• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Рассказы — Джеймс Оливер Кервуд Автор: Кервуд Джеймс Оливер

Рассказы — Джеймс Оливер Кервуд

(2 голоса: 5 из 5)

Брольт чувствовал приближение смерти. Пуля прошла сквозь легкое, и он захлебывался кровью. Но в сердце Брольта не было страха, а было торжество. Наконец-то настал час его мести! Долгожданный час… Тяжело дыша, делая невероятные усилия, дополз он до саней, на которых вот уже десять лет как возил почту по снеговой пустыне Севера.

 

Жена скрипача

Брольт чувствовал приближение смерти. Пуля прошла сквозь легкое, и он захлебывался кровью. Но в сердце Брольта не было страха, а было торжество. Наконец-то настал час его мести! Долгожданный час… Тяжело дыша, делая невероятные усилия, дополз он до саней, на которых вот уже десять лет как возил почту по снеговой пустыне Севера. Собаки стояли спокойно, дожидаясь приказания хозяина двинуться в путь. Но хозяин и не взглянул на них. Задыхаясь, выплевывая кровь, достал он из одной из сумок, наваленных на сани, клочок бумаги и карандаш. С трудом нацарапал на бумаге несколько слов и заткнул ее за ворот своей одежды, потом кое-как взобрался на сани и продел руки в веревки, связывающие сумки с почтой. В таком положении собаки добегут до ближайшей станции, превратись он за это время в окоченелый труп. И когда измученные собаки дотащили тело Брольта до ближайшего поста, за воротом покойника нашли записку.

«Жан Торо застрелил меня. Умирая, с трудом пишу эти строки.
Брольт».

Капрал Блек получил приказание найти и доставить Жана Торо, живого или мертвого, на пост Северо-Западной конной полиции.

На рассвете серого денька отправился Блек в путь. «Поймать Жана Торо будет не трудно, — думал он. — Разве это мужчина! Так, дитя какое-то, никогда не расстающееся со скрипкой. И у этого человека, говорят, есть жена. Верно, урод какой-нибудь, разве порядочная женщина пойдет за какого-то блаженного, за скрипача?..» На второй день пути Блек встретил индейца, случайно возвращавшегося от Торо. От него Блек узнал, что Жана нет дома. Но это не огорчило Блека, он готов был к бегству Торо. Лишь бы застать дома его жену, ах, эти жены! Не одна из них предала бессознательно в ловкие руки Блека своего мужа.

Жена Торо выбежала на улицу, услыхав у двери своего домика тяжкие стоны. Она склонилась над распростертым телом Блека на снегу и спросила:

— Что с вами, сеньор?

Блек чуть не вскочил на ноги, забыв свою роль: так прелестно было лицо склонившейся к нему женщины.

Так вот она, жена Торо! Эта красавица! Но он мигом овладел собой и жалобно начал:

— У меня вывихнута нога… собаки вывернули меня и убежали… я еле дополз… А Жан дома?

— Нет, сеньор.

— Его нет дома? Какая жалость! Но, может быть, вы слышали от него о Джоне Дювале?

— Как же! — голос женщины задрожал от волнения. — Ведь это он спас когда-то жизнь моему мужу!

— Так это я — Джон Дюваль, и мне очень жаль, что я не увижу Жана.

— Но он скоро вернется. А вы подождете его, не правда ли, сеньор?

— Да, правда, я думаю, что моя нога заставит меня остаться, — сказал Блек с гримасой боли.

Глаза Мари Торо сияли, как звезды. Наконец-то она сможет отблагодарить спасителя ее Жана! И когда Блек входил в ее дом, опираясь на ее руку, она радостно сказала:

— Я так молила Бога, сеньор, чтобы он дал мне возможность послужить вам когда-нибудь.

Накормив Блека, Мари доверчиво села около его постели. Ведь она так много слышала от Жана о Дювале и уже научилась любить его. Ей казалось, что она ухаживает сейчас за своим старшим братом, и ее не пугали фамильярности, которые допускал Блек. Он то гладил Мари по щечке, то перебирал шелковистые пряди ее волос. И все сильнее и сильнее становилось его желание отнять у Торо эту женщину, и со злорадным чувством он толкал Мари на разговор, который выдал бы ему ее мужа.

С тонким умением перевел он разговор на убийство Брольта и с торжеством заметил, как побледнела при этом Мари.

— Дитя мое, что с вами? — участливо спросил он. Таким же точно ласковым голосом он выпытал всю правду в прошлом году у жены Пьера, которого потом повесили.

— Вы уверены, что убит именно Брольт? — голос Мари дрожал.

— Да, дорогая моя. Но почему это вас волнует? Доверьтесь мне, дитя мое, я ведь ваш искренний друг.

— Он был у нас три дня назад, — прошептала она, — и они с Жаном поссорились…

Мари посмотрела на Блека блуждающими глазами и вдруг вскрикнула.

— Нет, нет, это не Жан убил его!

— Тише, — Блек взял ее за руку. — Дитя мое, расскажите мне все. Почему они поссорились? Ради Жана, говорите всю правду!

И, задыхаясь, Мари начала свой рассказ. Брольт уже давно преследовал ее своей любовью, но третьего дня, когда Жан ненадолго вышел из дома, он совсем сошел с ума. И если бы Жан не прибежал на ее крик… И тут они подрались, а потом Жан выгнал Брольта.

Блек торжествовал. Он взял личико Мари обеими руками и заглянул ей в глаза. Скоро эта женщина будет принадлежать ему.

— Милая девочка, — сказал он, — ваш муж убил Брольта. Это ясно теперь. Я же не Дюваль, а капрал Блек, посланный арестовать Торо, но ради вас я помилую вашего мужа. Стоит вам только захотеть.

Мари отшатнулась от него и забилась в угол за кровать. Он слышал, как она рыдала. Ничего, пусть поплачет немного, от него она все равно не уйдет. Конечно, она не так глупа, чтобы согласиться такой дешевой ценой купить свободу своему мужу.

Блек вышел на воздух, ему было душно. Как осторожный человек, он решил дать Мари подумать о своем положении.

А в комнате Мари сняла со стены ружье Жана и направила его на дверь. В голове ее была одна мысль: за дверью змея, которую надо пристрелить.

Вот приоткрылась дверь, показалась рука Блека. Мари приготовилась. Сейчас, сейчас… И вдруг Мари вся похолодела. За дверью на снегу она услышала чьи-то шаги. Кто-то шел к их дому. Жан! Тогда все кончено…

— Сержант! — раздался удивленный голос Блека. — А Жан Торо бежал, и я не мог его арестовать.

— И слава Богу! Я потому и торопился. Индеец Матво сознался, что это он убил Брольта, все улики оказались налицо. А теперь недурно бы погреться. Есть дома кто-нибудь?

— Да, миссис Торо дома…

Петер Сент

Петер Сент, траппер, расставлял силки и капканы вдоль длинной узкой долины, отходящей от большой низменности. Дверь его бревенчатой хижины открывалась в темную, холодную серую темь Полярного круга; через единственное окно он часто наблюдал за вспышками и игрой северных сияний, и их шипение стало для него привычно. Откуда он пришел и почему носил странное свое имя, никто никогда не спрашивал, потому что любопытство свойственно только белым людям, а ближайшие белые жили в форте Макферсон на расстоянии приблизительно сотни миль от его лачуги. Лет семь назад Петер приехал в форт с мехами пушных зверей. Он сказал свое имя, и торговая компания не стала его расспрашивать или удивляться. На Севере встречаются еще более странные имена и люди.

