<span class=bg_bpub_book_author>Зайцев Б.К.</span><br>Святая Русь

Зайцев Б.К.
Святая Русь

(15 голосов3.5 из 5)

Оглавление
След. глава

Церковь(1)

Поплавки о. Нила слегка сго­няло, но закат, отра­жав­шийся в воде, – розо­вый, неж­ный, – был без­мя­те­жен. Про­ле­тел кулик; за рекой, в лугах, уби­рали сено.

«Бла­го­дать! – думал о. Нил, взды­хая, поправ­ляя седую косицу. – Послал Гос­подь покос, послал».

Пере­ме­нив червя, заки­нув вновь, он обер­нулся: сзади, тоже с удоч­ками, шел поме­щик Фад­дей Ильич – тол­стый, пот­ный, в чесу­чо­вом пиджаке.

– А‑а, – закри­чал он, слегка зады­ха­ясь, – свя­той отец, столп церкви! Рыбку удит. Ну, ну! С вами раз­ре­ша­ете, – у кустика?

О. Нил встал, улыб­нулся, пожал руку, при­дер­жи­вая наперс­ный крест.

– Очень рад, Фад­дей Ильич, все­гда были доб­рыми сосе­дями, и по рыбке так будем‑с.

Фад­дей Ильич утер лоб, сел, кряхтя, и стал рас­пу­ты­вать снасти.

– Жарко, о. Нил. Семь часов, – а жарища.

– Еще здесь, слава Богу, дух бла­го­рас­тво­рен­ный. Вы бы посмот­рели, что в городе дела­ется, Фад­дей Ильич.

– Да вы что, ездили, что ли? О. Нил под­миг­нул с лукавством.

– Все по нашему делу.

– Денежки оби­ра­ете? Знаем мы вас, – верно, куп­чиху гра­били. Что ж, рас­ска­зы­вайте: я ведь попе­чи­тель, тоже. Да! Не кто-нибудь.

– Пять­де­сят руб­ли­ков при­вез, хе-хе. Зато и попо­тел, – силы небесные.

– Да, да, да. Во славу Божию?

– Извольте пом­нить Лапину, вдову, – полу­чили мы с вами по газет­ному объ­яв­ле­нию сотен­ную, на воз­об­нов­ле­ние храма! Вот, думаю, дай попытать.

О. Нил выта­щил ерша; сни­мая его с крючка, продолжал:

– Народ на свете стран­ный бывает‑с, чего только не увидишь!

Фад­дей Ильич отду­вался с шумом.

– Да как вы се? Чем вы ее разобрали-то?

– Труд­ная была ста­рушка – это что уж гово­рить. Купил ей образ, Угод­ника; восемь руб­ли­ков отдал. Вижу – живет пре­бедно, а уж накоп­лено, чув­ствую. Речь про­из­нес ей малую. А она попро­сту: «Знаю, – гово­рит, – поп, зачем при­е­хал. Оставь образ-то, уж знаю». Я, конечно, созна­юсь. «Да, – гово­рит, – слу­чай: и денег жаль, и Гос­поду уго­дит хочется».

Фад­дей Ильич загоготал.

– Шельма ста­ру­шонка-то, о. Нил, шельма?

– Она, видите ли, идет, роется, – при­но­сит: «На, – гово­рит, – поп». Только отдала, вдруг взвол­но­ва­лась: «Нет, – мало, грехи одо­лели. Ты уж там помо­лись как сле­дует». Поша­рила, – смотрю, еще десять: «Пять мне назад давай, а тебе крас­нень­кую». Верите, – часа два с ней сидел, все деньги счи­тали. То она меня гонит – обо­брал, гово­рит, то еще тащит. Раз даже окон­фу­зила: «Куда, – кри­чит, – золо­той девал, только что в руки сунула, а уж нет?» Про­сто срам.

– Дока вы, о. Нил. Вам в мини­стры финансов!

– Что поде­лать, Фад­дей Ильич: не для себя ста­рался. В общем, спа­сибо ста­рушке – помогла.

У Фад­дея Ильича клю­нуло с силой. Попла­вок ныр­нул, по воде, стек­лянно-розо­ве­ю­щей, пошли круги. Он вско­чил, стал тянуть. Пока­зался лещ, но сорвался.

– Эк, ана­фема! – Он выру­гался. – Чтоб ему… Это не то, что ваша ста­ру­шен­ция, о. Нил.

– Таким образом‑с, – ска­зал о. Нил, – у нас теперь не хва­тает лишь сте­кол. Руб­лей на сто надо б, не больше‑с.

Но Фад­дея Ильича огор­чил лещ.

– Что там сто! Когда еще готова-то будет. Да и ходить не ста­нут в вашу цер­ковь, о. Нил.

– То есть как же это? Почему?

– Скучно. Лучше хоро­воды водить, да‑с.

– Это уж совсем напрасно: цер­ковь – храм, не театр какой-нибудь, туда не для забавы ходят, а для молитвы.

Фад­дей Ильич задумался.

– Жаль леща. Мы б его с вами в сме­тане вот как ску­шали. За милую душу.

О. Нил замол­чал. Он был слегка уязв­лен. Глядя на соседа, думал: «Чело­век, разу­ме­ется, доб­рый, но лег­ко­мыс­лен­ный. Нету пони­ма­ния, хотя и в летах». Но потом, вспом­нив, как близка к испол­не­нию дав­няя мечта, он пове­се­лел. Слу­жить в новом храме!.. Какие будут коло­кола. Иконы, обла­че­ния, свя­щен­ные пред­меты – все новое: от сго­рев­шей церкви ничего не осталось.

– Вот что, о. Нил, – ска­зал Фад­дей Ильич, – вы на меня не сер­ди­тесь, а пой­демте-ка, сва­рим у меня ушки, да о церкви дого­во­римся, как нам насчет сте­кол, про­чего. Идет?

Солнце село. Воз­вра­ща­лись косари, девки пели; мир­ный, тихий вечер насту­пал. Про­стые звезды, дере­вен­ские, вышли на небо, вздра­ги­вали робко, светло.

– Насчет ушицы – я не прочь, – ска­зал о. Нил, вытас­ки­вая удочки, – опа­са­юсь лишь, как бы матушка не оби­де­лась, что я так, зна­ете ли, без предупреждения.

Но Фад­дей Ильич обе­щал отпра­вить к попа­дье маль­чишку. Сло­жив сна­сти, отпра­ви­лись. Шли лугами, потом в горку, садом Фад­дея Ильича. Раз­го­ва­ри­вали о том, о чем все­гда гово­рят в деревне: о покосе, ценах на овес, уро­жае яблок. Вокруг был глу­хой сад; нали­ва­лись яблоки, малина зрела; сто­рожа зажгли костер, ночью будут они палить для острастки.

– Ну‑с, – ска­зал Фад­дей Ильич, когда дошли до тер­расы, – минуту обжи­дане; рас­по­рядки наведу, и закусим.

С бал­кона откры­лась речка и луг; копны сена тол­пи­лись, раз­лился гори­зонт – дале­кий, мяг­кий; над ним небо, фио­ле­то­вое от зари, с блед­ной звез­дой. О. Нил сел, попра­вился, с насла­жде­нием вздох­нул; пахло сеном и резедой.

– Бла­го­дать, – ска­зал он, когда Фад­дей Ильич вер­нулся. – Такой лег­кий дух, тишина для меня пер­вое удовольствие.

– Фило­соф вы, конечно, о. Нил. Вам все цер­ковь, пре­муд­рость, бла­го­че­стие. А я не могу. На охоту тянет. Думаю, зав­тра в Коло­тово – утят искать. Пет­ров день!

О. Нил поморщился.

– Изви­ните меня, – этого не одоб­ряю. Не люблю убий­ства. Тварь создана не нами, нам ли жизни ее мешать?

– А рыбку любите? Ушицу, а?

– У рыб кровь холод­ная. Да и апо­столы были рыбари‑с.

– Что апо­столы! Дума­ете, нет охот­ни­ков из священников-то?

– Ну, уж, что вы!

– Очень про­сто. Вот при­мер: батюшка надо­ров­ский. Чело­век умный, пре­крас­ней­ший, вроде вас, а подите ж…

О. Нил обеспокоился.

– Да. Охо­тился с борзыми.

– Грех-то, грех какой!

– Конечно, было под­стро­ено. Ехали с Ива­ном Федо­ры­чем, тот и под­вез его к своей охоте. Сам слез и гово­рит: «Про­стите, о. Петр, вас кучер дове­зет, а мне тут зай­чишку потра­вить, – я потом подъ­еду». – «А как же, спра­ши­вает, вы его тра­вить будете?» – «Да так». А уж лошадь дру­гая при­па­сена была. Только они бесе­дуют – катит русак. Иван Федо­рыч порск­нул – глядь, поп-то, – про­стите, о. Нил, на дру­гую лошадь, да за ним. «Уйдет, кри­чит, уйдет!». В рясе и скачет.

– Ай-ай-ай!

– Акку­рат на мужи­ков, пред­ставьте себе. Ха-ха. Те в обиду: как так, наш батюшка в доез­жа­чих. Что вы дума­ете: чуть не рас­стригли, по доносу.

О. Нил был подав­лен. И закуска, уха, кото­рую подали, не шла ему в горло: точно был он вино­ват за недо­ров­ского батюшку, точно сам гнался за зайцем.

– Под ерша еще про­пу­стим, – чи‑к! – гре­мел Фад­дей Ильич, нали­вая водку.

О. Нил решил откло­нить разговор.

– Как же насчет сте­кол пола­га­ете вы, Фад­дей Ильич? Посо­дей­ствуйте до конца. У вас зна­ком­ство – быть может, воз­можно для храма с уступочкой-то?

Фад­дей Ильич хохотал.

– Э‑хе-хе! хоро­ший вы чело­век, о. Нил, а на уме у вас все боже­ствен­ное. Цер­ковь, цер­ковь! – Он заду­мался. – Конечно, я сам в коми­тете… только я ведь больше по зна­ком­ству… Ну, там с вами, за компанию.

– Однако же вы сочув­ству­ете идее, так сказать?

– Да-да, идее… – Фад­дей Ильич раз­вел руками, потом вдруг рассердился.

– Идее! А может, нам и не нужна вовсе цер­ковь? А?.. Может, отлично бы без нее обо­шлись? А если нам аг-гроно-миче­скую стан­цию надо, прошу пана, эта­кую уче­ную шк-к-колу садо­вод­ства, я вас спра­ши­ваю, для к‑крестьян?

О. Нил был удив­лен. Такой рез­кой пере­мены он не ожидал.

– То есть, поз­вольте: цер­ковь есть оплот рели­гии, так ска­зать, ков­чег ее‑с. Зна­чит, по-вашему, и рели­гии не надо?

– Что нар-роду нужно? Хлеб, знан-ние, гр-рамот­ность. Да. Где у нас Европа? Я вас спра­ши­ваю, Европа где? Тьма, суе­ве­рие. Где больницы‑с, где шоссе? Вы кле­ри­кал, о. Нил, я уж знаю!

– Это вы оставьте, прошу покорно. Вы, кажется, не совсем в порядке, Фад­дей Ильич, если сочли меня като­ли­ком. Я рус­ский свя­щен­ник, сорок лет учу и до конца дней буду про­по­ве­до­вать Еван­ге­лие, так как это высо­чай­шая истина‑с…

– Ну, вы учите, – а дру­гие что? Доносы на учи­те­лей пишут, зай­цев травят?

– Я тогда же понял‑с, что вы рас­ска­зали про о. Петра, чтобы уни­зить наше сосло­вие. Это не делает вам чести, Фад­дей Ильич.

– Нич-чего не нужно, ни цер-рквей ваших, ни бла­го­чин­ных… я за мел­кую зем­скую единицу.

И Фад­дей Ильич, нали­вая себе пива, гре­мел про­тив церкви. При­шла пол­ночь, посвет­лело; пере­пел кри­чал во ржах, запели петухи; когда о. Нил встал, небо на востоке посветлело.

– Изви­ните, Фад­дей Ильич, но, если вы так выра­жа­е­тесь о свя­тыне, я не могу больше присутствовать.

– Да что такое? Что я говорю? Кле­ри­кал вы, право!

– Нет‑с уж, увольте. Л ста­рый чело­век, и, хотя каж­дый волен по-сво­ему думать, мне пора, все же‑с.

Он стал искать шляпу.

«Фу, черт, кажется, очень уж ста­рика-то нажег, правда. Вот, выпьешь, – язык и раззвонится».

– Па-азвольте, нет, о. Нил, я вас не пущу‑у, нет. Вы оби­де­лись, я уж вижу, я хозяин, и к тому же вы прек-крас­ней­ший чело­век, я же не могу вас так… в огор­чен­ном состоянии…

Он встал и нетвердо, улы­ба­ясь полу­пьяно, заго­ро­дил о. Нилу дорогу.

– Нет, уж я пойду. И пора, пора мне.

– Ну, послу­шайте, вот; ну, про­стите меня. Я чело­век горя­чий, я дей­стви­тельно нек-т-р-рых по-пов не люблю, но не вас – нет, не-е‑т. Хорошо: пусть там школы шко­лами, а церкви церк­вами. Школы будут для школ, мужики для мужи­ков, а церкви для церк­вей. Только вы сами не должны ухо­дить… Нет‑т.

О. Нил улыб­нулся. Фад­дей Ильич был так сме­шон, – тол­стый, рас­то­пы­рен­ный, со сму­щен­ным лицом, что сер­диться на него было трудно. «Ах, нера­зу­мие, нера­зу­мие, – поду­мал о. Нил, – и вино. До чего рас­па­ляет человека».

– А если я про надо­ров­ского батюшку – это не от злобы. Ну, что он? Ну, поска­кал? Так ведь дро­жал-то после сколько. Нет, это я без злобы.

О. Нил вздох­нул и сел на ступеньку.

– Что мы с вами, враги, что ли? Фу ты, Гос­поди Боже! Даже жарко стало.

Он отер пот и сел рядом с о. Нилом.

– Да, вы гово­рите: сте­кол нет? На сто рублей?

Они сразу стали тише, не вери­лось, что за десять минут эти люди чуть не поссорились.

– Я так и раз­мыш­ляю, – гово­рил о. Нил. – Если бы где-либо у зна­ко­мого купца попы­тать, с усту­поч­кой… для храма.

– М‑м… с уступочкой.

Фад­дей Ильич вздохнул.

– Это надо обмоз­го­вать, о. Нил, обмозговать.

Но, пере­брав несколько фами­лий, все не могли они оста­но­виться ни на чем.

Тогда Фад­дей Ильич вдруг кряк­нул, сказал:

– Знаю. О. Нил, не бес­по­кой­тесь. Я хозяин, я вас оби­дел… стекла вам будут.

– Как же вы думасте‑с?

Фад­дей Ильич пых­тел, был грустен.

– Да уж везет вам, что тут! Тре­тьего дня ста­рушку, нынче меня.

Но потом он захо­хо­тал, обнял о. Нила.

– Пузо-то, пузо-то, – хло­пал себя по животу, – тол­стый дурак, дал-таки себя объ­е­хать. Ну, уж я даю сте­кол, я, что там.

О. Нил сме­ялся и бла­го­да­рил, хотя не очень верил.

– Вы серьезно?

– Дворянин‑с, дво­ря­нин! Уж я вам говорю!

Фад­дей Ильич покру­тил ус. Вид его снова стал величествен.

Когда о. Нил воз­вра­щался, уже све­тало. Он был в отлич­ном настро­е­нии и думал о церкви. Одно его немного сму­щало: отчего все меньше ста­но­вится истинно веру­ю­щих? Над ними, свя­щен­ни­ками, часто сме­ются, в цер­ковь, дей­стви­тельно, ходят мало. «Надо пев­чих заве­сти, пев­чих, – сооб­ра­жал он, – из уче­ни­ков. Пусть ста­ра­ются. Пра­во­слав­ные любят пение». Эта мысль его уте­шила. Почти у калитки дома он оста­но­вился… В сере­ю­щей мгле, за рекой, вид­не­лись копны; Венера у гори­зонта сияла сле­зой – мир был так мирен, сла­до­стен, нежен, как стих ака­фи­ста. Бла­го­сло­вен Бог наш, все­гда, ныне и присно и во веки веков.

Матушка еще не спала и соби­ра­лась упре­кать его; он тот­час рас­ска­зал ей все, как было.

1913

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки