Часть 1. Звонок
Телефон зазвонил, и на экране высветился незнакомый номер. Мошенники? Сердце забилось быстрее. Нина Павловна чуть не сбросила вызов – сколько раз ее предупреждали об обмане! Но все же нажала на ответ.
– Бабушка? Это Артем.
Голос внука она узнала сразу, хотя не слышала его 2 года. Он говорил коротко, деловито, как чужой: можно ли пожить у нее пару недель, пока не решится вопрос с квартирой. С женой разводится. Площадку, где он работал звукорежиссером, закрыли – хозяин продал здание, контракт не продлили.
– Конечно, – сказала она. – Приезжай.
Слишком быстро ответила.
– Спасибо, – сказал Артем и отключился.
Была среда, после обеда. За окном моросил холодный, уже почти зимний дождь, и тополя во дворе стояли голые. За ними виднелись такие же невысокие двухэтажные дома из красного кирпича, а дальше, до самого поля, уже не было ничего. Нина Павловна как раз перебирала на кухне счета – газ, свет, интернет. Стол был покрыт клеенкой в мелкий цветочек, вытертой у края, где она привыкла держать локоть. На нем среди счетов лежали церковный календарь, листок со списком имен – записка о здравии, потертая на сгибах, и красная шариковая ручка – та самая, которой она 30 с лишним лет ставила отметки на полях школьных сочинений. Она машинально убрала ее в карман блузки.
Нине Павловне было 74 года, но держалась она так, что об этом забывали: прямая спина, седые волосы в тугом узле, юбка и блузка даже дома. Светло-серые глаза умели остановить человека на полуслове – этот взгляд знала вся семья.
Потом она пошла в комнату, где когда-то жил ее сын Андрей, отец Артема. У кровати стояла старая настольная лампа с треснувшим зеленым абажуром. Нина Павловна сменила постель, протерла полку со старыми книгами. На ней стоял самолет – модель, которую Артем собирал здесь ребенком, на каникулах, и так и не доклеил: одно крыло держалось на честном слове. Пыль с самолета она стирать не стала.
Артем приехал в пятницу, поздно вечером. На улице второй день лил дождь, в свете фонаря блестел мокрый асфальт перед подъездом, а с его куртки на пол в прихожей стекала вода. Сумка через плечо, большие черные наушники, из-под рукава куртки – край татуировки, тонкая волнистая линия. Ему было 29, но выглядел он старше: небритый, с усталыми глазами и ранней сединой на висках. Глаза карие, материнские. Нина Павловна на секунду задержала на них взгляд и затем быстро отвела. Он поздоровался коротко, прошел в комнату и прикрыл дверь без стука.
Она постояла в коридоре, прислушиваясь. Потом зажгла на кухне лампадку и долго смотрела на огонек, перебирая в уме, что скажет ему завтра. Слова были хорошие, правильные, из тех, что она умела говорить.
Часть 2. Замечания
Первые дни были как ходьба по тонкому льду, и Нина Павловна никак не могла себя сдержать. Спал до полудня – замечание. Не перекрестился перед едой – замечание. Выругался, вспомнив о жене – замечание, и пространное поучение, с цитатой из святых отцов о терпении. Рука сама тянулась к красной ручке в кармане: привычка, выработанная годами.
Артем отвечал молчанием или коротким «ага». Наушников почти не снимал.
– Ты бы хоть ел нормально, – сказала она как-то. – Одна сухомятка, кофе, сигареты.
– Я нормально ем.
– Я вижу, как ты нормально ешь.
В среду Нина Павловна запекла картошку с курицей – как когда-то давно, для него маленького, приезжавшего на каникулы. Поставила тарелку и, не успев подумать, добавила, что в его годы пора уже думать о будущем, а не… Он поднял глаза. Она осеклась.
– Спасибо, – сказал Артем ровно. – Очень вкусно.
И отодвинув тарелку, встал, ушел в комнату.
Ночью Нина Павловна вышла за водой и увидела свет из-под его двери. Оттуда доносился приглушенный стук ритма музыки. За тёмным окном шумел дождь, шурша по жестяному отливу. Она постояла. Может, чаю ему предложить? Не решилась и вернулась к себе.
На приходе ее попросили выступить перед молодыми родителями – о воспитании детей в вере. Встречу назначили на конец месяца. Нина Павловна взялась почти с радостью: 30 лет она говорила с детьми о важном, и слова всегда находились сами. Вечерами писала на кухне, пока Артем сидел у себя. Фразы выходили гладкие: о безусловном принятии, о терпении к детским ошибкам, о том, что нельзя ранить словом.
Однажды он зашел за чаем. Взял со стола лист, прочел вслух – без иронии, устало:
– «Безусловное терпение к детским ошибкам». Ты это дома тоже практикуешь?
Нина Павловна не нашлась, что ответить. Заговорила о погоде.
Ночью она долго сидела над листом с ручкой в руке, и те воспоминания, что она гнала от себя все эти дни, неожиданно нахлынули с новой силой.
Семнадцатилетие Артема. Собралась родня, пришла и Ирина, его мать, хотя они с Андреем уже подали на развод: не хотела оставлять сына в такой день. Нина Павловна дождалась, пока подадут горячее.
– Ты же понимаешь, что это именно ты не сохранила семью? – сказала она невестке через стол, при всех, спокойно, как нерадивой ученице. – Ты.
Ирина побледнела и ничего не ответила. Артем угрюмо смотрел в свою тарелку. После этого он перестал бывать у бабушки. Звонил на Пасху и на день рождения – коротко. Потом перестал и звонить.
Часть 3. Сумка у порога
Через день Нина Павловна решилась. В гостиной, тесной от старого серванта с посудой и торшера с треснувшим плафоном, она села рядом на диван, когда он смотрел что-то в ноутбуке.
– Артем, я хочу сказать… Тот обед… Обстоятельства были сложные, твой отец, и вообще…
Она говорила долго: объясняла, оправдывалась, вспоминала, как ей было тяжело и как она боялась за сына. Артем слушал молча. Потом закрыл ноутбук и ушел к себе. Дверь прикрыл тихо, без хлопка.
Нина Павловна осталась на диване. «Все не то», – подумала она. Нужные слова не находились.
Через несколько дней, вечером, она села рядом снова. За окном уже стемнело, хотя было только начало седьмого. Заговорила о его браке: если бы он был терпеливее, внимательнее…
Артем встал. Молча пошел в коридор и начал собирать сумку. Движения быстрые, злые. Наушники упали на пол, он даже не поднял их.
– Ты куда?
– Подальше от тебя. Лучше в никуда, чем здесь.
Он взялся за ручку двери.
– Артем, подожди, послушай…
И осеклась. Услышала себя со стороны – этот голос, которым она столько лет говорила «послушайте» целым классам.
Она смотрела на его спину, на седину на висках, которой раньше не было. Ноги стали ватными. Впервые в жизни Нина Павловна не находила, чем бы закончить фразу.
– Я была неправа, – сказала она тихо. – Тогда, на обеде. Я не должна была так говорить. Вина и на мне тоже.
Он не обернулся. Но плечи его напряглись.
– Я пойму, если ты все равно уедешь.
И замолчала, хотя все в ней просилось добавить «но». Пошла на кухню и механически поставила чайник на огонь.
Прошло, наверное, несколько минут. Артем опустил сумку на пол, прислонил к стене. Прошел на кухню. Сел напротив.
Часть 4. Пометки на полях
Утром он снова сел за стол с телефоном и, как вчера, не перекрестился. Привычное «Артем, мы же…» уже вертелось у нее на языке, но она остановилась на середине. Он это заметил. Ничего не сказал, только посмотрел чуть дольше обычного.
Ночью под его дверью опять горел свет. За окном кухни, впервые в этом году, кружился снег – еще не ложился, таял на асфальте в свете фонаря. На этот раз Нина Павловна постучала и вошла с чашкой чая. Артем стянул наушники и удивленно посмотрел на нее. Лампа с треснувшим абажуром освещала стол, на котором валялись провода, старый системный блок и еще какие-то приборы. Она поставила чашку на край. Среди проводов стоял самолет с полки – пыль с него была стерта.
– Что ты делаешь?
– Свожу запись. Последний концерт на площадке. Через неделю после него здание продали.
– Тяжело?
Он пожал плечами. Потом, не глядя на нее:
– Лена говорила, что со мной как с рацией: включена, а не отвечает. – Усмехнулся. – Я еще в детстве понял: скажешь – получишь замечание. Проще промолчать.
Рука Нины Павловны сама потянулась к красной ручке в кармане – возразить, поправить, отчеркнуть. Она сжала ее в кулаке.
– А крыло так и не доклеил, – сказал Артем, кивнув на самолет. – Отец обещал помочь.
Нина Павловна знала, что должна сказать что-то в защиту Андрея. Не сказала.
– Клей в кладовке, – ответила она. – В жестяной коробке.
В воскресенье она собиралась в храм, как обычно: темная юбка, платок, сумка. Ночью подморозило, лужи у подъезда подернулись тонким ледком. Ничего ему не сказала, только оставила на столе завтрак и вышла в коридор. Он появился через минуту – в куртке, с наушниками на шее. Пошел рядом, молча. Снег под ногами уже слегка похрустывал, а на морозе от дыхания поднимался пар. За облупившейся оградой показался храм – невысокий, кирпичный, каких немало на окраинах города, с рядом старых тополей вдоль забора. На паперти Артем снял наушники и убрал за пазуху, остановился в притворе у двери, откуда легко уйти в любой момент.
Нина Павловна пела на клиросе и не оглядывалась. Только на «Отче наш» позволила себе один взгляд: он стоял там же и слушал, чуть склонив голову, – так слушают люди, для которых звук – работа.
На улице он сказал:
– Акустика у вас хорошая. Для такого маленького храма.
Помолчал.
– Ты на «Херувимской» чуть фальшивишь.
Нина Павловна хотела ответить, что регент ею доволен. Вместо этого сказала:
– Имею право. Мне 74.
И вдруг беззвучно рассмеялась. Артем впервые за все эти дни улыбнулся.
Накануне отъезда вечером он зашел на кухню за водой. На столе лежал ее листок с запиской о здравии, тот самый, потертый на сгибах. Он прочел – несколько имен, первым «Артем» – и положил обратно, ровно, по сгибу.
– Спасибо, бабушка, – сказал он, глядя в окно. – За все.
И, помолчав:
– Помолись за меня как-нибудь, ладно?
Она кивнула. Ничего не ответила.
Утром он уехал. У двери обнял ее – чуть дольше, чем обычно. Уже с лестницы, не оборачиваясь, бросил:
– Позвоню на неделе.
Нина Павловна зашла в его комнату снять белье. За окном снег уже не таял – лег тонким ровным слоем на асфальт и голые ветки тополей. Самолет стоял на подоконнике. Крыло держалось. Жестяная коробка с клеем была возвращена в кладовку.
Потом она вернулась на кухню. На столе лежал черновик выступления. Нина Павловна достала из кармана красную ручку и вычеркнула абзац о безусловном терпении. На полях, где когда-то ставила «хорошо» и «см. выше», написала: «Ирине – позвонить». Подумала и приписала: «Сегодня».
Посмотрела на иконы.
– Прости меня, Господи, за все, – сказала вслух.
Комментировать