Возраст Сента было бы трудно определить, но каждый понял бы, что это не француз и что в жилах его нет ни капли индейской крови. Длинные волосы Сента были белокуры, его серьезное лицо освещали синевато-серые глаза.

Широкая пустыня поглотила его. Лающие лисицы знали о нем больше, чем люди. Между Петером и лисицами шла борьба; он убивал их, а лисицы его побеждали. Медленно, но верно к нему подходила гибель. Его губили лисицы — одиночество.

Что за человек был Петер Сент, как он жил в таинственной глуши, на окраине большой пустыни, знало только одно существо — мистер Филипп Вей.

На две тысячи миль южнее хижины Петера Сента Филипп Вей сидел за маленьким столом в ярко освещенном модном кафе. Наступили первые числа июня. Филипп совсем недавно вернулся с севера, и его лицо еще носило следы, оставленные морозом, ветром и снежными бурями. Вей прославлял свободную жизнь в северных областях, сидя против бледного, слабогрудого Барроу, так называемого короля асбеста, который отдал бы все нажитые им миллионы за возможность заполучить в свои жилы красную, теплую кровь Вея. Филипп встретил удачу на реке Мекензи, нашел огромную залежь горного льна, привез в богатый город добытый им асбест и за большие деньги продал его бледному Барроу. В этот вечер Филипп весело и радостно смотрел на жизнь. Барроу был немногим его старше — ему минуло всего тридцать пять лет, но какая разница! За два дня до этого вечера знаменитый специалист сказал миллионеру, что его жизнь постепенно угасает. И теперь он поверял это Филиппу.

— И знаете, — в заключение сказал Барроу, — я готов был бы отказаться от всего. Но поздно, поздно…

— Попытайтесь уехать в глушь, — посоветовал ему Филипп и заговорил о жизни Петера Сента.

За последнее время Филипп привык разговаривать среди воя ветра и в глуши лесов. Его голос звучал, покрывая монотонное жужжание, которое наполняло залу. Барроу вздрогнул, боясь, что громкий голос Вея привлечет к ним внимание соседей. Но каждый, казалось, был занят только собой. Филипп продолжал говорить о своем знакомом и ясно и отчетливо произнес два слова: «Петер Сент».

Зашуршало платье. Вей поднял глаза и увидел молодую женщину, поднявшуюся со своего места за соседним столиком слева. Она слегка вскрикнула, но тотчас же подавила это слабое восклицание. Филипп взглянул на нее: ее губы беззвучно шевелились, и он угадал, что она повторила произнесенное им имя: Петер Сент. Горящими глазами она смотрела на Филиппа, ее лицо было бледно. По-видимому, молодая женщина забыла о присутствии нарядной толпы, но до ее руки дотронулись костлявые пальцы, пальцы старика, с которым она сидела за столом. Она отвела глаза от Филиппа, снова опустилась на свой стул, и Вей увидел, что она в течение нескольких минут изо всех сил старалась овладеть собой.

Сердце Филиппа сильно билось. Он знал, что теперь она говорит о нем, знал также, что произнесенное им имя заставило ее застонать. Он забыл о Барроу и смотрел на красавицу. Она была прелестна, несмотря на бледность. Ей могло быть лет тридцать пять, но если бы кто-нибудь попросил Филиппа описать ее, он просто сказал бы, что она поразительно хороша.

Барроу тоже повернулся к ней.

— Вы ее знаете? — спросил его Филипп.

— Нет, — покачав головой, сказал миллионер. — А вы не знаете, почему она так вскрикнула?

— Мне кажется, у нее подвернулась нога, — сказал Филипп умышленно настолько громко, чтобы четверо мужчин, сидевших за столом справа, могли слышать его слова. — Это наказание за слишком высокие каблуки.

И он снова взглянул на нее. Стройная молодая женщина наклонилась к седому старику, который пристально, испытующим взглядом смотрел на Филиппа, в то же время слушая, что ему говорила его спутница. Вот молодая женщина медленно повернула голову, и Филипп встретил взгляд ее серьезных темных глаз; румянец вернулся на ее щеки, а по выражению ее лица Вей понял, что она борется с сильным волнением.

— Ах, вон Дьюш, один из директоров Соединенного банка, — сказал Барроу. — Мне нужно поговорить с ним, извините, я пойду к нему, он, кажется, уже закончил свою порцию мороженого. Вы подождете меня?

— Подожду, — сказал Филипп.

Барроу ушел. Через десять секунд молодая женщина и старик тоже поднялись. Старик подошел к столику Филиппа, сел на стул Барроу, точно старый друг Вея, с которым он надумал поболтать.

— Извините меня за навязчивость, — сказал он низким приятным голосом.

— Я полковник Мак-Клоуд, со мной моя дочь. Вы, как я вижу, настоящий джентльмен. Только поэтому я и воспользовался временным отсутствием вашего друга. Вы слышали восклицание моей дочери? Вы заметили, что она… взволнована?

— Да, невольно, — ответил Филипп. — Я сидел против нее и у меня явилась мысль, что я бессознательно послужил причиной ее волнения. Я Филипп Вей и только что приехал из форта Макферсона на реке Мекензи. Итак, если все дело в том, что меня приняли за другую личность…

— Нет, нет, не то, — быстро прервал его старик. — Моя дочь слышала, как вы назвали одно имя… Может быть, она ошиблась, но ей показалось, что вы сказали «Петер Сент»?

— Да. Петер Сент, мой друг.

Барроу возвращался. Мак-Клоуд заметил его и дрожащим голосом прошептал:

— Возвращается ваш друг. Никто, кроме вас, не должен знать, что моя дочь интересуется этим Сентом, вам она доверяет и поручила мне попросить вас об одном одолжении. Для нее очень важно сегодня же вечером наедине переговорить с вами. Я дождусь вас подле входа в кафе и возьму такси, в котором отвезу к нам. Вы согласны?

Филипп услышал за спиной шаги Барроу.

— Я поеду с вами, — сказал он. | Через несколько минут полковник Мак-Клоуд и его дочь ушли из кафе. Филипп не знал, как ускользнуть из залы, но на его счастье появились три друга Барроу, и под предлогом делового свидания Вей простился с асбестовым королем. Мак-Клоуд ждал его подле кафе, оба сели в такси, и старик сказал:

— Моя дочь очень расстроена, и я отправил ее домой. Она ожидает нас. Позвольте предложить вам папиросу, мистер Вей.

Через час Вей сидел в роскошно меблированной комнате, залитой мягким светом электрической лампы под абажуром. Полковник ушел минут десять назад, предоставив в распоряжение Вея свои прекрасные сигары. На сигарном ящике молодой человек машинально прочитал выжженное слово: «Монреаль».

— Моя дочь сейчас выйдет к вам, — сказал перед уходом Мак-Клоуд.

Со странным замиранием сердца Филипп услышал легкие шаги и шелест платья и, увидев дочь полковника, невольно поднялся с места. Целых десять секунд они молча стояли друг против друга. Ее щеки горели, в ее больших глазах мелькало выражение ожидания и страха. Она внезапно подошла ближе к Филиппу и протянула ему обе руки. Он невольно взял эти горячие мягкие руки.

— Я Джозефина Мак-Клоуд, — сказала она. — Мой отец объяснил вам?.. Вы знаете человека, который называет себя Петером Сентом? Да?

— Да, — ответил Вей.

— Опишите мне его, — прошептала она. — Он высокий… такой, как вы?

— Нет, он среднего роста.

— А его волосы? Они темные, как ваши?

— Нет, он белокурый с проседью.

— Он моложе вас?

— Старше.

— А его глаза? Темные?

— Иногда мне казалось, что у него глаза синие, иногда, что они серые, — ответил Филипп.

В ту же минуту Джозефина выпустила его руки из своих горячих пальцев и с легким восклицанием радости отступила от него. И сердце Вея пронизала боль безнадежности, смешанной с ревностью. В течение одного часа Джозефина сделалась для него самой дорогой женщиной в мире. Он чувствовал, что любит ее.

— А что для вас этот Петер Сент? — спросил Филипп, стараясь говорить спокойно.

Джозефина вздрогнула, побледнела. Казалось, Вей чем-то напугал ее.

— Мы с отцом принимаем в нем участие, — с видимым усилием ответила она. — Извините меня за мое волнение, мистер Вей. Вы его не понимаете… может быть, со временем поймете. Мы поступаем дурно, не говоря вам, почему интересуемся этим человеком, но на то у нас есть причина. Поверите ли вы мне?

Ее глаза молили Филиппа.

— Я не прошу у вас объяснений, которых вы не хотите мне дать, — мягко сказал Вей.

— Я не могу открыть вам, как много все это значит для меня, — ответила красавица и попросила: — Расскажите нам о Сенте. Отец…

Джозефина обернулась.

Полковник вернулся в гостиную.

Как во сне, вышел Вей из квартиры Мак-Клоуда, остановился под уличным фонарем и взглянул на часы. Стрелки показывали четверть второго. Филипп слегка свистнул от удивления. Три часа провел он с полковником и его дочерью и не заметил времени. Он все еще ощущал прощальное пожатие руки Джозефины; ему виделся ее мягкий благодарный взгляд, слышался звук ее низкою трепетного голоса, словно проносился какой-то вихрь.

Отцу и дочери он многое рассказал о Сенте, о его одинокой жизни в жалкой хижине; о его отдалении от людей; о тайне, как бы витавшей над ним. Он ничего не спрашивал у них, промолчал даже, два раза уловив на лице красавицы выражение страха; этот страх промелькнул у нее в чертах, когда Вей сказал ей, что Петер время от времени ездит в форт Макферсон, и когда он упомянул о патруле королевской Северо-Западной конной полиции, который проехал мимо хижины Сента в то время, как он сам, Вей, лежал там со сломанной ногой. Филипп рассказал также, что Петер нежно ухаживал за ним, что их случайное знакомство перешло в братскую близость за долгие серые ночи, под тявканье северных лисиц. Вей заметил слезы на глазах Джозефины, игру мускулов на лице полковника, но не сделал ни одной попытки разгадать тайну, которую они желали скрыть.

Теперь он стоял один, овеянный прохладным ночным воздухом, и какой-то голос шептал ему, что Петер Сент — вымышленное имя, что для Джозефины и полковника он брат и сын. И в нем зажглась искра надежды.

«Кто же Петер Сент? — спрашивал себя Филипп. — Кем может быть для Джозефины этот шелудивый охотник? Конечно, он ее брат, изгнанник из общества, исчезнувший странник, найденный вновь».

В эту ночь Филипп не ложился, любовь все изменила для него. Его залежи асбеста потеряли значение. Величие Барроу разрушилось. Он бродил до упаду и только на заре вернулся в свою гостиницу.

На следующий день Вей начал наводить справки о полковнике. В отеле его никто не знал. Имени Джемса Мак-Клоуда не нашлось в городской адресной книге, не было его и в списке телефонных абонентов. Филипп решил, что Джозефина и ее отец — вновь прибывшие, вероятно, явившиеся из Канады, без сомнения, из Монреаля. Он вспомнил клеймо на сигарном ящике Мак-Клоуда.

Вечером Филипп снова увидел Джозефину; она обрадовалась ему. Их второе свидание прошло для него, как райский сон. Они долго сидели вдвоем и снова разговаривали о Севере. Вей рассказывал о форте Макферсоне, о том, где он расположен, что он такое, как туда попадают по длинной дороге через глушь. Филипп также описывал Джозефине собственные приключения, говорил и о том, как много лет отыскивал полезные ископаемые и наконец натолкнулся на огромные залежи асбеста.

— Мой участок невдалеке от форта Макферсона, — прибавил он. — Живя на берегу реки Мекензи, мы можем разрабатывать залежи. Я в этом августе предполагаю уже отправиться работать.

— Вы возвращаетесь туда? Вы снова увидите Петера Сента? — с блестящим взглядом спросила Джозефина и невольно дотронулась до руки Вея.

— Да, я, может быть, увижу его. Хижина Сента в сотне миль от форта Макферсона, но в то время, когда я доберусь туда, он будет охотиться на лисиц.

— Значит, в это время уже наступит зима?

— Да, мне предстоит долгий путь, — сказал Филипп, и, пристально глядя на свою собеседницу, прибавил: — Очень вероятно, он уйдет еще дальше вглубь.

Джозефина слегка вздрогнула.

— Он пробыл на одном месте семь лет, — сказала она, как бы для себя самой. — Вряд ли он переселится теперь.

— Вы правы, — согласился Вей с ней.

Вей опять поздно ушел из квартиры Мак-Клоуда и был, как во сне.

Шли дни и недели, Филипп переживал то хорошие, то тяжелые минуты. Ни Джозефина, ни ее отец не объяснили ему своих отношений с Сентом. Несколько раз Вею казалось, что Джозефина вот-вот доверится ему, но, сказав несколько слов, она умолкала. Филипп по-прежнему не задавал вопросов. Через три недели он понял, что Джозефина видит его любовь к ней, но ее тайна, связанная с Петером Сентом, удерживала его от признаний.

Они виделись каждый день, то вдвоем ездили верхом, то обедали вместе с полковником; чаще всего проводили вечера в квартире Мак-Клоуда. Филипп понял скоро, что его предположение было справедливо, что отец и дочь раньше жили в Монреале. Но, кроме этого, он знал о них немногое.

Только в середине июля чувства Вея вылились наружу. Через две-три недели он собирался отправиться на Север, а приближение разлуки с любимой нарушило его сдержанность.

Вечерело. Филипп и Джозефина сидели вдвоем в ее просторной гостиной. В окно проникал свежий ветер с озера.

С полным самообладанием, не касаясь даже ее руки, Вей сказал ей о своей любви, и по звуку этого голоса она поняла, что этот сильный человек отдал ей всю свою душу.

Он замолчал. Джозефина была смертельно бледна и долго не могла выговорить ни слова, наконец ответила еле слышным голосом:

— Мне очень грустно. Я виновата, что вы полюбили меня. Я предчувствовала, что это случится, между тем позволяла вам видеться со мной. Я поступила дурно, и теперь было бы нечестно с моей стороны навсегда расстаться с вами, не дав возможности завоевать то, что вы считаете своим счастьем. Скажите, вы женились бы на мне, если бы я не отвечала на ваше чувство?

— Я не могу жить без вас, Джозефина, — с жаром проговорил Филипп, — и, клянусь, заставлю вас полюбить меня. Я слишком сильно люблю вас.

Красавица смотрела на него. Ее лицо было бледно; ее глаза блестели, как звезды.

— Я не обману вас, — сказала она. — Многие девушки и женщины гордились бы любовью такого человека, как вы. Между тем я не могу принять этой любви. На свете есть существо, с которым вы должны переговорить.

— И это существо?..

— Петер Сент. Вы должны поехать к Петеру Сенту… и передать ему письмо от меня. Он, Петер Сент, скажет, могу ли я через некоторое время сделаться вашей женой. Вы честны, вы не обманете меня. И я тоже поступлю с вами честно. Я буду вашей женой, я постараюсь полюбить вас, если Петер Сент скажет…

Голос Джозефины оборвался. Она закрыла лицо руками и беспомощно заплакала. С сердцем, как бы налитым свинцом, Филипп смотрел, как ее тонкая фигура вздрагивала от рыданий. Он наклонился и положил свою руку на ее мягкие, блестящие волосы. В это мгновение в нем внезапно загорелась надежда, опасения исчезли. Трудно ли ему будет добраться до Сента?

Джозефина выпрямилась.

— Не слишком радуйтесь, — сказала она, заметив блеск его глаз. — Ведь, может быть, Петер Сент скажет, что я не могу быть вашей женой. Не забывайте, что он вершитель вашей судьбы. Поедете ли вы на таких условиях?

— Да, — ответил Филипп.

В первых числах августа Филипп был в Эдмонтоне. Из этого города по новой железной дороге он отправился к пристани Атабаска, а в форт Мак-Мурей явился в сентябре. Гравуа, метис, должен был в челноке доставить его в форт Макферсон. Из форта Мак-Мурей, то есть из пункта, с которого начиналось настоящее путешествие на Север, Вей отправил Джозефине длинное письмо.

А через два дня после того как он и Гравуа пустились вниз по течению Мекензи, специальный почтальон привез с пристани Атабаска письмо на имя Вея. Но Филипп уже плыл по Мекензи, а почтальон не получал ничего за то, чтобы догонять отплывших адресатов.

Филипп день за днем продвигался все дальше на Север. В боковом кармане его нижнего платья хранилось письмо Джозефины к Петеру Сенту, вложенное в маленькую непромокаемую сумку. Письмо было очень толстое, и Вей часто спрашивал себя, о чем могла так пространно писать этому грубому трапперу изящная, нежная Джозефина? Было бы так легко вскрыть конверт, подержав его над паром кипятка, который каждый вечер приготовлял Гравуа. И Филипп боролся с жестоким искушением.

В тот год на Севере рано пришли осень и зима. Наступала зима со страшными морозами, с глубокими снегами; зима, которая привела с собой голод и болезни, зима 1910 года. Ее первые холода и бури навеяли на душу Филиппа страшную тяжесть.

До форта Макферсона Вей добрался в ноябре, и не вскрыл письма. Полярные льды посылали морозы и метели. «Красная смерть» расхаживала по широким глухим пространствам. Вей узнал, что среди жителей Севера свирепствует бич обитателей этой области — оспа. К самым отдаленным пунктам, к северным лагерям скупщиков мехов неслись вестники на санях, запряженных собаками, чтобы предупредить их об эпидемии. После полудня того дня, когда Филипп отправился к хижине Петера Сента, в поселок Большого Медведя пришел отряд полиции и добровольно подвергся карантину.

Филипп двигался медленно. Три дня и три ночи воздух переполняла арктическая пыль — твердые, как кремень, снежинки, ранившие тело, точно дробь. Было так холодно, что Вей то и дело останавливался, раскладывал маленькие костры и, наклоняясь над ними, наполнял легкие теплым воздухом. Он знал, что если легкие будут затронуты, весной появится кашель, кровохаркание, и придет смерть. На четвертый день воздух потеплел; на пятый погода стала ясной, и градусник поднялся еще выше. На шестой Филипп дошел до пояса малорослых елей, которые окружали дом Петера Сента. Филипп стал плохо видеть. Метели так исполосовали его лицо, что оно распухло и полиловело. В двадцати шагах от лачуги Петера Сента он остановился, протер глаза, снова протер их, точно не уверенный в том, что зрение не обманывает его.

И вдруг вскрикнул. Над дверью в хижину Петера торчала прибитая к стене тонкая елка, а на ее вершине развевался изорванный красный лоскут.

Это был сигнал-предупреждение. Петер Сент заболел оспой.

На несколько мгновений Филипп остолбенел, потом его стал охватывать холодный ужас. Что делалось в хижине? Может быть, Петер Сент умирает, может быть, он уже умер. И, несмотря на ужас случившегося, Филипп подумал о Джозефине и себе. Если Петер Сент умер…

Но он тотчас же проклял себя за преступную мысль, поднял глаза и заметил над трубой легкий дымок. Значит, Петер Сент был еще жив, Филипп подошел к окну и через несколько мгновений различил в сумраке хижины подле противоположной стены простую постель. На ней, скрючившись, сидел Петер Сент. Вей вернулся к двери, раскрыл ее и вошел в хижину.

— Вей, Вей! — хриплым голосом произнес Петер Сент. — Боже мой, разве вы не видели флага? — Его глаза лихорадочно горели.

— Видел, — ответил Филипп, улыбнулся и протянул руку, с которой он снял рукавицу. — Как хорошо, — прибавил Вей, — что я пришел как раз теперь, старина. Заразились, а?

Петер Сент отступил от него назад.

— Еще не поздно, — произнес он, указывая на дверь. — Не дышите этим воздухом. Уходите. Мне еще не очень худо, но у меня оспа, Вей.

— Знаю и не боюсь, — сказал Филипп, начиная раздеваться. — У меня уже была оспа три года назад, и я вряд ли заражусь. Кроме того, я сделал путь в две тысячи миль, чтобы повидаться с вами, Петер Сент, и передать вам письмо от Джозефины Мак-Клоуд.

Несколько секунд Петер Сент стоял напряженный, неподвижный, потом качнулся вперед.

— Письмо на имя Петера Сента от Джозефины Мак-Клоуд? — задыхаясь, сказал он и протянул обе руки.

Через час Петер Сент и Вей сидели друг против друга. Признаки оспы выражались на лице Петера краснотой и лихорадочным блеском глаз. Но он был спокоен и говорил ровным голосом; Филипп слушал, затаив дыхание, чувствуя, как его сердце замирает. В руке Петера Сента были листки прочитанного им письма.

Он говорил:

— Я скажу вам все, Вей, так как знаю, что вы за человек. Джозефина ничего от меня не утаила. Она откровенно говорит, что вас не любит, но чтит больше всех людей, за исключением своего отца и еще одного человека. Этот второй человек — я. Много лет назад женщина, которую вы любите, стала моей женой.

Она не носила фамилии Сент, — с угрюмой улыбкой продолжал он. — Я буду говорить откровенно, только своего имени не скажу вам, Вей. Достаточно остального. Не думаю, чтобы тогда на свете могли найтись другие такие счастливые люди, какими были мы с Джозефиной. Я занялся политикой и приобрел врага, смертельного: это была кобра в образе человека. Он занимался шантажом, стоял во главе кружка, который существовал нечестными средствами. Я его уличил. После этого он стал меня преследовать и погубил. Сознаюсь, этот мошенник действовал умно. С помощью одной женщины он расставил для меня ловушку (подробности я пропускаю), капкан захлопнулся и поймал меня. Джозефина не могла поверить, что я не виноват; никто, даже лучшие мои друзья из журналистов, не сумел придумать мне извинений. Я знал, что Джозефина меня любит, хотя и решилась на разлуку. Когда я услышал приговор моей жены, все для меня потемнело, и я… я отправился к человеку, который погубил меня. Кроме нас, в кабинете не было ни души. Я дал ему возможность исправить дело, сознаться в том, что он так поступил. Он засмеялся мне в лицо. Он издевался надо мной; он меня дразнил. Я потерял самообладание, схватил его тяжелое пресс-папье и бросил ему в голову. Он упал. Я думал, что убил его.

Петер Сент поднялся со стула. Он был спокоен.

— В том же кабинете, над фигурой распростертого человека, я написал короткую записку Джозефине. Я сказал ей, что убил моего врага, снова поклялся, что не был виновен в том моем проступке, и прибавил, что, может быть, она когда-либо услышит обо мне, но не под моей фамилией, потому что с этих пор правосудие всегда будет разыскивать меня. По иронии судьбы на письменном столе человека-змеи лежала святая книга «Послания Апостолов»; она была открыта на послании святого Петра, и я невольно подписался «Петер Сент». Позже я узнал, что не убил человека-кобру; он пожаловался на меня в суд за сделанное на него «нападение»; полиция искала меня и продолжает искать. Джозефина сохранила мою тайну…

Сент подал Филиппу листки, покрытые четким почерком.

— Возьмите это письмо; выйдите на воздух, прочитайте его и вернитесь через полчаса. Мне нужно подумать.

Филипп взял письмо, а Петер Сент, шатаясь, вернулся к своей кровати.

— Идите же, — повторил он, видя, что Вей колеблется. — Идите.

Филипп читал письмо за хижиной, в том месте, где Петер Сент сложил дрова. По временам его душа замирала от печали, по временам же ее наполняло странное радостное волнение. Прочитав первую страницу, Вей понял, почему Джозефина послала его с письмом на Север. Вот уже около семи лет она знала о невиновности Петера в том поступке, который заставил ее решиться на разлуку с ним. Невероятная случайность — встреча с сообщницей человека-змеи и разговор с ней — открыла ей все.

Ее любовь дышала из каждого слова, которое читал Филипп; она приковывала себя к позорному столбу за те ужасные безумные часы, во время которых потеряла веру в своего мужа, и с отчаянием мысленно к нему простирала руки. Тем не менее она откровенно говорила Петеру, что обещала великую награду человеку, доставившему ей единственный шанс на счастье. Она сознавалась, что по приговору Петера Сента воспользуется правом на свободу, которую ей давала его гражданская смерть, и станет женой Вея. Пусть Петер Сент решит, как она должна поступить.

Филипп дважды прочитал странное письмо и позавидовал человеку, лишившемуся прав.

Тридцать минут прошли. Вей снова вошел в хижину. Петер Сент сделал ему знак сесть на стул подле кровати.

— Прочитали? — с сильным волнением спросил он.

Филипп утвердительно кивнул головой; говорить он не мог. Петер Сент понял это. Его лицо раскраснелось больше прежнего, глаза сверкали лихорадочным огнем, но голос не дрожал.

— Мне стало хуже, Вей, — сказал он, — моя голова раскалывается от боли. Однако я в полном сознании. Вернитесь к ней, скажите ей, что Петер Сент умер.

Единственным ответом Филиппа был прерывистый вздох.

— Так будет лучше, — продолжал Петер. — Я люблю ее, Вей, и только грезы о ней позволили мне не умереть. Она хочет ко мне приехать, но это невозможно. Закон никогда не простит мне попытку убить человека-кобру. Мне пришлось бы скрыться, скрываться всю жизнь. И кто знает, меня могут поймать. Остается одно… Вернитесь к ней, скажите, что Петер Сент умер, и сделайте ее счастливой, если сможете…

Впервые что-то проснулось в душе Филиппа и пересилило его любовь к Джозефине.

— Она хочет быть с вами, — сказал он. — Она хочет этого… И полиция никогда не найдет вас! Вы прятались семь лет… и, Бог видит, я никогда не проговорюсь. Вас не найдут. Но если бы даже и нашли — разве вы не будете вместе с Джозефиной?

Петер Сент протянул ему руку.

— Теперь я знаю, что мне нечего бояться за нее, — глухо выговорил он.

— Вы благородный человек, Вей. Уходите. Она не может жить этой суровой жизнью. Она погибнет здесь. Подумайте о здешней зиме, о лающих лисицах.

Филипп бросился к кровати, потому что Петер Сент упал на нее, как мертвый.

Потянулись тяжелые часы, дни. Петера мучила лихорадка, бред. Филипп изо всех сил старался сохранить жизнь в теле человека, который открыл для него доступ к счастью; ведь по мере того, как проползали дни, он начинал все больше и больше считать Джозефину своей.

Пятнадцать дней Вей и Петер Сент боролись с красной смертью. На шестнадцатый — Филипп понял, что они победили. И в этот день он пробежал на лыжах много миль и застрелил дикую козу. К вечеру Вей шел домой с добычей на плечах. И вдруг шагах в трех от хижины внезапно остановился. Он прислушался. Где-то впереди повизгивали и ворчали упряжные собаки, трещал бич, раздавался крик. Он ничего не мог понять. Сбросив освежеванную дичь, Филипп быстро помчался на лыжах. На южной окраине открытой долины он снова остановился. Как раз против него была хижина Сента. Справа, ближе к лесу, скользили сани, запряженные собаками, в них сидел погонщик. Между санями и хижиной двигался кто-то в капюшоне и в дохе; этот «кто-то» бежал по направлению к сигналу опасности, который все еще развевался на вершине молодой елки.

Филипп догнал закутанную фигуру подле дверей хижины. Его рука схватила ее за рукав. Фигура повернулась, и он увидел бледное лицо Джозефины.

— Боже мой! — воскликнул он.

Она обеими руками схватила его за плечи и заговорила таким голосом, какого он никогда не слыхал у нее.

— Я послала вам письмо. Оно вас не застало. Как только вы уехали, я поняла, что мне следует отправиться за вами и лично сказать ему все, что я написала. Я старалась догнать вас, но не могла. О боже, вы простите меня, простите…

Она повернулась к двери, Филипп удержал ее.

— Это оспа, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она. — Погонщик собак объяснил мне, что значит красный лоскут. И я рада, рада, что успею сказать ему, как он мне нужен. А вы, вы должны простить…

Джозефина вырвалась из его рук. Дверь открылась и закрылась за нею. Еще мгновение, и Филипп услыхал два восклицания, голоса мужчины и женщины. Он повернулся и пошел обратно в лес.

Хотя его последняя надежда умерла, и все в мире для него померкло, Филипп чувствовал, что его горе смягчается от странного удовлетворения, от радости при мысли, что из многих лет печали для этих двоих людей выросло счастье.

Он знал, что темные крылья смерти не веют больше над хижиной Петера Сента, что великая радость превратит для этих страдальцев быстро надвигавшуюся арктическую зиму в сияющий рай.

Спичка

Сурово было лицо унтер-офицера Брокау, и в его бледно-голубых глазах вспыхивали по временам злые огоньки. Высокий и тонкий, он был гибок, как кошка. Брокау служил в Северо-Западной конной полиции и душой был предан делу. Этим делом была охота за людьми. И теперь, после десяти лет такой работы, он усвоил себе лисьи повадки. В настоящее время он подошел почти к самому Полярному кругу, преследуя вот уже сто восемьдесят пять дней преступника. Эта охота началась среди лета, а теперь была зима в самой середине. Трудно было поймать Вилли Лоринга, преследуемого за убийство, но Брокау все же добился своего. Это было его самой большой удачей за все время службы и, конечно, возвысит его в глазах начальства.

В полумраке хижины его жертва сидела против него в кандалах. Этому человеку было лет тридцать. Его рыжеватые волосы были длинны, а на подбородке пробивалась рыжая борода. Большие глаза как-то сразу внушали доверие, а во всем исхудавшем лице было что-то мальчишеское. Таких мужчин очень любят их товарищи, и они не напоминают ничем преступников. Даже Брокау, бывший неумолимым перед лицом преступления, как-то смягчился.

— Ух! — Съежился он. — Вот так ветер! Вьюга затянется дня на три.

За стенами избушки дул ледяной ветер. Порывы его рождали страшные звуки, похожие на стоны. Колючий снег дробью стучал в окна. В хижине было уютно. Ее выстроил сам Вилли, думая, что уж тут никто его не найдет. В печи горел огонь, а с потолка свешивалась лампа. Вилли сидел лицом к огню. Брокау был осторожный человек.

— Я люблю вьюгу, когда сижу в тепле, — сказал Вилли. — Я чувствую себя тогда в безопасности.

Он горько усмехнулся, но эта усмешка не обезобразила его лица.

Брокау взглянул на него своими покрасневшими от ветра глазами.

— Да, это так и есть. Вьюга даст тебе три лишних дня жизни.

— Оставим этот разговор, — попросил пленник, отвернувшись от света. — Ты поймал меня, и я отлично знаю, что меня ожидает. Мы одни, старик, вдали от людей, поговорим о чем-нибудь хорошем. Я знаю, что меня повесят. Так поговорим о доме… есть у тебя дети?

— Никогда не был женат, — коротко ответил Брокау.

— Как ты много потерял, — тихо сказал Вилли. — Конечно, это не мое дело, но, может быть, у тебя есть семья…

— Я служу в полиции десять лет, — отрицательно покачал головой Брокау,

— и потерял из виду за последние пять лет и мать, и брата.

Вилли встал и уменьшил огонь в лампе.

— Больно глазам, — улыбнулся он подозрительному взгляду Брокау. — А знаете, я не говорил с белым человеком уже три месяца. У меня сначала была собака, но она сдохла. Я знал, что меня ищут, но решил во что бы то ни стало добыть достаточно мехов, чтобы уехать вместе с ней и ребенком в Южную Америку… Ничего, что я вам говорю и о ней, и о ребенке? Мне это просто необходимо. Видите ли, ей сегодня исполнилось двадцать четыре года, и сегодня же мы венчались.

Полумрак скрыл от Вилли лицо собеседника, но он продолжал с горечью.

— Она была моим верным маленьким товарищем. Мы точно созданы друг для друга, и все хорошее случается со мной в день ее рождения. Сегодня утром мы еще вместе завтракали. Вот, взгляните.

Под острым взглядом Брокау Вилли подошел к столу и вернулся с длинным золотистым локоном и фотографической карточкой.

— Это она, — сказал Вилли чуть слышно. Брокау увидел смеющееся юное личико в ореоле вьющихся волос. Вилли продолжал с энтузиазмом рассказывать о том, что она так снялась специально для него, потому что ему нравится ее прическа. С этой прической застал он ее еще в саду, подле цветущей яблони, всю залитую солнцем, и с тех пор она стала его маленьким товарищем.

Жестокий порыв ветра рвал крышу, потрясал окнами и выл человеческим голосом. Лампа погасла, и Брокау открыл шире дверцу печки. Голос Вилли стал вдруг холодным и с лица исчезло мальчишеское выражение. Наклонившись к унтер-офицеру, он продолжал рассказывать о том, как родился ребенок и они с женой уехали в Канаду. За шесть месяцев они сжились с Канадой, были счастливы, и жена все хорошела. Однажды она только сказала о том, что ей симпатизирует Торн, управляющий копями, в которых работал Вилли. Но он не обращал на это внимания, пока жена не расплакалась и не рассказала ему все.

Вилли сжал кулаки, и жилы на его шее напряглись, как веревки.

— Что же было делать, я не хотел его убивать, но так случилось. Я бежал, а она вернулась с ребенком туда, где жила девушкой. Я знаю, что она сейчас тоже думает обо мне. У нас был план поехать потом в Южную Америку…

— Да, все это тяжело, — ответил Брокау, вставая, — но закон с этим не считается. Будем надеяться, что вам заменят казнь каторгой.

Брокау утомился за день и уснул крепко. Вилли около часа прислушивался к вою бури, потом забылся тревожным сном, в который все время врывались звуки бури. В сновидениях постоянно присутствовала жена. Вот они рвут в поле цветы, но их застала гроза. Она к нему жмется в страхе. Вот они целой компанией у костра, и дым неприятно щекочет нос. Она смеется, но он положительно задыхается и… просыпается.

Вилли вскрикнул. Хижина была полна дыма. Он слышал треск и смутно видел языки пламени. Диким голосом позвал он Брокау, и тот сейчас же вскочил на ноги. Пробравшись к Вилли и повозившись с его кандалами, он сказал:

— Не могу найти ключа, ухватись за меня.

Он подхватил Вилли и потащил его к двери. Ветер ворвался в открытую дверь, и пламя охватило всю хижину. Пробежав шагов двадцать, Брокау уронил Вилли на снег и бросился назад. Но было уже поздно: хижина пылала, как костер, и все имущество осталось там. Он вернулся и освободил ноги Вилли.

— Ты знаком с местностью, — сказал он. — Что нам теперь делать?

— Ближний пост в шестидесяти милях отсюда.

— Знаю. А хижина Торо в двадцати, но поблизости должны быть индейцы.

Вилли улыбнулся. Он нагнулся к Брокау и сказал со странным блеском в глазах.

— Это будет легче, чем идти на каторгу или быть пленником. Не думаешь ли ты, что я упущу такой случай? Я тебе говорил, что в день ее рождения я никогда не теряю надежды. И я был прав. Сейчас сорок градусов, а мы раздеты. У нас нечего есть и нет даже спички.

— Что ты говоришь… — Брокау сжал кулаки.

— Я говорю, что Бог, которому я молился ребенком, помог мне. Здесь без огня мы умрем с голоду. Если мы пойдем к Торо — замерзнем. Но поблизости живут индейцы, которых ты не найдешь без меня. Дай мне твой револьвер и освободи мои руки. Это вернет меня к ней и ребенку.

— Иди, — решительно сказал Брокау. — Мы дойдем до Торо или умрем.

Вилли оглянулся на горящую хижину и усмехнулся. В двух милях отсюда живет индеец Джо. Они пройдут в миле от него, но Брокау не узнает этого, и они погибнут. Буря между тем затихала. Размахивая руками, Брокау хоть немного согревался.

Кандалы на руках Вилли останавливали кровообращение, и руки его были обморожены. Когда Брокау остановился на берегу замерзшей реки, Вилли протянул ему руки.

— Становится холоднее, — сказал он. — Посмотри…

Холодная сталь врезалась в тело, как раскаленное железо, и срывала кожу вместе с мясом.

— Сколько миль осталось до Торо? — коротко спросил Брокау. Он весь посинел.

— Около шестнадцати, — ответил Вилли. — Тебя хватит еще на пять. Я не протяну так долго, если ты не снимешь с меня кандалы.

— А я думаю, что ты скоро скажешь мне, где живут индейцы, — пробурчал Брокау.

В тяжелые минуты Вилли всегда заставлял себя думать о чем-нибудь приятном. Теперь он машинально следовал за Брокау, вызвав видение молодой жены. Вот он опять в своих милых горах. Слышится песня, и Джен с ребенком на руках улыбается ему в дверях белого домика. Вилли уже не чувствовал ни острой боли, ни мороза. Вернул его к действительности Брокау, споткнувшийся и упавший на снег. Задумавшийся Вилли упал на него.

Мгновение оба сидели на снегу, глядя друг другу в глаза. Потом Брокау встал, и Вилли хотел последовать за ним, но не смог. Он взглянул на Брокау и тихонько засмеялся. Суровость исчезла с лица унтер-офицера. Вот он нащупал в кармане ключ, опустился перед Вилли на колени и долго возился с замком. Потом снял кандалы. С ними отвалилась кожа и куски мяса, но Вилли ничего не чувствовал.

— Ты победил, — сказал Брокау. — Где индейцы?

Вилли оглянулся и показал пальцем туда, где тропинка замерзшей реки сливалась с большой рекой.

— Иди четыре мили по этой речке и ты дойдешь до хижины Джо.

— Я не пройду больше мили.

— А я и того меньше. Если бы мы могли развести огонь и погреться. Слушай, Брокау, ты мужчина. Ты всегда честно сдерживал свое слово. Если я сейчас спасу нас обоих, донесешь ли ты начальству, что я умер? Я поверю твоему слову.

Мгновение они оба смотрели друг на друга, потом Брокау сказал:

— Нет, этого я не могу. Я не боюсь смерти, но раз ты хочешь меня спасти, я должен отплатить тебе добром за добро. Я подожду, пока мы оба встанем на ноги, и дам тебе двадцать четыре часа вперед.

Вилли улыбнулся. Они протянули друг другу руки, но почти не почувствовали пожатия обмороженными пальцами.

— Знаешь, — тихо сказал Вилли, — мать учила меня поступать с другими так, как бы я хотел, чтобы со мной поступали. Я мог бы повалиться в сугроб, дать тебе умереть, а потом спастись, но я поступлю иначе. У меня есть спичка.

— Спичка?

— Одна. Она случайно вчера провалилась мне в карман. Поищи. Мои руки не сгибаются.

Брокау ожил. Он неуверенно шарил в кармане Вилли, точно боясь обмана. Но спичка там действительно оказалась.

— Не волнуйся, — предупредил Вилли, — второй уже-не будет!

— Подержи ее, пока я соберу сучья для костра. — Он дал спичку Вилли и быстро сложил костер. Потом нерешительно начал:

— Если бы у нас был еще камень и кусок бумаги.

Вилли вынул омертвевшую, деревянную руку и засунул ее за пазуху, а Брокау жадно следил за ним своими воспаленными глазами. Вилли вынул карточку жены, сорвал с нее папиросную бумагу и подал ее вместе со спичкой Брокау.

— У меня в кармане есть напильник. Вынь его и о него зажги спичку. — Минуту он держал перед собой карточку, вспоминая, как тогда сам растрепал золотые локоны жены и как она смеялась, когда щелкнул аппарат.

— Это она, Брокау, — сказал он нежно. — Она спасла нас от пожара и она же зажжет теперь спичку.

Он все еще смотрел на карточку, когда Брокау начал зажигать за его спиной спичку. Прелестное, живое лицо говорило с ним. У него закружилась голова, и он покачнулся. Нежный шепот вдруг коснулся его уха:

— Я иду, Вилли, иду… иду…

Радостный крик замер у него на губах, когда за его спиной раздался отчаянный вопль Брокау. Лицо унтер-офицера было ужасно. Он прижал руки к груди, и его шатало из стороны в сторону.

— Спичка… потухла… — прохрипел он диким голосом.

Бессмысленными глазами смотрел он на Вилли. И тот увидел, точно сквозь сон, как он побрел, покачиваясь, куда-то по снегу. Вилли погрузился в какой-то странный мрак и ясно слышал голос жены, звавший его. Но усилием воли он открыл глаза и пополз на четвереньках, чтобы разглядеть, куда побрел Брокау. Но человек, охотившийся за людьми, исчез навсегда…

Карточка все еще была у Вилли в руках. Лицо жены уже не было так живо, но все же она улыбалась ему. Вдруг он за спиной услышал новый, странный звук. Вилли с трудом обернулся. Спичка скрыла от глаз Брокау искорку, и теперь из костра поднимались дым и пламя.

В пламени лесного пожара

В это лето стояла повсеместная засуха, и было много лесных пожаров. В такое раннее время, как середина июля, над всеми лесами стояла уже серая, волнистая, колыхавшаяся пелена. Целые три недели не выпало ни одной капли дождя. Даже ночи пылали и были сухи от жары. Каждый день колонисты на постах и в фортах тревожно вглядывались в необозримые пространства своих епархий, нет ли где пожара, и с первого августа каждый пост имел уже наготове целые партии метисов и индейцев, которые разъезжали по всем дорогам и доискивались, нет ли где-нибудь огня.

За тем же зорко наблюдали постоянные жители лесов, которые не имели возможности переезжать на лето на посты, а так и оставались на лето в своих хижинах и шалашах все время. Каждое утро и вечер и даже по ночам они вскарабкивались на высокие деревья и вглядывались в серую колеблющуюся пелену, стараясь обнаружить в ней клубы дыма.

Долгие недели ветер продолжал дуть с юго-запада, раскаленный до такой степени, что казалось, будто он доносился со знойных песков африканской пустыни. Ягоды высыхали прямо на ветках; гроздья рябины сморщились на деревьях, речки пересохли; топкие болота превратились в сухие торфяники; на тополях безжизненно свисали листья, слишком блеклые, чтобы трепетать от налетавшего ветра.

Только однажды или дважды за всю свою жизнь лесной старожил видел, как сворачиваются и умирают листья тополей, сожженные летним солнцем. Это служит всегда безошибочным сигналом к великой опасности. И это бывает не только предупреждением о возможной смерти заживо во всеобщем огненном всесожжении, но и предзнаменованием того, что ни охота, ни ловля зверей в силки в предстоящую зиму будут невозможны…

Медведь находился в тундре, когда наступило пятое августа. В низинах было душно, как в пекле, и медведь ходил с высунутым сухим языком, но все же он постепенно продвигался вперед вдоль почерневшего сонного болотистого ручья, походившего на большую глубокую канаву и такого же мертвенно-неподвижного, как и самый день.

Сквозь дым вовсе не было видно солнца — оно походило на багрово-красную луну, неверными лучами освещавшую землю, и, казалось, тщетно старалось выкарабкаться из обволакивавшей его пелены, которая все гуще и гуще поднималась к нему снизу. Случилось, что медведь попал как раз в самый центр лесных пожаров, но так как он находился на дне воронки внизу, то и не замечал сгущавшегося над ним дыма. Но будь он всего только в шести километрах дальше от этого места, то уже слышал бы отчаянный топот раздвоенных копыт и звук от движения живых существ, искавших спасения от огня.

Медведь спокойно продолжал свой путь вдоль высохшего болота и к полудню уже выбрался из него и сквозь окружавшие его лесные пространства поднялся наверх.

До этой минуты он и не подозревал всего ужаса лесного пожара. И он захватил его как раз именно здесь. Быстро сгруппировавшийся воедино инстинкт многих тысяч поколений его родичей сразу же отозвался в его теле и в мозгу: весь его мир теперь в руках «духа огня»— «Искутао». К югу, к востоку и к западу — все было погребено под мрачным саваном, походившим на темную ночь, а из дальнего края того болота, через которое он только что прошел, уже вырывались большие огненные языки.

Теперь, когда медведь был уже вне той громадной воронки, до него доносилось оттуда горячее дыхание ветра, и вместе с этим ветром его ушей достигал глухой клокочущий гул, подобный шуму далекого водопада. Он остановился и стал наблюдать, стараясь выяснить свое положение и напрягши все силы своего ума.

Будучи медведем и страдая вследствие этого присущей всей его породе психической близорукостью, он не мог разобрать ни густых клубов дыма, ни пламени, которое уже языками вырывалось из покинутого им болота.

Но зато он мог обонять: его нос сморщился в сотни мельчайших складок.

Гул становился все слышнее и слышнее. Казалось, что он приближается к нему теперь уже со всех сторон. А затем вдруг донесся с юга целый ураган пепла, бесшумно отделившегося от огня, а за ним повалили густые клубы дыма.

Предки медведя уже десятки тысяч раз в течение многих поколений попадали в такие точно переделки и в диком бегстве спасали свои шкуры, поэтому теперь уж ему не нужна была острота зрения. Теперь он знал. Он знал, что находилось у него позади и по бокам, и где и по какому именно пути нужно было бежать, чтобы избегнуть опасности: в самом воздухе чувствовал и обонял то, что угрожало ему смертью.

Заложив уши назад, он помчался на север. Все дальше и дальше к северу, к северу, к северу, к тем возвышенностям, к тем широким рекам и озерам и к тем необозримым пространствам, на которых он только и мог спастись.

Он бежал не один. С быстротой самого ветра рядом с ним мчался и олень.

«Скорей, скорей, скорей, — подсказывал медведю инстинкт. — Но только так, чтобы хватило сил до конца. Этот олень, который мчится теперь быстрее, чем догоняющий его огонь, скоро израсходует свои силы совсем и погибнет в пламени. Но ты беги как можно скорее и так, чтобы у тебя хватило сил до конца».

И медведь стоически продвигался вперед ровными, тщательно размеренными прыжками.

Несясь с быстротой ветра с запада на восток, ему пересек дорогу громадный лось, дышавший так тяжело, точно ему перерезали горло. Он весь обгорел и в безумии бросился снова в пылающую стену огня.

Позади медведя и по бокам, там, где пламя бушевало с невероятной быстротой и с жестокостью, стирая, подобно полчищам гуннов, все с лица земли, смерть уже приступила к своей жуткой жатве.

Мелкие дикие звери и лесные птицы искали своего последнего убежища в дуплах деревьев, под грудами бурелома и в самой земле — и безнадежно погибали. Зайцы представляли собой огненные шары, а затем, когда обгорала на них шерсть, становились черными и падали на землю, сморщившись в комки, горностаи забивались в самые глухие уголки под валежником и постепенно там умирали; совы срывались с вершин деревьев, некоторое время боролись в раскаленном воздухе, а затем падали в самое сердце огня. Ни одно живое существо не издавало звуков, кроме дикобразов, которые, когда погибали, кричали, как маленькие дети.

В соснах и кедрах, отяжелевших от смолы, заставлявшей их верхушки вспыхивать, как пороховой погреб, огонь бушевал с оглушительным ревом. От него нельзя было найти спасения в бегстве ни человеку, ни зверю. И из этого пылающего ада доносился только один великий умоляющий вопль:

— Воды, воды, воды!

Там, где была вода, могла бы быть надежда на жизнь. В великий час всеобщей гибели были забыты все распри крови и породы, все родовые междоусобные войны. Каждая лесная лужица превратилась в якорь спасения.

Вот к такому-то лесному озеру и привели медведя его природный инстинкт и чутье, обострившиеся еще больше благодаря неистовству и реву гнавшегося за ним огня. Огонь уже подбирался к этому озеру с западной стороны, и вся его поверхность была уже занята живыми существами.

Это было небольшое водное пространство, совершенно круглой формы, всего только в двести ярдов в диаметре. Почти все оно было занято оленями и лосями, из которых только немногие плавали, все же остальные стояли ногами прямо на дне, высунув головы из-под воды.

Другие существа — с более короткими лапами, бесцельно плавали по воде то туда, то сюда, болтая лапами только для того, чтобы не утонуть.

Еще более мелкие животные бегали, ползали, пресмыкались по берегу: тут были маленькие красноглазые горностаи, куницы и выдры, зайцы, кроты и целые полчища мышей. Окруженный всеми этими существами, которыми он с удовольствием полакомился бы при других условиях, медведь медленно побрел в воду. Затем он остановился.

Теперь огонь был уже близко, несясь, как скаковая лошадь. Кольцо вокруг озера вдруг сомкнулось, и вслед за этим из ужасающего хаоса мрака, дыма и огня послышались дикие, раздирающие душу крики, жалобное мычание молодого лося, потерявшего свою мать, полный агонии вой волка, испуганная брехня лисицы — и над всем этим визгливые до отвращения крики филинов, лишившихся своего убежища в море огня. Сквозь сгущавшийся с каждой минутой дым и нараставшую жару медведь пустился вплавь.

Все озеро было теперь опоясано одной сплошной стеной огня. По смолистым деревьям поднимались языки пламени и взлетали в разгоряченном воздухе на целые пятнадцать метров вверх. Рев пожара был оглушителен. Он подавлял собой всякий звук, который в жестокой агонии и в ужасе смерти издавали погибавшие животные. Жара была невыносимая. В течение нескольких минут воздух, который вдыхал в себя медведь, жег его легкие, как огнем. Каждые несколько секунд он погружал в воду свою голову, чтобы охладить свой пылающий лоб.

Но пожар так же быстро прошел дальше, как и пришел. Стены леса, которые всего только несколько минут назад были зелены, как изумруд, теперь стояли обуглившиеся, черные и лишенные жизни; а самый гул от пожара уносился вместе с пламенем все дальше и дальше, пока наконец не превратился в замирающий отдаленный ропот.

Все живое робко устремлялось к почерневшим и еще дымившимся берегам. Многие из созданий, искавших спасения в озерке, уже погибли. Главным образом это были дикобразы. Они все утонули.

На берегах жара еще была значительна, и еще целые часы после пожара земля была горяча от тлевшего под язилем огня. Весь остаток того дня и всю последовавшую за тем ночь ни одно существо не уходило далеко от воды. И ни одно из них не решалось утолить свой голод другим. Великая опасность сделала всех зверей нехищниками.

Наконец незадолго до рассвета занимавшегося после пожара дня пришло облегчение. Налетел вдруг проливной дождь, и когда уже совсем рассвело и сквозь разорванные тучи проглянуло солнце, на озере уже не оставалось и признака тех ужасов, которые происходили здесь всего несколько часов назад. Только мертвые тела плавали по его поверхности и валялись по берегам. А все живое вернулось в свои опустошенные пожаром места, и вместе с другими побрел туда медведь.

Авторы
Самое популярное (читателей)
Обновления на почту

Введите Ваш email-адрес: