Руководство для сельских пастырей
1863. Т. 3. № 35–52

Со времени принятия христианства и до 1482 года новый год начинался у нас с 1-го марта; с этого же времени празднование его перенесено на 1-е сентября, когда совершается память св. Симеона первого столпника, известного доселе в народе под именем «Симеона летопроводца», названного так потому, что этим днем оканчивалось одно и начиналось другое лето, т. е. год. День этот в старину был весьма важен и замечателен и в гражданском, и в церковном отношении, как праздник народный и церковный. Он был у нас торжественным днем празднования и временем разбора срочных условий, личных судов, собрания оброков и податей. В этот день сам Государь в верховной думе решал все запутанные и неоконченные в течение года тяжебные и судебные дела, и обвиненным делался тут же приговор. К дню Симеона летопроводца вносились оброки крестьянские, пошлины и срочные платежи. В историческом отношении день этот замечателен тем, что Борис Годунов, а потом Шуйский назначили его сроком закрепления крестьян земле. Как новолетие, первый день сентября считался русскими в числе великих праздников, и предки наши, которых домашняя жизнь отличалась резко характером церковности, проводили этот день так же, как праздник Рождества, Богоявления и проч. В день летопроводца считалось священным долгом для всякого быть на вечерни, утрени, литургии, подавать милостыню, посещать тюрьмы и странноприимные домы, снабжать бедных съестными припасами, наделять одеждою, приютом и посылать им калачи, пироги, пряники и проч.

Для нас особенно важен этот день тем, что он, как праздник новолетия, начинал собою круг церковный, под именем «начала индикта, сиречь нового лета», что богослужение сего дня значительно отличалось от теперешнего и сопровождалось особым церковным обрядом, теперь не существующим.

Накануне новолетия раздавался торжественный колокольный звон по всей Москве раньше обыкновенного времени благовеста к вечерне. В Успенском соборе благовестили в «реут» и вечерню до выхода обыкновенно совершал чередной священник. К выходу, как и пред всеми великими праздниками, облачались и участвовали в нем, по обычаю греческой церкви, все власти, т. е. патриарх, чередные при патриархе епископы и все соборяне. Литии большею частью не бывало. Отпуст вечерни совершал кто-либо из архимандритов. Особенность вечернего богослужения сего дня состояла в том, что после обыкновенного отпуста облачался патриарх во все одежды своего сана и торжественно со всем собором совершал молебное пение новолетию, а иногда и Симеону столпнику. Тоже делалось накануне нового лета во всех соборах, монастырях и приходских церквах не только в Москве, но и во всей России.

Утром 1-го сентября, после заутрени, отправлявшейся обыкновенным порядком, совершалось так называемое действо, или обряд, летопровождения. О намерении Государя и патриарха торжественно совершать действо давали знать жителям столицы еще до восхода солнца звоном в «реут». Для действа устраивался обширный помост против красного крыльца, посреди соборной площади. Он был огорожен кругом решетками, точеными и расписанными разными красками, а по доскам постлан турецкими и персидскими коврами. На восточной стороне помоста поставлялись три налоя, из которых на одном ставили образ Симеона летопроводца; пред налоями горели свечи в серебряных подсвечниках; здесь же поставлялся стол с серебряной чашей освящения воды. С западной стороны устраивались два особых места: одно, обитое червчатым бархатом, серебряною объярью, или серебряным участком, т. е. парчою, – для Государя; другое, покрытое персидским ковром, – для патриарха. Самое действо, начинавшееся в четвертом часу дня (по нашему счету в 10-м), совершалось так¹. По парадном приходе патриарха в собор и обычном начале, первопастырь отходил в алтарь из средины церкви, где стоя на орлеце, творил начало действу. Перводиакон возглашал великую ектению, почти ту же самую, которая положена теперь в начале молебна на новый год; в это время патриарх и все духовенство облачались в алтаре в праздничные церковные одежды. После возгласа «Бог Господь», тропаря и кондака, положенных в нынешнем молебне новолетию, патриарх пред престолом читал две молитвы: первую – «Господи, Боже наш! Помяни нас грешных» и проч., по прочтении которой преподавал одною правою рукою благословение народу; вторую – «Господи святый, в вышних живый» и проч. За сим перводиакон возглашал: «Благослови владыко», и после благословения патриарха: «Благословенна слава Господня от места святого сего всегда, ныне и проч.» и возгласа «с миром изыдем», начиналось торжественное шествие к назначенному месту. Патриарх выходил к действу из западных врат Успенского собора в преднесении хоругвей, крестов и икон, назначенных для великих патриарших выходов, и в сопровождении всего духовенства в богатых облачениях. У дверей собора совершалась лития, отличавшаяся от обыкновенной тем, что «Господи помилуй» 30, 50 и 40 раз – пели не певчие, а протопоп собора. После литии, певчие начинали петь положенные стихиры, числом 9-ти, а процессия медленно двигаться; в это время из дворца, с Благовещенской паперти, показывалось шествие Государя в сопровождении бояр и всего синклита, выход которого возвещался звоном на Иване-Великом во все колокола с «реутом», продолжавшимся дотоле, пока Государь вступал на место. Между тем церковная процессия долженствовала «шествовать косо, дóндеже клир скончает стихиры, наряду положенные и канона ирмосы до седьмой песни» (гл. 1-го).

Когда патриарх со всем духовенством исходил на приготовленное место, царь прикладывался к евангелиям и образам, принимал благословение у патриарха по чину, т. е. крестом и рукою, при чем благословивший поздравлял его с новолетием и спрашивал о здравии. На среднем налое полагался образ Симеона столпника, на двух остальных два евангелия; с иконами становились по одну и другую сторону по чину.

Певчие государевы и патриаршие начинают петь попеременно антифоны новолетию с малыми ектениями между каждым из них. Первый антифон: «Вскую, Боже, отринул еси вас до конца» (Пс.37) заканчивался припевом: «аллилуйя»; стихи второго – «Блажен муж, боящийся Господа» оканчивались припевом: «заступи вы, Господи, заступи»; третий: «Тебе подобает песнь, Боже, в Сионе» (Пс.63) припевом: «молитвами Богородицы» и проч. По возгласе за последним антифоном, сам патриарх совершал великую ектенью, осенял народ крестом на четыре стороны, и за тем начиналось чтение паремий. В это время у патриарха, готовившегося кадить палои, образа и проч., берут благословение святить воду соборный протоиерей с ключарем и протодиаконом. Вода освящаема была «малым освящением позади аналоев». После прокимна: «Кто Бог велий» и апостола, патриарх вместе с протодиаконом читали евангелие поволетию от Луки, зачало 13-е, подобно тому, как теперь в день Пасхи читают в соборах и монастырях, но только на одном славянском языке: поочередно каждый стих – сначала читал патриарх, потом протодиакон. По прочтении последнего стиха патриархом, певцы пели: «ис полла эти деспота», а по прочтении того же стиха протодиаконом – «слава тебе, Господи, слава тебе». Для этой-то цели и выносились два евангелия. Протодиакон произносил после сего сугубую ектенью, а патриарх в это время, по существовавшему обычаю, омывал руки пред погружением креста в освященную воду; блюдо с водою и полотенце подносились ему в этом случае двумя митрополитами. После погружения креста, при пении всем собором тропаря: «Спаси, Господи, люди Твоя», патриарх губою, омоченною в воду, отирал св. иконы. Этою же водою, по существовавшему тогда обычаю, омывали в этот же день св. мощи. По прочтении молитвы: «Владыко Господи Боже наш, иже живым ипостасным Словом» и проч., и после обычного отпуста, Государь подходил к кресту, и патриарх, окропя его св. водою, обыкновенно «здравствовал» его длинною речью, положенною на этот случай в чин. Речь заключалась следующим: «Дай, Господи! Вы, Государь, царь и великий князь (имярек) всея Русии самодержец, здоровы были со своею государынею, царицею и великою княгинею (имярек) и с своими государевыми благородными чадами с царевичами и царевнами (имярек) и с своими государевыми богомольцами с преосвященными митрополитами, с архиепископами и с епископами и с архимандритами и с игуменами и со всем священным собором и с боярами и с христолюбивым воинством и с доброхотами и со всеми православными христианами. «Здравствуй, царь Государь, нынешний год и вперед идущие многие лета в род и век»². Государь благодарил краткою речью и потом прикладывался к евангелию и к св. иконам. После сего, Государя и патриарха поздравляли духовные власти, подходя по два в ряд и низко кланяясь. Государь отвечал наклонением головы, а патриарх – благословением.

Потом поздравляли Государя бояре и все светские сановники, кланяясь большим обычаем, т. е. почти до земли, причем один из старейших говорил поздравительную речь; Государь отвечал тоже поздравлением. Затем бояре поздравляли патриарха, властей и весь освященный собор: старейший боярин говорил речь, на которую духовенство отвечало тоже речью и благословением. Когда оканчивались эти взаимные поздравления гражданского и церковного синклита, Государя поздравляла вся площадь, все стрелецкие полки, бывшие «на стойке», и все многое-множество народа, весь мир – все в одно мгновение ударяли челом в землю и многолетствовали царскому величеству: «Здравствуй на многие лета, надежа Государь». Государь ответствовал «миру» поклоном и осыпал народ мелкими деньгами. По свидетельству очевидцев, «это была самая трогательная картина благоговейного почтения народа к венценосцу³. По окончании действа, Государь, приложившись к кресту и приняв благословение от патриарха, шествовал или к себе в хоромы, или к обедне в Успенский собор, куда, при колокольном звоне и пении остальных (7, 8 и 9) ирмосов канона певчими, направлялась и церковная процессия. Торжество заканчивалось обеднею, которую служил патриарх.

Чин летопровождения отправлялся и вне Москвы, в городах и селах, только гораздо проще. Он совершался пред обеднею; чин начинался тоже в церкви и шел по описанному порядку до времени выхода на паперть. После выхода, процессия не отправлялась, подобно Кремлевской, на особое приготовленное место, а совершала, при пении указанных стихов, вокруг церкви «обхождение». Во время хода вокруг церкви в третий раз, процессия останавливалась на каждой из четырех стран храма, причем произносились особые ектеньи за царя, святителя, церковь и люди, пелись особые после каждой из них тропари и заканчивались молитвою пред западными дверями. После сего снова входили в церковь и оканчивали чин новолетию, нам уже известный. Подобным образом чин летопровождения совершался, как показывает требник Петра Могилы, в южной и юго-западной России. Чин этот вышел из употребления в 1700 году, со времени повеления Петра Великого праздновать новый год первого января.

Чин или обряд пещного действа есть одно из замечательных явлений религиозно-обрядовой жизни наших предков XVI и XVII вв. Обряд этот совершался не только в Москве при патриаршем богослужении и Новгороде, но, как можно думать, и во всех городах, имевших епископские кафедры. Временем совершения обряда была обыкновенно неделя пред Рождеством Христовым, или неделя св. отцов, когда воспоминаются церковью пророк Даниил и три благочестивые отрока: Анания, Азария и Мисаил, – ввержение их в печь и чудесное спасение ангелом, – и имел в виду воспроизвести поименованный нами обряд. Когда впервые начал он совершаться на Руси, достоверно неизвестно. Первые указания на совершение у нас пещного действа принадлежат XVI веку. В отрывках из расходных книг архиерейского софийского дома в Новгороде, помещенных в известиях археологического общества за 1861 г.⁴, под 24 числом декабря 1548 г., отмечено, что в числе духовенства и церковнослужителей, приходивших «славить» к архиепископу, были два халдея и им за то дана «гривна московская». В сочинении Флетчера, бывшего в России в 1588–1589 годах, рассказывается, что в его время в Москве, за неделю до Рождества, совершался такой обряд: «каждый епископ в своей соборной церкви показывает трех отроков горящих в печи, куда ангел слетает с церковной крыши к величайшему удивлению зрителей, при множестве пылающих огней, производимых посредством пороха так называемыми халдейцами». Обряд этот, как видно из дошедших до нас описаний его⁵, происходил так:

В среду пред неделею св. отцов, после получения благословения от архипастыря, во время заутрени снималось и разбиралось паникадило, висящее среди церкви пред амвоном, а в субботу во время же заутрени, по благословению архипастыря, принимался со своего места и самый амвон, и как-то своеобразно «устраивали в церкви образы и местные свечи». На место амвона поставлялась печь. Она делалась из дерева в роде круглого шкафа, с боковым входом на подмостки, и состояла из 12 столбиков, утвержденных на круглом деревянном основании и продолжающихся во всю высоту печи. Между столбиками внизу поставлено по одной резной фигуре человека в одежде, с поднятыми вверх руками; на руках и головах этих фигур утвержден круг из брусьев, шириною побольше четверти аршина; на брусьях поставлены продольные доски, числом 10, оканчивающиеся полукружием; на каждой доске по три резные изображения святых, в круглых и продолговатых рамках. Столбики и доски обложены были мелкою резьбою, вызолоченною; на столбиках по местам были утверждаемы резные херувимы⁶. Кроме того, возле печи полагались железные шандалы (подсвечники), витые свечи и звонцы. Отроки и халдеи избирались за несколько дней до совершения обряда и поручались так называемому «отроческому учителю», который, за известную плату, должен был обучать отроков петь известные гимны и совершать церемониальный обряд.

В субботу перед вечернею, в покои патриарха, или архиерея сходились духовные власти, певчие, отроки и халдеи с отроческим учителем. У халдеев были отороченные шапки с заячьим мехом, их левкасили и золотили иконики; одеты были они в «юпы» с оплечьями из выбойки и в личины красные; отроков одевали в стихари и на головы их возлагали золоченые венцы. Костюмы халдеям и отрокам строились на счет архиерейской казны, которая покрывала расходы и по другим вещам, нужным для обряда.

По выходе архиерея в Крестовую, являлись отроки и халдеи: они шли гуськом – впереди халдеи, посредине отроки, позади опять халдеи; халдеи имели в руках по трубке с плавун-травою, пальмовой ветке и зажженной свече. Первый халдей возглашал: «Благослови, владыко!», другой же присовокуплял: «И помолися»; затем кланялись разом трижды сперва иконам, потом архипастырю, который, по обычном святительском отпусте, благословлял халдеев и отроков и раздавал последним зажженные свечи. В это время учитель отроческий возглашал: «хвалите, отроки, Господа, хвалите имя Господне»! и по возгласе архипастыря: «буди имя Господне благословенно отныне и до века»! отроки начинали петь стих: «благословен еси, Господи, хвально» и проч. Затем все собрание отправлялось в собор к вечерне, которая отличалась от обыкновенной тем, что архиерей не входил в алтарь, а сидел на своем месте пред пещию в продолжение всей вечерни, да еще тем, что вход пред «Свете тихий» совершали все протопопы и священники города со своими диаконами; им предшествовали халдеи и отроки со свечами. По окончании вечерни, архипастыря отводили в его покои с прежним церемониалом; отроки пели на этот раз стих: «и на град твой святый» (Дан.2:23).

К заутрене, на которой, при многочисленном стечении народа, совершалось самое действо пещное, приводило патриарха великим чином, т. е. так же, как и к вечерне. Архипастырь садился на своем месте; отроки пели ему входное и «ис полла эти»… и отходили в алтарь; начиналась заутреня (без всенощного бдения) и шла обыкновенным порядком до седьмой песни; эту песнь, против обыкновенного, пели оба лика по стиху, попеременно, и притом вместе с находившимися в алтаре священнослужителями. После седьмого стиха песни, выходил учитель отроческий, и, после трех поклонов пред образом и челобитья архипастырю, возглашал: «благослови, владыко, отроков на уреченное место предпоставити»! Владыка благословил его и отвечал: «благословен Бог, изволивый тако»! Учитель отроческий поспешно уходил в алтарь, связывал всех отроков длинным утиральником за шеи вместе и воротом так, чтобы спереди и сзади оставались концы. Отворялись за тем северные двери, и учитель вручал отроков халдеям, стоявшим возле северных дверей вне алтаря, в который они не имели права входить. Халдеи подводили их, держась за концы утиральника спереди и сзади, к печи и, указывая на нее пальцами, вступали в следующий разговор. «Первый халдей говорил: «Дети царевы!» Другой же халдей повторяет ту же речь: «Царевы!» И первый говорит халдей: «Видите ли печь сию, весьма горячую и весьма раскаленную?» И снова второй говорит халдей: «А сия печь уготовилась вам на мучение». И потом Анания отвечает: «Видим мы печь сию, но не ужасаемся ее; ибо есть Бог наш на небесах, Ему же мы служим: Тот силен изъять нас из печи сей». И потом Азария говорит: «И из рук ваших избавит нас». То же Мисаил отвечает: «А сия печь будет не нам на мучение, но вам на обличение». После благословения и по пропетии стиха отрокам: «Потщись на помощь нашу, как можешь и хочешь», отроков ставили возле печи, развязывали поочередно и давали им свечи. И в то время один халдей кличет: «Товарищ!» Другой же халдей отвечает: «Чего!» И первый халдей говорит: «Это дети царевы?» А другой халдей поддакивает: «Царевы». Первый же говорит: «Нашего царя повеления не слушают?» А другой отвечает: «Не слушают». Первый же халдей говорит: «И мы вкинем их в печь»; а у другого ответ: «И начнем их жечь». После этого халдеи вводят детей в печь поодиночке. После отведения Анании, один халдей кличет: «А ты, Азария, чего стал? И тебе у нас то же будет», и отводят Азарию и Мисаила тоже в печь. В это время один из звонарей подлезает под печь с жаровнею и раздувает огонь, а халдеи показывают вид, что разводят огонь с разных сторон. Протодиакон, между тем, приняв благословение от архипастыря, начинает читать, а за ним пять певчие и отроки седьмую и восьмую песни отроческие по стихам: «Благословен еси, Господи, Боже отец наших, хвально и прославлено имя Твое» и проч. При пении стиха: «и раскаляшеся пламень над пещию», халдеи старались усилить огонь, для чего бросали возле и на печь плакун-траву⁷, зажигали ее, и трава эта, а не порох, как пишет Флетчер, по удобовоспламеняемости своей, загоралась, быстро горела ярким пламенем и удачно заменяла потом в «действе» небесный огонь, опалявший халдеев и известный под названием «небесного паления». Когда пели стих: «яко дух росы шумящ», тогда ключарь брал у святителя благословение «ангела Божия спущати в печь… и абие сходит ангел Господень в печь к отрокам в трусе велице зело с громом». Обыкновенно из главного купола спускали по веревке ангела. Это была вырезанная из дерева человеческая фигура с позолоченными лучами вокруг главы и венцом на голове; на венце прилепливались три небольшие свечки «воску ярова», которые тотчас зажигались отроками, после чего фигуру ангела поднимали вверх и опять спускали; это делалось три, по крайней мере, раза, и при всяком поднятии ангела, отроки, взглянув вверх, крестились и трижды кланялись ангелу до земли; вся фигура ангела обивалась яловищной кожею. Иногда из купола церковного по цепи паникадила и веревкам на блоках спускали, вместо архангелова образа, живого человека, если находился охотник⁸.

Халдеи, до спуска ангела державшие высоко свои пальмы, падали при этом, а диаконы при помощи свеч и травы плакуна опаляли их «ангельским палением».

После этого между халдеями, поднявшимися с земли, опять завязывался разговор. Первый говорил: «товарищ, а товарищ?», второй ответствовал: «чаво». И глаголет первый халдей: «видишь ли?», а другой халдей поддакивал: «вижу». И первый халдей глаголет: «было три, а стало четыре, а четвертый грозен и страшен зело, образом уподобился Сыну Божию», и другой халдей отвечает: «как он прилетел, да и нас победил». – После пропетия всех стихов седьмой и восьмой песни, ангела подымали вверх, при пении: «хвалим, благословим», а один из халдеев, получив от святителя благословение «отроков из печи кликати», подходил к дверям ее без шапки и кликал громогласно: «Анания, выходи вон из печи!». А другой халдей говорит: «чаво стал? Поворачивайся! Не имеет вас ни огонь, ни солома, ни смола, ни сера». А первый халдей глаголет: «мы чаяли вас сожгли, а мы сами сгорели». После чего, выводят Ананию «честно» и, при словах: «гряди сын царев», ставят его пред святителем. Таким же образом происходит выкличка Азарии и Мисаила, которые, пропев святителю «ис полла» и получив от него благословение, отходили в алтарь северными дверьми по чину, т. е. предшествуемые и последуемые халдеями.

Здесь собственно и оканчивается обряд пещного действия, и мы здесь могли бы и покончить с ним, если бы в последующем за ним богослужении утрени и литургии не было особенностей, стоящих в связи с этим оригинальным обрядом и отличающим богослужение этого дня от всех других. Укажем в кратких словах на эти особенности. После восьмой песни канона и по уходе отроков в алтарь, происходило так называемое «здравствование властям предержащим». Оно совершалось так. Патриарх, или епископ сходил со своего места и становился на последней ступени возвышения, на котором устроялось ему седалище. К нему подходили: царь, если обряд происходил в Москве, или царский наместник, бояре, воеводы и приказные люди всех чинов; святитель, стоя лицом к лицу пред пластами, возглашал многолетие царю, царице, царевичам, царевнам и патриарху, если обряд совершал не он сам. Оба хора попеременно возглашали многолетие каждому лицу. Тоже самое делали поочередно боярин, воевода, дворянин и приказный с прибавлением многолетия действовавшему преосвященному, или патриарху; при последнем большое число церковников у царских врат пели: «ис полла эти». Другая особенность утреннего богослужения этого дня состояла в следующем: евангелие утреннее читалось в этот день не тогда, когда обыкновенно читается в воскресные дни, т. е. пред каноном, а после великого славословия, которое пели подьяки в печи. Когда пели стих: «Господи, прибежище был еси нам», выходили из алтаря с зажженными свечами отроки в сопровождении халдеев, протодиакон с евангелием и протопоп, и после поклона святителю, стояли пред ним до конца славословия, после чего входили в печь, а после прокимна, произносимого подьяком у царских врат, протопоп читал евангелие, подносил для целования и уходил с отроками в алтарь. Проводы архипастыря в его келлии и потом из келлии в собор к обедне происходили как и прежде, с тем только различием, что отроки пели стихи, приноровленные к историческим моментам вспоминаемого обрядом события. Так, провожая в келлию пели: «студ и поношение быхом рабам твоим чтущим тя», а провожая из келлии в собор – «умножихомся яко звезды небесныя, яко песок край моря». Отличие литургии, пред которою снимали вещь и на ее место ставили амвон, поставляли на своих местах иконы наместные и снимали ангела, состояло в том, что как во время облачения архиерейского, так во время входа в алтарь, большого и малого выходов, пред ним всегда или стояли или предшествовали в выходах отроки со своими неразлучными халдеями. Они же пели преосвященному, или патриарху «в полла», где положено по чину, Святый Боже пред апостолом и проч., они же прислуживали ему после причащения в алтаре, и пели при столе во время парадного обеда после литургии. Еще особенность, которой нельзя пройти молчанием. По облачении преосвященного или патриарха пред литургиею пели псалом: «На реках вавилонских», подразделенный на три статьи. Первую статью до стиха: «аще забуду тебе, Иерусалиме» и проч. пели отроки и по окончании уходили в алтарь; вторую, продолжавшуюся до стиха: «помяни, Господи, сыны Едомския…» пели диаконы, остальную – подъяки. После этого уже начиналась литургия.

Так совершался в XVI и XVII веках чин пещного действия, чин оригинальный и замечательный во многих отношениях. Мы не беремся судить о его уместности или неуместности к церковному богослужению православной нашей церкви, но считаем не лишним сделать об этом следующее замечание. Нет основания думать, чтобы обряд этот перешел к нам из Византии. Обряда этого нет в древних греческих требниках и уставах; история богослужения в свою очередь не дает оснований производить его с Востока. История нашей церкви начинает этот обряд не раньше, как с половины XVI века, а до этого времени она ничего о нем не говорит, без сомнения потому, что его не было у нас прежде означенного времени. С другой стороны, хотя обряд пещного действия и представляется с первого взгляда несколько похожим на религиозные мистерии, сопровождавшие католическое богослужение в XIV и XV веках; однако нет основания думать, чтобы он был заимствован русской церковью у западной, как потому, что наша церковь всегда чуждалась какого бы то ни было заимствования у западной церкви, так и потому, что между сюжетами религиозных мистерий запада, каковы: история Сусанны, Навуходоносора, Есфири, Амана, борьба Давида с Голиафом, предание Иосифа братьями, поклонение пастырей и волхвов младенцу Иисусу, предательство Иисуса Христа Иудою, ludus paschalis de passion Christi, ludus de nocte paschali и проч. – мы нигде не встречаем «пещного действия». Притом в обряде пещного действия, при богослужении и священных песнопениях совершенно уместных в храме, собственно драматического остается только разговор халдеев и ведение отроков в печь. Скорее можно думать, что это незначительное прибавление к священнодействиям православной церкви выработано в России же из тех религиозных представлений, которые были в употреблении в духовных школах в XVI и XVII столетиях, а обстановка его была данью веку, любившему великолепие и церемонии при архиерейских, а особенно при патриарших богослужениях. Такое прибавление не могло казаться странным дотоле, пока у нас драматические диалоги брали предметы из священной истории и имели место только в духовных школах; но коль скоро драматические представления сделались забавою двора и вельмож, а потом изменились в театральные представления, а с уничтожением патриаршества в России, сами собою уничтожились многие церемонии, сопровождавшие богослужение патриархов, – то и обряд пещного действия по справедливости был отменен и вышел совершенно из употребления.

(Продолжение следует).

Подобно надеяться, что при ожидаемом улучшении быта духовенства, и бедному классу церковнослужителей даны будут средства к воспитанию детей в духовно-учебных заведениях. Тогда о сословие причетников не только не будет задерживать духовенства в его развитии, но и послужит к его усилению умножением в нем даровитых и способных людей – своими детьми получившими полное образование. Но этого нет пока и теперь, тем более не могло быть в начале царствования Александра I. Напротив, по всей вероятности, был излишек недоучившихся причетнических детей, ни к чему не приготовившихся, и он-то вызвал строгий перебор их и отдачу в солдаты.

Рассмотрев вопрос о сословном устройстве русского белого духовенства, начинал со времени Петра I и учреждения св. синода, – временем царствования Александра Благословенного закончим его: потому что, к концу его царствования белое духовенство устроилось окончательно, как сословие. Из других сословий и званий никто не хотел и не поступал в него, – да и не мог поступить, потому что само духовенство в это время было многочисленно. Чем ближе к нашему времени, тем многосложнее и многочисленнее становится духовное сословие, – тем, значит, резче, нагляднее, а с другой стороны, прочнее определяется и слагается отдельная, особая сословная жизнь его. Неудивительно, что духовенство нашего времени так многочисленно, что нет для него выхода, нет мест для службы в духовном звании. В продолжение всего времени рассматриваемого нами, оно отличалось многочисленностью, излишком людей, ожидающих приходов. Правда, после строгих, больших разборов церковнослужителей и священно- и церковнослужительских детей, после отдачи их в военную службу, оказывалось, что некоторые приходы остаются праздными, и выходило позволение желающим из крестьян, по испытании их, поступать на церковно-служительские места: по этот недостаток был не надолго, – дела поправлялись скоро, так что через пять-десять лет снова находили нужным делать разбор и распределение лишенных церковно-служительских детей⁹. А во время царствований Александра I-го и Павла I-го не было больших разборов белого духовенства; следовательно, была полная возможность расти и умножаться этому сословию, при его замкнутости и безвыходном положении, – хотя и достаточно есть примеров, что молодые люди духовного звания, исключенные из училища и семинарии, не стесняясь сословными привычками и взглядами, избирали по усмотрению своему роду жизни, – приписывались к городскому обществу в мещане. В казённой деревне к крестьянам определялись почтальонами и избирали другие незавидные места, – во всяком случае они поступали лучше и расчетливее тех из своих товарищей, которые после исключения из семинарии таскаются без места. В надежде выждать причетническую должность. Повторяем, – духовное сословие при Александре Благословенном устроилось окончательно. Были, конечно, распоряжения и улучшения относительно состояния, быта белого духовенства и в царствование Николая I-го, но все это относилось к белому духовенству, как уже определившемуся и устроившемуся сословию, как было необходимо, по требованию и ходу самых обстоятельств и дел, в связи и наряду с улучшениями и изменениями в быте прочих государственных сословий, в надежде развития и усовершенствования тех и других. Везде была перемена к лучшему; поэтому нельзя было оставить без изменений, с этой же целью, и духовного сословия. Время ныне царствующего Императора тоже обещает много перемен к лучшему, перемен во всей жизни, во всем ходе и складе деятельности русского белого духовенства; потому что значение последнего, его содействие (какое несомненно с его стороны) в деле распространения грамотности и доброй нравственности между народом понимают в наше время шире, яснее и основательнее, чем при Александре Благословенном, – вообще шире понимают его деятельное и, можно сказать, исключительное значение в религиозно-нравственной, доброй жизни русского общества. Возлагаются большие надежды на белое духовенство, а оно, со своей стороны, ожидает средств, которые бы обеспечивали его независимое положение от тех, которых приходится учить и с которыми доселе так тесно связывается материальная – внешняя жизнь всего белого духовенства.

В заключение сделаем общий вывод из всего сказанного вами.

В начале XVIII ст., как и прежде, на звание священно- и церковнослужителя имели право главным образом люди, происходившие от священно- и церковнослужителей же, дети, родственники их, – по наследству и преемству; но не исключительно. Священником и диаконом мог быть и мирской человек из крестьян и из другого состояния, и дворянин и казак (в Малороссии), смотря потому, какова будет воля прихожан, каково расположение их к лицу, желающему занять приход; потому что они имели главное право избирать себе священно- и церковнослужителя. Нельзя сказать, чтобы духовное звание тогда было отдельным, исключительным сословием. Нет, его и не могло быть; потому что в это время, имея в виду возвышенность священно- и церковно-служительского звания, поняли, что для прохождения обязанностей сообразно с назначением священного служения, нужны люди, более или менее по испытанию оказавшиеся способными, хотя бы то из других званий и состояний, помимо родственников прежде бывших священно- и церковнослужителей. Сословия не было. Далее; со времени преобразований управления церковью, учреждения св. синода и издания духовного регламента и других постановлений касательно белого духовенства до времен Екатерины II, при видимом отделении духовенства, как сословия, от всех других сословий, на самом деле его не было. С одной стороны правительство, интересуясь сбором подушных денег, для устранения беспорядков и безурядицы при занятии церковных приходов, требовало только, чтобы кем-либо платимы были подушные деньги за желающего поступать в духовное звание, и он мог поступать, – лишь бы убытка для казны не было. А с другой стороны, само духовенство поняло только одну сторону желаний св. синода и ее преследовало; вследствие этого тоже выходили беспорядки при занятии мест. Св. синод, конечно, требуя образования от духовенства, не воспрещал доступа в духовное сословие людям, учившимся в школе, хотя бы то и не из духовного рода. Духовный же род не имел охоты учиться, а только стоял за свои наследственные права при занятии мест. К тому же передовые люди того времени и из духовенства монашествующего и из других сословий, тоже односторонне поняли намерение св. синода относительно сословного устройства белого духовенства. Вследствие таких недоразумений, такого разлада во взгляде на дело, и не могло быть долгое время определенного духовного сословия, как особого общества, особенно как начались постоянные разборы и распределения праздно живущего духовенства в военную службу. В таком положении было духовенство до времен Екатерины II. Во время ее царствования, ее заботливость, ее распоряжения говорили ясно, что при ее преемниках, если они только займутся делом сословного устройства белого духовенства, духовное сословие определится и устроится окончательно с добрым успехом, – и действительно – уже со времени преобразования училищ, духовно-учебные заведения отделены от светских, и еще немного раньше, в московской академии не стали принимать людей не духовного происхождения, – духовный род распространился довольно, не стали его тревожить частыми и большими наборами в военную службу, отчасти ими. Павел Петрович, а главным образом Александр Благословенный обратили милостивое внимание на священно- и церковнослужителей, дали им многие преимущества, заявили свое уважение к священному званию и сану, старались сделать, сколько можно, чтоб возвысить белое духовенство, заставить народ уважать его: – все это, можно сказать, способствовало духовенству сделаться сословием, – но отнюдь не кастой. Правда, человек не духовного рода не мог занять места священнического, диаконского и даже причетнического, но не потому, что не хотели принимать его¹⁰, а потому, что духовное сословие имело много и слишком много своих, которым не доставало приходов, и которые должны были выписываться из духовного сословия во все возможные роды жизни – мещане, канцелярские служители, принуждены были расселяться по губернским правлениям, уездным судам и казначействам. И так, собственно говоря, духовные, священно- и церковнослужители, как сословие, исключительная связь с деятельностью, ей одной свойственной, выступают на служение обществу со времени Александра Благословенного. А в настоящее время духовное сословие так обильно, так разрослось, что для всех родившихся в нем и получивших даже образование в семинариях нет возможности оставаться в нем, по неимению праздных мест. На деле выходит, что как прежде, назад тому сто лет, в духовное звание поступали люди всех возможных званий и состояний: так теперь, наоборот, из духовного сословия выходят и определяются во все возможные звания, состояния и роды общественной жизни.

Общий вывод из всего сказанного нами отчасти уясняет причины той сословной замкнутости и недоступности духовного звания, в которой безусловно упрекают его в наше время. Правительство светское и духовное, имея в виду отделить общество людей, которое бы исключительно приготовляло и воспитывало служителей алтаря и церкви Божией, – с первых пор и до наших времен строго держится в своих распоряжениях и постановлениях по этому поводу одной мысли, руководятся одною целью и одним желанием, чтоб готовящиеся к священному званию и служению получали воспитание и образование, сообразное с своим назначением. Преемственное, наследственное право – оставаться в духовном звании, исключительно присвоенное известному роду, понимается и дается как средство, при котором удобнее дать ему глубоко религиозное образование с исключительным, однообразным направлением; равным образом права и привилегии, какие дает правительство этому отдельному обществу, тоже понимаются как средство, при котором удободостижимее желание правительства – выставить членов того общества как руководителей, наставников народа во всей его жизни. Выделенное общество с исключительными правами и преимуществами не скоро собралось удовлетворять тем требованиям и запросам правительства, неохотно бралось за науку; – оттого правительство нередко нарушает те права и отнимает те преимущества, какие дало оно духовенству, как средства к достижению определенной цели, забирает, напр., из его рядов ни к чему в нем непригодных членов в военную службу, а затем, в одну пору, дозволяет искать духовного звания и крестьянам. И среди современного образованного общества многие приходили к мысли о необходимости дать право быть в духовном звании всякому, кто достаточно приготовлен к этому образованием. Но зато, с другой стороны, не удовлетворяя задуманной цели правительства, выделенное общество слишком усердно воспользовалось данными средствами и правами. Сословная, преемственная наследственность при занятии приходов нашла огромное приложение в жизни духовенства, – к тому была нужда неотступная. Ряды его всегда были переполнены ожидающими приходов, – людьми без места, без средств к жизни. Что же удивляться при этом, если встречаемся с подобным явлением, что поступление в духовное сословие из других званий и состояний почти невозможно? По мысли, по цели, какими руководилось правительство, выделяя духовное звание, как сословие, доступ в него возможен всякому, кто получит должное образование в духовно-учебном заведении; а по той многочисленности, какою отличается оно, вступать в него может не всякий. Есть ли какая-нибудь возможность и будет ли разумно дозволять доступ в духовное звание людям других званий и состояний, помимо сотни в каждой епархии и более того молодых людей, 12–13-ти лет учившихся, готовившихся к этому священному служению, – и кроме того еще по окончании курса, бродящих без места и средств к жизни – от 4 до 8-ми лет, особенно в великороссийских епархиях? Здесь и лежит причина сословной замкнутости духовного звания, причина того, что доступ в духовное сословие почти никому невозможен помимо людей, происходящих из него же.

Но то побуждение, которое в свое время руководило правительством при выделении духовного звания как сословия – именно желание облагородить его, освободить от массы людей невежественных и неспособных, какими в старину наполнялось оно, – в нашу пору уже неуместно; потому что уровень общественного образования и развития (разумеем не простой народ) не ниже уровня образования духовенства; – к тому же всякому члену общества, по его расположению, есть возможность получить и то исключительное образование, какое получают духовные. Следовательно и нужда сословной наследственности и замкнутости духовного звания миновалась. Другая причина, по которой главным образом духовное звание сделалось сословным, именно многочисленность духовенства и безвыходность его положения, может быть устранена, если только ему дано будет право свободного выхода во все звания и состояния не безвыгодно для жизни. В таком случае, скорей осуществится задушевная мысль, всегдашнее желание правительства светского и духовного, чтоб наше отечественное духовенство, по своему нравственному и умственному развитию, по своей жизни, шло впереди общества, потому что при доступности духовного сана для людей всех званий и состояний, в этот сан поступали бы по искреннему и ясному призванию к духовной жизни и к духовному служению, тем более, что к таким призванным, избранным семинарское образование и воспитание прививалось бы успешнее. При настоящем же порядке дел, сколько пропадает молодых людей из духовного сословия даровитых, с богатыми задатками к тому или другому роду жизни, занятий и деятельности, которые, по заведенному обычаю, по расчетам своих родителей, отдаются непременно в духовно-учебные заведения! Положим, на первых порах трудно угадать, к чему способен мальчик, но впоследствии легко видеть – если он шалит, совсем не хочет учиться, бежит из школы; то не лучше ли отдать его туда, где б он с пользой приготовился к жизни, например, приучился какому-нибудь ремеслу, искусству, смотря по склонностям и способностям? К чему это непременное желание, чтобы сынок тоже был в духовном звании, хоть после, исключенный из училища, будет он бедным причетником или служителем? Сколько известно нам, в проекте о преобразовании всех отраслей воспитания и образования духовного юношества, ясно высказана мысль, что доступ в семинарию будет открыт для всех безразлично. Обучаясь в ней известное число лет, воспитанники, не желающие оставаться в духовном звании, не чувствующие к тому призвания, получают увольнение с гимназическим аттестатом и идут с Богом, кто куда призван, к чему имеет расположение. Наконец, призванные к священному служению, с детства и во все время воспитания располагающие остаться в духовном звании, продолжают курс наук исключительно богословских еще четыре года; и они-то уже, по окончании полного курса, имеют исключительное право на получение священно- и церковнослужительских степеней, тоже не зависимо от того, кто из них какого происхождения. Подобная мысль в проекте «служит несомненным свидетельством того, что, выделяя духовное звание как сословие, правительство имело в виду одно – именно: известную степень образования, воспитания, подготовки, единство направления о настроении духовного юношества. Эта же мысль представляется нам как бы результатом исторического хода дела по вопросу о сословном устройстве и выделении белого отечественного духовенства.

Илья Экземплярский

5-го августа 1863 года волею Божиею скончался в г. Киеве доктор богословия, кафедральный протоиерей Киево-Софийского собора Иоанн Михайлович Скворцов. Потеря весьма чувствительная для русского православного духовенства. Покойный о. протоиерей провел в Киеве более 45-ти лет, состоя на различных поприщах церковно-общественной деятельности. Начал он ученую службу свою при киевской духовной семинарии, где преподавал физику, конспект которой на латинском языке и ныне хранится в архиве семинарского правления. Впрочем, служение его при киевской семинарии было недолговременно. По преобразовании киевской духовной академии, он с первого же учебного курса начал чтение своих лекций в этой академии. Там он посвятил философской науке цветущие годы своей юности и крепость своих сил мужественного возраста. Воспитанники XV-ти двухгодичных курсов были слушателями его академических лекций. Воспитанникам XV-го курса, последнего в профессорской его службе, он преподал «Орган Аристотеля», и этим древним философским органом закончил свою профессорскую деятельность при киевской академии. В то же время он был профессором богословия в киевском университете св. Владимира и законоучителем в институте благородных девиц.

Имя покойного о. протоиерея Скворцова должно занять почетнейшее место в истории церковной литературы и русской философии. Но мы не берем на себя права, на этот раз, подробно разобрать его ученые труды и заслуги. Мы убеждены, что о многоценной его ученой деятельности не раз будет возвещаться в «Трудах киевской духовной академии», большинство деятелей которой провели в сотрудничестве с ним значительную часть своей службы.

Прошло 14 лет с тех пор, как о. протоиерей Иоанн Михайлович оставил должность профессора академии, оставаясь впрочем членом академической конференции и окружного академического правления. В это время, по званию кафедрального протоиерея Киево-Софийского собора, на него возлагаемы были епархиальным начальством занятия по киевской консистории и епархиальному попечительству, где опытный и умный его совет имел важное значение. В последние три года, не смотря на заметное ослабление физических его сил, он принял на себя многосложные обязанности по предмету учреждения церковно-приходских школ в селах киевской епархии, и особенно по училищу для девиц духовного звания. В этом училище он был главный распорядитель и начальник, и принимал самое живое, истинно отцовское участие в духовных воспитанницах. Достойно особенного внимания и молитвенной памяти то, что он, при своих обширных и разнообразных познаниях, преподавал малолетним девочкам духовным русскую азбуку. Свою отеческую заботливость об ученицах обнаруживал неоднократными в течение каждого дня посещениями училища и собеседованиями с воспитанницами. Не раз старец Божий, привозил детям училищным гостинцы, и на улучшение и обеспечение их быта много издерживал своих собственных денег. Священно- и церковнослужители, без сомнения, долгом своим почтут воссылать к Богу молитвы о спасении души его. У них есть и особенное побуждение к молитве за покойного о. протоиерея Иоанна Михайловича. Кто из них не изучал сочиненных им книг: «записки по церковному законоведению», «церковная история» и «учение о Богослужении»? Сколько священников должны быть благодарными ему за разбор степеней родства, помещенный в книге: «записка по церковному законоведению» и еще подробнее в «Р. д. с. пастырей» за 1861-й год! Покойный о. протоиерей составлял свое сочинение – «записки по церковному законоведению» и потом дополнял и усовершал его между прочим с тою особенною мыслию, чтобы сократилось число лиц духовного звания, подпадающих суду по незнанию, а потому и несоблюдению церковно-канонических правил¹¹.

Скажем о самом погребении о. Иоанна Скворцева. 6-го августа в 5 часов вечера совершен был вынос его из собственного его дома на Подоле в Киево-софийский собор высокопреосвященнейшим Арсением, митрополитом киевским и галицким, при соучастии преосвященного викария Серафима, 6-ти архимандритов и всего градского духовенства, и в сопутствии несчетного множества лиц всех сословий г. Киева. Пред выносом профессор университета св. Владимира А. П. Липпченко, зять о. Скворцева, сказал прощальную речь, в которой, обращаясь к стоявшему у гроба семейству и, указывая на тело почившего, говорил, что членам семейства примера для жизни негде взять лучшего, каков был покойный; и семейство покойного, состоявшее из двух профессоров академии, смотрителя духовного училища, губернского стряпчего и дочерей замужних и девиц, без сомнения уразумело значение сего выражения. 7-го августа после литургии в Киево-Софийском соборе, которую совершил преосвященный Серафим, погребение отпето было высокопреосвященнейшим митрополитом Арсением и им же тело почившего, при стечении многочисленного народа, погребено на Щекавицком кладбище, в притворе тамошней церкви. Киевский гражданский губернатор, генерал-лейтенант П.П. Гессе, попечитель киевского учебного округа д. ст. сов. Витте, помощник его д. с. с. Махневич и ректор университета д. с. с. Иванишев почтили усопшего своим присутствием при его отпевании.

Да будет память незабвенного о. протоиерея Иоанна Михайловича Скворцева благословенна в род и род, и да увенчает его Господь, по достоянию, неувядаемым венцом бессмертия!

П. Попов

С недавнего времени начало у нас появляться в печати малороссийские сочинения духовного содержания. Но никто из понимающих дело не станет отрицать того, что говорить или писать по-малороссийски о предметах, выходящих из области понятий простого народа, каковы многие истины веры, – гораздо труднее, чем говорить и писать по-русски. Что, например, проще библейского повествования? Но если многие предметы этого повествования не имеют даже имени, в малороссийской речи, то как тут поступать? – Что легче и яснее нравоучения? Но если в этом нравоучении касаются таких добродетелей или пороков, которых и название не встречается в просторечии, то как тут быть? Еще более затруднения встретит тот, кто захотел бы излагать по-малороссийски догматику христианскую и заменять малороссийскими выражениями церковно-богослужебную терминологию. Даже вообще при передаче отвлеченных понятий, пишущий по-малороссийски встретит не мало затруднений. Итак, если и нет препятствия со стороны правительства печатать малороссийские сочинения, если бы и чувствовалась потребность говорить и писать для малороссов о вере и нравственности христианской на их родном наречии; то принимающимся за это дело не мешало бы установить общий и определенный взгляд на то, как должно говорить и писать в этом случае?

То неоспоримо, что в деле истинного просвещения и развития народного, христианская религия имеет самое огромное значение. Главная задача ее – обновление человечества во Христе Иисусе, для того, чтоб сделать оное способным к вечной, блаженной жизни, достигается, кроме таинств, священных действий и молитв, еще и наставлением в христианских истинах. И как, обновляя человека, христианская вера сообщает ему новые благодатные силы, так и просвещал его светом откровения, вносить в душу его новые спасительные истины. Эти истины для выражения своего требуют и новых слов. Отсюда вытекает первый долг пишущего и говорящего об истинах веры: вносить в душу верующего новые спасительные понятия, и – если нет в языке народа, которому сообщаются эти понятия, готовых слов для выражения их, – вносить и новые слова, годные для этой цели. Оттого-то в книгах священного писания, особенно в посланиях апостольских встречаются такие слова, которые неизвестны были языческому миру в том значении, в каком они употребляются в книгах священного писания. Таковы все почти термины христианского богословия. Святые отцы церкви первых веков и вселенские соборы определили подлинное значение этих слов на греческом языке; но при переводе их на другой язык встречается огромное, а иногда и непреодолимое затруднение. Счастливы славянские племена, что они имеют полный кодекс всех священных книг на общем всем им церковно-славянском языке; в этих книгах они находят готовые слова христианского богословия – слова, которых значение установилось давно, быть может, со времен первых богопросвещенных славянских учителей. Отсюда вытекает правило, общее для всех славянских племен православного исповедания и в частности годное для того, кто вздумал бы писать по-малороссийски о предметах веры: все слова догматического, нравственно-теологического и церковно-богослужебного содержания, равно как и все имена исторические оставлять без перевода со славянского языка на народную речь. Уклонение от этого правила во-первых затруднительно, потому что не для всякого богословского термина можно найти буквальный и точный перевод в простонародной речи – во-вторых, может повести к ошибкам, потому что и буквальный перевод может заключать иногда не ту мысль, какую соединяет с известным словом христианское богословие. Как, например, переведете вы по-малороссийски слова: святый, Троица, благодать, таинство, самоотвержение, алтарь, епископ, канон, стихира и проч.? Все эти и подобные им слова, как заключающие особенные, свойственные только христианству понятия, должны быть оставляемы без перевода со славянского языка. Да и зачем переводить их, когда они или общеславянские, и стало быть, понятные и для малоросса, или хотя и греческие, но получили давно право гражданства в священных книгах и в продолжение веков проникли в жизнь народа? К ним народ прислушался, их считает он родными, своими собственными; кроме того, они, умножая понятия народные, вместе с тем обогащают и язык. Поэтому и перевод их на малороссийское наречие был бы ничем не извинительной ошибкой.

Кроме чисто-богословских терминов, христианская наука в современном состоянии не может обойтись без понятий отвлеченных, выражение которых одним словом есть достояние языка уже достаточно развитого. Малороссийская речь богата словами для выражения явлений видимой природы и чувствований душевных, но в ней нет названий для многих отвлеченных понятий, по той причине, что народ не выяснил еще для себя этих понятий: поэтому, если окажется надобность внести эти понятия в народное сознание – а она окажется непременно, – то как тут поступить? Конечно, со временем дарования писателей могут выработать из народных элементов отвлеченные слова, производя их, например, от глаголов и прилагательных имён; – но можно допустить и заимствование. Ведь не чуждалась же малороссийская речь польских слов, когда народ малорусский был в случайных отношениях к полякам; от чего же ей чуждаться заимствования слов у русских, с которыми неразрывно слилась жизнь малороссов? Пусть не погневаются на нас за это предложение пуристы малороссийского стиля; предоставляем им заботиться о чистоте языка, а наша первая забота о его достаточности для выражения всех понятий, которые нужно сообщить народу. «Какая польза, – говорит блаженный Августин, – от чистоты языка, за которою не может следовать понимание слушателя, – тогда, как единственная цель бесед наших та, чтоб нас понимали люди, с которыми беседуем? Что пользы от золотого ключа, если им нельзя отомкнуть того, что хотим отомкнуть? И напротив, какая невыгода от деревянного, если он может отмыкать, – когда от ключа мы больше ничего и не требуем, как только отмыкать замкнутое?» Кому не ясно это иносказание блаженного отца, для того мы поясним его. Берем выражение из надписания малороссийской книги, недавно вышедшей в свет. «Оповіданя зъ святого писания… Видано Николаемъ Костомаровымъ на громадськи гроши, що зносяться для народніи освіти». В этом выражении нужно было употребить таких два слова, которых нет в малороссийской речи: слово «оповиданя» для понятия о повествовании и слово «освита» для понятия о просвещении. Автор выдумал «оповиданя», а издатель – «освита». Что же, – выражают ли эти новосоставленные слова то, что хотели ими выразить? Сомнительно, чтобы кто-либо из малороссийских простолюдинов в оповiданьи понял повествование, и в освiти – просвещение. А между тем русские слова были бы гораздо понятнее для малороссов уже и потому, что они взяты из церковно-славянского языка. Они слышали почти те же слова в церкви (как богоглаголивый Лука повествует: «Господь просвещение мое»), и привыкли понимать их. Свойство малороссийской речи потребует только от этих слов несколько иного произношения, а от других, подобных им, пожалуй, и другого изменения. Таким образом заимствование может перейти со временем в собственность и послужить разом и к обогащению понятий и языка малороссов и к сближению их с русскими.

Христианская религия, сообщая народам новые, откровенные истины и внося в народный язык для выражения их новые слова, если не находит у них этих слов, – вместе с тем не оставляет без внимания и тех понятий народа, которые он приобретает путем собственного размышления, изучения и опыта. И эти естественные понятия она возвышает и очищает. Чем ниже степень образования какого-либо народа, тем ниже его понятия о предметах человеческого знания, а вместе с тем, по неразрывной связи мысли со словом, не может быть высоко и выражение этих понятий. В обыденной простонародной речи слышатся часто слова низкие или испорченные, которые неприличны не только для печати, но и для беседы о предметах благородных, каковы истины религии. Это общее положение, в применении к малорусской речи, требует крайней осмотрительности в выборе слов от пишущего и говорящего по-малороссийски о предметах веры. Подобно писать и говорить так, чтобы не столько подражать народу в речи, сколько сообщать ему умный и благоприличный тон и образ выражения. Пусть не подумает кто-либо, что мы этим рекомендуем создать для малороссов новый книжный язык. Нет, мы не требуем, чтобы малороссийская речь уклонялась от своего собственного строя, мы не устраняем искусного употребления народной речи, основанного на глубоком и живом понимании духа и языка народного, – но предостерегаем от такого простонародного склада речи, каким пытались, и очень неудачно, писать по-русски в подражание простонародной молве. Впрочем, склад речи много будет зависеть как от дарований писателей, так и от способа раскрытия предметов сочинения. Но какой бы он ни был, книжный ли или народный, во всяком случае он должен быть благороден и серьезен в сочинениях духовного содержания. Малороссийский народ в просторечии часто употребляет слова уничижительные и извращенные (дитинча, хлопчище, запуски, чортяка, Паликопа, Микола и множество других). Замените простонародные испорченные имена прямыми и подлинными названиями, и если нужно, объясните, почему все это делаете, и простолюдин тотчас поймет свою ошибку, отвергнет свое неблагоприличное слово и примет ваше благороднейшее. Знающему хорошо малорусскую речь не трудно будет в ней самой найти не низкие и не пошлые выражения, а в случае нужды ничто не мешает и позаимствовать их в церковно-славянском или русском языке. Гораздо труднее соблюсть благородство и серьезность в самом тоне малороссийской речи. Появление в свет «Энеиды» Котляревского было истинным несчастьем для серьезной малороссийской речи. Эта удачная пародия, проникнутая от начала до конца неподдельным юмором, ввела многих, особенно малознакомых с подлинным характером малороссийского слова, в то заблуждение, что заставляла во всяком малороссийском сочинении искать чего-либо смешного. Малороссийские повести и драматические пьесы Основьяненко поддержали это заблуждение. Долго у нас иначе и не писали по-малороссийски, как с тою целью, чтоб быть забавными. Но в настоящее время и светская малороссийская литература, как она ни бедна еще, оставила это неестественное направление; тем более должна отринуть его духовная литература. Горе тому учителю веры, который своею речью вызовет улыбку на уста слушателей. Он теряет уважение их, и вместе с тем подрывает уважение и к тому предмету, о котором говорит. То же должно сказать и о малороссийских книгах, особенно духовного содержания. Простолюдин имеет высокое понятие об этих книгах; он ищет в них наставления и назидания, а не развлечения и забавы, а потому ни шуточный и забавный тон, ни острое слово в них неуместны.

Наконец пишущий по-малороссийски встречает немалое затруднение в правописании. В устной беседе произношение обыкновенно применяется к местному употреблению, – но в письме оно указывается правописанием. Пора бы гг. малороссийским писателям обратить на него серьезное внимание, а то у них доселе не установилось правильное правописание. В прежних сочинениях придерживались местного выговора и писали применительно к нему; но это, очевидно, не резонно. Максимович хотел ввести правописание в малороссийском письме на разумных основаниях, но его правописание, вероятно по многосложности правил, признано неудобным. В настоящее время господствующее малороссийское правописание то, каким пишут г. Кулиш и К°. Но и это правописание применено к местному (черниговской губернии) выговору и имеет недостатки. Главнейший из оных тот, что оно без нужды изгнало из малорусского алфавита буквы ы и ѣ. Буква ы везде заменена буквою и, – от этого выходит иногда в речи двусловленность. Пример можно указать в приведенном выше выражении: «Оповиданя видано Николаем Костомаровым» и проч. Иной подумает, что «Оповiданя» видено Костомаровым; а если бы напечатано было выдано, то это слово, хоть и не употребительное у малороссов в том значении, в каком здесь употреблено, – не приводило бы к недоразумению.

Не надобно крепко прислушиваться, чтобы признать все три буквы: і, и, ы в малороссийской речи. Они слышатся в ней даже яснее и раздельнее, чем в русской, – и должны быть употребляемы там же, где употребляются и в церковно-славянском письме. Буква ѣ также должна быть введена в малороссийское письмо; только в русской речи она произносится как е, а в малороссийской должна быть произносима как і. В старину и употребляли действительно эту букву во всех тех случаях, где ей следовало стоять в церковно-славянском письме. Писали, например, добродей, вера, грех, а произносили: добродий, вира, грих. Кому случалось слышать церковное чтение старинных причетников и даже священников, тот легко мог приметить, что они букву ѣ везде произносят как і. Но мы не имеем здесь ни места, ни намерения вдаваться в подробности о малороссийском правописании, а хочем только указать общее для него основание. По нашему мнению, в малороссийском письме должно быть принято правописание церковно-славянского языка по той причине, что основанием для правописания второстепенных языков всегда было и должно быть правописание языков коренных. Русский язык принял правописание церковно-славянское, почему же не принять его и малорусскому, который нисколько не далее как и русский от славянского? Напечатанное с церковно-славянским правописанием малороссийское сочинение было бы и правильнее орфографически и понятнее не только для малоросса, но и для русского. Таким образом, это правописание послужило бы еще к большему сближению великорусского и малорусского народа. Кроме того, оно помогло бы народу понимать лучше и церковно-славянские книги, к чтению которых он имеет великую охоту.

Оставляем до другого времени разбор: насколько вышедшие у нас доселе в свет, немногие малороссийские книги духовного содержания удовлетворяют требованиям, высказанным нами. Предоставляем суждение об этом пастырям, живущим в малороссийских приходах, потому что им это дело виднее. В этот раз мы хотели только высказать то, каковы должны быть по своему языку малороссийские книги духовного содержания, если им быть надобно. Но это уже другой вопрос, который требует особого обсуждения.

К. Думитрашков

Беседы с детьми о вере и нравственности. Д. Соколова. Ч. 2-я. Новый Завет. Вып. I. Спб. 1863. т. Паульсона. 8⁰. 251 стр. ц. 50 к.

Краткие поучения (XX) Рыбинского собора прот. Родиона Путятина. Новые. М. 1863. т. С. Орлова. 8⁰. 79 стр. цена 75 коп.

Поучения Игнатия, епископа бывшего кавказского. Издание В. Аскоченского. Спб. 1863. т. Глазунова 8⁰. II и 353 стр. ц. 1 р. 50 к.

Акафист св. в.м. и целителю Пантелеимону. Спб. 1863. т. дома призр. малолет. бедных 8⁰. 29 стр.

Жития святых, изложенные по руководству четьих-миней и пролога св. К. Стратилатовым, с указанием того, как их пишут на иконах 11. м. Февраль. Спб. 1863. т. департ. вн. торг. 8⁰. 152 и VI стр. ц. 50 к.

О православной вере. Поучения, предложенные по порядку простр. катихизиса прав. церкви. Евсевия архиеп. могилевского. Кн. 1-я. Спб. 1863. т. журн. «Страшник». 8⁰. III и 394 стр.

Письма о богослужении вост. кафол. церкви. Изд. 9-е. Спб. 1863. т. II отд. соб. Е. И. В. канц. 8⁰. 399 стр. ц. 1 р. 50 коп.

Краткое изъяснение на литургию, собранное из разных писателей Григ. Мансветовым. Изд. 8-е. Спб. 1863. т. Глазунова. 12⁰. 96 стр. ц. 40 к.

Краткое учение о св. храме, священно-церковно-служителях, богослужении и богослужебных книгах прав. русск. церкви. Изд. 3-е. Спб. 1863. т. Головина. 8⁰. 158 стр. ц. 30 коп.

Беседы на воскресные и праздничные евангелия. Евсевия.

Обзор русской духовной литературы. 1720–1858 (умерш. писателей). Филарета, архиеп. черниг. Кн. 2-я, изд. 2-е, дополненное. Чернигов. 1863. т. Ильинск. монастыря. 8º. ц. за 2 части 3 р. 2-я ч. отдельно 1 р. 25 к.

Путеводитель к св. граду Иерусалиму и вообще по св. местам Востока. 1. Пахомия. Одесса. т. Алексомати. 16º. 172 стр.

Акафист Воскресению Христову. Сост. барон Нольде. Тула. 1863. т. Мещова. 16º. 20 стр.

Стоглав (собор, бывший в Москве при государе, царе и вел. князе Иване Васильевиче). Изд. Д. Е. Кожанчикова. Спб. 1863. т. И. Акад. наук. 8º. 312 стр. ц. 2 р.

Путешествие по св. местам русским. 4 части. 5-е изд. Спб. 1863. т. II отд. собств. Е. И. В. канцелярии. 8º. ц. 3 р. 50 коп.

Письма и рассказы о благодатных проявлениях силы правосл. веры в русской земле в древности и в наше время. В. Раевской. Ч. V. Спб. 1863. т. тов. «Общ. польза». 8º. VII и 175 стр. ц. 1 р.

Письмо духовного отца к его сыну духовному, живущему в селении, в котором есть часть молокан, о вере и жизни христианской. Самара. 1863. т. губ. 8º. XVIII. 206 и 32 стр. ц. 50 коп.

О сложении перстов для крестного знамения и проч. (против раскольников). Соч. В. Витаевского. Изд. 2-е. М. 1863. т. П. Глазунова. 12º. 70 стр. ц. 30 к.

Указатель статей, содержащихся в двадцати пяти годах «Воскресного чтения» с I-го (1837–38) по XXV-й (1861–62) годы. Киев. 1863. т. Давиденко. 8º. II и 194 стр.

***

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Августа 25 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Приобретенные, на пожертвованные усердием вашим деньги, образа Спасителя в память великого события, совершившегося 19 февраля 1861 года, в настоящий день освящены и открыты для всеобщего чествования и поклонения. – Один из сих образов предназначен собственно для храма Божия, другой – для волостного правления, третий – для училища четвертый – для приходской богадельни, и, наконец, пятый для образца желающим приобрести оный для домов своих. Чему же преимущественно поучать и о чем напоминать нам может сей святой образ Спасителя, когда он представляется глазам нашим и здесь – в святом храме, и в других местах, для которых он предназначен?

1. Святой образ Спасителя, предстоящий во храме, должен напоминать вам о ваших обязанностях к Богу, которые Он заповедал исполнять преимущественно во храме, как месте особенного Его присутствия. Иисус Христос сам каждый великий праздник ходил в иерусалимский храм, в каждую субботу приходил туда, где собирались люди для молитвы и поучения. Он был самым строгим исполнителем закона Божия. Будучи безгрешен, Он благоволил обрезаться в осьмый день от рождения, в сороковой день не оставил без исполнения закона о посвящении в храм, в тридцати летнем возрасте крестился от Предтечи своего во Иордане реке, после крещения во Иордане Христос Спаситель подверг себя сорокадневному посту в пустыне. Напоминая о таком строгом исполнении закона Божия Спасителем, и чрез то побуждая и нас в тому же, – сей святой образ Его, как памятник освобождения вашего от крепостной зависимости, вместе с сим должен напоминать вам и об открывшейся для вас большей к сему возможности, – напоминать о том, что прежние отговорки ваши в уклонении от храма Божия и других христианских обязанностей более не существуют, не имеют места и значения. Этот памятник свободы должен обязывать вас как можно чаще и более уделать свободного времени на посещение храма Божия, чтобы участвовать в молитве при совершении безкровной жертвы и в других св. таинствах церкви, поучаться в спасительном учении Христовом, и чрез то, с одной стороны, усвоить плоды духовной свободы и уяснять права свободы человеческой, а с другой – свидетельствовать искреннюю любовь и благодарность Господу за ту и другую свободу и преимущественно за последнюю, которая еще так свежа в вашей памяти и за которую вы еще не успели воздать должной благодарности. И эту-то благодарность приличнее всего выражать в храме и пред тем образом Спасителя, который и написан собственно для воспоминания нового Его к вам благодеяния. – А потому, отныне во время всякого богослужения, наипаче же во время литургии или обедни, должна пред сим образом гореть свеча или теплиться лампада, этот видимый знак вашего душевного расположения, вашей веры, любви, преданности, благоговения и благодарности к Спасителю. Отныне, пред сим образом, с благодарственною молитвою к Спасителю за Его новое к вам благодеяние, должна соединяться и молитва просительная к Нему же о здравии и долгоденствии Царя-Освободителя, которого Всеблагий Господь ваш избрал орудием святой и полезной для нас воли Своей, а равно и о здравии всех содействовавших к исполнению сей воли. Особенно эта последняя молитва за Царя-Благодетеля должна быть приносима в дни – рождения Его, тезоименитства, восшествия на престол и венчания на царство. В эти знаменательные и великие в жизни Царя дни, как все вообще домохозяева, так в особенности должностные лица, как это делается в городах, должны неотложно собираться в храм Божий, и здесь пред образом Царя царствующих – Господа и Спасителя нашего свидетельствовать свою любовь и признательность к Помазаннику Божию – Царю земному. Наипаче же 19-е февраля да будет для вас днем священным и обязательным для молитвы за Царя. Этот день должен быть для вас и церковным и народным праздником, о христианском праздновании которого вы должны передать заповедь своим потомкам – детям, внукам и правнукам.

2. Образ Спасителя, назначенный для волостного правления, должен напоминать о ваших обязанностях к Царю земному и поставленным от Него властям и начальникам, – вообще об исполнении закона гражданского. Воздадите Кесарева Кесареви и Божия Богови (Мф.22:21), учил сам Спаситель. И чему учил словом, то показал и самым делом во время земной своей жизни. От Него требуют дань Кесарю, и Он беспрекословно платит ее; враги связывают Его, – Он не прекословит, имея во власти своей легионы ангелов; Его ведут к книжникам и фарисеям на поругание, – Он идет; Его влекут на Голгофу, – на место смертной казни, – и туда идет Он, как агнец безгласный пред стригущими его; Его возносят на крест, – и на крест восходит Создатель неба и земли. – Такой высокий пример послушания и повиновения начальникам и властителям должен приходить вам в голову всякий раз, когда вы увидите святой образ Спасителя в правлении, – месте судилища вашего. Этот пример Спасителя должен обязывать и вас к безотлагательному исполнению казенных и других законных повинностей, – должен удерживать вас от ропота, шума, ослушания и неповиновения, что не только противно примеру Спасителя, но и не сообразно с благосостоянием вашим, общественным и частным и с порядком вещей в природе. Посмотрите, – как во вселенной все подчиняется одно другому и одно от другого зависит, посмотрите, – какой порядок и подчиненность хоть бы в пчелином улье, где одна пчела повелевает, а прочие повинуются ей. Нарушьте этот порядок взаимной зависимости в подчиненности, – и зло в мире неизбежно. Равным образом в разрушение общественного и семейного благосостояния неизбежно там, где безначалие, буйство, своеволие и неповиновение. Может ли благоденствовать и даже существовать то государство или общество, где низшие не стали бы покоряться высшим, подчиненные начальникам, начальники Государю, а Государь Богу? Нет! Может ли также быть счастливо то семейство, в котором младший не хочет почитать старшего, жена мужа, сын отца? Опять нет. Вот по этому-то Спаситель словом и примером учил подчинению законной власти, исполнению ее требований и почитанию старших; об этом и ныне в особенности должен напоминать вам святой образ Спасителя, предстоящий в правлении. Начальникам же и судиям Он должен внушать ту истину, что суды земные, как и все деяния человеческие, находятся под невидимым управлением Судии небесного, который некогда истребует отчета в употребление их власти над своими братьями по плоти и по духу.

3. Образ Спасителя, имеющий быть в училище, должен напоминать о том, что Господь и Спаситель наш есть не только главный источник мудрости, но и податель смысла к разумению оной. – Он есть общий Учитель для всех полов, возрастов, званий и состояний, Учитель приготовляющий своих учеников не для сей временной жизни, не для царства земного только, но преимущественно для царства небесного, для жизни будущей. А потому и следует первее и главнее всего поучаться в Его учении, изучать Его науку, науку христианства, которая учит самому важнейшему и необходимейшему для христианина познанию, – познанию Бога, вере в Него, надежде на Него и любви к Нему. В познании Бога заключается высочайшее счастье для человека: Сия есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога и посланного Тобою Иисуса Христа (Ин.17:3), – говорит Сам Спаситель, и следовательно сия есть смерть вечная – не знать единого истинного Бога и посланного Им Иисуса Христа. – Что же драгоценнее для человека вечной жизни и что ужаснее вечной смерти? Вот поэтому-то и надобно учиться грамоте преимущественно для того, чтобы уметь читать божественное писание и другие полезные и душеспасительные книги и усвоять содержащееся в них учение о Боге, о Его свойствах и делах – творения, промышления и искупления человека, равно как и о том, как человек должен благоугождать своему Творцу, Промыслителю и Искупителю собственною жизнью. Ибо, как подражать Богу, когда свойства и дела Его нам неизвестны? Как угождать тому, чьей воли мы не знаем, а потому и не исполняем? И как исполнять волю того, Кому мы не доверяем? Для этого-то и необходимо истинное боговедение и вера в Бога. Итак, смотря на сей образ в училище, особенно вы, дети, помните, что вам более и необходимее всего должно поучаться в учении Спасителя, к Которому, как Наставнику премудрости и смысла подателю, и обращайтесь при начатии учения с усердною молитвою о том, чтобы Он открыл вам смысл разумети писания и обучаться в Его святом законе и учении.

4. Образ Спасителя, представляющийся глазам нашим в доме благотворительном или приюте для людей бедных и немощных, должен напоминать нам о делах благотворительности христианской. – Спаситель и в этом деле показал пример. Все чудеса Его имели целью – помочь несчастному, утешить скорбящего, удовлетворить просьбе нуждающегося. Он благодетельствовал особенно в субботние и праздничные дни. По Его примеру, в церкви Христовой апостолами введен был святой обычай, чтобы все и каждый, кто что имел, приносили в церкви Божии, и после руками избранных все раздавалось на пользу нуждающихся, его же аще кто требоваше. От чего бы и нам не ввести такого обыкновения приносить посильное подаяние особенно в праздничные дни в новоустроенный при церкви дом, когда в нем будут помещаться приходские бедные? Тут все к каждый мог бы участвовать в благотворении по мере сил своих, и притом не унижая бедного, но оказывая ему помощь, так сказать, прежде прошения его. При таком обычае, сами собою исчезли бы все праздные люди, которые, рассчитывая на христианское сострадание, предпочитают труду леность, – люди, по выражению апостола, ничто же делающие, но лукаво обходящие. Приходское общество, взяв на себя попечение о приходских бедных и немощных, могло бы само избирать их из среды оного и, смотря по свойству нужд, удовлетворять их различным способом. Одних оно кормило бы и покоило, другим давало бы пособие к возвращению их в то состояние, из которого они ниспали, третьим давало бы занятия труда и тем доводило бы их до возможности самим трудиться и служить обществу. При таких заботах общества, с одной стороны не было бы у него потери в полезных членах, их трудах, силах и услугах, а с другой стороны не лежало бы на обществе ответственности за нерадение о тех бедных, которые сами не могут снискивать пропитание или выйти из крайнего положения бедности. В древние времена для общественной благотворительности чрез каждые три года повелевалось от каждого собирать десятину в городах, для того, чтобы, когда приидет пришлец и сирота и вдова, – да ядят и насытятся. Чрез шесть же лет – в седьмом году запрещалось иудеям сеять на нивах, а собирать плоды с виноградников своих опять для того – да ясти будут убозии… Подобного рода благотворительность возможна и для каждого общества. Оно может, например, установить сбор зернового хлеба на пользу приходских бедных, или отвести особый запашек и участок земли, с которого плоды поступали бы на этот же предмет. И мало ли каких способов можно найти для общественной благотворительности, если только захотим, по примеру Спасителя, быть друзьями и благодетелями страждущих, простирать руку помощи нуждающимся в ней, питать алчущих, с радушием давать приют бесприютным, короче – благотворить всегда, а преимущественно в праздничные дни? – А это, братие, наша обязанность, без исполнения которой мы ничем не можем достойно воздать благодеющему нам Господу и проводить праздники в радости, приличной христианину.

5. Наконец многие из вас желают, чтобы сей образ Спасителя находился и в доме каждого из них. – Образ Спасителя и без особого назначения должен быть главным между всеми другими образами, как образ не только Бога, но и Богочеловека, жившего некогда среди семейного быта в доме мнимого отца своего Иосифа и разделявшего труды с ним. Он Сам не только благословил, но и удостоил своим посещением христианский брак, сам ходил в домы мытарей и грешников и даже разделял с ними трапезу. Он особенно любил простой быт сельского хозяина, как видно из Его притчей о сеятеле, о пшенице и плевелах, об овце заблудшей и добром пастыре, о рабе, пришедшем с поля, о делателях в винограднике, о неплодной смоковнице, и сим подобных притчей. Спаситель Иисус Христос, кроме сего, есть Основатель нашей христианской веры; от Него мы получили название христиан, Он главный виновник и вечного счастья и временного благополучия нашего. Как же после сего христианину и домохозяину не иметь у себя в доме образа Того, чье имя он носит на себе, от которого он все получил и от которого все зависит?! Но образ Спасителя, назначенный в память великого события в жизни русского народа, имеет еще особую важность и необходимость для каждого домохозяина, вышедшего из крепостной зависимости. Он должен быть, так сказать, потомственным образом, – передаваться старшим в роде, чтобы мог перейти к отдаленным потомкам, как заветная святость, как драгоценный памятник их свободного быта. Он должен напоминать вам, детям и потомкам вашим о том, что они новою свободною жизнью своею обязаны учению Спасителя, глубоко воспринятому сердцем Государя Императора, и чрез то побуждать вас и их к восприятию, усвоению и исполнению сего благодетельного учения Его, – располагать вас и их к более усердной ежедневной молитве пред Спасителем о том, чтобы Он сохранил нас в новом свободном состоянии, достойно званию вашему христианскому, благословил ваши дома семейным счастьем, ваши труды успехом, поля плодородием и вообще не оставил бы своим благодатным посещением и осенением жилищ ваших. Пред образом Спасителя, находящимся в доме, вы во всякое время скорее можете вспомнить о Его великом благодеянии, скорее – поблагодарить Его и помолиться Ему как за себя, так и за Царя – Благодетеля своего. Вот почему желательно, чтобы и домашняя церковь ваша, т. е. жилище ваше, украшалась сим образом Спасителя, тем более, что многие из вас, по дальности расстояния и другим причинам, не могут часто посещать храм святой, и что у большей части из вас нет в домах своих иконы Спасителя. А не иметь христианину в доме своем образа Спасителя почти все равно, что не иметь креста Его на шее своей.

К таким мыслям пришли мы, братие, по поводу приобретения и освящения образов Спасителя, в память освобождения вашего от крепостной зависимости. – Образ сей дорог и важен для вас должен быть по тем воспоминаниям и внушениям, о которых уже сказано. Помните при сем, что как духовная нравственная свобода, приобретенная заслугами Спасителя, не спасет нас, если мы, для спасения своего, не будем согласовать воли своей с учением Спасителя, не будем пользоваться Его благодатными пособиями; так и свобода житейская, свобода от рабства человеческого немного принесет нам пользы, если мы не будем пользоваться правами ее благоразумно не только ко благу своему и своих семейств, но и к благу церкви и общества. Аминь.

Священник Гавриил Краснянский

Пастырь христианской церкви

Приступая к характеристике пастыря христианской церкви, мы считаем необходимым сказать несколько слов о том плане, какому мы намерены следовать здесь, применительно к предыдущей статье о жреце языческого мира¹².

Говоря о религиях древнего языческого мира, мы заметили, что в них нужно признавать исходною точкою развития врожденное человечеству стремление не быть без Бога, всегда иметь Его и становиться в известное отношение к Нему, – стремление, называемое религиозным чувством, религиозною потребностью, присущею человечеству всегда. Древний языческий, дохристианский мир представляет в религиозном отношении громадную (по времени) вековую попытку удовлетворить этой насущной потребности человечества. Предоставленный Промыслом идти своим особенным путем, он в различные моменты своей историческое жизни вырабатывал разнообразные религиозные системы, в которых силился разрешить вечно волновавшие его вопросы. Создавая различные религиозные системы, древнее человечество создавало и жречество для служения религиозного. Мы старались, по мере возможности, указать характер в отношение к обществу жречества древнего языческого мира в главных его видах. Но в тоже время видели, что жречество оказывалось несостоятельным, или лучше, религии древнего языческого мира не удовлетворяли внутренним потребностям духовной природы человечества. Следствием этого, как мы видели, было в конце древнего мира, всеобщее недовольство – падение уважения к господствующим религиям и падение значения жречества: человечество как бы отчаивалось найти собственными силами спасительный выход. Языческий мир переживал критические минуты, когда доверие к уважаемым обрядам и жрецам падало, когда он устал уже создавать новые. Таким мрачным оттенком покрыто последнее время пред явлением христианства, когда человечество бросалось от одной крайности в другую, когда история его стала похожа на тот книжный свиток Иезекииля, где вписано бяше рыдание, и жалость, и горе (Иез.2:10)

В таком состоянии религиозно-нравственного бессилия и отчаяния древний языческий мир предстал пред лице христианства. Высочайшая Любовь сжалилась над страданиями человечества, потерявшего истинный путь, и озарила его светом откровения. Сам Бог явился во плоти возвестить человечеству единое на потребу, дать ему истинное знание, открыть ему Бога и дать религию, которых древний мир так долго искал и так долго не находил. Явилась религия христианская. Коренной контраст лежит между этою новой религией откровения и религиями языческого мира. С одной стороны христианская религия имеет отличительным признаком божественность происхождения: она – слово самого Бога, а не плод религиозных стремлений и мыслей человечества, как религии древнего мира. С другой стороны, как слово самого Бога, религия христианская есть всецело истинная и спасительная, содержа в себе жизнь, и свет человечества, которые могла даровать ему одна высочайшая премудрость и любовь. Ясно отсюда, что и лица, на которых лежит обязанность быть служителями и представителями христианской религии, – пастыри христианской церкви будут стоять по отношению к жрецам языческих религий в такой же противоположности, в какой стоит религия христианская к языческим религиям древнего мира. Пастырь христианский явился не вследствие человеческого установления, как жрец языческий, но имеет божественное происхождение; как служитель единой, истинной и спасительной религии, он имеет животворное отношение в человечеству, проводя в него учение жизни и света.

При таком существенном-отличии христианской религии и ее служителей от языческих религий древнего мира с их жрецами, характеристика пастыря христианской церкви должна состоять, на наш взгляд, именно в раскрытии того животворного и спасительного отношения его к обществу – человечеству, которое и составляет его характерную черту. Раскрыть эту характерную сущность значения пастыря христианской церкви мы намерены следующим образом: I) мы постараемся представить идею пастыря христианского, как она завещана Божественным Основателем христианское церкви, и ее осуществление в первые века христианства; II) затем укажем осуществление этой идеи в христианском обществе – государстве и значение в нем пастырского служения. – При этом мы считаем долгом своим предупредить наших читателей, что в этом очерке мы далеки от претензии представить подробное и точное исследование пастырского служения христианского духовенства: мы ограничиваемся только историческим указанием на крупные, общие черты характера пастыря христианского. С другой стороны, мы наперед снимаем с себя упрек в том, что читатель не встретит здесь раскрытие значения пастыря, как пастыря церкви Христовой, продолжающей дело искупления¹³.

Мы думали, что это достаточно изложено и раскрыто в догматических сочинениях. Мы же собственно поставили себе задачей – исторически раскрыть жизненное значение и положение пастыря христианского в обществе, в силу которого он никогда не может быть чужд ему, а всегда имеет глубоко животворный и нравственно-спасительный смысл и цену.

I

Явление христианской религии в мир, откровение истины и света, принесенное человечеству Единородным Сыном Божиим, составляет, говоря научным языком, исторический факт громадной важности и значения в истории человечества. Христианство дало глубокий и истинный смысл и задачу жизни и деятельности каждого человека и целого человечества, а тем самым вывело древний языческий мир из работы истления в свободу славы сынов Божиих и религиозные стремления и чаяния его из того часто жалкого состояния бессилия и скудости, которое в церковное песни прекрасно выражается прилагаемым к языческой церкви названием неплодящей. Выступая в мир с божественным характером истинности, жизненности и спасительности, религия христианская отразила эти черты свои и в лице своих пастырей. И как сама религия христианская не представляла из себя процесс векового создания человечества, а была нечто сразу данное самим Богом, то личность и характер ее пастыря определены точно и строго в самом начале примером и учением Божественного Основателя ее. В чем же состоит эта идея пастыря, положенная в основание здания церкви Христовой, какое значение и отношение его к обществу, по этой идее?

1) Идея христианского пастыря и служения его начертана и осуществлена собственным примером самого Божественного Пастыреначальника, основателя христианской церкви. Земная жизнь Богочеловека была идеалом пастырского служения. В чем же состояло оно? Какую существенную черту и характер заключало оно? Мы, кажется, не ошибемся, если скажем, что главною, существенною и характерною чертою этого служения было возвещение, проповедание человечеству нового учения, новой заповеди любви. Итак в виде проповедничества явилось пастырское служение в христианской религии и характер проповедника поставлен отличительною жизненной чертой пастыря христианского.

Явление пред миром божественных начал жизни и деятельности было так неожиданно и поразительно, так противоречиво установившемуся вековому мировоззрению, что они, при всей своей всеобщности, долго стояли одиноким явлением среди волнующейся жизни древнего мира, поражая ее своим контрастом с обыденными привычками и обычаями. Миру возвещал свое учение Сам Сын Божий; Он воплощался и жил для этого в мире..., и мир его не познал. При такой противоположности мудрости Божественной, принесенной в мир Спасителем, с премудростью мира, выработанною вековою жизнью языческого человечества, только проповедь нового учения могла проложить путь к одебелевшему сознанию, только она могла пробудить сознание человечества. И вот... Евангельская проповедь началась... Чудное учение и мудрость возвещала она. Не раскрывала она тайн науки, не обращалась она к небольшому кругу привилегированных мудрецов, к их философскому уму; она раскрывала сокровища любви и благости, неведомые миру, она обращалась ко всему миру, широко раскрывая свои объятия для всех, даже особенно для тех нищих духом, простых умом, которые доселе были в презрении и считались недостойными посвящения в тайны ведения и мудрости. Всеобщность пастырской проповеди Спасителя составляла существенный ее характер. Она не стеснялась узкими рамками национальных предрассудков и симпатий, не составляла исключительной принадлежности и достояния известной нации, известного общества, подобно религиям языческого мира; она была неизмеримо широка, как необъятна была любовь Божия, для которой не было разности ни в Иудее, ни в Еллине, ни в рабе, ни в свободном и т. д., для которой все равно составляли страждущее и больное человечество, которое она должна была искупить, исцелить и спасти. Что же возвещала всему человечеству евангельская проповедь Божественного Пастыреначальника? Она возвещала ему наступление благодатного царства Божия, т. е. новой жизни, плодотворной и нравственной, в которой знание и жизнь не идут врозь, а представляются в гармоническом сочетании, в которой истинное звание Бога не остается бесплодным, сухим достоянием одного ума, но воспламеняет сердце любовью и ревностью по Боге, принуждающими волю ходить достойно своего звания и отображать это знание и любовь в добрых делах. Царствие Божие, вещала пастырская проповедь Спасителя, не есть что-либо осязательное для взоров, о нем нельзя сказать, что вот оно здесь, или там; оно не похоже на внешние дела мира, потому что оно не от мира, оно невидимо и находится не вне, а внутри нас (Лк.17:20–21; Ин.18:36). Но это устроение царствия Божия может произойти только внутренним процессом обновления и возрождения, состоящего с одной стороны в самоотвержении, т. е. в отречении от прошлой, образовавшейся суммы понятий и убеждений, а с другой в принятии новой заповеди любви всеобщей, как закона жизни и деятельности, отличающей последователей Спасителя (Иоан ХIII). Принятие и усвоение христианской религии совершается только тогда, когда она касается человека не внешним образом, а овладевает всею душою, всем сердцем и водворяет в нем тот благодатный мир любви, все терпящей и не мыслящей зла, при котором возможно живое общение человека с Богом, творящим в нем постоянную себе обитель, возможно то царствие Божие, которое, по слову Спасителя, не вне, а внутри вас. Таким образом предмет евангельской проповеди – царствие Божие состояло в нравственном возрождении каждого человека, каждой индивидуальной личности, в усвоении новой заповеди любви личным сознанием каждого. Это обращение к личному сознанию каждого человека, независимо от степени его умственного и общественного положения, и составляет, отличительную черту и превосходство христианской религии. Вот почему древний мир, изведав путем векового, часто тяжелого, опыта множество религиозно-философских систем и утопий, при всем своем опыте не мог постигнуть и уразуметь сразу учения евангелия; так поразительно ярко воссиял свет истины, неведомой дотоле миру, так дух евангельского учения был далек и высок от духа мира, будучи сам не от мира сего. При таком возвышенном, нравственном и в тоже время всеобщем характере учения евангельского, оно было преподано миру Спасителем не в форме ученых трактатов и философской системы, доступных только меньшинству – образованному классу, но в форме проповеди, живого нравственного слова любви и утешения, прямо обращающегося к сердцу каждой личности и вливающего в него благодатную струю новой жизни. Водворение внутреннего мира, духа любви, как источника нравственной жизни, – вот цель евангельской проповеди Спасителя, молившегося к Отцу, да все едино будут.

Совершая великое служение свое – спасение и обращение человечества путем постоянной проповеди евангелия, Спаситель заповедал этот же путь своим ученикам, продолжателям его великого служения. Шедше в мир весь, говорит Он, проповедите евангелие всей твари… научите вся языки..., учаше их блюсти вся, елика заповедах вам (Мф.28:18, Мф.28:20; Мк.16:15). Таким образом в пастырском служении идея проповеди лежит с самого начала. Задача проповеди – та же, пример которой подавал сам Спаситель, – возвещение евангелия и учение ему. Обновление и возрождение всего мира, всего человечества, совершаемое путем нравственного перерождения каждой личности, каждого индивидуального сознания, – результат проповеди пастырей христианских: да вси едино будут в нас, добудет едино стадо и един пастырь (Ин.10:16; Ин.17:21). Пастырское служение, установленное Спасителем, есть таким образом продолжение его собственного великого служения. Следовательно оно заключает в себе величие, силу и значение для человечества в высшей степени благотворные: пастырь церкви – свет миру и соль земли (Мф.5:14). Но в тоже время служение пастыря церкви, как продолжение служения Спасителя, полно таких высоких требований для слабых сил человеческих, что сам Спаситель обещал послать своим ученикам Духа Утешителя, который даст им что возглаголют, и собственным невидимым присутствием быть с ними во вся дни до скончания века. Таким образом идея пастыря христианского, завещанная церкви Спасителем, так велика и необъятна, что можно только вечно стремиться к ее осуществлению, но вполне осуществить ее мог только Сам Богочеловек. Пастырь – свет мира... Следовательно он должен просвещать вверенное ему стадо истинным светом евангельского учения – путем постоянной проповеди, имеющей целью нравственное возрождение и обновление каждой личности, обращающейся к нему. Пастырь – соль земли... Значить на нем лежит священный долг заботиться о нравственной чистоте пасомых, предохраняя каждого от заблуждений путем своих неусыпных забот и попечений. Пастырь сам наконец должен быть примером и образом для своей паствы: дух евангельского учения, проповедуемый им, должен проникать его собственное существо; дух любви и благости, милосердия и кротости должен исходить из уст его и отображаться на всей его деятельности: он образ своей пастве словом, житием, любовью, духом, верою, чистотою. Проповедник любви, как закона жизни, полагающей в высшей степени своего совершенства душу свою за други, – пастырь сам должен быть в высшей степени проникнут этим духом любви ко всему человечеству и особенно к своей пастве. Ничто относящееся к ней не должно быть чуждо его радости и скорбь ее должны отзываться в нем, совершенства и недостатки ее побуждать его к сообразной деятельности. Эта любовь должна воодушевлять его на самые трудные подвиги для нравственного преспеяния вверенного ему стада; все должен делать он, на все решаться для водворения в нем царствия Божия: он должен проповедовать благовременно и безвременно, обличать уклонения, запрещать несообразные поступки, умолять со всяким долготерпением и учением о чем нужно (2Тим.4:2). Вот свойства и требования от истинного пастыря церкви Христовой, верно пасущего свое стадо, вверенное ему Духом Святым в таинстве священства. Такого пастыря Сам Спаситель называет пастырем добрым, полагающим душу свою за овцы, которого любовь связывает со стадом взаимным сочувствием, в силу которого и он не бежит подобно наемнику при опасности, и овцы глас его – проповедь и учение – всегда слышать, так что ничто не может внести расстройства в это внутренно-нравственное единство пастыря с пасомыми. Таким образом идея пастыря христианского, начертанная собственным примером и учением Спасителя, представляет нам пастырское служение в светлых и величественных чертах. Жизненною и животворною личностью, неведомою языческому миру, выступает пастырь христианский, как проповедник божественной религии, как учитель и нравственный воспитатель человечества, как наконец служитель церкви Христовой, в которой одной пребывает, по неизменному обетованию Спасителя, благодать Божия, продолжающая совершать нравственное обновление человечества.

2) Светлый образ пастыря христианского встречал блестящее осуществление в первые века распространения христианской веры; пастырское служение апостолов и их учеников осталось навсегда идеалом пастыря в церкви Христовой. Проповедь евангелия, имеющая целью спасение человечества, – вот задача святого служения первых пастырей и учителей церкви. Величественные образы апостолов евангелия слишком известны для каждого, чтобы подробно говорить о них. Дух божественной любви Спасителя к страдавшему человечеству горел в них и воодушевлял их к подвигам, превышавшим слабые силы природы человеческой. Ничто не могло остановить их пастырского служения: ни дальние расстояния, ни враждебные отношения языческого общества, ни страх мучений и смерти. Они проповедали евангелие царствия Божия вселенной, и в этом проповедании поставляли цель своей жизни; оно было для них нравственным долгом, священною обязанностью, пред которою падало все: нужда ми належит, горе мне, аще не благовествую, говорили они (1Кор.9:16). Являя во всей своей жизни и деятельности осуществление высоких начал христианской религии, они проносили эти начала во весь мир, будучи, в полном смысле слова, светом мира и стараясь быть всем вся, для обращения и спасения всех. Привлекая своим благовестием людей всех званий и состояний, они устроили из них общества верующих или церкви, ставили в них пастырями людей избранных и приготовленных (2Тим.11:2; Тит.1:5–9) и заповедовали им блюсти вверенное им стадо. И чудную, отрадную картину представляли эти общества верующих, связанных между собою взаимным духом любви Христовой, среди окружавшего их мира язычества, чуждого этого духа. В этом обществе (церкви) христианском находили полное успокоение все личности, помимо всех их различий: отметки и гравс национальностей, состояния, положения в обществе – стирались и уничтожались в общем уровне звания христианина; здесь равны были и богатый, и бедный, и свободный, и раб – все были братья о Христе, в которого уверовали, будучи связаны друг с другом союзом любви Христовой. С другой стороны, учение евангелия, проповедуемое пастырями церкви, было доступно для всех, и равняло мудреца с простым, образованного с необразованным; потому что оно обращалось не к уму, а к сердцу, требовало не запаса учености, а чистоты сердца, потому что оно сообщало не таинственные формулы сокровенных званий, а раскрывало познание Бога, как любви, к которому приходят путем любви и нравственных дел. Это жизненное знание, переходившее в плоть и кровь и отражавшееся в каждой мысли, слове в деле, и было проповедуемо пастырями церкви, составляя мудрость Христову, обновляющую и возрождающую всякого человека, приявшего ее всем сердцем своим. Таким образом, проповедуемое пастырями учение Спасителя, по широте своих благотворно нравственных результатов, возвышалось неизмеримо над мудростью языческого мира и отстраняло ее, как лишнюю и ничтожную пред ним. «К чему, говорили первые христиане, изыскание истины после Христа, умозрение после евангелия? Все знание, какое может быть почерпнуто из философских книг, ничто в сравнении с тем, что находится в евангелии»¹⁴. Эту всеобщность и жизненное превосходство евангельского учения они всегда старались выставлять: так они замечают, что философы древнего мира презирали людей простых и необразованных, считая их недостойными своего учения, – тогда как в духе евангельского учения напротив – возвышать всех, научать простых, исцелять больных и страждущих¹⁵; мудрость древнего мира, говорили они далее, не могла осуществлять себя даже и в тесном круге действительности, она являлась в отвлеченной области мысли, не переходя в жизнь и дела, – «у нас вы найдете простых, несведущих, которые может быть не будут в состоянии доказать ученым образом истину нашего учения, но за то они докажут ее делами – снисхождения, терпения, милосердия и самоотверженной любви к ближним»¹⁶. Такова была жизненная высота и цельность евангельского учения, проповеданного, по заповеди Спасителя, всей вселенной апостолами и пастырями церкви. И в этой животворной проповеди пастырей христианских – объяснение перехода древнего мира в новый. Созидая и устрояя царствие Божие в малых обществах верующих, уча их единению духа и любви в союзе мира, пастырская проповедь тем самым приготовляла среди разлагавшегося мира язычества прочные нравственные начала для нового мира христианского.

(Продолжение в след. №).

Из всех племен Европы самое многочисленное славянское племя. До сих пор однако это племя оставалось как будто в тени, заслоняемое другими двумя особенно деятельными племенами Европы, романским и германским. Главная и невидимая для нас причина этого сокрыта конечно в судьбах Божественного промысла: а причина видимая – давняя разрозненность племени славянского. Исторические перевороты с давних пор разорвали массу славян, выдвинули некоторые ветви их в среду чуждых племен, и в этом уединенном положении затерли надолго их славянскую народность. Эпоха так называемого великого движения народов, совпадающая с началом средневековой истории Европы, есть время этого раздробления славян. Отсюда их бессилие и слабость в сравнении с другими племенами. Напрасно жизнь славянская, подобно огню мимолетному, вспыхивает там и здесь ярким пламенем: и на юге (в Болгарии и Сербии) и на западе (в Богемии и Моравии), слабая своею одиночностью, она быстро подавляется иноплеменным гнетом. Только на востоке, в стране нынешней России, где казалось с самого начала образовался центр славянства, жизнь славянская могла раскинуться свободнее и шире. На широком пространстве от стран Новгорода до порогов Днепра – везде стояла сплошная масса славян. Быстро, под влиянием потомков Рюрика, они соединяются в один организм государственный, и цвет жизни славянской готов был распуститься здесь тем роскошнее, чем больше было ему свободы. Но Азия еще раз высылает дикие орды, и время славянской цивилизации окончательно отдаляется. Польша крепнет больше других, но теряет характер славянский и становится неспособной вести дело славянства.

Если история народов есть книга путей промысла Божия, распределяющего судьбы народов и времена, когда им нужно выходить на делание, и если бывают эпохи, когда эти пути относительно того или другого народа бывают яснее и вразумительней; то, кажется, что такая эпоха наступила относительно назначения племени славянского. Романские народы видимо совершили свой путь. И добродетели и преступления их, так сказать, исчерпаны. И совершенства и недостатки римской цивилизации закончены. После Августинов, Иеронимов, Амвросиев, Двоесловов, человечество видело Иоаннов XII, Гильдебрандов, Борджиев; видело инквизицию, иезуитизм и лицемерие, нечестием своим превзошедшие всякое неверие. Римская цивилизация по существу есть деспотизм церковный, вышедший из древнего языческого деспотизма гражданского, отнявший у христианских народов все, что дорого и священно для них: слово Божие (библию), молитву на родном языке, свободу совести и значение их в церкви. Жизнь изжита, и остается один труп; повапленный и разукрашенный гроб может обмануть только недальновидного наблюдателя на счет того, что кроется в гробе этом. Смерть и растление религиозное на западе дают себя знать слишком ощутительно. Установление небывалых догматов, умножение религиозных церемоний, духовенство и миссионеры, поднимающиеся на все проделки, чтобы распространить свою ложь между христианами православными на востоке, все это не может закрыть того, что жизнь римского запада кончена. Отношения западных держав, особенно Франции, к Риму и папе, партии полу-религиозные, полу-политические, разделяющие западных христиан, наглядно показывают, что религия на западе стала политической интригой, где идет дело не о христианских интересах, а о папе и светской власти его. Сами христиане римской церкви чувствуют фальшивое положение, в которое поставила их история их церкви, и в самой Италии только французские войска придерживают еще христиан к папе.

Вслед за романским племенем и совместно с ним до настоящего времени вело дело европейской истории племя германское. Положив начало средневековой эпохи, свежее и сильное духом, оно с жадностью усваивало христианство, которое ему приходилось принимать, к несчастию, из рук римских первосвященников. С покорностью, ради христианства, оно преклонило выю перед ними, и Карлы и Оттоны явились первыми и деятельнейшими опорами, поборниками и распространителями римского самовластия. Но племя германское, в лице своих Оттонов и Карлов поставивши на ноги римскую ложь, сделало ошибку эту, так сказать, помимо своего сознания. Сильное мыслию и духом, оно не могло быть орудием церковного деспотизма. Оторвавшись от него, оно бросится в другую крайность и изведает все пути религиозного своеволия и распущенности. И вот начинается знаменитая в истории борьба двух властей, светской и духовной, за инвеституры. Отделение англиканской церкви от римской есть продолжение той же борьбы. Протест германский кончается Лютером и полным отделением от Рима большей части немецких народов. Племя германское не останавливается на этом. Упоенное церковною свободою, оно не хочет знать пределов ей, удаляется больше и больше от основ церкви христианской, составляет множество вероучений по своему произволу и вкусу и вступает на широкий путь рационализма, почти теряя из виду христианство. И церковный деспотизм римский и церковная распущенность протестантская одинаково не пригодны для человечества и христианства, и очевидно закончили свой путь. Выразить истинное православие и быть хранителем истинной веры и церкви для запада, востока и целого мира суждено третьей и величайшей европейской народности – славянской.

Одно из обстоятельств, особенно достойных внимания, то, что все славянские племена, не исключая тех, которые по географическому положению оказались ближе к Риму и были в области патриархата римского, получили христианство из Константинополя. Если это было натурально для славян южных, каковы болгары, сербы, и восточных, каковы русские; то нельзя не признать обстоятельством, выходящим из обыкновенного порядка, того, что христианство принято не из Рима, а из Константинополя, западными славянами, каковы моравы, чехи. С одной стороны, конечно, видна здесь рука Промысла Божия, имевшего в виду в основу всей славянской народности положить семена православия, рано или поздно долженствовавшие возрасти и дать плод. С другой – нельзя не заметить из самого хода дела и того, что римское католичество издавна было противно славянской природе. Моравия была ближе к Риму и римские проповедники уже в ней действовали, как в своей стране; а Ростислав, князь моравский, шлет за Кириллом и Мефодием послов в Константинополь. Припомним, несколько позже, нашего равноапостольного Владимира и его категорический ответ проповедникам римским. Как будто был завет у славян – не принимать веры от папы.

Не все из славянских племен могли однако сохранить православие. Легко было утвердиться в нем болгарам и сербам по своей близости и церковной зависимости от Константинополя. Мусульманский гнет над ними после покорения Константинополя также вообще был мало опасен для христианского православия народов, ему подпавших; он мог оторвать от веры Христовой только ту немногочисленную часть, которой везде дороже веры земные выгоды. Труднее было уберечь православие славянам западным, оторванным от сплошной славянской массы, затертым в среде иноплеменных народов, и по этой своей уединенности подпавшим полному их влиянию, и гражданскому и церковному. Под этим влиянием моравы, чехи и другие славяне в Венгрии и Австрии постепенно должны были пасть и принять общественные и церковные стихии римско-германского запада. Легче всего было устоять на почве православия и своей чисто-славянской народности Польше, сопредельной с сплошною массою славян русских, православных, к которой должно было примкнуть ей. Но, как по пословице, в семье не без урода, так и в славянской семье оказалась нация, мало к ней подходящая. Скоро, без особенной нужды Польша отказалась от православия и всецело предалась западу. История эта длится доселе, как это показывает настоящее отношение Польши к России.

Тверже всех славян с самого начала стали на почве православия и славянства славяне восточные, русские. Политические бури, долго стоявшие над русскою землею и пролившие на нее неисчислимые бедствия в средний период ее истории, послужили лишь к тому, что вера русских больше окрепла, и выработалась мысль о единодержавии, недостаток которого отнимал у России целость, а с тем вместе и силу, необходимую для выполнения великих целей. И многочисленность славян, составляющих семью русскую, и высокая степень политического могущества, на которую подняла ее история, и верность славянской природе, и твердость в православии, и надежды не без основания возлагаемые на нее другими славянами, все говорит, что из всех славянских народов великому народу русскому суждено быть главною опорою славянства и центром, к которому должно притянуться нравственно все, что есть в европе славянского, чтобы зажить общею чисто-славянскою жизнью.

До сих пор чувство нужды этой общей славянской жизни у славянских народов было весьма слабо. Разрозненные, рассеянные часто не многочисленными группами на широком пространстве Европы, славянские племена, в своей вековой уединенности, пришли к тому, что казалось забыли друг о друге, и в своей отдельной жизни не интересовались знать ни о радостях, ни о несчастиях друг друга, а некоторые даже близки были совсем пренебречь свою славянскую народность и окончательно подчиниться влиянию иноплеменных народов, среди которых суждено было поселяться им. Это было время продолжительного усыпления славянства. Тысячу лет продолжалось оно. Конечно, не даром прошло для славян и это время. Большая часть их успела в разные времена устроиться хотя на короткое время в государственный быт, иметь несколько блестящих страниц собственной истории, и таким образом надолго запастись народными преданиями, как опорою верности своему славянству. В тоже время некоторые из них опытом должны были изведать горечь тех чуждых им стихий, которыми пришлось им нравственно питаться в римско-германской, им чуждой по духу, цивилизации. Нужны бывают годы, чтобы раскрылось самосознание в частном неделимом. Требуются сотни лет для раскрытия самосознания в народе. Тем больше потребно бывает времени на то, чтобы пришло к самосознанию целое и многочисленнейшее племя, каково славянское. Это время самосознания очевидно для него теперь наступает.

Везде с некоторого времени чувствуется небывалое до сих пор общее движение славянских племен, виден порыв их сбросить иноплеменный гнет, чтобы жить своею народною жизнью. Озираясь кругом, как будто после пробуждения, все они вообще и каждое порознь ищут подле себя, нет ли чего им сродного, чтобы протянуть руку взаимной помощи для общего дела. Племенные недоразумения и антагонизм, замечаемый еще между пробужденными к самосознанию славянами (славяне австрийские), именно напоминают состояние пробужденных от продолжительного сна и с трудом узнающих друг друга. Антагонизм этот, это племенное недоразумение на счет друг друга должны уступить твердо выступающему наружу, более сильному чувству нужды взаимной помощи и общей жизни славянской. Идея всеславянства входит глубже и глубже в самосознание народное, и подготовляет то недалекое время, когда оторванные историческими переворотами части племени славянского очистят себя от того, что привзошло к ним в общественном и религиозном строе чуждого, и явятся на помощь главной отрасли славян – России начать дело новой в Европе цивилизации славянской – православной.

Настоящий 1863 год, год тысячелетия христианства в странах славянских, можно записать в летописях истории как эпоху, с которой особенно твердо устанавливается это общее движение славян к совместной жизни. Память славянских просветителей Кирилла и Мефодия и общеславянское празднование этой памяти в настоящем году вызвали собою, как и должно было, в славянских народах воспоминание, от кого они получили христианство и в каком виде. Оживление в памяти древнего православия и справедливая оценка печального достояния навязанного Римом пробудили желание возвратить по крайней мере часть утраченного блага. Отсюда эти замечательные протесты против Рима славян западных в нынешнем году, известие о которых можно видеть в 16З № с.-петербургских ведомостей. На первом плане – особенно энергический протест русинов или правильнее русских в Галиции.

Галиция – древняя русская область, в которой княжили потомки равноапостольного Владимира, Романы, Даниилы; народ чисто русский, вместе со всею Русью приникший православие, до сиих пор по языку занимающий средину между малороссами и великороссами. Замешательства на княжеском галицком престоле в XIV веке повергли эту прекрасную русскую область в руки Польши и с тех пор она не возвращалась к родной своей семье русской. Рьяная рабыня Рима, Польша не замедлила обрушить на Галицию все козни и интриги ксендзов и иезуитов всякого рода в видах ее обращения в римское католичество, как это повторилось в Белоруссии, Литве и Украине. Как в этих последних странах, так и здесь, класс землевладельцев скоро уступил усилиям польской пропаганды, олатинился и ополячился. Не так легко можно было победить массу простого народа, любившего свое родное славянское богослужение и обряды. Притеснения и всякого рода насилия, которыми столько знаменита в истории польская пропаганда, заставили однако мало по малу и народ согласиться если не на латинство, то на унию. Но унею Рим не может ограничиться. Уния – признание главенства, над церковью римского епископа, с оставлением греческого догмата и обряда – в глазах Рима только средство, цель которого всегда рано или поздно олатиниться. Без этого Рим не мог бы допустить унию, потому что полное подчинение авторитету римскому и полное церковное единство с ним – существенный догмат римской церкви, так как разнообразие, обусловливаемое хотя бы то национальностями, было бы, по смыслу ее учения, противоречием единственно непогрешимому авторитету главы римско-католической. Таким образом вслед за униею должно было начаться и началось постепенное олатинение народа русского и вместе его ополачение, потому что то и другое стало вскоре неразлучны, да и действующими лицами были поляки. Храмы православные начали мало по мялу терять иконостасы и другие принадлежности восточного обряда и приобретать характер костелов. Там, где оказывалось противодействие со стороны народа, шли в дело притеснения, насилия – обыкновенный способ у римско-католического духовенства восполнять недостаток убеждений, как скоро чувствует себя в силах употребить этот способ. Цели латинизующей пропаганды, в последнее время принужденной действовать особенно раздражительно, стали слишком заметны, и вызвало реакцию. За два года до настоящего времени эта реакция, поддерживаемая в тоже время пробудившимся чувством собственной, отличной от польской, народности, побудила русско-униатское духовенство соединиться, с целью противодействовать как полонизации, так и латинизации народа русского. Оно объявило свое желание – чтоб удалено было из богослужения все, что успели ввести в него из церкви римской, и чтоб оно было восстановлено как раз в том виде, в каком застало его введение унии, условием которой было поставлено одно признание главенства римского епископа.

Действия русско-униатского духовенства не могли быть приятны Риму. Добыча ускользала из рук. Особенного буллою, где папа изъяснял между прочим и то, что церковь римская и в прежнее время не была против славянского богослужения, наряжена была комиссия для рассмотрения обряда. Так как цель комиссии не могла быть другою, как только затянуть дело, то это, наконец, вывело из терпения галичан, и в нынешнем году¹⁷ она составила из своего духовенства депутацию, которая 31 мая отправилась в Рим, чтобы предложить папе следующие условия.

«Ежели Рим хочет, чтобы восток верил ему и сблизился с ним, то должен подтвердить особою буллою, что 1) будет свято и ненарушимо хранить обряды, уставы, книги, месяцеслов, обычаи и церковное право восточной церкви; 2) не замедлит удалить каждого священника, архиерея и т. д., который бы задумал изменить хоть что-нибудь в этих обрядах и обычаях; 3) такое удаление должно продолжаться до самой смерти виновного; 4) подобное наказание должно простираться и на того, кто бы вознамерился переманивать кого-либо к латинской церкви; 5) чтобы одинаково падало оно и на того, кто бы дерзнул присвоить себе имущество, книги, грамоты или другое что-либо, что составляет собственность восточной церкви; 6) чтобы тот предан был проклятию, кто нарушит пункты 2–5; 7) Рим должен заявить в булле и то, что папа признает оба обряда одинаково ведущими ко спасению; 8) устроится очередь, в силу которой за павой латинского обряда будет всегда следовать пава восточного обряда; 9) на половину кардиналов латинского обряда будет половина восточного; 10) папа утвердит этою буллою, что 1340 год будет считаться годом, который решит, кто греческого и кто латинского обряда; какие семейства докажут, что предки их в этом году принадлежали латинской церкви, пусть и остаются при ней, а какие не могут доказать, пусть возвратятся к восточному обряду; 11) все владения на Руси, принадлежавшие к латинской церкви в 1340 году, пусть остаются за нею и теперь, а что принадлежало тогда русской церкви, должно ей возвратиться; 12) имущества владык и русских монастырей, неправедно отнятые латинянами, должны также быть возвращены; 13) Рим заявит, что в Руси первенствующею должна считаться русская церковь, а латинская пришлая, гость; 14) пусть Рим утвердит, что латиняне не могут присваивать себе гегемонию над церковью русскою, что должны считать русских равными себе, потому что ежели папа и есть старейшина над церковью, то это не относится к господству латинян над востоком, ибо в первые три века были папами и греки, да и в настоящее время необходимо это, потому что итальянский народ и латинский обряд не получили преимущества от Бога, чтобы только из среды их избирались папы; 15) папа обязывается сохранять условия унии».

«Если Рим не примет этого, заключает статья газеты «Слово», то тщетно будет ожидать себе доверия от востока; если он не исполнит этого желания, то весь восток останется в убеждении, что Рим думает только олатынить восток».

Протест энергический. Видно, что у галичан много накипело на сердце. Но разве Рим может принять протест этот, не отказавшись от себя самого? Папа восточного обряда! Да для этого нужно, чтоб папа отказался от своего абсолютизма, признал значение в церкви национальностей, перестал видеть схизму там, где ставят свое спасение в зависимость не от человека, кто бы он ни был, а от единого Господа Христа, и добровольно низошел на скромную степень восточных патриархов. Папа допускает другой обряд, но допускает как временное состояние, как средство, и если не признает его дурным, то лишь в силу того, давно уже положенного в основание пропаганды римской, нечистого правила, что всякое средство хорошо, только бы приводило к цели. И в обряде ли одном дело? Обряд есть выражение догмата, а латинский обряд – прямой снимок учения латинской церкви. Исключительная санкция для всех христиан латинского богослужения есть прямой результат того же абсолютизма главы римского, не допускающего другой молитвы кроме той, которою молится глава церкви. Что до того папе, что народы не могут участвовать в богослужении, совершаемом на чуждом языке. Спасение их не в них, а в иерархии и в папе, который есть полнота церкви. Не дело народов иметь в руках и то учение евангелия, которое принес на землю для всего человеческого рода Сын Божий; они должны знать его только так и настолько, насколько и как передано им будет единственною представительницею на земле церкви и власти ее, римскою иерархиею. От понятия о главе церкви, как наместнике самого Христа, и как полноте благодати и власти церковной, естественно было дойти до известных всему миру притязаний низводить во ад и возводить в рай, анафематствовать и лишать таинств и богослужения без разбора целые города, области, государства и проч. Если притязания римской церкви и ее первосвященника стали теперь на вид как будто мягче, ограниченней, и не так настойчивы; то это совсем не то значит, чтобы изменились их учение и догмат о власти, а то только, что по изменившимся обстоятельствам, в настоящую пору они видят возможности применять к делу догмат о церковной власти так широко, как это можно было в средние века. Пусть изменятся обстоятельства, и средневековый деспотизм церковный явятся снова в своей прежней силе. Не в обряде только дело, а и в догмате, которому обряд служит только выражением.

(Окончание следует).

В фельетонных заметках газеты «Голос» (№ 203) между прочим указывается на безотрадное явление между нашим сельским духовенством. Это явление само по себе, независимо от того, что пишут об нем в газете, живо затрагивает нас.

Крайнее и поголовное безграмотство всего населения, не исключая и видимых представителей образования – духовенство сельских пастырей, автор выставляет на вид, как обыкновенное явление в наших захолустьях двух северных губерний – аргангельской и оловецкой, в местах населенных корелами и т. п., в захолустьях рязанской губернии – в лесистом егорьевском уезде, костромской – напр. в восточной части кологривского уезда, в волостях солтоновской и пр.¹⁸ По словам автора заметок, наверное – весьма недавно были там такие приходские священники, которые не знали грамоте. Впрочем, он немного ослабляет эту мысль, делая предположение, что может быть они и перемерли.

Он выставляет на вид еще приверженность к суевериям и слепую – безусловную веру и любовь к мистическим, мудреным обычаям – в этом отдаленном населении, опять не исключая духовенства. По его словам, из рассказов какого-то из наших архиереев, – в тех местах – поп гадает на псалтири, по старопечатному требнику почитывает – и имеет за то кое-какие прибытки, а один дьякон положительно слывет колдуном и сам не скрывает этого звания и хвалится даже им.

Выставляя все это пред общественным мнением, автор конечно обдумал то, что он делает; и ему конечно не безызвестно с одной стороны то, с какой охотой читаются подобные известия о духовенстве, и с другой – то, что писать их нужно на основании положительных, верных, а не собранных по слухам сведений. Во всяком случае – это известие безотрадное, если оно правдоподобно. Неужели в наше время всеобщего пробуждения и стремления к образованию, всеобщих надежд на духовенство, на его полезную деятельность в деле заведения школ, народного образования и вообще в деле нравственного его влияния на народ, довольно таких мест, где сельские священники и безграмотны и суеверны; и до того безграмотны, что читать не умеют, службы церковные совершают на память, а из евангелий читают только такие, которые заучили наизусть и знают семинарским способом на-зуб? Встречаться с подобного рода явлением в XVII веке – веке замечательного невежества нашего сельского духовенства приходится, – и то не часто, а в наш век едва ли это возможно. Но человек пишет, заверяет, заподозрить его, оскорбить недоверием не хотелось бы; а при всем том сомнение в истинности его показаний западает в душу. Вот несколько слов с нашей стороны по этому поводу.

Прежде всего представляются нам следующие соображения. Если автор знал и знает престарелых сельским священников, положим даже осьмидесятилетних (крайний возраст, – теперь мало уже встречается таких священников)¹⁹: то и они, скажем с полной уверенностью, поступивши на приходи в конце прошлого и начале настоящего столетия, не могли ни в каком случае получить священного сана без умения читать, писать. Если они даже, допустим, и это, и в школе не были, то не могли получить священства – без экзамена архиерейского. Это соблюдалось до крайности строго. А требования от ставленника с 1785-го года определены довольно строгие; именно постановлено: «производимых вновь во священники и диаконы, сверх обыкновенного в книгочтении свидетельства, экзаменовали и в том, могут ли они поучения внятно и с пристойным произношением читать, неисправных же обучать, и доколе не обучатся, в священники и диаконы не производить²⁰. Не опустим из виду того, что в конце прошлого и начале настоящего столетия (как это известно нашим читателям), в короткий промежуток времени было два разбора детям священно и церковно служительским с целью открыть, сколько их есть таких, которые живут в праздности при отцах и грамоте не обучены. Все оказавшиеся таковыми записаны в военную службу. Допустив возможность укрыться некоторым от такого разбора, не имеем основания допустить, что для них был впоследствии возможен выход на священнослужительские места; потому что за этим следили строго все и единодушно как те, которых дети и родственники пошли в службу царскую, – так и епархиальное начальство. Невежественное молодое поколение не могло укрываться на приходах в качестве пастырей – при таком всеобщем возбуждении, при разборах и переписях. Притом несомненно и то, что все престарелые священники, на которых указывает автор, если только не учились когда-то в школе, священствуют не так давно; были они на первых порах долго причетниками. Безграмотность причетников всего скорее может открыться пред глазами самих прихожан: они к дьячку имеют не менее частые отношения, чем и к священнику: – то письмецо солдату написать, то прочитать им присланное, то сынишка научить грамоте; да и сам автор приводит слова захолустных крестьян: «а прочитать что доведется, так и дьячок прочтет от божественного-то. Если дьячок неизбежно должен уметь грамоте, то как же это живут в тех местах безграмотные священники?

Отчеты церковные, исправное ведение различного рода ведомостей, духовных росписей и т. д., о которых автор может быть и не слышал никогда – если он сам не из духовных, – требуют не мало переписки и счетов – и расчетов. Все это лежит на приходском священнике, и аккуратно ведется уже издавна. По крайней мере положительно известно, что после всех возможных мер к повсеместному и исправному ведению метрических книг изданы строгие и точные постановления на этот счет в конце прошлого столетия после ревизии 1782 года. А в 1806 году были приготовлены печатные листы с пробелами для метрических книг и разосланы по всем епархиям; ведение их сделалось непременно обязательным, тем более, что за исправностью метрик строго наказано следить благочинным, так что ответственность за опущения падает и на него столько же, сколько и на священника. Метрики эти потом отсылаются в духовное правление и консисторию. Спросим теперь – кто же бы вел эти метрические записи в таком захолустье, где и церковный причт безграмотный и приход тоже, – а требуемая запись о родившихся, бракосочетавшихся и умерших должна быть исполняема, по закону, немедленно после совершения таинства, а не на память или с показания семейств²¹. Наем немыслим и невозможен по бедности средств содержания, как ясно видно из рассказа, приведенного в фельетоне, – в таком приходе, где поп прибегает к гаданиям на псалтири, чтоб заработать малость какую. Явная невозможность существовать подобному священнику не только в наше время, но и за пятьдесят-шестьдесят лет назад. Откуда же взялись и как живут, по словам фельетона, в большом количестве – доселе такие безграмотные и суеверные священники? Странно – до сих пор еще никто не открывал такого безотрадного явления. Но думается, чтоб те, кому вверено смотреть за благочинием и вообще состоянием духовенства, намеренно скрывали и терпели такие вопиющие недостатки священно-служителей.

К вам, сельские пастыря, наше слово, особенно к живущим неподалеку от тех глухих мест, на которые указывает фельетон. Скажите со своей стороны, неужели доселе есть приходские священно-служители безграмотные и суеверные?

Ил. Э-ский

Заметка редакции. Из последнего, известного нам, отчета г. обер прокурора святейшего синода видно, что в 1860 году из 569-ти служащих протоиереев, 37130-ти священников и 12173 диаконов, получивших полное богословское образование, священнослужителей было 33095; следовательно не кончавших богословского курса – 16777, из которых на долю диаконов, без всякого сомнения, достается более десяти тысяч²². Думаем, что в настоящем году это число не окончивших полного богословского образования священнослужителей значительно меньше, по той причине, что теперь, за редкими исключениями, не посвящаются в священнический сан не кончившие семинарского курса. Мы имеем сведение об этом предмете по полтавской епархии. В ней в настоящее время из 1049, состоящих в действительной службе священнослужителей, 909 окончивших полное богословское образование; значит, не окончивших курса 140 и в числе их 66 человек слушавших философский курс²³. Желательно бы иметь подобные сведения и о духовенстве других епархий; – тогда можно было бы с точностью определить действительное число неученых священников по всей империи. Но никакие статистические данные не могут определить степени умственного и нравственного образования их. Вопрос в том, можно ли современных, так называемых, неученых священников назвать неграмотными и стало быть неспособными к священству людьми? Иные из них, как это видно из полтавских сведений, окончили философский курс, другие были по крайней мере в низшем отделении семинарии, весьма немногие из окончивших курс в уездном училище и наконец очень редкие из совершенно не учившихся в духовных училищах. Все они не вдруг произведены во священники, но удостаиваются этого сана только после долговременного прохождения низших степеней клира, и то в таком только случае, когда окажутся того достойными по засвидетельствованию прихожан и экзамену епархиального начальства. Так, например, в настоящем году диакон кременчугского уезда, села Пустовойтова Вознесенской церкви (полт. епархии) Никанор Бедринский, «не в пример другим», рукоположен во священника, как говорится в официальном объявлении о сем, «во внимание к безукоризненному и скромному поведению, достаточной опытности в чтении, пении и уставе церковном, нескудным сведениям в основных истинах веры и благочестия христианского, его наставническим трудам в приходской сельской школе, а с другой стороны во внимание к усердному ходатайству о Бедринском всех прихожан местечка Ирклеееа, просьбе самого священника того прихода (к которому рукоположен Бедринский), Торского, который за свою свыше сорокалетнюю безукоризненную службу при храме действительно заслуживает того, чтобы озаботиться призрением его семидесятилетнего старца и болящей престарелой жены его»²⁴. Из этого примера видно, сколько условий потребовалось для того, чтобы в настоящее время допустить к рукоположению во священники одного из неученых, «не в пример другим». Не спорим, что в прежние времена, при недостатке кандидатов в священство из окончивших семинарский курс, не могло быть такого строгого разбора, но и прежних неученых священников надобно видеть ближе и узнать короче, чтобы иметь право произнести решительное слово о достоинстве или не достоинстве их. Было бы делом пристрастным хвалить всех их без разбора, но сколько нам случалось присматриваться к ним, многие из них гораздо выше того понятия, какое у нас обыкновенно имеют о священниках из неученых. Проходив долгое время причетнические должности, все они хорошо знают церковный устав и богослужебные приемы, и потому совершают богослужение в подобающем чине в благолепии. Правда, они не в состоянии сказать в церкви проповедь собственного сочинения, за то не ленятся читать готовые поучения, а вне храма умеют дать достаточный ответ прихожанам на немудреные вопросы их о главных истинах веры. Многие из них имеют огромное нравственное влияние на прихожан своею безукоризненную и часто полную христианского благочестия жизнью – и приобретают у них такой авторитет, что их полное искренности и правды, хотя и без искусное слово служит для прихожан законом. Иные, сознавая, что они не доучились, стараются недостаток научного образования восполнить чтением книг. Мы знали одного престарелого священника (о. Михаила И.), который прочитал несколько раз всю библию, помнил многие тексты из нее и умел кстати вводить их в беседу; можем указать и таких, которые выписывают по нескольку духовных журналов. Что же касается смотрения за церковью, то в этом отношении неученые священники, выросшие при церкви, весьма хорошо понимают, что нужно для порядка в храме. Других должностей, соединяемых иногда со священством, как-то должности депутата, благочинного – у нас нигде не поручают неученым священникам; но и в этом отношении нам известен, пожалуй, как исключение, один пример. И доселе еще окрестное духовенство вспоминает с сочувствием о П. Д. Д., который с 1818-го по 1842 год, – до дня смерти своей, был одним из самых дельных благочинных в з-сном уезде, п-ской епархии. Знанием существующих узаконений и вообще делопроизводства и уменьем писать деловые бумаги, он удивлял даже священников, получивших полное богословское образование. Все это конечно не дает предпочтения неученому священству пред ученым. Всякому понятно, что окончивший курс богословских наук имеет несравненно больше, чем неученый, задатков к тому, чтобы быть достойным священником, и мы надеемся, что через несколько лет неученые священнослужители будут составлять у нас весьма редкое явление; но мы хотели только показать, что и неученые священники наши вообще не могут быть названы людьми неграмотными.

***

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Августа 29 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Вы есте церкви Бога живаго (2Кор.6:10)

Так писал апостол к коринфским христианам, представляя им побуждения жить свято, по-христиански.

Вы церкви Бога живаго. Какое великое назначение, какое высокое достоинство! Что такое церковь Божия? Это жилище Божие, место Его особенного присутствия. Значит, и душа христианская должна быть жилищем Божиим, обиталищем Духа Божия.

Церковь есть дом молитвы, место, где совершается служение Богу и приносится святейшая жертва Ему. Значит и в душе христианской должна совершаться молитва к Богу; она жертвенник и алтарь, на котором выну должны приноситься в жертву Богу ее силы и вся ее деятельность.

Церковь есть место собрания верующих, где все они объединяются в одну христианскую семью, одушевляемую духом любви – как главной добродетели истинных последователей Христовых. Значит и душа христианская должна быть открыта для любви ко всем, по подобию апостола, который мог говорить о себе: уста наши отверсты... сердце наше разширено (2Кор.6:11).

В церкви, по самому назначению ее, все должно быть, как говорит апостол, благообразно и по чину. Чистота, порядок, благолепие, отличающие храмы Божии, веют на душу благоговением, в состоянии которого чувствуется ей, что она стала ближе к Богу и к небу. Значит и в душе христианской должен быть тот же порядок и чистота нравственная, тоже благолепие – не вещественное, происходящее от блеска золота и других украшений, а нравственное, слагающееся из высоких свойств и дел христианских. Значит и в душе и от души этой должно веять тем благоговением, которое может внушать святыня храма и мир неземной.

Так должно быть. А между тем так ли бывает?

Раз Спаситель пришел в храм, и нашедши в нем крайний беспорядок, шум и торговлю как на базаре, изгнал людей производивших этот беспорядок и сказал: «дом Божий должен быть домом молитвы, а вы превратили его в вертеп разбойников». Что если упрек этот падает и на нас? Души ваши, освященные таинствами веры, должны бы быть жилищем Духа Святого, представлять из себя престол Божий и алтарь с неугасаемым огнем любви и непрестанным фимиамом молитвы благоговейной; а вы сделали их вертепами... Но тяжело досказывать. Может быть этот упрек и не всех касается; но горе тем из нас, к кому он действительно относится. Аминь.

С. А. К.

Христианская религия в первые века своего явления не коснулась преобразования общественно-государственной жизни по своим высоконравственным и благотворным началам. Застав мир полный расстройства и дисгармонии внутренней и внешней, она имела в виду внутреннее преобразование каждой личности, привходящей в церковь Христову, оставляя в стороне общественное устройство и его формы. Предоставляя Кесарево Кесареви, она брала и душу и тело человека, как божественное создание, и устроила из них храм Богови. При этом отношении христианства к каждому из христиан, переформирование общественной жизни и ее учреждений должно было произойти путем усвоения и прочувствования этих начал сознанием отдельных личностей – членов общества. Действование на душу каждого человека, помимо интересов земного существования, во имя только ее духовных религиозно-нравственных нужд и представляет христианская церковь первых веков. Сообразно с этим шла и развивалась деятельность и служение ее пастырей. Они были не от мира сего и не для мира сего. Встречая языческий мир с его вопиющими общественными несогласиями, они не трогали его и не являлись его преобразованьями; они заботились своею евангельскою проповедью спасти личности от тяготения к ним этого всеобщего расстройства и возвестить им новое учение, успокаивающее все, приводящее к единой вечной истине и блаженству. Но понятно, что такое состояние христианской церкви и ее пастырей не могло быть долго продолжительным. Свет истины не может скрываться под спудом; его назначение освещать всех и все. Нравственное обращение и воспитание личностей, возрождение духовной природы человека – самое лучшее и непременное средство для возрождения и обновления того общественного строя жизни, который необходим человеку, как члену общества-государства, среды развития и жизни отдельных личностей. Отсюда неизбежен был переход к союзу церкви Христовой с обществом-государством, принявшим в свою среду этот, свет истины. Существование же христианской церкви в христианском обществе-государстве вызвало еще другие оттенки характера пастырей ее и их деятельности. Когда были только отдельные лица – христиане, при господстве языческого мира, пастырское служение ограничивалось религиозно-нравственным воспитанием внутреннего человека; когда мир становился христианским, пастырское служение должно было обнять собою и ту среду, и те формы, и те отправления общественной жизни, которой членами были их пасомые и которой членами стали сами пастыри. Устрояя царствие Божие внутри каждого человека, пастыри церкви должны были устроять его и в самом обществе, в его формах и учреждениях. Вызывая каждую отдельную личность на путь нравственного развития и усовершенствования, пастыри церкви естественно должны были стать проводниками божественных начал развития и прогресса в целое общество гражданское, его жизнь и отправления. Постараемся же теперь представить в главных чертах деятельность и характер пастырей церкви на этом поприще При этом спешим опять оговориться: мы только набрасываем легкие очерки предметов, могущих послужить темой целых отдельных исследований; мы более воскрешаем в памяти читателя знакомые образы, чем знакомим его с их подробностями.

1) Торжество христианской религии во всемирной римской империи вывело ее из состояния преследования и унижения и сделало господствующей государственной религией. Пастыри церкви явились членами гражданского общества и естественно должны были вступить в сферу общественной жизни. В чем же заключалось, чем проявлялось пастырское их служение с этого времени? Основная цель пастырского служения остается и теперь, как будет и всегда, – нравственное обновление и усовершенствование каждой души, личности пасомого стада. Но она получает более широкое разветвление с той поры, когда пастырское служение совершается в обществе-государстве христианском. Религиозно-нравственное воспитание личностей совершается успешнее при благоприятной среде, при содействии тому самых форм и отправлений общественной жизни. С другой стороны самое возрождение в новую жизнь отдельных личностей должно неизбежно пролагать путь к обновлению и преобразованию самого строя общества Стало быть, целью пастырского служения в христианском обществе должно быть в отношении к самому обществу – приложение новых жизненных начал христианской религии к ее формам и отправлениям. В таком характере выступают именно пастыри христианской церкви в последние века римской империи. Призвание христианской религии господствующей не могло переродить сразу весь общественный строй всемирного государства, воплотившего в себе результаты вековой жизни древнего языческого мира со всеми недостатками односторонности и фальшивости его направления. Установившееся мировоззрение, предания, обычаи и вкусы – все носило на себе глубокую печать язычества. Деятельность пастырей церкви должна была состоять в стремлении к уничтожению и ослаблению этих еще внешних, язычествующих законов общества, по словам Григория Богослова и Златоуста²⁵, и в проведении новых духовных начал христианского воззрения, которые бы легло в основу жизни общества. Возвышенные и животворные идеи духовной природы человеческой и ее прав на равенство, уважение, достоинство и т. п., возвещенные миру в христианской религии, были проповедуемы пастырями церкви в их многосторонней деятельности этого времени, и в их осуществлении, по мере возможности, указывалась средства к созиданию общественного блага, общественного счастья. Более всего поражают взор наблюдателя стремления пастырей церкви этого времени внести в общественные формы и учреждения дух любви и милосердия, неведомый древнему миру. Эту новую заповедь Спасителя пастыри церкви проповедовали везде. Она находила приложение и в области суда и наказания преступников, и в области отношений к низшим, страждущим классам человечества; попечения пастырей о подсудимых, о рабах, о пленных, о бедных и т. п. известны. Не было ни одной стороны общественной жизни, которой бы не касался и не проникал луч света истины, проводимой пастырями церкви в их многосторонней деятельности. Прибавим к этому, что пастырское служение это, имеющее целью истинное благо отдельной личности и целого общества, было совершаемо путем евангельской кротости и любви, не выходящим за пределы духовных средств и не имеющим в виду других средств, других целей помимо религиозно-нравственного обновления и спасения человечества.

Таким образом, если мы будем внимательно присматриваться к ходу общественной жизни римской империи после Константина Великого, то заметно и резко будут поражать нас многие явления из пастырской деятельности христианского духовенства. Пастыри христианские, сделавшись членами гражданского общества, не относились к жизни этого общества безразлично, подобно языческим жрецам древнего мира. В обществе они видели родную им среду, в которой они призваны самим Богом действовать и руководить. Не немыми стражами обрядности официального культа стояли они, не мертвую форму предлагали они; они проповедовали животворное слово Божие, которое должно было отобразиться в жизни и деятельности общества, в его формах и учреждениях. В этом отношении пастырям христианским предстояла громадная работа: старый дух древнего политеизма был еще живуч, он проникал еще весь строй жизни римского государства, следы его виднелись как в общественной жизни, так и в частной – в нравах, обычаях и привычках. Новый спасительный луч христианской истины должен был пробивать себе путь сквозь вековую кору предрассудков, предубеждений и нажитых порядков. Деятельность пастырей церкви в это время, как мы сказали, принимает широкие размеры. Преобразование всего строя жизни общественной и частной по духу и требованиям новой христианской религии – вот задача этой деятельности. Поэтому пастырь христианский не стоял и не мог стоять вдали от общества, от его внутренней и внешней жизни; его живо трогал и интересовал каждый факт современной жизни, каждое явление в той, или другой ее стороне. Вспоминал ли император христианского Рима времена языческого деспотизма цезарей и в порыве ослепленного самовластия забывал любвеобильный, нравственный идеал власти, проповедуемой евангелием: пастырь христианский стоял пред ним с укором и обличением, или с просьбой о помиловании, раскрывая значение власти с христианской точки зрения и неприменимость казней для исправления, перевоспитания виновных членов общества; замечалось ли в центрах общественной жизни чрезмерное увлечение внешними удобствами, богатством и удовольствиями, доходившее до забвения нравственных требований христианской религии, до ослепления страсти: пастырь церкви являлся с громовыми речами горькой правды, раскрывающей внутреннюю пустоту такой жизни и показывающей гораздо высшую, разумную цель жизни. Грозила ли беда целой стране, или отдельным лицам, – постигало ли несчастье, чувствовалась ли тяжесть и горечь положения кем-либо в обществе: пастырь церкви везде присутствовал с словом утешения и отрады и доставлял, успокоение, иногда материальное, всегда внутреннее, состоявшее в ободрении духа как отдельных личностей, так и целых классов. Словом, пастырь церкви был живым органом общества: само общество чувствовало его животворную силу и, если не всегда готово было следовать его наставлениям, то невольно преклонялось пред тою нравственной мощью, пред той силою духа, идущею неуклонно путем истины и добра, которую христианская религия являла в своих пастырях. Что это было так, – это мы можем подтвердить тем почетом, каким пользовалось христианское духовенство в последнее время римской империи, и тем значением, какое начал иметь сан епископа не только в духовном отношении, но и в отношении административном, когда и правительство и общество чувствовали доверие к христианскому пастырю, как представителю нравственной правды и истины. Последнее время римской империи именно представляет нам с одной стороны упадок нравственных сил в дряхлевшем обществе – его деморализацию, с другой – усилия христианских пастырей возбудить отупевшее в чувственно-мелочной жизни человечество к более разумной, нравственно-гражданской жизни. Промысл судил иначе: древний мир в лице римской империи должен был разрушится и дать место новым народам с свежими, непочатыми силами, которые бы могли принять новую религию всем существом своим и провести ее во все стороны своего общественного организма.

2) Началась новая эпоха истории человечества, открывшаяся падением древнего Рама и явлением новых народов. Она обнаружилась сначала потрясающими явлениями сокрушения и падения старых форм и учреждений, выступлением диких, необузданных порывов варварских племен. На почве западной европы сошлись два начала – древнемировое общество, прошедшее свои фазы развития, склонявшееся к упадку и отупевшее в идее порядка под цезарским деспотизмом, и – общество свободных германских племен, выступавшее на поприще истории в первый раз, не знакомое с формами цивилизованной общественной жизни, но за то и не знакомое с ее недостатками, полное сил и энергии, за которым не было еще прошедшего, но пред которым расстилалось широкое будущее. Императорский Рим с своими изжитыми формами и учреждениями, с тупою апатией гражданских чувств, – мог только падать и разрушаться; новые народы могли более разрушать и проявлять дикие инстинкты личной натуры, не знавшей сдержки ни в своем гражданском прошлом, которого у нее не было, ни в условиях своей воинственной языческой религии. Поэтому-то начало средневековой истории может представляться хаотическим состоянием, в котором часто можно видеть только падение и разрушение, вместо обновления и созидания. Какое же значение имеет теперь, в этот мрачный отчасти период христианский пастырь, в каком положении стоит он к этому времени?

В этом периоде деятельности христианских пастырей, духовенства, предстояло широкое, необозримое поле. Падение древнего мира, в лице римской империи, не было, собственно говоря, опасностью для христианской религии; потому что она сама не принадлежала к древнему миру, а была глубоким протестом против всех основ его нравственной, гражданской и политической жизни, вследствие чего она не могла уживаться с ним и требовала его радикальной реформы. С другой стороны она поэтому не могла быть национальною религиею, связанною с судьбою нации, создавшей ее, подобно языческим культам: она имела всемирно-исторический характер вследствие своей божественной всеобъемлемости. Поэтому-то среди разложения римского общества христианская религия и ее пастыри стояли отрадными явлениями, полными нравственной силы и мощи среди общего разрушения и падения. Мы упоминали уже о том значении, какое получил в римской империи сан епископа, становившегося весьма часто лицом не только духовно, но и светско-административным, в пору нравственной неспособности общества к гражданской жизни. Таким образом христианская церковь с своими пастырями одна могла предстать новым народам, как явление полное нравственного величия и силы, имеющее все данные для влияния и преобразования их. Пред пастырями церкви лежал труд апостольского служения, – миссия просвещения новых народов светом евангелия и вместе с тем проведения в новые возникавшие общества начал и духа христианской религии. Труд и деятельность громадные, если взять в расчет языческие предания новых народов, сложившийся характер жизни, полный неукротимого простора личности, не терпящей строгих предписаний гражданского и нравственного закона. История основания новых обществ на почве римской империи представляет нам богатые примеры этой апостольской деятельности пастырей церкви христианской того времени, резко выделявшихся среда столкновения двух миров и жизней. Новый строй жизни, начавшийся после падения римской империи, главным образом слагался из двух начал – германского и христианского; главными деятелями были новые народы и христианская церковь в лице своих пастырей. Встречая новую жизнь и новый дух, церковь стремилась осветить ее светом истинной религии и поставить таким обозом на твердую, прочную почву развития и прогресса, данного в христианстве. Отсюда идет непрерывный ряд апостольских трудов пастырей церкви, обращавших в христианство дикие племена; об этой деятельности довольно говорит уже одно то обстоятельство, что в числе обществ, основавшихся на развалинах древнего мира в Европе, ни одно не существовало в язычестве. Далее деятельность церкви была направлена на проникновение христианскими началами всего общественного организма, на вызов к нравственно-разумной жизни и деятельности энергических натур новых народов. Везде в новых государствах и обществах мы встречаем присутствие и деятельность христианского духовенства: оно является или связующим звеном, посредником между племенами победителей и побежденных, или руководителем и советником. Пастыри церкви стоят и около трона, содействуя общественным преобразованиям и учреждениям в духе христианской религии, и вращаются во всех слоях общества, проводя в него нравственные христианские начала. Новые народы выступали на сцену исторической жизни, хотя без недостатков нравственной изжитости наций, – но за то они были полны избытком личной энергии и силы, выходившей за пределы и увлекавшей их часто к грубым порокам. Далее им угрожала опасность того сближения первобытно-простой, грубой – но неиспорченной натуры с цивилизованно-испорченною, отжившею жизнью, которое часто отзывается роковыми последствиями для первой. Вникая в деятельность духовенства того времени, мы легко можем заметить, что усилия пастырей церкви были направлены к предотвращению той и другой опасности, того и другого недостатка в зарождающихся обществах.

Являясь бесстрашными миссионерами среди неведомых им языческих племен, занимая известные места в обществах уже христианских, пастыри церкви приносили с собою не одну внешнюю форму христианской религии, знакомство не с одними обрядами; они приносили с собой и ее дух, знакомили с ее внутренним содержанием, выражавшимся в требованиях, изменявших сложившийся строй убеждений, обычаев и входивших с ним в борьбу. Все это говорит нам о том высоком нравственном призвании, какое имел в тогдашнем обществе пастырь христианский. Выражалась ли грубая, неукротимая натура новых народов в недостатках общественной администрации – в узаконении личной мести судебным поединком, в призвании грубой силы источником права и т. п.; прорывалась ли она в частной жизни стремлением к полному простору страсти и инстинкта – в притеснениях низших классов, в безнравственных поступках и т. п.; составляла ли она ложные идеалы жизни чисто воинственного характера, считая добродетелью физическую силу и военное искусство, презирая и не понимая цены мирного, честного, скромного труда и занятия: всегда и везде церковь с своими пастырями противопоставляла внутренний дух и смысл христианской религии, чертившей другие идеалы, другие цели жизни и деятельности. Вот почему верно то замечание, что церковь в эту пору была именно воспитательницей человечества, освещавшею новым народам путь общественного и нравственного развития. Каждый недостаток, каждый факт общественной и частной жизни, противоречивший христианскому мировоззрению, вызывал со стороны церкви не только действие словом проповеди, но и действие самим делом, примером. Так идеалу свободной независимости и простора личности, часто знавшей только себя и не обращавшей внимания на права и требования общества-государства, – словом тому коренному, характеру германских народов, который приготовил так называемый феодальный период, христианская церковь противополагала свой идеал стройного организма в церковной иерархии и управлении, чуждых разрозненности и изолированности, но вместе с тем чуждых и насильственной централизации. Началу грубой силы и праву сильного над слабым, часто являвшемуся нормой для установки общественных и нравственных отправлений и потому слагавшему иногда жизнь общественную и частную в уродливые формы, – пастыри христианской церкви противопоставляли начала равенства и братства осуществленные в недрах церкви, принимавшей в свою среду (напр. в различных учреждениях – монастырях, религиозных орденах и т. п.) всех без различия и сглаживавшей под уровнем христианского звания все оттенки и грани человечества, стеснявшие его так часто. Идее жизни воинственной, внешней, воплотившейся в идеале рыцаря, богатого телесною силой и совершающего подвиги мужества и храбрости, часто переходящее в грубое насилие и попрание прав и законов, – церковь отвечала идеей жизни внутренней – мирной, духовно-разумной, и идеалу рыцаря противопоставляла идеал монаха, богатого тою нравственною силой, которая делала в это время монастыри богатыми рассадниками христианской цивилизации. От церкви и ее духовенства шла инициатива смягчения грубых нравов, приучения неукротимых племен к уважению прав и законов общества, к выходу наконец общества из грубой невежественности и прояснению для него превосходства жизни мирно-трудовой, разумно-нравственной пред грубо-воинственными порывами внешней деятельности и праздного покоя. При таком отношении понятно, что пастырь церкви не стоял вдали от общества и не был изолирован от его жизни. Тесная нравственная связь была между ним и обществом, и в силу этой связи немыслимою становилась возможность отрешенности жизни пастыря и жизни общества. Каждое явление, каждый факт общественной и частной жизни известной среды был близок и дорог пастырю христианскому, и наоборот каждое слово проповеди, каждый акт пастырской деятельности служителей церкви не проходил бесследно в обществе, не вызывая его к сообразной деятельности и расположению.

При этом очерке значения христианской церкви и ее пастырей в их отношения к обществу на западе европы после падения римской империи и выступления на историческую сцену новых народов, мы конечно не должны пройти молчанием и тех печальных явлений и фактов, которые послужили потом исходною точкой вооружения против духовенства христианской церкви и его значения. Мы говорим о папстве и тех результатах, к которым оно привело общество запада Европы. Исторические обстоятельства, в которые поставлена была церковь и духовенство на западе, преимущественно в самом Риме, громадная роль и значение духовенства в деле обращения в христианскую веру и нравственного образования новых народов и наконец продолжительность образовательной и руководительной роли в зарождавшихся обществах, – все эти обстоятельства подготовили идею папства. Сложение и исторический факт явления папства, нужно заметить, нельзя представлять себе исключительно гибельным и вредным явлением исторической жизни запада Европы. В свое время оно имело глубокое значение и было благотворно для общества. Тяжелая борьба, которую должна была вести христианская церковь в лице своих пастырей с остатками язычества и варварства в зарождающихся обществах западной Европы, с невежеством и грубостью нравов юных народов, наконец с испорченностью нравов вследствие усвоения германским миром худших сторон римской цивилизации, – эта борьба, говорим мы, часто ставила пастырей церкви отдельных местностей в большую зависимость от светской власти, от настроения общества. Для отдельных трудов пастырского служения, в виде местных церквей с епископским управлением, грозила опасность стать в тесную зависимость от светской власти общества, еще неразвитого в гражданском и нравственном отношениях. При господствующем чувстве уважения ко всему, что носит на себе печать силы и величия, сама церковь должна была предстать в этот век силы полною в свою очередь силы и величия. В таком виде она и предстала пред западом европы сложением идеи папства. Не входя в разбор исторических обстоятельств, давших возможность римскому епископу стать во главе управления всею христианскою церковью запада, мы заметим только, что именно здесь, в Риме могла явиться о удобно осуществиться идея церковной власти, вне государства, с двойною силой духовно-светского авторитета. Будучи таким образом результатом исторических требований времени, папство приносило свою долю пользы и благодетельного влияния: олицетворив в себе идею силы и величия христианского начала, оно с авторитетом силы взяло на себя образовательно-руководительную роль в обществе. В истории папства есть свои прекрасные страницы, на которых мы можем читать примеры энергической защиты и поддержки нравственных начал, попираемых грубым произволом тогдашнего общества; можем видеть, что папство вступало за эти начала в борьбу и со светскою властью королей германских обществ и с духовною властью местных епископальных церквей, подпадавших влиянию духа своего времени. Но папство глубоко виновно в том, что оно зашло очень далеко, что оно не поняло своей исторической задачи, или, лучше сказать, приняло временную историческую свою задачу в смысле постоянной, всегдашней; что оно не захотело отказаться от своей образовательно-руководительной обязанности, когда общество запада уже окрепло и вышло из-под состояния опеки, в которой нуждалось прежде. Стремления папства удержать за собою непогрешимый авторитет истины и правды во всех проявлениях жизни человечества и подавлять всякое проявление мысли и жизни, несоответствующее его частным, односторонним целям, повели, как известно, к печальным результатам. Эти стремления сделали то, что папство – олицетворение пастырской христианской церкви – предстало пред обществом не только без благотворного влияния на его развитие, но даже в виде удушающего, деспотического авторитета, силящегося подавить всякое свободное развитие общества в мысли и жизни. О том, какой тяжелый удар нанесло это обстоятельство христианской церкви на западе Европы, какими жалкими последствиями отозвалось оно на положение пастырей церкви в отношении к обществу и общества к ним, – мы не намерены здесь входить в подробности. Мы заметим только то, что идея папства и тот особый оттенок, который положила она на духовенство запада европы в отношении его к обществу, нанесли не малый ущерб светлому образу христианского пастыря. Выступая с тенденциями подчинения духовной власти церкви, олицетворенной в непогрешимом авторитете папы, всей жизни общества и организуя для этого своеобразное устройство церковного управления, папство вооружило общество против церкви и духовенства и само дало повод к тем протестам, которые явились в реформации и которые, стараясь истребить злоупотребления частных деятелей, сами зашли слишком далеко, и, нанося удар злоупотреблению религией, подрывали основы и самой церкви и ее божественности. Протест общества против папства в реформации был вызвав именно сознанием уклонения духовенства от истины и стремлением возвратить церковь Христову с ее пастырями в состояние первобытной чистоты. С таким глубоко прочувствованным и выстраданным сознанием выступили реформационные движения на западе Европы, начавшие, по современному им выражению, суд над домом Божиим. Но мы должны сказать при этом, что этот суд, эта реакция зашли слишком далеко, при всей истинности своей исходной точки. Ратуя с энергией и пылом выстраданного убеждения против уклонений частных, местных деятелей дома Божия, реформационные движения в свою очередь не привели здание церкви Христовой в состояние первобытной чистоты и правды. Напротив, очищая его от ненужных, излишних наростов, они отсекли многие существенные части и впали в своеобразные уклонения; мы говорим о том понятии, какое они дали церкви и ее пастырям, о том значении разума в деле веры и тому, подобных уклонениях от чистоты учения церкви Христовой. Впрочем и эти замеченные нами уклонения местной церкви и духовенства запада европы, говоря только о недостатках времени, места и частных деятелей, не нарушают основной нашей мысли и положения о том значении и отношении пастыря христианской церкви к обществу, которое мы проводили. Являясь временными отклонениями от истины, они не опровергают и не могут опровергать бытия и существенного значения самой истины.

(Окончание в следующем №).

Какова бы ни была судьба галицкого протеста против римского самовластия, видно, что церковное движение в Галиции серьезное, гласное и готовое сделаться народным. С.-петербургские ведомости передают отрывок из замечательной статьи под заглавием: «Наша будущность», помещенной в той же галицийской газете по случаю предстоящего выбора нового митрополита на место умершего Григория. Отрывок этот ярко обрисовывает настоящее отношение к Риму церкви галицийской «Русский народ», говорится здесь, «желая стряхнуть долговременное польское и латинское иго, не может оставаться лишь при одном желании, но перейдет и к действию. Одним из самых могущественных и естественных помощников русской народности есть восточно-русская церковь. Верою соединены мы с Римом, но обрядом с историею нашей церкви, от первых веков нашего христианства, с востоком. Поэтому церковь наша униатская имеет два лица, и стоит так, что не должна обращать одного лица в ущерб другому... При таком трудном положении между абсолютным, искони неприязненным восточному обряду, лицемерным Римом, домогающимся прежде всего нашей зависимости церковной и народной, и между Русью, которая стремится жить полною народною жизнью, на основе своих преданий, как народ, выбивающийся из-под латино-польского ярма, – тяжело будет будущему митрополиту охранять равновесие. Тот сильно ошибается, кто полагает, что для митрополита достаточно диктаторской власти триотизмом. Если он желает, чтобы духовенство любило и уважало его, ежели он хочет быть ему, истинным начальником, пусть не полагается на свою диктаторскую власть, которая не в силах обеспечить его, но постигши дух времени и народа, пусть идет вперед по пути народности к означенной цели, автономии церковной и народной. В интересе самой унии необходимо, чтобы будущий митрополит имел полное сочувствие и любовь всего образованного русского класса, потому что уния в Галиции сильно взволнована, по поводу обрядовой реакции, которая из Рима и Вены не перестает действовать против духа нынешнего времени, против чистых намерений русского народа, стремящегося к окончательной независимости греческо-русского обряда от латинства и Польши. Каждый диктаторский поступок митрополита, если только будет иметь целью латинизацию нашего обряда, непременно вызовет оппозицию, к которой пристанет все, что ни есть лучшего между русскими, плодом же всею этого будет раньше или позже православие. Вот почему мы думаем, что от выбора нынешнего митрополита будет зависеть решение вопроса: православие или уния²⁶?

К этому нечего прибавлять. Симпатии галичан слишком ясны. Одного нужно желать, чтобы скорей положен был конец этому бесплодному в себе и тягостному для нации колебанию между родным востоком, и чуждым западом.

Такое же церковно-народное движение, как и в Галиции, обнаружилось между смежными с Галициею, также униатскими русинами, в Венгрии. Епископ Мукачевский уже обвинен в Риме, что он с своею епархиею намеревается перейти в схизму, что он и его духовенство удаляют из обряда все латинское и в видах сближения с православно-восточным духовенством отращивают бороды. Еще прежде в наших газетах извещали о булле папы, которою он строго воспрещает ношение бород и другие «нововведения», которые вызвало в духовенстве богемском и моравском пробудившееся сознание своего сродства с славянским православием. Ношение бород – нововведение! Горе Риму, который, допустив ложь, какова, например, бритье бород духовными и многое другое, не совестится возводить эту ложь на степень святыни.

А вот! еще прошение хорватов города Сиска в Кроации, которое они отправили в Загреб своему архиепископу, и в котором также настойчиво выступают церковно-славянские тенденции. Мы приведем его сполна, как оно помещено в с.-петербургских ведомостях из хорватской газеты «Dozor».

«Преосвященный кардинал и архиепископ!»

«Два фактора составляют счастье, в самом высоком смысле этого слова, рода человеческого, именно: религия и народность. Священнейшим моментом в жизни каждого народа должен быть тот момент, когда достигнет народ до познания истинного Бога и сознания своей народности.

«Нынешним летом исполняется тысяча лет, как всеблагий Бог сжалился над народом славянским и послал к нему св. мужей проповедовать живым словом живого Бога и из тьмы язычества привести его к свету той веры, которую от Отца принес в мир Свет, просвещающий всякого человека, приходящего в этот мир».

«Справедливо, что и другим народам оказал милость Бог, но не в такой мере, как народу славянскому, вдохнувши в св. мужей, проповедников славянских – Кирилла и Мефодия возвышенную мысль передать славянскому народу на его родном языке св. книги, этот, источник христианской религии, на том же языке устроивши и службу великому Богу. А то, что совершил Дух Святой чрез св. проповедников, подтвердил он и посредством видимого главы церкви Иисусовой. Этим действием таким образом положено основание не только христианской вере, но и народности славянской, потому что освящением славянского языка увековечена и народность славянская. В этом заключается возвышеннейший момент в истории славян христианских».

«Не удивительно после этого, если народы славянские празднуют 1863 год, как тысячелетнюю годовщину; не удивительно, если и мы, хорваты, хотя просвещенные верою и прежде Кирилла и Мефодия, ради взаимной христианской любви к первобытному общему богослужению, обращаемся с величающею благодарностью к вашему преосвященству, исходатайствовавшему у св. отца, папы, дозволение и нам праздновать достойнейшим образом память св. славянских проповедников. Наш город, как столица первых епископов нашего народа, приносит особенную благодарность за эту милость и в своем смирении решается еще предложить одну просьбу, исполнением которой ваше преосвященство приобретете вечное имя в народе. Город наш именно осмеливается просить ваше преосвященство соблаговолить для вечного воспоминания о св. Кирилле и Мефодие, славянских апостолах, переводчиках св. писания и учредителях службы Божией на славянском языке, издать распоряжение, чтобы во всех епископствах вашего архиепископства с 5 июля, как дня памяти св. братьев, богослужение, особенно св. литургия совершалась на славянском языке. Если же по каким-либо важным причинам окажется это в настоящее время еще невозможным, то чтобы отправлялась служба по-славянски на вечные времена хотя только 5 июля».

«Преосв. господин кардинал! Город наш вполне надеется, что его просьба услышана будет тем скорее, что в ней заключено всеобщее желание целого народа и всех его представителей. Тем более надеемся мы на удовлетворение этой всеобщей просьбы, что в других епискониях; подчиненных вашей архиепископии, богослужение совершается на славянском языке, и что по распоряжению комиссии для праздника св. Кирилла и Мефодия, с вашего согласия и в первопрестольной церкви загребской св. литургия будет отслужена по-славянски»²⁷.

Это – голос, раздавшийся на самой отдаленной окраине мира славянского. Тяжело становится на душе, когда видишь, как народ целует ту руку, которая отняла у него все дорогое, и как он принужден с глубоким смирением вымаливать то, чем должен владеть по праву. Как бы то ни было, очевидно однако, что славянская народность во всех странах, куда только занесли ее судьбы, пробуждается, приходит к самосознанию, чувствует гнет тех пут, которыми связал ее запад, и ищет свободы, чтобы жить на просторе. Этот поворот славян к своей народности есть с тем вместе и поворот их от Рима к восточному православию. Православие и славянская народность с самого начала стали нераздельны. Всякий раз, как там или здесь то или другое славянское племя пробуждается к чувству своей народности и вглядывается в первые былины своей истории, ему приходится по необходимости встретиться с дорогими для него именами Кирилла и Мефодия, и вместе с православием, которого насадителями они были. Загорается жажда слова Божия и службы Божией на родном наречии, и лукавый Рим, чтобы только не упустить из рук добычу, или принужден отступать от своего абсолютизма и вопреки своему принципу делать уступки, или же там, где опасность сильнее, действовать угрозою, притеснением, насилием.

По той раздражительности, с которою действует в последнее время римская пропаганда на востоке и на западных пределах России, можно безошибочно судить о том, насколько римское католичество чувствует себя в опасности. Опасность – дома, на западе. Чары, которыми Рим целые сотни лет и тысячелетия туманил умы западных народов, с давних пор начали рассеиваться, и народы готовы стряхнуть ярмо, в котором удерживает его уже не религия, а политическая интрига и штыки. Нужно же вознаградить потери у себя хоть добром, которое можно отнять у других. Опасность извне еще больше; здесь пробуждается и встает, как один человек, чтобы исполнять свое великое назначение, огромное числом и свежее силами племя славянское, до противоположности чуждое по духу стихиям, составляющим внутреннюю жизнь запада, православное, так сказать, по натуре. Нужно ослабить врага, связать ему руки, уничтожить, если можно. Борьба неминуема; это борьба запада с востоком, не новая, правда, но за то более широкая и решительная и ближе подвигающая к решению тот великий вопрос, который обрисовался наконец под настоящим своим именем восточного вопроса.

Мировой вопрос!.. Это не турецкий вопрос, как думали, еще мало поняв его, несколько лет тому назад. Это вопрос славянский, то есть вопрос славянской цивилизации или о том, должна ли она сменить собою цивилизацию запада или нет, быть ей новым руководителем человечества в его всестороннему усовершению или нет. Вопрос этот очевиден для запада вопрос жизни и смерти. Это чувствует запад, и чтобы задержать ход вещей силою, вступает в коалицию государств. Удары его прежде всего должны направиться на Россию, как представительницу и опору мира славянского. Поприще борьбы самое удобное для запада – Польша, давняя отступница сначала от православия, а потом и от славянства: цивилизация запада, которую она с неслыханным тщеславием выставляет на показ как предмет особенной гордости, обязанность миссионерства по части этой цивилизации, которую, как показывает сознание ее публицистов и самое дело, она приняла на себя, враждебные отношения, в которые она искони веков ставила себя ко всем смежным с нею славянским народностям и к православию, римско-католический фанатизм, каким не отличалась даже Испания в средние века – все это доказывает, что отступление Польши от славянства есть факт. Всем известный факт, что отступники от той или другой веры или нации, иначе ренегаты, враждебнее всего относятся в вере и нации ими оставленной, повторяется и здесь. Мы сказали, что Польша самая удобная позиция, какую только мог бы запад избрать для борьбы с Россией и славянством. Не говорим об западной общественности, которая вместе с феодальным панством и папским феодальным своеволием, вошла, так сказать, в плоть и кровь Польши, – римский католицизм издавна сложил здесь полный запас всякого оружия, каким он издавна привык поддерживать свою власть в Европе. Нигде столько не разрасталось иезуитство, как в Польше; нигде оно так не осваивалось, как здесь. Нигде оно и теперь так не деятельно и так не опасно для религиозной свободы не только славянства, но и других народностей, как здесь. Не ваша мысль эта. Кроме того, что она наглядно подтверждается горячим участием в мятеже польского духовенства, ее разделяет один из беспристрастных английских наблюдателей настоящего положения дел в Европе, г. Еллиот. В замечательной брошюре, которую он недавно издал под столь же замечательным заглавием: Россия, Польша и иезуиты или римско-католический заговор против европейской свободы, он говорит сначала о клеветах умышленно разносимых европейскою прессою на счет действий русского правительства в Польше, затем о главной причине мятежа – происках католицизма и иезуитов, не могущих помириться с тем, что в дележе Польши участвовали протестантская Пруссия и особенно схизматическая Россия, и наконец обращается к той автономий, которой так не кстати от России требует для поляков Европа. Нельзя не выписать здесь некоторых поразительных истин в рассуждении Польши и католичества так, как предлагает их в своей брошюре автор. «Какую конституцию можно дать стране, говорил, он, где недостойное дворянство считается тысячами рядом с миллионами крестьян, невежественных, ленивых, фанатиков и постоянно обманываемых своими ксендзами? Если у Польши будет своя отдельная армия и отдельная конституция при отдельном языке и религии, в которые никто не будет иметь права вмешиваться, мы посмотрим, что будет тогда с Россией, Пруссией и вообще с соседними не католическими государствами. Находясь по смежности с Россией (более близкая и более опасная для нее, нежели Ирландия для Англии), она останется мятежною страной, которая всегда будет беспокоить (по ее понятию) схизматическую Россию, и станет требовать распространения веротерпимости в пользу католицизма во всей России, не довольствуясь тем, что пользуется ею у себя. Она будет жестоко преследовать у себя все остальные религии и придет в сильное негодование, если Россия потребует у нее, чтобы была дарована в ней свобода богослужения для православной церкви, для лютеран и евреев. Лютеран и других протестантских вероисповеданий находилось в Польше значительное число в прежнее время, но все почти они были истреблены теми самими поляками, которые теперь так кричат против религиозного преследования, которое будто бы русские подняли на них. Пусть только освободится Польша, и остальные диссиденты, пожалуй, исчезнут, подобно тому, как хотели поступить недавно Марониты с Друзами. На Ливане, в Перуджии, Ирландии, в Польше и Тироле ксендзовское милосердие и кротость проявляются под одним и тем же кровавым знаменем... Дайте только одержать верх польскому мятежу, и тогда, в добавок к войску патеров, явится значительная армия из сотни тысяч польских солдат, столь же невежественных, как и фанатические мусульмане востока, и столь же послушных ксендзам, как и ирландцы. Войска эти будут слепо повиноваться своему духовному главнокомандующему, папе, и станут всегдашней причиной беспокойств, смут и разорения всех соседственных не католических держав. Никто не пострадает больше России за ее прежнюю справедливость и милосердие к Польше». Заключая свою брошюру, г. Еллиот утверждает, что победа Польши была бы гибельна не только для не католических исповеданий, но и для гражданской свободы всего мира²⁸.

Не станем предугадывать на счет исхода этого заговора римско-католической пропаганды, как понимает настоящее дело Польши ученый англичанин. Может быть, это еще не последняя борьба запада с востоком, романства и германизма с славянством, отживающей римско-германской цивилизации с православною, которою должно обновить мир. славянство, выводимое на чреду служения. Там, где действует рука Промысла и совершается ход жизни мировой, там всегда окончательный успех и победа на стороне Промысла и жизни. Представители мятежа в Польше, желая сильнее подействовать на правительства и общественное мнение западных держав, в своих манифестах к Европе высказали, что если Европа не поможет им в деле их с Россиею; то поляки соединятся с Россиею, и тогда соединенная масса поляков и русских обрушится на запад, в своем будто бы варварстве, истребляя вековые памятники наук, искусств. В этой декларации может быть смысл, только если не понимать буквально, как разумеют публицисты мятежа. Соединятся с Россиею Польша – ладно; но если бы она и совершенно выпала из славянской семьи, то Россия и все славянство, во главе которого поставили ее судьбы истории, станет без всякого варварства мирною носительницею для всего востока и запада новой общественной и религиозной жизни, и в таком случае, если ей и придется истреблять, то не памятники наук и искусств, а ту ложь в жизни общественной и церковной, которую вековой деспотизм Рима навязал западу.

Свящ. А. К-в

7 авг. 1863.

Подробное систематическое указание состава литургики, или науки о богослужении правосл. церкви. Сочинение профессора харьковской дух. семинарии Александра Черняева. Харьков. 1859 г.

Литургика, или наука о богослужении православной кафолической, восточной церкви. Профессора киевской дух. семин., протоиерея Даниила Смолодовича (издание второе). Киев. 1861 г.

Краткое учение о богослужении православной церкви законоучителя института горных инженеров и ларинской гимназии, священника Александра Рудакова. Спб. 1862 г. (изд. второе).

Руководство к христианской молитве в духе православном и изъяснение, приспособительно к юношескому возрасту, более употребительных и особенно важных молитв, песнопений, священнодействий и обрядов православной церкви, составленное харьковского кафедрального успенского собора протоиереем, харьковского ветеринарного института законоучителем, магистром и кавалером Иоанном Гапоновым (изд. третье). Харьков. 1861 г.

О богослужении православной церкви. С.И. Красноцветова (изд. третье). Спб. 1862 г.

Объяснение богослужения святой православной церкви. Поучения священника Владиславлева. Тверь. 1862 г.

О церковном богослужении. Письма к православному. И.И. Блюстина. Спб. 1862 г.

Краткие понятия о всенощном богослужении. Св. И. Щ. Москва. 1859 г.

Краткое учение о богослужении православной церкви составленное на основании Новой Скрижали. Издание второе, исправленное и дополненное. Москва. 1862 г.

Краткое учение о богослужебных книгах, употребляемых в православной русской церкви. Издание второе, исправленное и дополненное. Москва. 1862 г.

Краткое учение о св. храме, утварях св. храма и служителях оного. Издание второе, исправленное и дополненное. Самара. 1862 г.

Пособие к повторению уроков о церковном богослужении православной церкви. Киев. 1862 г.²⁹

После изложения и объяснения истин христианского вероучения, заключающихся в символе веры и символических книгах православной церкви, изложение и объяснение состава наших церковных служб, нашего церковного и богослужебного чина, устройства наших храмов и их принадлежностей составляет первый и важнейший долг пастыря церкви в отношении к своим пасомым. Наши храмы и храмовые службы не то, что храмы и храмовые службы церкви лютеранской, или даже католической³⁰. Они не имеют в виду расположить своих слушателей только к молитве, возбудить в них только благоговение; это само собою не исключается из их намерения, не выходит из их цели. В составе наших служб, и устройстве наших храмов имеется в виду расположить своих слушателей, побудить своих посетителей перечувствовать, так сказать, пережить все то, что ими видится и слышится³¹. Наши храмы, наши церковные службы, – это символическое изображение, это живое видимое представление в образах и красках всего того, что пережило, переиспытало христианство от начала своего откровения, во всей своей прошедшей жизни. Каждое событие, каждое важное явление в его жизни – спор ли за истину, низложение ли ереси – отпечатлелись в составе наших служб за писанием такого или иного содержания песни, введением такой или иной службы, а вся история домостроительства спасения получила приличное выражение и раскрытие во всем годичном и седмичном кругу служб. Это большое преимущество нашей церкви. В символических и живописных изображениях и олицетворениях мы можем читать всю историю христианства, все важные моменты жизни церкви, а этот путь расширения знаний самый удобный, самый способный для распространения чувств религиозных в массе народа. Путь научного ознакомления с предметами религии не всем возможен и доступен; не все могут при помощи науки открыть и узнать смысл древности, а в образах и видимых представлениях мы можем передать такие черты, которые часто неуловимы для слова, всем, каждому и даже маленькому дитяти. Службами же, запечатленными характером исторической древности, при видимой образной и символической обстановке, мы можем переносить слушателей в века первобытного христианства, возгревать в сердцах их тот дух благочестия, который горел в первых свидетелях христианства³². Этою возможностью или способностью назидать всех и каждого при совершении служб, с такою полнотою и богатством религиозного содержания, владеет по преимуществу одна наша православная церковь, не уронившая ничего из древности, а напротив сочетавшая и воплотившая в себе все ветхозаветное и новозаветное сокровище. Сохранив целым и невредимым такое драгоценное наследие, мы тем более должны дорожить им, что недостаток его живо чувствуется и сознается лучшими представителями западных вероисповеданий, уничтоживших все эти принадлежности. Не к одному сухому, голому и безжизненному показанию значения, происхождения предметов наших служб, порядка и состава их, устройства принадлежностей храма мы должны стремиться в изложении учения о них, в объяснениях их для народного понимания предлагаемых, а должны стараться, по мере возможности, с объяснением значения и происхождения их соединять присущий им дух и смысл, живую силу им свойственную, должны стараться воскрешать через них силу и жизнь действовавшую в первых их основателях и учредителях.

Сознавая и понимая важность всего выше сказанного нами, мы представляем вниманию читателей ряд книг по этому предмету, недавно вышедших и повторенных вторым и третьим изданиями, с целью сделать между ними возможный выбор и посильную оценку для применения к делу. Мы останавливаемся по преимуществу на недавно вышедших произведениях, считая излишним говорить о таких почтенных трудах, каковы: «Новая Скрижаль» преосвященного Вениамина, «Дни богослужения православной церкви» протоиерея Дебольского³³. Труды эти слишком громко заявили о себе; они сделали свое дело³⁴. Мы имеем в виду недавно изданные произведения по богослужению нашей церкви, – что нового они прибавили к прежним трудам, какую долю улучшения и усовершения привнесли в толковании и объяснении рассматриваемого нами предмета?

Как видно из заглавий, новоизбранные произведения делятся³⁵ на учебные пособия, имеющие в виду – в форме учебника – изложить учение о богослужения и его принадлежностях, пособия толковательные и объяснительные, популярно и общепонятно раскрывающие смысл и значение богослужения и его принадлежностей, и пособия указательные и руководительные, в виде кратких и общих понятий объясняющие состав и устройство богослужения. Посмотрим, как они выполняют свое назначение.

I

Учебные пособия. Подробное систематическое указание состава литургики, или науки о богослужении прав. церкви. Сочинение профессора харьковской семинарии А. Черняева. Г. Черняев назвал свой труд подробным систематическим указанием состава литургики или науки о богослужении, давая тем знать, что до его опыта у нас еще не было изложения систематического учения об этом предмете, и что он своим трудом хочет положить начало такому научному рассмотрению предмета. Желание похвальное! У нас действительно не было, да и теперь, собственно говоря, нет еще науки в строгом смысле по этому предмету. Составление хорошего учебника – дело весьма желательное. Но приступая к такому задаточному труду, автор должен был зрело обдумать свою мысль. У нас не было учебника, но были значительные подготовления, было много материала, были даже опыты учебников³⁶. Автору, приступающему к систематическому построению науки, нужно было внимательно присмотреться к тому, что сделано до него, и что остается для него; ему нужно было осветить весь этот материал, ввести в него главную и живительную мысль, оставить ненужное и лишнее, позаимствовать хорошее³⁷. Так ли автор поступил, – увидим ниже. – Приступая к своему труду, автор говорит: «одна из существенных обязанностей каждого православного христианина – иметь ясное и отчетливое познание о богослужении православной церкви. Мы должны, по учению священного писания, служить Богу разумно: как же мы можем служить Ему разумно, когда не будем разуметь богослужения? Мы должны служить Богу с величайшим вниманием и благоговением, отложив всякое житейское попечение и устремив очи ума и сердца к единому горнему и божественному; а наружное величие церковных служб и обрядов, при незнании их внутреннего, сокровенного смысла, весьма мало занимает и трогает нас и потому не отрешает нас всецело от земных помыслов, не сосредотачивает наших мыслей в едином Боге» и т. д.; словом, автор из необходимости разумного понимания смысла богослужения хочет вывести необходимость систематического изучения состава и происхождения богослужения. Допустим эту мысль, хотя строго судя, можно сказать, что необходимость разумного понимания смысла богослужения еще нисколько не ведет к необходимости систематического его изучения. Можно с кафедры церковной, в живой проповеди слова Божия восстановлять смысл и разумное понимание смысла богослужения, как и было в веках первенствующей церкви. Но пусть... Пойдем далее за автором. «Чтобы сколько возможно яснее, раздельнее и обстоятельнее изложить идею литургики, – продолжает автор, – почитаем необходимым: I) сделать замечание об ее названии; II) установить понятие об ее предмете – богослужении православной церкви; III) показать отношение между этим предметом и другими ему соподчиненными, именно христианскою верою и христианскою нравственностью; IV) определить важность литургики в ряду богословских наук; V) – ее задачу; VI) – части». Уместность подобного предварительного рассуждения об этих пунктах в труде, имеющее в виду выяснить идею науки, неоспоримо. Нужно прежде выяснить взгляд на науку, показать ее отношение и состав, когда она еще не определена, когда еще не вошла в употребление. Но все это нужно бы делать, установив ясное и отчетливое понятие о науке. Выделять же эти рубрики, ставить эти отделы потому только, что они ставятся и выделяются в других внуках, потому что без них как то неловко приступить к самой науке – это значит не уяснять предмет, а только затемнять. Автор выше поименованные пункты, пункты, поистине, требующие серьезного внимания и зрелого обсуждения, наводнил излишними украшениями, ненужными фразами, не идущими к делу рассуждениями. Трактат: «отношение между богослужением и другими элементами христианской религии» автор прямо начал с падения человека, с утраты им истинного боговедения, правоты воли, чистоты сердца, и выведши отсюда частнейшие отделы: «отношение между 1) верою и 2) деятельностью богоугодною», до каких созерцаний и восторгов доходит! «Трудно ли, – в одном месте он говорит, – убедиться в том, что одна вера, без молитвенного устремления души нашей горе, не может преложить нас от земли на небо, настроить и приготовить нас к вечному блаженному обитанию там с Господом и прославлению Его Всесвятого имени? Можем ли мы взойти на какую-либо земную высоту, если только будем смотреть на нее, нисколько не приближаясь?» и пр. Подобными тирадами автор наполнил несколько страниц. Все это, конечно, хорошо и, пожалуй, верно, только не здесь всему этому место. Об этом трактует нравственное и догматическое богословие. Если же одна наука соприкасается с другою в известных истинах, это еще не значит, чтобы можно было заимствовать и целиком вносить оттуда целые трактаты. Каждая наука имеет строго очерченные пределы и, связываясь с другою, она связывается самыми общими местами, которые могут быть и переданы в самых кратких выражениях. Подобным же образом связывая одну науку с другою, можно соединить все в одну и совершенно уничтожить одну науку в счет другой. Распространившись в одном трактате на счет заимствований из других наук, в другом, ограничивающемся интересами его собственной науки, автор отделался голословными определениями и немногосложными положениями. Понятие богослужения он успел определить в нескольких строках. Таким образом самый важный в серьезный отдел в науке у автора вышел неудовлетворительным.

Последуем еще за автором. Может быть, он и этими окольными путями добыл светлый взгляд на науку, правильно уяснил ее предмет, задачу, цель. «Задача литургики, – говорит автор, – двоякого рода: а) главная – изъяснение богослужения, и b) второстепенная – исторические исследования относительно богослужения. Главное дело православной литургики состоит в том, чтобы изъяснить богослужение православной церкви... Изъясняя состав и содержание церковных служб, литургика ни на одну минуту не должна выпускать из виду того, что каждая из них, как оболочка того или другого элемента внутреннего состава богослужения, так или иначе служит к возведению нас в блаженное общение с Господом..., будет ли изъяснять божественную литургию, она должна во всех частях этой божественной службы видеть служение примирения грешного рода человеческого со всесвятою правдою Божиею. Будет ли изъяснять чинопоследование тайнств, душою изъяснения должна служить та мысль, что видимые действия, соединенные с совершением того или другого таинства, суть знамения и вместе орудия, проводники в нашу душу невидимой благодати Духа Святаго» и пр... (стр. 46, 47). Так ли? Когда мы знаем, что из зерна ржи, брошенного в землю, должен вырасти колос, наполненный рожью же, неужели при анализе составных частей его – чашечек, стебелька и проч. мы должны все подчинять той мысли, что из каждой из них должно впоследствии времени составиться твердое зерно ржи³⁸? Ведь это будет не научный разбор, не научное знакомство с составом колоса, а подведение его только под известные рамки. Это не будет строгий анализ, а натяжка. Мы знаем, что Господь наш Иисус Христос принес на землю совершеннейшую религию, что учрежденное им богослужение есть действительнейшее средство к единению человека с Богом, знаем, что служители его – апостолы и их преемники – иерархи были вернейшими слугами и продолжателями его дела, – иначе они не были бы признаны церковью, творения их не были бы канонизованы, – все это наперед нам известно; к чему же еще, при разборе их трудов и творений, усиливаться доказывать, что все в них проникнуто одною известною мыслию, что все направлено к одной цели³⁹? Это данные наперед положенные, что остается вам сделать? Нам нужно показать, как они выполнили дело, основание которому положил Спаситель, как составили, устроили целый организм служб, проникнутый действительно одною мыслию, как прибрали и приноровили все приличные и нужные к тому средства и удобства, – словом, вам нужно рассказать прежде всего историю их трудов, воодушевленную глубоким сознанием дела, проникнутую одною главною мыслию. Это будет совершенно то, что подведение готового материала под известные рамки, это будет в собственном смысле научным знакомством с предметом, научною его разработкою. Тут на первый план выступят научение предмета, а не группировка его под известные рубрики, и при том изучение историческое, что собственно и должна иметь ввиду такая наука, как литургика, которая прежде всего имеет дело с трудами историческими. Изъяснения, так называемые, «таинственное, догматическое и нравственное» тут сами собою соединятся при такой разработке предмета. Когда мы будем говорить о труде известного иерарха по богослужению, по введению и устройству чего-нибудь нового во храме, о видоизменениях в чине богослужения, привнесенных известною эпохою, мы должны показать отношение, всего этого к прежде существовавшему и значение его, в нем полученное⁴⁰. Различие здесь будет только то, что объяснение это не будет сухо, произвольно, а будет представлено в живом процессе развития, подтверждаемом историческими фактами и оживляемом присутствием живых деятелей. Различие, конечно, важное!... Автор, слегка коснувшись выше поименованных пунктов, не мог уяснить необходимости построения науки в таком виде. Он почему-то изъяснение богослужения отнес к главной, а исторические исследования относительно богослужения к второстепенной задаче литургики, как науки. Вскоре он сам почувствовал неловкость такого положения и чрез несколько страниц, занявшись решением вопроса «о месте для исторических исследований», пришел к такому заключению, «что исторические исследования о богослужении православной церкви должны быть положены не в отдельной части литургики, а должны быть излагаемы совместно с изложением предметов богослужения» (стр. 70). Оговорка эта не могла однако поправить дела. Став раз на непрямую дорогу, он не мог уже сойти с нее. Не уяснить надлежащим образом задачи науки, он не мог окончательно завершить и правильной ее постройки.

Дальнейший состав науки он представил в таком виде. Литургика, по его понятию, может быть разделена на три части. Первую часть составит учение о внутреннем устройстве богослужения, куда он отнес учение о жертве евхаристической, о таинствах и молитве; вторую – учение о внешнем устройстве богослужения, под чем он разумеет все виды богослужения; третью – о принадлежностях богослужения, куда он включает понятие об устройстве храма, о св. лицах, св. одеждах, временах и богослужебных книгах. Первая, таким образом, часть совпадает совершенно с предметами богословия догматического и нравственного, что сам автор сознает⁴¹, вторая и третья только собственно составляют область литургики, но и они изложены в совершенно ненаучном виде. Первую часть он наполнил прямо трактатами, известными нам из богословия догматического и нравственного, вторую – голословными, сухими определениями без исторической живой связи⁴²... И таким образом этот живой и жизненный предмет, имевший такое живое движение и развитие в течение многих веков, под пером автора принял такую сухую и лишенную жизни выкладку. Тем более мы пожалели, что в трудах, предшествующих ему, мы нашли более задатков для разработки этого предмета, более научных взглядов на предмет. Труд преосвященного Гавриила, митрополита с.-петербургского: «о служении и чиноположениях православных греко-российския церкви», изданный по определению св. синода, опередивший несколькими десятками лет учебник г. Черняева и названным автором замечательным сочинением в нашей богословской литературе, гораздо солиднее и серьезнее на этот раз. В предисловии к этому труду автор так говорит: «Намерения, с каковыми святые апостолы и их преемники установили чиноположение церкви, достойны внимания всякого христианина. Они суть изъяснения подвигов их, и открывают с каким рачением, и с какою святостью основана и утверждена церковь, благочестивая душа не может (не разборчиво) их почитать, как училищем право верующих христиан, и напоминанием долга покорения, усердия, любви и благодарения виновнику всех благ Богу. И так необходимо во-первых обратить внимание на тот век, в который Спаситель наш церковь основал, и какие от святых апостол и их преемников предания в последующие столетия законоположены. (Взгляд весьма серьезный и вполне научный. В сочинении книги сея единственно наблюдаемо было то, дабы древность чиноположений утвердить свидетельствами оных святых мужей, и соборов отцов, и показать, почему какие из них установлены». Читателя, желающего ознакомиться с аллегорическими толкованиями, автор отсылает далее к чтению таких трудов, каковы: Симеона оссалонитского, Германа патриарха цареградского, Гавриила пентапольского и др. Так смотрел на изучение и ознакомление с предметом автор, живший несколькими десятками лет ранее составления автором разбираемой книги! И не только смотрел, но и на самом деле показал, что он серьезнее понимает предмет. В учении о церкви (гл. первая) автор представил трактат в совершенно другом виде, чем как это сделал г. Черняев. Сказав о том, что Иисус Христос узаконяя таинственную вечерю, особливое посвятил ей место, автор потом по векам следил, как это место постепенно обстроилось и организовалось. При этом он делает приличные замечания о значении и знаменовании различных прибавок и пристроек, деланных в течение веков. Прочитав этот трактат, ознакомишься и с историею устройства наших храмов и с символическим значением различных их частей, без всякого различения смысла «догматического, нравственного» от исторического. Также и в изложении учения о составе и частях наших служб автор стоит на почве, гораздо ближайшей к истине и делу. Изъяснение бдения всенощного, утрени он начинает прямо с указания устава печатаемого в начале каждого из этих священнодействий и идет по следам его, делая тоже нужные исторические замечания и объяснения⁴³. От чего бы кажется автору разбираемого нами сочинения ближе не ознакомиться с этим, даже по его мнению, замечательным произведением? Почему бы отсюда не взять для своей науки того, что было бы крайне для нее полезно! Автор, вероятно, увлекался новизною своей мысли. – Польза изданного автором учебника ограничивается только тем, что он вызвал (как увидим ниже) ряд подобных себе, с избежанием немногих его недостатков, учебников; для движения же науки вперед, для проведения в массу народного сознания свежих живительных мыслей он не сделал ничего. Тем более метод, употребляемый им для сообщения познаний о предмете, не годится для применения к преподаванию живого слова с церковной кафедры о подобных, предметах.

(Продолжение впредь).

***

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Сентября 10 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Шестая неделя великого поста, называемая также неделею цветною, цветоносным и вербным воскресением и просто цветоносием, назначена церковью для воспоминания торжественного входа Иисуса Христа в Иерусалим, описанного евангелистами. Воспоминая это евангельское событие, предки наши XVI–ХVIII в. воспроизводили оное в лицах и действиях по особому церковному чину, или образу, название которого обозначено в начале настоящего описания. Чин этот, совершавшийся в Москве, Новгороде и других городах великой России, производился, в различные времена, различно. Мы опишем его в том виде, как он совершался в Москве, при патриархах, во второй половине XVII в.⁴⁴ Чин или обряд этот был по преимуществу церковно-народным торжеством. В совершении его наши цари с боярами и дьячками принимали живейшее и непосредственное участие. По предварительному распоряжению и наказу государеву, приготовлялось осля для «шествия», назначались бояре и дьячки, долженствовавшие быть при осляти, приготовлять «нарядную вербу», смотреть за порядком церемониала; по распоряжению Государя, из его казны выдавались даже вещи, необходимые для обряда, как то; сукна, материи, ковры и под. В следствие этого такая или другая внешность совершения обряда и большая или меньшая его торжественность зависела от воли Государей.

Чин шествия на осляти совершался между заутреней и литургией в вербное воскресенье. Звон «валового» колокола с раннего утра извещал жителей столицы о предстоящем торжестве, для которого предварительно делались следующие приготовления. – На лобном месте, что на Красной площади, богато убиралось бархатами и сукнами особое место; здесь поставляли налой, покрытый зеленою бархатною пеленою; на нем полагали евангелие и иконы Иоанна Предтечи и Николая Чудотворца, иногда Богородицы Казанской. Путь от лобного места к Спасским воротам ограждается «надолбами», которые также обивались красным сукном. По обеим сторонам пути вбивались в землю вербы и становились в особых кадях деревца, украшавшиеся иногда искушенными цветами. По всей площади стояло войско солдатского и стрелецкого строю и толпы народа. На кровле одной из лавок Верхнего Овощного ряда становился напитан солдатского строя с «ясачным знаменем» для подавания сигналов во время церемониала, не далеко от лобного места, со стороны Красной площади ставили осля, т. е. коня, обшитого белым полотном, или чаще в белом суконном «каптуре», в роде попоны, употребляющейся теперь в погребальных процессиях. У осляти находились патриарший боярин и пять человек дьяков в золотых кафтанах. Здесь же большею частью поставляема была «народная верба». Так называлось довольно большое дерево, украшенное искуственною зеленью, цветами и плодами⁴⁵.

Верба эта предварительно приготовлялась иногда в приказе большого дворца, назначенными от Государя приказными, иногда в патриаршем приказе. Великолепно убранное цветами и увешенное яблоками, грушами, изюмом, финиками, винными ягодами, цареградскими стручками и орехами, дерево это утверждалось на особом экипаже, называвшемся санями, хотя он и был на колесах. Сани эти обивались красным сукном и украшались перилами, или решеткою, расписанною разными красками. В сани впрягались шесть «возников», т. е. хороших коней, в цветных бархатных каптурах и в начолках с великолепными перьями. На этом-то экипаже ключарь до начала действа провожал вербу к урочному месту при бесчисленном множестве зрителей. Самый обряд совершался так. В урочное время приходил в Успенский собор Государь в «праздничном выходном платье», в сопровождении бояр, окольничих и прочих чинов, и, после обычного моления пред иконами и благословения у патриарха, начинался крестный ход в таком порядке: «впереди две хоругви, за ними червцы и этом диаконы, по два вместе, а за ними священники по три вместе, потом протопопы и запрестольный образ, два креста хрустальные, две рипиды и иконы соборные из Чудова монастыря, с Троицкого подворья, из Архангельского собора и от Николы Густинного; далее протопопы успенский и благовещенский, потом певчие и образ Богородицы Влахернские, в преднесении поддьяками двух свеч. За иконою шли соборные ключари, потом патриарх в малом облачении с посохом. По правую сторону патриарха дьяконы несли евангелие большое в ковчеге бархатном, а по другую – крест на мисе, золотой, жемчужный, большой, да малое евангелие»⁴⁶. В этом крестном ходе, в котором участвовало не только все духовенство Москвы, но и многие из иногородних властей, бывало по нескольку сот духовных особ⁴⁷. За крестным ходом следовало государево парадное шествие. Подобно другим великим выходам царском, открывалось оно важными чинами по три человека в ряд: впереди дьяки, за ними дворяне, стряпчие, стольники, ближние и думные люди и окольничие. Потом шел Государь, а за ним бояре, некоторые из думных и ближних людей и наконец гости. По одной и другой стороне процессии шли для береженья от тесноты стрелецкие полковники с батожниками.

Ход останавливался у Покровского собора, лицом к востоку. Государь и патриарх шли отсюда в соборный придел Входа в Иерусалим. В собор провожали Государя только великие государственные чины, а патриарха высшее духовенство. Здесь патриарх облачался во весь патриарший чин и совершал молебствие; Государь тоже в паперти собора облачался в царские одежды, именно бармы (оплечие), царскую шапку, царское платно, или порфиру и возлагал на себе животворящий крест и проч. Вместо посоха, индийского дерева, на который он опирался во время хода от Успенского до Покровского собора, подавали ему златокованный царский жезл, т. е. скипетр. По окончании молебна пред выходом патриарха из собора, кресты и образы, которые несены были во время хода, возвращались по благословении патриарха в Успенский собор.

По прибытии на лобное к уроченному месту, где находилось великое множество народа, стрельцов и встречи ради значительное число лиц градского духовенства в драгоценных одеждах, патриарх подносил ваию и вербу, у которых черенки обшиты были бархатом, сперва Государю, потом такие же вербы и вайи раздавал он и высшим духовным и светским чиновникам; низшим чинам и народу раздавалась одна только верба и притом митрополитами, а не патриархом. Во время раздачи певчие и поддьяки пели: «Днесь благодать Св. Духа нас собра» и прочие стихиры праздника, положенные на «Господи воззвах».

Затем протодиакон читал евангельское повествование о входе Иисуса Христа во Иерусалим (Мат. зач. 83), стоя за налоями против патриарха. Когда читающий в третий раз произносил слова евангелия: идита в весь, яже прямо вама, и абие обрящета осля привязано и жребя с ним, отрешив е, приведита ми; и аще вама кто речет что, речета, яко Господь его требует в это время подходили к патриарху протопоп и ключарь Усоевского собора и, приняв от него благословение, отправлялись по осля к урочному месту. При отречении ослята посланными, «боярин патриарший глаголет: что отрешаете осля сие? и ученицы отвещают: Господь его требует; и поведут ученицы осля с обе стороны под устцо, и приведут к патриарху к лобному месту, а патриарши дьяки за ослятем несут сукна красное да зеленое и ковер, и возлагают протопоп и ключарь оба сукна на седалище, потом ковер, и поставляют сторожа ко осляти ступени, ковром покрыты, а патриарх взем евангелие в руку, а в другую крест золотой, и благословит Государя крестом, и садится на осля, и Государь ведет осля за повод, а патриарх на осляти благословляет крестом народ⁴⁸. После сего начиналось обратное «благолепное, Христоподобное шествие патриарха на осляти в Кремль». Шествие, как и прежде, открывалось младшими государственными чинами, сначала дьяками, потом шли дворяне, стряпчие, стольники по три человека в ряд с ваиями. Все они были в богатых золотых кафтанах, почему и называлась в подобных церемониях золотчиками. За ними непосредственно везли нарядную вербу. На санях за перилами под деревом стояли шесть поддьяков патриарших меньших станиц, т. е. мальчиков лет 12-ти, одетых в белые дорогие стихари; они пели или канон цветоносию, или: «осанна, благословен грядый во имя Господне» и проч.

За вербою следовали певчие патриарха, которые пели канон празднику «демественно», многочисленное духовенство с иконами, евангелиями и крестами. Потом с ваиями шли ближние люди, думные дьяки и окольничие в великолепной одежде. Наконец следовал сам Государь в большем царском наряде. Поддерживаемый под руки ближними боярами, царь держал в правой руке конец повода осляти, в левой ваия и вербу. Кроме Государя, за средину повода держался и вел осля за Государем один из знаменитейших бояр; под самое устцо вели осля два человека: дьяк патриарший и царский и сверх того патриарший «конюший старец». Пред Государем несли ближние люде и стольники: царский жезл, государеву свечу, шубу, полотенце, подножный ковер с стулом и другие принадлежности царских выходов. Возле патриарха по одну и другую сторону шли высшие духовные власти, представлявшие собор апостолов, за ними следовало купечество и толпы народа, поминутно потрясавшего воздух восторженными криками: осанна! По всему пути, где проходила процессия, дети стрельцов, мальчики лет от 10 до 15, постилали пред Государем и патриархом сукна разных цветов, преимущественно зеленые и красные; в то же время другие мальчики постарше летами сбрасывали с себя кафтаны и однорядки тоже ярких цветов и постилали поверх сукон. Число детей стрелецких, отправлявших указанные должности при торжестве и в награду получавших сукна и кафтаны, которые постилали, доходило до тысячи и более. По входе в Спасские ворота, по данному сигналу раздавался колокольный звон как в Кремле, так и во всех московских церквах. Иногда процессия опять останавливалась у церкви Василия Блаженного, где снова совершался или молебен или лития, и уже после этого отправлялась в Успенский собор. Впрочем, чаще дело обходилось без остановки у упомянутой церкви. По входе в собор, диакон на амвоне дочитывал евангельское повествование о входе Иисуса Христа в Иерусалим, совершалась лития и многолетие Государю, патриарху, властям и затем начиналась литургия, которую обыкновенно совершал святейший патриарх. Но этим не оканчивался обряд вербного воскресенья. Во все время обедни церемониал стоял у западных, а нарядная верба стояла у южных дверей собора. После заамвонной молитвы ставился столец среди храма и на нем три серебренные блюда. Ключари, взяв благословение у патриарха «вербу резати» и отсекши сук вербы нарядной, приносили в алтарь, разрезывали на ветви, связывали из них пучки для лиц семейства государева и знатнейших сановников духовных и светских, выносили торжественно южными дверями из алтаря и полагали среди храма на серебренных мисах; затем выходил со всем собором патриарх и, по прочтении молитвы и окроплении пучков святою водою, раздавал оные сановникам; государеви же пучки отсылались с протопопом и братиею к Государю на «верх». Торжество заключалось парадным обедом у патриарха, на котором по уставу полагалась чаша Государева и патриаршая заздравные и после которого патриарх дарил Государя дорогими вещами и деньгами. – Обряд «шествия на осляти в неделю цветоносия бываемый» совершался с большею или меньшею торжественностью и в других городах России, не имевших даже кафедры епископской. Так напр., в Новгороде, еще в начале XVI в, шествие на осляти совершалось «от Софии премудрости Божией, до Иерусалима, також и назад». Здесь, как и в других городах, особу патриарха представляло главное духовное лицо города, а особу и роль Государя в обряде выполнял градоначальник; словом, это были копии с торжественного обряда московского. Патриарх Иоаким в 1678 соборным определением строго воспретил совершать этот обряд кому бы то ни было кроме патриарха, и где бы то ни было за исключением Москвы на том основании, что «не великие чести начальницы осляти предводителие, царское лице образующее», унижают этим царское достоинство, и потому, что обряд этот, в его время повсеместно совершавшийся, признан нововведением, неизвестным древности, «понеже в книгах церковных, яко летописных, досмотрено, ни малейшее того действа обретеся воспоминание»⁴⁹. Но нужно заметить, что патриарх Иоаким и его собор, назвав этот обряд нововведением, не знал, или не хотел знать, что он не так был нов в его время, как ему казалось. Английский посланник Гакмойт, бывший в России в царствование Иоанна Васильевича Грозного, описывает совершение этого обряда теми же чертами, с какими он существовал и отправлялся и при патр. Адриане в малолетство царей Иоанна и Петра. Подобным же образом описывает обряд и Маржерет, служивший в смутные времена России⁵⁰. Значит обряд существовал у нас еще при митрополитах и становится достоверно известным не позже по крайней мере начала XVI в. Можно думать, что обряд этот перешел к нам из Византии в эпоху крещения Руси в христианскую веру, хотя о народном праздновании его летописи наши и не упоминают раньше указанного времена. С какого именно времени торжественные «обряд шествия на ослята в неделю Ваий» вошел в употребление в восточной церкви, мы достоверно не знаем. Заподлинно известно только то, что он с древнейших времен был в употреблении в церкви восточной. Константинопольские патриархи уже с V в. отправляют оный торжественно при византийском дворе, где после торжества раздавались подарки и мелкая монета Вай (βᾶη), названная так от торжественного обряда. Некоторые духовные писатели свидетельствуют, что папа Григорий великий учредил в конце XVI в. пальмовое воскресенье, которое при Карле великом вошло во всеобщее употребление на всем западе под тем же самым наименованием (dominica palma). С того времени в Риме, как и у нас в Москве, в вербное воскресение императоры торжественно водили коня, на котором сидел папа, при чем народ кричал: осанна! и бросал под ноги папе пальмовые ветви. В других городах западной Европы было до самого времени реформации в обычае возить на колеснице резанного из дерева осла с статуйкою сидящего на нем, представлявшею Иисуса Христа. Но отсюда отнюдь не следует, что описанный нами обряд явился впервые на западе; по смыслу приведенного свидетельства, он вводится на западе не раньше VI в.; притом между католическим обрядом пальмового воскресенья, сущность которого состояла в процессии, сопровождавшей колесницу с статуйкою Иисуса Христа, сидящего на осле, и между нашим обрядом шествия патриарха на осляти нет решительно ничего общего. След. мнение, будто этот обряд пришел к нам с запада и введен лжепатриархом Игнатием, затаенным, как говорили о нем католиком, не только не оправдывается историею, так как обряд существовал у нас еще при митрополитах, но не оправдывается и с стороны внешности его совершения. О византийском происхождении нашего обряда, о древности его употребления на востоке и существовании его так до позднейшего времени мы имеем, кроме приведенного уже в пользу этого мнения, следующие неоспоримые свидетельства. Иоанн Златоуст в одной беседе своей говорит: «в этом шествии, которое совершаю с вами, простру не ветви пальмовые, но учение, чтобы подобно вдовице принести две лепты»⁵¹. Францисканец Карем, посещавший Палестину в начале XIII в., так изображает виденный им обряд входа во Иерусалим... «Для сохранения воспоминания о торжественном шествии Спасителя, ежегодно в день праздника входа, архиерей св. горы Сиона с братиею, странниками и жителями Иерусалима, по примеру Христа и учеников Его, отправляется в Вифсалию и, там облобызав св. землю, творит молитву; потом архипастырь говорит малому своему стаду поучение, приличное времени и месту. По окончании духовной беседы, диакон в облачении читает евангелие от Матфея, которое обыкновенно в этот день назначено для чтения в церкви, и при словах: «тогда Иисус посла два ученика и глагола има»... – архиерей говорит двум братиям, которые приходят и делают ему поклоны: «идите в весь, яже прямо вама». Напоследок диакон оканчивает евангелие. Между тем двое братий идут к городу, где прежде была «весь ослицы» и, нашедши там приготовленное осля, ведут его к архиерею. Архипастырь, возсев на осля, шествует чрез масличную гору в Иерусалим в сопровождении духовенства и прочих верных, которые постилают ему на пути травы, цветы и одежды свои и, подобно детям еврейским, поют: осанна! По прибытии к тому месту, где Христос, увидев град, оплакивал его, читается XIX гл. евангелия Луки, в коем описывается плачь Иисуса. Потом шествие продолжается при бесчисленном стечении народа. Как нельзя ныне входить чрез золотые ворота, то процессия вступает в сионские и оттуда достигает церкви Спасителя. Там сходит архиерей с осляти и по уставу совершает в церкви службу, которая оканчивается благословением народу»⁵². При таких ясных свидетельствах о существовании с древнейших времен сего обряда на востоке, гораздо основательнее полагать, что наша церковь скорее могла заимствовать его не у западной, а у греческой церкви, от которой она приняла христианскую веру и все свящ. обряды. Вероятно перенесли в нашу церковь этот обряд наши митрополиты, ходившие для хиротонии в Царь-град, или наши паломники, начавшие с XII в. посещать св. землю, благочестие же наших великих царей и князей приняло его и украсило своим смиренным участием в нем.

Обряд сей, как известно, продолжался в древней столице нашей до времен уничтожения в ней патриаршеского достоинства. Впрочем, главною причиною уничтожения обряда нужно полагать не упразднение патриаршества, а неправильное толкование духа, выражаемого внешностью обряда. «Начали видеть, говорит один из наших ученых, более унижение царя пред иерархом, нежели разительное напоминание о благодатном Христовом царствии»⁵³, т. е., по замечанию другого писателя, «толкованием относили почести не к Христу Господу, а к патриарху»⁵⁴.

(Окончание следует).

3. В ином виде является наша православная церковь и ваш православный русский пастырь. Иначе шло распространение христианской веры в нашем отечестве, иначе развивалась жизнь церкви в отношение ее пастырей к обществу – государству. Жизнь русская, будучи во многом ее похожа на жизнь запада европы, и здесь предстала в другом виде. Она приняла великую задачу – представить пример сохранения христианской религии в ее первоначальной чистоте и не уклонении от ее сущности, при всех сложных отношениях возникающих с разнообразным развитием общества. Черты этой великой задачи легли в основу жизни нашего отечества с самого начала, шли и развивались во все время его истории и явились осуществленными в знаменательном имени «Руси православной». Сообразно с этим сохранялся и развивался в истинном смысле тот светлый образ пастыря церкви, в силу которого пастырь русский всегда был близок и родствен обществу в его общественной и частной деятельности, и никогда не отступал от идеи пастырского служения, начертанной в слове Божием.

Начало Руси ознаменовано введением христианской веры, и наше отечество с самого начала своего исторического существования стало обществом-государством христианским; поэтому в нем не было развития и крепости языческой цивилизации, долго замедляющей благотворное влияние христианских начал. К тому же принятие христианской религии было не каким-нибудь насильственным актом, болезненно отозвавшимся в жизни и сознании народа, не огнем и мечом проповедовалось евангелие; напротив водворение христианской веры было плодом выбора и согласия князя русского с его думой, опиравшегося на добрую волю своего народа. Христианство водворилось в нашем отечестве мирным путем, при участии князя. Сразу образовался живой союз церкви и государства русского. В этом союзе оба начала – светское и духовное, государство и церковь шли неразрывно, сочувствуя и помогая друг другу, но никогда не вторгаясь насильственно в область не принадлежащую, никогда не выставляя своего авторитета с преобладающим влиянием. В пример мы можем указать покровительство и горячее участие в благе и трудах русской церкви князей русских; имена князей в нашем отечестве, кроме государственной деятельности, именно запечатлены религиозным характером «православных, защитников и покровителей церкви». Различным образом оказываема была эта любовь светскою властью церкви русской: то материальным обеспечением и заботами о духовенстве и храмах, то содействием пастырской деятельности служителей церкви. В свою очередь церковь русская помогала власти светской: каждый «акт исторической жизни русского государства был ей близок, в каждом явлении ее она видела свое, родное. Она радовалась благу государства, страдала и тужила при его скорби и бедах, и действовала сообразно тому. Так в дроблениях удельных князей и междоусобицах духовенство русской церкви участвует, как примиритель; так оно ободряет Русь во время ига монгольского; так оно действует на пользу государства во время развития идеи единодержавия московскими князьями; в пору тяжких бедствий общества, когда государству грозит опасность, православная церковь в лице своих представителей восстает крепким началом, ратующим за целость и невредимость православной Руси, как это было напр. во время междуцарствия.

При таком живом внутреннем союзе церкви и государства русского, естественно, что пастырь церкви русской имел всегда живую, тесную нравственную связь с обществом, и духовенство православной церкви представало с благотворным влиянием на общество, будучи чуждо и тех уклонений и тех увлечений, какие мы видели на западе Европы. Так в начале существования Руси православной духовенство, в лице своих пастырей, представляется в самом светлом виде: деятельность его вся направлена к распространению проповеди евангельской и к озарению светом христианства внутренней жизни общества. Из исторических памятников того времени видно, что пастырь русский был и проповедником, и учителем народным, и советником светской власти. Остатки языческих преданий, нравов и обычаев, грубость и невежественность массы, препятствовавшие усвоению внутренней чистоты и возвышенности учения евангельского и сводившие его часто к одним внешним формам и обрядам, – все эти темные стороны общества были предметом деятельного надзора и обличения со стороны пастыря. Озарение народа светом христианской веры сопровождалось и просвещением его, – вместе с построением храмов заводились и училища: пастыри церкви стоят на первом плане и в этом отношении. Мы и не намерены распространяться о том, какое значение и участие имело духовенство в истории цивилизации на Руси, с одной стороны потому, что это превысило бы пределы настоящей статьи, с другой потому, что всем известно, как наука и образованность у нас долго была достоянием духовенства, и от него шло образовательное начало для русской земли. Таким образом мы видим, что деятельность пастыря русской церкви имела благотворные последствия для общества, что пастырь не только не стоял здесь чуждым развитию его, но и сам во многих отношениях содействовал ему. И деятельность его была также многосторонняя и разнообразна, как деятельность христианских пастырей на западе европы в начале средних веков, с тою только огромною разницею, что там духовенство и церковь в последствий отступили от истинного своего призвания и, вместо благотворного влияния на общество, сами послужили поводом к уклонениям и заблуждениям общества. В нашем отечестве пастырь церкви удержал тот истинно-христианский смысл, с каким завита идея пастырского служения в слове Божием в практике вселенской церкви. У нас никогда духовная власть церкви не выходила из пределов духовного влияния на общество, никогда не заявляла стремлений присвоить себе преобладающий авторитет над светскою властью, даже никогда не стремилась изолировать себя от власти государственной и стать государством в государстве. Сообразно этому и пастырь церкви русской вполне был пастырем общества русского, т. е. был сочувствующим, родным членом своего отечества, которому он служил своею пастырскою деятельностью: спасение отдельных личностей и благо общества – вот были его заветные цели; других побочных целей, других тайных стремлений у него не было. В отношениях к обществу эта деятельность совершалась путем мира и любви, слова и убеждения, никогда она не искала опоры в материальных средствах насилия и принуждения, стеснения и кары. Содействуя и участвуя в образовательно-нравственном развитии общества, пастырское служение никогда не стремилось у нас создать себе непогрешимый авторитет и в рамки своего воззрения заключить мысль, и деятельность общества, тем самым поставляя его на путь застоя и се подвижности. Оно было только верным стражем и проповедником учения православной церкви и проводником христианских начал в жизнь общества, но не самовластным распорядителем мысли и деятельности его.

Действуя всегда таким образом, духовенство православной русской церкви, в лице своих пастырей, в подобном же виде является и в настоящее время, когда жизнь общества получила такое многостороннее развитие, когда на каждом шагу поднимаются новые вопросы, когда постоянно проявляются стремления к улучшениям и реформам общественной жизни в разнообразных ее видах. Пастырь церкви в нашем отечестве не остается чуждым этого движения и прогресса, не стоит в стороне текущей жизни и деятельности общества именно потому, что видит в ней собственно проведение в жизнь и сознание тех благотворных начал христианской религии, в которых и состоит устроение царства Божия на земле. Он сам сочувственно относится к каждому доброму слову и явлению, и готов не только содействовать ему своим пастырским словом проповеди и увещания, но и посильным местным трудом в пользу всякого добра, не превышающего пределы его пастырской обязанности. Достаточно напомнить здесь о том сочувствии и содействии, какое встретили в наших пастырях уничтожение крепостного права и распространение грамотности в народе, заведение школ и т. п. Сочувствуя развитию общества и сам участвуя в нем, пастырь церкви только блюдет и проповедует, чтобы это развитие совершалось в духе христианской религии, не уклонялось от ее начал, а было проникнуто тем животворным ее характером, который своею божественностью ручается за благо и нравственную пользу подобного явления в обществе. В самой среде пастырей, в области духовенства русской церкви нельзя не замечать движения и жизни, стремящихся поднимать и разрешать вопросы о более лучшей постановке отношений пастырского служения ко всем сторонам общественного быта. Это движение и жизнь высказываются в тех трудах духовенства, которые предпринимает оно для преобразований и улучшений различных явлений своей среды, – особенно же в тех ученых трудах и деятельности его, в которых оно не отстает от других сословий общества. Мы можем указать здесь на то пробуждение литературной деятельности в духовном мире, которое одновременно с оживлением литературы светской в недавнюю пору. В настоящее время мы имеем довольно уже органов выражения жизни и мысли пастырей церкви – русского духовенства. Эти органы – доказательство того, что, если жизнь общества развивается и идет вперед, то и духовные пастыри общества не остаются чуждыми этого развития и достойно отвечают запросам жизни.

Сказанного, нам кажется, достаточно для доказательства того, что пастырь русской церкви имел и имеет живое нравственное отношение к обществу, что он не чужд ему, что жизнь и развитие общества не идут мимо него; напротив, что он сам идет вместе с ними, содействуя их христианскому направлению, и всегда в состояния отвечать на запросы волнующейся жизни и текучего развития общества.

Мы рассмотрели теперь характер пастыря христианской церкви в его идее и в историческом осуществлении этой идеи. Раскрывая характерные отношения пастыря христианского к человеку, к обществу, ко всему человечеству, мы не могли не замечать, как светел этот образ, с каким животворным влиянием выделяется он по отношению к той среде, в которой он стоит, и какую высокую, благотворную цель поставляет он для своей деятельности. Ясным при этом может быть для нас, что пастырь христианской церкви не может быть сторонним лицом и немым зрителем мирового развития человечества, каким был языческий жрец древнего мира, потому что с одной стороны общество дорого и родственно ему, с другой потому, что он сам необходим и благотворен для общества.

Пастырь христианский находится в ближайших, теснейших отношениях к обществу: он связан с ним узами святой любви евангельской, которой не может победит ничто. Продолжая дело искупления и спасения человечества, совершенное Божественным Основателем христианской религии, он стоит в самых близких внутренних отношениях к своей пастве, вверенной его попечению и руководству в таинстве священства. Общество – паства, непосредственный и ближайший круг деятельности христианского пастыря и его благо внутреннее и внешнее – вот задача и цель подвигов и трудов пастыря. В стремлении осуществить в этом круге царствие Божие состоит вся задача его. Отсюда видно, какая нескончаемая цель родственных привязанностей является у пастыря к вверенной ему пастве. Целая область религиозно-нравственная, источник характера жизни и деятельности, лежат между ними связующим звеном, и каждый акт этой области в жизни общества – предмет внимания и попечения пастыря. Не интересы материальной жизни, не сухие отношения начальника-педогога, но полное любви и внимания участие руководителя и духовного отца привязывает пастыря к его пастве, и это участие, обнимает собою весь внутренний мир общества и вынаружение его вовне. Для пастыря христианского поэтому дорог и сочувствен каждый шаг вверенной ему паствы, каждая мысль, каждое слово; потому что он видит в них отражение того религиозно-нравственного состояния внутреннего человека, которого он руководитель. При этой широте отношений и точек соприкосновения пастыря с обществом, понятна та близость и родственная связь между ними, которой мы не видели в дохристианском мире. Проникнутый чувством горячей любви Христовой, пастырь церкви христианской всегда стоит пред обществом с этим животворным чувством В нем одном он видит и цель и средство своей деятельности. Оно побуждает его полагать всю душу свою и заботы и попечения, оно облегчает часто скорбный путь его. Оно же отражается и в самом образе действий пастыря на общество – в проповедническом слове. Проповедническое служение могло явиться именно только у пастыря христианской церкви и состояться только при началах принесенных откровением. В этом служении – живое бодрствование пастыря над пасомыми и вся его любовь к ним. Каждый мотив внутренней жизни их призывает его к слову проповеди, каждое желание его блага для них опять дает ему побуждение к тому же. В слове проповеди – сила влияния пастыря на паству, в нем одном – сила власти его над нею. Затрагивая самый дорогой, возвышенный внутренний мир личностей, вызывая всю душу слушателей словом проповеди, пастырь христианский имеет всегда возможность по каждому поводу проливать в сознание их истину и свет. В области религиозно-нравственных, отношений пастыря к обществу, слово проповеди – самое лучшее средство к руководству и наставлению, потому, что в мире мысли и духа путь слова, увещания и убеждения самый верный и лучший. При таком характере и сущности пастырского служения ясно, что для пастыря церкви христианской общество не есть постороннее или безразличное поле его деятельности: оно близко и дорого ему, в нем его душа и жизнь. И эта любовь и преданность пастыря своей пастве выражается и проглядывает (в нормальном состоянии) во всех разнообразных оттенках соприкосновения их: они не только заставляют пастыря церкви заботиться исключительно и единственно о внутреннем духовном усовершенствовании в развитии паствы, но об усовершенствовании и улучшении и той внешней сферы, тех материальных условий, с которым часто сопряжено бывает внутреннее усовершенствование как отдельной личности, так и целого общества. Отсюда вытекает возможность осуществления с полным успехом всех тех разнородных обязанностей, которые могут иногда возлагаться на пастырей церкви по отношению к его пастве и которые, хотя не входят непосредственно в пастырское служение, но тем не менее при некоторых условиях вытекают прямо из идеи его, как служения любви и милосердия во всем широком значении этих слов. Словом, тесная религиозно-нравственная связь и любовь пастыря церкви к своей пастве может выражаться во всех возможных видах отношений его к ней, которые развивает и полагает самая жизнь общества и человечества в своем движении вперед; потому, что при всех изменениях и превратностях жизни, ее вопросов и ответов, неизменно остается общество паствой для пастыря христианского и его отношения к нему – отношения любви, желающей быть всем вся и полагать душу свою на служение обществу – пастве, на руководство и прояснение ему всякой истины, добра и света.

Из того отношения, в каком пастырь христианской церкви стоит к обществу, естественно определяется и вытекает благотворность и необходимость его для общества. Возвышенное, проникнутое религиозно-нравственным духом служение его, проповеднический характер влияния, полный любви и увещания, чуждый принуждения и кары, сочувствие и отзыв на все вопросы нравственно-частные и нравственно-общественные, сложившиеся и слагающиеся в жизни человечества, – словом животворная светлость образа пастыря христианского выделяются и сознаются необходимо при беспристрастном внимании общества, которое признает всю необходимую цену и значение для себя этого явления, чуждого и неведомого дохристианскому миру. Путь обыденного опыта, путь жизни нравственной и физической убеждают общество в этой истине, и против этого внутреннего чувства слабы и бессильны теории и голословные выводы. Как сознание целого общества, так и индивидуальное сознание отдельных личностей, хотя иногда внутренне, признает благотворно-необходимым пастыря христианской церкви. Оно знает, что общественная жизнь не всегда идет непрерывным путем прогресса, что в ней есть свои минуты моральных потрясений, грозящих опасностью и бедою многому, что есть свои уклонения от нормы действия, свои моменты увлечения и забвения пряных начал, легших в основу христианской цивилизации нового мира. В эти трудные моменты борьбы, перелома, брожения деятельность пастыря христианского обнаруживается в полной силе, подобно тому как светильник яснее заметен во мраке ночи, чем при дневном свете. В разгаре борьбы, вызывающей всегда односторонности эгоизма, проповедь пастыря возвещает обществу, волнующемуся до забытья, те святые начала христианской религий, известные каждому, но часто забываемые и не осуществляемые обществом во всех сторонах своей жизни, отсутствие которых и бывает часто причиной потрясений в мире христианском. Перейдем теперь на почву индивидуального сознания: благотворная необходимость христианского пастыря предстанет еще нагляднее. Каждый факт жизни личности, – вся жизнь с ее светлою и мрачною стороною с одной стороны есть плод психического состояния и развития личности, с другой – каждый факт текущей жизни отзывается радостью или скорбью на душу личности. В этом сменяющемся вращении явлений и их связи с нравственным состоянием каждого члена общества, громадное значение выпадает на долю христианского пастыря, именно в отношении и влиянии его на психическую сторону каждой личности. Нравственное воспитание и руководство, состоящее в прояснении задачи жизни и разнообразных отношений к ее светлым и мрачным сторонам – вот то необозримое поле деятельности пастыря в кругу пасомых и та нужда его для них. Проповедник божественной истины и любви, пастырь всегда имеет возможность проводить и прилагать животворные и успокоительные начала их в сознание каждого, при всяком удобном случае. И там, где холодное слово науки, где тяжелый путь жизненного опыта и изжитого здравого смысла являются неприложимыми и бессильными, – слово Божественной любви и милосердия, возвещаемое пастырем, дает отраду и мир больной душе каждого. Поэтому-то мы видим, что в обществе нет учреждений и явлений, которые бы представляли более обеспечений для психического состояния его, которые бы так многосторонне и полно относились к внутреннему состоянию каждой отдельной личности, не презирая никого и ничего, как служение христианских пастырей. Не в этой ли многоплодной всесторонности отношений пастыря христианского к обществу и причина того доверия и надежды, с которыми обращаются к нему личности, не заглушившие в себе христианского чувства путем ложного и превратного воспитания?...

И такое отношение христианского пастыря к обществу, мы твердо убеждены в том, останется навсегда. Никогда он не придет в немое состояние жреца древнего языческого мира, безмолвствовавшего пред жизнью и запросами общества. Наше убеждение основывается именно на той божественной высоте и всеобъемлемости христианской религии, в силу которых проповедник и священнослужитель ее никогда не может остаться в стороне от развития общества. Начала христианской цивилизации, данные миру Сыном Божиим, так божественны, что человечество может только стремиться к осуществлению их и в этом стремлении, постоянно расширяющемся по мере всестороннего развития своего, полагать свое усовершенствование. Но никак не более. Никогда человечество не перерастет начал принесенных в мир христианством, никогда оно не будет так безумным, чтобы решиться признавать отсталость и непригодность их и нужду в новых, лучших. Оно может иногда, в частных деятелях и моментах своей исторической жизни, заблуждаться и не понимать всей глубины и силы христианства и, вследствие этого заблуждения, вооружаться против него. И... только. В этом может ручаться самая божественная глубина и сила христианской религии. В ней начертана, если можно так выразиться, такая широкая программа всестороннего развития человечества, что самая сильная мысль в своем полете останавливается и не может идти дальше в своих идеалах. И, если мы переберем все истинные идеалы, выработанные сознанием лучших мыслителей человечества, различных сторон жизни общественной и частной; то мы не можем не сознаться в глубине души, что эти идеалы, еще не осуществившиеся, не только согласны и не превышают начал христианства, но далеко еще не исчерпывают всей его глубины и духа. И в этой-то неисчерпаемости его, как божественного явления, завита причина вечной животворности для человечества и его начал, и его пастырей и служителей.

Юр-ский

Литургика или наука о богослужении православной кафолической восточной церкви. Профессора киевской дух. семин. протоиерея Даниила Смолодовича (изд. 2-е. Киев 1861 г.). Это сочинение в общем научном строе страдает почти теми же недостатками, как и предыдущее. Автор его принимает предметы в настоящем их положении, так как они есть, и старается дать о них понятие, не показывая их исторического значения и происхождения. В учении, напр., о храме, в определении наружных видов храма автор так говорит: «древле, как и ныне устрояются храмы или на подобие корабля, что означает плавание церкви среди мира и направление пути ее к небесному пристанищу, или на подобие креста, как знамения основания и твердого стояния церкви до скончания мира» и т. под... не показывая и не говоря, откуда произошло видоизменение этого построения и с каким значением оно вошло в архитектуру церковную. И таким характером отличаются все почти сведения, сообщаемые автором. Научных целей автор не имеет в виду. В изложении учения о тех предметах, о которых приходится ему говорить вместе с другими науками (каково учение о таинствах), он нисколько от них не отличается⁵⁵. По крайней мере, автор приступает к своему труду без всяких притязаний. Приняв начисто, что в таком виде должна быть излагаема наука, в каком представил ее автор выше разобранного произведения: – «1) дать определенное понятие о каждой священной вещи и о каждом священном действий, входящих в состав богослужения, равно как и о каждой службе церковной; 2) указать по возможности время происхождения их, причину или священное намерение введения их в круг богослужения и 3) в особенности, показать внутреннее их достоинство и духовно-таинственное знаменование» (стр. 2), – автор по возможности преследует эту цель при изложении учения о всех предметах, входящих в состав его науки, делит он свою науку на две только части, общую и частную, оставляя не идущие сюда трактаты об евхаристической жертве и молитве. В первой говорит о богослужении вообще, его началах, его сущности и общих принадлежностях; во второй – о различных видах служб. Несостоятельность метода, которому следует автор, доводит его изложение до мелких дроблений, не обобщенных и не связанных одною живою мыслию. Во второй части у него множество рубрик и подразделений. Но в этом видна забота автора – соединить в своей науке все, что было говорено о церковных службах в таких книгах, каковы «Дни богослужения православной церкви» и др. Как источник для получения общих кратких сведений о церковном нашем устройстве и церковных службах, за недостатком других, более удобных пособий по этому предмету (разумеем недавно изданных), книга эта может быть рекомендуема для употребления. Плата за нее довольно умеренная, сравнительно с другими книгами такого же объема.

Краткое учение о богослужении православной церкви. Законоучителя института горных инженеров и ларинской гимназии, свящ. Ал. Рудакова. Эта книге нисана по такому же плану, по какому писаны и выше приведенные. Автор делит ее на две части, с небольшим введением. В первой говорит о принадлежностях христианского богослужения, во второй о частных видах христианского богослужения. Она писана тоже наставником учебного заведения, только светского, а не духовного, а потому в объеме немного кратче и в изложения сжатее выше разобранного учебника. Зато в приемах далеко ученее и в понятиях, сообщаемых о предметах, основательнее. Автор о каждом предмете хочет сказать дело и говорит, не слишком об этом распространяясь. Таково, например, самое первое его понятие о богослужении. «Под богослужением, говорит автор, вообще разумеется выражение внутреннего вашего богопочтения во внешних знаках, определенных и освященных церковью. Оно бывает или частное, когда совершается одним или несколькими лицами частным образом, или общественное, когда совершается от лица всей церкви и чрез законных предстоятелей». При этом он входит иногда в краткие исторические сведения, излагаемые в виде небольших очерков. Таков, например, параграф о происхождении богослужения. «По устройству человеческой природы, говорит автор, все сильные движения нашего духа необходимо проявляются в соответствующих им телесных движениях. Посему богослужение, как выражение внутреннего богопочтения, должно начаться с тех пор, как человек стал знать о Боге и благоговеть пред Ним. А так как он получил ведение о своем Творце с первых минут своего бытия, – то с сих же пор началось и служение его Богу». (Затем следует сказание о первоначальном богослужении людей но библии, впрочем слишком уж краткое). Такие исторические сведения встречаются и при других предметах. Так автор описывает происхождение храмов. «Во времена патриархальные храмов не было, а богослужение совершалось под открытым небом, преимущественно же на таких местах, которые ознаменованы были каким-либо важным религиозным событием, или сами собою располагали к молитве, как-то горы и дубравы. При Моисее, по повелению Божию, в первый раз было устроено одно определенное место для общественного богослужения израильтян» и т. д. Вообще у автора замечается способность овладевать предметом и говорить о нем дело. Все небольшие его рассуждения и замечания отличаются ученым складом речи и рассудочным изложением. Весь недостаток его книги состоит в отсутствии того живительного плана постройки науки, на необходимости которого мы так настаивали при разборе прежде поименованных сочинений. Как резко бросается в глаза отсутствие подобного плана в науке, к довершению совершенств которой именно недостает этого связывающего, объединяющего и дающего чисто научное построение учебнику начала, – это мы тотчас увидим. После такого определения богослужения, какое мы привели выше, и после замечания о его происхождении, автор, переходя к изложению состава своего учебника и его разделению, так говорит: «учение о христианском богослужении слагается, во-первых, из предварительного учения о принадлежностях богослужения и составных частях его; во-вторых, из учения о самом богослужении, в частных его видах, совершаемых по определенным чиноположениям. – Почему общий план науки о богослужении будет следующий: часть 1-я о принадлежностях христианского богослужения: 1) о месте, где совершается богослужение; 2) о священных вещах: иконах, священных одеждах, сосудах и богослужебных книгах и проч... Часть 2-я: о частных видах христианского богослужения, где – о службах постоянных и повременных». Почему и от чего так, мы можем спросить у автора? Представьте, если бы вам понадобилось объяснить состав дома нынешних помещиков крестьянскому мальчику; – а вдруг вы стали бы говорить так: состав жилищ человеческих обыкновенно слагается из комнат прихожих, приемных, гостиничных и проч. и проч. и объяснять принадлежности каждой отдельно. Мальчик, конечно, глядя, не понимал бы вас. Для него страшно было бы такое понятие о жилище человеческом; он сам живет в доме не имеющем этих принадлежностей. Другое дело, если бы вы ему сказали так: «у более развитых и образованных людей жилища в настоящее время устрояются в таком виде»⁵⁶, и потом в виде исторического очерка старались представить, как человек с постепенным стремлением к удобствам жизни старался обзавестись подобными комнатами и украсить их приличными и необходимыми принадлежностями. Такое изложение предмета было бы для него живо и наглядно. В таком точно положении к науке должно представлять и каждого ее питомца. Наука прежде всего, по какому бы то, ни было предмету, для обучающегося должна быть представляема в виде жилища, ему вовсе не известного и от него сокрытого. Наставляющий и обучающий должен принимать роль в полном смысле указателя и руководителя. Если бы автор в выше приведенном месте: «о составе науки о богослужении» вместо представленного им разделения: «учение о христианском богослужении слагается»… представил дело в таком виде: «учение о христианском богослужении в настоящее время слагается из предварительного учения о принадлежностях богослужения и составных частях его», и тут в виде краткого очерка, посредством ли рассказа, или при помощи наглядного представления, раздельно очертил весь состав богослужения со всеми его принадлежностями главными; – небольшая эта оговорка играла бы большую роль в его деле. Выйдя из такого начала, ясно отличив внешние принадлежности богослужения от внутреннего его состава, автор мог бы дать такое построение своей науке: и так представим историю (организацию) развития 1) внешних принадлежностей нашего богослужения я 2) – внутреннего его состава⁵⁷, показывая, что когда и с каким значением вошло в состав наших служб и в устройство принадлежностей наших храмов. Наука при таком построении приняла бы совершенно другой вид. Тут конечно автор мог бы найти пункты или рубрики для частных подразделений, в виде выше приведенных: истории приготовления и устройства места, икон, одежд и пр. Дело только в том, что разрозненные и отдельные части науки соединились бы в одно, наука получила бы вид единого, органического целого. За отсутствием этого историко-органического построения науки, вследствие которого выше проведенные нами очерки не везде имеют место у автора, отдельные пункты и рубрики не всегда стоят во внутренней тесной связи, а многие предметы, входящие в состав науки, получат общие отрывочные понятия. Кроме этого недостатка, книга вполне владеет выше указанными нами достоинствами и может быть с пользою рекомендуема нами 1) для тех читателей, которые занимаются в школах объяснением состава и устройства богослужения и храма⁵⁸; 2) для тех, которые и с церковной кафедры с большим пониманием и углублением хотят говорить о подобных предметах⁵⁹.

(Окончание следует).

***

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Сентября 16 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Объявление.

Издание «Руководства для сельских пастырей» будет продолжаться и в следующем 1864-м году на прежних условиях.

Слово в день тезоименитства Благочестивейшего Государя Императора Александра Николаевича⁶⁰ // Руководство для сельских пастырей. 1863. Т. 3. № 39. С. 165–170.

День тезоименитства каждого частного лица, по принятым общественным условиям, обнаруживая степень уважения к нему родных и близких, как бы раскрывает вместе с тем и значение этого лица в семейной и общественной среде. С этой же точки зрении можно смотреть и на дни тезоименитства Венчанных Особ. В эти особенно дни как бы явственнее обозначается то высокое положение, какое занимают эти лица в обществе. Поэтому в настоящий день тезоименитства Благочестивейшего Государя нашего ко времени было бы слово о великих делах Его, которыми Он приобрел высокое значение в современном мире. Но на какие из этих дел обратить преимущественное внимание ваше, с каких сторон указать в краткой беседе с вами значение Лица, которому, по всем правам, уже принадлежат блестящие страницы истории? Считаем достаточным остановиться на современной Его исторической деятельности, на событиях, занимающих, в настоящее время, внимание России и Европы.

Самодержавный Повелитель семидесяти миллионов народа не может не обращать на себя взоров всего мира во всякое время. Но теперь, когда судьбы великой и славной России по преимуществу зависят от державной воли ее Государя, когда обширнейшее в мире государство, прожившее тысячу лет в горниле беспрерывных испытаний, вновь угрожается сильным испытанием, нельзя не остановиться особенным, глубоким размышлением над личностью Государя, которому, по знаменательному сцеплению обстоятельств, суждено стоять на границе целого тысячелетия Его государства и держать в руках своих бразды правления среди величайших потрясений, совершающихся во всем мире.

Мы останавливаемся, сказали мы, вниманием на последнем моменте исторической деятельности возлюбленного Государя нашего. Что же это за событие? Вы полагаете, может быть, что мы разумеем здесь июльское восстание? О, нет: оно дало только повод явственнее и разительнее открыться тому, что лежит в основе всей исторической жизни русского народа, но что особенно замечательно и знаменательно, по своим проявлениям, в настоящее тревожное время. – Мы хотим говорить о той безграничной любви, какую вызвал к себе Государь, в последнее время, со стороны, русского народа. Кто не знает, как много употреблено было усилий для того, чтобы ослабить те отношения, в каких русский народ издревле находился к своим Самодержцам; как сильно рассчитывали, при возбуждении и последнего мятежа, европейские зложелатели наши именно на ослабление этих чувств к Государю! И солга неправда себе (Пс.26:12). Там, где думалось, как сетью, уловить могучего исполина, запутались сами злохитрые ловцы. Мир увидел торжество любви народа к своему Государю в таких видах, и в таких размерах, какие едва ли представляла где-либо, и когда-либо история. Как будто электрическая искра пробежала по всему неизмеримому пространству русского царства и воспламенила народную любовь к Монарху, так что враги наши не могли не увидеть, при свете этого пламени, тщету своих гнусных замыслов. «Все Государю: и жизнь и достояние» – вот что высказывается в последнее время во всеподданнейших адресах и письмах, в общественных собраниях и семейных разговорах, в сословиях высших, средних и низших. Но это, скажут, достоинство народа, порыв, пробужденный сознанием опасности. Конечно, в выражениях народной любви к Государю высказывается и исконное качество русского народа; и сознание опасности, грозящей всему государству, также не мало способствовало к усилению этого качества. Но кто понимает надлежащим образом современное настроение умов во всем, так называемом, цивилизованном мире, – кто знает, как сильно обуять умы современного человечества дух, враждебный чистым монархическим началам, тот главным виновником народных чувств, замечаемых в последнее время во всей России, не может не признать по преимуществу самого Государя: это – Его благодушная мудрость, с какою Он правит своим народом со времени вступления своего на престол, это – Ему свойственное сочетание прав самодержавия с учреждениями, вызываемыми духом времени и современными потребностями образованных народов; это – приближение к тому высочайшему образцу Божественного мироправления, по коему Премудрость Божия находит возможным, содержа все в мире в своей всемогущей деснице, обо всем промышляя, все направляя своим незримым, таинственным действием, предоставить нравственно-разумному существу такую свободу, как будто оно действует само по себе, без всяких сторонних стеснений и ограничений. Народ понял высокую мудрость своего Государя, ощутил ее в благодетельнейших и величайших, по своим последствиям, мерах, – понял и дерзкое посягательство врагов Его на неприкосновенность Его Богом данной власти, – и заявил с своей стороны беспредельную преданность к Государю и готовность на все жертвы за своего Самодержца; народ стал твердым оплотом вокруг престола Его, и объявил торжественно, что вверяет судьбу свою Ему одному, Его одной мудрости. Он желает, чтобы его Государь был Самодержавный Государь, чтобы блага его исходили от Помазанника Божия; он желает, согласно с апостолом, тихое и безмолвное житие пожити в веце сем, а не влаяться всяким ветром, так называемого, общественного мнения, нередко заправляемого, как показал и последний польский мятеж, лживыми и коварными людьми. Да и как было не понять яснее, чем когда-либо, не пожелать живее и неудержимее, чем когда-либо, того, что гораздо лучше остаться с своею древнею, русскою, православною преданностью к Государю, когда правительственные начала, выработанные революционным духом века, оказались особенно несостоятельными в последнее время.

Призвание России – быть на страже начал, твердых и верных для благосостояния народов. В преданиях своей истории, а главное – в существенном характере своей православной веры она может почерпать только чистые монархические начала. Единодержавие многократно спасало ее от величайших общественных бедствий, а при ослаблении его Россия подвергалась тяжким внутренним нестроениям и внешнему бесславию. Православная церковь освящала и поддерживала эти начала, не имея сама в виду никакого земного преобладания, так разрушительно действующего в обществах, увлеченных в водоворот суетного латинского панства. Вот почему и русский Государь, умевший, в высокой Богопросвещенной мудрости своей, сочетать права верховной, неограниченной власти с дарованием народу льгот и прав, вызываемых современными потребностями, есть любимейший Государь русского народа, есть лицо, к престолу коего, от полноты преданнейшего и благодарнейшего сердца, он повергает жизнь и достояние свое. Дорого, путем долгого, десятивекового исторического опыта, досталось русскому народу убеждение, что только с Царем Самодержавным может существовать Русь православная, в ее величии и славе, на необъятном пространстве земного шара. И потому, он затрепетал бы от страха грядущих бедствий, если бы самодержавию его Государя угрожала опасность; он чутьем понял бы, что в состав его сильного общественного организма вносится ядовитое начало, угрожающее разрушением. Он знает из слова Божия, что будущее существование не только Его государства, но и всех обществ человеческих и даже стояние мира будут зависеть от существования на земле власти сильной и державной, власти, Богом установленной; что предсказываемый апостолом сын беззакония, имеющий явиться в последние дни мира, будет воспящаться до тех пор, пока будет на земле держай, что по толкованию св. Златоуста, означает самодержавную власть.

Сыны России! Да помнит каждый из нас, что тайна беззакония давно уже деется в мире, и вскроется, когда перестанет существовать на земле Богодарованная власть Самодержавная. Всматривайтесь внимательнее, под руководством слова Божия, в знамения времен, и не поддавайтесь обольщению тех, кои любве истины не прияша; не доводите себя до того страшного состояния, когда послет Бог действо лети, во еже веровати лжи: да суд приимут вси неверовавшии истине, но благоволившии в неправде (2Сол.2:10–12). Аминь.

Богослужение недели мясопустной, т. е. воскресенья пред масленицею отличалось в обозначенный нами период времена от ныне – действующего особым церковным обрядом, известным под названием действа страшного суда. Действо это с большею, или меньшею торжественностью совершалось не только в московском Успенском и Софийском новгородском соборах⁶¹, но, как кажется, и в соборах всех городов, где были архиерейские кафедры. Отправлялся этот обряд рано утром, между заутренею и литургиею, в поименованное воскресенье, и всегда вне храма, на погосте церковном, за олтарем: исключение допускалось в том только случае, когда дурная погода решительно не дозволяла совершать его на открытом воздухе. В последнем случае действо происходило в соборе пред архиерейским седалищем.

Опишем в общих чертах действо страшного суда в том виде, как оно отправлялось в Москве в 1668–1692 годах⁶². Рамо утром на площади за алтарем Успенского собора устраивали два места, одно для патриарха, другое для Государя. Против патриаршего места ставили так называемый козел (подмостки), который за несколько дней, по заказу ключаря, «на мастерском плотничьем дворе строили, а обивали красным сукном на казенном дворе». На этих подмостках поставляли довольно громадный, нарочито для этого случая существовавший образ страшного суда, а пред ним подсвечник. Здесь же ставился большой налой с наволокою «под икону Богородичну, что писал Петр чудотворец, и под св. евангелие» и устраивали стол для освящения воды с необходимыми сосудами. В урочное время являлся в соборе патриарх «малым чином выхода». В скором времени прибывал сюда же и сам Государь в обыкновенном выходном платье⁶³, в приделе св. Димитрия он облачался в «наряд царский», потом выходил в собор, молился по обычаю у местных икон и принимал у патриарха благословение «по чину», т. е. крестом и рукою. Из собора патриарх в полном парадном облачении и Государь шествовали к месту, назначаемому для совершения «действа», с крестным ходом, при звоне во все колокола. Крестный ход в этот день значительно отличался от всех других. По предписанию устава, пред самым патриархом «идут с хоругвию большою, а с другою от Архангела, да икона Богородицына запрестольная, два креста выносных, един письменной, а другой хрустальный, да образ Богородицы в киоте, что чудотворец Петр писал, а пред ним подьяки несут свещи ослонные и прочие иконы меньшие, а пред патриархом поют, идучи, подьяки: испола эти деспота, многажды, а по сторонам патриарха протодиакон идет и несет большое евангелие с каменьем драгим, а по другую сторону идет диакон с другим евангелием печатным, а сам патриарх несет в руках честной крест золотой, и идут тихо полуденною страною, и пришед царь и патриарх, станут на своих местах позади олтари, и диаконы положат оба евангелия на налой, а крест положат на мисе серебренной и кропило, да приготовляют налой с наволокою, на чем евангелие чести протодиакону»⁶⁴.

Самое действо, отправлявшееся по особому «чиновнику» или уставу, который дошел до нас в старых потребниках, производилось так: после обычного начала, происходившего обыкновенно тогда, когда патриарх и Государь останавливались на своих местах, певчие начинали петь стихиры, положенные в чиновнике и печатанные в начале нынешнего покаянного канона. Один из диаконов читал паремии, выбранные из книг Ветхого Завета, по содержанию близкие к предмету «действа». Первая паремия из книги пр. Даниила, гл. 7-я; вторая из Иезекиили, 37, 4–14; третья из Малахии, гл. 4-я. Во время косного чтения их, власти бьют челом Государю и патриарху по два, после чего сначала сам патриарх, а потом по два митрополита, или епископа кадят св. иконы, евангелия. Государя, властей и народ. По окончании этого обряда, «Богородицкой» протопоп и ключари, приняв у патриарха благословение, начинали чин водосвятия, «а святят освящением августовым», т. е. положенным под 1-м августа. Водоосвящение совершалось обычным порядком, до чтения евангелия. В это время пред патриархом поставлялся налой с евангелием против него становился протодиакон, по правую и левую сторону старейшие из митрополитов, или архиепископов тоже с евангелиями. Каждое из этих лиц, стоя лицом к народу, читает евангельское сказание о последнем страшном суде Христовом (Мат. зач. 106) на четыре страны⁶⁵. Читали поочередно по стихам, в каждый стих, равно как и возгласы предшествующие чтению евангелия, каковы: премудрость прости и проч. произносил сперва патриарх, потом протодиакон, а за тем и остальные лица. По окончании евангелия, совершался по ряду чин водоосвящения. Пред погружением креста, которое совершал всегда патриарх, происходило умовение рук патриархом и осенение крестом сосуда с водою, чем в наше время, по действующим требникам не сопровождается чин водоосвящения. После погружения креста, причем пели сперва власти, потом певчие: Спаси Господи люди Твоя, патриарх вмакал губу в освященную воду и отирал оною икону страшного суда и другие иконы, находившиеся при действе. Иногда к этому торжеству «омовения ради» выносились из хором государевы иконы, особенно пользовавшиеся благоговейным чествованием, как родовая святыня. После обряда омовения св. икон, протодиакон говорил: ектению с кадилом (помилуй нас Боже...); патриарх с крестом в руках говорил обычный отпуст и осенял народ крестом на все четыре стороны, при чем протодиакон кадил «противу всякого осенения, а протопопы поют на всякое осенение трижды: Господи помилуй». По окончании действа, патриарх осенял крестом и кропил св. водою Государя, властен духовных, и светских и все народное множество, присутствовавшее при совершении обряда. Этим и оканчивалось «действо страшного суда», после которого совершалась обыкновенная литургия. – Нет никакого сомнения, что описанный нами обряд перешел к нам в Россию из Греции. Бывшие в Москве в 1689 г. вселенские патриархи не порицают обычая совершать «действо страшного суда», и не говорят о нем, как о нововведенном в неприличном обычае. След. обряд был общ обеим церквам и без сомнения заимствован русскою у греческой. Но когда именно он перешел к нам и какую имел судьбу до времен патриархов, при которых он впервые официально вошел в потребники и триодионы, об этом ничего не известно. Перестает существовать этот обряд почти современно с уничтожением патриаршества, потому что ни в триодях, ни в типиках и требниках, изданных при Стефане, местоблюстителе патриарха, и Феофане Прокоповиче, действа этого не оказывается. Кажется даже, что действо это с официальною торжественностью совершено было последний раз в 1691 году⁶⁶.

Жизнь наших предков XV–XVII в. отличалась в высшей степени характером церковным. Она приносила в свою область даже такие обряды, выполнение которых, собственно говоря, не составляло долга христианина – мирянина. Отсюда у наших предков чисто церковные обряды и торжества, каковы крестные ходы, церковные церемонии и проч., имели значение общественное, мирское, потому, что участие в них считалось священною обязанностью Государя, его синклита и всех людей служилых. Отсюда у предков наших строго выполнялись все монастырские правила относительно пищи, пития, келейного правила. Подтверждением наших слов и вместе самым наглядным выражением духа строго церковного в жизни наших предков служит между прочим обряд прощания и сырное воскресенье; он не менее почитался обязательным и строго выполнялся в общественной и частной жизни, как и в жизни монастырской, которой он собственно и принадлежит по своему началу и первоначальному употреблению.

Мы опишем этот обряд, доселе выполняемый в кратком и значительно измененном виде в монастырях, так как он происходил при патриархах, с отменением кафедры которых он перестал существовать в таком виде.

Обряд «прощания» при дворе совершался патриархом три раза: утром в хоромах государевых, после вечерни в Успенском соборе – народно, и в сумерки в хоромах патриарших.

Пред литургиею патриарх из своих палат открывал торжественный выход к Государю на верх, «обряда ради прощения». В ходе этом участвовало все знатнейшее духовенство. Впереди патриарха и всего духовного собора шел соборный ключарь, который, как и во все парадные выходы, к Государю «на верх» нес на блюде крест и св. воду. Прием происходил обыкновенно в столовой избе; здесь собирались к этому времени все высшие государственные люди прощаться с Государем, который по существовавшему обычаю в этот день, «жаловал их к руке». Обряд состоял из малого отпуста, какой обыкновенно бывает по приходе преосвященных в свои покои после обедни, и прощения патриарха с Государем и Государя с патриархом. Иногда для той же цели патриарх приходил парадно и на половину государыни. После вечерни, к которой приходил Государь со всем синклитом в парадных одеждах, совершался в Успенском соборе обряд прощения «по чину». По окончании вечерни выходил патриарх из алтаря, прикладывался к иконам и ракам угодников и затем большею частью «учил народ». После поучения совершалась ектения: помилуй нас Боже, заканчивавшаяся отпустом от патриарха; по отпусте читалась известная молитва: «Владыко многомилостиве... по окончании которой Государь подходил к патриарху и, говоря прощение по чину т. е. установленной формуле⁶⁷, прикладывался ко кресту. Власти духовные и светские также, прошение говоря, все целовали крест у патриарха и ходили к руке Государя. Но этим не оканчивался обряд сырной недели. Во втором, или третьем часу ночи (в 7-м или 8-м часу вечера) Государь шествовал прощаться к патриарху в сопровождении бояр и прочих чинов. Встреча и прием Государя в этот день заслуживают подробного описания, так как они знакомят с отношением патриарха к царям вне храма и богослужения – с народом и этикетом, сопровождавшими официальные посещения патриарха Государями. Дело устраивалось и происходило обыкновенно так. У патриарха, и крестовой палате, собирались все духовные власти. Патриарх встречал Государя или на лестнице, или среди крестовой палаты: в последнем случае по приказу патриарха встречали патриарха на лестнице, или в сенях духовные власти. Встретив и благословив Государя, патриарх принимал его под руку и шел с ним на обычные места. Потом патриарх говорил: «Достойно» и «молитву приходную» и снова благословлял Государя и всех бояр. Все затем садились «по чину», т. е. патриарх под образами на восточной стороне, Государь особо с южной стороны, власти все против Государя. По левую сторону царя к дверям палаты стояли стряпчие, стольники и спальники В сенях крестовой, еще до прихода Государя, был устрояем «царский питейный поставец» сытного двора с разными фряжскими винами: романсею, реиским, бастром и русскими медами красным и белым. За поставцем сидел для отпуска всяких питей думный дворянин с думным дьяком, которые заведовали приказом большого двора. У поставца находились степенный и путный ключники, чарочники и дворцовые стряпчие. «И посидя немного», Государь указывал стольникам нести свое государево питье. Налив по три кубка романеи, да ренского, да бастры, думный дворянин сдавал питии стольникам, которые чинно один за другим, с кубками в руках, входили в палату и подносили питья патриарху. Приняв кубки, святейший отливал из каждого для себя и потом подносил Государю «всех питий по три кубка». Государь надкушивал и отдавал стольникам, которые возвращали их на поставец. После того стольники тем же порядком вносили кубки для бояр. Точно также подносили их к патриарху, который потом подавал боярам, окольничим и думным людям «всех трех питий по кубку». С тою же церемониею и «тем же обычаем» подносили мед красный в золотых и мед белый в серебряных ковшах – Государю по три ковша, боярам по одному. Кроме того Государь иногда жаловал чашами из своих рук духовных властей и непременно по чаше белого меда патриаршему боярину, дьякам, казначею, ризничему; чаша подносилась стольниками, а не Государем. Видно очень силен был мирской обычай прощаться с масляницею ренским да медами, когда он находил приют и ласковый прием даже в крестовой наших патриархов...! После прощальных чашей, Государь и патриарх садились на своих местах, а все остальные лица по приказу государеву выходили в сени. Государь и патриарх оставались одни «с полчаса времени». Затем опять входили власти, и патриарх, встав с места, говорил «Достойно и прощание», т. е, прощальную молитву: «Владыко многомилостиве». Благословением Государя и «всего его чина» оканчивался прощальный обряд в хоромах патриарха.

Описанный нами обряд, по своей церковно-обрядовой стороне, есть произведение глубокой христианской древности. Первоначальное отечество его – как и большей части православных церковных обрядов – есть Палестина и Сирия. О таком происхождении его свидетельствуют типиконы и триодионы времен патриаршества и часословы, коих главный чины и последования несомненно принадлежат к древнему восточному христианству. В часослове после великого повечерия полагается молитва: «Владыко многомилостиве»... и прощание настоятелей с братиею, которые должны по уставу совершаться во все дни великого поста, когда положено читать великое повечерие, и которые составляют сущность описанного нами обряда. Можно думать, что приложение обряда к вечеру сырной недели, начинающему по церковному счету следующие сутки, и дало начало обряду прощания в сырную неделю. По крайней мере достоверно известно, что обряд прощания в монастырях наших и прежде патриархов, как и во времена патриаршества, совершался в неделю сыропустную два раза: особо в церкви и особо в трапезе. В церкви он происходил точно также, как и теперь. Прощание в трапезе имело свои особенности. Оно состояло в чтении после ужина молитвы малого повечерия: Владыко многомилостиве, которую обыкновенно читал настоятель монастыря, – в произношении формулы прощания, значащейся в часослове, и в целовании с положенными поклонами. Во время прощаний певцы пели ирмосы великого канона⁶⁸. Обряд прощания между Государями и первосвятителями принесен к нам без сомнения из Византии, родины большей части наших церемониальных церковных обрядов; но когда именно он вошел у нас в употребление и что в нем принадлежит собственно Византии, и что привнесено в него из быта и обычаев русских, – решить трудно, не прибегая к предположениям.

Сергий Грушевский

Сколько протекло времени с тех пор, как мордва из тьмы идолопоклонства обращена в христианство и просвещена св. крещением⁶⁹. Но заблуждения древнего язычества еще и доселе заметны у многих; и доселе многие из мордвы питают свои древние суеверия. Это, говорят они, наша стара вера.

Посещая с иконами в настоящую пасху домы прихожан из мордвы, я нечаянно заметил у них один странный обычай.

Странный обычай этот – поминки, совершаемые мордвами в понедельник св. пасхи.

Эти поминки, как после я узнал, совершаются у них так.

Сначала во всех домах, где еще держатся старых суеверий, полагается подушка или перина в переднем углу комнаты около икон, – и потом одна из старших женщин с стаканом пива и хлебом выходит на улицу. Остановившись здесь, она начинает просить своих умерших родных к себе в дом, льет на землю пиво, бросает хлеб, кланяется и кричит: «идите, идите к нам в гости»!... Это бывает поутру в светлый понедельник.

Спустя несколько времени после этого приглашения, когда, по представлению мордвинок, умершие родители их уже с ними, из всех родственных домов, из каждого с платком, сходятся в один дом⁷⁰. Здесь все принесенные платки полагают на приготовленной подушке или перине – что, в их мнении, представляет покойнников. Все собравшиеся женщины начинают плакать и оплакивать своих мнимых родных с причитаниями. Пока это совершается, другие и едят и пьют, и веселье свое выражают в шумной беседе и песнях. По окончании своих причитаний, угощают и покойников своим любимым вином и пивом, которые сначала немного льют на подушку, покрытую платками, а потом, с пожеланиями усопшим царства небесного, сами выпивают. И наружная грусть поминающих в несколько минут переходит в шумную и веселую пирушку.

Потом, из всей родни избирается старик, который уже служит первым действующим лицом. Из дома сначала выходит старик с платком в руках, начинает песню, – и вся эта нестройная группа тянется за ним с веселою песнью в другой, третий – и так до последнего родственного дома. Здесь опять повторяется тоже, что делалось в первом доме.

Вся эта процессия кончается в последнем доме, и притом в глубокий вечер означенного дня. Сначала убирают подушку или перину куда-нибудь в сени, – и потом вся пьяная толпа за стариком выходит на улицу, выносит с собою пива, вина, хлеба в др. припасов, провожая покойников. Здесь гонят своих мнимых родных криками: «уйдите, уйдите, не оставайтесь здесь», льют на землю вино и пиво и бросают хлеб и другие съестные припасы, которые съедаются собаками, и чем скорее, тем, по мнению мордвы, лучше покойникам. Боясь, чтоб умершие не остались в платках, поминающие трясут платками, а самую посуду, в которой вынесено было все, бросают и бьют ногами. Все это сопровождается неистовыми криками: «уйдите, уйдите»... Мне рассказывали, что прежде, не более как за три года, при этом разводили огонь, и над ним трясли свои платки, чтобы как-нибудь скорее прогнать покойников. После этого пьянство, песня и шумное веселье продолжаются почти во всю ночь.

Не входя в исследования о происхождении этого странного обычая, который без сомнения уцелел от язычества в мордве, я старался искоренить его домашними наставлениями; однако прихожане мои не легко могли расстаться с своими несвоевременными и нехристианскими поминками. Привычка и наклонность к суевериям поддерживалась стариками: «как, дескать, не исполнять нашу стару веру», а может быть и тем, что эти поминки давали благовидный предлог к пьянству. Чтобы окончательно искоренить в своем приходе суеверный обычай этот, я решился обличить его с церковной кафедры, в том убеждение, что пастырские наставления, предлагаемые торжественно, в церкви должны иметь более обязательную силу, чем частные, домашние внушения. Питаю благую надежду, что после этого мордва в моем приходе оставит навсегда свои нечестивые поминки.

Вот и самое поучение, которое сказано мною поэтому поводу:

«Есть, бр., у вас странный и вместе жалкий обычай – поминать своих умерших братий не по-христиански. Странный, потому что совершение его сопровождается обрядами, которые не имеют никакого значения; жалкий, потому что он есть остаток того идолопоклонства, в котором некогда пребывали ваши предки, – жалкий, особенно потому, что он совершается вами – христианами, просвещенными св. крещением, верующими во Христа, и совершается как бы в унижение нашей св. веры православной и в оскорбление Христа Спасителя воскресшего. Ибо, как нарочито, вы творите поминки свои в светлые дни воскресения Христова, тогда, когда бы следовало только радоваться, что Спаситель своим воскресением притупил смерти жало, – тогда, когда бы следовало только радоваться, что и мы некогда воскреснем, и наследуем живот вечный в царствии Божием.

Вы призываете к себе покойников, и по суеверию своему думаете, что они приходят к вам и находятся в платках, которыми вы покрываете постель. Но как придет к тебе покойник зарытый в земле и, быть может, уже изгнивший?... И может ли он принять твое угощение? Конечно, и души живых и мертвых всегда имеют живой союз между собою, потому что и Бог один – Бог живых и мертвых, пред Ним все живы; но это союз невидимый – духовный. Итак вызывая умерших, которые никогда не явятся по твоему зову, ты впадаешь в грех суеверия, оскорбительный для Бога, и тебя, как христианина, недостойный. Помни твердо, что мертвые действительно восстанут из гробов своих, но только тогда, когда Христос повелит ангелам воззвать их трубным гласом на страшный суд. А до того времени между живыми и умершими христианами возможно только молитвенное общение, при помощи святой церкви. Вы сопровождаете поминки эти веселием и пьянством. Но подумайте, может ли быть какое-либо утешение и польза для умерших от того, что и вам самим вредно и крайне неприлично?

Да, братие мои, это обыкновение ваше и грешно и бесполезно. Грешно для вас, именующихся христианами, потому что оно не христианское, – бесполезно для умерших братий ваших, потому что не подает им никакого утешения. Им уже не угощение и не веселье ваше нужно теперь, а, по учению св. церкви, которому и вы, как дети ее, должны внимать, нужны ваши молитвы о вечном спасении их, особенно при совершении св. литургии, когда за них приносится бескровная – умилостивительная жертва Богу. Конечно, как и мы, и они были грешники; – поэтому мы должны молить Бога, чтобы Он, милосердый, простил им согрешения, и уменьшил наказания и мучения их. Чтоб напомнить нам и помочь исполнить святую обязанность молиться за умерших, святая церковь, для поминовения их, назначает особые дни, но не во время светлой седмицы. Вот в эти дни и приходите в церковь творить поминовение по усопшим, так как учит совершать оное церковь. Да и во всякое время молитесь об умерших, но молитесь по-христиански, и поминайте усопших отцов и братий своих, по уставу церкви, Если вы хотите при этом предложить и пищу, то предлагайте ее нищим, которые помолятся о ваших родных, вместо того, чтобы бросать ее на съедение псам. Тогда ваше поминовение усопших будет благочестиво и полезно для усопших. Аминь.

Священник А. Светлаков

Симбирск.

Пособие к повторению уроков о церковном богослужении православной церкви, читанных старшим воспитанницам Киевского института законоучителем, священником Николаем Оглоблиным. Киев. 1862 г. Пособие это, как говорит автор в предисловии к нему, «главнейшим образом имеет своею задачею – пояснительное изложение текста наших важнейших богослужебных песнопении и чтений в порядке и условной полноте нашего главного, т е. праздничного церковного чина или устава»; т. е. он имеет в виду передать на русском языке употребительнейшие молитвы, песнопения и возгласы. Изложение в виде учебника с подразделением на части и главы остальных принадлежностей богослужения и храма придано, как видно из ниже следующего, так себе, – только для формы. «Изучить церковное богослужение, говорит автор, во всей его полноте и обширности, и надлежащим образом постигнуть дух его – всего лучше чрез самое же богослужение, т. е. чрез живое и деятельное участие в нем..., наука же о богослужении, в деле изучения богослужения, должна быть только помощницею, лишь мудрою спутницею, подготовляя нас, так сказать, к знакомству с столь высоким и священным предметом, и руководя особенно в тех случаях, когда нашего собственного соображения и понимания бывает недостаточно, для надлежащего полного познания предмета» (§4). После такого взгляда на науку, автор изложение вечернего, утреннего богослужения, литургии действительно ограничил только переводом употребительнейших песнопений и молитв без всякого оживления присутствием живого богослужения и храма сделал краткие общие замечания в виде общих понятий⁷¹.

Таковы наши учебные пособия по богослужению. Как видно из разбора их, они мало привнесли к прежним трудам по этому предмету. Большего частью они повторяли зады старые, да и то не всегда удачно. Составления хороших пособий научных по этому предмету нам остается ожидать впереди. А между тем нельзя сказать, чтобы от недостатка таких живых, научно построенных пособий не страдала проповедь церковная об этих предметах⁷².

II

Пособия толковательные и объяснительные. Объяснение богослужения святой православной церкви. Поучения священника Владиславлева. Тверь. 1863 г. Обилием произведений, специально посвященных общепонятному и популярному изъяснению состава литургии и принадлежностей храма, в более или менее обширном виде, духовная наша литература не может похвалиться. Кроме поучений Яшкина о богослужении православной церкви, изданных в 1857 г., более произведений специально посвященных этому предмету мы не помним в своей литературе⁷³.

Поэтому каждое новое произведение в этом роде должно быть встречаемо нами с особенным вниманием. Поучения священника Владиславлева могут на этот раз обратить на себя особенное наше внимание. В двух небольших книжках, в 52 поучениях в одной и в 38 в другой, автор хочет объяснить состав и содержание всенощного бдения и литургии – служб чаше других посещаемых нашим народом, применительно к народному сознанию. Приступая к своему труду, автор так говорит: «в настоящей время русский народ чувствует сильную потребность в религиозно-нравственном образовании. Одним из лучших средств удовлетворить этой потребности служить объяснение богослужения святой православной церкви. Богослужение святой православной церкви прекрасно, величественно, божественно; и вместе с тем близко и доступно всякому. В нем предлагаются верующему и священная история, и догматы веры и правила жизни христианской и св. таинства; и предлагается все это не в сухих уроках, не в отвлеченных лекциях, но в высоких созерцаниях, в живых образах, в трогательных, таинственных священнодействиях, при молитвенном настроении, а совершителей богослужения и присутствующих в нем. Одно потребно при этом, – чтобы это прекрасное, величественное, дивно-высокое и святое богослужение было, сколько возможно, объяснено в своем ходе и составе». Проникнутый таким искренним сознанием необходимости появления подобного труда, автор по возможности добросовестно старается выполнить свое дело. Вот какому он методу следует в своем объяснении! Объясняя всенощное, о. Владиславлев прежде всего старается дать общее понятие о нем. «Всенощная, или всенощное бдение», – самое имя это показывает, что это такая служба, которая должна идти во всю ночь. Так действительно и было и доныне бывает на востоке во святых обителях, где, при краткости ночи, богослужение, начатое с вечера, идет, с некоторыми небольшими остановками, до свету»… После этого он вкоротке передает историю всенощного. «Всенощная ведет свое начало от первых времен христианства. Пример Господа Иисуса, любившего посвящать ночь на молитву Богу Отцу..., пример св. жен мироносиц, зело заутра, еще сушей тьме пришедших ко гробу… пример ап. Павла, в полунощи молившегося вместе с Силою в Филиппах…послужили основанием благочестивому обычаю – посвящать ночь богослужению и молитве… Впрочем в первые три века, христиане принуждены были и по необходимости ночью совершать все богослужение, и даже самую литургию; иначе невозможно было и действовать при неистовой ярости язычников: но когда с IV века церковь умиротворилась, гонения прекратились; тогда ночное богослужение приняло уже более точное устройство… Св. Иоанн Златоуст, чтобы отвратить народ от ариан, которые ночью распевали свои богохульные песни, сам завел, чтобы православные собирались на ночное бдение и пели по клиросам чинно и стройно, сам умножил моление во время нощного пения и установил род песней, известных под именем тропарей. В последствии Иоанн Дамаскин, Косма Маиумский, Феодор Студит и другие Богопросвещенные мужи дополнили своими песнопениями всенощное богослужение, и оно приняло тот прекрасный вид, в каком доныне совершается». Переходя к самому объяснению, о. Владиславлев наперед говорит о главном предмете всего всенощного бдения. «Богомудрые отцы церкви ко всенощному бдению отнесли те только воспоминания, которые сообразны с значением времени. Днем в св. писании означается нередко свет благодатного царства Xристова; в сравнении с этим царством света ветхозаветные времена называются мраком, в котором как светильник горело и сияло слово пророческое (Ин.8:12). Сообразно с этим богомудрые отцы церкви первую часть веснощной, т. е. вечерню, составили из воспоминания или, правильнее сказать, из созерцания священных событии ветхого завета, в которых выразилась промыслительная благость Божия о человеке. Далее, в новом завете многие события из земной жизни Господа Иисуса Христа совершились ночью: так, рождество Христово совершилось ночью; пастыри Вифлеемские узнали о рождении Его ночью, воскресение Христово совершилось ночью... При этом ночь служит вместе изображением того нравственного состояния, в котором находилось человечество, когда явился на земле Спаситель мира. Таким образом, вторая часть всенощной, утреня, посвящена и воспоминанию и духовному созерцанию важнейших новозаветных событий, послуживших основанием благодатному царству Христову. Итак, во время всенощной вспоминает и созерцается все ветхозаветное домостроительство Божие о человеке, и важнейшие из событий нового завета, послуживших основанием благодатному царству Христову, и вместе с тем предизображается полнота света и жизни в царстве благодатном. Это общий состав всенощной! Что же в воскресной всенощной по преимуществу вспоминается? По преимуществу вспоминается и созерцается воскресение Господа нашего Иисуса Христа… от начала до «хвалите имя Господне» вспоминается ветхозаветное домостроительство... от «хвалите имя Господне» – как совершалось воскресение Господа». Таков общий очерк состава всенощного бдения и передача его главного предмета! За этим следует самое изложение и изъяснение всех частей и принадлежностей всенощного богослужения. И нужно сказать, что автор после такого прекрасного означения полного предмета делает это с большем умением: Шаг за шагом, чертя пред глазами слушателей процесс совершения этого священнодействия, он тут же указывает смысл и значение всех видимых принадлежностей всенощного бдения, состава его молитв и песнопений, изъясняя все это в историческом смысле и значении. В видимых священнодействиях, в молитвах и песнопениях первой половины (им отличенной) всенощного автор в полном смысле воссоздает и восстановляет пред глазами слушателей историю ветхозаветного домостроительства. Вот как, например, он начинает объяснение всенощной: «всенощная так начинается» отверзаются царские двери; диакон, если он есть, испрашивает у настоятеля благословение начать службу; священник в алтаре, пред престолом Божиим, возглашает: «слава святей, единосущней, животворящей и нераздельней Троице, всегда, ныне и присно, и во веки веков»! Потом священник приемлет кадило, диакон свечу и оба призывают всех поклониться Христу, Царю и Богу нашему. На клиросе начинают петь псалом Давидов: «благослови душе моя Господа». Между тем священник с кадилом, – а впереди священника диакон, если он есть, со свечою, обходят и кадят первоначально св. алтарь, потом св. иконы, далее всю церковь с предстоящими, даже и трапезу, и возвращаются в алтарь в то время, когда на клиросе оканчивают псалом: «вся премудростию сотворил еси: слава Ти, Господи, сотворившему вся»... «Что же означают эти действия священнослужителей», спрашивает о. Владиславлев? Какой смысл имеют стихи, которые поются на клиросе? Какую связь имеет это начало всенощной с дальнейшим ходом ее»? И начинает объяснение, постоянно возводя внимание слушателей к смыслу сокрывающемуся под символическими действиями священнослужителей и выражающемуся в молитвах и песнопениях. «Начало всенощной изображает начало мира и жизнь первых людей в раю. И весь мир, и особенно первосозданные люди в начале были прекрасны. Беседуя с Богом лицом к лицу, созерцая и Его и мир весь в славе и блаженстве, прародители, в избытке радости, как бы невольно должны были возсылать славу святей, единосущней, животворящей и нераздельней Троице. Им понятна и ощутительна была эта слава, потому что она сияла и отражалась и на них самих и на всех созданиях Божиих. Далее, во время всенощной вспоминается и все, что сделано Богом для спасения человека и для славы имени Божия. А в спасении человека участвовали все лица Пресвятыя Троицы: Бог Отец послал Сына своего Единородного... Сын Божий сшел... Дух Святый обновил своею благодатью весь мир, и чрез св. апостолов призвал все народы к прославлению святой, единосущней, животворящей и нераздельной Троицы. Для нас христиан ясно и то, что сия слава Триипостасному Богу уже никогда не прекратится. Вот объяснение первого возгласа: слава святей, единосущней... После славословия – слава святей... священник с диаконом усильно приглашают всех придти, поклониться и припасть Христу, Царю и Богу нашему. И весьма достойно. Кто падшего человека научил тайнам истинного боговедения? Кто возвел снова человека в царство небесное?... Вспомните слова апостола: «Бог Его превознесе»… (Флп.2:9,12). Вспомните, и придите поклонитесь Христу... После славословия святей, единосущней и нераздельней Троице, – и после поклонения Господу Иисусу Христу, начинается каждение и пение псалма: «благослови, душе моя Господа»; и вместе с тем начинается созерцание важнейших исторических событий в судьбе рода человеческого. Вот эти события. Состояние первосозданного человека было истинно блаженное. Он жил в раю, беседовав с Богом, владел светом боговедения, свободно возносил молитвы и славословия свои Богу, созерцал красоту новосозданных тварей и в них славу Триипостасного Бога. Дела и жизнь его были чисты, как свет Божий, угодны Богу как благовонное кадило. Небо было отверсто для него. Это-то блаженное состояние новосозданного человека и вспоминает, и изображает св. церковь каждением св. алтаря, иконостаса, всего храма, – и пением псалма Давидова. Когда видишь, как священник с диаконом обходят св. престол, потом всю церковь, и когда слышишь слова псалма: «вся премудростию сотворил еси; слава Ти, Господи, сотворившему вся»! невольно созерцаешь умом своим, как прародители наши ходят в раю, созерцают всюду славу Триипостасного Бога, и обозревают все новосозданные твари. Они находят, что все прекрасно создано Творцом; что все создания Божии, и на небе и на земле дивно хороши, и вот они в благоговении и восторге восклицают: «дивны дела твоя Господи»! Куда ни обратят они взор свой, везде видят премудрость, всемогущество и благость Божию… Храм представляет в это время новосозданную вселенную; св. алтарь – рай; священник с диаконом – первых людей; кадильный фимиам – благодать Св. Духа; свеча – свет и полноту боговедения; каждение алтаря и всей церкви – хождение первых людей в раю и во вселенной; псалом – возношение их мыслей к Творцу при взгляде на тварь. Останавливаю ваше внимание, бл. сл.! особенно на этом псалме. Вы слышите обыкновенно только несколько стихов его; а нужно знать весь псалом, чтобы понять, как невыразимо хорошо было прародителям нашим в раю! «Благослови душе моя Господа», – так начинает Богосозданный человек свое хвалебное размышление о делах Божиих, как бы погружаясь сам в себя, и беседуя от полноты внутреннего чувства сам с собою: «благослови душе моя Господа». Потом человек обращает взор свой на все его окружающее и первоначально горе к Богу. «Господи Боже мой, Ты дивно велик. Ты облечен величием и красотою... и т. д. В таком порядке, в таком тоне и с такими перерывами автор поучений продолжает объяснение всенощного до конца, подлагая под символические действия, молитвы и песнопения первой половины – до хвалите – события истории ветхозаветной, а второй – события истории новозаветной. Таким же точно способом автор объясняет и литургию. Прежде всего дает о ней общее понятие, затем, показав главный предмет литургии, объединяет в этом предмете все части литургии, и постепенно, чрез ряд событий созерцаемых в символических действиях, молитвах и песнопениях, восходит к нему⁷⁴.

Мы нарочито остановились на объяснении о. Владиславлева всенощного бдения, желая познакомить читателей из самого источника с этим замечательным творением в нашей духовной литературе. Все чего мы могли потребовать от подобных произведений по богослужению, на что могли заявить претензию, мы нашли в труде о. Владиславлева. О. Владиславлев 1) понял, что для того, чтобы вполне оценить это драгоценное наследие отцов, выразуметь его смысл и значение, нужно представлять его не как что-то бессвязное, не имеющее одной определенной мысли, не проникнутое одною главною целью В своих объяснениях богослужения, он старался одухотворять его, оживить одною определенною мыслию, воссоздать из него стройное, органическое целое. Для этого, он не позволял себе отрывочно объяснять отдельные символические действия, молитвы и песнопения, а все это старался подводить под выражение одной главной мысли, одной определенной цели. Это с его стороны большая заслуга сравнительно с другими толковниками и изъяснителями богослужения! 2) Для лучшего достижения своей цели о. Владиславлев отбросил в сторону мистические и таинственные смыслы, под всеми символическими действиями, под содержанием молитв и песнопений он старался по преимуществу восстановлять смысл исторический, впрочем так, что этим нисколько не ронял ни высоты, ни достоинства богослужения. А этот путь изъяснения для понимания народного самый лучший. Ни с чем так народное сознание не сродняется, как с историею. Всеми другими путями – высокопарным изложением мистическим (исключительно), таинственным толкованием вы успеете воодушевить его, но только на время вашего воодушевления. 3) Все это о. Владиславлев изложил не в отвлеченных суждениях, не в сухих и лишенных жизни выражениях и оборотах речи, а по возможности старался упрощать свою речь, приближать ее к пониманию народному, не наводняя ее недоступными для народного понимания выражениями и не вставляя без нужды имен лиц народу неизвестных. Словом о. Владиславлев старался выполнять свой труд как мы уже сказали выше, по возможности, добросовестно. Если можно в чем-нибудь его упрекнуть, то разве в том, что увлекаясь чисто историческим изложением состава служб, о. Владиславлев оставлял при этом без всякого уже внимания первенствующих христиан, прежде всего воодушевлявшихся этими истинами и способствовавших такому величественному составу наших служб. Прибавь он это живое участие первенствующих христиан к службам в своем объяснении, он довел бы свое толкование и объяснение до возможного совершенства. Личное и живое участие лиц действующих придало бы его поучениям еще более влиятельное и живое действие на его слушателей. Впрочем он и этот недостаток старался искуплять частыми живыми обращениями к слушателям, частыми интересными перерывами (остановкою внимания на особенно достойном внимания месте). – Труд его мы рекомендуем вниманию читателей; с весьма небольшими изменениями и оставлениями он может быть прямо предлагаем народу с церковной кафедры⁷⁵. Искренно желаем, чтобы автор продолжал свой труд, представил еще с таким же историческим изложением внешнее устройство наших храмов и развитие всего состава наших служб, в особенности же песнопений.

О церковном богослужении. Письма к православному. И.И. Белюстина. Спб. 1862 г. Автор этого творения имел вероятно в виду тоже популярно и общепонятно изложить учение о богослужении и его принадлежностях для удобнейшего распространения его в массе народа. Для своего собеседования он избрал друга-крестьянина, но крестьянина грамотного, выучившегося читать и писать. Свои собеседования с ним он представил в виде писем; но по форме и изложению письма эти весьма близко подходят к поучениям. Каждое письмо автора слагается из двух частей – толковательной или объяснительной и нравоучительной. Автор, изложив учение о нескольких предметах, показав их смысл и значение в ряду других принадлежностей богослужебных, тотчас приступает к наставлению, как следовало бы обращаться с подобными предметами и как часто приходится видеть что обращаются с ними не так⁷⁶. Сходясь в форме изложения с выше разбираемым произведением, в способе толкования и объяснения труд И.И. Белюстина значительно разнится от труда священника Владиславлева. Автор не имел в виду представить всего нашего богослужебного устройства в виде величественного одушевленного и оживленного исторического памятника, или в виде знаменательной, запечатленной Божественным происхождением, целостной картины. Предположив в каждом письме дать понятие о нескольких предметах, он ставил их без всякой видимой связи, или вставлял между ними связь чересчур внешнюю. Так, в пятом письме, желая дать понятие о значении алтаря, жертвенника, престола, иконостаса, икон и др. автор делает такой переход от алтаря к иконостасу, а от иконостаса к иконам: «алтарь отделается от церкви, т. е. от того места, где предстоят все православные... Не всегда однако же так было. В первые времена христианства, когда так чиста и свята была вера христиан, так велико и пламенно было их усердие к молитве, и к таинству св. причащения, – все и всем было открыто... Потом вера и благочестие стали ослабевать. Начали появляться не благочиние и непорядки... Отделили престол решеткою… Потом когда церковь восторжествовала над еретиками, так называемыми иконоборцами, то в этой решетке, как самом видном месте во храме, стали утверждать иконы для поклонения верующими (будто, только с этого времени?) Впоследствии (когда?) решетку заменили сплошным рядом икон; это и есть то, что называется иконостасом. Но друг мой (это следует непосредственно после выше сказанного), имеешь ли ты настоящее правильное понятие о св. иконах и почитании их?» С этого пункта автор начинает трактовать о иконах и их почитании. В таком порядке автор объясняет ряд предметов, помещаемых в письмах! В изъяснении богослужения он придерживается строго порядка уставного, изредка стараясь воодушевлять его подложением собственной мысли, или смысла исторического. Объясняя утреню (пис. XIV), автор так говорит: «с обновленными силами после сна встает человек на дело свое и на делание свое до вечера. Чиста и свежа голова его, ясна мысль, легко и свежо на душе. Кому, как не Богу посвятить первые минуты начинающегося дня? Ему милосердому... Но о ком и о чем будет первая молитва ваша? А вот прислушаемся к голосу церкви и рассмотрим устав утреннего богослужения. За обыкновенным началом псалмы XIX, XX. В них обоих моление за Царя. Св. церковь устами православных чад своих молится, обращаясь мысленно к Царю». Далее следуют выдержки из псалмов. «За псалмами, продолжает автор, следует трисвятое и тропари: «спаси Господи люди Твоя» и т. д., в которых тоже моление за Царя. После них краткая ектения, в которой: а) о благочестивейшем Государе и о всем царствующем доме, б) о св. синоде и в) и о всех православных христианах. Итак, все начало утрени посвящено молениям за Царя(?)... После молений за Царя следует шестопсалмие (автор определяет шестопсалмие и кратко излагает содержание его). За шестопсалмием, – продолжает автор, – следует великая ектения и пение стиха: «Бог Господь и явися нам»... Останавливаясь на этом стихе, автор говорит: «мы несомненно веруем в тайну воплощения Сына Божия и потому торжественно свидетельствуем: Бог Господь (невидимый прежде) и явился нам. Большинство еврейского народа отвергло Его, потому Он, оставляя в последний раз Иерусалим, сказал: не увидите меня отныне, доколе не воскликнете: Благословен грядый во имя Господне (Мф.23:39). Нужно заметить, что этими словами: «благословен грядый во имя Господне» встретил Иисуса Христа народ еврейский, когда Он, после воскресения Лазаря, шел в Иерусалим. Тот же народ, который сделал Ему такую царственную встречу, ровно чрез четыре дня со всем неистовством злобы, со всей яростью ожесточения кричал: «смерть, смерть Ему! распни Его» (Ин.19:15). Поэтому-то Спаситель хотя раз уже и слышал: «благословен грядый»…, но постановил условием видеть его (где?)... значит требовал, чтобы это было сделано сознательно с полной верой в Него как Богочеловека. Так мы и делаем, т. е., повторяем не бессознательные слова евреев, а в исполнение заповеданного самим Спасителем, восклицаем: «благословен»... Толкование чисто произвольное! В таком виде, с такими замечаниями, часто не имеющими никакого исторического основания, автор объясняет многие предметы. В изложении учения и толкования на другие предметы, автор довольствуется сухими и немногословными определениями. Таково учение его о богослужебных книгах (письмо VI). Таково учение о принадлежностях храма (письмо V). Словом, автор думает учить читателя, требующего самого живого и популярного изложения и уяснения предмета, в форме сухих и отвлеченных суждений, в форме понятий учебника. Изредка он дозволяет себе живое и одушевленное изложение и то не в соединении с живым чувством лиц действующих, а прямо в виде поэтического настроения⁷⁷. Чувствуя и сознавая эту сухость и сжатость своего изложения предмета, автор по всей вероятности потому и назвал свой труд письмами, желая тем сколько-нибудь извинить себя, хотя первоначально он назначался для церковной кафедры⁷⁸. В предисловии к своему труду автор прямо говорит: «ничего нового в этих письмах вы не найдете. Быть может, с большею частью того, что предлагается здесь, вы уже знакомы из духовных журналов. Но здесь собрано, по мере сил и средств в едино то, что разбросано в слишком многих книгах. Таким образом, облегчен труд к уразумению наших святых богослужений. Таковы, по крайней мере были желания и цель трудившегося». Как сборник различных и полезных сведений, труд этот заслуживает уважение. В 26-ти письмах, разделенных на две части, автор, по возможности, касается и обрядовой стороны богослужения и его внутреннего состава и внешнего устройства его принадлежностей⁷⁹. Автор по возможности старается дать хотя краткое понятие обо всем входящем в состав наших служб⁸⁰. Но за всем тем сборный этот труд может быть употребляем с большою осмотрительностью и крайним вниманием. При научном изложении понятий о предмете, автор не владеет достаточными историческими сведениями и часто говорит по соображению. (Это можно было видеть из выше приведенных мест). При изложении предмета вообще он не старается о точности и аккуратности выражений⁸¹. В своих нравственных наставлениях и назиданьях он тоже не соблюдает умеренности, говорит иногда пред своим читателем, не посвященным во все тайны общественной жизни, о том, о чем вовсе ему не следовало говорить⁸². Труд автора огромный; он изложен на 472 страницах весьма убористой печати⁸³.

О богослужении православной церкви. С.И. Красноцветова. Спб. Изд. третье. 1862 г. Автор этого творения в виде вопросов и ответов излагает учение о богослужении и его принадлежностях. Весь свой труд он делит на две части. В первой части дастся понятие о богослужении вообще, во второй – о таинствах, службах повременных, воскресных и праздничных днях, совершителях, месте богослужения и священных сосудах. Форма изложения его такова: каждый отдел он начинает вопросом о главном предмете отдела, после краткого ответа он ставит второй вопрос, стоящий с ним в более или менее близкой связи и т. д. – В недавнее время эротиматический метод считался самым удобным для изложения по нему сочинений, назначавшихся для популярного и общегодного употребления. В виде вопросов и ответов писались не только священные истории, катехизисы, но даже грамматики. В настоящее время, когда связное логическое раскрытие понятия о предмете предпочитается отрывочному, выражающемуся в вопросах и ответах, сочинения писанные по эротиматическому методу должны более и более вытесняться и заменяться произведениями связного логического построения. Неудобство этого метода состоит в том, что он более способствует механическому развитию наших способностей, преимущественно влияя на память, и механическому ознакомлению с предметом по памяти. Приложимость этого метода особенно оказывается вредною в отношении к произведениям исторического содержания. Желание вполне ознакомить читателя с предметом доводит автора до изображения самых мелких и курьезных вопросов; необходимость ограничиваться в ответах несколькими определенными положениями заставляет или – всего не высказывать в изложении понятия о предмете, и нередко крайне нужного и существенного или – преступать границы и избирать ответы положениями натянутыми и не совсем идущими к делу. Недостатками подобного рода страдает и рассматриваемое нами сочинение. У автора, например, встретите много вопросов в роде следующего: «какие более замечательные звоны»? (вопрос слишком не определен, особенно если сличить его с ответом). «Более замечательные звоны суть: три звона на литургии, три звона на всенощной» и т. под. Не говорим уже о несовместности многих подобных вопросов с необходимыми понятиями о предметах. Также и натянутость встречается во многих ответах в виде следующей: автор спрашивает: для чего церковь узаконила торжествовать православие в первую неделю великого поста? и дает такой ответ: «Во-первых для того, что и в первый раз, при императрице Феодоре, торжество православия совершено было в первую неделю великого поста. Во-вторых для того, чтобы торжествуя во дни покаяния восстановление честных икон, возбудили мы себя к восстановлению в себе образа Божия, помраченного грехами» (каким образом? Едва ли можно прилагать подобное понятие к нравственному назиданию и в беседе после длинных рассуждений о предмете, но в кратких ответах, долженствующих отличаться точностью и верностью сообщаемых сведений, упоминание о подобном назначении совсем неуместно). «В третьих для того, чтобы празднуя православие св. веры во дни особенных подвигов духовных, оживили тем уверенность свою в ту непререкаемую истину, что все подвиги благочестия без православной веры ничтожны». Это тоже справедливо, но только оно не входило в намерение установителей торжества, а потому не идет прямо к делу, и даже запутывает понятие о предмете. В смысле назидания и нравственного наставления оно может быть с большим удобством прилагаемо, но к научному сведению о предмете не относится. За исключением этих недостатков, учение о богослужении православной церкви С.И. Красноцветова довольно обстоятельно и выдержано. Автор по возможности старается познакомить читателя со всех сторон с предметом, хотя не в строгой логической последовательности⁸⁴. – Таковы наши толковательные и объяснительные пособия. Если в них не находим больших совершенств, зато в труде о. Владиславлева видим значительный шаг к совершенству.

III

Пособия указательные и руководительные. Краткое учение о богослужении православной церкви, составленное на основании Новой Скрижали Краткое учение о богослужебных книгах употребляемых в православной церкви Краткое учение о св. храме, утварях св. храма и служителях оного (издание второе, исправленное и дополненное). Самара 1862 г. Руководство к христианской молитве в духе православном и изъяснение, приспособительно к юношескому возрасту, более употребительных и особенно важных молитв, песнопений, священнодействий и обрядов православной церкви, составленное харьковского кафедрального собора протоиереем Иоанном Гапоновым. Изд. З-с. Харьков. 1861 г Краткие понятия о всенощном богослужении. Св. И. Щ. Москва. 1859 г. – Пособия указательные и руководительные имеют в виду собственно ознакомить читателей, совершенно незнакомых с составом и устройством наших служб, с ходом и порядком наших богослужений, в самых общих чертах. Один из авторов поименованных книг в предисловии к своему труду так отзывается о нем: «книжка сия имеет в предмете ознакомить читателя с содержанием богослужебных книг, употребляемых в нашей православной церкви. Нет сомнения, что такое знание наиболее потребно духовным воспитанникам, готовящимся к занятию должности клирика; – но оно полезно также и всем православным христианам… При настоящем распространении в народе грамотности весьма желательно, чтобы книги подобного содержания распространялись в домах и школах поселян более, дабы ими содействовать образованию народа в духе православия и утверждению, в нем добрых правил». (Предисл. к краткому учению о богослужении и богослужебных книгах протоиерея Иоанна Халколиванова). Другой автор говорит: «отцы семейств, сами не имея правильного понятия о нашем православном богослужении, и подручным своим не могут передавать нужного и существенного для души и ее спасения. Вопиющая потребность – таковой важный недостаток!». (Пред. к руководству к христианской молитве). Нельзя не согласиться с такими мнениями. Потребность в популярном изложении и уяснении состава наших служб и принадлежностей наших храмов чувствуется у нас весьма большая. В одних классах общества у нас господствует совершенное неведение в отношении к нашему богослужебному устройству, в других, хотя распространены кое-какие сведения, но слишком темные и неопределенные. Излечить этот недуг можно действительно только распространением в массе народа кратких, хорошо составленных, ясных и вразумительных руководств. Наглядным доказательством этого для нас может служить католичество, которое распространением подобного рода брошюр весьма много способствует к ознакомлению общества с строем своего богослужения. Что должны иметь наши руководительные и указательные пособия, чтобы приближаться к идеалу ясных и вразумительных пособий, и чрез это способствовать к достижению желаемой цели, об этом можно было составить понятие из сделанных и разбросанных нами замечаний по поводу разобранных книг. Для этого нужно 1) сообщаемые сведения и познания передавать не как попало, а в известном порядке и последовательности; 2) порядок и последовательность не должны быть такого рода, чтобы один отдел предметов рассматривать только после другого; преемственность отделов здесь должна вести к преемственности раскрытия и развития понятия о предмете. Это последовательность логическая или историческая, – подведение сообщаемых сведений под выражение одной определенной мысли, даваемой логическим ходом событий или историческою их последовательностью, и отсюда краткий наглядный очерк предмета и живое изображение его. С этим 3) должна быть соединяема живость и ясность изложения.

Вышепоименованные книги, правду сказать, не владеют показанными достоинствами. Краткое учение о богослужении нашей церкви, о богослужебных книгах, о принадлежностях храма в полном смысле передает краткое учение, т. е. одни отрывочные общие понятия о поименованных предметах, в замечаниях о принадлежностях храма и богослужебных книгах ограничивается одним определением. Историю вводит только при рассказах о праздниках. Конечно распространение и в таком виде сведений, при малом знакомстве нашего общества с церковностью, полезно. Но облеките эти сведения в такую форму, дайте им такой вид, чтобы изложением их возбудить охоту к излагаемому вами предмету и некоторую любознательность; – это будет другое дело. Читатель полюбит, заинтересуется вашими книжками, а вместе с этим он приобретет сведения о предлагаемых ему предметах. А это сделать не так трудно, как думаете. Сделайте пред теми же самыми общими понятиями о богослужебных книгах, или утвари храма хоть в таком виде очерк, как глубоко первенствующие христиане проникались всем священным и религиозным, как дорожили они подобными предметами, что передавали их в изображениях, воспевали в песнях и потом, как образчик этого глубокого уважения и проникновения религиозными предметами, передайте в самых общих чертах содержание рассматриваемых вами книг, принадлежности описываемых вами храмов, – и вы наполовину успели сделать свое дело. Ознакомьте при этом с сущностью каждой книжки посредством кратких выдержек из глубоко религиозных ее песней, и вы довершите свой успех. – Руководство к христианской молитве с изъяснением важнейших молитв, священнодействий и обрядов православной церкви, и понятиях о тех предметах, о которых трактуют выше разбираемые краткие учения, нисколько, от них не отличается. Оно тоже довольствуется голословным их определением и бессвязным рассматриванием. В отделе о молитве (автор делит свою книгу на два отделения; в первом предлагает 10-ть статей для чтения, во втором 20-ть для изучения из них самонужнейшего, как он выражается), назначенном для чтения, автор приближается к живому, наглядному и популярному изложению предмета, но по мере удаления от него, изложение его принимает более и более сухую и отвлеченную форму. Видно, автор действительно был проникнут искренним желанием – дать обществу руководство, знакомящее его с важнейшими предметами христианского богослужения, но или у него недоставало терпения закончить это дело надлежащим образом, или он не хотел отступать от общепринятого метода в изложении подобных предметов (хотя в введении обещал популярное изложение предметов). За всем тем, при недостатке у нас лучших руководительных кратких пособий, и эти пособия могут быть рекомендуемы для домашнего употребления и распространения их в массе народа. Руководство к молитве в первом своем отделе может быть читаемо с назиданием и пониманием предмета; краткое учение о богослужебных книгах, богослужении и утвари храма может служить к распространению хотя общих сведений. Мы указали в них на недостатки, желая, чтобы авторы исправили их при новых изданиях, которые могут потребоваться (издание «краткого учения» о богослужении и пр. вышло уже вторым изданием, и автор не был невнимателен к нему; он расширил и распространил его, но и только; издание «руководства к христиан. молитве» отпечатано уже третьим изданием⁸⁵. Краткое учение о всенощном С. И. Щ. не отличается особенностью ни в изложении, ни в объяснении предмета. В вопросах и ответах, относящихся ко всенощному, оно хочет представить о нем общие понятия.

Таковы наши руководительные и указательные пособия! Являлись и являются по этому предмету еще многие и другие пособия, издаваемые в виде особых небольших книжечек и отдельных брошюр, а также учебников, специально назначаемых для того или другого учебного заведения. О первых, как не отличающихся особыми приемами в раскрытии и изложении предмета от выше указанных пособий, мы не считали долгом говорить; вторых, как специально принаровленных к тому или другому заведению, мы тоже не подвергали общему разбору. Между последними, особенно в большом количестве появляющимися, с пользою может быть упомянуто: Изъяснение литургии св. Василия Великого, Иоанна Златоустаго и преждеосвященных даров, с предварительным очерком важнейших принадлежностей литургии и с 43 рисунками, законоучителя с. п. б. училища военного ведомства Иоанна Преображенского. Автор хотя вкоротке и отрывочно, но в виде системы и наглядного представления о предметах, изображенных на рисунках, излагает учение о помянутых литургиях⁸⁶.

***

Печать дозволяется. Киев. 1863. Сентябрь 22 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Вечная память тебе, достоуважаемая прихожанка и благодетельница сего святого храма!

К утешению служителя церкви, желающего словом помянуть тебя, новопреставленная раба Божия Елисавета, к утешению всех близких и знаемых тебя, – в жизни и кончине твоей представляется много таких обстоятельств, добродетелей и примеров, которые не только заслуживают вечной памяти, но я для всех истинно-поучительны и назидательны; а потому не бесполезно для нас. бр., будет у гроба сего воспомянуть о жизни и кончине почившей рабы Божией.

Получив, по воле Божией, жизнь от потомственно-благородных и состоятельных родителей, почившая еще в детстве лишилась матери своей, а потом, в самом первом цвете юности, потеряла и отца своего; но, не смотря на это она, под кровом бабушки своей, получила самое прочное и истинное воспитание и образование в духе христианского благочестия, которому и оставалась верною во всю жизнь свою. Господь судил ей, после сего, быть за двумя мужьями, но только на короткое время, как бы для того, чтобы быть зрительницею и свидетельницею болезней и кончины того и другого. Отрады материнской она не испытала, – детей у ней не было. Оставалось при ней только двое близких и кровных существ, – это родные – брат и сестра. Как того, так и другую она нежно любила. Брата называла она, обыкновенно, другом своим; но и этого друга ей суждено было лишиться. Наконец, и последняя спутница в жизни ее – родная сестра вскоре последовала за братом своим в другую, загробную жизнь. Вот сколько скорбей и потерь, самых близких и дорогих сердцу, испытала почившая. – Ей пришлось последний, самый тяжелый период жизни своей проводить в совершенном одиночестве, без близкого, искренно-сочувствующего сердца, которому бы она могла все высказать и доверить, без опоры, без помощи на старость, без привета и ласки кровных родных. Но все эти скорби и лишения покойная, как христианка, переносила благодушно, с назиданием для других Конечно, они не могли не иметь и неблагоприятных влияний как на тело, так и на душу ее; они, можно сказать, были причиною тех постоянных болезней телесных и того особенного настроения душевного, казавшегося для многих странным, которое проявлялось иногда в почившей. Но и эти недуги телесные и душевные были скорее полезны, нежели вредны как для самой почившей, так и для других; они обращали душу и сердце почившей к Богу и ближним, – располагали ее к истинной любви к ним, как увидим далее.

Наследовав, после родителей своих, мужей, брата и сестры, имение, состоящее как в капиталах о землях, так и в немалом числе крестьян, почившая никогда не употребляла во зло своих прав на оное. Как истинная христианка, она всегда умеренно и человеколюбиво пользовалась крепостным правом. Она никогда не обременяла крестьян своих тяжелыми повинностями в свою пользу; никогда не забывала об их благосостоянии, о котором заботилась гораздо более, чем о своих выгодах. Будучи всегда близка к ним, почившая обращалась с ними ласково, и к наказаниям никогда не прибегала. – Любовь к Богу и ближнему давно убедила ее делать для простого народа то, на что другие решились лишь недавно, по требованию духа времени и обстоятельств. В этом убеждении почившая, еще задолго до уничтожения крепостного права, отдала большую часть своих крестьян в казну, а остальных отпустила на волю после смерти своей, наделив их с избытком землею. Заботы о благе своих крестьян и дворовых людей не оставляли ее и по уничтожении крепостного права. С этою целью, уже в болезненном состоянии и по самому дурному пути, как бы предчувствуя свою кончину, она ездила в дальнюю свою усадьбу, дабы покончить там все прежние порядки и устроить бездомовных дворовых людей, что и сделала, раздав им все находящиеся в усадьбе постройки в собственное владение для их жилищ. Тоже самое сделала она и в домашней усадьбе своей; а чего не успела сделать, на то оставила свое распоряжение.

Будучи сама строго-православною христианкою, с покорностью подчиняясь уставам матери-церкви касательно праздников, постов, святых правил в священных обрядов православной веры, – почившая и крестьян своих старалась сохранять в послушании церкви. Она весьма часто имела обыкновение спрашивать, – ходят ли они в церковь и исполняют ли важнейший христианский долг исповеди и св. тайн причастия? Благоприлично ли ведут себя во время праздников? Охотно ли отдают детей своих учиться грамоте? И не только спрашивала, но и побуждала к этому крестьян своими советами, распоряжениями и пожертвованиями (на нужды церкви и на необходимые принадлежности для обучения). – Таковы истинно-христианские, человеколюбивые и поучительные заботы ее были о своих крестьянах. Она не терпела вольномыслия и глумления над святыми требованиями веры и церкви даже в лицах своего звания и всегда останавливала и вразумляла их. Соединяя светское образование с духовным, покойная так верно, точно и кстати приводила слова священного писания, примеры из житий святых, из быта обыкновенных, но замечательных и достойных людей, что слушая ее, нельзя было не только не удивляться ее светлому уму, счастливой памяти и дару слова, но даже нельзя было и не убеждаться в истине ее слов и мнений. А какое уважение и преданность питала она, особенно в последние годы своей жизни, к священной Особе Царя, – Отца отечества, это видно из следующего. Выписав два портрета – Государя Императора и Наследника Цесаревича и сделав на оные богатые рамы, она поставила оные на самых видных местах главной комнаты, как бы для постоянного себе напоминания о них и внушения оного другим. При входе в первый раз в эту комнату, она каждодневно, после молитвы св. иконам, имела обыкновение делать поклоны пред портретами Государя и Наследника и тем свидетельствовать пред всеми глубокое уважение к сим Особам. Беседа о Государе была любимою ее беседою; многотрудное служение Его в настоящее время преобразований, смут польских и волнения умов, трогало ее до глубины души и доводило до слез.

Владея довольно значительными капиталами, почившая, как набожная христианка, распоряжалась оными благоразумно, по-христиански, и имела потребности самые ограниченные. Она всегда была против роскоши и расточительности, никогда не принимала участия в дорогих общественных удовольствиях, городской жизни не любила, за модой не гналась и суетным обычаям большего света не следовала. Строгая к самой себе, она была однако щедра к другим. Своими средствами она много помогала нуждам родственников и вообще бедных людей. Но особенно она любила благотворить на устроение и благолепие храмов Божиих. Откуда и кто бы ни являлся с просьбою о пожертвовании на это святое дело, она никогда не отказывала в помощи, а для иных церквей делала и очень значительные жертвы. Но сей благолепный и преукрашенный храм есть преимущественный свидетель таковой благотворительности ее. По совершенном упадке после первоначального неудовлетворительного и, можно сказать, не законченного построения предками почившей, – храм сей приведен в настоящий наружный и внутренний вид ее усердием, по которому употреблена ею на оный значительная сумма⁸⁷. Самое последнее посещение почившею храма Божия было ознаменовано усердием ее к оному, – заявлением желания приобрести для оного большой колокол⁸⁸. Щедрая и благодетельная рука почившей не уклонялась от благотворений и на другие богоугодные, человеколюбивые и общественные дела К таковым благотворениям относится пожертвование ею суммы⁸⁹ 8) на устроение существующего ныне огромного моста чрез разлив воды, на каковую жертву подвиглась она частью из усердия к сему же святому храму, а частью из сострадания к прихожанам, претерпевавшим крайние и опасные затруднения в сообщении с сим храмом. К этому же разряду благотворений принадлежит и вчерне готовый уже двух этажный дом при церкви, предназначенный для приходского училища и приюта бедных⁹⁰, равно как и огромный собственный ее дом из другой усадьбы, пожертвованный ею на подобные же учреждения при другой приходской церкви. Этими последними жертвами почившая выразила и теплое сочувствие к современным требованиям и заботам правительства о возвышении нравственного быта крестьян, об их образовании и призрении бесприютной бедности.

Вот сколько памятников христианской благотворительности оставила по себе почившая для многих, в особенности для здешних священно-церковнослужителей и прихожан. А сколько, может быть, было и таких благодеяний, о которых знает только Всеведущий Господь, да душа почившей! Она и с посредственным достоянием успела сделать столько, сколько и с миллионами не многие делают. Вот как многополезна и назидательна была жизнь почившей.

Но, братие, жизнь человеческая, как бы ни была благотворна и хороша, еще не полна и несовершенна, если не венчается столь же хорошим венцом. Этот златой венец жизни, который окончательно украшает ее, есть христианская кончина живота нашего, – залог непостыдного ответа на страшном судище Христове. Но и в сем отношении мы должны быть покойны и благодарны Господу за почившую благодетельницу. Как только почувствовала она тяжкий недуг болезни, напоминающий о кончине временного жития сего, тотчас позаботилась об очищении души своей покаянием и о соединении с Господом Иисусом Христом причащением плоти и крови Его, – и в этом всеоружии духовном вступила в борьбу с тяжким недугом своим. Мы были свидетелями, как долго и трудно продолжалась борьба сия. Казалось не раз, что крепость сил ее брала перевес над разрушительным действием тяжкого недуга; но не могла однако преодолеть и побороть его. В сем состоянии, чувствуя приближение кончины, она еще очистила себя покаянием, осветилась причащением животворящих тайн Христовых и укрепила себя на подвиг смертный таинством елеосвящения. Исполнив все по отношению к жизни будущей, почившая решилась покончить все по отношению и к настоящей жизни. Она заявила последнюю волю свою касательно остающегося по смерти ее имущества, и заявила, как должно, по-христиански, упомянув в завещании своем как о родственниках и знакомых, так и служащих при ней людях и крестьянах. Не забыла она и о любимом ею храме Божием и предначатых при оном полезных учреждениях на пользу общую, выразив желание в завещании о назначении суммы как на поддержание первого, так на окончательное устройство и вечное обеспечение последних⁹¹. – По таковом христианском приготовлении к жизни будущей и как бы совершенном отречении от жизни настоящей, оставалось только воспрянуть духу почившей из бренной храмины телесной в мир горний. Но почившая страдала несколько дней, в течении коих еще раз сподобилась исповедаться и приобщиться св. тайн и получить последнее напутствие св. церкви молитвенным призыванием покрова и заступления Матери Божией, или чтением канона и молитв на исход души, а потом уже мирно и тихо душа ее отрешилась от истомленного болезнью тела и отлетела в вечность, при молитвенных воззваниях самой почившей к Богу и святым Его. Так она предала дух свой в руки превеликого милосердия Божия, умерла о Иисусе Христе и скончалась в надежде воскресения и жизни вечной.

Блажен путь, в который идешь ты ныне, почившая о Господе! Блажен путь твой; ибо ты идешь в оный уже в таких летах, в которых дальнейшее существование на земле было бы для тебя только цепью болезней и страданий по немощам дряхлеющей плоти. Притом же не в безвестную страну и не в чуждое общество ты отходишь от нас, а в дом Отца нашего небесного, где сретает верных сам Господь наш, – в сообщество ангелов и святых. Там сретит тебя сама Царица небесная, пресвятая Матерь Господа нашего Иисуса Христа, в память успения коей ты устроила сей святой храм. Веруем и уповаем, что после таких добрых дел твоих на земле, после такого христианского напутствия св. таинствами церкви, и наконец после такого предочищения тяжкими болезнями души твоей, как злата в горниле, от земной примеси грехов и прегрешений, – святые небожители примут тебя в свои любвеобильные объятия, защитят от нападений злобного врага нашего, оклеветающего нас пред Богом и вознесут о тебе молитвенный глас свой к престолу Царя и Господа своего. Блажен путь, в онь же идеши днесь! Рано или поздно, но непременно настанет и нам час, – и мы пойдем в тот же смертный путь. А до того времени у вас одно место свидания с тобою, почившая, – это святой храм Божий, где всегда будет приноситься бескровная жертва о тебе, как благотворительнице оного, – это твоя приснопамятная могила под сению сего святого храма, где избрала ты место покоя для своего утружденного тела! И мы все по истине не забудем тебя, многоуважаемая почившая! Забыть ли тебя нам, служителям храма сего, в котором мы, по милости твоей, уже около 10-ти лет, имеем все удобства к священно-служению в нем и благолепие коего всегда воскрыляет дух наш горе? Забыть ли тебя нам тем более, что ты давно уже положила и вознаграждение за вечное церковное поминовение о тебе?⁹² Могут ли забыть тебя прихожане сего храма, за которых ты одна, можно сказать, устроила его, и тем избавила их надолго от забот о поддержании его, для которых ты открыла удобный путь к сообщению с сим храмом и наконец положила при нем самое прочное основание к обучению детей и приюту бедных, престарелых и убогих? Забудут ли и все здешние соседи и знакомые твое радушное гостеприимство, твое родное русское хлебосольство, твой всегда ласковый привет и приятное обращение, которое они всегда встречали в твоем доме? Могут ли не памятовать о тебе твои родные, которых ты не оставляла при жизни своею помощью и не забыла их и по смерти? Могут ли, наконец, в особенности забыть тебя твои бывшие крестьяне, о которых ты всегда заботилась, как родная мать, для которых ты, можно сказать, опередила время, предупредила заботы правительства, даровав им заранее все права свободы, – права собственников? О, все это никогда не может изгладиться из памяти признательных сердец. Наипаче же оно не может изгладиться из памяти тех, которым благотворительная душа твоя оказывала какие-либо особенные благодеяния, за которые, может быть, и не всегда воздавали должною благодарностью, а быть может, и не добром платили. На таковых лежит особенный долг заплатить благодетельнице усердною молитвою о ней.

И вот, этот-то долг признательности нашей к почившей и следует предначать нам и в особенности исполнить теперь – при предстоящем отпевании праха ее и прощании с нею. Вознесем тогда молитвы благодарности к Богу духов и всякия плоти за все благодеяния, какие покойная получила от Него, – за жизнь ее долголетнюю⁹³, за добро, которое она сделала ближним, за радости, какие на земле испытала, даже за самое горе и кресты, которые она, при помощи благодати и молитвы, переносила благодушно. Возблагодарим всеблагого Господа за все это и вместе помолимся Ему, как Владыке живота и смерти, и о том, да простит ей согрешения вольные и невольные и да упокоит ее там, где нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания. Ничто так не полезно ей в эти минуты, как наши искренние молитвы за нее. Да воздаст ей Верховный Судия, за все то добро, которое она совершила в жизни для нас, для святой церкви, общества и отечества нашего. Да благословит ее по ту сторону гроба всеми благословениями небесными в светлых обителях царствия своего. Это наше последнее и самое искреннее благожелание тебе, почившая! Об этом не престанем молить Господа дотоль, пока будем иметь возможность молиться Ему. Аминь.

Священник Гавриил Кряснянский

Хотя автор поименованной статьи, как сам выражается в заключении ее, и не имел в виду обличить духовенства, а хотел только откровенно указать на зло, в которое духовенство вовлечено частью невольным образом, частью по неведению» (?); однако же, так как он обличает целое духовенство⁹⁵, то мы, по поводу его «правды», считаем долгом своим сказать несколько правдивых слов в защиту духовенства.

Автор этой статье, задавая себе вопрос: «от чего свечная (прибыльная) сумма состоят из сотней тысяч, а кошельковая считается миллионами»? – так отвечает: «от того, что правильной доставки прибыльных свечных сумм не было и не существует». Может быть у того кружка священников, среди которых автору не однократно случалось затрагивать вопрос о свечной продаже, не было и не существует правильной доставки прибыльных свечных сумм; может быть у них и утаиваются эти суммы, или из опасения за дефицит в следующем году, или вследствие неизбежной нужды в прибыльных суммах для ремонта церкви, или ради потребности этих сумм на непредвиденные церковные расходы и наполнение церковных кружек. Что же касается большинства духовенства, нам известного, то прибыльные суммы ими сполна высылаются в консисторию и наши благочинные строго следят за верною высылкою их. Не утайку прибыльной суммы следует выставлять на вид духовенству, а неверность показания в свечной отчетности, сколько именно пудов свеч, в известной церкви, продано в течении года. Эта неверность действительно бывает: – вместо проданных, наприм., пяти пудов показывается около четырех, вместо четырех – около трех с половиною. И причты церквей поступают таким образом не потому, чтобы хотели утаить прибыльную сумму на непредвиденные случаи, как говорит автор «правды», на ремонт церкви, или для избежания дефицита в следующем году, а потому что с 1850 года цены на воск и восковые свечи постоянно стали возвышаться⁹⁶, и с недавних лет от продажи фунта свеч нельзя уже получить столько прибыли, сколько получалось в прежние годы и сколько, по требованию начальства, должно быть и в настоящее время⁹⁷, не смотря на постоянно возрастающую дороговизну церковных свеч. Например, в 1843 г. церковь покупала фунт свеч желтого воска 40 к., а – белого – по 49 к.; а продавала фунт – того и другого воска свеч по 1 р. 6 к. сереб.⁹⁸, – и значит получала чистой прибыло от фунта свеч желтого воска 66 к., а – белого – 57 к. В настоящем же году церковь платит за фунт свеч белого воска 77½ к., а – желтого – 62½ к. Не смотря на то, что, в настоящее время, свечи в покупке гораздо дороже, цена при продаже их не возвышена церковью. Если же так; то разность между свечною прибылью 1843 и 1863 г. должна быть очень значительная. На фунте свеч белого воска теперь не достает прибыли 28½ к., а на фунте – желтого – 22½ к. Столь значительного (да и никакого) ущерба прибыли, по требованию начальства, не должно быть. Чем же причты церквей должны пополнять этот ущерб? Если какая-либо церковь в течении года продаст два пуда свеч желтого воска и два пуда – белого и сполна покажет эту продажу в свечной отчетности; то чем она пополнит 40 р. 80 к. – недостающую прибыль сравнительно с 1843 г.? Ужели причты церквей столь значительный недостаток должны пополнять из своего чрезвычайно скудного жалованья? Не справедливее ли пополнять этот недостаток из самой же свечной продажи, т. е. уменьшать в свечной отчетности продажу свеч в таком количестве, какое потребно для пополнения недостающей прибыли⁹⁹? – Вот, на чем основывается та несообразность, по которой причты церквей, вместо десяти, или пяти пудов показывают меньше! Вот где ключ к открытию той источности, которую выставляет на вид духовенству автор «правды о продаже церковных свеч»! В предотвращение этой вынужденной неточности свечной отчетности, следует желать, чтобы начальство пересмотрело прежние постановления о продаже церковных свеч и заменило их новыми, могущими иметь приложение по отношению к настоящему времени¹⁰⁰.

Правда, более верной свечной отчетности некоторые причты церквей стараются пособить прибавкою к прибыльной сумме выручки от продажи огарочного воска, или возвышением иногда цены при продаже свеч, или наконец желанием иметь для продажи такие свечи, которых шло бы на фунт побольше. Но могут ли эти способы освобождать духовенство от вынужденной необходимости допускать неточность в свечной отчетности?

Выручка от продажи огарков, присоединяемая к прибыльной свечной сумме, слишком незначительно пополняет ее. Это потому, что огарками освещается церковь во время богослужения; и каждый прихожанин, поставивший пред св. образом свечу, высказывает неудовольствие и часто с выговором обращается к причту, если он принимает ее прежде, чем сгорит ее, по крайней мере, три четверти. Кроме того некоторые из прихожан, по обещанию, ставя пред иконою большую свечу, просят, чтоб она совершенно сгорела, и причт свято исполняет их просьбу. Значит, огарков весьма мало может оставаться для продажи, а особенно в той церкви, в которой в течение года продается не более пуда свеч. Притом же огарки ценятся значительно дешевле воска, а тем более самих свеч. Очевидно после этого, что одною суммою, выручаемою за огарочный воск, нельзя восполнить дефицит прибыльной свечной суммы.

Можно ли чрез возвышение цены на церковные свечи пополнять свечную прибыль? Конечно, можно; но не должно. Мы полагаем, что возвышение цены на свечи было одною из главных причин, по которой не только бедные, но даже очень достаточные прихожане (как у нас в Киеве), при погребении покойников и при других религиозных потребностях, стали покупать свечи не в церкви, а на свечных заводах. Если же так; то спросим пользующихся этим способом, будет ли он благоразумною мерою к увеличению прибыльной суммы, в общей массе, и не поведет ли напротив к сокращению ее? Где какие продукты продаются дешевле, там всегда больше расходится их, там и для торгующего ими бывает больше барыша.

Имея в виду бедных прихожан, нельзя ли собственно для них выделывать или покупать такие свечи, которых шло бы на фунт, если не 200, то по крайней мере 150. Выделка такого рода свеч возможна, но только в тех приходах, где церковные старосты сами выделывают свечи. Но ни в одном заводе не можно отыскать слишком мелких свеч, которых бы на фунт шло по крайней мере 140 штук. Да и к чему уменьшать еще величину свеч? – Если и нынешние, копеечные свечи слишком малы по объему; чему же будут равняться те, которых нужно на фунт выделать около 150 или 200 штук?

Указавши на вынужденную неточность свечной отчетности, мы далеки от того, чтоб защищать ее, а тем более доказывать ее необходимость, напротив желали только показать, что если некоторыми священниками и допускается неточность в свечной отчетности, то эта неточность не касается нисколько прибыльной свечной суммы.

Далее сельский священник в своей «правде о продаже церковных свеч» говорит: «многие причты церквей в годичный отчет представляют прибыльной от продажи свеч суммы, вместо 200 р, каких-нибудь 30–40 р. (как в церквах сельских) и вместо 1000 р. и более, несколько сотен (как в церквах градских)».

Чтобы сельская церковь получила в год свечной прибыли 200 р., – для этого она (полагая на фунт прибыли 50 к.) должна продать свеч десять пудов; а городская церковь для получения прибыли 1000 рубл. должна ежегодно продавать по 50 пудов свеч. Так ли это бывает?

Никто из людей сведущих не заподозрит нас, если мы утвердительно скажем, что в самых богатых губерниях едва ли более пяти можно найти таких сельских церквей, в которых в течение года собирается свечной прибыли около 150 р (?), во всех же остальных церквах каждой епархии среднею цифрою свечной прибыли без погрешности можно принять 40–60 р., при самом напряженном усердии причта к увеличению свечной продажи. Так как проходы сельских церквей большею частью очень многолюдны; то можно надеяться, что, с освобождением крестьян из-под власти помещиков, чрез несколько лет, когда улучшится быт поселян, многие из причтов богатых сельских церквей будут ежегодно представлять свечной прибыли около 200 р. И теперь, не смотря на недавнее освобождение крестьян, как я слышал от некоторых сельских священников, свечная продажа начинает значительно увеличиваться в их церквах. Но повторяем, в настоящее время прибыльная сумма от продажи свеч при сельских церквах не восходит до двух сот рублей. – Могут ли причты градских церквей в год собирать прибыльной суммы 1000 р. и более? Причты киевских градских церквей ежегодно представляют в консисторию от 80 до 150 руб. прибыльной свечной суммы. Требовать от них, в настоящее время, большего количества прибыльной суммы было бы совершенною несправедливостью. Причины на это следующие: 1) в Киеве приходы большею частью состоят, от 30–80 дворов; а в таких приходах, хотя бы они состояли из одних богатых прихожан, ни в каком случае нельзя, в течение года, продать более четырех, пяти пудов свеч. 2) в Киеве, как и в других губернских городах, существуют монастыри, и как в монастырях богослужение совершается торжественнее, чем в приходских церквах; то многие из прихожан большею частью ходят на богослужение в монастырские церкви, – что имеет значительное влияние на сокращение свечной продажи в приходских градских церквах. 3) Очень многие из городских прихожан, как мы сказали выше, покупают свечи не в церквах, а на заводах, где покупка их обходится в половину дешевле. И к совершению таинства брака, и при погребениях покойников, и для других религиозных потребностей многие из городских прихожан приносят в церковь свечи, покупаемые или на заводах, или в лавках, ведущих торговлю церковными свечами. С свечами такой покупки в воскресные дни, около киевских церквей, не только приходских, но и монастырских, пред началом божественной литургии можно встретить по крайней мере шестую часть киевских прихожанок из купеческого и мещанского сословий. Судя по приносу в мою не приходскую церковь¹⁰¹ свеч, покупаемых на заводах, или в лавках, я приблизительно полагаю, что этот принос от каждой из киевских церквей отнимает прибыльной суммы до 100 р., а от всех приходских церквей г. Киева едва ли не более 3000 руб. Конечно, и в других городах, где существуют свечные заводы, или лавки, ведущие свечную промышленность, бывает значительный подрыв для свечных прибыльных сумм, столь необходимых для улучшения быта наших духовных училищ. Если бы гражданское начальство, воспрещая заводчикам продажу церковных свеч в частные руки, усилило свои неоднократные запрещения, – если бы градские священники, о неисполнении благодетельного для церкви запрещения, каждый раз доносили, кому следует: то подрыв, делаемый заводчиками церквам, мог бы уничтожиться весьма скоро и прибыльная сумма в градских церквах удвоилась бы. А в настоящее время редкая из градских церквей в состоянии дать 1000 руб. свечной прибыли.

«Часто злоупотребление», продолжает сельский священник, «ставит самих священников в затруднительное положение; часто, когда откладываемые суммы доходят до такой цифры, что не только нет никакой нужды держать их в церкви... но даже опасно, духовенство убеждает ктитора оросить епархиальное начальство о разрешении ему распространить, или украсить церковь, или возобновить иконостас, яко бы на свой счет... Церковный староста ни за что, ни про что получает благодарность от высшего духовного начальства». Что сказать об этом замечании? По прочтении «правды о продаже церковных! свеч», я спрашивал некоторых из киевских ктиторов, отличенных медалями, не содействовала ли утайка прибыльных сумм к получению ими Высочайших наград? Конечно, как и следовало, вопрос мой встречен был с изумлением, выражавшим страшное оскорбление. Мы не знаем, на каких данных сельский священник основывает свое показание; но знаем достоверно, что наши старосты получают благодарность от высшего начальства или за содействие при постройке и обновлении храмов Божиих, за значительные пожертвования на этот предмет из собственных капиталов, или за долговременную, весьма благодетельную для церкви службу.

Свящ. П.Орловский

В последнее время издание книг духовно-нравственного содержания значительно усилилось, так что благочестивый человек, ищущий назидательного духовно-нравственного чтения, может затрудняться в выборе книг. В случаях подобного затруднения миряне обыкновенно обращаются за советом к приходскому священнику, как своему духовно-нравственному руководителю. Чтобы дать приходским священникам возможность не затрудняться при подобных случаях, мы сочли полезным по временам представлять рецензии вновь издаваемых духовно-нравственных книг. Мы полагаем, что особенно много пользы могут принести эти рецензии сельским приходским священникам, потому что при усилившемся стремлении народа к грамотности усилилось и издание книг для народного чтения и в числе других – книг духовно-нравственного содержания. Между последними, как и вообще между всеми книгами, могут конечно встречаться и хорошие и плохие, и полезные и бесполезные. След. наши рецензии, указывая книги хорошие и полезные, могут предохранить скудные средства сельских пастырей, равно как и их пасомых, от напрасных трат на покупку книг бесполезных или малополезных. Поэтому мы особенное внимание будем обращать на духовно-нравственные книги, издаваемые для народного чтения.

1. Житие старца Серафима, саровской обители иеромонаха, пустынножителя и затворника, с приложением его наставления и келейного правила. Соб. 1863. Ц. 1 р. 50 к., с перес. 2 руб.

2. Благочестивые размышления. В пользу женского Серафимо-дивеевского монастыря тамбовской епархия. Спб. 1862. Ц. 50 коп.

Святая и подвижническая жизнь о. Серафима, как справедливо говорит автор его жизнеописания, задолго до блаженной кончины его, была известна не только в окрестностях Саровской обители, но во всей России, и даже за пределами нашего отечества – по всей православной церкви, и после его кончи вы не над могилою только его в Сарове, но во всех концах России возносятся молитвы об упокоении его в лике святых. Жизнь о. Серафима особенно поучительна потому, что представляет явление, почти современное нам (он скончался 2 января 1833 года). Она представляет самое сильное и очевидное опровержение той лукавой мысли, посредством которой хотят извинить свою слабость в вере и благочестии христианском многие из современных христиан, что в нынешнем веке невозможно подвизаться так, как подвизались древние ревнители благочестия христианского. Она наглядно и опытно доказывает, что при доброй воле и при содействии благодати Божией и в нынешнем, равно как во всяком, веке возможна истинно-святая жизнь, возможны самые высокие подвиги благочестия христианского. С этой точки зрения распространение сведений о жизни и подвигах о. Серафима весьма полезно. Оно может с одной стороны показать маловерным, что и ныне благодать Божия не перестает воздвигать великих подвижников благочестия, с другой – истинно верующих укрепить в подвигах благочестия христианского примером святой жизни подвижника благочестия современного нам, жившего и подвизавшегося при тех самых условиях жизни, в какие и мы все поставлены. – О достоинствах самого жизнеописания можно сказать только то, что оно подробнее всех прежних не столько обилием сведений о жизни блаженного старца, сколько обилием его наставлений и назидательных изречений.

Вторая из указанных нами книжек представляет размышления о разных назидательных предметах, напр. о скоротечности жизни, о непрочности жизни, об искушениях, о смерти и т. п. Размышления эти сами по себе конечно могут принести некоторую душевную пользу читателям, но они изложены так пространно и растянуто, так обще и мало применимо к практике, что нужно не мало христианского благодушия и терпения, чтобы читать их, тем более, что подобные размышления можно найти в сотнях других книг. Но читатели могут иметь в виду, что эта книжка издана с благотворительной целью. На заглавном листе ее напечатано: «несколько лет уже, как в Серафимо-дивеевском монастыре заложен каменный собор. Но по недостатку средств, сооружение его остановилось. Автор предлежащей книги, желая, по мере сил своих, содействовать к постройке храма, предоставил настоящее издание в пользу сей обители. – Усердствующие к памяти о. Серафима благоволят приношения свои адресовать: Нижегородской губернии в город Ардатов, игуменье дивеевского монастыря – Марии». Имея в виду эту благотворительную цель издания книжки, читатели, ревнующие о благолепии храмов Божиих, конечно не затруднятся покупкою ее.

3. Сказание о подвигах святого благоверного великого князя Александра невского. Соч. И. Ремезова. Спб. 1862. Ц. 10 к.

4. Сказание о подвигах святого благоверного великого князя Владимира равноапостольного. Соч. И. Ремезова. Спб. 1863. Ц. 10 коп.

Обе эти книжки составляют не столько духовно-нравственное чтение, сколько чтение из русской истории. Но так как из русской истории избраны здесь эпохи, особенно важные в церковном отношении, и лица, бывшие не только великими деятелями гражданскими, но и великими мужами церкви русской, то книжки эти могут доставить и назидательное духовно-нравственное чтение. – Обе книжки очевидно назначены для народа, как для народа же назначены и другие издания г. И. Ремезова, между которыми большинство составляют биографии знаменитых людей русских, особенно вышедших из народа. С этой точки зрения указанные нами книжки заслуживают более подробного разбора. Конечно, мысль прекрасная: познакомить грамотных людей из простого народа с особенно выдающимися событиями с лицами из русской истории. Но для этого необходимо выполнить два требования: 1) выбирать из истории такие события и лица, которые имели важное значение в жизни народа, оставили после себя память в народе, и предание о которых доселе живо в устах народа; 2) рассказывать об этих событиях и лицах языком простым и ясным, близким к понятиям народа. В рассматриваемых нами книжках первое условие очевидно выполнено. Крещение Руси св. Владимиром и собирание земли русской, главное начало которого положено умным и благочестивым князем Александром невским, действительно составляют такие события, которые имели важное значение в жизни народа русского. Имена самых деятелей этих событий известны народу и память об них, особенно о св. Владимире, переходит из рода в род в легендах и песнях народных. Но что касается слога этих рассказов, то он едва ли везде будет понятен простому народу. Собственно рассказы о жизни св. князей – Владимира равноапостольного и Александра невского – написаны довольно удобопонятно и с пользою могут быть прочитаны грамотными простолюдинами. Но предварительные понятия о состояние Руси до Александра невского и о состоянии Руси до Владимира едва ли могут быть поняты людьми, не изучавшими в школе русской истории. Они изложены очень кратко и сжато и предполагают знакомство с историей и географией, отечественной и иностранной. Особенно этим недостатком страдает изложение внутреннего состояния древней Руси и здесь преимущественно изложение древнеславянских религиозных верований. По нашему мнению, подобные рассказы об отдельных исторических лицах или событиях, назначаемые для народного чтения, нужно начинать прямо с того события или лица, которое служит предметом рассказа, как обыкновенно повествуется о них в народных былинах, и самый слог рассказов применять к слогу народных былин, стараясь только темные и смутные легендарные представления заменять ясными историческими фактами. А если автору угодно было изложить внутреннее состояние древней Руси, то, по нашему мнению, это следовало бы сделать в особенной книжке, и описать древние нравы и обычаи народные, равно как и религиозные верования, подробно и обстоятельно, постоянно имея в виду, что читателями его будут люди, не имеющие никаких ясных и раздельных понятий о разных религиозных верованиях, – люди, в представлении которых многие древне – языческие образы перемешались и даже слились с понятиями христианскими. – Во всяком случае книжки эти с пользою могут быть прочитаны простолюдинами – при том только условии, если читатели будут иметь под рукою человека, который мог бы растолковать им, чего они не поймут в предварительных понятиях о состоянии Руси до Александра невского и до Владимира.

5. Жития святых, изложенные по руководству четьих-миней и пролога священником новодеревенской благовещенской церкви Константином Стратилатовым. (С указанием того, как их пишут на иконах). Месяц Февраль. Спб. 1863. Ц. 50 к., с перес. 75 к.

Во многих благочестивых семействах существует обычай читать ежедневно, или по крайней мере по воскресным и праздничным дням, жития святых. Эти чтения по необходимости происходят на славянском языке. Но так как славянский язык, не употребительный в общежитии, для многих малопонятен, то и польза, которую люди благочестивые могли бы извлекать из этого чтения, не вполне достигается. Чтение на языке малоизвестном и вследствие этого малопонятном бывает иногда утомительно и для чтецов и для слушателей. Особенно это нужно сказать о детях, которые большею частью тяготятся чтением и слушанием жизнеописаний святых по славянским четиим-минеям и прологу, и тяготятся более всего потому, что язык славянский для них малопонятен, а вследствие этого и самое чтение теряет свой интерес. С этой точки зрения нельзя не одобрить мысль о. Стратилатова – изложить жития святых на русском языке по руководству четиих-миней и пролога, и не пожелать этой, книге возможно-большего распространения между благочестивыми людьми. – Но особенно важное значение имеет эта книжка для нравственно-религиозного развития народа. В понятиях простого народа жизнь многих святых обставлена такими странными, сохранившимися из древнеславянских языческих верований, представлениями, которые ни в каком случае непримиримы с чистотою христианского учения. Этим странным сочетанием древне-языческих представлений с понятиями христианскими поддерживаются в народе очень многие суеверия и предрассудки, вредные не только в нравственно-религиозном, но даже и в материальном отношении. Одним из лучших средств очистить христианские понятия народа от примеси древне-языческих суеверий может служить, по нашему мнению, доставление народу чтения жизнеописаний святых на русском – общепонятном языке. Чтение на малопонятном для народа славянском языке не может доставить этой пользы в полном объеме, напротив в иных случаях может, по малопонятности языка, быть превратно перетолковано народом и вследствие этого еще более затемнить его религиозные понятия. Поэтому мы особенно рекомендуем сельским священникам распространять в народе эту книгу, равно как и другие жизнеописания святых. Духовно-нравственные назидания прихожане могут слышать в храме с церковной кафедры, а жития святых уместны для домашнего чтения, тем более, что примеры благочестия, как известно, действуют сильнее, чем отвлеченные нравственные назидания. – Книга написана языком простым и удобопонятным. Желательно было бы, чтобы в подобных изданиях избегали употребления слов неизвестных народу, напр. игемон, в стране элладской и т. п.

6. Анафема, или торжество православия, совершаемое ежегодно в первый воскресный день великого поста. (Три письма к другу). Составил А.А. Быстротоков. Спб., 1863. Ц. 30 к.

Обряд совершаемый православною церковью в неделю православия, как справедливо говорит автор указанной книжки, есть обряд потрясающий души людей благочестивых. Самое слово – анафема, несколько раз громогласно провозглашаемое протодиаконом и повторяемое священнослужителями и хором певчих, сильно поражает воображение и чувство присутствующих. Благочестивый человек невольно содрогается, слушая этот грозный суд церкви, произносимый при особенно-торжественной обстановке на всех непокорных сынов ее. Потому весьма желательно распространять между верующими правильное понимание этого торжественного обряда, чтобы кто-либо не смутился при мысли о великой тяжести и строгости церковного суда. В этом отношений указанная нами книжка может принести некоторую пользу. Содержание ее разделено на три письма. В первом рассказывается, когда, кем и по какому поводу установлен торжественный обряд православия. Во втором описывается самый чин православия. В третьем изъясняется то значение, какое в наше время может иметь этот торжественный обряд, и та цель, с какою церковь повторяет его ежегодно. Здесь же изъясняется и значение самого слова анафема. Очевидно, что третье письмо самое важное. Здесь автор, между прочим, изъясняет великую важность отделения или отлучения от церкви и вместе доказывает, что отлучение от церкви непокорных и нераскаянных сынов ее вполне согласно с духом любви христианской, потому, что оно совершается только после того, когда церковь употребит все возможные меры для обращения заблуждающихся, и совершается не с желанием гибели отлучаемым, но как последняя мера для их обращения и как акт материнской любви церкви к верным сынам ее, которых она посредством этого отлучения предохраняет от заразы греховной. На эту мысль и нужно обращать самое большее внимание при чтении указанной книжки.

7. О вере и жизни христианской. В.Б. Спб. 1859. Ц. 20 к.

8. Примеры благочестия из житий святых. В.Б. Издание четвертое, Спб. 1862.

Первая из этих книжек содержит наставления о вере и жизни христианской, изложенные догматически, в форме кратких положительных наставлений о том, во что должен веровать и как должен поступать благочестивый христианин. Чтобы читатели сами могли оценить достоинства этой книжки, выпишем из нее некоторые практические наставления. «Строго, соблюдая постановления церкви, не возносись тем перед другими и не осуждай тех, которые по немощам телесным, или почему-либо другому, не выполняют их во всей точности. Помни наставление св. апостола: не ядый ядущего да не осуждает, – и это наставление прилагай и к другим подобным случаям» (стр. 12). «Приобретай полезные в жизни знания, но не давай им большого значения, если они не приносят существенной пользы ни тебе, ни другим» (стр. 15). «Стой твердо в правилах веры и благочестия, но не будь упрям в своих мнениях» (стр. 17). «Не говори себе в успокоение совести, требующей от тебя жизни добродетельной, что ты никому не сделал и ни желаешь делать зла: вспоминай притчу о богаче, который одевался в порфиру и виссон и пировал всякий день роскошно. Он никому не сделал зла, – и однако же осужден на вечное мучение за праздную жизнь свою» (стр. 19). «Если тебе вверено начальство над другими, то употребляй его не себе, а им на пользу. Не они для тебя, а ты для них составлен» (стр. 26). «Смотри на свои способности и силы, на свои знания и на свои блага и преимущества, как на средства, дарованные тебе Богом для распространения счастья и благоденствия между ближними». – «Когда сидишь за столом, наполненным различными яствами, вспомни, что у других нет и насущного хлеба» (стр. 27). Имея в виду эти выписки, читатель может наглядно видеть справедливость нашего суждения о рассматриваемой нами книге. По всему видно, что она написана человеком опытным в жизни, долго жившим, много испытавшим и потому пользующимся авторитетным значением. Таким людям свойственно давать краткие и положительные наставления. По всему этому рассматриваемая нами книга может служить хорошим настольным руководством в деле веры и нравственности христианской для всякого благочестивого человека, занятого мирскими делами и потому не имеющего возможности подробно изучать вероучение и нравоучение христианское. – Во второй книжке (8), составленной тем же самым автором, те правила веры и жизни христианской, которые изложены в первой (7), подтверждаются примерами из жизни святых, так что читатель в одной книжке может найти сокращенный кодекс веры и нравственности христианской, а в другой примеры применения его к жизни.

9. Кафедральный собор св. Исаакия далматского в С.-Петербурге. Повествование (о чем?) для русского православного народа. Спб. 1858. Ц. 30 к.

Книжка эта заключает описание Исаакиевского собора в С.-Петербурге и духовно-военной церемонии, бывшей при его освящении. При этом удобном случае рассказываются народу разные историй о том, как царь Петр Алексеевич воевал со шведами, какого необычайного ума была императрица Екатерина вторая, и как Александр Благословенный воевал с Бонапартом, и кто такой был Исаакий далматский. Все эти истории рассказаны слогом торжественным и притом пародирующим простонародный язык, и рассказаны большею частью не кстати, бессвязно и не вполне верно. Чтобы читатели сами могли оценить достоинство этой книжка, сделаем из нее небольшие выдержки. Вот напр. образчик простонародного языка. «Ах, Панфилыч, голубчик, будь друг, расскажи нам про это торжество! Тебя сподобил Бог все видеть. Да ты же, старина, человек бывалый, все видел, все смекаешь, почитай что всяческое произошел, так ты нас и наставь разуму, почему этот собор храм из храмов, с таким великолепием освящение его совершалось? «Ладно ребята, почему не рассказать! Душа радуется как вспомнишь, а передать чувствия приятно… Чур только слушать со вниманием, да запамятовать мои слова: они вам на предки пригодятся, как внукам станете поведывать про чудеса наших дней». Таким неуклюжим языком автор передает народу свои чувствия, наивно воображая, что он говорит народным русским языком. А вот образчик исторических рассказов автора. «Земля-то, где Питер построен, и туда, далече, к морю, все была русская спокон веку. Владели ею новгородцы, и города у них разные были. Вон Шмошин-то назывался Орешком. Да в смутные времена пришли шведы и завладели всем поморьем. После того и дальше хотели было лапу запустить, да подоспел благочестивый великий князь Александр Ярославич невский и разбил их генерала Бюргера наголову, у самого устья Невы. После победоносного князя, швед опять стал смелее, воевал Россию, когда она была истощена казною и людьми, и добился таки до того, что ему всю землю отдали во владение» (стр. 5). Интересно бы узнать, из каких источников автор почерпнул такие необыкновенные исторические сведения, или он собственным умом дошел до них? – По нашему мнению, писать подобные книжки для народа совершенно бесполезно.

10. Открытие честных мощей иже во святых отца нашего Тихона, епископа воронежского и елецкого, благодатные при том знамения и чудесные исцеления. Спб. 1863. Ц. 20 к.

11. Житие иже во святых отца нашего Тихона, епископа воронежского и всея России чудотворца. С изображением его и снимком его почерка. Для народного чтения. Спб. 1862. Ц. 15 к.

Св. Тихон, епископ воронежский, подвижник весьма близкий к нам по времени. Поэтому и к его жизнеописанию может быть применено все то, что мы говорили о житии старца Серафима (см. 1), то есть, что благочестивая жизнь его, равно как и всех угодников Божиих, близких к нам по времени, особенно поучительна для нас в том отношении, что она совершалась при тех же, или почти при тех же самых условиях и обстоятельствах, при каких и мы живем. А открытие его мощей, как событие современное нам и сопровождавшееся многими чудесными действиями благодати Божией, еще более поучительно для нас. Оно наглядно доказывает всемогущество благодати Божией, и в наши дни открывающей силу свою во святых Божиих. Потому нельзя не пожелать обеим этим книжкам возможно-большего распространения между благочестивыми людьми. – Вторая из этих книжек (житие) назначена для народного чтения и удовлетворяет своему назначению. Язык ее простой, легкий и понятный, без высокопарной натянутости и без пародировки языка простонародного. Самое жизнеописание св. Тихона, особенно радевшего при жизни своей о благе душевном и телесном людей простых и бедных, представляет много назидательного для народа. Оно показывает, с какой искренней любовью относятся к народу истинно благочестивые архипастыри нашей церкви. Поэтому мы рекомендуем сельским священникам распространять эту книжку в народе.

12. Обозрение земной жизни Богочеловека, Господа нашего Иисуса Христа и основания им на земле святой Его церкви, с приведением некоторых ветхозаветных пророчеств о Нем, изложенных для удобнейшего понятия православным христианам на славянском и русском языках. Спб. 1859. Ц. 40 к.

13. Светлое Христово воскресенье (святая пасха). Сост. А. Славин. Спб. 1862. Ц. 35 к.

Автор обеих поименованных книжек А. Славин в предисловии к первой из них приводит побуждение, заставившее его издавать духовно-нравственные книжки. Побуждение это он выражает словами священного писания: добро, еже благословити Бога, и возносити имя Его, словеса дел Божиих благочестно сказующе. Тату цареву добро хранити, дела же Божия открывати славно (Тов.12:6–7). Побуждение прекрасное; и если бы автор, напечатавши свое обозрение земной жизни Богочеловека, стал раздавать эту книжку бесплатно всем желающим получить ее, то мы не имели бы ни какого права сказать что-нибудь против такого поступка, потому что всякий волен делать дела благочестия так, как ему возможно и угодно, лишь бы только дела эти делались во славу Божию. Но так как автор издал свою книжку не только во славу Божию, но и с желанием приобрести некоторые материальные выгоды, назначивши своей книжке довольно значительную цену – 50 к. с., то мы имеем полное право, оставив в стороне благочестивое побуждение автора при издании рассматриваемой нами книжки, рассмотреть с материальной точки зрение, стоит ли эта книжка своей цены. Содержание ее следующее; сначала автор коротенько рассказывает какое-нибудь событие из жизни Спасителя, располагая эти рассказы по главам и озаглавляя их: «по евангелию», Потом приводит в двух текстах – славянском и русском – некоторые из ветхозаветных пророчеств, предвозвестивших рассказанное им событие. Рассказы о жизни Спасителя весьма коротки и неполны и большею частью исполнены размышлениями и чувствованиями самого автора. Рассказы автора о жизни Спасителя, не смотря на то, что они носят заглавие – «по евангелию», ни сколько не соответствуют полноте и возвышенности, простоте и ясности сказаний евангельских. Кто хочет подражать духу и тону евангельских сказаний, тот должен, как выражаются ученые, писать объективно, то есть, так просто, естественно и наглядно рассказывать события из жизни Спасителя, чтобы они представлялись воображению читателя как бы совершающимися перед его глазами и сами – непосредственно возбуждали в нем те мысли и чувствования, которыми автор счел нужным переполнить свою книжку. – В заключение автор прибавил свои размышления о быстром распространении христианства, не смотря на то, что учение Христово противоречило всем учениям древнего мира и всему строю древне-языческой жизни. И эти размышления, по нашему мнению, совершенно неуместны. Несравненно лучше и полезнее было бы представить простой и наглядный рассказ о том, как распространялась вера христианская на земле после сошествия Святого Духа. Рассказ этот вызвал бы в каждом из читателей те благочестивые мысли и чувствование, которые автор счел нужным предложить читателям вместо самого рассказа. Мы так долго останавливались на этой книжке потому, что из всех духовно-нравственных сочинений рассказы о земной жизни Спасителя должны быть самыми назидательными, и след. должны быть составляемы самым тщательным и обдуманным образом.

Вторая книжка (13) разделена на пять глав, в которых автор размышляет о разных предметах по поводу воскресения Христова. Глава первая: «привет православного православным и всему христианскому миру». Здесь автор, указавши наперед несостоятельность древнеримской и новоевропейской цивилизации пред идеями христианства, приветствует сначала, как и подобает правоверному, Царя и отечество, затем иноверных, убеждая их при этом обратиться в православие. Во 2-й главе автор приводит «ветхозаветные пророчества о воскресении Христовом» и свои чувствования по поводу этих пророчеств и самого события. Здесь же при удобном случае автор размышляет о том, «как темно и холодно в душе у многих из нас от мрачных сомнений и холодных усилий все разобрать до оснований», и призывает всех к детской вере и чистоте сердца. – Глава 3-я. «Доказательства истины воскресения Христова». Сначала автор повествует о воскресении Христовом; потом опровергает книжников и старейшин иудейских, распустивших (конечно не у нас – в России) ложный слух о том, будто ночью, во время сна стражей, ученики Иисуса украли тело Его, наконец доказывает истину воскресения Христова тем, что в ней твердо и непоколебимо были уверены св. апостолы. Если эта книжка назначена для нашего времени, то мы можем уверить автора ее, что в наши дни никто не разделяет мнения иудейских старейшин о том, будто ученики Иисусовы украли Его тело, равно как никто не сомневается в том, что апостолы были твердо уверены в действительности воскресения Христова. – Глава IV. «Как празднует св. церковь и православные христиане первый день светлого Христова воскресенья». Здесь автор по своему обыкновению не столько описывает чин празднования великого дня воскресения Христова, сколько излагает свои чувствования по поводу праздников вообще и светлого Христова воскресенья в особенности. Особенно автора восхищает празднование пасхи в Москве (см. стр. 59, прим.). В главе V приведен «отзыв одного из западных богословов, протестантского проповедника Боннекемпфера о том, как празднуют в России св. пасху», взятый автором из статьи о. Полисадова: Собеседования с протестантом в Берлине о русской церкви, помещенной в «Страннике» 1860 г. В этом отзыве протестантский проповедник, родившийся и долго живший в Москве, описывает, как «восхитительно смотреть в пасхальную ночь на купол св. Петра в Риме»; как «еще более восхитительно смотреть из гондолы на церковь св. Марка в Венеции», – и как «все это ничтожно в сравнении с русскою пасхальною ночью». В заключение автор напечатал в своей книжке слово Иоанна Златоустого, которое обыкновенно читается из утрени первого дня св. пасхи, – и это по нашему мнению самое лучшее, что находится в его книжке. – Трудно сказать, для кого именно и с какою целью написана рассматриваемая нами книжка. Для народа она не годится, потому что написана слишком высоким и красноречивым слогом. Люди духовного чина знают и помимо этой книжки гораздо более того, что написано в ней о воскресении Христовом. Благочестивые миряне из образованных классов общества могут прочитать и конечно уже и читали тоже самое, но несравненно лучше изложенное, в разных духовных изданиях, особенно в «Воскресном Чтении». Впрочем, эта книжка посвящена автором его высокопревосходительству, господину генералу от кавалерии и разных российских и иностранных орденов кавалеру, Леонтию Васильевичу Дубельту. Может быть, это посвящение и есть цель издания книжки.

14. Сказание о житии и подвигах преподобных отец наших Саватия и Зосимы, соловецких чудотворцев. Изд. Ив. Ориентова, М. 1862.

Касательно этой книжки нужно заметить тоже самое, что мы говорили вообще о житиях святых на русском языке (см. 5). Сказания о житиях-святых полезно распространять в народе, да они и на самом деле расходятся быстрее других духовно-нравственных книг¹⁰².

(Продолжение следует).

В свое время было заявлено в наших духовных журналах¹⁰³ о том, что на конвокации американской епископальной церкви в начале нынешнего года положено было – составить комитет и поручить ему вступить в сношение с русскою церковью от лица всей церкви. В настоящее время во всем протестантском мире обнаруживается недовольство организациею и состоянием своих церквей и стремление к другому лучшему и более положительному устройству как внешней организации церкви, так и внутренних основ их верований. Это недовольство и стремление к лучшему особенно заметно в церкви англиканской, которая менее всех протестантских церквей удалилась от единой кафолической церкви и менее других заразилась современным рационализмом – этою гибельною язвою протестантских церквей. Западное католичество воспользовалось этим состоянием англиканской церкви, и учрежденная в Англии католическая миссия, в настоящее время, действует там не без успеха: многие серьезно занятые религиозными вопросами переходят в католичество. Но и наша православная церковь обращает на себя внимание церкви англиканской; некоторые даже из представителей клира обнаружили попытку к сближению с церковью русскою. Вот что мы прочитали об этом интересном деле в «L’Union Chrétienne».

«Недавно один английский журнал – Colonial church chronicle – известил, что многие епископы американские решились обратиться к православной церкви русской с целью проложить пути к соединению. Искренно желаем, чтобы этот шаг был серьезным и привел к счастливым результатам.

И клир английский в этом отношении не остался позади американского. 14-го февраля в синодальном собрании клира канторберийского (т. е. подведомого архиепископу канторберийскому, примасу всей Англии) был поднят об этом вопрос людьми пользующимися большим уважением за свои знания и добродетели. Между ними мы назовем достопочтенного доктора Уордсворта, каноника уэстминстерского, одного из ученейших прелатов Англии и замечательнейшего ученого европы. Этот замечательный человек с похвалою отзывался о «L’Union Chrétienne» и «L’Observateur Catholique», как об изданиях, оказывающих услугу церкви и служащим делу единения. Читатели наши, надеемся, не без интереса прочитают извлечение из речи этого знаменитого доктора.

«Если мы обратим взоры, говорит Уордсворт, на церковь восточную, то увидим, что есть довольно причин, чтобы заставить нас подражать примеру наших братьев церкви американской, последовать их решению и желать искренно благоприятствовать, сколько возможно, всем благоразумным мерам, которые будут ими приняты с целью восстановить общение между церковью восточною и нашею (долгие рукоплескания). И замечательно, как в настоящее время открылось, что не только церкви западные выказывают желание восстановить прерванное единение церквей, но и церкви восточные отвечают этому желанию¹⁰⁴. Я имею в настоящую минуту документы, которые бросают некоторый свет на чувства очень значительной части церкви восточной, относительно этого предмета. Вам, без сомнения, известно, что во Франции регулярно выходят два периодические издания, под редакциею замечательнейшего писателя, которого сочинения были одобрены более нежели сорока французскими епископами, прежде чем они открыли, что сочинения эти недостаточно пропитаны духом ултрамонтанизма; – я разумею аббата Гэте. Два упомянутые издания называются – l’Union Chrétienne и l’Observateur Catholique¹⁰⁵. Аббат Гэте получил от многих епископов восточной церкви изъявления благодарности и искреннего согласия с высказанными им началами, – началами, которые, позвольте мне это сказать, очень много согласны с учением нашей религиозной общины, как оно изложено лучшими нашими богословами. Представленное аббатом Гэте изложение начал восточной церкви было одобрено патриархом константинопольским и, еще недавно, первым епископом Греции – епископом афинским. Эти два первосвященника соглашаются, с одной стороны, отвергнуть папство, с другой – поддержать кафолическое единение церквей. Не точно ли это то же самое, что делает и англиканская церковь? Мы также отвергли повреждения Рима; мы также молимся по этой торжественной форме, употребляемой в этом синоде, во всех наших собраниях: «Да содержим все твердо и постоянно апостольскую и истинно кафолическую веру». Из этого видно, что мы идем за нашими братьями американской церкви и принимаем в отношении к восточной церкви то же самое положение, какое приняли они и даже очень значительная часть церкви французской, хотя, при настоящем положении, верующие, составляющие эту часть, не могут выразить своих чувств так ясно, как бы им хотелось. Мы видим, что и патриарх и синод греческий, которые недавно публично выразили свое одобрение, также поддерживают эти чувства. Когда дело достигло такого положения, не обязаны ли мы в виду этого кризиса, столь важного и столь решительного в истории церкви христианской, – обсудить зрело, как все это может действовать на будущую судьбу тела (церкви), которого и мы также члены».

Желательно, чтобы церковь англиканская не останавливалась на одних этих желаниях и надеждах; пусть она вызовет точные и категорические изъяснения на те пункты, которые могли бы составлять препятствие к полному ее единению с прочею кафолическою церковью – не римскою, и с членами римской церкви, которые по их вере, по их отречению от абсолютизма и прочих нововведений папства, так близки к восточной православной церкви. Англия имеет великих епископов, ученых богословов, которые могли бы хорошо ознакомиться с епископами и богословами других церквей, единение между которыми так желательно. Нам кажется, без больших затруднений, можно бы согласиться касательно главных оснований, на которых здание единения могло бы воздвигаться потом скоро и прочно. Мы, с своей стороны жаждем того дня, когда люди – истинные христиане, принадлежащие разным церквам, сойдутся и будут рассуждать мирно и с полною свободою и независимостью, пред очами Иисуса Христа. Этот конгресс христианский произвел бы громадное действие и вызвал бы, мы в этом уверены, собор епископский, истинно-кафолический и достойный названия вселенского собора.

Англиканская церковь, по своей важности, по счастливому и независимому положению ее клира, кажется нам, призвана играть важную роль в этом деле мира и вселенского единения. Пусть же она начнет действовать теперь же и воспользуется всеми элементами единения, обнаруживающимися со всех сторон и заметными даже в недрах римской церкви. Guardian, важный орган английской церкви, говоря о синодальном собрании мира канторберийского, так обозначил эти элементы:

«Церковь французская жаждет единения и реформы. L’Union Chrétienne представляет значительную партию в французской церкви. Она свободно, но с уважением рассуждает об учении и практике своей церкви и вместе с тем и к другим церквам выказывает расположение и беспристрастное внимание, которые были так редки между французами, особенно католиками. Исполняя свою задачу, аббат Гэте, главный редактор этого издания, представил изложение начал восточной церкви, которое было удостоено полного одобрения от патриарха константинопольского и первого епископа Греции – епископа афинского. Между тем как эти симптомы взаимного сближения появляются во Франции, в Америке, на Востоке, – какое замечательное зрелище поражает наши взоры, когда мы обратимся к Италии?... Падет ли светская власть папы без того, чтобы не поразить духовную своими последствиями и даже отделением? Могут ли хоть на минуту отказаться от тех деклараций, которые постоянно повторяются папою и которые представляют эти две власти нераздельно соединенными? Или, если откажутся от этих деклараций, – не произведет ли это своего действия на умы почитателей папства? Сорок три вакантных епископских кафедры напоминают народу о неудобстве церковной практики папства и молча пробуждают идею о возвращении к тому древнему правилу, которое св. Амвросий ввел в церкви миланской, при содействии народа, короля и клира, и по которому признавалось ненужным обращаться за чем-нибудь к римскому епископу. Ясно, что все это только начало конца. Доктор Уордсворт имел основание сказать, что исполнилось проречение Мильтона: «что святые убиенные на горах Пиемонта были отмщены в доме самого гонителя и что кровь и прах этих мучеников рассеяны по всем полям Италии».

Guardian имел причины сказать, что галликанизм не умер во Франции. Правда, партия ультрамонтанская приобрела себе официальное положение; она производит много шума, чтобы придать себе важности в глазах тех, которые судят о вещах только по наружности. Но если внимательно вникнуть в самую сущность дела, то нельзя не придти к убеждению, что крайности католицизма образовали в недрах французской церкви сильную партию, которая не довольствуется выродившимся галликанизмом века Людовика XIV, но восходит выше, которая не боится проникнуть к самому источнику и пройти за несколько веков, чтобы опять обрести своих истинных отцов в вере.

В известное время, движение к обновлению, движение сильное, непобедимое подвигнет французскую церковь, которая тогда представит много элементов для истинной кафолической – не римской церкви¹⁰⁶.

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Сентября 29 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Помни день субботний, еже святите его: шесть дней делай, и сотвориши в них вся дела твоя; в день же седьмый, суббота Господу Богу твоему.

Вот четвертая заповедь Господня, – четвертая в ряду всего десятословия и последняя из тех, в которых говорится о любви к Богу. В следующих за нею заповедях излагаются уже ваши обязанности относительно ближних. Заповедь эта говорит о том, чтобы мы шесть дней работали, занимались своими житейскими делами, а седьмой день недели – субботу посвящали исключительно на служение Господу Богу. День этот назначается для служения Богу и успокоения от физических трудов на том основании, что Господь, сотворивши все видимое и невидимое в шесть дней, в седьмой день почил от дел своих. Народ еврейский, в котором одном сохранялась истинная вера до пришествия Христа Спасителя, действительно буквально исполнял (и доселе исполняет) эту заповедь, т. е. праздновал и посвящал на служение Богу день субботний. Но для нас – христиан есть другой, более важный и более священный день – воскресенье. В этот день Христос Спаситель ваш воскрес из мертвых, разрушил врата адовы и избавил нас от греха, проклятия и смерти вечной. На этом-то основании христианская церковь установила, вместо субботы, каждую неделю праздновать и посвящать на служение Богу день воскресный, который поэтому и называется некоторыми учителями церкви новою субботой. Таким образом, когда вы читаете эту заповедь, то под субботою разумейте день воскресный, заменивший в церкви христианской иудейскую субботу.

Но как у иудеев, кроме субботы, были и другие праздники и дни священные, особенно назначенные на служение Богу; так и христианская церковь, кроме воскресного дня, празднует и назначила на особенное служение Богу многие другие дни, например, ознаменованные какими-нибудь важными событиями из жизни Христа Спасителя, Божией Матери и многих святых. Все вы знаете и соблюдаете эти праздники и священные дни; потому я не нахожу нужным много говорить о них.

Когда вы читаете четвертую заповедь – помни день субботний и проч., то все эти праздники и дни священные должны понимать под словом суббота; потому что все эти дни назначены на особенное служение Богу, как древняя суббота. В этом новом, более обширном, значении, предложенная заповедь будет иметь такой смысл: «помни, что есть в году дни простые, будничные, и есть праздники и дня священные; первые даны тебе на твои нужды, на твои работы, а последние на молитву и вообще на служение Господу Богу. Этот порядок ты и помни и соблюдай всегда. Идут дни рабочие, – ты работай для себя, ради своих житейских нужд; приходят дни святые, – употреби их на служение Богу, ради своей грешной души». – Помни день субботний, еже святити его. Мы знаем теперь, что должен разуметь каждый православный христианин под днем субботним, о котором говорится в четвертой заповеди Господней. Нам теперь нужно подробнее объяснить, что значит святить известный день, – т. е. что именно следует делать нам, чтобы свято, по божьему закону, проводить свои праздники и посты? – Чтобы понять и растолковать это хорошенько, припомним, что говорится на самом конце четвертой заповеди: «а седьмый день суббота Господу Богу твоему». По нашему, по христиански это значит: «каждый праздник и всякий вообще святой день, какой указала тебе православная церковь, отдай Господу Богу, т. е. употреби на дела Божии, на такие дела, которые и Господу Богу приятны и для души твоей спасительные. Стало быть, святить какой-нибудь день значит употребить его на богоугодные и спасительные дела. – Понятно ли теперь, что нужно делать, чтобы не согрешить против четвертой заповеди?. Всякий ли из вас выразумел, что значат святиши его и какие богоугодные дела нужно совершать, чтобы проводить святые дни по Божьему велению? Думаю, что не многие ясно выразумели. Иначе – от чего многие из вас не умеют, как следует, проводить своих св. дней? От чего, например, в праздничный день, воротившись из храма Божия, вы или тратите остаток дня вовсе по пустому, или если и делаете что, то совсем не для Бога и не для спасения своей души, а просто для своего тела, для своего продовольствия? Конечно, могут быть такие случаи, когда приходится и праздник употребить на себя, как всякий простой день, – могут быть случаи, когда нельзя сходить даже и в церковь Божию, – я не говорю против этого, – такие случаи бывают; во ведь это бывает слишком редко. От чего же у вас не один какой-нибудь праздник, а все вообще проходят не так, как следует? От того, что вы не понимаете хорошенько, какими именно делами следует заняться вам в праздничные дни. Вы думаете, что праздник тем только и отличается от будничных дней, что в него запрещается работать и заповедуется сходить в храм Божий, и полагаете, что вы все сделали, ряди него – этого праздника-то, если сходили в церковь; что праздник на то и праздник, чтобы после церковной службы ничего не делать, и считаете себя очень набожными, если в самом деле вы не беретесь в него ни за какую серьезную работу. Вот от чего и бывает, что наши темные, простые люди в праздничные дни после обедни или только спят, или болтают от безделья с своими знакомыми, или, пожалуй, делают еще что-нибудь и похуже этого, напр. молодые затевают игры, а старички идут в кабак! – Нет, не таких праздников хочет от нас Господь Бог и не так проводить их заповедует нам четвертая Его заповедь; – нет, такое празднование не только не богоугодно и не спасительно, но и прямо грешно и богопротивно. Тоже самое и на счет св. постов. От чего, напр., считая грехом в постный день поесть скоромной пищи, ты считаешь ни за что в этот же день побраниться с кем-нибудь и выругать его скверными словами? От чего – в великий пост боишься ты даже прикоснуться языком своим, хоть напр. к молоку, и в тот же великий пост не задумываешься не только отказать какому-нибудь бедному в помощи и нищему в милостыне ради Христа, но решаешься и сам досадить кому-нибудь и обидеть кого-нибудь? От чего это? От того опять, что ты не понимаешь хорошо, в чем состоит истинный-то христианский пост. Ты думаешь, что все дело здесь только в том, чтобы не есть скоромной пиши и больше ничего не нужно; между тем Господь Бог не такого только поста хочет от тебя, и не так только святить постные дни заповедует тебе закон христианский: такой пост – только еще половина поста и половина меньшая. Итак, чтобы и простой, темный человек мог взять себе в толк, что значит посвятить Господу Богу святые дни, и как именно следует проводить их я считаю нужным указать, какие именно богоугодные и спасительные дела пристойно делать христианину в эти дни.

Вот праздник: чем должен ты начать его? – Конечно, – скажешь ты, – следует бросать все работы и житейские заботы и прежде всего – сходить в церковь Божию – помолиться». Хорошо; именно так, а не иначе следует начать праздничный день; молитва для христианина первое дело. Ничто так не умилостивляет Господа Бога, ничто так, не преклоняет Его на нашу сторону, как молитва (Пс.49:15; 144:18–19), Просите, сказал сам Господь Иисус Христос, и дастся вам (Мф.7:7 и проч.); все, чего в молитве попросите вы с верою, сказал Он же, получите (Мф.21:22, Мф.11:24). И для души нашей ничто так не спасительно, как опять та же молитва. Она избавляет нас от грехов (Иак.5:15); научает уму-разуму (3Цар.3:9,12), очищает наше сердце от всякой нечистоты (Пс.50:12,14) и даже Духа Святого низводит на нас (Лк.11:13). По толкованию св. отцов, она – пища души нашей, ее солнце, лекарство, сила и жизнь, мир с Богом, ограда против скорбей, ангельское дело, источник добродетелей¹⁰⁷. Без молитвы также нельзя жить по-христиански душе нашей, как нельзя телу нашему жить без воздуха и без души. Вот почему сам Христос Господь наш не только при всяком случае учил молитве своих учеников (Мф.6:7. 11. 25. 16. 27; Лк.17:18–18, 1Ин.16:23. 24, –6, II, –11, 41), но и сам часто молился, иногда даже по целым ночам (Лк.9:18, –22, 41. –Мк.14:35)! Вот почему и св. апостолы, как сами беспрестанно молились в сердце своем (Еф.6:18), так и всем христианам советуют делать тоже (Иак. 1, 5. – 5, 16). Непрестанно молитеся, говорит один св. апостол – Павел (1Сол.5:18). Вот почему наконец и православная церковь наша заповедует вам – детям своим молиться как можно чаще, даже каждый день, по крайней мере, утром, – после сна, и вечером – пред сном и дала нам для этого особые молитвы – утренние и вечерние! – А если так, – если, по закону христианскому, следует молиться как можно чаще – всякий день, то не тем ли больше следует проводить в молитве дни святые? А где же лучше и пристойнее всего молиться, как не в храме Божием – сообща с другими? – Храм Божий – место святое; в нем живет сам Дух Святой. Здесь совершается божественная служба и читается слово Божие; сюда невидимо сходит с неба сам Сожитель наш Христос, за обедней, в таинстве св. причащения и приносит самого Себя в жертву Богу Отцу за всех верующих. Здесь молятся за тебя и вместе с тобою – сама Богородица, все святые и все ангелы небесные; одним словом, отсюда молитва твоя скорее может дойти до престола Божия, потому, что вместе с твоею молитвою идет к нему молитва всей церкви, целого мира православного. Итак оставь в праздничный день все – и иди в церковь, иди каждый православный, и благоговейно, со страхом слушай божественную службу, слушай со вниманием – и молись, молясь не одними руками и поклонами, а молись искренно, от чистого сердца, молись за свое здоровье и счастье, молись за свой хлеб и за скот свой, молись, чтобы не постигли тебя беды и напасти, а больше всего молись, за свои грехи, – за то, чтобы Господь помиловать тебя на страшном суде своем и не лишил тебя небесного царствия; – не забывай помолиться и за других людей, – ведь все они твои ближние и всех их ты должен любить, по заповеди Спасителя, как самого себя (Мк.12:28), – особенно не забудь в своей молитве родных своих, счастье которых должно быть дорого тебе не только по закону христианскому (1Тим.5:8), но и по самой природе, по естеству (Иак.5:16). – Но ты не можешь быть в храме Божием? Ты хвораешь? Ты имеешь важное дело, которое не позволяет тебе даже на минуту выйти из дому? Ты – в таком месте, где вовсе нет храма Божия? Словом, ты в таком положении, что никак не можешь молиться в церкви вместе с другими православными? – Тогда молись один, молись там, где ты находишься, и молись так, как стал бы ты молиться в храме Божием. Молитва хороша на всяком месте, потому, что на всяком месте владычество Божие (Пс.102:22). В самом слове Божием говорится тоже самое. «Я хочу, говорит один из апостолов, чтобы люди творили молитвы на всяком месте» (1Тим.2:8).

Но вот ты встретил праздник, как следует: был ты в церкви, прослушал утреню и обедню, помолился Господу Богу за себя и за других и воротился домой. – Что же теперь? Куда девать остальную часть праздничного дня? Что делать после обеда – до вечера? – Отдыхать, как это обыкновенно бывает, т. е. попросту – сначала поспать немного, а потом поболтать или поиграть в кружке знакомых, а если есть на что, так, пожалуй, и выпить в добрый час с каким-нибудь сватом или кумом? – Нет, не для того установлены праздники, чтобы проводить их попусту и с грехом пополам, и четвертая заповедь Господня требует вовсе не такого празднования их. Конечно, после будничных работ, особенно в летнюю и деловую пору, тебе нужно и отдохнуть, если только в самом деле ты хорошо работал, – ты не железный и тело твое нуждается в отдыхе; – по разве нельзя в одно и тоже время и отдохнуть и провести праздничный день, как следует, по закону Божию? Разве мало таких добрых и святых дел, которые и для души твоей спасительны и для тела нисколько или, по крайней мере, очень мало утомительны? – Что же это именно за дела такие, и для тела легкие и для души спасительные?

Да – вот например: ты человек темный и плохо знаешь православную веру; ты мало знаком, а то и вовсе не знаком с словом Божием, – ты плохо понимаешь и службу церковную, – так вот тебе доброе дело для праздников: учись закону Божию, читай слово Божие и другие благочестивые книги! В будни у тебя не остается времени на это дело, ты работаешь тогда для своего тела; с утра до вечера трудишься, чтобы только не оставить себя и детей своих без куска хлеба и одежи; – так займись же этим в праздники. Это время у тебя досужее, – ты даешь в него отдых своему телу; – хорошо, отдыхай; тело твое здесь не слишком нужно, большой работы здесь от него не потребуется; – здесь нужна собственно душа твоя – твой ум, твоя память и твое сердце, а со стороны твоего тела потребуются лишь одни глаза, чтобы смотреть в книгу и разбирать, что в ней написано, дальше же будет работать уж душа твоя, а не тело: ум твой будет понимать, что ты читаешь, память будет запоминать то, что ты понял, а сердце будет указывать тебе, что особенно хорошо в том, что ты запомнил, и заставят тебя полюбить это хорошее. Но ты не умеешь читать? – Так слушай тех, кто умеет читать. Лишнего здесь потребуется от тебя немного: одни только твои уши, а все остальное тело твое и в том и в другом случае, – т. е. читаешь ли ты божественную книгу сам, или только слушаешь, как читает ее другой, – в обоих случаях, говорю, тело твое остается без работы, и может отдыхать от будничной устали точно также, как отдыхало бы оно и без этого – за каким-нибудь бездельем, за болтовней, или за игрой. Но у тебя нет ни одной душеспасительной книги, нет даже и св. Библии? – Ну – обратись к тому, у кого есть такие книги; поди к своему отцу духовному – к священнику или к дьякону и попроси у них; у них наверно есть Библия и другие благочестивые книги, а если нет, то священник возьмет и даст тебе, что нужно, из церкви; здесь уж всегда найдется и слово Божие, и жития святых или четьи-минеи, и другие святые книги. Да чего стоит тебе приобресть несколько и своих хороших книг? Ужели ты не можешь отделить сколько-нибудь из своих заработков на то, чтобы купить, напр. св. Библию? Что же ты и за христианин, когда не имеешь в доме своем самой первой, святой и душеспасительной книги христианской? Ведь Библия – это слово Божие; все, что в ней написано, написано по научению Святого Духа; в ней – вся вера православная и все, что нужно для нашего спасения. Что же ты за истинный христианин, когда нет у тебя и этой божественной книги? Нет, не так делали истинные-то христиане древних времен: они не только при всяком случае и в праздник и в будни читали св. Библию, – но и никогда, ни при жизни ни по смерти, не расставались с нею; они ее всегда носили у себя на груди и умирая, приказывали класть с собой во гроб¹⁰⁸. Я уж не требую, чтобы ты делал так, как эти святые христиане, – нет, я желаю гораздо меньше, – я желаю, чтобы ты держал ее хоть в доме своем и, по крайней мере, в праздники читал ее. – Но зачем мне, – скажет простой и темный человек, – покупать св. Библию и другие душеспасительные книги, когда я не знаю грамоте? Что же я с ними стану делать? – Ну – начинай скорей учиться грамоте. Нынче же, слава Богу, начальство больше всего старается о том, чтобы научить грамоте простой народ, и везде заводит школы. Вот походи сюда – в школу всякий неграмотный – и будешь грамотным. «Но я уж устарел, скажешь ты? Мне уж за тридцать и больше»? – Что за важность? Учиться никогда не поздно; если тебе даже за сорок и больше, то и тогда вовсе не совестно тебе в досужее время, как напр. в праздничные дни, сесть за грамоту и даже в школу сходить. Ведь чем ни старше человек, тем ближе он к смерти; и чем ближе человек к смерти, тем больше нужно подумать ему о своей душе и позаботиться о своем спасении. А что же вернее всего может указать нам путь ко спасению, как не слово Божие, как не св. Библия?... Вот и учись в праздники, чтобы ты мог читать эту св. книгу. Ну – а если уж ты не хочешь учиться грамоте сам, если грамота кажется тебе не легче всякой будничной работы, то отдай в ученье, по крайней мере, детей своих; пусть хоть твои дети выучатся читать писанное в книгах; – и то хорошо для тебя, хорошо тем, что во всякое время, когда тебе нечего делать, или когда и есть дело, но такое, которое не мешает и слушать, во всякое такое время можешь ты заставить своего сына-грамотника прочитать что-нибудь из св. Библии, или из другой какой книги. А как бы хорошо и свято мог ты и все твое семейство проводить тогда св. праздничные дни! Все твои дома, у всех время свободное; – что же? почитай-ка что-нибудь! скажешь ты своему грамотнику, – и вот он берет, напр. Библию, садится посреди твоего семейства и начинает читать о Спасителе нашем Иисусе Христе, о том, как Он родился и жил на земле, как Он страдал и умер за нас, чему Он учил и что обещал верующим в Него, – что может быть лучше этого и пристойнее для праздника?... Итак, не откладывай же послать детей своих в ученье, – не откладывай ради своей же собственной пользы, ради своего же спасение; а до тех пор, пока не выучится хоть один из них, ты навещай в праздничные дни кого-нибудь из грамотных уже, – да чего же лучше? – иди прямо к своему духовному батюшке, или к о. дьякону, или даже к дьячку: никто из них не откажется прочесть тебе что-нибудь из божественных книг и растолковать, как следует. Как бы хорошо было, в самом деле, если бы все темные люда по праздничным дням собирались к своему священнику и просили бы его почитать, или рассказать что-нибудь душеполезное и душеспасительное! Здесь нашел бы что послушать не только не грамотный, но я всякий грамотный.

Итак, читать или слушать слово Божие и другие душеспасительные книги – вот первое богоугодное дело, которое следует делать христианину в праздничные дни. – Но еще этого мало; а почему мало, и что еще надобно делать в праздничные дни, расскажу в следующий раз.

(Окончание впредь).

15. Книга для духовно-нравственного чтения в начальных училищах, составленная священником Платоном Афинским. М. 1858. Ц. 50 к. серб. Пересылка за 1 фунт¹⁰⁹.

16. Русская духовно-нравственная хрестоматия, составленная А. Невским. М. 1861. Ц. 1 р. сер. Весовых за 2 фунта.

Обе эти книги представляют два, единственные у нас опыта составления духовно-нравственной хрестоматии. Обе они имеют в виду юный возраст, т. е. вообще людей, находящихся в периоде воспитания, и составлены с педагогической целью – содействовать религиозно-нравственному воспитанию своих юных читателей. Хотя г. Невский в предисловии к своей духовно-нравственной хрестоматии и говорит, что он назначает свою книгу «не только для зрелою возраста, но и для юного», но по нашему мнению, его книга преимущественно может быть назначена для юного возраста. Взрослый человек, получивший образование в учебных заведениях, всегда предпочтет прочитать цельные сочинения тех авторов, из которых взяты отрывки для составления указанных нами духовно-нравственных сборников. Если же взрослый образованный человек и решится прочитать эти книги, то исключительно для той самой цели для какой и мы читали их, т. е. для оценки их педагогического значения. Для взрослых людей, не получивших образования, т. е. для простого народа, книги эти тоже мало пригодны, потому что простой народ не все поймет в отрывках из творений великих отцов церкви: Афанасия Александрийского, Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустого, Ефрема Сирина, Макария Египетского и др. Равно недостуно пониманию простого народа и красноречие наших отечественных проповедников, преосвященных. Впрочем, первая книга (15), которая вся почти состоит из выдержек из библейшей истории с прибавлением кратких извлечений из церковной истории, объяснения богослужений и назидательных примеров из жизнеописаний святых, более может быть пригодна для простого народа, чем вторая (16) которой две трети занимают извлечения из догматико-нравственно-богословских творений великих отцов церкви и отечественных церковных писателей. Основываясь на этом, мы считаем себя вправе рассматривать указанные нами духовно-нравственные книги исключительно с педагогической точки зрения.

Чтобы верно оценить педагогическое значение этих книг, очевидно необходимо решить два вопроса: 1) отвечает ли издание этих книг какой-нибудь действительной педагогической потребности, и 2) если отвечает, то удовлетворяет ли оно этой потребности.

1. Г.А. Невский в предисловии к своей хрестоматии говорит: «выбранные мною статьи с разных сторон обнимают все, что особенно должно лежать в основе христианского воспитания детей. Прекрасно, если дитя, при свободном чтении книг, с юных лет освоится в душе с высокими образцами христианских добродетелей, если в его юном сердце глубоко запечатлеются светлые мысли о главных истинах святой веры, о душеспасительных требованиях христианского закона, о богослужении православной церкви, о премудрости и благости Творца, возвещаемой всем видимым его творением. В этих мыслях дитя может найти себе опору во всех случаях своей жизни, когда, при столкновении с миром, его душа и сердце заколеблются». Из этих слов почтенного автора мы усматриваем, что действительно есть педагогическая потребность, которую должна удовлетворить его книга. Если же необходимо религиозно-нравственное воспитание детей, то очевидно необходимы руководители и руководства для такого воспитания. Но руководствами для религиозно-нравственного воспитания досоле служили у нас: катехизис, заключающий в себе краткое и систематическое изложение веры о нравственности христианской, священная и церковная истории, заключающая в себе краткое и систематическое изложение история церкви Божией на земле по руководству священного писания и преданий церковных, и наконец само священное писание, как главный источник всех означенных руководств. Не устраняют ли эти уже существующие и общепризнанные руководства для религиозно-нравственного воспитания детей необходимость издания нового руководства в виде духовно-нравственной хрестоматии? Для того, чтобы быть истинным христианином, недостаточно одного знания общих и основных понятий о вере и нравственности христианской. Если мы ограничим религиозно-нравственное образование заучиванием катехизиса и других учебников, в которых систематически излагаются общие и основные понятия о вере и нравственности христианской, то легко может случиться тоже самое, что случается, например, при ограничении изучения русского языка одним заучиванием общих грамматических законов и форм языка. Как там может случиться, что воспитанник, выучивши грамматику, не будет уметь правильно говорить по-русски, т. е. не будет уметь применять выученные им общие законы и формы языка к частным практическим случаям, так и здесь воспитанник, выучивши катихизис и другие учебники по закону Божию, не будет в состоянии применять выученные им общие и основные понятия о вере и нравственности христианской к частным условиям и обстоятельствам практической жизни. Чтобы быть в жизни истинным христианином, необходимо знать, как в данных случаях практической жизни применять основные и общие понятия о вере и нравственности христианской. Следовательно и в религиозна нравственном образовании, как и во всяком другом, руководствами должны служить как учебники, систематически излагающие общие понятия о вере и нравственности христианской, так и хрестоматии, в которых должны быть собраны и расположены в строгой соответственности с постепенным развитием понимания у детей частные факты применения основных понятий о вере и нравственности к практической жизни. Сверх того, как во всех других частях воспитания, так и в религиозно-нравственном воспитании подобные сборники должны быть приспособлены к систематическим учебникам, и если не предшествовать им, то по крайней мере сопровождать их, так чтобы дети из частных случаев человеческой жизни и из частных явлений природы, в которых открывается действие всемогущей силы Божией, естественно-логически выводили понятия о Боге, Его свойствах и действиях. Тогда религиозное чувство не будет лишено той жизненной силы, которая делает его живым и деятельным. Все эти соображения дают нам право заключить, что мысль об издании духовно-нравственных хрестоматий служит предвестником нового периода в религиозно-нравственном воспитании – периода, в котором начало жизненное, практическое и деятельное будет соединено с догматическим началом и примирит школьное воспитание с практическою деятельностью. Потому мы искренно и глубоко сочувствуем мысли об издании духовно-нравственных хрестоматий и желаем ей дальнейшего развития.

2. Желание содействовать дальнейшему развитию мысли об издании духовно-нравственных хрестоматий обязывает нас подробно разобрать обе указанные книги, указать их недостатки и выяснить те условия, при соблюдении которых они могли бы вполне удовлетворить педагогическую потребность, вызвавшую их издание. Главным свойством духовно-нравственных хрестоматий должна быть строгая соответственность в избрании и расположении статей с постепенным развитием понимания у детей. Человек, намеревающийся заняться составлением духовно-нравственной хрестоматии, должен наперед хорошо изучить психологию детского возраста. Он должен наперед знать, какие стороны явлений природы и жизни человеческой особенно поражают ребенка, какие впечатления производят они в нем, какие под влиянием этих впечатлений возбуждаются в нем мысли и чувства, словом – как постепенно зреет и развивается в ребенке мысль и чувство под влиянием впечатлений от окружающей его природы и общественной жизни. Зная это, он и статьи для своей хрестоматии будет выбирать такие, которые бы соответствовали этой постепенности развития детской мысли и чувства, и располагать их будет так, чтобы они постепенно вводили ребенка в круг тех религиозно-нравственных понятий, которые должны возбуждаться и развиваться в нем под влиянием внешних впечатлений. – Соблюдены ли эти условия в рассматриваемых нами книгах? – Не вполне. Первая книга начинается катихизическим понятием о Боге и молитвами к Сыну Божию, Святому Духу, пресвятой Троице, Богоматери и честному кресту; здесь же помещены символ веры и десять заповедей. Конечно, первое знание, какое приобретает дитя, должно быть знание о Боге и о том, как к Нему обращаться в молитве. Но чтобы ребенок лучше мог понимать эти определения, чтобы они возбудили в нем мысль о Боге и чувство к Нему, чтобы он знал, кому он молится и почему нужно молиться тому Существу, которому он молится, для этого нужно бы рядом с догматическими определениями помещать какие-либо рассказы о разных случаях из жизни людей, в которых очевидным образом проявилась всемогущая сила Божия, или описаны были подобные же явления природы; тогда в ребенке естественно явилась бы мысль о Боге – Творце и Промыслителе мира, и мысль эта была бы для него не отвлеченным символическим определением, а живым и деятельным понятием, способным возбудить в нем чувство любви и благоговения к благому, премудрому и всемогущему Богу. Тоже самое нужно сказать и о десяти заповедях закона Божия. Эти десять заповедей составляют сокращение всего нравственного закона, кодекс нравственности, и потому в пояснение его необходимы частные практические факты, которые служили бы выражением и раскрытием этих общих понятий о нравственности; тогда эти понятия будут для воспитанника жизненными и практически-деятельными понятиями. Только таким путем можно воспитать в детях живое и деятельное чувство нравственности и уничтожить то гибельное раздвоение, которое не редко замечается в жизни многих людей, между отвлеченными понятиями о нравственности и практическою жизнью.

Несравненно удачнее начал свою хрестоматию г. А. Невский. Первый отдел его хрестоматии наполнен выдержками из св. евангелия на русском языке. «Для чтения из новозаветной истории, – говорит г. А. Невский в предисловии, – я нашел всего лучше заимствовать повествования о Спасителе из св. евангелистов, переведенных на русское наречие в последнее время, и их богодухновенными словами начать духовную хрестоматию. Выбрав самые главные обстоятельства из земной жизни Господа, я счел нужным поместить последние Его беседы с учениками. Ничто не может быть выше и трогательнее этих бесед божественного нашего Искупителя; в них выразилась небесная Его любовь к человеку с нежностью, несравненно превосходящею всю любовь, какую бы мог излить земной отец к своему сыну при последнем прощании с ним». Действительно ничем нельзя было лучше начать духовно-нравственную хрестоматию, как выдержками из евангелий. Это уже не одно догматическое определение, это наглядное, опытное и самое полное осуществление великой любви Бога к людям, боговдохновенное изображение которого несомненно вызовет в детском сердце самое искреннее и глубокое чувство любви и благодарности к любвеобильному Богу.

После символических понятий о вере и нравственности христианской и молитв, в книге о. Афинского помещена священная история ветхого завета. Конечно священная история, представляя непрерывный ряд благодеяний Божиих к людям и составляя лучшее доказательство непрестанного промышления Божия о судьбах рода человеческого, может быть одним из лучших средств воспитать в детях чувство любви и благоговения к Богу. Но чтобы проследить непрерывное действие промысла Божия в событиях священной истории, необходимо иметь уже довольно развитое внимание. Потому мы полагаем, что сообразно с потребностью постепенного развития в детях способности понимания нужно предлагать им для первого чтения не последовательное изложение священной истории, как сделал о. Афинский, а извлечения из священной истории, притом выбирать для этих извлечений такие события из священной истории, в которых особенно сильно и очевидно выразилась любовь Божия к людям и благодетельный промысел его о судьбах рода человеческого. Очевидно, что такое событие есть воплощение Богочеловека, и потому мы вполне одобряем мысль г. А. Невского начать духовно-нравственную христоматию извлечениями из сказаний евангельских о земной жизни Богочеловека. Излагать в книге для духовно-нравственного чтения в начальных училищах полную священную историю тем более излишне, что – кроме руководств, принятых в школах для изучения священной истории, – есть особенные книги для чтения, заключающие в себе систематическое изложение священной истории ветхого и нового завета. Поместить в своей книге для духовно-нравственного чтения изложение библейской истории о Афинский имел право только в том случае, если бы его изложение было лучше изложения священной истории в других книгах, т. е., если бы оно более соответствовало развитию понимания у детей. Но мы напротив находим, что изложение о. Афинского в этом отношении во многом уступает изложению, напр., г-жи Зонтаг в ее всем известной священной истории ветхого и нового завета. Чтобы читатели сами могли видеть справедливость нашего суждения о достоинствах изложения о. Афинского, выпишем первый рассказ их священной истории: сотворение мира. «Бог сотворил мир в шесть дней из ничего, одним Словом Своим: да будет. В начале Бог сотворил небо и землю. Земля еще была невидима и не устроена. Это была бездна, покрытая тьмою, и Дух Божий носился над водами. В первый день мира Бог сотворил свет. Во второй – твердь или видимое небо. В третий отделил воду от земли и повелел земле произвести растения. В четвертый сотворил солнце, луну и звезды. В пятый – рыб и птиц. В шестой – животных земных и наконец человека. В седьмой день Бог почил от всех дел своих, т. е. перестал творить новые виды тварей. От чего седьмой день назван субботою, что с еврейского языка значить покой или отдых». Не напомнило ли читателям это сухое и отвлеченное изложение истории сотворения мира то время из их детства, когда они должны были заучивать наизусть подобные сжатые и сухие рассказы из священной истории, не понимая их? Такое сжатое и символическое изложение истории может быть доступно пониманию только людей взрослых и совершенно развитых. А для детей необходимо самое наглядное и объективное изложение истории, которое бы живо и сильно действовало на их воображение; тем более необходимо такое изложение в книге, назначаемой для чтения, а не для классического употребления. А между тем библейская история, изложенная так сухо и сжато, так малодоступно пониманию детей, занимает две трети книги о. Афинского. – Итак, мы полагаем, что 1) в книгах, назначаемых для духовно-нравственного чтения в детском возрасте, не следует помещать последовательного изложения библейской истории, напротив следует ограничиваться извлечением из нее тех событий, в которых особенно сильно и очевидно выразилась любовь Божия и открылось благодетельное действие промысла; таковы напр. рассказы из земной жизни Спасителя; 2) изложение этих событий не должно быть сжатое и отвлеченное, напротив оно должно быть подробное и наглядное.

Тоже самое нужно сказать и касательно изложения церковной истории. О. Афинский на десяти страницах изложил самым сжатым образом всю церковную историю. Такое в высшей степени сжатое изложение церковной истории может иметь значение только как конспект для воспитанников высших духовно-учебных заведений, которые специально занимались изучением церковной истории, а в книге для духовно-нравственного чтения в начальных училищах совершенно неуместно, потому что не может дать детям, не имеющим ни каких предварительных познаний в церковной истории, никакого понятия об истории церкви; какое, например, понятие могут составить дети о гонениях на христиан в первые века христианства из следующего рассказа? «Гонения от язычников. В продолжении первых трех веков церковь Христова претерпела десять жестоких гонений. В первое гонение от Перона пострадали в Риме верховные апостолы Петр и Павел. – Страдания за Христа претерпели и прочие апостолы, также и весьма многие учители и пастыри первенствующей церкви и великое множество христиан. Во время гонений христиан лишали имущества, звания и должностей, ссылали в заточение, томили в темницах и оковах, вешали на крестах, сжигали в огне, топили в водах, бросали диким зверям на зрелищах, посекали мечами и подвергали другим мучениям. В последнее жесточайшее гонение от Диоклетиана в Египте, в один месяц, умерщвлено 17 тысяч, а в Никомидии в одном храме сожжено 20 тысяч христиан» (стр. 119). Спрашивается, составит ли дитя, прочитавши это общее определение гонений, какое-либо понятие о той великой борьбе, которую выдерживало христианство в первое время своего распространения с язычеством? – И не гораздо ли лучше было бы, вместо этого исчисления видов мучений, поместить несколько рассказов о страданиях святых мучеников, в которых особенно сильно и наглядно высказался характер этой великой борьбы божественного учения с заблуждениями человеческими и торжество христианской кротости и терпения над кровавою языческою жестокостью? Подобные рассказы тотчас же вызовут в детях деятельность чувства и воображения, тогда как общее и сухое определение гонений, сделанное о. Афинским, будет прочитано детьми без всякого душевного движения, а между тем духовно-нравственные книги, предлагаемые детям для чтения, должны иметь главною своею целью развитие в детях нравственно-религиозного чувства. Теми же самыми недостатками, т. е., чрезмерной общностью, сжатостью и сухостью отличается изложение истории русской церкви. Вся она в книг о. Афинского занимает шесть страниц и составляет голый перечень названий, имен и фактов, из которого воспитанник начальных училищ не получит никакого познания о русской церкви.

Такою же схоластическою сжатостью, сухостью и отвлеченностью отличается и третий отдел книги о. Афинского: «О Богослужении православной церкви». Весь он наполнен краткими и общими определениями разных богослужений церковных, праздников, названий и т. п., – определений, которые могут быть понятны только человеку развитому и уже достаточно знакомому с учением о богослужении, но совершенно недоступны пониманию воспитанников начальных училищ, развитие которых только что начинается. Самый лучший отдел в книге о. Афинского составляют: «Примеры нравственности и благочестия, выбранные из писаний св. отец». Но этих примеров очень мало – всего десять, и занимают они в книге только 11 страниц. Между тем книга, назначенная для чтения в детском возрасте, должна заключать обилие их. Подобные примеры несравненно полезнее для развития нравственно-религиозного чувства в детях, чем самые подробные символические и отвлеченные определения нравственных понятий.

Итак книга для духовно-нравственного чтения в первоначальных училищах, составленная священником Платоном Афинским, имеет много важных недостатков, как в выборе и расположении предметов для чтения, так и в самом изложении этих предметов. Мы думаем, что о. Афинский мог бы избежать многих недостатков, если бы он не сам составлял статьи для своей книги, а выбирал из писаний отеческих и сочинений отечественных духовных писателей отрывки, соответствующие развитию понимания у детей. Составителю духовно-нравственной хрестоматии должны принадлежать руководящая мысль и план издания; но он может и даже должен избавить себя от труда составлять статьи для своего издания.

Книга, составленная г. А. Невским, уже потому самому, что она явилась в свет позднее книги о. Афинского, должна более последней соответствовать цели своего издания. И г. А. Невскому действительно удалось избежать многих недостатков, которые мы указали при разборе книги о. Афинского. Уже самое начало его книги, как мы и выше упоминали, как нельзя лучше соответствует педагогической цели его издания. Затем самое расположение статей сделано весьма рационально. После 1-го отдела, в котором помещены извлечения из сказаний евангельских, следуют во II-м отделе отрывки из творений св. отцов церкви и других богословских сочинений, в которых изъясняются главные и существенные догматы веры. В III отделе помещены также отрывки из творений св. отцов церкви и отечественных писателей, объясняющие главные понятия о нравственности христианской. В IV отделе помещены рассказы, взятые из св. истории и жизни святых, в которых представлено практическое – в опытах действительной жизни – осуществление тех нравственных понятий, теоретическое объяснение которых было представлено в III отделе. В V отделе изложено учение о богослужении православной церкви. Наконец в VI отделе, догматическое учение о Боге, изложенное отвлеченно во II отделе, объясняется и подтверждается рассмотрением некоторых естественных сил и явлений в природе. – Впрочем, полагаем, что расположение отделов в духовно-нравственной христоматии, соответственно педагогической цели издания, должно быть несколько изменено. Именно после I-го отдела, содержащего извлечения из сказаний евангельских, приличнее было бы поместить (во II-м отделе) объяснение некоторых сил и явлений природы, могущих непосредственно навести детей на мысль о премудром и всемогущем Творце мира и за тем в следующем (III-м) отделе изложить уже отвлеченное догматическое учение о Боге. Точно также следовало бы поступить и с учением о христианской нравственности, т. е. сначала (в IV отделе) поместить примеры практического осуществления понятий нравственных в жизни св. угодников Божиих, а потом (в V отделе) изложить отвлеченное учение о христианской нравственности, строго при этом заботясь о том, чтобы каждое нравственное понятие, изложенное в V отделе, было объяснено примером практического осуществления его в жизни святых в предыдущем отделе. Наконец в последнем (VI-м) отделе изложить учение о богослужении православной церкви. Нашу мысль о таком расположении отделов в духовно-нравственной хрестоматии, при котором бы дитя могло от практического осуществления известных понятий переходить к их отвлеченному изложению, мы основываем на том психическом законе, что развитие человека идет от внешнего к внутреннему, от впечатлений к понятиям. Дитя сначала наблюдает, потом уже мыслит и чувствует. С этим естественным ходом развития должно сообразоваться и расположение статей в духовно-нравственной хрестоматии. Пусть чтение извлечений из евангелия, в которых особенно сильно и наглядно выражается бесконечная любовь Божия к людям, прежде всего возбудят в детском сердце любовь и благоговение к Богу и стремление узнать это благое и любвеобильное Существо. Сообразно с этим стремлением, возбужденным в дитяти чтением сказаний евангельских, прилично будет далее обратить детское внимание на некоторые явления природы, в которых с особенною силой и наглядностью выразились божественные свойства Творца и Промыслителя. Когда таким образом дети из рассматривания явлений природы, доступных юному пониманию, получат понятие о Боге, благовременно будет предложить им догматическое учение о Нем, и при этом пробудить в них потребность Богопочтения не только умственного, но и практического, деятельного. Потребность эту пробудить в детях всего легче можно практическими примерами добродетелей и благочестия, взятыми из жизни святых, и затем уже изложить им учение о нравственности христианской. После всего этого в детях естественно явится потребность обращаться к Богу с молитвою, чтобы излить пред Ним свои чувства любви и благоговения и просить Его помощи на добрые дела. Потому в конце всего натурально было бы изложить учение о богослужении православной церкви, и таким образом было бы положено твердое основание развитию религиозно-нравственного чувства в детях. – Касательно самого выбора статей можно заметить только то, что многие отрывки из творений св. отцов, догматико и нравственно-богословского содержания, далеко не соответствуют пониманию детей, и могут быть с пользой прочитаны только людьми взрослыми. Конечно, г. А. Невский и не исключал взрослых и развитых людей из круга читателей своей хрестоматии. Но, как мы показали в начале нашей статьи, духовно-нравственные хрестоматии могут иметь в виду только юных читателей. Поэтому и статьи для них должны быть выбираемы исключительно такие, которые бы вполне соответствовали пониманию детского возраста.

Обязанность приходских священников состоит не только в том, чтобы руководить взрослых прихожан своих на пути к царству небесному, но чтобы и юных духовных чад своих воспитывать в страхе Божием и правилах благочестия. Особенно эта обязанность лежит на сельских приходских священниках, так как их прихожане, сами не развитые и не образованные, большею частью не могут быть хорошими руководителями детей своих в развитии ума и чувства. Поэтому в ожидании лучших хрестоматий духовно-нравственного содержания¹¹⁰, рекомендуем сельским приходским священникам; равно и всем законоучителям при учебных заведениях, иметь в виду и разобранные нами книги. Обе они, особенно последняя, могут служить пособиями при религиозно-нравственном воспитании детей.

(Окончание впредь).

Напечатаны и поступили в продажу «Домашние наставления пастыря». (Разговоры и переписка). В 3-х томах. Москва. 1863 года. Цена за 3 тома с пересылкою 4 р. серебром.

Предлагаемые «Разговоры и Письма» – плод моих пастырских собеседований с прихожанами. Случалось, что сделанные наставления и увещания (иногда по предварительном соображении их, а чаще без приготовления) тотчас же по возвращении домой, под первыми впечатлениями живого разговора, были записываемы в кратких словах. Впоследствии они подробнее были приводимы на память и излагаемы на бумаге, притом – всегда с большими дополнениями против того, что было сказано при устной беседе. Случаи же к письмам были подаваемы разными потребностями пасомых: это и указывается в самых письмах. Иногда представлялось и более удобным высказывать предостережения и советы в такой именно форме пастырского слова. – Наконец есть статьи, которые нарочито составлены для печати и для чтения.

Пастырские наставления вне церковной кафедры, конечно, всегда были в православной церкви. Они необходимы и приносят свою пользу. В храме священник приходский обязан произносить поучения применительно к общим нуждам пасомых: там, за службой, не место и нет времени говорить о многом, что можно сказать дома, по причине слишком частных применений и назиданий. Между тем жизнь общественная и семейная дают христианину много вопросов, которые должны быть рассмотрены пред судом слова Божия, – представляют разные затруднения в деле спасения души, о которых должен произвести решение пастырь церкви; таковы наприм. вопросы о соблюдении светских приличий, о выборе духовников, о том, как обращаться с домашней прислугой, и тому под. Нет нужды, что иные из этих предметов могут быть названы слишком частными и как бы мелочными: из этих-то частностей между прочим и слагается жизнь человеческая.

И вот все это удобнее может быть выполнено в домашних собеседованиях с прихожанами! В пастырской беседе этого рода встречается более случаев к сближению пастыря с пасомыми, более общедоступности и, так сказать, жизненности.

Опыт таких-то наставлений и представляет издаваемая книга.

Намерение издать ее в свет явилось и по тому соображению, что, при богатстве современной духовно-проповеднической литературы, подобного изложения пастырских наставлений еще нет¹¹¹.

Впрочем, в письменном изложении некоторых предметов я иногда и выходил за пределы домашней беседы, раскрывая такие стороны взятого вопроса, которые могли бы войти и в обще-церковное поучение: так делалось с тою целью, чтоб не отсылать читателей к другим книгам, где дополнились бы их сведения о рассматриваемом предмете.

Книга предлагается в трех томах. В первом разговоры, увещания, приветствия и письма обращены к сельским прихожанам, хотя и не к одним простолюдинам: – этим уже объясняется, почему язык в настоящем томе нельзя назвать чисто народным. – Второй и третий тома содержат в себе разного рода пастырские наставления: догматические объяснения, советы, замечания, письма, чувствования и ответы на предложенные вопросы, – а все это предлагается к городским жителям. Такой состав домашних моих собеседований с прихожанами объясняется тем, что прежде служил я в селе, хотя самое короткое время, но потом служение свое продолжаю в городах: из двух городов моего служения, особенно в первом, также не мало было сельских жителей. Разговоры, касающиеся предметов веры, поставляются впереди тех, которые содержанием своим прямо имеют жизнь: – некоторые из них, по важности и обширности вопросов, входящих в их состав, продолжались в несколько свиданий с прихожанами, в каком виде они и предлагаются здесь; таковы например разговоры «о вечных муках, о вероисповеданиях и о воспитании». – Если же вводные лица (в разговорах) и рассуждают редко, притом – вопросы и суждения их кратки, а между тем голос поучающего священника слышится постоянно, то это естественно: в таком разговоре, каков священника с прихожанином о духовном предмете, первому, как учителю, гораздо больше требуется говорить, чем последнему: такова особенно должна быть беседа с простолюдином.

Первая часть этой книги являлась уже в свет; ныне сделаны к ней дополнения, а вся книга получила новое название.

В какой же мере этого рода мой пастырский труд, предлагаемый на общую пользу, может быть действительно полезен, – судить предоставляю другим.

Священник N.N.

В симбирской губернии сенгилеевского уезда находится село Подвалье. Оно расположено близ Волги. С северо-восточной стороны селения тянется гряда или вал очень высоких гор, и как селение расположено под этим самым валом, то – вероятно – и получило от того самое название – «Подвалье».

Но мы намерены здесь не описывать подробно подвальскую топографию, а познакомить читателей с селом Подвальем в церковно-историческом отношении и с религиозно-нравственным характером его жителей.

За неимением под рукою данных о начальном происхождении села, мы предполагаем, что село Подвалье получило свое начало в конце XVI или в начале XVII века, когда колонизировался вообще южно-приволжский край старорусскими людьми. Из церковных документов, хранящихся в ризнице настоящей подвальской церкви, видно, что подвальцы назывались с 1791 года просто «крестьянами». После мы встречаем уже их с названием «пахатных солдат», за тем «коронных и казенных крестьян» и наконец – «крестьян удельных».

По рассказам старичков, в селе Подвалье до 1787 года была уже деревянная церковь. Но сведений об этой церкви в предании народном никаких не осталось; сказывают только, что она сгорела от недосмотра причта и старосты, которые оставили, после службы, непогашенную свечу в церкви. Подвальцы думали было бросить своего священника (Ивана Дорофеева) в горящее пламя, но он успел скрыться за горный вал и тем предохранить себя от смерти. Сколько лет существовала эта церковь, нельзя сказать, за неимением верных сведений. Из церковной описи видно только, что в 1787 году в селе Подвалье была построена новая церковь, также деревянная.

Не красивая по наружности, эта вновь построенная церковь не имела богатства и великолепия внутреннего. В ней были маленькие, волоковые, как говорится, окна, сделанные на верхних частях стен, сажени на 4 от земли. От того в церкви было чрезвычайно мрачно. Внутри как самой церкви, так и «трапезы» поделаны были вдоль стен лавки для сидения. Утварь церковная своею простотой вполне соответствовала бедности и простоте всего церковного здания; подсвечники были деревянные, из коих два хранятся и до сих пор в ризнице. Ризы были льняные, выбойчатые. Иконостас не имел никакого великолепия. Эта бедная обстановка храма, быть может, была одною их причин той холодности подвальских жителей к посещению храма Божия, следы которой очень заметны даже и в настоящее время.

В таком жалком виде подвальская церковь находилась целое полустолетие. При недостатке усердия к церкви в прихожанах с одной стороны, и при отсутствии поощрения их духовенством с другой – это само собою понятно. Только в 1843 году, когда в село Подвалье определен был ученый священник, церковь приняла другой вид и была снабжена приличною утварью.

В прежнее время, но преданию старожилов, жителей в Подвалье было не очень много. 300 душ мужеского пола и столько же женского – составляли приход подвальской церкви. С течением времени эта цифра должна была, без сомнения, более и более увеличиваться. И действительно, из духовных росписей, хранящихся в церковной ризнице, за 1822 г. видно, что число жителей мужеского пола доходило до 630 душ, а женского – до 645 душ. Ныне в селе Подвалье считается 976 душ мужеского пола. Не смотря однако же на малочисленность прихода в прежнее время, с 1791 года при подвальской церкви был полный штат: священник, диакон и пономарь, что видно из клировых книг.

В то время, когда жизненные продукты были не так дороги, как ныне, духовенство подвальское, хотя и состояло из полного штата, не было однако же так стеснено в жизненных потребностях, как теперь, не смотря на то, что и самый приход был тогда не очень значителен по своей числительности. Совсем другое видим теперь. Хотя число душ увеличилось в Подвалье втрое против прежнего и штат священно-церковно-служителей в настоящее время состоит только из трех лиц, однако состояние церковного причта очень и очень даже ограниченно. Причина скудного содержания духовенства заключается отчасти в холодности прихожан к церкви. Правда, у нас издревле установлены в пользу духовенства три хлебных сбора (на Рождество Христово, на Крещение и на 2-й недели великого поста); но сборы эти очень недостаточны для содержания духовенства. Прихожане наделяют очень скудно. Во все три сбора священник получит не более 150 пудов различного хлеба. Не смотря на такой бедный сбор хлеба, сколько придется выслушать даже священнику, не говоря уже о причетниках, неприятных укоризн при сборе. Из редкого дома приходится выйти без того, чтобы не выслушать обидных слов, в роде того, например, что мы духовные любим сбирать, что берем с живого и с мертвого и т. п. Иной прихожанин кладет священнику в меру ковша два-три какого-либо жита и добавит следующую фразу: «вот, батюшка, уж на худой конец я дал тебе на четвертак: ныне хлеб-то дорогой, а все-таки ты опять с меня возьмешь, когда я буду женить сына». Впрочем, прибавит еще: «ты, батюшка, не погневайся: я сказал это тебе по дружбе, по соседству». И действительно гневаться нельзя. Мы поставлены уже в такое отношение к прихожанам, что должны или молча выслушивать укоризны за то, что пользуемся их добровольным поданием, или не ходить по сбору и таким образом избежать укоризн. К сожалению, недостаток в обеспечении не освобождает нас от хождения из дома в дом по сбору, а след. не освобождает и от укоризн, соединенных с каждым сбором. На кружечный доход также очень мало можно надеяться. Не слишком-то завидный во всякое время года, он бывает крайне ничтожен особенно летнею порой. Так напр. начиная с мая и по август включительно на долю священника приходится в Подвалье 30 руб. асс. В эти месяцы из церковных треб бывают, большею частью, крестины и похороны. В июле и августе особенно очень иного умирает младенцев, чему много способствует рабочее время для женщины – кормилицы своего дитяти. Годичное же количество дохода восходит не выше 450 р. асс. Это количество увеличивается еще непредвиденными доходами от браков, которые бывают, большею частью, в промежуток временя от Крещения до масленицы, и доходом за молебны на св. Пасху. Но само собою понятно, что эти добавочные доходы очень условны. Иной год браков бывает больше, другой год – очень мало. В урожайный год на св. Пасху за молебны платят больше, чем в неурожайный, или в год рекрутского набора. Доход от браков бывает иногда 70–80 рубл. сер., а на св. Пасху от 35 до 40 рубл. сер. Таким образом священник едва ли получат для своего содержания рублей 200 сер. в год. Что сказать о причетниках?!... Но оставим духовенство подвальское и обратимся лучше к прихожанам подвальской церкви.

Неизвестно достоверно, каково было нравственно-религиозное состояние подвальских жителей в прежнее время; но обращая внимание на жизнь настоящую, которая вообще есть как бы плод прожитой жизни, нельзя не заключить, что в прежнее время народ подвальский мало отличался хорошими качествами. Привольную жизнь на Волге и недостаток умственного развития вообще мы имеем право считать причиною не совсем-то безукоризненной жизни подвальских жителей. Из среды их выходили иногда такие удальцы, которые составляли вокруг себя шайку и производили даже денные грабежи и убийства. Некоторые прославились своим удальством в 40-х городах настоящего столетия. Четверо подвальцев: Дудкин, Кочетов, Ермолай Козин и Подгорнов, да Смышляевский плотник Михаил беспокоили других своими поступками. Удальство соединило их в тесную дружбу и они, под видом охоты за дичью, стали похаживать с ружьями на Волгу и ночью грабили небольшие кладнушки (судна с хлебом). После них Моднев также уличен был в разбое. Все они были наказаны и сосланы в Сибирь.

Нельзя сказать, чтобы и настоящая религиозно-нравственная жизнь в селе Подвалье была безупречна. Правда, некоторые слабости теперь оставлены, некоторые обычаи, укоренившиеся под влиянием раскола, прекращены: но в общем строе народной жизни, в общем направлении ее характера, и до сих пор еще заметно много следов и прежней жизни.

Подвалье, как мы уже упоминали, расположено близ реки Волги. Вниз по ее течению, в 8-ми верстах от Подвалья, находится село Новодевичье, а вверх на таком же расстоянии – село Бехтяшка. В том и другом из этих сел много раскольников, особенно в Бехтяшке¹¹². Не в дальнем же расстоянии от Подвалья находятся села: Усолье, Печерское и Мордово, а на другой стороне Волги, верстах в 15-ти от Подвалья, находится село Ягодное (самарской губернии), также населенные раскольниками. Таким образом понятно, что и Подвалье не могло обойтись без раскольников, как бы по самому естественному положению. В упомянутые выше села Подвальцы не редко отправляются и до сих пор под благовидным предлогом свидания с родными и знакомыми, а на самом деле там они знакомятся с учением и мнениями раскольников. Но кем именно, и как давно занесен раскол в село Подвалье – неизвестно. Пересматривая церковные документы, мы правда не встретили, чтобы до 1834 года значились по книгам какие-либо последователи раскола в селе Подвалье, тем не менее однако же мы думаем, что раскол здесь существовал давно; потому что за 1834 г. отмечены раскольниками целые семьи, в которых раскол, был уже как нечто застарелое, родовое или наследственное. Не означались же в книгах раскольники потому, что неученые священники на раскольников мало обращали тогда внимания, да и самые книги церковные велись тогда не совсем исправно. А быть может, священники и скрывали раскольников в своем приходе, что бывало в то время не редко. Только со второй четверти настоящего столетия, когда в Подвалье определялись уже священники из кончивших курс в семинарии, раскол в Подвалье начал обозначаться по книгам. В 1834 году, за исключением очень немногих семей, бывших у исповеди и св. причастия, все отмечены не бывшими у обоих означенных таинств за нерачением. Шесть человек мужеского пола и 36 женского не были у исповеди и св. причастия прямо за расколом, без означения – какой секты. За 1835 г. отметка священника против раскольников была та же и цифра их числительности не изменилась. В 1836 г. число раскольников несколько увеличилось; их было 11 человек муж. и 51 женского пола. С 1837 г. раскольников писали особо от православных, в конце книги, с означением, с какого именно года какая семья состоит в расколе и к какой она принадлежит секте. Но так как раскольники в Подвалье по церковным книгам начали означаться лишь только с 1834 г., то в теперь, когда высшее духовное начальство вздумало собирать о расколе подробные сведения, подвальское духовенство ничего не могло прибавить о времени появления в селе раскола, а означало всех их раскольниками с того же 1834 г., прибавив только означение секты – «Спасовой».

Рассматривая по церковным книгам цифру раскольников с 1834 г. до 1862 годя, мы видели, что итог остается почти одинаковым, без перемены. Но проживая в селе Подвалье теперь уже 8 лет, я заметил, что раскольники не столько стараются спешить приобрести себе последователей, не столько заботятся о числительности, сколько усиливаются провести в большинство массы подвальских жителей свой дух и свое направление.

К стати мы намерены здесь сказать несколько слов о нынешних раскольниках в селе Подвалье, а за тем уже представить несколько фактов из жизни православных, как прямое и осязательное доказательство влияния раскольнических взглядов на убеждения православных.

Раскольников в селе Подвалье теперь не очень много, как и прежде. Все они – Спасова согласия. Учение их состоит 1) в том, что никто, кроме Спаса (Спасителя нашего I. X.). не может спасти нашу жизнь, и в том Его святая воля; 2) в православную церковь ходить не следует, а достаточно и одной молитвы келейной¹¹³; 3) молиться большим крестом, а не щепотью¹¹⁴, поклоняться старым иконам и спасаться по старым книгам; 4) не исповедоваться, а тем более не приобщаться, потому что ныне, будто, неистовая (не правая) вера и св. причастие уже не таково, что было прежде¹¹⁵; 5) для пищи и питья необходимо иметь особую чашку и ложку: 6) ходить с палкой в руке и несколько сгорбившись, в знак смирения¹¹⁶; 7) при входе в дома православных, Богу не молиться, а просто только выразить приветствие хозяевам в следующей фразе: «здорово N.N. Христа-то ради», а по уходе: «прости – Христа-то ради!»

Раз мне случилось, вскоре после поступления в село Подвалье, зайти в одну келью раскольниц. И что же? Вижу страшную беготню и суматоху: кто бежит из кельи, а кто прячется на палате и по чуланам. Слышны были тяжелые вздохи. Не давая заметить, что я видел всю эту суматоху, я начал с оставшимися ласковую беседу, так, что мало по малу и спрятавшиеся женщины вышли из мест своих напрасных убежищ и явились ко мне. Из разговора с ними я узнал, будто предшественник мой был очень строг, в обращении с ними, так что беседа его с ними никогда не обходилась без крика. Они боялись его и всегда прятались при его появлении. Насколько справедлив отзыв раскольников о моем предшественнике, я не ручаюсь. Только я принял к сведению, что крик священника для них неприятен, что вообще они скрываются от такого священника, который строго обращается с ними. В тоже время я узнал от раскольниц, что прежде (назад тому лет 40) жить им было гораздо лучше – свободнее. «Нас никуда не спрашивали», говорили они, «ни на следствие, ни на увещание, ни в консисторию. А жили мы в лесу¹¹⁷ особыми кельями. А теперь, – прибавляли они, – пошли во всем строгости».

Между подвальскими раскольниками новейшего времени знаменит был некто Ларион Анисимов, у православных известный под именем просто Ларьки. Этот Ларион жил за версту от села на своем пчельнике. Он вел суровую жизнь и мало показывался людям, особенно православным. Раскольники до сих пор удивляются его постнической жизни и признают его угодным Богу¹¹⁸.

Это был человек загрубелый в невежестве и упорстве. Однажды, когда я говорил с ним о хождении в церковь, он выразил свое упорство в расколе и далекость от православной церкви в следующих словах: «если бы ты хоть и с начальством пришел, да развел в моем саду огонь, так я буду готов броситься в него, а в вашу церковь уж не пойду: я с роду не бывал у вас в церкви и не знаю, что там хорошего». При таком фанатизме раскольника мои слова не подействовали. От книг, какие и было предлагал ему для прочтения, Ларион решительно отказался.

Неизвестно еще, в чем заключалась особенная строгость Лариона и какие были правила его келейной жизни; слышно только, что всякому, кто называл его раскольником, он отвечал с важностью: «я веру не колю надвое; я старой веры; я спасаюсь по старым книгам и иконам». По всей вероятности, он имел на раскольников в селе очень сильное влияние. На него смотрят они и до сих пор как на человека значительного, редкого. «А что, – спросил я однажды раскольника, – Ларион, говорят, хороший был человек»? – «Да, – такой хороший, тятенька¹¹⁹, каких мало можно встретить. Умирая¹²⁰, он всем нашим (т. е. раскольникам) и своим старухам накрепко наказывал не поминать его в молитвах». «Почему же это он так наказывал», – спрашиваю я. – «Да не знаю почему; говорил только, чтобы не поминать, а то замараете, говорит, мою душу. Я уж и не знаю, продолжал раскольник, где он дочитался, чтобы вовсе не поминать его в молитвах. Такое завещание в нашем селе, добавлял мне собеседник сделал еще только один Ларион»¹²¹. При жизни своей этот Ларион советовал раскольникам скачивать свои иконы холодной водой, если был в кельи православный и помолился.

Другое завещание, оставленное Ларионом, состоит в том, чтобы всякий раскольник у православного христианина, идущего с своей свечей в церковь, непременно отнимал эту свечу. «Если православный заплачет о своей свече, то ты, раскольник, еще с большими слезами упрашивай его не носить в церковь свечи». «В церкви иконы ныне уже не те, не прежние – старые, а новые; для них жертва (свечи) не нужна более». Многие, к сожалению, соблазняются такими аргументами Лариона Анисимова, но нашлись и такие, которые отвечали, что иконы в нашей церкви оставались без перемены с давних времен, что они много старше самого Лариона.

Другим раскольников с таким же влиянием, какое имел Ларион, теперь нет в селе Подвалье. Раскол поддерживается в настоящее время очень немногими старушками и старыми девами-раскольницами. Они имеют значительное влияние на женщин и убеждают последних воспитывать детей своих в старой вере и отдавать их обучать грамоте им одним.

В прежнее время гражданское правительство, чтобы пресечь влияние раскола на православных и, если не уничтожить, то по крайней мере сократить самый раскол, выгоняло раскольников из келий и заставляло их жить вместе с православными, или «мирскими», как выражаются раскольники. Но эта мера не произвела ожидаемых следствий: раскольники по прежнему избегали общения с православными, живя летом уединенно – в чуланах, амбарах, или просто где-либо на дворе, а зимой – в задней избе. Теперь они живут по прежнему на задах улиц в кельях. Одним удалением из келии не обратишь их в недра православной церкви.

Чтобы видеть теперь отражение раскола на православных, мы представим хотя два-три факта, характер которых наглядным образом покажет, где скрывается их начало.

Известно, что все раскольники совершают крестные ходы посолонь, т. е. по течению солнца, а не против солнца, как православные. Раскольническое мнение о хождении посолонь, как говорятся, распространено было и между православными прихожанами подвальскими. Это ясно открылось в первый же год моего поступления в село Подвалье. В первый день св. Пасхи, по окончании полунощницы, вдруг входят в алтарь человек 10 из представительных крестьян и просят меня, чтобы ход с иконами и крестами вокруг церкви был совершен по солнцу. Я, разумеется, был очень сильно встревожен такой просьбой народа. Когда я не согласился на их просьбу, в церкви началось волнение... Я стал ясно различать в толпе голоса: «когда так, – так мы не пойдем по твоему». «Да вы следуйте не мне, сказал я, а церковному уставу. Не я один требую исполнения церковного устава; в других селах и городах выходят с иконами также против солнца. Кто между вами грамотный? спросил я. – Пусть идет и читает вместе со мною устав церковный». Устав о порядке хождения был прочитан. Но волнение не стихало. Я сознавал, что решительные меры в эту минуту необходимы. Я возвысил свой голос и сказал: «православные! мы христиане, Христос для нас – солнце праведное и мы должны теперь идти к Нему на встречу и сретить Его. Мы должны с распростертыми объятиями выходить в сретение Жениха-Христа Бога нашего. Попятно ли теперь вам, что и в крестном ходе мы должны идти против солнца, или на встречу солнца, а не посолонь. А вы вздумали, не зная дела, упорствовать и притом в такой великий день»!... После этих немногих слов, я тотчас же обратился к тем, которые готовы были «поднимать иконы», и сказал им: «берите иконы! Пусть кто хочет, идет за нами, а прочие, если не хотят повиноваться уставу, пусть остаются, враждуя в этот великий день на священника». Слова мои мало, впрочем, подействовали на прихожан: очень немногие пошли за мной в крестном ходе вокруг церкви против солнца, большая часть народа оставалась в самой церкви. Когда мы возвратились в церковь, и когда мне доводилось кадить на предстоящих по всему храму, я заметил у многих на лице неудовольствие. По окончании утрени, некоторые из смельчаков-стариков решились высказать мне свое неудовольствие. «Верно, батюшка, тебе не хочется мирно жить с обществом, – говорили они, – как мы просили тебя, и ты не мог уважить нашей просьбы. Ты один, а нас много. Вот завтра пойдешь с Богоматерью по селу, так мы не очень рады тебе будем, пожалуй и не пустим, а если пустим, так не прогневайся: мы будем давать тебе за молебен «одну медну гривну» (три коп. сер.). «Если вы не желаете, сказал я им в ответ, чтобы ваши домы посетила Божия Матерь¹²² из несправедливой ненависти ко мне, то я не пойду к вам в домы, тогда и гривны ваши будут целы и пригодятся вам на пьянство; у вас ни один праздник не проходит без него. Только хорошо ли это будет!... Был ли такой случай, чтобы Божия Матерь на св. Пасху не посещала ваши домы»? – Мы расстались.

Надобно думать, что прихожане старались уговорить меня совершить крестный ход посолонь особенно теперь, на первый год моей службы в их селе, чтобы на будущий и следующие годы им быть уверенными в моем снисхождении. Просьба их не имела успеха. И я опасался, как бы недовольные не произвели чего-либо в промежуток времени между утреней и литургией. Но благодарение Господу! У литургии и вечерни первого дня св. Пасхи народу было очень много.

На другой день св. Пасхи, после литургии, бывает у нас в селе Подвалье крестный ход вокруг всего села. Когда наступило время, я говорю старикам: «вчерашний день вы высказали мне свое неудовольствие и нежелание иметь в своих домах Богоматерь; быть может и теперь вы не хотите, чтобы икона Заступницы вместе с иконами других святых была обнесена вокруг села? Быть может вы думаете оставить это древнее обыкновение? Мне кажется, оно для вас не нужно. Да нужен ли вам и самый священник? Вы сами устав знаете и учите своего священника, как он должен ходить в крестном ходе вокруг церкви»? Когда речь таким образом относилась к упорству прихожан, некоторые из них заговорили: «ради великого праздника прости нас за вчерашнюю вину, батюшка! Милости просим и к нам в наши домы с иконами: мы чем богаты, тем будем и рады». Они просили потом совершить обряд хождения с иконами вокруг села, чтобы Господь сохранял все село и скот от различных бедствий. Таким образом, мои прихожане успокоились. На другой год в св. Пасху повторилась та же самая история, но только с меньшим волнением. Но теперь, благодарение Господу Богу, этот факт не повторяется. Хождение на св. Пасху в крестном ходе совершается против солнца. Впрочем и доныне можно усмотреть в некоторых из прихожан как бы прискорбие после крестного хода против солнца.

Понятно, что в таком факте выразилось явное влияние раскольнического духа. Тоже раскольническое влияние видно и в других случаях; напр. в холодности прихожан к посещению храма Божия и в нерачении их об исповеди, а особенно о причащении св. Христовых тайн.

В двунадесятые праздники, как летние, так и зимние, церковь бывает полна народом. Летом в такие праздники многие даже слушают богослужение в ограде за теснотою в самой церкви. Не то бывает в обыкновенные дни праздничные или же воскресные. Летом очень многие отправляются в день воскресный в поле, мужички – накосить травы, или свозить снопы, ребята – кормить лошадей, девушки и молодые женщины, одевшись в лучшую одежду, выходят на берег реки Волги посмотреть на ее широкий весенний разлив и полюбоваться, как несутся быстрокрылые пароходы. Летом они уходят в воскресный день в лес за ягодами. Зимою все также чем-то бывают заняты около дома, так, что кого ни спроси о причине не хождения в церковь, каждый найдет какую-либо отговорку.

(Продолжение следует).

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Октября 6 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Продолжим объяснение четвертой заповеди. В прошедший раз я остановил свою беседу на том, что не достаточно православному христианину проводить праздничные и воскресные дни только в посещении храма Божия и в домашнем чтении слова Божия и душеспасительных книг. Теперь скажу, почему этого недостаточно, – потому что когда ты читаешь или слушаешь благочестивые книги, тогда ты только учишься еще закону Божию – христианскому, а не исполняешь его, – только узнаешь еще, какие дела требуются для твоего спасения, а на самом деле их еще не делаешь. Конечно ты должен делать их и в будни, но тогда могут мешать тебе свои заботы, а в праздник – ты свободен и, стало быть, можешь без помехи творить волю Отца небесного. Воля Отца небесного! Какая эта воля? А вот какая: будьте милосерды, как милосерд ваш небесный Отец (Лк.6:36). Кто это сказал? Сам Иисус Христос. Вот она – воля-то Божия! Вот чего хочет от нас Господь, Царь небесный! Будь милостив: вот что, стало быть, требуется от тебя особенно в праздничный и всякий другой святой день! А что значит быть милостивым? – Значит завсегда быть готовым делать другому что-нибудь полезное, – значит стараться о счастьи ближнего, т. е. всякого человека, как о своем собственном; значит с охотою, с любовью подавать помощь всякому, кому нужна твоя помощь. А сколько есть таких людей, которым нужна эта помощь? Вот мы с тобой, по милости Божией, живем, как быть: у нас довольно и хлеба и скота, у нас есть что и поесть и выпить; а мало ли бедных людей, у которых не только нет ничего лишнего, но нет даже и хорошего куска хлеба? Мало ли нищих, которые принуждены таскаться из дома в дом и Христа ради выпрашивать себе маленькую милостыню, чтобы только не умереть с голода? – Сжалимся же над этими жалкими людьми и поможем им от своего достатка! – Вот мы с тобой одеваемся хорошо: нам есть во что одеться и обуться и летом и зимой; у нас есть особая одежа и обувь, как для простых дней, так а для праздников, – а сколько есть таких людей, у которых ничего этого нет, которые ходят в лохмотьях, у которых и летом и зимой служит один какой-нибудь дырявый полушубок? Поможем же этим бедным людям, отдадим им что-нибудь из своей одежи и обуви! – Ведь у нас есть лишнее, да притом же мы можем, если понадобится, сшить себе другую одежду. – Вот у нас с тобой есть свои дома, мы можем спокойно отдыхать в них, когда нам угодно, – они скроют, защитят нас и от летней жары, и от зимних морозов; – а посмотри, вот идет странник: он из далеких мест; он устал, загорел – если это летом – и чуть двигает ногами, – он страшно прозяб, – если это зимою, – и тоже чуть-чуть бредет; – позовем же его скорее в свой дом, напоим и накормим его и – пусть он хорошенько отдохнет у нас, чтобы потом снова пуститься ему в свой путь! – Вот мы с тобой здоровы: Господь хранит нас от всяких немощей – и мы можем делать, что хотим; а вот не слыхал ли ты, неподалеку от нас есть один хворый человек: ему нельзя не только ходить, но и повернуться с одного бока на другой, – он не может не только делать какое-нибудь дело, но не может даже поднять вверх руки своей. Что же? День у нас теперь праздничный, мы не работаем: так пойдем в нему, посидим около его постели; кто знает, может быть, мы на что-нибудь ему и пригодимся; может быть, он попросит нас перевернуть его на другой бок, переложить на иное место его голову, высвободить из под спины его руку, подать ему лекарство и т. под. – Наконец – мы с тобой живем на своей воле – посреди своих детей, своей семьи и своих родных; нам весело, – все, что нам мило, находится около нас, и все, что дорого нам, – у нас под рукой; а вспомним-ка, сколько есть несчастных, которые сидят в тюрьме, часто одни одинехоньки, без всяких радостей, с одной своей тоской. Не пропустим же даром своего досужего праздничного дня, если не далеко от нас эти несчастные, пойдем – сходим к ним и поговорим с ними; может быть, им легче станет от этого; может быть, тоска их от этого уменьшится – и они спокойней будут терпеть свое наказание и проч. и проч. Вот они – дела-то милости христианской! Вот те добродетели, о которых не должны забывать мы особенно в святые дни! Ты богат? Помоги бедному. У тебя много денег? – Дай хоть немного тому, кто в них нуждается. Лишних денег у тебя нет? – Помоги бедняку своим хлебом и скотом. Но и хлеба и скота нет у тебя лишнего? Тогда помоги ему своими руками и своими трудами. Если напр. какой-нибудь одинокий бедняк, особенно женщина, с кучею детей мал мала меньше, попросит тебя в праздничный день помочь ему засеять землю, или убрать с поля хлеб, ужели ты откажешься, хотя бы даже устал ты и от своей работы? – Подумай-ка, ведь дело идет здесь не меньше, как о куске хлеба для целого семейства. Ужели же захочешь ты пустить его по миру и морить голодом малолетних детей? Но ведь это тоже значит, что вовсе отказаться от Христа и Его св. веры, так как сам же Христос сказал, что кто не милостив к меньшим братьям, т. е всякого рода бедным и нищим, тот не милостив к Нему самому (Мф.25:45). Ничего, что просят тебя помочь в праздник, когда запрещается работать; – истинно доброе дело никогда не грешно делать. Об этом говорит опять сам же Спаситель наш. Когда раз фарисеи, т. е. законники еврейские, спросили Иисуса Христа: следует ли в субботы, т. е. по нашему – в праздники, исцелять больных, – Иисус Христос вот что ответил им: кто из вас, имеет одну овцу, если она в субботу упадет в яму, не возьмет ее и не вытащит? и во сколько же раз лучше человек овцы! Итак следует и в субботы делать добро (Мф.12:10–12).

Вот в каких делах следует проводить истинному христианину св. праздничные дни! Вот что нужно делать, чтобы праздник действительно святился у нас, как велит четвертая заповедь! Ходить в храм Божий, читать или слушать душеспасительные книги и творить дела милости: вот богоугодные занятия приличные св. дням! Конечно, я не говорю, чтобы всякий человек в каждый праздник делал непременно все эти дела, которые я выше перечислил, – нет – кто же может в один день сделать столько добрых дел? Да мало ли есть еще других добрых дел, о которых я не упомянул? А ведь все они также пристойны праздничным дням, как и те, о которых я говорил. Стало быть указать прямо каждому: «делай такие-то и такие-то добрые дела» – нельзя. Один может сделать такое доброе дело, другой – другое, третий – еще иное, кто какое сможет. Каждый служи Богу тем, чем можешь, только бы это было от души, от чистого сердца. Каждый употребляй св. дни на такие богоугодные дела, какие тебе сподручны. Я говорю – сподручны; это не значит, что ты должен выбирать для себя самые легкие добродетели, сделать которые для тебя не стоит никакого труда, – нет, когда ты на самом деле от души хочешь посвятить Господу Богу праздничный день, ты не станешь рассчитывать и выбирать для него такие добрые дела, какие легче всего тебе выполнить, – а будешь стараться только о том, как бы побольше сделать добра в этот день, станешь заботиться только, чтобы ни одна минута праздника не прошла у тебя даром, т. е. не так, как следует по Божией заповеди. Когда я говорю: «делай в праздники сподручные тебе добрые дела», я вовсе не то хочу сказать, что все равно для Господа Бога и для души твоей, какое бы доброе дело ты ни делал, – нет, я хочу опять сказать только то, что бывает время и бывают случаи, когда один может сделать именно только эту добродетель, а не иную, а другой другую, а той добродетели, которую делает первый, не может. Ты напр. здоров – и в праздник идешь в церковь Божию – послушать слова Божия и помолиться сообща с другими православными, а я, положим, сильно хвораю и не имею сил идти вслед за тобою, а вместо этого, чтобы почтить святой день, посылаю в храм Божий какой-нибудь приклад, или раздаю милостыню бедным и нищим, тогда как ты, по бедности своей, этого сделать не можешь; значит, тебе сподручно первое доброе дело, т. е. сходить в церковь Божию, а мне последнее, т. е. милостыня. Потом воротившись из церкви, ты напр. пойдешь известить какого-нибудь больного и будешь прислуживать ему, а я в это время позову к себе тех, кто хочет учиться закону Божию и стану толковать им слово Божие: оба мы делаем богоугодные дела, но опять тебе сподручнее то, а мне это богоугодное дело. Вот это-то я и разумею, когда говорю: «делай в св. дни такие святые дела, которые тебе сподручнее». Если, напр., ты можешь и в церковь Божию сходить, и милостыню раздать, и хворых навестить, и закону Божию незнающих поучить, то старайся делать все эти дела Божии, и спасательные для твоей души.

Я говорил до сей поры о праздниках. Но ведь мы же знаем, что св. дни у нас не одни только праздники; у нас есть еще посты, которые тоже следует святить, как дни, избранные Господом Богом и освященные православною церковью. Чем же мы должны святить эти св. дни? Известно чем, скажешь ты, – постом; если они и называются постом, так, стало быть, нужно поститься в них». – Да. – Но что значит поститься? т. е. как именно следует поститься? – «Конечно, скажешь ты опять, нужно воздерживаться от всего скоромного – от мяса, молока, яиц и т. под. и есть только хлеб, да овощи». Хорошо и это. Но только ли? В этом ли только состоит православный пост? Нет, далеко нет. Истинный пост не в том только, чтобы не есть ничего скоромного, а в том главным образом, чтобы не допускать себя до грехов. Вот что говорит один преподобный отец: «пост состоит не в одном воздержании от яств, но преимущественно в воздержании от всяких беззаконий, как предали нам св. отцы. Поэтому молю вас, – продолжает преподобный, – да воздержимся от нерадения и лености, от прекословия, зависти, ссоры, злобы, гордости, самовольства и гибельной похоти¹²³. Кто ходил во время постов в храм Божий и со вниманием слушал, что в это время там поется и читается, тот, конечно, знает, что и св. церковь наша постоянно твердит нам – детям своим, что пост заповедан не для тела только, но и для души и – особенно для души. Вот что поется, между прочим, на первой неделе великого поста: «истинный пост есть злых отчуждение, воздержание языка, ярости отложение, похотей отлучение, оглаголания, лжи и клятвопреступления» (понед. стих. веч.), т. е. по-русски: «истинный пост есть воздержание от дурных дел – от сквернословия, от гнева, от похотей от клеветы, от обмана и напрасной божбы». А в другой церковной песни поется вот что: «постящеся, братие, телесне, постимся и духовне: разрешим всякий союз неправды, всякое списание неправедное раздерем, дадим алчущим хлеб и нищии безкровные введем в домы» (сред. стих. веч.), т. е. по-нашему: «постясь, братья, телом, будем поститься и душой: снимем оковы неправосудия, раздерем всякое неправедное письмо, дадим хлеба голодным и бездомных – нищих возьмем в свой дом». Вот каков истинный-то христианский пост! Если хочешь провести пост, как следует, то мало того, что не ешь скоромного, а еще старайся всеми силами бегать от всяких грехов: наблюдай во всем правду, не обижай никого, не бранись ни с кем, не делай блуда, не бери ничего чужого, а скорей отдай сам что-нибудь бедному, не завидуй никому, будь со всеми кроток, ласков, приветлив, прощай своих обидчиков, будь ко всем милостив и доброжелателен, – а без этого и пост твой – не в пост; без этого – ешь хоть один хлеб с водой, хоть вовсе не ешь по целым дням и неделям, толку никакого не будет: и Господу Богу не угодишь, и души своей не спасешь. «Не говори мне», учит один св. отец, – «не говори мне. что столько-то дней я постился, не ел того, или другого, не пил вина, ходил в плохой одеже; но скажи нам, сделался ли ты из сердитого – смирным, из жестокого – добрым? Если ты полон злобы, зачем тебе истощать плоть? Если внутри тебя зависть и корыстолюбие, какая же польза в том, что ты пьешь воду? Если душа – госпожа тела – заблуждает, то для чего наказываешь слугу ее – чрево? не делай поста бесполезного; ибо один пост телесный не восходит на небо, без проводов сестры своей – милостыни»¹²⁴. «Ты постишься? говорит тот же св. отец, – так докажи мне это своими делами. Какими, спросишь ты, делами? – Если увидишь нищего, подай милостыню; если увидишь своего недруга, помирись с ним; увидишь своего друга в счастьи, не завидуй. Пусть постятся не одни уста, но и глаза, и уши, и ноги, и руки и все члены нашего тела»¹²⁵. Вот как следует поститься по-христиански, – по православному! Вот какой нужно держать пост, чтобы он действительно святился по четвертой заповеди Господней! Я не говорю уже о той неделе поста, когда ты говеешь; в эту неделю беспрестанно, чтобы ты ни делал, должен помышлять ты о Боге и своей грешной душе, – должен ходить к каждой церковной службе и со слезами просить милосердого Господа о прощении грехов своих, – должен постоянно каяться в сердце своем и не только богопротивных дел, даже грешной мысли не допускать к себе на ум.

Мы покончили теперь с главною стороной четвертой заповеди Господней. Мы растолковали себе, что следует нам разуметь под днем субботним, о котором в ней говорится, и как должны мы проводить свои субботние дни, т. е. православные праздники и посты. Но покончивши с этим, мы не совсем еще покончили с самою четвертою заповедью. В ней есть одна сторона, которой мы еще не касались и которой никак не следует упускать из виду. Перечитывая заповедь Божию, мы встречаем в ней, между прочим, такие слова: шесть дней делай и сотвориши в них вся дела твоя, т. е. шесть дней работай и делай в эти дни всякие дела свои. Что это такое? О чем здесь говорится и для чего говорится? Как само собою всякому понятно, говорится здесь о будничной работе и говорится для того, чтобы мы не ленились.

И у нас и в других местах есть много людей, которые не любят работать и бегают от нее. Кто не видал, напр., нищих, людей еще крепких и здоровых, которые таскаются под окнами с Христовым именем и кормятся подаянием, между тем как могли бы работать не хуже всякого другого и своей работой добывать себе хлеб? Кто не видал попрошаек, которые только и живут подаяниями, тогда как могли бы жить своим честным трудом? Кто не знает, сколько есть на свете дармоедов, которые всю жизнь свою проживают на чужой счет, а сами только едят, пьянствуют, да спят? А мало ли есть и таких людей, которые хоть и работают, но работают так вяло, так лениво, с такою неохотой, что и работа их не в работу? Кто не замечал, напр., такого человека, который как будто тоже работает, а между тем у него ничто не спорится: и хлеба у него мало пред другими, и скота не много, да и тот плохой? А от чего это? Просто от ленности и от беспечности. Посмотрите в рабочую пору на такого человека: солнце давно уже взошло, а он копается еще дома; люди успели уж наработаться и думают отдохнуть, а он только плетется еще в поле. Но вот он – на своей полосе. Что же? Вы думаете, он сейчас примется за работу? Нет, он еще постоит, посмотрит на солнце, поглядит, как работают другие, да пощупает свой рабочий инструмент; и только тогда уже и то неохотно, как невольник, начнет работать. Между тем солнце уж на обеде: люди, работавшие с самого раннего утра, бросают работу, обедают и ложатся немного отдохнуть. Что же он – наш лентяй? Вы думаете, станет работать? Нет, он тоже бросает все и ложится спать – и спит досыта; – люди опять успели «уж вполовину наработаться, а он только еще протирает глаза. Но вот пред вечером, пред заходом солнца у людей кипит работа: где же наш ленивый работник? О, он уже дома – отдыхает! На завтра тоже, если еще не хуже – и так вся рабочая пора проходит у него; – а потом, смотришь, не прошло еще пол зимы – он уже идет просить в займы, а то, пожалуй, вздумает пуститься на что-нибудь и похуже этого, лишь бы не работать. Вот какие есть люди! Да и мало ли каких еще иных бывает ленивцев, которые даром едят чужой хлеб?... А так ли следует жить и такими ли путями кормиться? Нет, шесть дней работай, говорит четвертая заповедь: вот чем живи! А как работать? Не с ленью, не нерадиво и кое-как, а с охотою, с бодростью, со всем старанием. В поте лица твоею снеси хлеб твой (Быт.3:19), говорится в слове Божием, – т. е. потовым трудом ты должен добывать себе кусок хлеба.

Да, от работы, честной, правдивой, как бы тяжела она ни была, не должен отказываться ни один человек. Этого требует заповедь Божия – и всякий должен исполнять ее в точности. Даже и тот не должен оставаться без дела, у кого есть хороший достаток и кто мог бы хорошо прожить и без работы, – и самый богач должен трудиться, как и всякий другой. Почему? Потому, что ничто так не препятствует вашему спасению, как леность, безделье, праздность, тогда как, напротив, труд, работа очень много помогают этому. Да и как же иначе? Когда ты делаешь какое-нибудь дело, когда ты работаешь, особенно если эта работа тяжелая, тогда тебе и на ум не пойдет никакой грех. А когда, напротив, ты сидишь без дела, когда у тебя нет никакой работы, тогда – само собой – всякая богопротивная мысль может прийти тебе в голову, а от такой мысли при безделии – недалеко и до богопротивного дела. Не даром же само слово Божие говорит: в похоть есть всяк праздный (Притч.13:4), – и в другом месте: ленивого похоти убивают, потому что руки его не хотят ни за что взяться (Притч.21:25). В житиях святых рассказывается вот какой случай. Один великий христианский подвижник, по имени Антоний, просил Господа Бога научить его, как лучше всего спастись. В ответ на это Господь показал ему такое видение: чрез дверь своей кельи подвижник увидел точь-в-точь на себя похожего человека, который сидел неподалеку от кельи с каким-то рукодельем; спустя немного человек этот встал и начал молиться, потом опять сел за работу, а чрез несколько времени снова стал на молитву. Тогда ангел Господень сказал преподобному Антонию: «делай вот так – и ты спасешься»¹²⁶. Вот как важен труд для вашего спасения! Вот почему всякий, кому хочется войти в царство небесное, никогда не должен оставаться без дела, а должен работать усердно, насколько достанет сил!

Господь наш Иисус Христос есть Царь неба и земли, но и Он, когда жил на земле, не отказывался и от самой простой работы. Из евангелия видно, что до 30 лет Он жил вместе с своими земными родителями, был у них в послушании и помогал Иосифу, своему нареченному отцу, в его работах (Лк.2:51, Мк.6:2–3). А известно, каким ремеслом занимался Иосиф: он был простой плотник. Стало быть, и Спаситель наш тоже плотничал. Какой урок для ленивого человека! А потом св. апостолы, не смотря на то, что Христос Спаситель заповедал им особый важный труд – проповедовать евангелие всему миру, не смотря на то, что, исполняя этот труд, они по справедливости могли бы жить на чужой счет, потому что всякий, кого они обращали к вере во Иисуса Христа, готов был отдать им все свое имение, – так несмотря, говорю, на все это, св. апостолы не ели чужого хлеба, а зарабатывали его своими собственными руками. «Ужели вы не знаете, писал христианам один из первых апостолов, – что те, кто исправляет священную службу, едят от священных вещей, и те, кто служить олтарю, берут часть от того, что приносится к олтарю? Точно так и Господь повелел проповедникам евангелия жить от евангелия. Но я, я не воспользовался ни одним из этих прав (1Кор.13–15). Вы сами знаете, говорил о себе тот же апостол в другой раз, – вы сами знаете, что вот эти самые руки служили во всех нуждах и мне и находящимся со мною (Деян.20:31). Мы трудимся, говорит он же о всех вообще св. апостолах, – мы трудимся, работая своими руками (1Кор.4:12). Ни у кого не ели мы даром хлеба, но добывали его трудом и тяжелой работой, работая день и ночь, чтобы не быть никому в тягость (2Сол.3:8). Не совестно ли после этого тем попрошайкам, которые даром едят чужой хлеб? Не совестно ли после этого тем христарадникам – нищим, которые вымаливают себе Христовым именем кусок хлеба, вместо того, чтобы своими руками, добрым порядком – заработать его? Если работал сам Спаситель наш, то как же не работать уж нам грешным? Если сами св. апостолы своими руками и трудами добывали себе пропитание, то как же не трудиться нам, и собственными руками не зарабатывать своего хлеба? Не грешно ли будет нам, когда мы, имее свою силу и свои руки, будем пробавляться на чужой счет – да еще Христовым именем? Не будет ли это значить, что мы обманываем не только своих ближних, но и самого Господа Иисуса Христа? Да, ведь когда ты просишь именем Христовым, то дают не тебе, а самому Иисусу Христу; стало быть, когда ты принимаешь от кого-нибудь кусок хлеба, то принимаешь его от самого Иисуса Христа, и, стало быть, когда ты, человек здоровый и сильный, ходя по чужим домам, притворяешься хилым и увечным и под этим предлогом просишь милостыни, ты притворяешься пред самим Христом о обманываешь Его. А пройдет ли это тебе даром? Нет, христианину вовсе непристойно жить таким порядком; шесть дней делай: вот, что должен знать он и всегда исполнять, а кто не работает, тот пусть и не ест, как говорит слово Божие (2Сол.3:10); – и добрый христианин никогда не забудет этих слов. Хороший человек даже и в нужде, даже и тогда, когда на самом деле не может работать, не пойдет, посовестится христарадничать.

Итак, помни день субботний, чтобы святить его: шесть дней делай и сотвориши в них вся дела твоя; в день же седмый, суббота Господу Богу твоему.

Вопрос о передаче народного образования в руки духовенства еще в минувшем году получил свое разрешение. Высочайшим повелением, данным 18 генваря 1862, положено было разграничение между сельскими школами, открываемыми духовенством и министерством народного просвещения, там же было высказано и взаимное их отношение. К концу минувшего года вопрос был поставлен уже так: какое участие духовенство может принимать в школах неустроенных им непосредственно; в сельские же учителя могли поступать люди всякого звания и рода. В таком порядке этот вопрос разрешался и в настоящем году. В «временных правилах» об устройстве сельских народных школ в виленском округе излагались определения, – какое место может занимать местное епархиальное духовенство в устроившейся по этому делу дирекции народных училищ, как оно может относиться к местным сельским школам, живя в приходах¹²⁷. Г. Щербина, путешествуя по России с целью, как он говорит, «изучения устной народной словесности», признал необходимым высказать кое какие практические соображения, взятые из опыта, о народных училищах и народном образовании. Из наблюдений, им сделанных, он пришел к заключению, «что только через всестороннее и разноместное изучение, можно органически и естественно развивать, направлять народное образование и содействовать ему со стороны администрации»… И всего лучше, с этой стороны, ограничиться единственно тем, чтобы содействовать, помогать и облегчать пути его». Эту мысль г. Щербина так раскрывает: У нас, говорит он, задумали распространить просвещение в народе посредством учителей, выходящих из учительских институтов. «Из учительских институтов, продолжает он, положим, будут выходить, окончив курс, мальчики лет семнадцати, восемнадцати; но они в глазах мужика не более как молокососы. У него степенство и мудрость, присущие понятию об учителе, предполагаются не иначе как опушенные бородою. Как же мы хотим, чтобы мужики доверяли своих детей нашим мальчикам, да еще воспитанным не народно, в городских институтах?... Народу на первых порах нужна пока хоть одна только грамотность, а владея этим орудием, он сам дойдет в последствии до всего, что ему нужно в духовно-нравственном и практическом отношении»… – «Грамотность сама собою входит в народ различными путями и учение в народе представляется равноместно в разных видах и условиях»... Учат грамоте мужики, учат отставные солдаты, священники, семинаристы окончившие курс, причетники, отставные дворовые люди, и от всех этих учителей выходит все таки довольно грамотных. Зачем учреждать еще особые учительские институты, особенно при нынешнем скудном финансовом состоянии, и навязывать народу людей обучениях в учебно-бюрократической среде – в городе? Народ тотчас станет противодействовать таким школам, в которых позволится петь и светские песни (что по проекту полагается), в которых будут преподавать учители вошедшие в городские обычаи и приучившиеся к мясу и сколько-нибудь лучшей пище, которые позволят себе по средам и пятницам есть скоромное. Лучше пробивать, пролагать дорогу тем учителям, к которым народ уже привык, с которыми сжился. Нужно дать семинаристам обеспечивающее содержание в сельских училищах, и они не будут наполнять собою присутственные места. Сельскими народными учителями могут быть не только окончившие полный курс, но и вышедшие из среднего отделения семинарии. Нужно поднять и улучшить материальный быт нашего сельского духовенства, и оно тоже заявит свое нравственное влияние. Солдатам, оказавшим значительные успехи в грамотности и хорошие способности, идущим в бессрочный отпуск или в отставку, можно было бы прописывать в билет между прочим, что они могут быть и сельскими учителями с согласии мира и вообще где представится случай и потребность¹²⁸. В таком тоне написана вся статья г. Щербины. Под конец автор уже как бы снисходя требованиям времени, соглашается на введение в сельские школы следующего рода официальных отношений: «предполагаемые правительством новые земские выборные уездные и губернские учреждения могут заключать в себе между прочим и органы распространения грамотности и просвещения в народе». Тут могут быть выбраны земские блюстители сельских училищ и их товарищи из лиц принадлежащих к уезду и известных поселян тех местностей, где находятся школы, и им вверены заботы о вспомоществовании и ходатайствах по училищу. Последним замечанием кончается статья г. Щербины. По поводу этой статьи г. Щербины, напечатанной в июльской книжке «Русского Вестника», появилась заметка в с.-петербургских ведомостях¹²⁹. Автор этих заметок негодует на предприятие какого бы то ни было рода попечительных мер по делу о народном образовании. По его мнению, дело народного образования должно зачаться от самого народа, народ сам должен придти к сознанию его важности. До того времени, пока все это состоится, законно может действовать одна общественная сила, когда она будет делать частные усилия увеличить средства и удобства, к образованию. Требования современных публицистов, чтобы народное образование было передано в руки духовенства, для автора даже непонятны. Единственное, чего можно желать теперь, это – частных начинаний в роде недавних (вероятно – воскресных школ); «мы бы желали, чтобы открытие школ, кем бы то ни было, не встречало ничего стесняющего, не ставило безкорыстных деятелей в щекотливое положение, чтобы их предприятие было делом свободным в обеспеченным». Повторением еще раз – не передавать образования народа в руке духовенства – автор кончает свои заметки.

По всему видно, что автору этих заметок не хочется, чтобы дело народного образования оставалось в руках духовенства; он заметно хлопочет о возможном его устранения от этого дела, потому, что хотя, в одном месте, говоря о добровольном вызове к образованию народа, он обращается в к духовенству с такими словами: «милости просим», но немного спустя, он опять повторяет, что духовенству не совсем и удобно заводить народные школки. «Собирать детей в приходы за несколько верст для учения – по его словам – чистая фантазия, устраивать же для детей общежития в приходе, не только вещь трудная, но и не желательная для самого крестьянина». Если он стоит на этой точке зрения, спорить с ним, разубеждать его не станем. Предмет этот с этой стороны в настоящее время не подлежит спору. Практика, наблюдения людей беспристрастных довольно ясно высказываются и в пользу духовенства, действующего, во мнению автора, только по приказанию и с задними мыслями. – Что же касается мысли г. Щербины – о возможном поддержании духовенства на пути народного образования, о возможном раскрытии и доставлении ему средств заниматься этим делом, – мысль эта заслуживает полного сочувствия всего общества. Известна та непосредственная близость нашего сельского духовенства к народу, по которой ему лучше всего представлять инициативу в делах, требующих живого народного сочувствия. Пастырь церкви – это еще одна светлая личность в приходе, которой народ сколько-нибудь доверяет. Влиянию его он скоро может подчиниться и поддаться, по крайней мере – скорее, чем другим лицам, желающим заправлять народным сознанием и стоящим от него вдали. Если автор вышепомянутых заметок в с.-петербургских ведомостях считает полезными и необходимыми частные инициативы для более успешного хода народного образования, то лучше и успешнее всего эти инициативы могут начаться с сельского духовенства. Укоры и упреки в апатии и равнодушии духовенства к делу народного образования, при настоящем его положении, не имеют смысла и значения. Священник мог бы принять на себя инициативу в деле народного образования, если бы ему даны были для этого средства. Поэтому желательно, чтобы в тех местах, в которых сельские школы существуют или устрояются – министерством ли народного просвещения или другою высшею инстанциею правительства с значительным обеспечением денежным, на учительские места приглашались прежде всего местные священники приходские с их согласия; хорошо бы, чтобы им предоставляли и другие угодья, причитающиеся в некоторых местах за учительскими местами, если они изъявят желание усердно посвятить себя делу народного образования. Думаем, что нашлись бы многие усердные охотники. Соединяя свои небольшие доходы с жалованьем и доходами по училищу, священники могли бы все досужее время посвящать образованию народа без урона своему хозяйству и своим делам церковным и семейным. Пора, скажем в свою очередь, «толково» объясниться по этому предмету. В настоящее время уже признали, что полонизация западного края от того вела свои дела с таким успехом, что православное духовенство в этом краю было совершенно загнано и забито, что для поправки дела в настоящее время нужно прежде всего поднять материальный быть сельского православного духовенства и уравнять его в правах с другими высшими сословиями края. Придет время, когда скажут, что если бы духовенство наше было в лучшем положении и состоянии, нам бы не пришлось видеть многих темных сторон в истории нашего развития, отразившихся в народном сознании в веках XVI и XVII; образование нашего народа в веках XIV и XV никогда не упало бы до одного начетничества и знакомства с истинами христианскими по одной букве; настоящий современный уровень народного развития далеко был бы светлее и лучше. Пора об этом подумать.

С.С.

Что касается исповеди и причащения, то первое из этих таинств соблюдается очень многими прихожанами. Причащаются же очень и очень немногие. Постом великим никогда не говеют те, которые более или менее ознакомились с раскольниками и их взглядом на таинства покаяния и св. причащения. Если спрашиваешь кого-либо, почему он не приобщался, то обыкновенно представляют причиною помехи домашние работы или вообще недосуги. Но кроме этих обыкновенных отговорок, есть у некоторых еще одна отговорка и очень важная. Сколько я мог заметить, ее высказывают большею частью те из прихожан, которые или живут с раскольниками, или же увлекаются их толками относительно таинства причащения. Отговорка этих последних заключается в том, будто они не в силах «снести» это великое таинство. «И рада бы я приобщиться, батюшка, – говорила мне однажды довольно уж< пожилая женщина, – да не снесу кормилец: ведь шесть недель после причастья нужно беречь себя. Ведь я слышала, что после причастья шесть недель нельзя ни плевать, ни в баню ходить, ни вина испить. Вина-то я пусть не потребляю, но от плевки-то и от баньки не уберегу себя, родной». Как ни старался я в то время узнать, кто именно сказал ей такие правила, от кого она слышала все это, и не мог ничего узнать положительного. Женщина твердила: «вот говорят, кого не спроси». И действительно они запуганы таким строгим воздержанием. Впрочем бывают случаи, когда и такие люди приглашают священника, чтоб он приобщил их св. таин. Это бывает в то время, когда таких людей постигают серьезные болезни, грозящие смертию, а потому и следствием суда, если бы они не приобщились.¹³⁰

Говоря о таинстве причащения, которого сподобляются увлекающиеся мнениями раскола более только из необходимости, нельзя не заметить, что такие люди чуждаются еще одного церковного таинства, установленного св. церковью для нашего уврачевания душевного и телесного. Мы имеем здесь в виду таинство елеосвящения Об этом таинстве в народе вообще утвердилось несправедливое мнение, будто кто «соборуется св. елеем», тот уже непременно скоро умрет. Раскольники же стараются распространить еще другое мнение, также мало благоприятствующее таинству елеосвящения. Они внушают народу избегать столкновения с теми людьми, которые выздоравливают после совершения над ними таинства елеосвящения, по той причине, будто встретиться с этими исцелевшими все равно, что встретить мертвецов. Поэтому они убеждают, что при встрече с выздоровевшими после елеосвящения необходимо следует падать ниц – на землю.

Влияние раскольников, особенно старух раскольниц, на православных моих прихожан замечено мною еще в том, что они научают сих последних упрашивать меня не отпевать умерших младенцев. При первоначальном моем поступлении в село Подвалье, почти каждый крестьянин, у которого случался такой маленький покойник, упрашивать меня похоронить его без церковного отпевания. Не редко случалось, что мать умершего малютки сама приходила в мою квартиру, кланялась мне в ноги, предлагала значительную сумму денег, только бы я дозволил снести младенца на кладбище без отпевания. На мой вопрос, почему хочется, чтобы дитя не было похоронено по обряду церковному, ни один проситель не сказал ничего стоящего внимания. Обыкновенно в таком случае отвечали, что «на малом ребенке и грехов-то, батюшка, никаких нет; так зачем его носить в церковь и отпевать». Всегда на такие ответы я говорил также одно, именно, что «невинная младенческая душа гораздо драгоценнее всякой другой; поэтому ее-то и следует проводить на тот свет вполне по-христиански, т. е. отпеть в церкви и потом уже предать земле, а не валить просто в землю, как какую скотину, без всякого отпевания». Приходилось иногда видеть при этом, до какой степени раскольницы предусмотрительны. Они внушают испытать все средства, от которых для них представляется возможность успеха. Сперва отец или мать умершего малютки упрашивают просто без всяких резонов не отпевать их младенца, затем говорят, что его отпевать не для чего, как безгрешного; наконец видя мое несогласие, сулят мне большие деньги¹³¹. Узнавши, что не помогает и это, они объявляют, что бедного младенца некому и в церковь-то принести, что домашние мужчины и женщины все отправились на работу, остался дома лишь один проситель. Когда скажешь, чтобы проситель сам принес в церковь младенца для отпевания, то у просителя сейчас явятся новые отговорки. Действительно многие отказывались приносить своих младенцев в храм Божий для отпевания, и я находился вынужденным посылать церковного служителя принести в церковь умершего младенца и по отпетии с тем же служителем и так называемым в селе «десятником» отправлялся похоронить отпетое младенческое тело на отведенное кладбище. Долго приходилось мне внушать своим прихожанам, как важно и необходимо для всякой души христианской отпевание. Долго приходилось мне бороться с укоренившимся под влиянием раскола убеждением, что младенческая невинная душа не нуждается в церковном отпевании, и, благодарение Господу! В настоящее время никто уже не является ко мне в дом и не упрашивает позволить похоронить младенца без отпевания. Напротив всякий несет своего маленького покойника в храм Божий для совершения над ним церковного обряда отпевания. Но соблазнись я чьими-либо деньгами, заблуждение продолжало бы корениться в умах подвальцев. А теперь все уже узнали, что я требую не денег, а желаю, чтобы всякая душа отходила в вечность как христианская, напутствованная таинствами и церковным отпеванием¹³².

Но иное что как влияние раскола можно еще усматривать и в поминовении умерших. Правда подвальцы просят служить панихиды почти каждое воскресенье, при чем подаются, по обыкновению, и поминанья или книжечки, где записаны имена умерших: на так называемых «заупокойных литургий» в Подвалье почти не бывает. Под влиянием раскола у подвальцев образовалось особенное мнение или вернее понимание самой заупокойной литургии. Если спросишь кого-либо, почему не желает и не просит, чтобы по умерших родителях совершена была литургия, обыкновенно отвечают: «от своего рода (от рождения) не служили, батюшка: у нас в селе нет заведения (т е. обычая) служить заупокойную обедню». Между прочим, я случайно узнал, что прихожане моего села сами вознаграждают заупокойную литургию другими средствами. Считаю здесь нелишним описать и самый случай, который разъяснил мне, почему прихожане не заказывают служить заупокойную литургию.

Однажды я был приглашен в один дом напутствовать больного святыми тайнами. Проходя улицей мимо одной избы, я услышал женское монотонное чтение. Это меня интересовало тем более, что в этом доме из хозяев не было ни одного грамотного и ни одной грамотницы, как мне было известно. Я вздумал войти в эту избу. Со двора в одно окно я заметил, что изба была полна старух молящихся. Заметивши меня, старухи начали прятаться, кто куда мог. Читательница также скрылась. Я взошел в избу и нашел в ней хозяйку я еще очень немногих женщин. Горящие свечи у икон и раскрытый на маленьком столике псалтирь обратил мое внимание. Что это значит, спрашиваю я хозяйку дома. – «Да вздумала, батюшка, почитать и помолиться Богу», отвечала она. «Как, разве ты грамотница»? «Нет, батюшка, я не умею читать». Я взглянул на прочих оставшихся в избе и вижу, что в числе их также не было ни одной грамотницы. «Так кто же читал здесь? я слышал ваше чтение». Бывшие на лицо старухи и женщины не могли указать на которую-либо, потому что здесь ложь могла изобличиться. «Не стесняйся хозяйка начал я, чтение псалтири и молитва со свечами – дело очень и очень доброе. Тебя я журить за это не буду, только скажи, кто это у тебя читал и что это за молитва у вас»? Ободренная моими словами, хозяйка подошла к крышке или западне подполья и, открывши ее, просила выйти оттуда спрятавшихся старух и молодых женщин. При этом я узнал, что это они справляли поминки по умерших своих сродниках, что чтение псалтири и заупокойного канона продолжается у них около часу По окончании чтения и молитвы, бывает обед, за который садятся приглашенные старушки, большею частью родственницы умерших. За обедом сам хозяин или же его жена дает каждому сидящему за столом по небольшой, нарочно испеченной для этого, лепешке и по свечке, – «Ты бы литургию попросила отслужить по своих родителях», сказал я, обращаясь к хозяйке. «Это было бы гораздо лучше». «Да чем же, батюшка, лучше, возразила она и, не дожидаясь ответа моего, прибавила: «я слыхала от дедов и прадедов, что «40 канонов – та же обедня». – «А я тебе скажу, родимая моя, что ваши 40 канонов далеко не та же обедня: когда служится заупокойная литургия, тогда приносится за умерших безкровная жертва, т. е. Иисус Христос своим телом, распятым за нас грешных, и своею кровью, пролитою на кресте, умоляет правосудие Божие об отпущении грехов наших. Словом, жертва Христа Спасителя приносится за умерших наших сродников. Но ты, быть может, слышала от кого-нибудь, что мы искуплены ни серебром или золотом, но честною кровью непорочна и пречиста Агнца-Христа. И ничто не может вознаградить, или лучше ничто не может заменить для нас спасительной жертвы Христовой. Могут ли какие-нибудь, 40 канонов равняться с самим Спасителем? В литургии сам Спаситель ходатайствует за нас, а когда мы читаем канон, то мы остаемся одни. Можно ли, поэтому, нашу молитву или чтение канонов сравнить с ходатайством за грехи наши самого Иисуса Христа? Ну, скажи пожалуйста»?! – «Ведь вот, батюшка, я этого не знала. Да я еще слышала, батюшка, что запокойная-то обедня нам не под силу: она дорого будет нам стоить». «Ты сколько платишь за 40 канонов»? «Да за каждый канон у нас все дают по гривне да по чашке муки». – «Ну вот видишь – с обедами 40 канонов обойдутся тебе никак не дешевле 2 или 3-х рублей серебра, между тем не редко случается, что заупокойную литургию мы служим за 40 и 50 к. сер., никак не более, и мы довольствуемся тем, кто сколько в силах дать. Но главное не надобно забывать, что 40 канонов, которые так дорого обходятся, никогда не могут составить обедни или же вознаградить ее».

Всякому, кто только прочтет эти факты, покажется ясным, откуда такие понятия в народе. Раскольники всеми силами и средствами стараются отклонить православных от церкви и от совершения церковных обрядов. Для большего успеха, они, как видно из предложенного факта, и составляют подобные правила, что 40 канонов равняются обедне. Задняя мысль раскольников – отклонить православных от хождения в церковь – не вдруг поймется простодушным православным жителем Подвалья, а между тем этот последний слышит простой аргумент о значении канонов и остается послушным своим уставщикам прежде, нежели спросит о чем-либо священника.

Кроме представленных доказательств влияния раскольников на православных в своем селе, других я пока не имею, но думаю – и их довольно, чтобы убедиться, какая осторожность и внимательность требуется от священника в том приходе, в котором хотя не много есть раскольников.

Спросят: употребляются ли в Подвалье какие-либо меры против раскола? С моей стороны употребляется одно лишь наставление и то только при случае. В настоящее время раскольника и раскольницы стали почаще иметь со мной столкновение, а в первые годы моей жизни в селе, мне очень редко доводилось беседовать с ними. Не в свою похвалу, но в славу Божию, скажу здесь, что благодать Господа и Спаса нашего Иисуса Христа утешала меня за мои желания обратить раскольников в лоно установленной Им самим церкви. После неоднократных моих увещаний и собеседований с преклонной старушкой, 40 лет прожившей в расколе, я был обрадован ее обращением к церкви Христовой. Случай к ее обращению был довольно назидательный для многих. Ветхая по летам своим Пелагия Кулагина (так называется обратившаяся раскольница) заболела, а между тем жизнь еще не тяготила ее и она желала жить. Во время ее болезни я посещал ее и советовал прежде смерти присоединиться к православной церкви. «Ну, батюшка, сказала она мне наконец, если я исповедуюсь и причащусь и после выздоровлю, то уверую, что ваша вера правая и буду ходить к вам в церковь; а если вскоре умру, то не считай меня за мирскую – т. е. православную». Богатый в милости Господь, сподобивши ее своих тайн, поднял ее и от одра болезни. И она уверовала... Теперь она не опустительно посещает храм Божий и благодарит Господа, призвавшего ее в свою церковь.

Помимо раскола, на религиозно-нравственную жизнь подвальцев без сомнения имеют влияние и самые работы или вообще образ жизни подвальцев. Поэтому нам кажется уместным сказать здесь, что не все подвальцы в одинаковой степени холодны к церкви, так как не у всех их одинаковы и самые причины холодности. Одни холодны к храму Божию потому, что подвергаются влиянию раскола; другие не воспитали в сердце усердия к церкви за недосугами домашними; третьи охладели к церкви потому, что очень много времени проводят вне своего дома – на чужой стороне. Те и другие и третьи, без сомнения, не одинаково и виновны.

Холодность подвальцев к церкви нередко проявляется даже и тогда, когда сама жизнь, так сказать, поставляет человека в более близкое и тесное отношение к церкви. Представлю на это один случай.

Года три тому назад прихожане мои пришли просить меня о совершении крестного хода в поле по случаю бездождия и засухи. Разумеется, просили, чтобы на следующий день была совершена литургия. Я с удовольствием выслушал это желание прихожан и дал слово удовлетворить этой религиозной потребности. «Приходите, сказал я, завтра к утрени и литургии, а после литургии поднимем иконы и отправимся «молебствовать в поле». Я не могу не сказать, как отрадно было у меня на душе по уходе от меня прихожан. К сожалению моя радость была не продолжительна. На следующий день звон колокола созывал народ к утрени. Но не смотря на продолжительность звона, народу собралось слишком мало. Из 900 душ не пришло в церковь и полсотни. Что же это значит, думаю я себе. Прихожане сами же сознавали необходимость молитвы, и не пришли в церковь! Я, впрочем, успокаивал себя тем, что к утрени могли не придти потому, что народ утомился от работы, а к литургии наверно придут многие. К крайнему, однако же, огорчению моему надежды мои опять не сбылись. Звонили к литургии довольно долго. Народ не сбирался. Началась литургия... вот уже пропели и «Херувимскую», а народу все еще очень мало. Только пред самым почти окончанием литургии церковь начала наполняться народом. Молодые мужчины и женщины, разряженные в лучшие свои одежды, спешили в церковь, чтобы «поднимать иконы» и нести в поле. Тронутый таким случаем, я вышел на амвон и сказал: «Братие! верно не очень много у нас нуждающихся в хлебе?! Многие не хотели придти к службе Божией, чтобы здесь в церкви, где таинственно присутствует всеблагий Господь наш, припасть с сердечною мольбою к стопам Его и слезно просить, чтобы Он оросил поля наши, дал дождь жаждущей земле нашей. Некоторые хотя и явились в церковь, но слишком поздно и как будто не для молитвы, а только для поднятия икон. Нет, православные, дело не в том, чтобы только поднять иконы и сносить их в поле..., а в том, чтобы нам умилостивить Бога своим усердием, своею слезною и коленопреклоненною молитвою. Но где же мы лучше всего можем умилостивить Бога, как не в церкви, и чем, как не молитвою во время литургии, где приносится умилостивительная жертва – таинство евхаристии?! Итак, чтобы еще более не прогневать Бога, я не благословляю вас, в настоящий день, поднимать иконы». Некоторые не хотели было вникать в мои слова. Они думали видеть в них один каприз и требовали было, чтобы крестный ход был совершен, так как они накануне просили меня об этом и так как они не отправлялись в этот день в поле на работу, а готовились молебствовать. Но я сказал таковым, что «с своей стороны я согласен бы идти в поле, но приятно ли и угодно ли это будет для Бога, когда вы сами мало показали усердия, да и меня не слушаете!»... Вследствие всего этого крестный ход был оставлен до другого времени. После этого случая прошло еще три дня. Дождя все не было. Солнце изсушило землю так, что в некоторых местах на ней образовались трещины. На четвертый день несколько почтенных старичков приходят в мой дом. «Батюшка! начали они, – прогневили мы Творца небесного; за наши грехи Он не посылает и дождя нам. Отслужите завтра литургию, да благословите поднять иконы и нести в поле для молебствия об дожде. Да прости нас, родной, что в прошлый раз у нас некоторые неладно поступили»! – «Господь простит всех вас! Завтра, Бог даст, помолимся». Они вышли. На следующий день, с первым ударом колокола, народ собирался к утрени так, что к средине утрени церковь была почти полна народом. Во время литургии многие непритворно молились на коленах и со слезами. Церковь была полна; многим довелось стоять в ограде. По окончании службы, я благословил поднимать иконы. Отправились в поле к засеянным хлебам. Там совершили молебствие о ниспослании дождя. И – благодарение Господу! дожди омочили после того поля наши.

При такой религиозно-нравственной жизни подвальцев, при таком их отношении к церкви, нельзя было и удивляться тому, что здание церковное и церковная утварь находились в незавидном положении. Со времени основания церкви в 1787 году, не смотря на все бывшие доселе положения, она, естественно, обветшала и верхний ярус «настоящей» несколько покачнулся в сторону. О таком положении церковного здания я доносил в удельную контору (в г. Сызране), в ведомстве которой состоит Подвалье. Управляющий конторою, проезжая чрез село Подвалье, действительно нашел нужным исправить церковь и для этого сделал предписание и приказ о посильном сборе с крестьян на поновление церкви. В село был прислав архитектор, который сделал смету. Некоторые из прихожан, узнавши о моем донесении в контору о необходимости поновления церкви, пришли ко мне и спрашивали, зачем я доносил. «Разве до того времени дожидаться нам, други мои, когда наша церковь совершенно упадет и особенно, чего Боже упаси, во время богослужения, – тогда вы что скажете? Вы, пожалуй, тогда скажете, что де священник не доносил, – это бы его дело Не так ли»? – «Так-то так, батюшка, сказали они мне, да ты больно тяжел миру-то». «Да чем же я тяжел? – На что другое, а на храм-то Божий вы бы и без моих донесений должны были пожертвовать понемногу от трудов своих. Я все ждал, что вот мои старички сами заметят ветхость храма и сами заговорят мне о поновлении, но мои ожидания были напрасны. Я замечал, как многие из вас выстроили себе очень хорошие новые домики, обзавелись как следует, а о церкви хоть бы кто-нибудь слово сказал. Судите же сами, разве это не больно было для меня! Так чем же я тяжел миру? За требы я никогда много не спрашиваю, а довольствуюсь тем, кто сколько в состоянии дать». – «Это так, родимый, на тебя грех пожаловаться в этом; да в прежние-то годы и помину не было ни об украшении икон, на образах, ни о колоколах, ни о поновлении храма». – «Тогда не нужно было напоминать о поновлении храма потому, что он не пришел еще в ветхость, не покачнулся на сторону, как теперь. Что же касается до икон и риз, так разве вам не приятно видеть благолепие в церкви? Если мы украшаем свои домы, если для себя приобретаем хорошую одежду, то не тем ли с большим усердием мы должны позаботиться о благолепии в доме Божием и об одежде священно-церковно-служителей? Не вы ли же сами благодарили меня, когда явились у нас хорошие церковно-служебные облачения, и когда облекли мы некоторые иконы в благолепные ризы»? – Не находя ничего возражать на мои слова, мужички все более и более начали соглашаться со мной и вышли совершенно убежденные в том, что они не хорошо поступали, допустивши так обветшать церкви, и вообще так мало заботясь и всматриваясь в нужды храма Божия. Итак, есть надежда, что наша подвальская церковь в скором времени обновится посильными вкладами поселян. Что же касается до церковных облачений, то в настоящее время ризница подвальской церкви в довольно удовлетворительном положении. Прежних льняных риз в настоящее время уже нет. В них погребали священников умерших в Подвалье, а некоторые были обращены в одежды для аналоев. При моем поступлении в село, некоторые ризы были уже очень ветхи, так что не были даже в употреблении. Сохранилась и употреблялась только одна пара парчевых риз. Я выставил это на вид прихожанам. Но при неурожае в тот год хлеба, они не могли много жертвовать. Прихожане жертвовали пшеницей. Собранной пшеницы было продано на 22 руб., на которые и сшили одну парчевую ризу. В следующие годы я доносил удельной сызранской конторе о скудости церковной ризницы и о необходимости иметь пары две-три приличных риз. Контора, удостоверившись в настоятельной потребности церковных облачений, положила собрать около 200 руб. и на оные сшить две пары риз. Вскоре, действительно, это было исполнено. После бедственного для подвальской церкви 1856 года, в который неблагонамеренные люди обокрали и без того бедную церковь, я обращался с предложением о пособии для церкви к уроженцу подвальскому, отставному подполковнику, проживающему в Нижнем Новгороде, Ф. Матвееву. В следующий 1857 год, накануне Пасхи – этого величайшего торжества всего христианства, в 7 часов вечера получен был на почте большой тюк с надписью «в подвальскую церковь» из Нижнего Новгорода. В этом тюке были вложены следующие вещи: пара шитых риз, воздухи и пояс прекрасной парчи, всего на 120 руб. сер. – Были и другие благотворители церкви. Церковь подвальская никогда не забудет их.

(Продолжение в след. №)

Равномерной продаже церковных свеч в одном и том же приходе никогда не может быть, а тем более в нескольких приходах одного и того же класса. Большею частью она, в каждой церкви, с каждым годом увеличивается и притом иногда в значительной пропорции, но не редко случается, что в иной год, после значительного приращения, она значительно уменьшается, при всем усердии причта церкви предотвратить дефицит ее.

На значительное приращение продажи церковных свеч в каждом приходе имеют следующие обстоятельства:

1) Хорошие урожаи посевов и других плодов земных, также очень удачная промышленность, при дешевизне жизненного продовольствия, когда прихожане известной церкви наслаждаются довольством и, вполне ценя свое благосостояние, чаще являются в храм Господень, и для участвования в общественном богослужении, и для принесения благодарности Богу, щедро милующему их, – чаще совершают молебствия и водосвятия, чаще совершают панихиды и парастасы, чаще делают обеды за упокой своих отцов и праотцев.

2) Совпадение Господских, Богородичных и других праздников в дни будние, а не воскресные.

3) Повальные болезни и значительная смертность в приходе.

4) Появление падежа скота, или же появление насекомых, угрожающих истреблением посевов.

5) Постой значительного количества войска в продолжение нескольких месяцев, или же переходы войск пред началом, а особенно по окончании войны.

Каким образом прописанные обстоятельства имеют влияние на значительное приращение свечной продажи, – объяснять это нет надобности. Чем больше бывает молящихся в известной церкви, чем чаще прихожане обращаются за церковною молитвою, чем больше совершается треб в церкви и по домам прихожан, тем больше бывает и расхода на церковные свечи.

На уменьшение продажи церковных свеч имеют влияние:

1) Долговременная болезнь приходского священника, или постройка и возобновление церкви, когда в продолжение долгого времени не бывает общественного богослужения.

2) Все несчастные обстановки и случаи, приводящие прихожан в бедность, как то: пожары, неурожаи, значительные убытки от промышленности, дороговизна жизненного продовольствия, падеж скота и т. п., когда прихожане значительно сокращают расходы на религиозные потребности, в том числе и на покупку церковных свеч, – когда они всякую трудовую копейку сберегают для того, чтобы поправить быт свой.

3) Соседство с приходами монастырей, куда прихожане в воскресные и праздничные дни отправляются на богомолье.

4) Переселение значительного числа прихожан в другой приход, или на место жительства по приселкам, отдаленное от приходской церкви, в которую они не могут часто приходить на богослужение.

5) Совпадение в году большей части Господских, Богородичных и других праздников с днями воскресными.

6) Близость свечных заводов или лавок, продающих в раздроб восковые свечи.

При условиях, благоприятствующих увеличению свечной продажи, справедливо требовать от причтов церквей большего расхода церковных свеч, сравнительно с прежними годами. Равным образом, при условиях, от которых зависит дефицит свечной продажи, справедливость требует допускать его. И если начальство поставило в форме годичной свечной отчетности (между прочим) графу для объяснения приращения и сокращения свечной продажи; то оно, значит, соглашается, что равномерной ежегодной продажи свеч не может быть, что в один год она может увеличиваться, а в другой уменьшаться. И причты церквей никогда не могут быть подвергнуты следствию и суду за дефицит, если только он удовлетворительно будет объяснен в свечной отчетности.

Свящ. П. Орловский

Протестанты разных наименований имели общее собрание 18, 20, и 21 апреля настоящего года. В журнале l'Esperance мы прочитали об этом собраний, что «большая часть членов его, устрашенные опасностями, которые представляют в настоящее время историческому и традиционному христианству нападки критики слишком самоуверенной, желали бы произвести демонстрацию с тою целью, чтобы предохранить от опасности верующих и защитить разные протестантские церкви против обвинения, будто они не имеют положительной веры и заражены неверием века. Язык некоторых журналов, всегда благосклонных к тем, которые отвергают чудеса, и ненавистных или злобных к тем, которые признают основные истины христианства; явное одобрение их редакторами не отличающимися основательностью возмутительных сочинений; колебание душ, привыкших видеть в самых злонамеренных отрицаниях окончательные и неопровержимые результаты беспристрастного исследования, а в самом ученом защищении догматов христианских ничто иное, как наследство веков невежества и остатки предрассудков, завещанных ими, – все это обязывает пастырей разных церквей, различающихся между собою только второстепенными вопросами, соединиться в общем протесте, в доказательство своего единодушия».

Вследствие этого составлено следующее решение собрания:

«Собрание, признавая, что верующих могут возмутить современные отрицания, нападающие на самые основания христианства и церкви, и сознавая, что эти отрицания делаются от имени науки и выдаются за конечные результаты труда новейшей философий, – протестует именем веры, сознания, опытности и науки – христианских против всех этих доктрин, стремящихся ниспровергнуть существование мира сверхчувственного, божественный авторитет св. писания, божество Иисуса Христа и все относящееся к самой сущности христианства, взятого в таком виде, как оно было исповедуемо во все времена, всеми церквами, отмеченными печатью религиозной силы и благотворности; – убеждает верующих не доверяться ученым системам, тысячу раз изменившимся, вследствие постоянного движения человеческой мысли; – и наконец просит различные церкви делать усилия и жертвы, чтобы содействовать распространению и успехам знания христианского»¹³³.

***

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Октября 12 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Помяни время глада во время сытости, нищету и убожество в день богатства. Сир.18:25.

Как назидательны для нас, братие, сии слова премудрого Иисуса сына Сирахова особенно в настоящее время! Мы, благодарение Богу, собрали почти весь хлеб с поля; урожай хлеба, вообще, у нас хороший: кроме только тех нив, которые были дурно засеяны; но в этом мы сами же виноваты. Господь, по милосердию своему, посылал на наши нивы благовременные дожди и благотворение воздуха, и сохранил от града.

Возблагодарим же прежде всего Господа, посылающего нам грешным и недостойным милости и щедроты свои, не по заслугам нашим. Не смотря на нашу приверженность ко греху, Он, чадолюбивый, по милосердию своему не оставляет нас своею милостью и благодетельствует нам. Потом, пользуясь настоящим довольством, позаботимся устроить, сохранить и умножить наше счастье и довольство не только временное, но и вечное.

Всякое богатство, как бы оно велико ни было, если не будет бережливо сохраняться, в короткое время все уничтожится. Напротив, благоразумною христианскою бережливостью и умеренностью в жизни из малого может составиться достаточное состояние. Послушаемся премудрого совета сына Сирахова, и мы удержим, укрепим и умножим наше довольство. Помяни время глада во время сытости, нищету и убожество в день богатства. Совет истинно отеческий. И у нас добрые родители приказывают детям, простою пословицею: «береги денежку на черный день», в избытке и довольстве не забывать нужд в будущем, которые всякого могут постигнуть. Так и сей мудрый муж оберегает каждого, находящегося в счастии и благополучии, чтобы он невоздержною жизнью и пьянством не пришел в нищету. Помни время глада во время сытости, нищету и убожество в день богатства. Он как бы так говорит: «когда ты находишься в сытости и довольстве, тогда вспомни, что тебя когда-нибудь могут посетить нищета и голод, которых редко избегают люди, невоздержно и беспорядочно живущие. И потому с благоразумным воздержанием живи в удовольствии и умей излишек сохранить на будущее время».

Вот ты теперь, по милости Божией, в избытке получил земные блага; распорядись же ими с благоразумием и мудростью христианскою, – с пользою для себя и для ближних. А как это сделать, я вам сейчас скажу. Хозяин семейства не должен издерживать на себя более того, сколько он издерживает на каждого члена семейства. Он должен вести совершенное равенство в семействе, так чтобы в семействе, как говорится, на самом деле был общий дом и общий стол. При таком равенстве он не должен употреблять излишек на прихоти свои или кого-либо из семейства, а должен заботливо сберегать его, имея в виду будущие нужды, или непредвиденные несчастные обстоятельства – неурожаи, пожары, кражу, потерю рабочих сил в семействе и другие. При такой осторожности никакая беда не застанет вас врасплох; и при самых тяжелых потерях, у вас все таки останется насущный кусок хлеба.

Но охраняя так заботливо свое временное благосостояние, мы не должны забывать и будущего. Приобретать будущее блаженство – это самое главное и необходимое для человека. Я для этого много поможет вам избыток временных благ. Если мы будем помогать бедным, – мы соберем себе имение, счастье и блаженство для жизни будущей. Господь сказал: милуяй нища, взаим дает Богу. Блажени милостивии, яко тии помиловани будут, т. е. получат вечное блаженство. Им Господь скажет на страшном суде: приидите благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам царствие. Ибо Я хотел есть, вы накормили Меня. Я хотел пить, вы напоили Меня. Я был болен, вы посетили Меня». И далее продолжает: «какую помощь вы оказали бедным, это вы Мне оказали». Вот, братия мои, средства, которыми мы можем для сей и для будущей жизни удержать, укрепить и умножить наше благополучие и счастье.

К сожалению, так ли мы распоряжаемся нашим имуществом? Вот Господь дал нам урожай, которым мы должны отбыть все повинности, прокормить свое семейство и помочь нищим, маломощным, слепым и хромым. А некоторые домохозяева, нисколько не думая о будущем, продают хлеб, и забыв даже о содержании своего семейства, ходят по шинкам и упиваются. А к концу года или даже ранее семейство этих домохозяев будет бедствовать, а иногда и побираться. А знайте, братие, что побираться от пьянства в лености есть величайший грех. Смотря на подобных домохозяев, по неволе припоминаешь следующую притчу Спасителя: у одного богатого человека угобзилась нива, т. е. он получил большой урожай; и говорит сам себе: ты имеешь много богатства; ешь, пей и веселись. И что же с ним случилось? Страшно, братие, вспомнить. Он в ту же ночь за свое богопротивное намерение был наказан смертью. Вот как грешно и гибельно употреблять во зло дары Божии.

Постараемся же и сами употреблять дары Божии на пользу себе и ближним, и других невоздержных по возможности удерживать от пьянства; будем увещевать и уговаривать их, чтобы они оставили невоздержную жизнь. Не говорите, братие, – не ваше дело учить; – долг каждого христианина заботиться о благополучии ближнего. Ведь и у вас общество отвечает за нерадивого. А пред Богом мы дадим строгий ответ не только за свои, но и за грехи другого, если мы могли воздержать его от греха, но не хотели, а еще более будем осуждены, если сами подадим ближнему случай или повод ко греху.

Свящ. Д. Г-в

Православная церковь 28 октября празднует память святых мученик Терентия и Неонилы, преподобного Стефана Савваита, св. Арсения архиепископа сербского и св. мученицы Параскевы. Между тем как первые святые вовсе почти неизвестны в нашем народе, мученица Параскева пользуется у него особенным уважением и с ее именем связывается много оригинальных представлений и верований.

По церковному сказанию о жизни св. Параскевы, эта мученица была дочь богатых, и в тоже время благочестивых родителей, живших в Иконии, при Диоклетиане. В молодых летах она лишилась отца и матери; соблюдая строгую нравственность, она приняла обет девства и заботилась о распространении христианской веры между своими согражданами – язычниками. За это была посажена от них в темницу и наконец замучена одним начальником области (игемоном), посланным в Иконию от императора для истребления христиан. Одно только обстоятельство, касающееся самого имени св. Параскевы, может служить к объяснению своеобразных о ней представлений народных. По словам самой мученицы, сказанным мучителю-игемону, родители Параскевы всегда особенно чтили шестой день в неделе, посвященный воспоминанию страстей Господних, т. е. пятницу, – чтили постом, молитвами и милостынями. За это Бог послал им в этот самый день недели плод честного их супружества – дочь, которую они и назвали именем дня ее рождения, именно Пятницею, или по-гречески Параскевою¹³⁴.

Образ, какой дается святой Параскеве в нашей церковной живописи, во многом сообразен с народными представлениями, хотя составлен и не под их влиянием. Она изображается обыкновенно высокою, худощавою девою с распущенною косой и с лучезарным венком на голове. Этот образ многие стараются иметь у себя в доме. Нередко ставится он при источниках водных, над ключами и колодцами. В некоторых местах ходят предания о том, что этот образ чудесно являлся на воде, на реке или в колодце, от чего вода там приобретала особенную здоровую и целебную силу. Отсюда видно, что по верованию нашего народа, св. Параскева имеет особенную близость к воде и как бы покровительствует ей. Кроме того, она считается покровительницею главной у простого народа женской зимней работы – пряжи. Это видно из того, что в народе она носит название Параскевы-льняницы и со дня ее памяти, т. е. с 28-го октября повсюду у нас начинают мять лен¹³⁵.

Но главное в народных верованиях касательно лица св. Параскевы то, что она считается покровительницею соименного ей дня недели, т. е. пятницы, и потому все поверья, какие есть в русском народе насчет пятницы, относятся к лицу св. Параскевы. День пятницы пользуется в нашем простом народе особенным уважением. Многие в этот день, если не совершенно оставляют работу, по крайней мере удерживаются от более трудных и важных работ. Многие принимают на себя обет поститься или совершать какие-нибудь добрые дела по пятницам, напр. раздавать милостыню, совершать на молитве определенное число поклонов, ставить свечи. Обеты такие принимаются или в благодарность за полученные от Бога благодеяния, или для предохранения от каких-либо несчастий, или в эпитимию за какие-нибудь тяжкие грехи. В прежние времена, бывало, целые общества сельские иногда налагали на себя обет вовсе не работать по пятницам, по случаю какого-нибудь общественного бедствия, напр. падежа скота, неурожая, засухи, сильных дождей и пр. Писались иногда даже заповедные записи, чтобы по пятницам «работы не работати, дела не делати никакого черного; ни угодья, ни белки, ни лесоважи, ни рыбы ловить»¹³⁶. Вместо работы, по пятницам считается приличным заниматься торгом; потому-то во многих местах в этот день съезжаются земледельцы и купцы по городам и деревням для заключения торговых сделок. Из тяжких грехов, в наказание за которые принимаются эпитимии по пятницам, особенно замечателен тот грех, когда женщина заспит ребенка ночью. Если беспечная или пьяная мать, положив с собою в постель младенца, задушит его, то такой тяжкий грех, по мнению нашего народа, она может загладить не иначе, как какими-нибудь тяжкими подвигами, еженедельно совершаемыми по пятницам. В глазах нашего народа все пятницы в году имеют свою важность, но особенным уважением его пользуются некоторые из них. Таковых пятниц числом девять; именно: 1) обжорная – это пятница третьей недели великого поста, 2) страстная, 3) спасовая, 4) временная, 5) разгульная, 6) молебная, 7) кающаяся, 8) праздничная и 9) девятая пятница. Празднование каждой из этих пятниц сопровождается особенными некоторыми обрядами; так в некоторых местах в девятую пятницу, после крестного хода и молебствия, девицы и парни играют в полукрест. «Полукрест этот, – по словам Терещенка, – составляется из двух кругов; пары сначала сходятся, а потом пускаются попарно в запуски. Беспарные бегают за парой и стараются ее разорвать, и тем оканчивается игра»¹³⁷. В разгульную пятницу в некоторых местах есть обычай, по которому зятья угощают своих тещ и тестей киселем с маслом, в благодарность за непорочное воспитание жены. В Малороссии инде был обычай, сохранявшийся до последнего времени, в праздничную пятницу, т. е. в день св. Параскевы, 28 октября, водить по деревням женщину с распущенными волосами, под именем Пятницы. Вот что говорится об этом обычае в Духовном Регламенте в малой России, в полку стародубском, в пяток водят жонку простоволосу, под именем Пятницы, и водят в ходе церковном, и при церкви честь оной отдает народ с дары и с упованием некия пользы». День пятницы в глазах нашего народа имеет какую-то особенную таинственность, и потому, по его мнению, он наиболее удобен для гаданий, примет и различных предзнаменований. Считается вредным предпринимать или начинать в этот день какое-либо новое дело. Прежде были в употреблении особенные молитвы, которые писались непременно в день пятницы, и в которых народ обращался с различными прошениями к этому дню. Эти молитвы носились на шее, привязывались к голове, или для излечения какой-нибудь болезни, или для предохранения на будущее от чар и недугов.

В этом народном почитании пятницы для нас замечательно то, что день этот не просто почитается у нас ради какого-нибудь важного события, воспоминаемого в оный, наприм. смерти Спасителя, но сам представляется как бы живым существом, к которому можно обращаться с молитвой и прошением, одним словом – олицетворяется. И олицетворяется он именно в образе св. мученицы Параскевы. В языке и понятиях народа лицо св. Параскевы и день пятничный до того смешиваются между собою, что можно сказать отождествляются. Всякий храм, посвященный имени этой мученицы, также икона, ее изображающая, называются то св. Параскевою, то св. Пятницею, то просто пятницею. В храмах св. Параскевы народ преимущественно стекается тогда, когда невидимому имеет целью не более как почтить день пятничный, напр. в девятую пятницу, в пасхальную и пр. В тех же самых случаях особенно почитается и образ св. Параскевы, носится вокруг церкви в крестных ходах, пред ним ставится множество свечей, поются молебны. Когда женщина, заспавшая младенца, принимает на себя обет творить известные подвиги по пятницам, совершать известное число поклонов, ставить свечи, то она старается исполнять свои обещания в церкви св. Параскевы и пред ее образом, если таковые по близости имеются. Здесь, пред ее образом, каждую пятницу она ставит свечи и бьет поклоны.

В объяснение того, почему народом нашим день пятницы олицетворен в образе св. мученицы Параскевы, конечно прежде всего нужно указать на то обстоятельство из ее жизни, которое мы выше привели, что она названа именем пятницы, родилась в этот день недели и в самом ее рождении родители ее видели награду за долговременное почитание дня пятницы. Но этим обстоятельством не объясняется вполне то, для чего народ именно олицетворяет день пятницы и каким образом составилось в нем известное представление о мученице, олицетворяющей собою этот день. Не был ли олицетворяем этот день в образе какого-нибудь существа в нашем народе прежде принятия им христианской веры или прежде усвоения им христианских понятий? Нет ли связи между теперешним народным представлением о св. Параскеве и между прежними языческими верованиями нашего народа?

Из некоторых народных сказаний, которые обращаются в устах народа до настоящего времени, видно, что славяне олицетворяли разные времена года. Так в одной валашской сказке выводится весна, как живое сверхъестественное существо; в словацкой сказке двенадцать месяцев представляются братьями, божественными существами, по повелению которых совершаются годичные перемены¹³⁸. Древние славяне-язычники особенным взглядом смотрели на различные перемены в состоянии видимой природы, соответствующие тому или другому времени года Они стояли на такой степени духовного развития, когда каждое замечательное явление природы с особенною силою поражало их внимание и вызывало самое живое и глубокое сочувствие. Они встречали разные времена года так, как могут встречать только дети. При этом на всякую перемену в состоянии природы они смотрели как на дело богов: они замечали, что каждая перемена есть действие света, воды и прочих сил природы, которые представлялись им божественными существами. Отсюда естественно следовало олицетворение самых действий этих божеств в образе каких-нибудь имеющих связь с ними сверхъестественных существ.

Но если времена года представлялись славянам живыми существами, то по всей вероятности также они смотрели и на малые периоды времени, составляющие неделю: ибо дни недели, чередование дня и ночи, есть также, по понятию славян-язычников, «выражение сверхъестественных сил божеств света и тьмы». Этому предположению по-видимому противоречит то, что у славян не сохранились такие названия недельных дней, в которых выражался бы мифический взгляд их на эти дни, и что с самой глубокой древности дни недели известны у славян под теми самыми названиями, которые сохранились до ныне, и в которых выражаются отвлеченные понятия счета. Но это только видимое противоречие. И названия месяцев также не имеют никакого отношения к мифологии; между тем несомненно, что месяцы в древности олицетворялись. Несомненно известно, что у германских народов все дни недели поставлялись в связи с мифическими существами и что в частности день пятницы у них олицетворялся в образе прекрасной Фреи¹³⁹. Эта же самая Фрея под именем Ирии известна была и у западных славян, как олицетворение того же самого дня недели. Что касается до восточных славян, то в их мифологии мы не встречаем имени Ирии или Фреи; однако есть полное основание думать, что и у них было представление о таком же самом мифическом существе с приписанием ему того же самого назначения. В некоторых местах между русским народом до настоящего времени существует поверье, что «в ночь с четверга на пятницу ходит по избам какое-то сверхъестественное существо в виде прекрасной жены, и если где найдет под ногами своими сор, то наказывает хозяев. Потому перед пятницею с вечера выметают из изб всякий сор»¹⁴⁰. Очевидно – это то самое мифическое существо, которому посвящалась пятница, которое у немцев было известно под именем Фреи, у западных славян под именем Прии, а у нас сначала, положим, не имело никакого особого имени, в последствии же получило название пятницы или Петки. Итак, нам остается узнать, что это за существо было, в образе которого представляли себе день пятницы наши предки и соседние нам народы.

Прежде чем развилась у нас гражданственность, уже введена была христианская вера. Однако и у нас еще до усвоения народом христианских понятий начало мало по малу затемняться представление о главных божествах – Сварожичах и Перуне и возникать понятие о мелких стихийных существах. Притом отличительная черта славянской мифологии состоит в том, что народное верованье здесь не сосредоточивается на немногих личностях, но создает целую толпу мелких сверхъестественных существ. Потому у нашего народа самый образ Сварожичей и Перуна некогда не имел надлежащей ясности и определенности и как бы исчезал в толпе родственных ему мелких представителей стихий. К числу этих последних относятся известные у нас с самой глубокой древности Вилы, Русалки и Полуднецы, соответствующие немецким Эльфам, Валькириям и Норнам.

Постараемся представить некоторые характеристические черты того образа, какой дается этим существам в народной мифологии, потому что к числу их относится и то существо, в образе которого олицетворялся день пятницы, т. е. Фрея или Прия, или наша Пятница и Петка.

1) Все эти существа почитаются у нас душами не крещенных младенцев, и у немцев душами умерших вообще. Это отнюдь не противоречит тому, что, как мы сказали. Вилы, Русалки и пр. суть стихийные существа, т. е. представители различных сил природы. Язычник поставлял себя гораздо ближе к видимой природе, чем как есть на самом деле. Земля казалась ему матерью не в каком-нибудь иносказательном смысле, во в буквальном. Солнце он считал родоначальником, дедом людей; иногда в народных сказаниях люди прямо называются внуками Даждьбога. Звезды и особенно блуждающие небесные огни, по его верованию, суть души человеческие. Итак, нет ничего удивительного, что, существа, олицетворявшие собою свет, огонь, воду и пр., считались и считаются у нас и у других народов душами умерших. – Народная фантазия представляет эти существа по большей части в образе прекрасных девиц, необходимая принадлежность которых и главное украшение – длинная, роскошная, распущенная коса и венок из цветов на голове. По образу жизни своей, эти существа вполне неземные: они невидимы для взора человеческого, они не оставляют по себе никакого следа, где ходят, они питаются росою.

2) Местопребыванием и сферою деятельности для этих существ служат облака, воздух и преимущественно вода. Некоторые из них постоянно живут и действуют в воде; другие живут на суше, но весьма часто являются и на воде; купаются в реках и озерах, расчесывают свои прекрасные косы над реками и над источниками. Водяные Эльфы или наши Вилы весьма часто являются в образе лебедей, а эта птица, любящая, как известно, воду, в мифологии поставляется в самом близком отношении к водной стихии. Когда они купаются и играют в реке, тогда имеют вид человеческий; но как только, по выходе из воды, наденут покинутые на берегу сорочки, тотчас же обертываются лебедями и улетают. Чтоб воспрепятствовать превращению, нужно скрыть покинутую Эльфом на берегу лебединую сорочку.

3) Некоторые из этих существ, как-то немецкие Валькирии, предводительницею которых считается и Фрея, наши Вилы и Полудницы и литовские Лаумы отличаются особенною любовью к пряже. Весьма часто в народных сказаниях они являются или сами занимающимися этою работой или покровительствующими другим пряхам. Так, по сказанию Эдды, некоторые витязи увидели раз на берегу морском трех женщин; при них были лебединые сорочки и они пряли лен, это были три Валькирии¹⁴¹. У лужичан существует любопытное предание о так называемой у них Пржезнольнад. Ровно в полдень она с серпом в руках ходит по полям, является пред теми, кто не бросил еще работы и не ушел домой обедать, и начинает распрашивать о том, как обрабатывать и прясть лен. Кто неудовлетворительно ответит на ее вопросы, тем она сжигает головы. Подобное предание о Полудницах известно и на Руси, потому у нас искони существует обычай не работать в полдень, а посвящать сну эти часы дня. «Спанье есть от Бога присужено полудне, – говорит Владимир Мономах, – от чина бо почивают и зверь и птица и человеци»¹⁴². По литовским преданиям, Лаумы ходят по избам в четверг по ночам; где найдут пряжу, начинают сами прясть и напряденное уносят. Они не знают сами, как начать работу и как кончить, но умеют отлично прясть и ткать. Есть одна чешская сказка следующего содержания. Мать вдова посылала ежедневно в лес дочь свою пасти стадо коз и давала ей определенный урок пряжи. Девица каждый день исправно исполняла свой урок. Но она умела прекрасно петь. На пение ее является однажды Лесная Дева или Вила и приглашает пастушку плясать с собою. Эта пляска и чудная музыка, раздававшаяся с древесных ветвей – по повелению Лесной Девы музыкантами явились соловьи, жаворонки и пр. – так заняла пастушку, что она проплясала с Вилою целый день. Вечером Вила исчезла. Девица хватилась за пряжу, но не успела окончить своего урока. На другой день повторилось то же самое. Но когда Вила заметила печаль сиротки о том, что она должна явиться перед матерью своею неисправною, она взяла от нее весь бывший у нее лен, намотала его на березу и в одну минуту спряла. Пряжа эта имела то чудесное свойство, что сколько ни сматывали ее с веретена, она не уменьшалась¹⁴³. Черта эта в образе рассматриваемых мифологических существ весьма замечательна и весьма древня. По мнению ученых, она внесена в этот образ при переходе народа от жизни кочевой к быту земледельческому и оседлому. Когда в народе, вместо скотоводства и охоты, развивается земледелие, тогда в одеянии человека заступает место звериных кож лен и пенька, тогда же получает особенное значение для человека пряжа и тканье, посредством которых приготовляется для него одежда из льна, пеньки и пр. Это занятие в семейном кругу выпадает на долю женщины и составляет самую главную женскую работу в быту земледельческом. Чтоб показать важность этой работы, народ приписывает ее даже божественным существам и таким образом в народной мифологии являются пряхи – Валькирии, Вилы и Полудницы. Пока в быту народном преобладает земледелие, до тех пор в глазах народа женщина по преимуществу является пряхою. Такой взгляд на женщину доныне сохраняется в русском простом народе, как видно из некоторых обычаев и пословиц народных, напр. «жена пряди рубашки, а муж вей гуж», «жена прядет, Бог нити дает». От того до сих пор в нашем народе означенные мифические пряхи являются идеалом женщины.

Более нам нет надобности распространяться о характере и отличительных чертах Вил, Полудниц, Валькирий и пр. Сказанного кажется довольно для того, чтобы видеть, какое близкое соотношение находится между этими мифологическими существами и тем народным представлением, какое у нас составилось о св. мученице Параскеве.

Самый церковный образ св. Параскевы имеет, может быть, случайное сходство с тем обликом, какой дается в народной фантазии этим мифическим существам, и некоторыми чертами своими, как напр. длинною, распущенною, русою косой, мог об них напоминать. Вера народа, что св. Параскева часто является своим образом на реках и на источниках и сообщает воде чудодейственную силу, очевидно стоит в связи с тем народным преданием, что в воде живут Вилы и Русалки, которые распоряжаются этою стихиею по своему произволу, направив действия ее во вред или в пользу человека. – Св. Параскеву народ наш называет льняницею и считает се покровительницею женских работ – пряжи и тканья. Это поверье конечно объясняется тем, что в представлениях нашего народа св. Параскева смешивается с древними Вилами и Полудницами, в образе которых народ, наш представлял и доселе представляет идеал женщины, имеющей главным своим занятием, по взгляду народа, пряжу.

Итак, что же дурного в рассмотренных народных представлениях и понятиях? Не может быть одобрена, как ни к чему не ведущая, смутность и неопределенность народных понятий. Наш народ не знает ясно и отчетливо, что такое св. Пятница, которой посвящаются у нас храмы, пред образом которой ставятся свечи и поются молебны; день ли это недели, или живое какое-нибудь существо. Это очевидно происходит от того, что народ олицетворяет день пятницы. Но олицетворение вообще различных периодов времени, в отношении поэтическом имеющее свой смысл и не заслуживающее осуждения, в отношении религиозном не имеет никакого смысла и достойно полного осуждения. Нет ничего предосудительного в том, если в поэтических народных сказаниях встречаются обращения к весне или к какому-нибудь дню недели, как к живому существу. Но ни на что не похоже и вредно в нравственном отношений приписывать действительное бытие этому воображаемому существу или смешивать его с действительным существом; тем более не сообразно ни с чем воздавать какую-нибудь особенную почесть этому мнимому существу, молиться ему, ожидать от него какой-нибудь пользы. Поверье о том, что св. Параскева является на воде, что она покровительствует пряхам, как остаток языческих приданий о Вилах и Русалках, очевидно не только не должно быть поддерживаемо в народе, но и всячески должно быть истребляемо. Такое полу-языческое, полу-христианское поверье свидетельствует о том, что разумение народа недостаточно просвещено светом истины христианской. Как предание о Вилах и Русалках есть остаток, как мы видели, почитания и боготворения стихий; так и поверье, имеющее связь с этим преданием, указывает на то, что по внутреннему своему состоянию народ наш не далеко ушел от того времени, когда он боготворил солнце, огонь, воздух, воду и пр.

К исправлению народных представлений о святой Параскеве может служить верное и отчетливое изображение жизни сей св. мученицы, без примеси недостоверных сказаний о ее чудесах. С распространением верных сведений о жизни мученицы, само собою должно исчезнуть в народе ложное о ней представление; народ поймет, что св. Параскеву можно считать покровительницею дня пятницы, но нельзя смешивать с этим днем. Необходимо также показать народу неосновательность его суеверного убеждения в существовании Вил, Русалок и пр. При этом нет надобности совершенно запрещать и преследовать народные сказания об этих существах, но нужно научать народ, как пользоваться этими сказаниями. Он должен принимать их за вымысел фантазии, положим имеющий значение; но не должен считать их действительною истиною.

А. Громяковский

Мы упоминаем о благотворителях подвальской церкви тем охотнее, что в лице их представляется прекрасный пример для подражания.

Конечно, у кого есть средства, у кого есть, к тому же, усердие и любовь, к церкви, тому очень легко оказать услугу церкви. Но что делать, когда при усердие и любви, при ясном понимание нужд церкви, человек не имеет возможности помочь нужде при недостатке средств? А между тем и в этом последнем случае любовь человека находит иногда особые средства, для удовлетворения нужд церкви. Мы представляем здесь примеры.

В 1858 году один крестьянин N.N., умирая, завещал в подвальскую церковь 1000 руб. сер. с тем, чтобы одна половина процентов с положенных в банк этих денег уделялась в самый храм на необходимые потребности, а другою половиною процентов пользовался причт церковный за поминовение души умершего пожертвователя.

Другой пример. Давно мне желательно было сделать на некоторые иконы хотя медные посеребрянные ризы. Я предложил об этом поселянам. «Вот подумаем, батюшка, а потом и скажем». Дума эта продолжалась целый год; между тем, как успех на приобретение риз для икон казался так сомнительным, ко мне подошел покойный Федот Сидорович Шитов, очень почтенный 90-летний старец, но еще довольно крепкого телосложения. «Как-нибудь, а надо это доброе дело покончить, батюшка», сказал он. – Да, надобно бы, да не предвидится средств. Но у старца созрел уже план к отысканию средств; его усердие и любовь нашли иной путь к успеху. «Живем мы, батюшка, при матушке – Волге, а весной по ней сколько одних судов пройдет снизу вверх с хлебом. Иной день смотришь, а суда-то парусами бегут, словно стая лебедей белогрудых¹⁴⁴. Благослови-ка меня, батюшка: я с иконой Николая Чудотворца и буду плавать на лодочке к каждому судну и буду просить на церковь». Одобривши мысли и намерения старца, я благословил его, и в подтверждение, что он действительно собирает на пользу церкви, дал ему просительное за своим подписом письмо. В первую весну Федот Сидорович собрал доброхотных жертв 17 рублей сереб., на каковую сумму и была сделана к осени того же года медная аплике – посеребренная риза для иконы Святителя и Чудотворца Николая, что в трапезе. Весны три (1855–1857) служил таким образом на пользу подвальского храма почтенный Федот Сидорович, пока еще силы не оставляли его. Когда он увидел на иконе угодника Божия Николая ризу, трудами своими приобретенную, он был в восторге. Послуживши еще не много, он уже начал высказывать свое желание умереть. И Господь призвал его к Себе. Он скончался 95 лет от роду.

Труды и усердие к церкви покойного Федота Сидоровича не осталось без подражания. Пример его нашел себе последователей. Прежде мои прихожане говорили мне, что подвальская церковь стоит уже 70 лет, что в прежние годы священники ни чего не говорили об украшении храма, и что иконы обходились без риз, а теперь, когда они увидели благолепную ризу на иконе Святителя и Чудотворца Николая, у них пробудилось желание сделать «от всего миру» подобную же ризу на местную икону Христа Спасителя. Они собрали 23 руб. сер., на которые и сделана была риза.

Книг при подвальской церкви, кроме Богослужебных, почти никаких нет. При скудости средств, нельзя было правда и думать о приобретение их, тем более, что не было и людей, нуждающихся в книгах. Самые священники первоначально в селе Подвалье, как мы уже видели, были люди необразованные. Другие из них имели необходимые книги при себе. В настоящее время некоторые из крестьян заявляют о своем желании читать книги религиозно-нравственного содержания. Жаль, что приходится этим людям, жаждущим духовного просвещения, уходить из церкви без книги. В нашей церкви даже нет книг – поучений или слов. Недавно приобретены для церковной библиотеки две противо-раскольнические книги. Это: «Истинно-древняя и истинно-православная Церковь Христова», высокопреосвященнейшего Григория, бывшего митрополита санкт-петербургского, и «об Антихристе против раскольников», соч. бакалавра сиб. академии Нильского. Книги эти приобретены с тою прямою целью, чтобы священник мог найти в них средство против раскольников.

Крестьяне села Подвалья первоначально находились в более грубом состоянии, чем в настоящее время. С одной стороны недостаток, просвещенных пастырей, с другой – самое географическое положение села на берегу Волги обуславливали вольность и грубость жителей. Нет сомнения, что при отсутствии школ народных, лучшею школою христианского, истинно – общечеловеческого образования и религиозно-нравственного воспитания должна служить церковь. Но вместо того, чтобы идти туда в день воскресный или праздничный, народ спешит, от мала до велика, к Волге. Во время разлива вода подходит к самой почти церкви. Поэтому, не только в рабочие, но и в праздничные дни во время богослужений партии народа собираются на берегах Волги, или же сидят в праздничные дни у своих домов на завалинах и лавках и ждут звона к «достойно», чтобы идти после этого обедать. Когда я узнал это и не велел звонить к достойно, некоторые мужички удивили меня следующими словами: «что это ты батюшка, не звонишь к достойно». – «Да за чем же звонить»? – «Как за чем? Бывало сидишь на завалине, да калякаешь с кем-либо, а зазвонят к достойно, ну – и идешь пообедать. А теперь не знаешь, когда «за кусок взяться». – «А вы бы, други мои, пришли лучше в церковь, отстояли литургию, а после брались бы за куски. К «достойно» звонят вовсе не для того, чтобы дать знак к обеду тем ленивцам, которые сидят в праздничный день или дома, или у своих домов на завалинах, а чтобы дать всем знать, что в то время, когда звонят к достойно, совершается великая тайна, приносится жертва за грехи наши и чтобы, заслыша этот звон, не бывшие в церкви помолились у себя дома или хоть бы перекрестились».

Первоначально дети подвальских жителей обучались в уездном городе Сенгилее (в 30 верстах от Подвалья). После, в таковом же училище, в соседнем селе Новодевичье. В последних годах некоторые начали учиться грамоте в самом селе Подвалье. Теперь в нашем селе существует уже и училище, в котором обучается 25 мальчиков и 8 девушек. Не без удовольствия смотрят теперь добрые, простые мужички на своих грамотных детей, не без радости слушают их чтение и пение в сельской церкви. Молодые грамотники начинают уже оказывать благотворное влияние на своих односельцев. Дома изучая молитвы, необходимые для всякого христианина, они научают им же и своих неграмотных родителей. Вне дома грамотные мальчики составляют лучших расчетчиков в торговых делах. Не раз доводилось слышать от мужичков полное искренности русское спасибо за обучение сына или дочери. Зная на счетах и арифметику, грамотные мальчики ездят с отцами своими на базары, рассчитывают работников с хозяевами и т. п. Можно надеяться, что со временем это будут лучшие деятели в селе, что голос их будет громко раздаваться на мирской сходке вместо нестройных криков каких-либо мироедов, как говорится. Некоторые из грамотных мальчиков приобрела себе довольно порядочное положение в сельском обществе: одни из них служат при приказах в старшинах, другие – в писарях. Тоже самое можно сказать и о девушках. Кроме грамоты, они учатся и рукоделиям. Некоторые из них уже работают иглою на своих не учившихся подруг и приобретают за труды свои вознаграждение. Другие идут в нянюшки и обучают поручаемых им детей также грамоте.

В настоящее время особенных забот и усилий правительства об образовании народном, и подвальцы откликнулись на такие стремления. Они согласились оправить сельское училище, которое помещается в церковной караулке. Они обещались снабдить училище удобствами, необходимыми для такого заведения. Именно: они обещались выбелить стены внутри здания, исправить пол, приобрести шкаф для хранения книг, наделать столов и лавок для учеников и вообще обещались завести все незатейливые принадлежности училища.

Впрочем справедливость требует сказать, что стремление к образованию или охота к грамотности далеко не сделалась в селе стремлением большинства. И доныне многие желают избежать школы. Наше Подвалье далеко еще не сравнялось с теми счастливыми селениями, в которых отцы сами приходят к священнику и упрашивают его взять у них сына или дочь для обучения грамоте. У нас это исключительная редкость. Большею частью родители не соглашаются отдавать в училище детей своих и неоднократно просят сельского голову или же священника обойти при выборе детей. Богатые просят потому, что им нужны дети как работники, а ученье отнимает у них этих работников; бедные упрашивают потому, что при бедности детям их не для чего и учиться. Нечего и говорить уже о тех семействах, где малых двое, или же где сиротство. Впрочем, в селе нашлись и такие, которые порадовали добровольным, охотным вступлением в училище. Многие не желали прежде учиться потому, что школа была не в своем селе, а в Новодевичье, которое хотя и близко от Подвалья, но все же мальчик учился как бы на чужой стороне, а это для сельских детей хуже всего С открытием училищ в самом Подвалье, некоторые из мальчиков охотно поступили в число учащихся.

Желательно очень, чтобы число учащихся девок возрастало. Раскол в Подвалье, как мы замечали уже, поддерживается грамотницами. Естественно, поэтому, желать, чтобы женщины в лице своих грамотных дочерей, обучающихся у приходского священника, встретили поддержку в тех религиозных убеждениях, которые успели внушить им православные родители. Этого мало: обучившиеся в школе у священника девочки, сделавшись впоследствии матерями, никак не допустят до себя и до своей семьи каких-либо раскольнических мнений. Само собою попятно и то, что суеверия, предрассудки и т. п. заблуждения будут мало по малу уничтожаться. А известно, что заблуждения и предрассудки вообще более занимают женщин, а от них уже переходят и к мужчинам. Так, я имел уже счастье видеть, как девочки, пробывшие в школе около двух лет, разубеждали женщину, верующую в существование клада, положенного в одном месте, между прочим будто, и для нее самой.

Мы представили здесь только несколько фактов проявления религиозно-нравственной жизни подвальцев, далеко не обнявши всей жизни их. Настоящим очерком мы думали сделать попытку описания села Подвалья в церковноисторическом отношении. Другие пастыри, которых приходы богаче нашего событиями, быть может, представят свои опыты в более законченном виде. До сих пор у нас, кажется, еще нет подобных очерков приходов, а между тем желательно бы знать, как текла религиозно-нравственная жизнь в том или другом приходе, как тот или другой пастырь открывал недостатки в своей пастве и как боролся с ними. Это могло бы послужить для сельских пастырей указанием, как действовать на прихожан в деле их нравственно-религиозного образования.

Священник села Подвалья Богоявленской церкви Петр Малов

В весьма многих приходах можно встретить одного, двух и более глухонемых Так как приходский священник, по долгу своему, обязан иметь религиозное попечение о каждом из своих прихожан, не только тех, которые обладают даром слова и чувством слуха, но и глухонемых, то предполагаем, что собранные нами из собственных наблюдений замечания о пастырском собеседовании с глухонемыми не будут лишены интереса для тех из пастырей церкви, которые имеют в своих приходах глухонемых.

Беседовать с глухонемым, хотя и трудно, однако же возможно. Все глухонемые (исключая идиотов) обладают необыкновенною сметливостью. Они легко понимают не только значение каждого телодвижения своих сожителей, не только каждую мимическую форму их выражения, но даже в их взглядах, в их минах и ужимках с необыкновенною точностью уловляют всякую мысль и почти всегда впопад отвечают ей. Прикажут ли глухонемому сходить к кому-либо, прикажут ли подать или сделать что-либо, он в точности исполняет каждое приказание. На основании таковой сметливости глухонемых, в Москве, Петербурге, Одессе и во многих заграничных городах учреждены для них школы, в которых преподаются им не только некоторые мастерства и искусства, но и грамота. Мы опытом уверились, что с глухонемыми можно беседовать не только о предметах видимых, имеющих телесную форму, но и о предметах духовных, о высоких истинах религии.

Нет сомнения, что на мимике нельзя выразить и объяснить предмет в той же полноте, в какой он выражается и объясняется на словах. Слово всецело обнимает не только внешние, но и внутренние признаки и свойства предмета; и потому посредством слова мы можем изобразить каждый предмет, во всей полноте его, насколько это доступно человеку. Мимика напротив обнимает только часть предмета. В ее область входит главным образом внешняя сторона, или фигура предмета, а иногда свойство употребления и назначения его; не редко также в ее область входят внутренние признаки и свойства предмета, обнаруживающиеся вовне, и соотношение предметов между собою. Впрочем и самую фигуру предмета, и свойство употребления и назначения его, и форму выражения его внутренних свойств, и образ отношения его к другим предметам мимика не всецело обнимает. Из всего этого она берет для себя какую-нибудь одну и притом самую отличительную черту. Мы, например, представляем каждого человека под его физическими и душевными совершенствами или недостатками, и по тем и другим составляем об нем понятие и выражаем оное на словах. Глухонемой поступает в этом случае иначе, – он представляет каждого человека только под одним физическим или нравственным совершенством или недостатком, одного представляет косоглазым или хромоногим, другого – слишком занятым своею наружностью или нерадивым, одного – ученым, другого – торгашом, одного – с пером в руке, а другого – с резцом и т. п.

Изобретение мимических знаков не основывается на тех правилах, которыми условливается построение человеческого слова, а тем более на личном произволе мыслительной силы человека; оно напротив подчиняется своим особенным законам, которые основываются на, отличительных признаках предмета, или вытекают из формы, в которой обнаруживаются его внутренние свойства, назначение его и отношение к другим предметам. Посему мимика должна быть столь же однообразна у всех народов, как однообразна для всех форма одного и того же предмета, как однообразно назначение его и как однообразно для всех обнаружение его свойств и качеств. Она таковою и бывает, как свидетельствует опыт. И русский, и француз, и немец и всякий иностранец посредством мимики одинаково выражают свои понятия об одном и том же предмете. Так бывает на мимических представлениях, которые исполняются в театрах артистами, обладающими даром слова и чувством слуха, тоже самое может заметить каждый из вас, наблюдая над мимическим разговором глухонемых, когда они встречаются между собою. Они не условливаются и не могут условиться между собою на счет значения мимических знаков, между тем каждый из них, несмотря на разноплеменность и разноместность своего жительства, при собеседовании легко понимает другого, и понимает потому, что фигура каждого предмета, его назначение, форма выражения его свойств и качеств для всех одинаковы. Вследствие сего-то и очутившийся на чужой стороне, где не понимают его родного языка, для собеседования с иноплеменниками, прибегает к мимике и посредством ее довольно внятно передает им свои нужды.

Если мимика, как мы сказали, тесно связана с фигурою предмета, с свойством употребления или назначения его, с его наглядными, отличительными качествами, обнаруживающимися вовне, или с отношением его к другим предметам; то отсюда само собою следует, что желающий понять мимический язык глухонемых и удобопонятно беседовать с ними должен 1) изучить все те стороны, которыми каждый предмет входит в область мимики, 2) представлять каждый предмет в том именно виде и с той стороны, с которой он входит в область мимики. Это общий, основной способ собеседования с глухонемыми. Он имеет приложение ко всем предметам.

Трудно всякому освоиться с этим способом, совершенно понять его и при посредстве его одного достигать предположенных результатов. С помощью самоучителя мы можем ознакомиться со всяким иностранным языком, но не можем вполне изучить его. Для этого необходимо сколько возможно чаще обращаться с теми лицами, для которых изучаемый нами язык – родной, или же вполне известный. Тоже самое должно сказать и относительно указанного нами общего способа для собеседования с глухонемыми. На основании его одного можно приучиться к собеседованию с глухонемыми, но не скоро и не вполне, так что глухонемой часто нас, а мы его не будем понимать, в особенности при разговоре о предметах, с которыми не так часто встречаемся, а тем более отвлеченных, которые мало известны глухонемому и для выражения которых с большим трудом можно изобрести надлежащую мимическую форму. Нам может казаться отличительным такой признак предмета, который для глухонемых есть только общий известного класса предметам, но не отличительный, и потому мимика наша может не соответствовать мимике глухонемых. Кроме того и самые мимические знаки мы очень часто можем выражать иначе, чем выражают их глухонемые, – что также может быть весьма значительным для нас препятствием к удобопонятному собеседованию с глухонемыми. Чтобы с одной стороны представлять предмет под теми же отличительными признаками, под которыми представляют глухонемые, чтобы выражать его на мимике так, как выражают глухонемые, а с другой – чтобы приобрести навык к мимическому собеседованию и усовершенствовать оное до возможной степени, необходимо сколько возможно чаще обращаться с глухонемыми и руководствоваться при собеседовании с ними советами тех лиц, которые весьма часто обращались с ними и понимают их мимику.

Частое обращение с глухонемыми и руководство советами людей, понимающих мимический язык, суть вспомогательные способы к общему, основному способу. Эти три способа имеют приложение при собеседовании о всяком предмете. Ими должен пользоваться всякий, желающий изучить мимический язык глухонемых и беседовать с ними. Что же касается пастыря церкви, то он, при собеседовании с глухонемыми о предметах религиозных, должен пользоваться и нижеследующими способами:

1) Все истины религии более или менее отвлеченны. Но отвлеченных предметов, которые мало известны, или совершенно неизвестны глухонемому, самих по себе нельзя объяснять ему; потому что он может не понять значения мимических знаков, выражающих отвлеченную истину. Для того, чтобы глухонемой удобнее мог понимать и усвоять отвлеченные истины, на мимике необходимо объяснять их предметами обыкновенными, более известными ему, которые имеют сходство с первыми. Этот способ объяснения и раскрытии отвлеченных истин имеет приложение и при собеседовании с людьми, обладающими даром слова и чувством слуха. И для них невидимое объясняется видимым, сверхъестественное естественным, божественное человекообразным. Сам Спаситель употреблял этот способ для объяснения высочайших истин своего Божественного учения (см. притчи в евангелии); равным образом пастыри и учители церкви подобиями из мира видимого объясняли самые непостижимые догматы христианского вероучения, наприм. предвечное рождение Сына Божия и таинство Пресвятыя Троицы. Не иначе как этим же способом следует объяснять и глухонемым все отвлеченные истины религии. Из обыкновенных, естественных предметов надобно избирать тот, который служит ближайшим подобием отвлеченной религиозной истины, облекать его в свойственную ему мимическую форму и посредством мимических приемов возводить мысль глухонемого к созерцанию сверхъестественной истины религии. Наприм. неизреченные блага вечного блаженства не иначе можно объяснить глухонемому, как чрез мимическое изображение внутренней настоящей радости человека, или истинных настоящих удовольствий и чрез приложение этого изображения к райскому блаженству.

2) Весьма многие истины христианского вероучения изображены на иконах и картинах. Так православная церковь наша на картине изображает молитву Господню и символ веры; изображает на иконах отдельно каждое Лицо Пресвятыя Троицы и совместно три Божественные ипостаси с представлением их единства; у нас есть изображения Бога, как Творца и Промыслителя вселенной; есть изображения бесплотных сил и служения их роду человеческому; мы имеем изображения святых угодников Божиих, воскресения мертвых, суда Христова и других предметов и истин религии. Всеми такого рода изображениями пастырь церкви должен пользоваться при собеседовании с глухонемыми. Раскрывая религиозную истину, которая изображена на иконе или картине, пастырь церкви, прежде преподания учения об этой истине, перстом своим должен указать глухонемому на ее изображение, а потом объяснять ее, дабы он тот же час сметил, о чем священник хочет беседовать с ним. Каждая икона, каждое изображение останавливает на себе внимание глухонемого и сообщает ему, если не полную мысль, то по крайней мере некоторое понятие; потому, что на каждой иконе, на каждом изображении отпечатлевается сущность изображенного на нем предмета и его отличительные признаки. Труд пастыря церкви, указавши глухонемому на какую-либо икону, объяснить и восполнить то, что выражено на ней.

3) Таинства церкви и вообще все священнодействия веры, при совершение их, сопровождаются разнородными обрядами. Поэтому преподавать глухонемому учение о таинствах и священнодействиях церкви необходимо 1) при самом совершении их, или вслед за тем, дабы он скорее сметил, о чем священник хочет беседовать с ним и 2) преподавать это учение чрез объяснение обрядовой стороны, в которую оно облечено, так как в этом случае можно избегнуть отвлеченности, которая служит значительным препятствием к удобопонятному собеседованию с глухонемыми.

Мы не имеем в виду показывать приложение указанных нами способов к мимическому собеседованию о всех вообще истинах религии, а для образца кратко покажем, каким образом пастырь церкви, как учитель христианской веры, может сообщить глухонемому некоторые понятия: 1) о Боге; 2) об ангелах добрых и злых; 3) о св. угодниках Божиих; 4) о молитве домашней и церковной; 5) о некоторых таинствах церкви; 6) о нравственности 7); о смерти и воскресении, и суде Христовом и наконец о рае и аде.

Из учения о Боге, почерпаемого вами из Божественного откровения, покажем, как пастырь церкви может беседовать с глухонемым а) о единстве и троичности Божией; б) о различии Лиц пресвятыя Троицы и предвечности их бытия; в) о равенстве их; г) о бестелесности и духовности существа Божия; д) о всеведение Божием; е) о Боге, как Творце и Промыслителе вселенной и наконец ж) о беспредельной любви Божией.

О единстве и троичности Божией. Чтобы сообщить глухонемому понятие о единстве Божием, надобно первоначально указать ему на бесчисленное множество однородных созданий Божиих и, мимически перечисляя их, вслед за тем обратить взор свой и взор глухонемого к Богу, изображенному на иконе; потом, отделивши перст свой от других перстов и указавши на небо и землю, сделать утвердительную мину, что Господь, изображенный на иконе, и на небе, и земле и везде также один, как один отделенный перст.

Чтобы передаваемое таким образом понятие о единстве Божием сделать более понятным, пастырь церкви пусть укажет глухонемому на какого-либо семьянина, окруженного своими разнородными родственниками; потом, обративши взор его к иконе Божией и коснувшись перстами своими руки Господней, пусть мимически сделает отрицательный знак (потрясет головою), что у Бога нет кровных по естеству, как у семьянина, на которого первоначально указал; вслед за тем пусть поднимет один перст и сделает утвердительную мину, что Господь также один, как один поднятый перст.

Что три Лица Пресвятыя Троицы не суть три бога, а один Господь Бог, – это можно объяснить глухонемому следующем образом: указавши ему на изображения Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого, вслед за тем, для изображения трех Божественных ипостасей, нужно поднять три перста правой руки и левою стиснуть их, так чтобы они составляла как бы один перст. Сделавши это, надобно опять указать на изображение Пресвятой Троицы и поднять один перст, – откуда глухонемой поймет, что Три ипостасный Бог – один. Но чтобы глухонемой не вообразил, что три лица Пресвятой Троицы сливаются между собою, надобно, после поднятия одного перста, поднять три перста и стиснуть их вмести, а за тем, указавши на изображение трех Божественных ипостасей, сделать приложение, что и они, во единстве существа не слитно существуют, как стиснутые персты.

В дополнение к мимическому изображению три-ипостасного существа Божия можно указать глухонемому на икону, изображающую единство и вместе троичность Божию и заставить его посмотреть на таковую икону сперва прямо, и он увидит личность Бога Отца, потом – с правой стороны ее, и он увидит личность Бога Сына, наконец – с левой стороны ее, и он увидит изображение Бога Духа Святого; вслед за этим нужно тремя перстами сделать знак, что хотя он видит и три Лица, но эти три Лица, представляющиеся с трех сторон разноличными, суть один Бог, также как одна икона, изображающая их, или один перст, поднятый для изображения их единства.

(Продолжение впредь).

***

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Октября 19 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Протоиерей Иван Михайлович Скворцов, умерший 5-го августа сего 1863 года,¹⁴⁵ принадлежит к числу не многих священнослужителей, которые по своей обширной и благотворной ученой деятельности известны почтя всему русскому духовенству. Редкий из священников не знает его по его сочинениям, а очень многие из бывших слушателей его в киевской академии и университете еще более знают и помнят его, как превосходного профессора, и высоко ценят его заслуги, как ученого. Сорок шесть лет службы Ивана Михайловича в высших учебных заведениях города Киева – духовных и светских, мужских и женских, при церквах – сначала приходской, потом университетской и наконец кафедральной соборной, сделали его известным гражданам г. Киева, знатным и незнатным, богатым и бедным, и за без укоризненную, в высшей степени многоплодную деятельность привлекли к нему общее почтение и расположенность. Мы уверены, что для почитателей памяти покойного будут интересны биографические сведения о нем, и в этой уверенности предлагаем вниманию читателей наших краткий очерк жизни и деятельности всеми уважаемого заслуженного отца протоиерея.

Иван Михайлович Скворцов, сын священника нижегородской губернии, арзамазского уезда села Стыткова, родился в 1795 году. Обучался сначала в нижегородской семинарии, а потом в санкт-петербургской академии и, окончив курс наук со степенью первого магистра богословия, определен 18 июля 1817 года в киевскую духовную семинарию профессором философии, математики и физики. Хранящиеся в киевском семинарском архиве его конспекты этих наук свидетельствуют об отличных дарованиях и обширных сведениях молодого профессора. Математику действительно он знал превосходно, как эминент знаменитого математика Гурьева, и до самых преклонных лет любил в свободные часы заниматься решением математических задач¹⁴⁶. Но киевская семинария, образованная из древней киевской академии, была только переходным местом службы ученого профессора.

С преобразованием древней киевской академии, Иван М. Скворцов, как отличный наставник, переведен, 29 сентября 1819 года, в академию на кафедру философия. И с сего-то собственно времени началась та неутомимая, многосторонне-ученая деятельность покойного, которая стяжала ему в академии и вне ее славу солидного, аккуратного¹⁴⁷ и глубоко ученого философа-профессора, и которая вызывала к нему особенное внимание высшего начальства, спешившего награждать труды деятельного служителя науки.

Покойный, как профессор, не был красноречив и многоречив в своих лекциях, как требовал того и самый предмет науки; за то слово его, при краткости, всегда отличалось верностью взгляда, силою, глубиною и обширностью содержания, и возбуждало самодеятельность мысли слушателя, что особенно и располагало к нему истинных любителей науки¹⁴⁸. Покойный изучил и знал свой предмет так, как не многим удается это. Записки по логике, метафизике и нравственной философий до пятидесятых годов оставались в ходу у студентов академии и служили программою при изучении помянутых наук. «Критическое обозрение религии Канта в пределах чистого разума», напечатанное в журнале министерства народного просвещения, может, для любопытствующих, представлять образец того, как и в каком направлении покойный читал в академии свои лекции. Имена доселе уважаемых профессоров – Карпова, Новицкого, Авсенева (Феофана), Гогоцкого и других, получивших свое философское образование под руководством покойного свидетельствуют о великом значении профессорской его деятельности в академии. Воспитанники 15-ти курсов академии с прискорбием, конечно, приняли весть о смерти Ивана Михайловича, и вознесут мольбы о нем ко Господу.

Но не одна кафедра занимала деятельность покойного в академии, и не одна философия составляла предмет его ученых занятий.

С первых же лет поступления в академию до конца своей академической службы Ив. М. Скворцов исполнял различные должности и нес труды в академии, кроме классических. Так – с 26 сентября 1819 по 10 июля 1820 года он исправлял должность библиотекаря академии; в 1823 году определен членом академической конференции, – в 1824 году – членом внешнего академического правления; в 1828 году – членом цензурного при академии комитета и исполнял безмездно должность цензора более 30 лет; в том же 1828, – потом 1829, 1833, 1838 и 1843 годах, по распоряжению высшего начальства, в качестве ревизора, обозревал семинарии – курскую, подольскую, волынскую, кишиневскую, киевскую и полтавскую. Видно, что покойный своею деятельностью, своим педагогическим тактом заслужил особенное доверие начальства, когда в такой короткий срок должен был обозреть шесть семинарий с подведомственными училищами. Как член внешнего правления и конференции (членом внешнего правления он оставался до 1861 г., а конференции до самой смерти), он отличался прямым, беспристрастным и опытным взглядом на дело, и мнения его всегда особенно уважалась. Наконец с 1839 по 1861 г. Ив. Михайлович был редактором журнала «Воскресное Чтение», издаваемого при академии, и деятельность его в этой должности была также усердна, аккуратна и полезна, как и во всех других.

Мы сказали, что ученая деятельность Ив. М. Скворцова не ограничивалась одною философиею. Кто только имел удовольствие беседовать с покойным о научных предметах, тот непременно скажет, что познания его были многосторонни и везде основательны¹⁴⁹. Да, он любил следить науку до последнего момента ее развития. Не говорим о других науках, даже астрономию изучил он основательно; но собственно в богословии он был таким же специалистом, как и в философии. Записки на послание к Ефесеям, за которые он в 1833 году получил степень доктора богословия, и до сего времени служат, если не главным, то лучшим руководством к уразумению сего послания. И без сомнения, не сан священства, который покойный принял еще в 1820 году, не звание протоиерея, которым он награжден в 1821 году, а глубокая богословская ученость предоставила ему, кроме академии, кафедру богословия в киевском университете св. Владимира в 1834 году, за тем в киевском институте благородных девиц и в образцовом пансионе. Так, совместно с академическою началась ученая деятельность отца протоиерея вне стен академии! Какова была эта деятельность, мы предоставляем судить лицам, принадлежащим к университету, и приводим их отзывы. «Преподавание профессора Скворцова, – говорит составитель истории университета св. Владимира, – отличалось спокойным, ровным изложением без всяких полемических выходок. Профессор хотел передать своим слушателям существенно-необходимые для образованного члена церкви сведения о св. учении и исторических судьбах. Никаких следов духа нетерпимости не выносили студенты из его лекций и не проявляли в отношении к товарищам. Повторением пройденного занимал профессор студентов сначала от 15-ти до 16-ти раз в год, а потом из трехчасовых лекций стал постоянно употреблять одну на репетицию пройденного в две предыдущие. После каждой лекции с неизменною аккуратностью преподаватель выдавал студентам записки по этой лекции, объем которых никогда почти не превосходил одного листа». (Русск. Слово. 1859 г. ноябрь). Это отзыв одного человека. Но вот взгляд и целой корпорации университета на всю деятельность покойного в университете и оценка этой деятельности. В дипломе, поднесенном покойному уже по выбытии его из университета, сказано: «Совет университета св. Владимира, желая выразить свое глубокое уважение заслуженному профессору сего университета по кафедре богословия, логики и психологии, протоиерею Ивану Михайловичу Скворцову, приобретшему почетную известность своими сочинениями в отечественной духовной литературе, и принес ему искреннюю признательность за понесенные им, в течение 25 лет службы при университете, труды по званию профессора и члена Совета и за постоянное содействие его научным стремлениям университета, избрал его, 11-го марта 1860 г., почетным членом университета св. Владимира»¹⁵⁰. К этому отзыву прибавлять нечего; в нем вполне охарактеризована и достойно оценена университетская деятельность покойного. Для нас удивительна, почти даже непонятна та изумительная энергия, с которою (при многоразличных поручениях начальства и других должностях по духовному ведомству) одновременно в трех высших учебных заведениях занимал он профессорские должности, и – та аккуратность, с которою неопустительно и плодоносно исполнялись эти должности. Тот оскорбил бы память покойного, кто не только сказал бы, но и подумал, что эта аккуратность постепенно обратилась в форму и не составляла особенного труда. Нет, мы знаем, что одною, самою строгою аккуратностью, без жизни, без духа, без интереса содержания не привлечешь внимания и расположения слушателей, тем более не дашь пищи собственной самодеятельности, а об убеждении и говорить уже нечего. Нет, обширная ученость покойного, великий педагогический такт, глубокое сочувствие и любовь к делу своего служения воодушевляли его на многотрудном поприще образования юношества и соделывали для него удобоисполнимым то, что для других может казаться неудобовыносимым бременем, или делом официального выполнения своих обязанностей. «Краткое начертание свящ. истории ветхого завета», «Краткое начертание историй нового завета», «Учение о богослужении православной церкви», «Чтения из церковной истории для детей» (1847 г.), «Записки по церковному законоведению», – первые долгое время считавшиеся учебными руководствами и имевшие несколько изданий, а последние также имевшие несколько изданий, – и до сего времени единственное руководство в средне-учебных духовных заведениях; вот печатные свидетели профессорской деятельности покойного, кроме письменных его лекций, о которых упомянуто нами выше, и о которых говорит составитель истории университета св. Владимира, именно – что догматическое и нравственное богословие в университете читаны о. протоиереем по своим запискам. Кстати здесь же упомянем о многочисленных – собственных и переводных статьях покойного, напечатанных им в «Воскресном Чтении», «Трудах К.Д. Академии», «Руководстве для сельских пастырей» и «Киевских епархиальных ведомостях»; но кроме сего – еще после него остались сочинения, на издание которых покойный предоставил право своим наследникам¹⁵¹. Такова была научная деятельность и таковы обильные плоды этой деятельности незабвенного Ивана Мих. Скворцева!

Как член духовенства г. Киева, Ив. Михайлович представлял собою образец пастыря церкви, и в этом звании, как и в других, был также неутомимым в своей деятельности при множестве возложенных на него обязанностей. Покойный всею душою был предан духовному званию. Он был пастырь по внутреннему призванию, и потому-то его служение в сане иерее и протоиерее представляло самый лучший пример, как пастыри церкви должны проходить свое высокое служение. Неутомимое усердие по богослужению, особенное благоговение к тайнодействиям, и отсюда величественность в совершении богослужения, постоянное проповедание слова Божия, внимание к нравственному состоянию прихожан, неупустительное и совершенно бескорыстное исполнение духовных треб, ласковое, и вместе с тем исполненное достоинства, обращение с прихожанами – вот те качества покойного, как приходского пастыря, которым должны подражать все священнослужители, желающие быть истинными пастырями своим пасомым и заслужить, подобно ему, любовь и уважение своих духовных детей. Истину слов наших подтвердят находящиеся теперь и живых прихожане Владимирской церкви, в которой отец протоиерей священствовал с 1820 до 1836 год. Нет сомнения, что высокие качества покойного, как приходского пастыря, совместно с многообъемлющим его умом и тем великим значением, какое он приобрел на своем посте, побудили начальство ему именно поручить, по Высочайшему повелению, обозрение церквей каменец-подольской епархии. Это поручение, по необычайной важности и огромности своей, по тем затруднениям, с которыми оно могло быть соединено, и по тем требованиям, какие должен был выполнить командируемый, яснее всего дает вам знать, какое высокое понятие имело высшее начальство о способностях о. протоирея. В синодальном указе, последовавшем, 4 февр. 1831 г., на имя Ивана Михайловича, сказано, что он по известной способности и опытности (когда ему было не более 35 лет), в следствие Высочайшего повеления назначается св. синодом для осмотра подольской епархии и обращения особенного внимания на скудость церквей и причтов и на образованность духовенства». По представлению святейшего синода, за отличное по всем отношениям исполнение сделанного ему (Ивану М.) поручения и за ревностное его служение, 1834 г. февраля 24 дня, Иван Михайлович Всемилостивейше сопричислен к ордену святой Анны 2-й степени, украшенному Императорскою короною. Награда по тогдашнему времени весьма важная! Пребывание отца протоиерея в продолжение целого года, с 11 февр. 1831 г. по 20 февраля 1832 г., в неспокойном крае, кроме его собственных трудов, стоило многих беспокойств ему и его семейству.

В ноябре 1833 года Ив. Михайлович, резолюциею митрополита Евгения, определен членом киевской д. консистории. Нужно знать состояние консистории в 30-х годах, нужно знать, чего требовал неутомимо-деятельный митрополит от своих сотрудников по епархиальным делам, нужно наконец знать нравственное состояние духовенства, в котором находилось оно после предыдущего слишком снисходительного управления, чтобы вполне понять трудность поста, на который избран покойный. И преосвященный Евгений не ошибся в своем выборе. Не только он сам, но и последующие архипастыри нередко обращались к покойному при решении запутанных дел. Взгляд покойного на дело был всегда прямой, беспристрастный, чуждый лицезрения, и всегда основательный; потому что законы гражданские и церковные во всей их подробности, со всеми исключениями, дополнительными указами и проч. были изучены о. протоиереем в совершенстве. «Записки по церковному законоведению», на которые мы указали прежде, служат достаточным подтверждением слов наших. От того – бедный, сирота, неправильно обижаемый, всегда находили в о. протоиерее верного защитника и самого лучшего советника. И обращение его в этом случае с нуждающимися в совете или защите в высшей степени достойно подражания. При своем достоинстве, при своей солидности, невольно внушающей уважение, покойный был ласков и внимателен к нужде просителя. Нам случалось даже слышать выражение удивления, касательно этой ласковости и внимательности. Много теплых молитв вознесется ко Господу об успокоении души преставльшегося от имевших нужду пользоваться его советами, защитою и слышавших из уст его слово живого участия к своему положению и состоянию.

В 1836 году с Владимирского прихода Иван Михайлович переведен, к церкви при университете св. Владимира; а в 1849 году был определен кафедральным протоиереем к киево-софийскому собору. Думаем, что всякому известна не столько многосложность занятий кафедрального протоиерея по собору, сколько важность этого звания. Быть представителем всего белого духовенства в большом городе и с достоинством поддерживать свой пост – это не малое дело. Но здесь-то собственно, без преувеличения и всякой лести усопшему нужно сказать, что Иван Михайлович был образцом и составлял красу белого духовенства; столица могла бы гордиться таким протоиереем. Не говоря о других качествах покойного в этом именно отношении, укажем на редкий такт его в обращении и отношениях с действующим духовенством. Всякий сознавал преимущества о. протоиерея, всякий питал к нему невольное уважение, и вместе с тем всякий в присутствии его не чувствовал ни стеснения, ни неловкости своего положения. С своей стороны о. протоиерей тщательно избегал всех случаев, где могло бы выразиться, что он представитель духовенства с начальственным значением. «Я не привык начальствовать», обыкновенно говаривал он, когда дело касалось служебных отношений. Подобное отношение о. протоиерея ко всему духовенству имело особенное значение в кругу ближайшего к нему духовенства; там он своим спокойным, терпеливым и братским характером умел умиротворять и сглаживать те неровности, которые всегда встречаются при неизбежных столкновениях лиц, соединенных совместными обязанностями и интересами. Поэтому имя Ив. Михайловича долго, долго не забудется в киево-софийском клире с самых светлых сторон. А умиленное чтение (по четверткам) акафиста святителю Николаю пред чудотворным его образом и весьма частое сказывание назидательных поучений¹⁵² не скоро изгладятся из памяти у всех, присутствовавших при богослужении во храме св. Софии – Премудрости Божией.

К особенным трудам Ивана Михайловича по собору нужно отнести большое участие его в деле по возобновлению собора, по постройке дома для соборных священнослужителей и приведении в порядок соборной библиотеки. Вскоре по окончании возобновления собора Ив. Михайлович составил «Описание киево-софийского собора по его возобновлении» (1843–53г.), – а открытые древние фрески подали ему повод к простому рассказу «о древних украшениях киево-софийского собора». Что касается до библиотеки, то она до Ив. Михайловича была в крайнем беспорядке и запустении. Книги и рукописи гнили. Ив. Михайлович все привел в порядок, составил книгам и рукописям каталог, а начал было знакомить публику с хранившимися там историческими материалами. Таковы: «автобиография Адама Зерникава» (напеч. в Трудах к. д. а.); «Записки Петра Могилы», «Хроника жизни Иринея Фальковского» и друг. (напеч. в Киевских епарх. ведом.). Но труд приведения в порядок библиотеки, находящейся в холодном и сыром здании храма, стоил трудившемуся – ревматической болезни.

(Продолжение следует).

3. Следует ли читать и влагать в руку разрешительную молитву при погребении умершего, которого постигла смерть без исповеди и святого причащения?

«Участь внезапно умершего, говорит о. Лев Левшин (владимирской губернии), предложивший нам этот вопрос, – участь так жалко скончавшего земное поприще и провождаемого в загробную жизнь, трогает сердца чувствительные и рождает сожаление в предстоящих гробу его; но торжественно что моя молитва, которою священник разрешает (?) усопшего от всех грехов, возглашая в услышание всех, что усопший сердцем сокрушенным покаяся, очевидно соблазняет предстоящих и подрывает в них веру в действительность молитв, сопровождающих умершего». Поставленный в недоумение этим размышлением, о. Левшин спрашивает: «нельзя ли в таком случае вместо нарочито составленной разрешительной от грехов (?) молитвы, читать молитву, поставленную в конце погребения? Мысль этой молитвы одна и та же, только выражена общее. Здесь священник, тоже по данной ему от Христа власти, разрешает (?) умершего от всех грехов, только не упоминая, что это прощение возвещается за сознательное, искреннее исповедание грехов, а просто по любви церкви, желающей каждому православному христианину наследовать царствие небесное».

Чтобы отвечать на этот вопрос, поставленный таким образом, необходимо обратить внимание на назначение и содержание разрешительной молитвы¹⁵⁴. Известно, что в древней христианской церкви отпадение от веры подлежало отлучению, и в случае раскаяния и обращения не вдруг получали право на присоединение к церкви, но подвергались иногда долговременным запрещениям и епитимиям. Подвергались также запрещениям и не отпадшие христиане за некоторые, особенно тяжкие грехи. Тот, кто находился в отлучении или под запрещением, хотя бы и изъявлял раскаяние в своем проступке, не получал окончательного разрешения дотоле, пока церковь не удостоверялась из его поведения, что он достоин быть опять принятым в общение с верующими. Разрешение давалось чрез возложение рук епископских или пресвитерских, соединенное с особенною молитвою. Но в случае опасной болезни, которая грозила больному смертью, церковь всегда давала кающимся разрешение. Если же по внезапной смерти или по неимению священника кающийся не получал разрешения, то она давалась ему и по смерти – при погребении или даже и после. Подобные разрешения необходимы были для того, чтобы умирающий имел благую надежду, по присоединении к обществу верующих, пользоваться церковными молитвами о нем, а верующие знали, что о нем позволительно молиться. Таким образом, по смыслу учреждения разрешительной молитвы, она служила, во-первых, для разрешения от клятв и запрещений, (а не от грехов), в во-вторых свидетельствовала, что получивший ее находился в общении с церковью и следовательно имеет право на молитвы ее об нем. Принимая во внимание то, что и всякий христианин, по немощи природы своей, может подпасть под клятву или запрещение и умереть без разрешения, святая церковь, по любви своей к верующим, не хочет, чтобы он и по смерти оставался связанным, и почла приличным давать всем умирающим о Христе разрешение. Но как умершему нельзя преподать разрешение положительным образом, какой употребляется при исповеди, то разрешение умершим преподается тоном молитвенным. Таким образом оно, в виде разрешительной или прощальной молитвы, вошло в состав чина погребения христиан с древнего времени, и находилось уже в тех требниках, которые принесены к нам из Греции еще при начале христианства в России. Доказательство находим в печерском патерике. Когда князь Симон просил у преподобного Феодосия печерского письменного благословения яко же в животе, тако и по смерти, то преподобный, принужден быв любве его ради, написал словеса молитвы иерейские прощальные. Очевидно, что здесь разумеется прощальная молитва требника. Эту молитву Симон, как известно, завещал положить себе в руку, и с тех пор разрешительную молитву начали давать в руки умершим¹⁵⁵. Из этого древнего сказания видно, что обычай влагать в руку умершего разрешительную молитву не есть установление вселенской церкви, и вошел у нас в России в употребление от случайного обстоятельства; стало быть он, как обычай, может быть наблюдаем и оставляем, как это и бывает действительно. Не всякий ведь покупает разрешительную молитву, а потому не всякому и дают ее в руки. Но то обстоятельство, что при Феодосии в требнике была уже разрешительная молитва, приводит к несомненному заключению, что она издревле входила в состав последования погребения, и потому, как древнее церковное учреждение, не должна быть оставляема при погребении христиан.

Но не лучше ли над умершими без исповеди читать прощальную молитву требника, нежели разрешительную молитву, печатаемую на особом листе, потому что в первой так же, как и в последней, как думает о. Левшин, священник разрешает умершего от всех грехов, не упоминая, что это прощение возвещается за сознательное, искреннее исповедание грехов? Этот вопрос легко разрешить сравнением содержания обеих молитв. Ни в одной из них священник не разрешает умершего от грехов; ни в той, ни в другой молитве нет положительной формулы разрешения, какая произносится священником над кающимся при исповеди; именно слов: «и аз недостойный иерей, властью Его (Иисуса Христа) мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих во имя Отца и Сына и Святого Духа». Напротив в обеих молитвах испрашивается только от Бога прошение грехов умершему. В молитве требника говорится: «Господь Иисус Христос да простит тебя чадо духовное, аще что соделал еси в нынешнем веце вольное или невольное»; в особенной разрешительной молитве тоже говорится: «Господь Иисус Христос... да сотворит чрез мене смиренного прощенно и сие на духу чадо от всех, елика яко человек согреши Богу». Только в особенной молитве разрешительной, кроме прошения о прощении грехов, прибавляется еще, как и следует, по цели этой молитвы, прошение о разрешений умершему клятв, и о прощении ему грехов забытых им: «аще же под клятвою или отлучением архиерейским или иерейским бысть, или аще клятву отца своего и матери своея наведе на ся, или своему проклятию подпаде, или клятву преступи, или иными некими грехами яко человек связася, но от всех сих сердцем сокрушенным покаяся, и от тех всех вины и юзы да разрешит его, елика же за немощь естества забвению предаде и та вся да простит ему человеколюбия ради своего». Видите ли, – что в обеих молитвах священник не разрешает умершего и не возвещает торжественно, что эти грехи действительно ему прощены, а только молится ко Господу о прощении их. Если же так, то, по святому праву церкви молиться об умерших христианах, не все ли равно – прочитать молитву требника или молитву, печатаемую на особом листе, и если последняя, как мы видели, полнее и целесообразнее, то не лучше ли читать над умершим ее вместо очень краткой прощальной молитвы требника? Испрашивая на этой молитве прощение прегрешений умершему, священник очевидно никого не соблазняет; но он произвел бы действительно соблазн, когда бы не дал в руку умершему молитвы нарочно для него купленной. Он впал бы в противоречие, совершая над умершим последование погребения, которое все проникнуто молитвенным духом, и – в то же время устраняя его от молитвы церковной. Пусть не смущает никого ограничение: «но от всех сих сердцем сокрушенным покаяся». Если бы в молитве упоминалось о предварительном раскаянии именно с тою целью, чтобы показать, что только при нем умерший действительно получит от Бога разрешение; то и в таком случае без всякого сомнения должно дать ему разрешительную молитву. Один Господь ведает, кто из неисповедавшихся пред смертью раскаивался сердцем сокрушенным. Ничто не дает нам права думать, что те, которые имели несчастье умереть без исповеди и святого причастия, останутся непомилованными. Мы должны веровать, что и их Господь помилует ради молитв о них святые церкви. И если молитвы святой церкви необходимы и спасительны для всякой души христианской, отшедшей в жизнь вечную; то не более ли еще они необходимы и спасительны для души, не успевшей очистить себя, при разлучении с телом, покаянием – и не успевшей, быть может, не по своей вине. Пусть же разрешительная молитва церкви исходатайствует прощение грехов тому, кто не успел получить в них разрешение на исповеди; пусть она свидетельствует и о таком, что он не лишен участия в молитвах о нем церкви и следовательно – не лишен надежды на помилование от Господа, милосердно внемлющего церковным молитвам об умерших!

Не говорим уже о том, что никто из священников не имеет права по своему усмотрению и произволу выбрасывать из богослужений и чинопоследований то, что ему покажется не соответствующим современным обстоятельствам. В наше время нет, например, оглашенных в церкви на литургии, однако же эктения об оглашенных не оставляется и никого не приводит в соблазн. То, что можно отменять или заменять в богослужениях и требах, обозначено, в церковном уставе, в служебниках и требниках; но нет нигде и намека на то, чтобы можно было по усмотрению отменять разрешительную молитву при погребении умершего.

4. По вопросу о приобщении младенцев. «У нас принято издревле, – пишет к нам один сельский священник, (киевск. губернии С.О.), – что мать, приходящая в церковь после сорокадневного очищения, приносит в тот день и своего младенца ко святому причастью, в первый раз. Но случается, что дитя до истечения сорокадневного времени умирает и потому лишается приобщения святых тайн. Такое лишение прихожане относят ко греху его матери, которая и сама, сознавая этот грех, просит у духовника разрешения в нем и епитимии для успокоения своей совести. Спрашивается, – о чем конечно спрашивают и прихожане своего пастыря, – как должно рассуждать, учить и наставлять, запрещать и разрешать сей грех в кающейся? Стеснять прихожан изменением этого благочестивого обычая на другое время не следует, потому что грудного младенца приносить в первый раз в храм Господень всего естественнее матери родной, да и положительно невозможно, если она живет далеко от церкви или в другой деревне». У нас не везде в одно и то же время в первый раз приобщают младенца святых тайн. Инде (преимущественно в великороссийских губерниях) новокрещенного младенца приобщают на первой литургии после крещения; в Киеве также в обычае приносить новокрещенных ко святому причащению на другой день после крещения; но в иных местах (в юго-западной России), как видно и из предыдущего рассказа, не приобщают младенца до истечения сорока дней по рождении его. Таким образом, при недостатке прямого канонического постановления о том, когда именно к первый раз должно приобщать новокрещенных младенцев, – вопрос этот предоставляется решению церковной практики и местного обычая. Не допускающие новокрещенных младенцев ко святому причащению до сорока дней, конечно, основываются на том, что он до того времени не воцерковлен, и с канонической точки зрения, по-видимому, правы¹⁵⁶. Те же, которые приобщают младенцев тотчас по крещении их, могут находить опору в догматическом рассуждении о новокрещенном и миропомазанном младенце, как о действительном члене Христовой церкви, которому после просвещения св. крещением и получения в таинстве миропомазания печати даров Духа Святого, ничто не препятствует вступить в теснейшее общение с Господом Иисусом Христом чрез приобщение святых тайн. – Но там, где младенца не приобщают ранее сорока дней по рождении его, в случае смерти младенца без святого причастия, возникает другой вопрос: как судить духовнику родителей младенца, умершего без причащения? – Конечно, таинство причащения, вводящее человека в спасительное единение со Христом, должно быть вожделенно для христианина, – оно преподается ему во оставление грехов и в жизнь вечную; но младенец, только что вышедший из купели святого крещения и омытый в ней от первородного греха, не чужд царствия Божия и в таком случае, если бы имел несчастье умереть, не сподобившись приобщения святых тайн. Значит, и о грехе родителей, которые до сорока дней не принесли младенца к приобщению, особенно там, где не в обычае приобщать детей раньше этого времени, – можно рассуждать, как о грехе невольном, и потому, если кающийся в нем желает епитимии, то для успокоения его совести, можно налагать епитимию легкую, которая относилась бы не к роду наказаний, а к роду благочестивых подвигов, никогда не бесполезных для христианина. Но где в обычае приобщать младенца до истечения сорока дней, там случаи смерти младенцев без причащения редки, потому что младенцев приобщают тотчас по крещении¹⁵⁷. Жена-родильница конечно не может и не должна сама приносить младенца в церковь для приобщения; это поручается обыкновенно или бабе, которая принимала младенца, или кому-либо из восприемников, – и в том, что дитя приносится в первый раз ко причащению не родною матерью, нет ничего предосудительного. Бывает, что мать умирает прежде истечения сорока дней по рождении младенца: ужели же подумает кто-либо, что младенцу надобно остаться без приобщения св. тайн за неимением матери, которая бы принесла его в церковь? Ведь не мать же приносит младенца в первый раз в церковь и ко святому крещению, – точно также и к святому причащению дитя может быть принесено и не матерью.

Различие Божественных ипостасей и предвечность их бытия. И различие Лиц Пресвятыя Троицы надобно изображать, указывая на икону Пресвятыя Троицы. Когда священник укажет на изображение Бога Отца и, представивши личность старейшую личности Бога Отца, сделает отрицательный знак, что таковой личности никогда не существовало; тогда глухонемой составит понятие, что Бог Отец ни от кого не рожден, но имеет самобытное бытие. Личное свойство Сына Божия можно объяснить глухонемому чрез мимическое приложение к Его предвечному рождению обыкновенного отношения какого-либо сына к своему родителю. Личное свойство Духа Святого можно объяснять глухонемому чрез мимическое представление исхождения Его из уст Бога Отца. Чтобы глухонемой не вообразил при этом, что Сын Божий и Дух Святый получили свое бытие во времени, пастырь церкви должен предварительно объяснить ему предвечность Бога Отца, – что можно сделать таким образом: указать на образ Бога Отца, изобразить, что Он старее всего, и сделать утвердительную мину, что Он существовал, когда еще не было ни солнца, ни луны, ни земли, потом взяться правою рукою под правое ухо, поднять вверх глаза; вздохнуть несколько раз и, поднявши правую же руку вверх, сделать посредством ее движение в самую неизмеримую отдаленность, покачивая при этом головою. Когда после таковой мимики глухонемой составит понятие о предвечности бытия Бога Отца; тогда священник, указывая на изображения Бога Сына и Бога Духа Святого, должен приложить а к Ним мимическую картину предвечности Бога Отца, потом совместно изобразить предвечность всех Божественных ипостасей и показать, что не было никогда такого времени, когда бы существовал Бог Отец один, без Бога Сына и Св. Духа, или с Богом Сыном без Духа Святого.

Равенство Лиц Пресвятыя Троицы. Для изображения равенства власти Лиц Пресвятой Троицы, нужно отдельно указывать на каждое из них и мимически делать знак, что и Бог Отец, и Бог Сын и Бог Дух Святый имеют одинаковое право десницею своею отсечь голову каждому человеку, или же уничтожить солнце, луну, землю и всю вселенную. Но когда священник захочет на мимике изобразить равенство чести, подобающей Триипостасному Божеству; тогда он, указывая на Бога Отца, должен креститься, коленопреклоняться и лобызать внутреннюю сторону рука своей, относя это лобызание к Богу Отцу, потом, отдельно указывая на образ Бога Сына и Бога Духа Святого, делать тоже самое.

Вездеприсутствие Божие. Когда священник укажет на образ Божий и быстрым рукодвижением сделает знак, что Господь в один и тот же момент находится и близ его, и на небе, и на земле, и на всех четырех странах вселенной; тогда глухонемой составит понятие о вездеприсутствии Божием.

Безтелесность и духовность существа Божия. Для того, чтобы объяснить глухонемому безтелесность существа Божия, необходимо первоначально указать ему на материальность и дебелость всякого сотворенного существа и, обративши взор свой и его взор к образу Божию, сделать отрицательный знак, что в Боге нет никакой материальности и дебелости. О духовности Божией глухонемой может составить понятие, когда священник мимически изобразит пред ним сходство существа Божия с атмосферою, нас окружающею, или с воздухом, исходящим из уст человека и повсюду распространяющимся.

Божественное всеведение. Чтобы преподать глухонемому учение о Божественном всеведении, священник должен указать ему на Божественные очи и от Божественных очей сделать рукодвижение к себе самому, к глухонемому, ко всем людям и наконец ко всей вселенной и стараться показать на мимике, что Господь в один и тот же момент видит все, что на небе, на земле, и под землею, видит всякое занятие человека, которое он совершает явно и тайно, когда солнце светит и тьма ночная покрывает землю, видит, что совершается в уме (челе) и сердце человека.

О Боге, как Творце и Промыслителе мира. Для мимического изображения понятия о Боге, как Творце вселенной, нужно первоначально изобразить отдаленность времени (как это сделать – говорилось выше), потом указать на небо, землю и всю вселенную и сделать отрицательный знак, что некогда не было ничего в мире, также как ничего нет на ладони (на которую указать) или в пустом сосуде, а был один Бог, и наконец мимически представить, что уста Господни раскрылись и стали изрекать свои Божественные глаголы, по которым явилось небо, земля, вода, растения и все, наполняющее вселенную.

Сотворение человека не трудно изобразить на мимике; – для этого надобно, после мимического изображения отдаленности времени и небытия людей, указать на Божественную десницу, представить, что она взяла горсть земли и составила неодушевленную фигуру человека, в уста коей Божественные уста вдохнули жизнь и душу, после чего человек раскрыл глаза, начал руками двигать, ходить ногами, сердце его начало производить биение, а чело мыслить. Чтобы на мимике изобразить сотворение первой жены, надобно представить первого человека спящим, у которого рука Божия вынимает ребро, и уста Божии велят этому ребру быть существом, подобным человеку, что Господь это существо подводит к первому человеку, возлагает венцы на головы того и другого и соединяет их правые руки, благословляя их, – после чего от них начали рождаться дети.

Когда священник желает мимически изобразить учение о промысле Божием, он должен указать глухонемому на икону Божию, представить, что руки Господни распростерты над всею вселенною и поддерживают бытие всякой твари, что Господь вздыхает над миром, или что тоже, печется об нем, сводит облака с облаками и разводит их, ниспосылает с неба дождь (который следует изобразить поднятием руки над головою, маханием над нею, частым ударением разделенными перстами в голову и спину и бежанием в дом), изводит из земли всякое растение, влагает в уста всякого животного и пернатого пищу и т. п.

Любовь Божия к миру и в частности к человеку. Общее учение о Божественной любви можно преподать глухонемому чрез мимическое изображение, что Господь десницею своею благословляет весь мир и к сердцу своему прижимает всю вселенную и что уста Его лобызают всякую тварь. Для изображения беспредельной любви Божией к человеку, надобно указать глухонемому на образ Распятого и представить, что до снисхождения Его на землю и вознесения на крест, все люди были очень мрачны и Господь отвращал от них свое Божественное лице; но когда Иисус Христос был вознесен на крест, тогда кровь, истекшая из Его Божественных язв, всех, приближающихся к кресту и взирающих на него, омыла от нечистоты, и Бог Отец тот же час обратил к ним свое Божественное лицо, простер к ним свои Божественные руки, принял их в свои объятия и стал благословлять и лобызать их.

Для образца мимического собеседования о святых ангелах, мы избираем учение православной церкви об их бестелесности, необычайной быстроте передвижения их с места на место, бесчисленном множестве их и об отношении их к Богу и людям.

Чтобы изобразить бестелесность св. ангелов, сперва надобно указать на изображение ангела, а потом на телесную природу человека и за тем сделать отрицательный знак, что существо ангелов не состоит из плоти и крови, напротив они суть духи, в подобие чего указать на воздух, исходящий из уст человека.

Для изображения необычайной скорости и быстроты, с которою ангелы переносятся с места на место, нужно перстом указать на крылья, с которыми ангелы изображаются, и сделать применительно к ним быстрое рукодвижение от неба к земли, от Бога к человеку и от человека к Богу, – откуда глухонемой поймет, что они не стеснены, подобно нам, формами пространства и времени.

Для мимического изображения числа св. ангелов, священник, указывая на изображения их, должен сперва считать их по перстам своим, потом, поднявши руки над головою, коснуться своих волос и, опустивши руки, опять считать их по перстам своим и за тем сделать мину, которая бы выражала невозможность перечисления ангелов.

Чтобы на мимике изобразить славословие ангелов, нужно указать глухонемому на образ Господа Саваофа, сидящего на престоле славы своей и окруженного бесчисленным сонмом ангелов, и представить, что они и днем и ночью, не зная покоя, с благоговением взирают на Господа, коленопреклоняются пред Ним, при молитвенном рукосложении покачивают головами своими и как бы обеими руками извлекают из уст своих и своего сердца хвалу и подносят ее пред лице Божие. Для изображения служения ангелов Богу, нужно представить, что они с особенным вниманием отверзают уши свои ко всякому глаголу, исходящему из уст Божиих, всякое слово Божие принимают к своему сердцу и с быстротою спешат во все страны мира исполнять волю Божию.

Отношение святых ангелов к людям глухонемой может понять, когда священник на мимике представит, что ангелы волю, исходящую из уст Божиих, влагают в уши людей, с неба взирают на города и веси и охраняют оные, парят над каждым человеком, перстами своими касаются главы его и указывают на Бога, слагают персты человека и заставляют его креститься и коленопреклоняться, молитвы людей возносят к престолу Божию, с оружием в руках защищают их от диавола (на изображение которого следует указать), и душу человека, после последнего, предсмертного вздоха, принимают на руки свои и возводят к Богу.

Желая сообщить глухонемому понятие о злых духах, пастырь церкви должен или первоначально указать на изображения их, или мимически представить их к том виде, и каком они изображаются словом Божиим и нашими простонародными живописцами, т. е. представить их существами слишком мрачными и крайне безобразными, с рогами, когтями на руках, с раскрытою пастью, с зубами, выдающимися из рта и т. п. За тем, указывая на образ Божий и крест Спасителя, представить, что они бегут от лица Божия, боятся и трепещут креста Господня и что Господь навсегда руками своими отгнал их от себя и отвратил от них свой Божественный взор: После того, указывая на людей, пастырь церкви должен представить, что диавол с страшным зверством, подобно свирепому псу, бросается на них, силится схватить их в свои когтяные руки, нанести им поражение и пастью своею поглотить их, но Ангел – хранитель (на изображение его надобно указать), стоящий по правую сторону каждого человека, огненным мечем своим воспрещает ему сделать это. Далее, священник должен представить, что диавол когтяными руками своими из своего отвратительного чела бросает богопротивные мысли в чело человека, а из своего хищного сердца бросает богомерзкие желания в сердце человека, – что отвратительные уста его нашептывают в левое ухо человека всякое зло, после чего человек, прислушивающийся к его нашептыванию, гневается, ярится, поднимает руку на ближнего, предается пьянству, пляшет, отвращается от Бога и творит всякого рода беззакония. Наконец священник должен изобразить мимически, что диавол с раскрытою пастью бегает вокруг молящегося, стращает его, указывает глазам его всякого рода соблазны, рукам его препятствует креститься, между небом и взорами его, устремленными горе, простирает покрывало, мешающее ему умом и сердцем возноситься к Богу и т. п.

Чтобы сообщить глухонемому понятие о святых угодниках Божиих, священник должен объяснить ему, кто они, какое отношение их к нам и в каком отношении мы должны находиться к ним.

Глухонемой поймет, кто таковы святые угодники Божии, когда священник, указавши на лики их, сделает знак, что они были такие же люди, какие и теперь живут на земле, т. е. когда представит, что и они сосали грудь матери своей, ели, пили, одевались, ходили, работали и проч.; но, во время земной жизни своей, постоянно возводили очи к небу, крестились, часто коленопреклонялись, отламывали кусок хлеба и давали согбенному старцу, или слепцу, покрытому рубищем, носящему котомку на плечах и держащему палку в руках, одевали нагого и пр. и пр.; а потом телом своим возлегли на одр, закрыли глаза, сложили руки, и тела их опустили в землю и зарыли, – при чем души их, после предсмертного, последнего вздоха, взяты святыми ангелами и вознесены на небо и теперь предстоят престолу Божию и созерцают Господа.

Когда священник мимически представит, что святые угодники Божии в молитвенном положении предстоят престолу Божию и, с высоты небесной взирая на землю, указывают Господу на людей и в тоже время крестятся, падают на колена, кланяются Ему и опять указывают на людей, – когда священник представит при этом, что Господь на прошения святых изъявляет свое согласие наклонением своей Божественной главы; тогда глухонемые составят понятие о молитвенном ходатайстве святых за нас грешных.

Составивши понятие об отношении святых угодников к нам, живущим на земле, глухонемой сам по себе выяснит то отношение, в какое он должен поставить себя к ним, как своим молитвенникам пред Богом. Труд священника в этом случае может состоять собственно в преподании глухонемому учения о различии между Богопочтением и чествованием святых Божиих. Преподать таковое учение можно посредством указания глухонемому на какое-либо важное лицо, имеющее над ним власть, и на приближенных слуг этого лица и чрез изображение различного отношения глухонемого к первому и последним.

О молитве домашней и молитве общественной пастырю церкви чаще всего следует беседовать с глухонемыми, так как молитва есть самое существенное, самое необходимое занятие человека и так как на молитву глухонемых родные их и приближенные к ним весьма мало обращают внимания, приписывая главное значение не умному собеседованию с Богом, не молитвенным подвигам, а самому чтению молитв, которое недоступно для людей, лишенных дара слова и чувства слуха. При встрече с глухонемыми, входящими в состав моих прихожан, я так беседовал с ними о домашней молитве: сперва на мимике изображал появление дневного светила, пробуждение их от сна и омытие лица водою, а потом захождение солнца и отхождение человека ко сну. После сего изображал молитвенное стояние человека пред святыми иконами, крестился сам, представлял коленопреклонение, возведение очей к небу и молитвенные вздохи и в заключение делал им вопросительный знак, молятся ли они таким образом в утреннее и вечернее время дня. Когда они отвечали мне утвердительно, или отрицательно, я тот же час советовал им, каждое утро, каждый вечер, в продолжение не малого времени (которое определял часами, висящими почти в каждой палате Кирилловской богадельни) стоять пред святыми иконами; взирать на них, креститься и творить по несколько земных поклонов. Пастырские советы мои подкреплялись изображением благоволения Божия к молящемуся и угрозою гнева Божия не молящемся.

Когда кто-либо из глухонемых пропускал общественное богослужение в воскресные и праздничные дни; при встрече с таковым, я мимически изображал дом, на котором возглавлен святой крест и делал ему вопросительный знак, почему он не приходил в церковь Божию молиться вместе с своими сожителями; за тем убеждал сих последних всегда звать с собою глухонемых для участвования в общественном богослужении. Когда глухонемые являлись в церковь, я велел им становиться впереди других, для того чтобы, с одной стороны, самому следить за их молитвою, а с другой – чтобы они видели обряды, сопровождающие богослужение и следили за совершением их. По окончания божественной литургии, по выходе народа из церкви, мною преподавалось глухонемым слово назидания: я поучал их стоять в храме Божием с благоговением, не осматриваясь на стороны, не передвигаясь с места на место, но взирая на святые иконы и следя за совершением богослужения; наставлял их, когда они должны наклонять головы свои, когда становиться на колена и ложить земные поклоны; объяснял им, что малым входом изображается явление Иисуса Христа на проповедь, а большим – вольное шествие Его на крестные страдания; внушал, что чтение причетником апостола среди церкви есть слово, исходящее из уст святых апостолов (на изображения которых указывал), а чтение диаконом евангелия есть слово, исходящее из уст самого Спасителя; указывая на святую чашу, давал им знать, что в ней находилась животворящая кровь и пречистое тело Спасителя, – для объяснения чего пользовался изображением Иисуса Христа, находящимся в правильнике пред началом молитв ко святому причащению; объяснял им, что приобщающиеся приобщаются самой крови, истекшей из язв Христовых, и самого истинного тела Господня, указывая при этом на язвы и тело Спасителя, изображенные на иконе. В заключение убеждал их ставить свечи пред святыми иконами и на обновление храма Господня ввергать в церковные кружки из кошельков своих лепты.

(Окончание впредь).

17. Библейская История, сокращенно извлеченная из священных книг ветхого и нового завета. С 107 картинками. Издание пятое, вновь пересмотренное. Спб. 1863 г. Тысяча пятидесятая. Карлеруэ. В придворной типографии В. Гаспера, Ц. 30 к. перес. за 1 ф.

18. Беседы с детьми о вере и нравственности христианской. Соч. священника и законоучителя Мариинского института Д. Соколова. Часть первая. Ветхий Завет. Спб. 1862 г. Ц. 50 к. перес. за 1 ф.

19. Беседы с детьми о вере и нравственности христианской. Священника церкви Мариинского Дворца Д. Соколова. Часть вторая. Новый Завет. Выпуск первый. История земной жизни Христа Спасителя до торжественного входа его в Иерусалим. Спб. 1863 г. Ц. 50 к. перес. за 1 ф.

Все три, названные нами, книги могут служить как хорошими руководствами для религиозно-нравственного воспитания детей, так и полезными книгами для народного чтения. Но последние две особенно останавливают наше внимание новою методой изложения священной истории. Потому мы, не останавливаясь долго на первой книге, займемся преимущественно разбором двух последних.

Что библейская история, сокращенно извлеченная из священных книг ветхого и нового завета (17), имеет неоспоримые достоинства, за это ручается уже одно то, что в настоящем году она вышла пятым изданием, и экземпляр, который мы имели в руках, принадлежит к пятидесятой тысяче экземпляров. В таком количестве расходятся только очень не многие из русских книг. Изложение ее весьма близко к духу и тону библейских повествований, и по своей простоте и наглядности вполне доступно пониманию как детей, так и вообще людей необразованных. Мы уверены, что эту историю грамотный крестьянин будет читать с большем интересом и удовольствием, чем большую часть книг, специально издаваемых для народного чтения. Поэтому мы надеемся, что эта книга, успевшая доселе, при незначительном числе грамотных людей в русской земле, разойтись в количестве до 50,000 экземпляров, с увеличением в настоящее время числа грамотных людей – вследствие распространения грамотности в простом народе – не остановится на пятом издании и переживет еще много изданий.

Автор двух последних книг (18 и 19) свящ. Д. Соколов имел в виду не простое догматическое изложение священной истории по общепринятому методу, но изложение, принаровленное к особенной цели, и потому составил свои книги по особенному методу и плану. Его поразили печальные результаты, бывающие следствием механического заучивания наизусть учебников, без понимания того, что заучивается. В предисловии к первой книге (18) он усиливается выяснить тот постепенный процесс, которым система механического заучивания молитв и учебников нравственно-религиозного содержания производит будто бы в своих питомцах убеждение, что точное и буквальное исполнение внешних обрядовых форм религии и есть истинно-религиозная жизнь, и что другого чего-нибудь, кроме формы и обряда, и нет в религии. Но о. Соколов не остановился, как делают многие, на одних упреках системы механического заучивания; нет, придя к убеждению в необходимости изменить систему религиозно-нравственного воспитания детей, он тотчас приступил к самому делу, и даже не удовольствовался своей одиночной деятельностью, но изданием своих руководств хочет и других деятелей религиозно-нравственного воспитания детей привлечь к своему делу.

Какие же положительные требования для религиозно-нравственного воспитания детей ставит о. Соколов на место системы механического заучивания? «Вера, говорит он далее в своем предисловии, как совокупность религиозных убеждений разумного существа, должна быть разумна; а потому и преподавание закона Божия должно утверждаться на разумных началах. Но нужно заметить, что разумность преподавания закона Божия, как руководительного начала жизни, состоит не в том только, чтобы ребенок понимал преподаваемое, а главным образом в том, чтобы сознавал необходимость и видел возможность приложить преподаваемое к своей жизни. Эту связь закона Божия с жизнью человека не должно выпускать из виду, что к сожалению случается очень часто». Значит, о. Соколов желает не только того, чтобы преподавание закона Божия было понятно – доступно пониманию детей, но главным образом того, чтобы преподавание это было жизненно, развивало в детях практическое, живое и деятельное религиозно-нравственное чувство, возбуждало и укрепляло в них сознание необходимости и возможность жить нравственно – добродетельно. Метода механического заучивания уже большею частью преподавателей закона Божия признана неправильною и оставлена. Но понявши несостоятельность механической методы, развивающей одну память насчет других способностей, многие законоучители не дошли до сознания истинной методы преподавания закона Божия, а остановились в своей реформе на полпути. Преподаватели закона Божия совершенно удовлетворяются тем, если воспитанник поймет и самостоятельно расскажет объясненный ему урок. Но мы полагаем, что этим удовлетвориться еще нельзя. Недостаточно того, чтобы человек узнал известную нравственную истину; нужно, чтобы он сознал необходимость проводить эту истину в практической жизни. Это и есть главный недостаток нашего воспитания, что нам дают множество знаний, но не дают убеждения в необходимости прилагать эти знания к жизни. И остаются эти знания в наших головах совершенно бесплодными, как талант, зарытый в землю, и становимся мы людьми умными, но непрактичными. У нас в обществе установилось даже убеждение, что ученый человек не может быть практическим человеком. Но если так вредно преобладание отвлеченного умственного начала над практически-жизненным в преподавании других наук, то еще более вредно это преобладание в преподавании закона Божия; потому что закон Божий есть систематическое изложение нравственных начал жизни, и след. преподавание его должно быть направлено исключительно к тому, чтобы возбудить в воспитаннике решимость проводить эти начала в своей практической жизни. Что пользы из того, что воспитанник хорошо знает догматы и заповеди христианского учения, когда он не чувствует необходимости и не видит возможности проводить в своей практической жизни эти догматы и заповеди? Такое знание также бесплодно, как и незнание. «Объясняют, говорит о. Соколов, ребенку слово за словом символ веры, потом заповеди, и в тоже время не указывают на тесную, неразрывную связь, которая необходимо должна существовать между верою и добрыми делами. Что же выходит из этого? Так как в представлении ребенка вероучение и правоучение не связаны между собою, то вера его остается бесплодною, мертвою; он и не представляет, что нужно обнаруживать ее в своей жизни; а понятия нравственные не имеют твердой основы, которая находится в вере, и потому очень шаткие. На требование не только удобопонятности преподавания закона Божия, но и удобоисполнимости его предписаний отвечают обыкновенно, что ребенок не может понять приложимости к жизни всех догматов и заповедей христианского учения. Совершенная правда; но точно также отвечают и защитники старой системы механического заучивания приверженцам новой системы сознательного понимания уроков, что ребенок не все может понять и след. по необходимости должен будет много механически заучивать в законе Божием. Но зачем же ребенок будет изучать то, чего он не в состояния понять? Странно было бы, если бы мы семилетнему ребенку начали излагать богословские понятия о Боге и о церкви Его, хотя бы самым кратком образом; из такого изложение он не вынес бы никакого понятия о предмете изложения. Но можно другим путем, о котором мы много говорили в разборе книг о. Афинского и г. Невского, довести ребенка до понятия о Боге и до сознания необходимости веровать в Него и молиться Ему. Сделайте так, и дитя само будет просить вас научить его молиться Богу и исполнять Его заповеди. Выясняйте дитяти те догматические понятия, которые доступны его пониманию, те заповеди, которые он немедленно может применять к жизни в своем маленьком детском мире, но не выходите в своих объяснениях за пределы этого мира, потому что все, что лежит за пределами его, все это чуждо дитяти, не понятно ему. Прекрасно, если дитя, живя в своем маленьком мире, приобретает привычку все дознанные им нравственные истины немедленно прилагать к жизни, хоть сумма этих истин и не велика по малости его практического мира, – привычка эта сохранится в нем и тогда, когда с возрастом расширится круг его практической деятельности и увеличится сумма его знаний.

Мы уже не раз говорили о том, что понятия о Боге и Его заповедях всего лучше могут быть выяснены детям путем исторических рассказов о таких лицах, вся жизнь и деятельность которых была практическим осуществлением учения христианского, – и о таких событиях, в которых особенно сильно и наглядно выразилась любовь Божия к людям и благотворное смотрение Его промысла о судьбах рода человеческого. Чтобы возбудить в детях живую любовь к Богу и стремление заслужить Его любовь к себе исполнением Его заповедей и нравственною жизнью, для этого нужно представлять Бога детям благим и любвеобильным. Но величайшее действие Божественной любви к людям есть спасение людей страданиями Сына Божия. Поэтому все преподавание священной истории должно быть направлено к тому, чтобы выяснить детям порядок домостроительства Божия в деле спасения людей, тот постепенный путь, которым любовь Божия в ветхом завете приготовляла людей к принятию Спасителя, а в новом – вводить их в Его благодатное царство. След. цель преподавания священной истории должна состоять не в том, чтобы заинтересовать детей рассказами, а в том, чтобы возбудить в них живое чувство любви к Богу. Поэтому и представлять Бога в рассказах из священной истории нужно не столько чудодействующим и славным, сколько любящим и страдающим ради спасения людей. «Преподавание священной истории, говорит о. Соколов, не должно быть в разладе с тою целью откровения, которая выражалась в судьбах церкви Божией. Расскажите ребенку те обстоятельства ветхозаветной истории, которые указывают на развитие зла в человеке; представьте ему, как человек много страдал вследствие этого зла и как сильно желал Спасителя; представьте ему это зло так, чтобы он увидел присутствие его в себе самом, – тогда у него явится желание спасения. Раскройте ему потом нравственный характер жизни Христа, который, спасая род человеческий, спас и его, но только под тем условием, если он будет стараться жить также, как жил его Спаситель, и в случае уклонения от этого образца, будет каяться и молиться. Тогда священная история уяснит ребенку те убеждения, которые он должен иметь для своего спасения; а эти убеждения приведут его к добрым делам, предписываемым в заповедях, и таким образом вероучение христианское, при всей краткости, в какой будет предложено ребенку, образует в уме его стройное целое».

Итак о. Соколов полагает, что преподавание закона Божия должно иметь целью не только развитие в детях ума – способности понимания и мышления, к чему стремятся и все другие науки, но главным образом развитие в них чувства, возбуждение любви к Богу и стремления заслужить Его любовь добрыми делами, нравственною жизнью и вообще исполнением заповедей Божиих. Преподаватель закона Божия, по мнению о. Соколова, должен заботиться не только о том, чтобы дети узнали и поняли закон христианский, но главным образом о том, чтобы они сознали необходимость и поняли возможность исполнять этот закон в практической жизни. Такое понятие о цели преподавания закона Божия, по нашему мнению, есть вполне и единственно справедливое. Каким же методом нужно преподавать закон Божий, чтобы преподавание его достигало этой цели? Метод преподавания закона Божия, рекомендуемый о. Соколовым, состоит в следующем. Преподаватель должен поставить себе целью – развить в детях практическое и деятельное религиозно-нравственное чувство, возбудить и укрепить в них убеждение в необходимости быть нравственными и добродетельными людьми. Для достижения этой цели, он должен преподавать священную историю не в виде отрывочных рассказов, интересных для детей по своему содержанию, но как связное и систематическое целое, преследуя во всем преподавании одну мысль, именно – раскрытие бесконечной любви Божией к людям, открывшейся в ветхом завете постепенном приготовлением людей к пришествию Спасителя, а в новом – самым совершением спасения чрез страдания Сына Божия. Установивши такое понятие о цели и направлении преподавания, преподаватель в самой практике преподавания должен поступать так. Сначала должен рассказать детям, как можно проще и ближе к пониманию и жизни их, известный факт из священной истории; потом, начав беседу с детьми, управлять ею и руководить суждениями детей так, чтобы дети, не замечая и не чувствуя его влияния на ход и развитие своих мыслей, высказывали свое суждение о факте сами собой – самостоятельно, как бы по собственному своему соображению. Метод преподавания, как вероятно согласятся читателе, превосходный! Но о. Соколов опустил из виду неудобоприменимость его в полном объеме в большей части наших учебных заведений. Прежде всего, применение этого метода преподавания к практике требует, чтобы преподаватель был человек серьезно-образованный, обладал большими психологическими сведениями и успел стать на точку зрения детей; а эти требования не всегда и не везде исполнимы. Потом применение этого метода возможно только в таком случае, если число воспитанников не велико и преподаватель не стеснен никакими обязательными программами преподавания. Хорошо, если все эти благоприятные условия существуют; но в большей части учебных заведений этих условий нет. Каким бы образом стал о. Соколов применять рекомендуемый им метод преподавания закона Божия, если бы он был, например, учителем в низшем отделении духовного училища, в котором находится более 100 детей? Вести беседу разом со всеми детьми невозможно; говорить с каждым из них порознь об одном и том же предмете не достанет ни времени, ни терпения у преподавателя. Можно бы конечно разбить учеников на группы и беседовать о предмете урока с каждой группой отдельно; но и то невозможно, отчасти потому, что пока учитель будет заниматься с одной группой, все другие, ничем не занятые, будут шалеть, шуметь и мешать занятиям учителя. Другое обстоятельство, препятствующее принять везде метод преподавания закона Божия, рекомендуемый о. Соколовым, – то, что в казенных, например, училищах, деятельность учителя ограничена программою. Он обязан в известный срок времени пройти известный отдел закона Божия, и от него не примут в извинение рассуждений в роде того, что для учеников полезнее, если они половину отдела изучат самостоятельно и с пониманием, чем если они целый отдел заучат машинально – без сознания, – не примут потому, что если допустить произвол в преподавании для одного учителя, то этим нарушится правильный ход преподавания в целом заведении, и притом это могло бы повести к некоторым злоупотреблениям, потому что не все же учителя бывают вполне добросовестны в исполнении своих обязанностей, вследствие всех этих соображений мы уверены, что применение к практике метода преподавания закона Божия, рекомендуемого о. Соколовым, в полном его объеме не возможно в больших заведениях, подобных духовным училищам. Но во всяком случае, так как метод этот сам по себе превосходен, желательно бы было, чтобы преподаватели закона Божия, по возможности и насколько позволяют это местные условия, старались применять его к делу. Полное применение этого метода возможно, во-первых, в домашнем воспитании, во-вторых, в таких школах, где число учеников не велико и не существует обязательных программ преподавания. Поэтому мы рекомендуем обратить внимание на книги, изданные о. Соколовым, более состоятельным священникам и вообще всем нашим читателям, имеющим возможность заменить ученье детей в низших учебных заведениях домашним воспитанием. Кроме того, народные сельские школы, в которых местные сельские священники бывают или единственными учителями, или во всяком случае законоучителями, как раз удовлетворяют всем условиям, необходимым для применения к практике метода преподавания, рекомендуемого о. Соколовым. Число учеников в этих школах большею частью не очень значительно; деятельность учителя не стеснена никакими подробными и частными программами преподавания, так что он свободно может располагать и временем и объемом преподавания. Поэтому мы особенно рекомендуем сельским священникам, преподающим закон Божий в сельских народных школах, обратить серьезное внимание на метод преподавания, рекомендуемый о. Соколовым. Занимаясь делом преподавания при различных местных и бытовых условиях, они могли бы сделать множество практических замечаний касательно удобо-применимости этого метода при разнообразных условиях и обстоятельствах и чрез это развить и улучшить самый метод.

Читатели могут заметить нам, что, обративши внимание исключительно на метод преподавания, мы ничего не сказали о самих книгах о. Соколова. На это мы ответим, что в преподавании известного предмета главное дело не в том или другом руководстве (хотя и руководства имеют при этом значение), но в методе преподавания. Хороший учитель, преподающий предмет по разумному методу, может и при плохом учебнике обогатить учеников большим запасом сведений и развить в них самостоятельное мышление о предмете преподавания, тогда как плохой учитель, руководясь, например, системой механического заучивания уроков, и при самом прекрасном учебнике не только не принесет никакой пользы своим ученикам, напротив повредит их развитию. Руководясь этими соображениями, мы сочли себя вправе обратить главное внимание на метод преподавания, и разбор самых книг ограничить немногими замечаниями. – Сам автор говорит о своих книгах, что в «Беседах его предлагается не руководство для заучиванья уроков, а книга для чтения и материал для бесед с детьми. Дело учителя довести этот материал до понимания дитяти при помощи строго последовательной катихизации». (См. Предисловие к выпуску 1-му второй части). Значит о. Соколов смотрит на свои Беседы, как на руководство не для учеников, а для учителя, как на образец, которому должен следовать учитель, применяя к практике рекомендуемый автором метод преподавания. А для более ясного представления того метода преподавания, которому следует автор, он предложил полную катихизацию первого параграфа и в 1-й и во 2-й части своих Бесед и вопросы для катихизации второго параграфа во 2-й части. При этом автор счел нужным сделать еще одно замечание. «В катихизации ответы ученика для краткости представления в отрывистой форме. На практике должно требовать от него полных ответов, чтобы приучить его к обстоятельному высказыванию своих мыслей». – Ко всему этому мы с своей стороны можем присоединить, что книги о. Соколова с той точки зрения, с какой он сам на них смотрит, т. е., как руководство для учителя и материал для бесед с детьми, хороши и удовлетворяют своей цели. Но если бы кто-нибудь вздумал дать эти книги самим детям в руки и не стал бы следить за их чтением, то дети многого в них не поняли бы, и многого не стали бы читать, потому что все нравственные и догматические рассуждения в книгах естественно кажутся скучными детям. Дети любят рассказы, так называемые, объективные, в которых бы событие было рассказано наглядно и возбуждало бы в них деятельность воображения и чувства. В этом отношении хорошо удовлетворяет цели указанная нами «Библейская История» (17). Поэтому, если бы те, которые, по словам о. Соколова (см. Предисл. к 1-му выпуску 2-й части), «возражают против его бесед, будто многое в них слишком трудно для понимания дитяти», занялись упрощением этих бесед и большим сближением их с степенью понимания детей, то труд их вероятно был бы встречен с большим удовольствием всеми интересующимися воспитанием детей. Тогда беседы эти достигали бы двух целей; составляя образец и материал бесед для учителя, она в тоже время были бы прекрасною книгой и для чтения самих детей без руководства учителя.

П.Р.

Преосвященнейший Владыко, Милостивейший Архипастырь и Отец.

Простите общему сетованию паствы Тамбовской; – весьма прискорбно расставаться с Вами, Архипастырь просвещеннейший и любвеобильнейший.

Счастливая своими высокими Архипастырями, она желала бы долее назидаться словами и делами каждого из них: но, как низшая в Иерархии, не имеет права удерживать на скромной кафедре своей тех, коих Всевышний призывает к служениям высшим. Сознаем, что следует радоваться и Вашему восхождению, подобно предшественникам; и благодарим Господа, благоустрояющего Ваши Архипастырские труды, – благодарим Государя Императора и Святейший Синод, самим призванием Вас на кафедру древнейшую и почтеннейшую высказавших свое доброе мнение об Архипастыре, к чести и радости паствы. – Но как нам радоваться, расставаясь с тем, кто был строителем нашей радости?

Впрочем высказываем это не с тем, чтобы смущать и затруднять Ваше отшествие. Мирное, благоприветливое, исполненное благодеяний, оно если и сопровождается выражениями нашей преданности и сожалений, то к общей радости всей церкви Русской – православной, как свидетельство истинно отеческих уз ее Архипастырей с своими паствами. Паства же Тамбовская крепко и постоянно любит своих Архипастырей, – считает их своими всегда, – священно хранит их имена, исполненные мира, назидания, утешения, – отовсюду приосеняется их благословениями.

Напутствуя и Ваше Преосвященство, быть может, последним прощанием, усерднейше просим, – сохраните отеческое воспоминание о пастве Тамбовской, не умеющей говорить Вам о своей любви, но умеющей любить Вас глубоко, глубоко... И надеемся, – не забудете Вы первенца своего, для счастья коего много и много потрудились.

Благодарим Вас за все труды, внешние и внутренние, коими вы болезновали о нас. Благодарим Вас от имени всех сословий сея паствы, среди коих Вы пребыли для всех равно миротворцем и добротворцем. Благодарим от имени священнослужителей и от клира, коих тяжелые труды и трудное положение Вы облегчали приветливым обращением и справедливым участием. Благодарим от лица всех иноческих обителей сея паствы, в коих Вы утверждали дух подвижничества. Благодарю от лица наставников и воспитанников семинарии и училищ, коих просвещенное внимание и отеческая заботливость руководила, возбуждала и вела на истинном пути к просвещению. Благодарю от имени сирот, коих слезы благодарности незаменимы словами. – От всех и за все благодарим и не забудем, как Вы любовью сносили и врачевали немощи наши.

Простите нас, если когда чем оскорбили Вас, если когда не вполне исполнили Вашу Святительскую волю, если и теперь не умеем вполне высказать Вам свою благодарность.

Благодарим, простите и благословите.

Ректор Семинарии Архимандрит Геннадий

В пользу западнорусского духовенства, пострадавшего от польских мятежников, в редакции «Руководства для сельских пастырей» получено: от протоиерея Василия Соколова 2 р. 10 коп., от священника Плотникова 2 р., от неизвестного 1 р. Итого 5 р. 10 коп.

***

Печать дозволяется. Киев. 1863. Октября 23 дня.

Цензор священник Алексий Колосов

Всесильный Создатель наш может хранить нас Сам Собою и без преставления к нам ангельской стражи; Владыка наш, не требуя ничьей помощи, Сам Собою может управлять жизнь нашу; содержа Сам всю тварь видимую и не видимую, чувственную и духовную. Сам может и соблюдать нас. По всемогущей Его силе, неисследимому совету, непостижимой мудрости и бесконечному разуму угодно было, сотворив ангелов и поставив их вечно царствовать в благодати Его, заповедать им, чтобы они сохраняли человека во всех путях его. Ангелом слоим заповесть, говорит пророк Давид, сохранити тя во всех путех твоих (Псал.90:11).

В честь сих святых ангелов, наших хранителей, святая церковь совершает ныне празднество, называемое собором святого архистратига Михаила и прочих бесплотных сил. Это собор девяти чинов ангельских, в три иерархии расположенных, – собор архангелов, ангелов, херувимов, серафимов, сил, властей, престолов, господствий и начал, которые стоят окрест престола Божия и молятся за весь мир. Имена каждого из ангелов всего этого бесчисленного небесного воинства известны единому Богу. Нам же Слово Божие открыло только имена семи архангелов Божиих, которые ближе всех чинов ангельских предстоят Богу в неприступной славе Его. Кто не знает сих имен – слушай: первый архангел Михаил, архистратиг, т. е. воевода сил небесных, второй Гавриил, третий Рафаил, четвертый Уриил, пятый Салафиил, шестой Егудиил, седьмой Варахиил.

Они, как и все ангелы Божии, суть духи бесплотные; но так как они являлись людям в образе юношей, то и изображаются на иконах в юношеском виде, каждый с принадлежностями, соответствующими его служению. Так святой Михаил изображается топчущим ногами Люцифера; левою рукою держат зеленую пальмовую ветвь, а правою копье, вокруг которого обвивается белая хоругвь, перетканная красным крестом. Святой Гавриил держит в правой руке фонарь с горящею свечою, а в левой – зеркало из зеленого камня, по местам красноватого. Святой Рафаил в поднятой левой руке держит врачебный сосуд, а правою ведет отрока Товию, несущего рыбу. Святой Уриил – в правой руке держит меч, обращенный к груди, а в левой – ниспущенный пламень. Святой Салафиил имеет лицо и очи опущенные долу, а руки пригнутые к груди, как у молящегося с умилением. Святой Егудиил в правой руке держит золотой венец, а в левой трехконечный бич. Святой Варахиил изображается носящим в полах одежды своей цветы белых роз.

Все эти принадлежности, с которыми изображаются святые архангелы, суть видимые знаки великого служения каждого из них у Господа.

Каждый из них имеет свое особенное знаменитое служение, именно: Михаил есть служитель Божественной славы, страж, защитник и ограждение Божией чести. Гавриил – служитель Божественной крепости и провозвестник Божиих таинств. Рафаил – служитель Божественных целеб, изливаемых на немощное естество человеческое. Уриил – служитель Божественных благоволений, свет, освещающий познанием Бога, и огонь, возжигающий божественною любовью сердца человеческие. Салафиил – служитель Божественных молений, непрестанно молящийся к Богу о роде человеческом, научающий и возбуждающий людей усердно, благомысленно и умиленно молиться. Егудиил – служитель Божественных хвалений и исповеданий, укрепляющий в подвигах и трудах тех, которые трудятся для славы имени Господня, и ходатайствующий им за то у Бога награду. Варахиил – служитель Божественных благословений и дарований, посылаемых людям от благоутробия Божия.

Эти семь наиближайших к величеству Божиему архистратигов, по Божиему повелению, управляют всеми небесными чинами и иерархиями, а вместе с тем, как и все святые ангелы, посредствуют между Богом и нами и служат нашему спасению, как о сем говорит ясно апостол Павел: не вси ли суть служебнии дуси, в служение посылаемии за хотящих наследовати спасение (Евр.1:14).

Чем управляют в нас святые ангелы, как действуют, какие оказывают благодеяния душе и телу нашему, – этого ни исчислить, ни выразить невозможно. Достаточно нам звать, что святые ангелы, хранители наши, по повелению Божию, пребывают с нами неотступно, присутствуя при нас и днем и ночью, на всяком месте, и невидимо хранят нас во всех путях наших. Велика и неизреченна милость и любовь Божия к нам недостойным! Знать любит нас Господь, знать имеет о нас великое попечение, что и ангелами своими нас ограждает, да ополчением их соблюдаемы и наставляемы достигнем спасения. К дорогим предметам приставляются и хорошие блюстители; знать дороги мы у Творца нашего, что Он приставил к нам в блюстители бесплотных, бессмертных духов, жителей горнего небесного града, предстоятелей престола Божия. К малым детям обыкновенно приставляют пестунов, которые их на руках носят. Малы мы у Владыки нашего, умалены от ангел, – однако мы любезные Ему дети. Даде нам область чадом Божиим быти (Ин.1:12), а потому к нам, как к малым детям, Он приставил добрых воспитателей и хранителей, – святых ангелов, да на руках носят нас. На руках возмут тя, да некогда преткнеши о камень ногу твою (Пс.90:12).

Воистину хранят нас святые ангелы всегда, когда мы благо ходим, т. е. когда идем не на зло какое-либо, не на прогневание Бога, а за добрым делом и с добрым намерением. Хранят нас все служебнии дуси, в служение посылаемые за хотящих наследовать спасение. Но особенно заботятся о нас наши ангелы-хранители, данные каждому из нас от святого крещения на соблюдение душ и телес наших. Они направляют наши мысли, желания и дела ко всему доброму, помогают нам во всех делах благочестия, служат нам поборниками на злого сопротивника нашего – диавола и ходатайствуют пред Богом о спасения душ наших.

Если же святые ангелы, по Божиему изволению, оказывают нам такие благодеяния, то какую мы можем воздать им благодарность? Предадим самих себя их руководству и покрову, будем им благопослушны, постараемся быть внимательными к тем добрым внушениям, которые они влагают в наш ум, будем делать то, что они повелят нам, да не отгоним их от себя греховными делами. Святые ангелы суть духи чистые и только с чистыми любят водворяться. Очистим же себя от всякие скверны плоти и духа, да водворимся под сению крил их.

Святой архистратиже Михаиле со всем ангельским собором! Покрый нас кровом крилу твоею и отжени от нас всякого врага и сопостата. Аминь.

С прискорбием мы замечаем, что в современном нашем обществе, а иногда даже и в литературе проводятся неверные и неправославные воззрения на пастырское служение. Некоторые, быть может, увлеченные протестантским взглядом на священство, хотели бы, чтобы и наши священники были такими же чиновниками, как и протестантские пасторы, чтобы они свободно могли переходить из священства на другие должности, равным образом и из разных государственных должностей в священство. Само собою, такое желание основывается на убеждении, что служение пастырей не заключает в себе ничего особенного, что их религиозные занятия и обязанности ничем не отличаются от занятий и обязанностей других чиновников. Не так смотрела на это служение древняя христианская церковь; не так смотрят на него и современные, истинно-православные христиане, верные преданиям и учению единой, вселенской, апостольской церкви. Православное, греко-российское исповедание тем и отличается от других христианских исповедании, что оно верно и неизменно сохраняет учение единой кафолической, апостольской церкви, изложенное в творениях св. отцов и утвержденное канонами семи вселенских, и девяти поместных соборов.

Чтобы доказать ошибочность и неосновательность высказанного выше воззрения и чтобы указать истинный взгляд Церкви на этот предмет, мы намерены здесь изложить мысли одного из знаменитейших вселенских учителей христианской церкви о трудности и важности пастырского служения. Из этих мыслей великого учителя читатели увидят совершенную неприложимость высказанных воззрений к пастырям православной церкви.

Св. Иоанн Златоуст так высоко ставил пастырское достоинство, что не находил ничего выше его в мире. Оправдываясь пред другом своим Василием в возведенных на него обвинениях, будто бы он не принял епископского сана по гордости, он довольно подробно раскрывает высокую важность священства и тем показывает, что гордость нимало не пострадала бы от принятия такого достоинства. «Когда дело идет, говорит он, «об избрании на степень священства, которое столько превосходнее всех других достоинств, сколько дух превосходнее тела; осмелится ли кто обвинять меня в гордости? И справедливо ли отказывающихся от должностей, менее значительных, обвинять в безрассудности, а уклоняющихся от обязанностей гораздо важнейших винить не в безрассудности, а в гордости? Это все равно, как если бы кто презревшего должность пастушескую стал называть не безрассудным, а гордым человеком, между тем как отказавшегося от владычества над всею вселенною и от начальствования над всемирным войском, вместо безумца, назвал бы горделивцем. Нет, нет. Обвинители не столько обвиняют нас, сколько самих себя. Ибо одна мысль, что возможно человеку презирать столь великое достоинство, одна уже эта мысль обнаруживает, как они ценят оное. Для чего никто доселе не осмелился помыслить что-либо подобное о достоинстве ангелов?... Это потому, что мы имеем высокое понятие о силах небесных и пр.¹⁶⁰

Важность священства и высокое достоинство пастыря Златоуст открывает из самых названий, усвояемых чинам священного сана. У св. Златоуста священник часто называется ангелом, так как он есть вестник Божий и говорит не свое, но – что принял от Бога. «Дело вестника передать одно то, что самому ему сказано. Посему и священник называется вестником (ангелом), как возвещающий не свои слова, но Пославшего»¹⁶¹. Священник также у Златоуста называется посредником и ходатаем нашим пред Богом так как он возносит наши молитвы к Богу и испрашивает у Него нам милость, – общим всех отцом, отцом духовным, учителем вселенной, врачом. Называется евангельскими именами – свет мира, соль земли, град стоящий вверху горы¹⁶². И все эти наименования соединяются с высоким значением. Как общий всех отец, священник обо всех заботится; как отец духовный – рождает в жизнь духовную, святую; как врач духовный – целит души, пораженные грехом. Соль земли, – так как сохраняет и осоляет то, что было уже исправлено Иисусом Христом, и не дает миру испортиться во зле; свет миру, – так как своими добродетелями он должен светить миру и своим учением озарять умы и сердца людей.

Посмотрим теперь, как высоко ценил св. Златоуст достоинство пастыря во всех частях его служения. Много высокого и важного заключается в той части пастырского служения, где пастырь является как учитель и насадитель веры. «Что равно проповеданию»? – вопрошает св. Златоуст в одном месте.¹⁶³ В другом месте, приведши слова апостола – прилежащии добре пресвитеры сугубыя чести да сподобляются, паче же трудящийся в слове и учении, он доказывает, что священники трудящиеся в проповедании достойны великой чести, потому что они предпринимают великий труд¹⁶⁴. Учители духовные имеют особенную важность потому, что они преподают особенно важное учение. Доказывая превосходство духовного начальства пред светским, св. Златоуст между прочим говорит: «сверх того там нет слова о любомудрии; никто не станет учить, что такое душа, что – мир, что будет с нами после сей жизни, куда мы переселимся отсюда, к как достигать добродетели..., а в церкви о сих только предметах и говорят. Посему весьма справедливо будет назвать церковь и судилищем, и врачебницею и училищем любомудрия, и местом, где назидается душа, где опытно учится она востекать к небесам.¹⁶⁵ Пастыри преподают учение не ими самими или их предшественниками изобретенное, но данное им самим Богом, для всеобщего распространения между людьми. Шедше научите вся языки и проч. – Господь сказал не одним только апостолам, но и всем будущем учителям веры, всем пастырям¹⁶⁶. И потому все, чему священник учит, не его собственное, но данное ему Богом Св. Златоуст, говоря о том, что уважение к священнику есть уважение к самому Богу, и приведши, в опровержение недоумения о уважении священников недостойных, текст из евангелия от Матфея – на Моисеове седалище седоша книжницы и фарисее и проч., продолжает: «или не знаешь, что такое священник? Или он свое говорит?»¹⁶⁷ В другом месте на это св. Златоуст говорит, что «священник возвещает нам не свое, но – Пославшего»¹⁶⁸. Или: «возлюблении! мы служители; мы не свое глаголем, но Божие»¹⁶⁹.Наконец и самая цель учения пастырского несравненно выше обыкновенных человеческих целей. Вся его заботливость, вся ревность его направлена не к временному счастью и славе, а к вечному спасению вверенного ему стада. «Учитель ничего, что клонится ко спасению учеников, не должен почитать тяжелым», говорит святитель. «Ибо если и блаженный Иаков день и ночь томился на страже стад, – гораздо более должен это делать тот, кому вверены души»¹⁷⁰. Посему Златоуст постоянно требовал, чтобы учители, поучая пасомых, имели в виду не громкие одобрения, не славу, а только спасение их и славу Божию¹⁷¹. И сам неоднократно высказывал, это своим слушателям. «Что пользы мне в ваших громких одобрениях; я требую от вас одного только, чтобы вы вашими действиями показали мне свое одобрение, доказавши на деле ваше послушание»¹⁷².

Но если где, то именно в богослужении открывается высокое, божественное достоинство пастырского служения. При богослужении пастырь действует не сам собою, но силою Духа, невидимо присутствующего в церкви. Благословляет ли пастырь, – его благословение есть Божие, которое Бог сообщает через него¹⁷³; возносит ли молитвы, – это молитвы не простого человека, но молитвы посредника между Богом и людьми, ходатая, который для того поставлен, чтобы ходатайствовать за верующих пред Богом¹⁷⁴. Об этом ходатайстве пастырей св. Златоуст говорить, что они «не только возрождают нас (крещением), но имеют власть разрешать от грехов и после крещения содеянных. Ибо сказано: «болит ли кто в вас» и пр. (Иак.5:14, 15)»¹⁷⁵. Но этого мало: священник совершает таинства, по его молитве и благословению претворяется хлеб и вино в чистейшую кровь и тело Господа Иисуса Христа. Это действие священника до того возвышает его служение, что он представляется служащим не на земле – между людьми, но на небе – между ангелами. В третьем слове о священстве, опровергая обвинение, будто он не принял епископства по гордости, св. Златоуст между прочим говорит, что это обвинение походит на то, как если бы кто стал обвивать его в том, что он не принял ангельского достоинства по гордости. Очевидно, достоинство ангельского чина из гордости скорее можно принять, нежели отвергнуть. «Ибо», продолжает святитель, «когда увидишь Господа закланного и предложенного и священника предстоящего жертве и молящегося, народ же окропленный драгоценною его кровью, – думаешь ли ты, что ты между людьми и находишься на земле? И не перенесен ли ты на небеса?... Кажется ли это тебе достойным презрения? И таково ли это, чтобы кому-нибудь можно было превозноситься пред ним? Хочешь ли и из другого чуда видеть превосходство этого священнодействия»? Далее святитель приводит пример Илии, низведшего огонь небесный на жертву. «Удивительно это и полно всякого ужаса. Итак, перенесись к тому, что ныне совершается. Не удивительное только увидишь, но превосходящее всякое изумление». Затем св. Златоуст представляет священника приносящего святые дары¹⁷⁶. Об этом же в другом месте он говорит, что престол, на котором совершается жертва, становится как бы небом, а служение священника небесным¹⁷⁷. «Кто размыслит», говорит св. Златоуст, «сколь важно то, что будучи еще человеком обложенным плотью и кровью, священник присутствует близ блаженного и бемсмертного Существа, тот увидит, какой чести удостоила его благодать Духа»¹⁷⁸. Если самое совершение таинств возводит священника на такую высоту, как девствующего непосредственно Духом Святым; то высота эта с не меньшею ясностью открывается и из тех плодов, какими сопровождается совершение таинств. Посредством таинств священники возрождают в жизнь духовную, сообщают нам дары Святого Духа, примиряют с нами прогневанного нами Господа. Сравнивая священников с родителями плотскими св. Златоуст говорит: «плотские родители не могут защитить детей своих и от телесной смерти, даже не вольны отогнать от них заразившую тело болезнь; сии напротив часто спасали болезненные души, долженствовавшие погибнуть... Кроме того, плотские родители никакой не могут оказать помощи детям, когда сии оскорбят какого-нибудь знаменитого и сильного человека. Но священники часто примиряли с людьми не вельможей, не царей, а раздраженного Бога»¹⁷⁹. Этою стороною своего служения священник очень много возвышается над обыкновенным состоянием людей. Между ним и прочими людьми такое же должно быть различие, какое находится между духом и телом, или даже более. «Сколько одаренные разумом люди различаются от бессловесных, такое же должно находиться различие между пастырем и пасомыми, даже можно сказать более»¹⁸⁰.

Если теперь обратим внимание на последнюю сторону пастырского служения – управление паствою, и тут увидим все превосходство священнического достоинства. Уже то одно, что власть пастырей имеет происхождение свое от Бога, уже это одно утверждает за нею неоспоримо ее превосходство. Ибо если и всякое начальство достойно и необходимо требует уважения и повиновения (такое уже устройство человеческих обществ, что одни должны повелевать, другие повиноваться¹⁸¹; то тем более достойно уважения начальство церковное, так как начало его в Божественном домостроительстве нашего спасения. Но не менее говорит о важности пастырского управления и то назначение, к которому определяется пастырь. «Еще ли будешь противоречить мне», спрашивает св. Златоуст своего собеседника в словах о священстве? «Еще ли будешь говорить, что я с недоброю целью подвергнул тебя обману, когда ты имеешь быть поставлен от Бога блюстителем всего имения Его и делаешь тоже самое, за исполнение чего, как сказал Христос, Петр в состоянии будет превзойти и прочих апостолов? Петр, говорит Он, любиши ли Мя паче сих? Паси овцы Моя. Он мог бы сказать ему: если любишь Меня, – постись, спи на голой земле, бодрствуй непрестанно, защищай притесняемых, будь для сирот вместо отца и для матери их вместо мужа. Но теперь оставив все, что говорит? Паси овцы Моя». И далее, продолжая, святитель показывает, какие люде нужны для того, чтобы управлять церковью¹⁸². Видно из этого, как высоко ставил св. Златоуст управление церковное. Он как бы нарочно привел разные виды добродетели и подвигов, и показал, как все это мало в сравнения с управлением человеческими душами.

Св. Златоуст часто сравнивал власть церковную с правительством гражданским, и в этих сравнениях показал все превосходство церковной власти пред всякою другою. Здесь все важнее и выше – и предмет управления и характер, и цель, к которой стремится правительство церковное. Предмет пастырского управления есть душа человеческая. Власть церковная управляет не внешним только поведением, но и внутренним состоянием души. «Что священник определяет на земле, то Бог утверждает на небе. Господь согласуется с мнением рабов своих! И что же другое Он вручил им, как не всю небесную власть? Имже, говорит, отпустите грехи, отпустятся, а имже держите, держатся (Ин.20:23). Какая власть может быть более сей? Отец отдал весь суд Сыну (Ин.5:22). Теперь вижу, что Сын весь суд сей предоставил священникам¹⁸³. И как предмет пастырского управления превышает предметы управления других властей; так точно возвышается и характер его. Священники употребляют также наказания, и наказания эти тем важнее, чем выше предмет их управления. «Хотя я не имею меча», говорит св. Златоуст, «но имею слово острее меча. Я не низвожу огнь, но владею учением горячее огня, которое сильнее может сожигать... Мы имеем власть вязать»¹⁸⁴. «А кто, быв связан, разорвет узы; тот увеличит для себя зло»¹⁸⁵. Наконец и в самой цели управления церковного открывается его превосходство. Пастырь заботится не о временном только благосостоянии подчиненных, но по преимуществу о их нравственном состоянии, их спасении, заботится о том, чтобы души вверенные его попечению сделать достойными наслаждаться жизнью вечною.

Начальство духовное доказывает свое превосходство и тем плодами, которые приносит оно обществу. В одной беседе на второе послание к Коринфянам св. Златоуст так об этом рассуждает: «христианство гораздо лучше внешних законов держит в порядке вашу жизнь. Ибо ежели страх даже за скрытные грехи делает человека более осторожным, нежели опасение только за явные; и ежели требование отчета даже в малых поступках более возбуждает к добродетели, нежели наказание за важные вины: то очевидно, что и начальство такого рода более всякого другого утверждает нашу жизнь». «Исследуй», говорит он далее, «каковы были человеческие дела, пока еще не было сего судилища; тогда не знали даже имени тех добродетелей, какие совершаются ныне. Кто отваживался на смерть? Кто презирал славу? Кто, убежавши мирских мятежей, возлюбил пустыню – матерь любомудрия? Где тогда известно было им девство? Все это и многое другое еще важнейшее было следствием сего судилища, делом сего начальства»¹⁸⁶. Так благодетельно влияние начальства церковного на жизнь народа.

Высокое достоинство новозаветного священства св. Златоуст показывает еще из сравнения принадлежностей его с принадлежностями ветхозаветного священства. В одном месте он так рассуждает о сем: «страшны были и таинственные принадлежности предблагодатного служения, как то: (Исх. 28) звонцы, пуговицы, драгоценные камин... Но если кто рассмотрит свойства служения благодатного, найдет, что те страшные таинственные принадлежности малы, в сравнении с сими последними; и что сказанное о законе справедливо может относиться и сюда, т. е., что оного славного и не можно считать славным с сей стороны, по причине преимущественной славы». И вслед за тем св. Златоуст представляет величие священника совершающего евхаристию¹⁸⁷. Тоже превосходство служения новозаветного пред ветхозаветным св. Златоуст показывает и в других, местах¹⁸⁸. Во всех этих местах заключается та мысль, что если и ветхозаветные храмы и служение требовали высокого благоговения, тем более требуют новозаветные; потому что там были только тень и прообразы, а здесь явилась самая сущность божественной благодати, здесь тело и кровь Господа. По этому превосходству служения новозаветного, священникам христианским сообщается благодать Божия. Рассуждая о трудности и важности церковного начальства, святой Златоуст так говорит о принявших оное: «посему он и получает от Святого Духа помощи»¹⁸⁹. В другом месте, сказавши о превосходстве нового завета пред ветхим в том отношении, что там Дух может даровать жизнь высшую, духовную, св. Златоуст так продолжает: «сию (жизнь низшую) давали и пророки, а той никогда, потому что никто не может оставлять грехи, токмо един Бог (Лк.5:21). Но и низшей жизни не могли бы сообщить пророки без того же Духа. И не то только удивительно, что Дух животворит, но и то еще, что Он даровал и другим силу животворить¹⁹⁰. И так как слова, которые далее святитель здесь приводит – приимите Дух Свят... имже отпустите грехи и пр. (Ин.20:22, 23), относятся в других местах у него не к одним апостолам, но ко всему новозаветному священству; то и сказанное здесь о Духе относится также ко всему священству. На этом основании св. Златоуст показывает такое превосходство священников христианских пред иудейскими: «священники иудейские имели власть очищать тело от проказы, или лучше, не очищать, а только свидетельствовать очищенных (Лев.11); и однако известно, сколько тогда завиден был священнический сан. Но священники новозаветные получили власть не быть свидетелями очищенных, но очищать – не проказу тела, но скверны души». И потом он показывает, какого уважения поэтому достойны священники новозаветные¹⁹¹.

Итак по всем сторонам своего служения священство имеет высокую, неоспоримую важность. Высокое достоинство священства св. Златоуст показал и в том уважении, которого он требовал для пастыря. Говоря об уважении, каким пользовались языческие жрецы, святитель делает такое приложение: «да слышат живущий ныне, какое попечение древле имели о жрецах идолов, и да поучатся хотя равную честь воздавать тем, которым вверено служение Богу всяческих. Ибо если и оным заблуждающим воздавалась такая честь, то тем более священникам Божиим. Или не знаете, что честь переходит к Владыке всех? Итак не презирай принявшего честь; не для него обязан ты делать, что от тебя зависит, но для Того, которому он служил»¹⁹². «Если презираешь его (священника), – не его презираешь, но Бога, поставившего его¹⁹³. И священника, как служителя, никто не только сам не должен поносить, или осуждать, но и другим должен заграждать уста¹⁹⁴. А те, которые осуждают его, недостойны приступать к таинству¹⁹⁵. Так как уважение к священнику есть уважение собственно к его сану, то оно не перестает быть обязательным и тогда, когда по своим действиям священник оказывается недостойным этого уважения. Св. Златоуст предписывает уважать священников и недостойных; потому что и чрез них действует благодать и совершается наше спасение. «Пресвитеры, какие бы ни были», говорит он, «за достоинство служения получают великую честь». И выше: «Божественная благодать действует и в недостойном, не для нас, но для вас»¹⁹⁶. «Посему не воздающие сану их надлежащей чести гораздо преступнее Дафана и его сообщников и достойны тягчайшего наказания... Кто сей несчастный презирающий столь великие блага? Разве тот только, кто пришел в демонское неистовство»¹⁹⁷.

(Окончание следует).

Теперь, как всюду заговорили о нуждах российского духовенства и о мерах к улучшению быта его, позволительно да будет и нам сказать о состоянии кавказского духовенства.

Чем жило доселе духовенство на Кавказе? По всему Кавказу, как только где возникали новые станицы, духовенство назначалось с пособием от казны, прогонами и подъемными деньгами. Пособие это редко покрывало убытки и расходы при переходе из отдаленных мест на Кавказ. Одна мечта: «здесь Кавказ, тут поле военной чести и славы», – влекла духовенство в эти непроходимые горы. Но и эта мечта никогда не осуществлялась для станичного духовенства. Заключенный, как в крепости, священник просиживал золотое время в пустой станице, задавленный со всех сторон нуждами. Духовенство кавказских станиц дремало среде грома военного, не имея выхода и за вал станичный. Грустно воспоминать эту плачевную жизнь, когда мы сидели дома и высиживали скуку в военном стане. Нужно же было чем-нибудь кормиться. Если правда что «с горя и кусок в рот не лезет»; то горемычное духовенство здешних новых станиц мало и рассуждало о насущном хлебе. Есть, бывало, провиантская мука, или сухари, найдешь кусок говядины где-нибудь на ротном дворе, – вот и все пропитание. Станичное духовенство на Кавказе жило по пословице: «по одежке протягивай ножки». Иначе и не могло быть. Двести рублей серебром в год жалованья, получаемые по-третно, всегда была недостаточны; истратив их, священник должен был или входить в долги, или терпеть нужду; от этого до сих пор не найдете ни одного священника в станицах даже порядочно одетым.

Священник на Кавказе далеко, далеко не родня русским священникам, которые только и думают о том, чем жить, детей кормить и т. д. У нас жизнь идет чисто по пословице: «Бог даст день, Бог даст и пищу». А откуда она последует? Если есть за что купить ее на торгу, мы покупаем, не рассуждая уже о том, что нужно копейку поберечь «на черный день». Эта пословица не в чести у нас и не в нашем духе. Хлебного сбора здесь нет; пахатных земель и лугов не отводят для духовенства. А на двух стах рублях жалованья и со всеми доходами далеко не уедешь. Мы не скоро догоним и тот бедный причт духовенства, который пашет и косит, берет хлебом и землею, а едва имеет пропитание.

Итак желали бы и мы, чтобы священная воля Монарха об улучшении быта духовенства осчастливила и нас, по крайней мере, настолько, чтобы иметь нам копейку для семейных нужд, для приличной одежды, а в случае смерти, на содержание наших вдов и сирот. А то очень тяжело становится на душе, когда посмотришь, что нет ничего в запасе ни для себя, ни для детей. Если везде духовенство с восторгом встретило Высочайшее повеление об улучшении быта духовенства, то тем более в глухих ущельях Кавказа оно обрадовалось, узнав такую Всемилостивейшую волю своего Государя, и с нетерпением ждет счастливого ее исполнения.

Священ. Петр Егоров Павильонов

Станица Абадзехская.

Кубанского Казач. войска.

Извлечение из Свода законов Российской Империи узаконений, относящихся до духовного ведомства православного исповедания. Составлено столоначальником Темниковского Духовного Правления Федором Малютиным, Ц. 50 к. на перес. за 2 фун. Спб. издание товарищества Общественная Польза. 1863 г. стр. 422.

Нет сомнения, что знание действующих законов, касающихся того или другого сословия, составляет необходимость для всех лиц того сословия, до которого они касаются. Тоже должно сказать и о постановлениях, так или иначе относящихся до духовенства. Нет нужды говорить, в какое затруднение бывает поставлен священник, не знающий существующих правил и постановлений. Нет надобности указывать на те нередкие случаи, в которых духовное лице может сделать опущение, допустить ошибку, дать промах единственно по тому же неведению. А незнанием законов никто не может извиняться. Случается также, что справедливые и законные настояния духовенства пред теми или другими властями и лицами гражданского ведомства остаются без действия между прочим потому, что не сделано ссылки на закон, на котором может основываться требование. Таким образом книга, которая заключала бы в себе узаконения, относящиеся до духовенства, церквей, церковного, благоустройства и благочиния по делам веры и ограждения прав церкви православной, составляет насущную потребность духовенства. Было уже несколько опытов составления таких сборников, для руководства духовенству. Все эти сборники составлены и изданы были частными лицами. В 1850 году издан был Е. Колоколовым Указатель законов о властях и установлениях духовных; но книга эта по своей высокой цене (3 р. сер.) не всем была доступна. Сверх того она неудовлетворительна по своей системе в распорядке глав и подразделений и по своей неполноте. При составлении этого указателя, как видно, обращено было внимание только на целые главы, находящиеся в Своде законов и относящиеся к духовному ведомству. Эти только целые главы и помещены в «Указателе», и то не все. Тех же одиночных статей, относящихся в духовному сословию, которые рассеяны по всем 15 томам Свода законов и помещены между гражданскими постановлениями, в Указателе нет. За всем тем разошлось два издания Указателя г. Колоколова. Другая книга в том же роде, составленная в 1860 году Н. Александровым, под заглавием: Сборник церковно-гражданских постановлений относящихся до лиц православного духовенства, отличается только лучшим распорядком глав и распределением статей по главам, но так же, как и «Указатель Колоколова, не полна, а в некоторых частях в отношении к полноте еще не удовлетворительнее. Не маловажное неудобство при употреблении книги г. Александрова то, что в ней не каждая статья закона приведена отдельно, а несколько статей соединены вместе, а внизу под чертою сделаны цитаты с указанием на эти статьи. В случае надобности не всегда легко догадаться, где кончается одна статья, и начинается другая. Книга, заглавие которой мы выписали вначале полнее обеих предыдущих. В «Указателе» г. Колоколова заключается 885 статей, извлеченных из Свода законов, в «Сборнике» г. Александрова около 675 из Свода и 160 из Устава духовных консисторий, а в книге г. Малютина более 1200 статей и сверх того несколько приложений. Г. Малютин пополнил свой сборник узаконениями об обязанности священников при исправительных заведениях, об участии духовных лиц в оспенных комитетах и об обязанностях их по предмету оспопрививания, о пенсиях и пособиях духовным лицам по министерству народного просвещения, по военно-учебным заведениям и другим ведомствам, о пенсиях по орденам, о преимуществах церковных старост, о богадельнях в селениях казенных и удельных, об учреждении при церквах кружек от приказов общественного призрения, о детях законных и незаконных, о кладоищах, о погребении умерших, о предупреждении и пресечении преступления лиц, лишенных духовного звания, о вкладах от духовных мест и лиц в кредитные установления. Это целые главы. А то не мало помещено таких статей, которые одиночно находятся между чисто-гражданскими постановлениями и в прежних сборниках были опущены. Впрочем глава о вкладах в кредитные установления составлена сбивчиво и не соответствует нынешнему положению этих установлений; в ней приведены узаконения, которые при реформе кредитных установлений в 1860 году отменены, напр. в числе кредитных установлений показаны Заемный Банк, Коммерческий Банк с его конторами, Сохранные Казны Императорского Воспитательного Дома, Приказы общественного призрения, тогда как Заемный Банк упразднен, Коммерческий Банк переименован в Государственный, прием вкладов с Сохранные Казны и Приказы общественного призрения прекращен, а все прежние вклады их должны быть переданы в Государственный Банк или его конторы. В этой же главе помещены правила о реформе кредитных установлений (§ 650), а в приложении правила о разделении на 4 категории капиталов, внесенных казенными ведомствами в кредитные установления в отношении количества процентов, тогда как правила эти имели временное значение при упомянутой реформе. Таким образом почти все §§ главы о вкладах лишни. Вместо приведенных в ней статей, следовало бы в нее ввести некоторые статьи из Устава Государственного Банка, приведенные в приложении (стр. 362–366). С другой стороны, книга Малютина, хотя значительно пополнена, все еще неудовлетворительна в отношении полноты: в ней не приведено еще многих узаконений, относящихся до духовенства, церквей, касающихся так, или иначе веры, благоустройства и благочиния церковного. Так напр. в ней опущены следующие узаконения: о духовенстве в горных заводах (Том. VII. Уст. Горн. ст. 922–930), о духовенстве в войске Донском, об имуществах войсковых церквей, о духовных училищах в земле войска Донского (Свод военн. пост. Ч. 1, кн. 2. Примеч. к ст. 3618), о благоустройстве церковном и учебном в земле Черноморского, Кавказского, Азовского, Астраханского и проч. казачьего войска (Том. II, ч 2. Учрежд. Упр. казак. ст. 802. Свод. военных, постан. Ч. I. кн. 2. Прил. к ст. 3708, 4084, 4542, а также Том. XII, ч. 2. Уст. благоустр. казач. сел. ст. 27, 28, 131–133), о пенсиях и единовременных пособиях духовенству гвардейскому, армейскому и флотскому (Свод. военн. пост. ч. II, кв. 2 ст. 719–737), о лицах духовных в звании Вице-президента Попечительного о тюрьмах комитета, или Директоров отделений сего Комитета (Том. XIV. Уст. о сод. вод стр. ст. 38. 40, 42), обязанности духовенства в отношении содержащихся под стражею и ссыльных (Там же ст. 54, 96, 155, 839–847, 1051–1056, 1066, 1070. Уст. ссыльн. ст. 140, 567, 571), о прогонах духовным депутатам (Полн. собр. зак. Том XXI № 20581), об отводе квартир священникам полковым и карантинной стражи (Том. IV. Уст. земск. воя. ст. 256, 259, 295, 363), о том, что священно-церковно-служители могут быть при освидетельствовании найденных мертвых тел (Том, XV. о судопр. ст. 82. Том. XII. Уст. благоустр. казен. сел. Пилож. к 590 ст. пун. 5), о месте построения церквей (Том. XII Уст. стр. ст. 432, 433), о пожарах в церквах (Том XI). Уст. пожар. ст. 90), о объявлении Высочайших узаконений и предписаний начальства, а также приговоров мирского схода, в церкви (Том. II. Учрежд. губ. ст. 5019. Том. XII. Уст. благ. казен. сел. ст. 225), о составлении договоров по подрядам и поставкам монастырями и церквами (Том. X, ч. 1 ст. 1745, 1738–1744), об обязанностях гражданских губернаторов при постройках церквей (Том. II. Учрежд. губ. ст. 443), об обязанностях палат государственных имуществ, окружных начальников и волостных правлений касательно охранения благоустройства и благочиния по делам веры в казенных селениях (Там же ст. 1366–1369, 2024, 3164, 3165, 4684–4685), об обязанностях Земских Судов и подчиненных им лиц касательно рассылки корреспонденции Духовных Правлений и благочинных по земской почте, и касательно охранения прав церкви православной (Том. II. Учр. губ. кн. 3. ст 2659, 2660). о благочинии в церквах и вне церкви (Том. XII. Уст. благоуст. казен. сел. ст. 208–211, 212–214), об исполнении долга исповеди и св. причащения как всеми православными вообще, так в частности содержащимися под стражею (Том. XII, Уст. благоустр. казен. сел. ст. 215–219. Том. XIV. Уст. о содерж. под страж. ст. 155, 156), о запрещении иметь вблизи церквей, монастырей и кладбищ питейные домы и ставить шалаши для продажи съестных припасов (Том. V, Уст. питейн. ст. 342, 243, 257. Том. XII. Уст. продов. ст. 751. Том. XII. Уст. строит. ст. 436, 437), о том, когда дозволяется набатная тревога (Том. XII. Уст. благ. каз. сел. ст. 234), о не отступлении от веры (Там же ст. 220–224), о взысканиях с государственных крестьян за проступки против церковного благочиния (Там же ст. 469, 470), о вступлении в брак ссыльных (Том. XIV, Уст. о ссыльн. ст. 100, 101, 757, 758, 760–766), о кладбищах в казачьих селениях (Том. XII. Уст. благоустр. казач. сел. ст. 112), о погребении умерших в карантине (Том. XIII. Уст. Врач. о карант. ст. 1286–1289, 1406). Нет также узаконений о присяге; на верность службы (Том. III. Уст. служб, правит, ст. 409 с примеч. 410, 412–415, 417. Уст. служб. выбор, ст. 130, 132, 408, 545, 548, 611–613. Том. IV. Уст. рекрут. ст. 554 с примеч. и 555), судебной: а, по делам гражданским (Том. X, ч. 2 ст. 382, 383, 420–440), 6, по делам уголовным (Том. XV. Уст. о судопр. ст. 233–238). Статьи 33 и 34 с примеч. Том. I Основн. Госуд. зак. о присяге на верность подданства помещены не в соответствующем месте, именно в главе о Святейшем Синоде. Мудрено в потребном случае найти эти статьи под таким оглавлением. Некоторые другие статьи о присяге помещены в других главах. Не лучше ли было бы ввести в сборник особую главу и поместить в ней все узаконения о присяге, нужные для сведения и руководства священников? В §§ 273 и 275 (Том. X, ч. I ст. 225 и 252) упоминается об учреждении над малолетними опеки и определении опекунов к сиротам духовного звания и имению их с поверкою действий и отчетов их в консистории на основании правил об опеке. Поэтому для ясности и полноты совершенно необходимо привести некоторые общие правила об опеке, напр. о выборе и определении опекунов (Том. X, ч. I ст. 227–229, 231, 253, 254), о качествах опекунов (Там же ст. 256, 259), о правах и обязанностях их (Там же ст. 262–266, 268, 270, 273–275, 277, 279, 284, 286, 290 и 291). В §63 (Х Том. ч I ст. 1234) есть примечание, что порядок производства описи имущества, оставшегося после умершего, определен в кн. 2 о судопроизводстве гражданском, но самые узаконения не приведены. Поэтому не лишне было бы привести узаконения об описи (напр. Том. X, ч. I зак. гражд. ст. 1226 с прим. 1227, 1233, 1235 и 1236, част. II ст. 1874, 1878, 1880–1882, 1887, 1895, 1896, 1898, 1901, 1992, 1904, 1905, 1925, 1928, 1929 и 1931). Знание узаконений об описи и об опеке необходимо для тех, которые приводят в известность имущество, оставшееся по смерти духовных лиц, и для тех, кои определяются опекунами над малолетними сиротами. Между тем у нас редко кому известны постановления закона об этих предметах. Оттого в составленных описях сплошь да рядом можно встретить отступления от законной формы; зачастую можно встретить опекунов, не понимающих своих прав и обязанностей, которые при всяком мелочном случае обращаются за советами и разрешениями или к благочинному или в консисторию, тогда как в данном случае распорядиться могли бы они сами, по предоставленному им законом праву. Мы не старались нарочно отыскивать пропуски в книге г. Малютина и не сличали ее с Алфавитным Указателем, приложенным к Своду законов; пропуски, указанные нами, замечены были еще прежде при употреблении для справок сборников Колоколова и Александрова. Коли же сличить книгу г. Малютина с Алфавитным Указателем да просмотреть, хотя бегло, текст всех узаконений во всех 15 томах; то вероятно найдется еще не мало пропущенных статей, касающихся или прямо и непосредственно духовного ведомства, или имеющих какое-либо косвенное отношение к духовенству.

Весьма важный также недостаток как книга г. Малютина, так и других прежде изданных подобных сборников, тот, что к ним не приложено Алфавитного Указателя. Подобные книги имеют назначение служить для справок, а для большего удобства при справках необходимо прилагать к ним алфавитный указатель по предметам, подобный тому, какой составлен для Свода законов. А то по одному оглавлению не всегда легко догадаться, в какой главе искать нужное узаконение. Вам, напр., нужно отыскать статью о том, что епитимия должна быть назначаема без отвлечения должностных лиц и поселян от домов, или о правах и обязанностях депутатов, либо об усадебной земле, и узнать самый текст. Где вы их отыщете? Особой главы об епитимиях, о депутатах нет, а в главе о межевании земель к церквам вы не найдете о землях усадебных. Надобно не мало перелистывать книгу, чтобы найти узаконения об этих предметах. Если бы был алфавитный указатель, то стоило бы только посмотреть под рубрикою: епитимия, депутат, земли усадебные, – и вы нашли бы ссылку на §, или на статью. Сверх алфавитного указателя, при книгах такого рода должен быть еще указатель статейный по порядку томов св. зак. и статей, содержащихся в сборнике, с означением, какая статья того или другого тома, в котором параграфе книги заключается. Вы, например, встречаете где-нибудь, ну хоть в полученном указе консистории, сообщении какого-либо постороннего лица или места ссылку на статью закона, и вам нужно прочитать самый текст статьи. Как и где ее найти? По одному оглавлению найти опять не легко. Если бы был статейный указатель, то по нему легко найти §, в котором приведен текст искомой статьи. За всем тем эту книгу, за неимением сборника лучшего и полнейшего, мы рекомендуем всем священникам. Книга полезная и нужная, к тому же дешевая. Издание компактное, формат уютный. Жаль только, что при типографском наборе в некоторых листах спутаны страницы и порядок параграфов; напр. после 167 стр. на обороте того же листа следует стр. 164, после 175–172, посла 173–170, после 171–176 и т. п.

П. А. Л.

Церковь англиканская сохранила епископальную иерархию почти в таком же виде, в каком она существовала до реформации. Из простого диакона, который весьма часто принимает на себя обязанности служения не более как на один год, служитель церкви может достигать даже архиепископства. – Из двух архиепископов, которые управляют всем клиром, архиепископ канторберийский имеет преимущество. Он есть примас «всей Англии», между тем как товарищ его – архиепископ Йоркский называется примасом просто «Англии».

Эти примасы стоят во главе двух великих провинций, на которые разделена церковь английская: первая из этих провинций заключает 21 епископию, а последняя – Йоркская – 7.

Подобно гражданским учреждениям Англии, каждая из этих провинций имеет законодательный корпус, или парламент, называемый собором (Convocation), который разделяется на верхнюю и нижнюю палаты. В первой заседают только епископы, под председательством примаса. Второе составляется из депутатов от капитулов и клира.

Этот законодательный корпус более уже не заседает, хотя для формы и созывается в то самое время, как и парламент (государственный).

Епископ имеет только, можно сказать, нравственное действие на свой, клир. Он не может ни запретить, ни лишить прихода пастора, не может даже воспротивиться его назначению, когда он законным образом представлен на непосредственную власть. Так как они сами избирают своих суффраганов, сами дают им содержание, то вследствие этого последние состоят в полной их власти и даже изъяты из ведения власти гражданской.

Власть судебная разделена между многими трибуналами церковными, каковы: палата архиепископа канторберийского, палата архидиаконов, палата консисторий, следственная палата и наконец палата Арк (Arches court)¹⁹⁸.

Судьи этих палат из мирян. Их избирают из среды адвокатов хорошо знакомых с римским правом, с нравами гражданским и каноническим, потому что в древности законы гражданские и церковные тесно были перемешаны одни с другими.

Так как суды гражданские отвлекли к себе большую часть дел, производившихся в этих палатах, то вследствие сего все эти церковные трибуналы имеют очень мало дел. Впрочем с некоторого времени палата Арк, которая ведает преступления в ересях, имела на обсуждении много дел и между прочими дела двух писателей сборника: Essais и Revues Уильяма и Уильсона. Президент этой палаты доктор Люзингтон осудил их к годовому аресту с лишением всякого доступа к ним и с воспрещением им распространять мнения, которые бы не были вполне согласны с символическими книгами церкви.

Выше этих трибуналов – королевская власть, которая судит в последней инстанции, при помощи своего частного совета. К этому-то высшему судилищу апеллировали мистеры Уильям в Уильсон.

В иерархическом управлении, с точки зрения религиозной, епископ есть краеугольный камень. Он допускает к общению с церковью чрез конфирмацию, поставляет церковный клир чрез рукоположение и открывает здания для богослужения чрез освящение.

На ряду с епископом и в совершенной независимости стоит староста (doyen). Он смотрит за церковью и всеми зданиями, принадлежащими ей. Он должен также заботиться о том, чтобы богослужение, совершаемое в соборе, не имело ни в чем недостатка. Так как в прежние времена, правилами капитула, старосты обязаны были принимать путешественников и оказывать им приличное гостеприимство, то они и теперь сохранили за собою привилегии держать прекрасный стол. Кроме того, епископ имеет при себе совет, или капитул, которого члены сохранили название каноников. Число их бывает от четырех до десяти. Как старосты, так и каноники принадлежат церкви, а не лицу прелата. И вследствие этого соборы не имеющие епископа, как напр. в Уэстминстере, тем не менее имеют капитулы. Доходы каноников называются prebend. Каноники не обязаны постоянно жить в епископальном городе. Они должны являться туда по очереди для служения. Впрочем они и не могут поступать иначе; потому что почти все они, имея бенефиции, одни сохранили право на сбор.

Непосредственно за епископом, в зависимости от него, следуют архидиаконы, или генеральные викарии. Они стоят во главе диаконатов, на которые разделяется епискония. Они исполняют вместо епископа многие из его обязанностей, и между прочим обязанность совершать визитации или обозрение епархии и давать наставление пасторам¹⁹⁹. В прежние времена права их были очень значительны, потому что им принадлежала юрисдикция в епископской палат. И теперь еще они составляют деятельную партию в совете епископа.

В низходящем порядке в иерархической лестнице, за викариями следуют сельские деканы (Rural Dcans)²⁰⁰. Они помогают архидиаконам своим знанием и опытностью и имеют одно только нравственное влияние на клир подлежащих им приходов.

Наконец мы проходим к клиру собственно приходскому, к которому относятся и упомянутые нами сельские деканы. Он носит различные названия, смотря по источнику, натуре и количеству доходов назначаемых ему. Если пастор получает десятины и пользуется всеми правами и выгодами, соединенными с приходом, то он называется ректором. Если же, напротив, эти десятины получает какой-нибудь мирянин, или какая-нибудь церковная корпорация, которые предоставляют пастору только известный процент с них или дают ему определенное жалованье, – то он называется викарием. Эти два поста называются бенефициями (livings), потому что с ними соединен законный и неотчуждаемый доход. В англиканской церкви есть до 12,000 бенефиций.

К приходскому клиру нужно еще присоединить очень значительное число куратов (curates)²⁰¹, которые получают свое содержание от действительных настоятелей церквей. В прежние времена эта последние платили своим куратам произвольную плату по условию, но с некоторого времени воспрещено давать им менее 2500 франков (около 625 р.).

Так как каждая приходская церковь была первоначально устроена и снабжена средствами или каким-нибудь землевладельцем, или епископом, или наконец государем, то вследствие того все эти лица получили право патронатства, равносильное праву – назначать пастора. Это право передается, как и всякая другая собственность. Его можно передавать по наследству, продавать, променивать или дарить. Корона имеет 1144 бенефиции, епископы или капитулы 1853, а остальные принадлежат дворянству или большим собственникам.

Епископы назначаются в действительности от короны, а по виду от капитула, который получает «призыв к избранию», т. е предписание собраться и наречь кандидата, которого ему укажут.

Деканы и другие должностные лица назначаются также от государства.

Англиканская церковь, бесспорно, есть богатейшая из всех церквей христианских. Трудно обозначить точную цифру ее доходов. Так как они извлекаются из недвижимой собственности, то они возрастают по мере возрастания ценности имений. Одни считают доходы церкви до 125 миллионов, а другие даже до 170 миллионов франков.

Так как эти громадные суммы очень неравномерно распределяются, то правительство составило комиссию из прелатов, главных министров и чиновников государства, чтобы ввести более правильное разделение их. Вследствие трудов этой комиссии, доходы епископов установлены в пределах 100,000–125,000 франков. Епископ Дургама получает 200,000 франков; его товарищ епископ лондонский 250,000, также как и архиепископ йоркский. Примасу всей Англии по бюджету назначается 375,000 франков (более 93,000 р. сер.). Один только епископ острова Мэн получает умеренную сумму – до 50,000 франков (12 500 руб. сереб ).

Когда доходы епископии превышают эти цифры, то избыток должен быть обращаем в общую кассу, которая находится в распоряжении церковной комиссии. Но нам говорили, что некоторые епископы с большим трудом подчиняются этому условию. Они противопоставляют ему немое сопротивление, отговорки неполучения, прибегают к разным уверткам и даже прямо отказываются. Один получил до 625,000 франков (более 156,000 руб. сереб.) свыше назначенной ему суммы дохода, и однако же в общую кассу он успел отделить очень незначительную сумму.

Деканы (или старосты) получают 25,000франков и пользуются значительным домом, который называется деканским.

Доходы приходских пасторов представляют очень большую разницу. Некоторые получают до 40,000 франков (10,000 р. с.), а другие 1000–1500 франков (от 250 до 375 руб. сер.).

Высшее духовенство в Англии пользуется большим почетом и значением. Архиепископ канторберийский следует непосредственно за принцами крови, йоркский за канцлером казначейства, а епископы за виконтами и прежде баронов или простых лордов. И все архиепископы и епископы, кроме двух, заседают в верхней палате и составляют важный элемент в законодательстве. Города, в которых они живут, называются престольными (sieges), церкви, в которых они служат, кафедральными, домы их – дворцами, и на экипажах их выставляется епископская корона.

Догматическое основание англиканской церкви, на котором держится ее реформа, состоит из литургии и исповедания веры. Первая составлена при Эдуарде VI, в 1548 году, и потом видоизменена в 1552 году, и в эти две эпохи сделана обязательною актом парламента. Уничтоженная Мариею кровавою²⁰² (Sanguinaire), восстановившею католицизм, литургия эта снова вошла в силу при Елисавете в 1559 году и сделана обязательною решением парламента в 1562 году, вместе с исповеданием веры, которое сначала при Эдуарде VI заключало 42 члена, но в это время имело только 39.

Что касается практики англиканской церкви, то она отчасти была выработана в 1576 году и потом умножена в 1597 году. Тогда она была издана с согласия всех властей. Исправленная и приведенная в один состав при Иакове I, – она теперь была утверждена только королевскою санкциею; и таким образом она теперь обязательна только в тех правилах, которые прежде получили утверждение обеих палат. Эта каноническая дисциплина наполнена анафемой против тех, которые не верят совершенному православию церкви в организации ее и в догматах.

Так как церковь эта сохранила в себе два совершенно различные начала, – одно переданное ей от римского католичества, и другое, полученное ею от реформации, то вследствие этого она приняла два направления, которые увлекли клир и верующих в две различные стороны, и образовала те две партии, которые носят названия – высокой и низкой церкви.

Партия протестантская, пользующаяся полной свободой в английской церкви и старающаяся мало по малу подкопать ее и увлечь в рационализм, постоянно нападает на организацию англиканской церкви. Особенно ей хотелось бы разрушить оплот – XXXIX членов и литургии.

Она вносила это дело в палаты лордов и депутатов. Многие журналы занимались им. Можно так изобразить вкоротке ход этого дела;

Важный вопрос касательно организации англиканской церкви с некоторого времени сильно занимает английское общество. Дело идет о сохранении, или уничтожений членов Акта однообразия, которым от всякого англичанина, принимающего церковную должность, или вступающего в служение церкви, требуется письменное заявление, что он принимает XXXIX членов исповедания веры и все то, что содержит «Общий молитвенник». Спор этот был поднят протестантскою партиею, так называемою, либеральною, которая хотела бы исторгнуть у Англии то, что сохранила она в себе из учения православного. Вопрос был последовательно внесен в обе палаты парламента: в палату перов – лордом Эбюри, который требовал совершенного отменения всякого обязательства, и в палату депутатов – мистером Бикстон, который довольствовался изменением Акта, чтобы разширить вступление в церковь. Представители правительства в обеих палатах стояло против всякого изменения порядка, утвержденного Актом: обе палаты вотировали в том же смысле. Некоторые знаменитейшие ораторы – из лордов и депутатов – приняли участие в прениях. Особенно замечательны были, в палате депутатов, речь канцлера казначейства Гладстона, который сказал великолепный панегирик верности, преданности и благочестивой деятельности английского клира, и речь знаменитого оратора и действительного члена оппозиции мастера D’Изразля, который с силою высказался против предложения. Вот одно место из его речи:

– «Что разумеют под церковью? Я, говорю я: нет исповедания веры, нет и церкви; и я отвергаю церковь без Credo, без членов, без формул и, далее, без всяких видимых знаков. Если вы не хотите ничего этого, если вы верите, что церковь может существовать без символов, которые соединяют членов ее и с церковью и между собою, – обнародуйте это, и нация скажет вам, что она об этом думает; но, по моему мнению, такая церковь была бы учреждением самым опасным, самым деморализующим, самым гибельным, какое когда-либо существовало у народа; оно откроет бесчисленные пути ко злу».

Оратор считал счастливой страну за то, что она умела соединить религиозное православие с терпимостью. – Мы не считаем это мнение совершенно верным. Англия сделала несколько прорывов в православии. Отсюда происходит то недовольство, которое замечается во многих членах англиканской церкви, и вследствие которого они оставляют церковь учрежденную (establiched) и возвращаются в папизм, или ищут крайнего протестантизма – без правил, без символов. Впрочем англиканская церковь, в том виде как она есть, имеет очень хорошие начала и имеет нужду только в развитии их, чтобы вполне войти в православное согласие²⁰³.

***

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Ноября 2 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Несколько раз говаривал я вам, что в храме все поучительно. Не только то, что читают и поют, что делают священник и диакон в алтаре и пред вами, но и каждая вещь в церкви, если разглядеть ее внимательно, содержат в себе что-нибудь поучительное. В настоящее время я хочу указать вам на эти одежды, в которых вы привыкли видеть меня и диакона в храме и в домах ваших, как случится какая треба. Каждый из вас знает, что одежды эти не простые, что одеваться в них может не всякий, да и те, которые могут одеваться, не во всякое время одеваются; каждый из вас знает, что одежды эти священны, принадлежат храму, здесь и хранятся. А я вам скажу еще более об них. Эти одежды те самые, в которые облачались священники еще в ту пору, как жили на земле св. апостолы, – стало быть, одежды эти не выдуманы простыми людьми, а сами св. апостолы научили священников так одеваться. Вы знаете, кто такие апостолы; знаете, что это ученики Господа нашего Иисуса Христа, что они жили с Ним вместе, слушали Его речи, видели Его дела, видели, как Он на кресте страдал за нас грешных, как умер и воскрес. Когда Господь сам вознесся на небо, их оставил Он на земле и послал учить людей православной вере и добрым делам. А чтобы они учили людей так, как Он сам их учил, послал им с небес Духа Святого. И Дух Святой жил в них, и все, что ни говорили они, что ни делали, – говорили и делали так, как внушал им Святой Дух. Так эти-то апостолы научили священников одеваться вот в эти одежды. И сколько уже лет прошло с той поры – почти две тысячи лет, а православные священники одевались и одеваются все в эти же одежды. Видите, как православная церковь помнит и бережет то, что заповедали апостолы. Помнит и знает она и то, зачем св. апостолы в эти именно одежды научили нас одеваться. Зачем же? Не за тем только, чтобы отличить нас от простого народа, когда мы служим, – есть у нас и без того одежа, какой вы не носите, а носим мы только одни – ряса и полкафтанье, – по ним вы всегда и везде умеете нас отличить.

Нет, – каждая из этих священных одежд содержит в себе поучение, так что если бы вы знали, что значит каждая из них, то уж довольно было бы взглянуть на меня в полном облачении, чтобы получить наставление, призадуматься над той мудрой мыслию, какую имела апостолы, когда облекли нас в такие одежды. Вы не смотрите на то, из чего они сделаны, – их можно делать из всякой материи, – из парчи, шелку и простого холста, – апостолы заповеди об этом не дали, – зависит это от вашего усердия и церковного достатка. Вы смотрите на то, как они сделаны, как сшиты.

Всех одежд священных на мне, как видите, пять. Верхняя называется попросту ризой, под нею епитрахиль, она опоясывается поясом, на руках нарукавницы или поручи, а нижняя одежда называется подризником. Посмотрим же, что значит каждая из них: начнем с подризника, так как его я прежде надеваю, когда готовлюсь служить обедню; подризник я надеваю из обедню, – при других службах он весьма редко употребляется, всего семь раз в году: пять раз на заутрени, именно три раза, когда крест выносим – на Воздвижение, в 3-ю неделю великого поста и в первый день успенского поста, – потом в четвертый раз в великую субботу, когда плащаницу выносим, и в заутреню на светлое Христово Воскресение, а еще два раза на вечерню – накануне Богоявления при освящении воды и в первый день Пасхи. Вы видите, как эта одежда сделана, – она длинная, с рукавами; это та же одежда, что видите на диаконе и какую по большим праздникам дьячек надевает, только на них она называется стихарем. В старину, когда жили св. апостолы, такую одежду все носили – и мужчины, и женщины, и сами апостолы ее носили. Вообще носили ее люди простые, не любившие щеголять, – и служители церкви облечены в нее за тем, чтобы служить Богу в простоте сердца; в древние времена стихари всегда делали из белой материи и тем старались напомнить служителям церкви о том, чтобы они с чистым, невинным сердцем приступали к служению. Так на всех служителях церкви вы видите эту одежду; но на мне эта одежда отличается от стихаря диаконского и дьячковского. На них она уже и с рукавами широкими, а на мне она ширше и с рукавами узкими. Моего подризника не надевает ни диакон, ни дьячек. На мне он и больше значит, чем стихарь. Стихарь напоминает им, что они должны приступать к службе церковной с простотой и чистотой сердца; а мой подризник, кроме этого, напоминает тот хитон, ту одежду, в которой ходил на земле сам Господь наш Иисус Христос, в которой Он совершал наше спасение, принес нам радость и веселие. Поэтому-то отцы церкви с давних времен подризник называли одеждою спасения, одеждою веселия. И я, когда надеваю подризник, читаю слова: «да возрадуется душа моя о Господе, облече бо мя в ризу спасения и одеждою веселия одея мя».

После подризника я надеваю поручи или нарукавницы. Что они значат? Они напоминают те узы, которыми связаны были руки Спасителя, когда вели Его к Пилату. Неверные жиды связали Ему руки, как преступнику, не понимая того, что эти руки всемогущи и крепки, что ими Он мог рассеять врагов своих, как пыль, что эти священные руки сотворили весь мир и их окаянных. Мы православные веруем, что хотя руки Христовы и связаны были узами, но они руки всемогущие. Поэтому, когда надеваю эти поручи и вспоминаю об узах Христовых, читаю слова: «десница Твоя, Господи, прославися в крепости, десная Твоя рука, Господи, сокруши врага. Руце Твои сотвористе мя и создасте мя; вразуми мя и научуся заповедем Твоим». Еще – стягиваю свои руки этими поручами для того, чтобы я помнил, – когда служу, когда делаю святое дело на этом престоле, – то делаю его не своей силой, а силой Божией, делаю так, как Господь заповедал, что моими руками сам Господь приносит здесь жертву. И на дьяконе есть такие же поручи; и он должен помнить, что помогает мне не своей силой, а силой тоже Божией.

Надевши поручи, облачаюсь в епитрахиль. Она, как видите, надевается на шею и спускается до ног в виде полотенца. Вот это уж собственно священническая одежда, – диакон не может надевать ее. Эту одежду я всегда надеваю, какую бы я ни исполнял священную требу, – исповедую ли, приобщаю, молитву даю, к присяге привожу – все в ней и без нее не могу никакого священного дела сделать. Что же такое она значит? Означает иго или тяжесть. В обыкновенной жизни – когда что-нибудь поднимают и несут тяжелое, то кладут на плечо ближе на шее; а моя священническая должность разве не есть тяжесть, которая как бы лежит на моих плечах, которую я должен нести при всех трудностях? Случится у вас больной – хоть в полночь позовут меня – и я должен идти; а мало ли других треб, которые я должен исполнять, оставляя всякое дело. Так эту-то тяжелую должность и означает моя епитрахиль. А чтобы я исполнял это дело без скорби и с любовью, – она напоминает мне крест Христов, который Господь нес на плечах своих, когда вели Его на распятие; поэтому-то на ней сзади против шеи всегда нашивается крест и я, когда возлагаю на себя епитрахиль, обыкновенно лобызаю этот крест; вместе с тем эта одежда напоминает мне о благодати, которая сошла на главу мою в то время, как архиерей, рукополагая меня во священника, возложил свою руку на меня, и которая теперь при всяком служении подкрепляет меня. Об этой благодати я и вспоминаю, когда надеваю епитрахиль, читая слова; «благословен Бог, изливаяй благодать на священники своя».

Подризник и епитрахиль я подпоясываю поясом. Неудобно было бы без пояса в широком подризнике и епитрахили. Вообще и в обыкновенной жизни, когда вы начинаете что-нибудь делать, то подпоясываетесь для крепости и ловкости. Но вам пояс дан не для одного удобства, – он нам напоминает о силе Божией, которая подкрепляет нас в служении. Когда я подпоясываюсь, читаю; «благословен Бог, препоясуяй мя силою, и положи непорочен путь мой». И этот пояс также напоминает мне о Христе и учит меня смирению. Подобным поясом препоясывался Спаситель наш, когда умывал ноги ученикам своим пред страданием и им обтирал эти ноги, не смотря на то, что был их Господь и учитель.

После всего этого я облачаюсь в ризу. Что же значит эта последняя одежда? Она напоминает хламиду, в какую облечен был Спаситель наш во время страданий, когда Он отдан был на поругание воинам. Они, не зная кто Он такой на самом деле, а зная только, что Он называл себя царем, хотели посмеяться над Ним, – надели на Него длинную, красную одежду, какую цари в то время носили, били Его своими нечистыми руками и ругались над Ним, говоря: «радуйся царь иудейский». Так вот в такую-то ризу облекли нас за тем, чтобы вы, смотря на все, помнили, сколько Господь терпел обид за нас грешных. Еще – воины думали обесчестить Спасителя, поругаться над Ним, и облекли Его в одежду, какая, как думали они, не должна принадлежать Ему; а на самом деле вышло, что эта одежда была прилична Ему по всей правде, как Царю царствующих и Господу господствующих. Отцы нашей церкви назвали эту ризу одеждой правды, и потому-то, когда я надеваю ее, то читаю такие слова: «священницы Твоя облекутся в правду и преподобнии Твои возрадуются».

Итак все одежды на мне – одежды Христовы. Подризник напоминает хитон, в котором Он ходил по земле; поручи напоминают узы, которыми был связан; епитрахиль – крест, который нес на плечах своих; пояс напоминает лептие, которым был Господь препоясан, а риза – хламиду, в которую облекли Его воины, хотевшие поругаться над Ним, и которая принадлежала Ему как Царю. Всмотритесь в них внимательнее, и вы убедитесь еще более, что эти одежды Христовы. Зачем эти ленты, которые нашиты и на ризе, и на подризнике, и на епитрахили? На Христовых одеждах не было таких лент; но когда Он молился до кровавого пота, когда положили Ему на голову терновый венец, когда били Его воины бичами и тростью, – потоки крови текли по Его одеждам. Вот эти-то потоки крови и хотели напомнить нам отцы церкви, когда ввели в обычай нашивать ленты на священных одеждах. Для чего же священник облачается в Христовы одежды? Священник облачается в эти одежды потому, что тогда, как служит, представляет собою самого Иисуса Христа; а это для того, чтобы вы знали, что когда служит священник, когда приносит Богу эти св. дары, тогда сам Христос невидимо действует Его руками, и когда возносит Богу молитву за народ православный, то его молитва также сильна пред Богом, как сильна была молитва Христова, когда Он, живя на земле, молился за грешный род человеческий. Аминь.

При обучении глухонемого добродетельной жизни, нет необходимости изображать на мимике общие, отвлеченные понятия о добре и зле. Идея добра также присуща глухонемому, как и всякому, обладающему даром слова и чувством слуха. Все глухонемые обнаруживает эту идею тем, что добрые дела свои совершают открыто, пред всеми, напротив всякое порочное дело совершают тайно, стараясь укрыться от взора ближних. Кроме того на мимике трудно, да едва ли и возможно вполне изобразить общие понятия о добре и зле. Преподавая глухонемым нравственные уроки, я всегда учил их доброй нравственности посредством примеров христианских, семейных и гражданских добродетелей. Для этого я обыкновенно указывал им на какого-либо благочестивого человека и на добродетели его; – например, указывал на усердно молящихся Богу, неопустительно посещающих храмы Божии в воскресные и праздничные дни, щедро подающих милостыню нищим, услуживающих больным и калекам (которых очень много в богадельне), живущих в братском согласии с ближними, не отвечающих обидою за обиду, подающих стакан воды жаждущему, повинующихся начальству, уважающих старших себя возрастом и т. п., и вслед за тем внушал глухонемым, чтобы и они тоже самое делали. Чтобы внушениям своим в глазах их придать более обязательности, я на мимике изображал, что уста Господни лобызают человека добродетельного и десница Божия благословляет его; вместе с тем изображал уважение и любовь людей ко всякому благочестивому человеку. Для возбуждения в глухонемом отвращения к пороку, я указывал на человека явно для всех порочного, на богопротивные дела его – забвение Бога, неуживчивость с ближними, лукавство, воровство, неповиновение начальству, неуважение старших и т. п., и за тем мимически изображал, что Господь отвращается людей порочных и карает их рукою своею и все люди не любят, преследуют и карают их.

Если кто-либо из глухонемых (моих пасомых) совершал выдающийся безнравственный поступок или вообще предавался порочной жизни, такового немедленно я убеждал раскаяться, не молящегося заставлял усугублять молитву, ссорящегося заставлял просить прощения у обиженных им, замеченному в разврате определял известное число поклонов, которые он должен был исполнить во время утренней и вечерней молитвы, под надзором других и т. п. Для возбуждения в глухонемом неотложного и чистосердечного раскаяния, я указывал на картину страшного суда, на блаженство праведников и мучения грешников.

Прежде собеседования с глухонемым о смерти и воскресении мертвых, необходимо преподать ему учение о душе и теле человека. – Для сего священник должен указать на себя самого, на глухонемого и на других людей и, поднявши два перста, при посредстве их сделать применительно к себе, к глухонемому и ко всем людям приложение, что в существе каждого человека два составные начала. Объяснить на мимике эти два начала можно следующим образом: сперва надобно указать на тело человека и, изобразивши тождественность его с землею, поднять один перст и численно сделать знак, что тело есть первый состав в человеке, мимически представленный одним из двух поднятых перстов; вслед за тем указывая на жизнь, сокровенную в теле и одушевляющую организм человека, изображая проявления разума, стремящегося постигнуть все, – воли, свободно стремящейся ко всему, и чувствований, воспринимающих впечатления предметов видимого и невидимого мира и наконец представляя сходство этих сил, совместно взятых, с существом ангела, нужно поднять другой перст и сделать знак, что эти силы человека составляют второе составное начало человеческого существа, образуемого другим из двух поднятых перстов. К сему надобно присовокупить, что первое начало глаз, видит и руки осязают, а второе хотя и сосредоточено в теле, но невидимо для глаза. Весьма полезно при этом припомнить глухонемому историю сотворения первого человека (о чем было сказано выше) и показать приложение ее к каждому человеку, а именно представать, что по воле, исходящей из Божественных уст, от родителей рождаются дети с телом, которое есть та же земля, из которой сотворен первый человек, и душою, которая есть тоже дуновение уст Божиих, которое сообщало жизнь Адаму и вдунуло в него бессмертную душу.

Когда глухонемой получит понятие о двух составных началах существа человеческого, тогда не трудно преподать ему учение о смерти. Смерть есть разлучение между собою составных начал человека. Так, а не иначе, и на мимике следует изображать ее. Чтобы глухонемой составил понятие о смерти, надобно предварительно указать ему на живого человека и сделать утвердительный знак, что жизнь его основывается на теснейшей между собою связи двух начал, составляющих существо человеческое; потом, указывая на бездыханный труп покойника, сделать утвердительный знак, что этот труп сделался таковым, вследствие разлучения души с телом, и показать при этом, что, после такового разлучения, тело всегда лишается жизни, предается тлению, зарывается в землю и обращается в персть, напротив душа, оживлявшая оное, тотчас по выходе из тела возносится к Богу, на небо и не уничтожается, но живет, не умирая. Бессмертие души на мимике следует изображать также, как и вечность бытия Божия, или бессмертие ангелов (о чем сказано выше).

Учение о воскресении мертвых, о страшном суде, о рае и аде весьма удобно преподать глухонемому при посредстве картины, изображающей эти события. Подведя глухонемого к картине страшного суда и указывая на оную, священник должен первоначально представить неизвестность появления событий, изображаемых ею. Чтобы представить эту неизвестность, нужно на мимике изобразить дневные и годичные перемены времени, насчитать несколько десятков лет и столетий и, сделавши неопределенный знак применительно к каждому из насчитанных годов вообще и в частности к каждому времени года и дня, проложить этот знак к последним мировым событиям. Когда после сего глухонемой составит понятие о неизвестности явления последних мировых событий; тогда священник должен приступить к самому собеседованию об них, – он должен указать глухонемому на божественное лицо Спасителя, изображенного на картине страшного суда, ангелов и святых, окружающих Господа, – представить Иисуса Христа в таком величии сходящим с неба на землю и восседающем на престоле славы своей; – потом мимически изобразить, что из уст Его исходит Божественное слово и входит в уши ангелов, которые после того быстро текут во все страны мира, во все места, где покоятся усопшие и где обитают оставшиеся в живых; – далее указать на трубы, держимые ангелами, и представить, что из этих труб исходит ангельский голос ко всем живым и мертвым; за тем – изобразить, что по гласу трубы ангельской земля восколеблется и развернется, что из образовавшихся ущелий земных извержется прах всех покойников, который мгновенно примет прежнюю форму свою, в которую вселится душа, отлетевшая на небо при смерти человека, и что воскресение с оставшимися в живых, в бесчисленном множестве, со всех стран мира мгновенно предстанут пред лицо небесного Судии, наконец священник должен изобразить, что одни из имеющих собраться на суд Божий станут по правую сторону престола Божия, а другие по левую, и что в руках каждого из них будет свиток, на котором будет написана вся жизнь его от рождения до смерти. Когда священник, указывая на стоящих по правую сторону престола Божия, изобразит их земную жизнь, ознаменованную многими добродетелями, написанными на упомянутых свитках, глухонемой тотчас поймет, что это за люди. Равным образом глухонемой составит понятие и о стоящих ошуюю Господа, когда священник изобразит грехи их, или объяснит значение символов, с которыми грешники изображаются на картине страшного суда. – Событие, имеющее воспоследовать за разделением людей на праведников и грешников, священник должен мимически изобразить чрез особенную приветливость небесного Судии к первым и грозный гнев Божий к последним и вместе с тем представить, что праведников Господь возведет на небо, в рай, изображенный на картине, где они будут жить вместе с Господом и Его святыми ангелами, напротив грешники будут отданы в руки диавола и вместе с ним низвергнутся в пропасть земную, в огнь геенский, тоже изображенный на картине. Изображать блаженство праведников и мучения грешников нет необходимости; – картина страшного суда, да и собственное воображение глухонемого сами по себе могут нарисовать довольно верное понятие о рае и аде. В этом случае долг священника преподать глухонемому учение о вечности блаженства райского и адских мук.

Священ. П. Орловский

Крестные ходы составляют одну из видных особенностей обрядовой стороны богослужения нашей церкви времен ее управления митрополитами и патриархами. Обстоятельства их происхождения в нашей церкви, их состав и характер уясняют с одной стороны значение и смысл нашего обрядового внешнего богослужении указанного времени, с другой – дают возможность видеть и понять отношения наших предков к делу церкви, строй их духовной жизни, их взгляды на явления физической природы и события жизни общественной. Понятно, что знакомство с ними в историческом и церковно-обрядовом отношении столько же важно для священностроителя, как и для историка-богослова.

Начало крестных ходов в христианской церкви гораздо древнее эпохи крещения земли русской. Достоверно известно, что еще в пятом веке, по случаю общественных бедствий, как то: засух, наводнений, голода, безведрия, моровых поветрий и подоб., установлены были в восточной и западной церкви особенные времена и места для особых общенародных молений. По свидетельству церковного писателя Никифора, в указанном веке Феодосий младший, по случаю долговременного землетрясения, приводившего в ужас жителей Константинополя, и по случаю безведрия, приглашал, вместе с епископом Проклом, жителей столицы к совершению молитвословия на поле: молитвословие это названо было литаниею²⁰⁴ 1). В том же веке, некто Мамерт, епископ венский, собирал христиан, по случаю нашествия варваров на римские области, для совершения вне храма общенародных молений (litaniarum)²⁰⁵ Мамертово учреждение в скором времени нашло себе сочувствие у многих церквей на западе и приурочено навсегда к определенным дням и временам года. Так из актов одного поместного западного собора²⁰⁶ конца пятого века видно, что подобные общественные моления совершались уже во многих римских областях в определенные три дня между Пасхою и праздником Вознесения, а у испанских христиан в неделю всех Святых и в некоторые другие времена года, которых не назвал собор²⁰⁷. В шестом веке, Григорий Двоеслов, при самом вступлении на папский престол, учредил в Риме, по случаю долговременной моровой язвы и по примеру Прокла и Мамерта, так называемое Седмиобразное моление (Litaniani septiformem). Такое название оно получило от того, что Григорий, приняв в основание слова пророка Иоиля (гл. 2, 16 ст.), нареченные иерусалимлянем, по случаю засухи и опустошения полей от саранчи, разделил всех римских христиан на семь частей, предписал каждой из них собраться в особый храм и потом всем приходить в назначенный час с пением псалмов в церковь Богоматери, чтобы, как говорит он, «всем вместе оплакать беззакония всеми содеящая»²⁰⁸. В последующих веках церковный обучай совершать особые общественные моления вне храма и в храмах и в особые времена, для них назначенные, становятся, по свидетельству истории, повсемественным и общеупотребительным в церкви. До нас не дошло прямых указаний на то, какова была внешняя сторона совершения указанных обрядов древней церкви; Сидоний о Мамертовом молении говорит: «мы, по примеру ниневитян, под руководством Мамерта, постимся, молимся, поем псалмы, плачем»²⁰⁹, а Никифор²¹⁰ и Павел диакон²¹¹ относят к совершению обряда моление о мире церкви, о спасении душ, об отвращении настоящих бедствий и праведного прещения Божия и проч. Принимая во внимание эти свидетельства, случаи, по которым учреждались общественные моления, и то, что они совершались иногда вне храма, и совершались особенно между Пасхою и Пятидесятницею, а в иных местах в неделю всех Святых, с достоверностью заключаем, что литании древней церкви, по цели, характеру и выполнению, тоже, что позднейшие крестные ходы церкви греческой и нашей русской; только последние являются в более определенном виде и сложном составе. Ниже мы увидим, что сходство между теми и другими во многих отношениях поразительно.

Когда именно появились крестные ходы в нашей церкви, и были ли они такие самые, какие совершались современно в греческой церкви, решить трудно. Несомненно только, что одни из них, так называемые непременные, состоящие доселе в вселенском употреблении, каковы: крестный ход в неделю ваий, крестный ход на реку в день Богоявления, перешли к нам из Греции, без сомнения, вместе с христианскою верою, – по крайней мере это нужно сказать о ходе Богоявленском²¹²; другие же получили начало собственно у нас и суть по происхождению наши местные Русские. Как наши местные учреждения, крестные ходы являются, кажется, не раньше двенадцатого века. Имея в веду выяснение духа и смысла крестных наших ходов, причины их учреждения, образ совершения, взгляд на них наших предков и подоб., приводим некоторые важнейшие сказания летописей и древних записей о крестных ходах и притом большею частью словами записей.

Древнейший из крестных ходов, получивших начало свое в нашей церкви, есть ход в первый день августа. В сказании действительных чинов святые соборные и апостольские церкви града Москвы, составленном в лето 1627, об этом крестном ходе говорится так: «на происхождение в день честного креста бывает ход освящения ради водного и просвещения ради людского не токмо по всем градом, а и весем. Сие несть просто установлено, но на воспоминание древних чудес, содеявшихся животворящим крестом и (тою же) иконою пречистыя Богородицы Владимирския... Нашедшим во един день (1164 г.) на сопротивные, князь великий Андрей на Болгары еже Казанцы, а царь Мануил на Персы, носяще оба пред собою животворящий крест и икону Богоматери (пред войском Андрея Боголюбского несена была чудотворная икона Владимирская); и победи великий князь Андрей Казанцев, и многие грады взя, и просветися животворящий крест и чудная икона Богоматери и быша от них луча огневые исходяща, и виде то чудотворение сам князь великий Андрей и все воинство его. Такоже и Мануил царь Персы победи и сему таково чудо содеяся... И сице благословением святейшего Луки патриарха и преосвященного Константина митрополита Киевского и всея Русии и Нестора епископа Ростовского уставиша по вся лета на происхождение в день честного креста ход освящения ради водного и просвещения ради людского, по всем градом и весем²¹³.

«В лето 6093 (1395) в седьмое лето княжения великого князя Василия Димитриевича Московского, при начальстве же и пастырстве Киприана, митрополита всея Руси... бысть замятна велика. Прииде с восточные страны некий царь Темир Аксак... и прииде в землю Рязанскую и взя град Елец и князя Елецкого поима, и люди плени, а иных изби»... Великий князь на скоро собирает войско, идет на встречу неприятелю и останавливается при р. Оке. Здесь он в непродолжительном времени узнает о намерений Темира идти на Москву. Страх овладевает великим князем. В сознании бессилия и опасности борьбы с «богопротивным, зверообразным» врагом, пред которым пали многие города и царства, «иже и Турского царя Баязита плени и прииде на Тыхтомыша царя Гользкия орды, и того победи», – великий князь обращается к помощи Божией и заступничеству Богоматери. Он повелевает «принести от града Владимира чудотворную икону Богородичну, иже нарицается Владимирская, юже, глаголют, евангелист Лука написал, и людем бы заповедал пост в покаяние и сущим бы во враждах велел смиритися, имели бы исповедание к Богу и отцу своему духовному. Великий же пастырь Киприан митрополит всея Руси послал во Владимир вскоре по чудотворную икону... Протопоп же Владимирский и пресвитера на праздник Успения пречистыя Богородицы взята чудотворную икону и поносоша к царствующему граду Москве. И егда бысть близ града Москвы и взыде Киприан митрополит за град далече с честными кресты и св. иконы, со епископы и со всем освященным собором, и множество иночествующих и князей и бояр и множество народа мужей и жен от млада до велика вся взыдоша в сретение чудотворного образа Богоматери, молящеся с слезами, дабы Господь Бог и пречистая Его Мати избавили бы русскую землю от нашествия нечестивого царя Темир Аксака. И прииде Киприан митрополит с чудотворною иконою в соборную церковь преч. Богородицы... и пета молебен пречистой Богородице и чудотворцу Петру. Тогда пречистая Богородица показа великое чудо и преславное; в который день принесена бысть чудотворная икона на Москву, Темиру Аксаку бысть в той день..., сон страшен зело... из горы идяху к нему святителе, имуще жезлы златы в руках своих и претяще ему зело; и се паки виде дад святители внезапу на воздухе, жену в багряных ризах со множеством воинств, претящу ему страшно». Это необыкновенное видение приводит в трепет Темира; он «страха ради и дивного видения устремися в бежание», теряет на Волге, по случаю страшных морозов, большую часть войска и сам «окаянный злескверную душу свою изверже». Князь возвращается с радостью и торжеством в Москву, и «сотворши молебная пресвятей Богородице и великому чудотворцу Петру… повеле вкупе с митрополитом на том месте, идеже стретоша чудотворную икону... церковь поставити во имя преч. Богородицы честнаго ея Стретения на воспоминание и славу бывшего ее преславного чудесе и да незабвенно будет таковое чудо в род и род: и оттоле уставиша праздник праздновати месяца августа в 26 день в ход со кресты и самую ту чудотворную икону подъемяюще и молебная совершающее»²¹⁴.

При подобных же обстоятельствах учреждены в Москве крестные ходы в 23 день июня и 21 мая. Первый из Успенского собора в Стретенский монастырь установлен в 1480 г. при великом князе Иване Васильевиче, по случаю вторжения в русскую землю ордынского хана Ахмета и вторичного перенесения из Владимира в Москву чудотворной иконы Владимирской, чудодейственности которой летописи наши тоже приписывают неожиданное бегство Ахмета с берегов р. Угры, «на него же внезапу нападе страх велик»²¹⁵. Крестный ход 21 мая установлен при Василии Ивановиче в 1521-м году, по случаю набега «лукавого и поганого Магмед Гирек Крымского царя» и чудесного спасения Москвы от разорения и хищничества татар, что «совершила и предоткрыла могущим видити пречистая Богородица». Вот сказание об этом «пречудном видении» открытом некоему праведному новгородцу Василию во время ночной его молитвы у дверей Успенского собора: «и слышашеся, яко шум велик бяше внутрь великия тоя церкве, и двери отверзты, чудотворный же образ Богоматере, еже есть икона Владимирская, воздвижеся от места своего, и глас слышашеся, яко со святители русскими образ Богоматере хотяше изыти от града. Абие по всей церкви огонь распаляшеся; дверми же всеми концы пламы исхождаху и вся церковь яко огненна показася. И абие сокрыся огонь и невидим бысть»²¹⁶. Удаление иконы из храма с московскими угодниками летописец объясняет так: «того же дни приидоша вестницы, яко поганые татарове видеша около града Москвы многия полки стоящих и тмо-численное воинство, готовое на брань и грядущее противу их; они ж, сия видевше и с безбожным царем их страхом великим объяти бывше, бежаху ни ким же гоними, гони же их Божия сила непобедимым предстательством пречистыя Богородицы и всех святых».

«В лето 7026 (1518) септемврия в 15-й день появлением Христолюбивого Государя великого князя Василия Иоанновича и благословением преосвященного Варлаама принесены быша св. иконы из града Владимира в царствующий град Москву, яко многими леты пообветшали. И встрете я Варлаам митрополит со кресты, со всем освященным собором... Князь же великий, Василий Иоаннович повеле св. иконы построити, украсив их серебром и златом лепотно и отпусти их паки в славный град Владимир, проводив их с преосвященным Варлаамом митрополитом и со всем освященным собором и со всем народом со кресты, за посад; и на месте том, до него же проводиша, поставиша церковь нову во имя преч. Владычицы нашея Богородицы честного и славного ее Стретения... Проводив их великий князь с бояры своими и с народы за Андронников монастырь с псалмы и песньми и со многим молением и радостно в той день празднова и оттоле уставиша сей праздник праздновати пречистей Богородице, месяца септемврия в 15-й день по вся лета происхождение творити с кресты и честными иконами»²¹⁷. Впрочем обычай сей оставлен в 1683 году.

22 октября 1612 года учрежден в Москве великий крестный ход; «на сей бо день Москву от польских людей взяли и всех их поймали и того ради празднество сие (великий крестный ход) установлено бысть и ход со кресты к пречистой Казанской на Стретенскую²¹⁸.

В Новгороде и Пскове крестные ходы были в употреблении с древнейших времен. В летописи новгородской под 6929 г. (1421) повествуется, что грех ради постиже Новгород устремление воды велие, т. е. наводнение, сотворше беды велия; кроме того, в непродолжительном времени открылось сильное землетрясение, приведшее в ужас новгородцев. Признав то и другое карою небесного правосудия и стараясь умилостивить оное, новгородцы в неделю всех Святых ходили из храма в храм, моленная совершающе, принося теплые мольбы святым и покровительнице своей преч. Богородице. Бедствия прекратилось, и благодарный народ и посадники, по совету своего владыки, установили совершать в означенный день крестный ход на всяко лето в род и род. По указаниям той же летописи, крестных ходов в Новгороде, особенно с конца XV в., было довольно много. На эти ходы, в великолепии и торжественности которых Новгород нередко превосходил самую Москву, схождашеся яко весь град, моляшеся и славяще Бога радостно и благодаряще св. Софию, премудрость Божию, толикая совершающую». В Пскове большая часть крестных ходов установлена по случаю счастливого окончания или возобновления соборов и монастырей, по случаю общественных предприятий и борьбы с врагами независимости своей, по случаю чуда преподобного Варлаама Хутынского, народных бедствий²¹⁹ и проч.

Из записанных здесь сказаний о древнейших и более важных крестных ходах в нашем отечестве открывается следующее. Крестные ходы учреждены были нашею церковью по случаю или бедствий, постигавших наше отечество, или благодеяний Божиих, знамений и чудес, явленных Промыслом над народом, также по случаю успешного окончания каких-либо добрых и полезных предприятий – построения и обновления церквей, обновления икон и проч. Итак крестные ходы наши суть выражения религиозного сознания и благодарного христианского чувства наших предков, видевших в жизни своей дивный перст Божий, карающий или благодетельствующий, и сознававших необходимость, по внушению апостола, непрестанно молиться и о всем благодарить Бога, во всем действующего по богатству благодати своей. Понятно после этого глубокое сочувствие наших предков к церковным ходам. Понятно, почему на них, по замечанию древних записей, «схождашеся, яко весь град и всякого чина люди... от мала до велика». Народ русский любил их потому, что видел в совершении их выражение своих воззрений на жизнь и природу, своих верований, надежд и симпатий. Предание о силе и действенности их в прошедшем и опытное дознание благотворности их в тогдашнем современном делают для народа крестные ходы учреждением дорогим, родным, священным; в них народ видел не только знамя силы и торжества веры над врагами своего благосостояния, но и видимый залог победы над бедствиями «належащими», и потому не ограничивался исполнением прежде установленных крестных ходов, но при всяком случае, выходившем из ряда обыденных, давал начало новым. Из всего этого открывается, что крестные ходы наши, вызванные с одной стороны очевидными опытами благости и любви Божией к России, с другой – бедствиями и испытаниями, и вызванные с целью ободрения и укрепления ослабевшей в испытаниях и борьбе юной России, были самою лучшею и действенною проповедью для народа о судьбах прошедшего и напоминанием необходимости веры и упования на Бога, необходимости единства в религиозных и патриотических чувствах и стремлениях. Участвуя в крестных ходах, предки наши учились не только верить, надеяться, в одном Боге искать помощи и надежды, но и знакомились с судьбою своего прошедшего, с его радостями и горем, с героями веры и отечества, с причинами их могущества, славы, с причинами силы земли русской, словом – самым живым образом связывались с жизнью предшедшею и в ней черпали силы для устроения благосостояния в настоящем и утверждения надежды на будущее. Таким образом крестные ходы древней России имели важное участие в деле сохранения в ней единства религиозного, нравственного и политического, послужившего залогом ее силы, могущества и славы. Как выражение религиозно-народного духа, как учреждения, вызванные местными обстоятельствами, крестные ходы наши с древнейшего времени отличаются духом свободы касательно внешнего чина, времени и порядка их совершения и имеют значение чисто местное. Время, место и внешний вид их определяются не нормою устава, а волею государя и архипастыря; отсюда же объясняется и то, что у каждого города существуют свои крестные ходы, кроме положенного в 1-й день августа, имевшего всероссийское значение, – крестные ходы других городов, даже Москвы, с древнейших времен не были обязательны для всех. Отсюда крестные ходы древнейшие отличались большею или меньшею своеобразностью и не имело строго определенного вида и однажды навсегда установленного содержания: общего у них было не много, это: молитва, выражавшаяся так или иначе, и ход с иконами и крестами.

Обозначенный внешний вид и характер древних крестных ходов, зависевший от особенностей быта в жизни удельной России, должен был измениться с того времени, когда Москва стала религиозным и государственным центром Руси и когда удельные области начали с ней объединяться в понятиях, учреждениях и обычаях. Действительно, со времен Иоанна III и особенно с царствования Иоанна Грозного, вместе с некоторыми гражданскими празднествами и церковными обрядами, каковы: действо страшного суда, пещное действие, шествие на осляти в неделю Ваий и подоб., и крестные хода получают относительную определенность касательно времени, внешности и содержания и некоторые из них становятся обязательными и вне Москвы. Так, при Иоанне Грозном, по определению стоглавого собора, так называемые воскресные крестные ходы, до сего времени бывшие в употреблении в Москве, получают законченную определенность в содержании и форме и делаются обязательными не только для Москвы, но и для Новгорода, Пскова и других, вероятно, городов. Подтверждение сказанному увидим ниже. В это же время являются «сказания действенных чинов, т. е. обрядов Российской церкви», являются записи обрядового дела и его строя, имевшие значение не для одной, конечно, Москвы, как показывает сличение церковных обрядов Новгорода с московскими обрядами. С этого времени в Москве и других религиозных центрах нашего отечества, крестные ходы разделяются на великие и малые, ходы на воду, ходы вокруг Китай-города, Белого-города, ходы из одного собора и монастыря в другие и проч.; в это же время становится определенным, «в каком ходе должен кто участвовать, какие должны выноситься иконы, кресты, что и как должно быть пето и читаемо, и какая церемония известного хода». В этом виде крестные ходы застает патриаршество, которое, кроме большей торжественности, не принесло в них, как кажется, ничего особенного.

Вот краткая история и в общих чертах физиономия крестных ходов нашей церкви. Для более обстоятельного с ними знакомства, опишем кратко главные виды крестных ходов со стороны их содержания и в том виде, в каком застаем их во времена высшего их развития, т. е. при последних митрополитах и первых патриархах московских.

(Окончание впредь).

Вопрос этот все более и более запутывается, и от того нестроение в греческой церкви увеличивается каждый день, на радость врагам православия. Болгары настоятельно и твердо, без всяких уступок, отстаивают свои требования, заявленные ими восьми пунктах; греки не уступают ни в чем; турецкое правительство ничего не делает для примирения тяжущихся; вражда между греками и болгарами, со дня на день, усиливается и ожесточается до того, что грозит совершенным отделением болгарской церкви от константинопольского патриарха, без его согласия, проповедники унии и протестантства пользуются смутными обстоятельствами, чтобы уловить в свои сети народ, при национальной не расположенности к грекам способный видеть в действиях высшего греческого духовенства одни неправды и притеснения. Вот сущность известий о церковном болгарском вопросе, сообщаемых из Константинополя и Болгарии!

Смешанная греко-болгарская комиссия, которой поручено разрешить вопрос о независимости церковной иерархии в Болгарии, продолжает свое заседания. Но, занимаясь этим делом более года, она до сих пор почти ничего не сделала по этому вопросу. Она до сих пор успела решить, и то неудовлетворительно, только один – первый из осьми пунктов, данных на ее рассмотрение. Все время заседаний комиссии проходит в бесполезных справках, нескончаемых спорах и во взаимных оскорблениях. Занятия ее особенно много усложняет патриархия различными своими распоряжениями, в которых греческая газета Византис усматривает не только интриги, но даже грубое насилие. Как доказательство «неслыханного своеволия» патриархии в противодействии комиссии, газета эта помешает на своих страницах следующий рассказ очевидца. Синодальные архиереи и большая часть членов смешанной комиссии собрались в доме св. Ираклия посоветоваться о делах, и так как понадобилось пересмотреть протоколы смешанного совета, то послали за ними и за первым секретарем: тогда люди, нарочно и по приказанию патриарха поставленные стеречь посланного, напали на него, когда он возвращался с книгами комиссии, отняли их у него, а ему самому связали руки.

По приказанию же патриаршего протосинкела, заперли все ворота патриаршего дома, чтобы не бежал господин, несший книги и протоколы смешанной комиссии. Вот объяснение, почему болгарский церковный вопрос до сих пор не мог быть разрешен не только в пользу Болгарии, но даже и в принципе.

Второй пункт требований болгарских депутатов, которого не могла осилить комиссия, – о составе синода константинопольской церкви и совета при патриархе, после горячих споров, еще в прошедшем году был передан на окончательное обсуждение и заключение турецкого правительства, с обязательством принять беспрекословно его решение, каково бы оно ни было. Недавно порта предложила членам смешанной комиссии следующий способ решения этого вопроса. Все епархии, подчиненные константинопольскому престолу, имеют право участвовать в составе синода настолько, насколько простирается число христиан греческого обряда, находящихся в епархия. Всякая епархия, состоящая из пятидесяти тысяч христиан, имеет право посылать своего епископа, или митрополита заседать в синоде на пять лет. Епархии же малочисленные должны соединяться, чтобы составить требуемое пятидесятитысячное число, и избирать из нескольких только одного епископа для присутствования в синоде. По такому расчету болгарам пришлось бы иметь в синоде не менее шести членов из своих пастырей; и потому они охотно приняли предложение правительства. Но это решение отнимало, или по крайней мере, слишком ослабляло бы влияние греков в синоде. У них много епархий, состоящих из десяти только и менее тысяч христиан; из них след. многим пришлось бы собираться в один избирательный округ, чтобы иметь право послать в константинопольский синод из нескольких только одного епископа. И потому, не смотря на данное обязательство принять без возражений решение порты, греки не приняли сего решения, обещаясь с своей стороны представить другой, по их уверению, более справедливый способ решения данного вопроса. По этому случаю константинопольский корреспондент газеты «День» говорит, что в глазах высшего греческого духовенства «эллинизм стоит на первом плане, на втором материальные выгоды, а интересы веры и православия – едва ли не на самом последнем месте». Патриархия, – уверяет другой корреспондент той же газеты, – рассчитывает так: «перейдут болгары к папе, или к протестантам, – все же останется с кого собирать на нужды великой церкви; а дай им свободную иерархию, тогда прощай всякий доход»²²⁰.

Турецкое правительство, без сомнения, могло бы и не обращать внимания на расчеты греков, и заставить их, без всяких проволочек и отговорок, принять его решение. Но дело в том, что порта вовсе не имеет желания примирить тяжущихся на началах справедливости. Напротив для ее политических целей гораздо полезнее поддерживать между христианами взаимную вражду и ненависть. Она так и действует. Она находит законным желание болгар, и обещает вступиться за их права; но в тоже время высказывает сочувствие и грекам, и обнадеживает их своим содействием в сохранении древних прав константинопольской церкви на Болгарию. Мы ходили, пишут болгары, к Фуад-паше, Садразаму и к Али-паше, молить их скорее решить наше дело. Они нам отвечали: «что сделаем, когда греки каждый день приходят и плачутся веред нами? Не можем ни их оскорбить, ни вас тоже». Когда мы им поставили на вид греческое восстание, права, приобретенные греками, и невинные наши желания – вступить в свои церковные права, иметь свой святой синод, свое церковное поучение, паши нам отвечали: «вы сразу уж их не убивайте; сойдитесь на половину; согласитесь, как прилично братьям; сразу ни что не делается. Сделайте так, и все будет хорошо»²²¹. Недавно болгары, ожесточенные упорством греческого духовенства и безуспешностью действий комиссии, входили к турецкому правительству с прошением признать их независимыми от константинопольского патриарха; и увидели туже хитрость и лукавство. Порта ничего не нашла противозаконного в их желании, выразила даже готовность удовлетворить прошению; но отложила дело до выбора нового патриарха, чтобы с его согласия устроить это дело.

Такой образ действий порты, видимо потворствующей грекам, и действия фанариатов-епископов в Болгарии, не престающих глубоко оскорблять национальное и религиозное чувства болгар²²², выводит их из терпения. В настоящее время более, нежели прежде, открыто распространяется и крепнет в народе мысль и желание силою выгнать из всей боргарской земли – из Македонии, Фракии и Болгарии – греческих архиереев, так как никаким образом нельзя примириться с греческим высшим духовенством, желающим держать под своим игом, для своих видов и расчетов, целый болгарский народ. Мысль эта и желание с энергиею и глубокою ненавистью к грекам высказаны в так называемом политическом символе болгар, где между прочим говорится: «верую и исповедую, что пока иерархия болгарской церкви находится под непосредственною властью фанариотского духовенства, пока иерархия болгарской церкви совершенно не отделится от константинопольской патриархии и не составит свою народную и независимую иерархию, не жалея ни каких жертв, до тех пор болгарский народ, при всех других улучшениях, будет согревать в своей пазухе ядовитую змею, которая заклялась разрушать его благосостояние».

Много худых последствий происходит от раздора и вражды между греками и болгарами, но самое худшее едва ли не в том состоит, что раздор этот дает возможность римской пропаганде сеять плевелы папского учения среди чистой и пшеницы православия. Упорная в своих замыслах, она, хотя ясно видит крайнее отвращение православных от латинства и нежелание иметь какое бы то на было общение с папою, не перестает настойчиво преследовать свою цель именно потому, что противная сторона, занятая другим делом, не обращает должного внимания на врагов православия и не противодействует им, как следует. В последнее время проповедники унии стараются привлечь к себе болгарский народ тем, что в некоторых местах совершают богослужение на славянском языке. Так в Константинополе теперь отправляет богослужение по славянским богослужебным книгам, какой-то, говорят, поляк, напев которого при священно-служении и произношение чисто русские. Очевидно, приводится в исполнение план иезуита Гагарина²²³. Другое средство, на которое много рассчитывают слуги папские, состоит в том, что они в Константинополе и в Болгарии заводят школы, которыми заправляют иезуиты. Чтобы привлечь учеников, они не только учат и содержат даром детей бедных родителей, но даже платят деньги родителям за то, что они посылают своих детей в их училища, в вознаграждение, – говорят, – за лишение семьи рабочих рук. В школах этих всему учат поверхностно, но римско-католическое учение преподают обстоятельно, разумеется в духе враждебном православию. С этой стороны угрожает православию в греческой церкви серьезная опасность. Она не вдруг обнаружится, но, со временем, принесет самые гибельные плоды иезуитского воспитания.

Б.

Между тем как Болгария преследует идею народности, Греция и сама недавно возникшая из совершенного порабощения турками, задала себе другой вопрос, называемый великою идеей, – вопрос о распространении греческого влияния на все и преимущественно на соседние народы, исповедующие греческую православную веру. Это предприятие делается в настоящее время государственным вопросом греческого королевства, потому что к достижению его начертываются правила и указываются средства греческим министром народного просвещения Никопуласом. Необходимость распространения эллинизма на востоке, для будущего блага и преуспеяния Греции, побудили его пригласить профессоров афинского университета для обсуждения мер к проведению в исполнение великой идеи распространения эллинизма вне греческого королевства. «Мы решились, говорит Никопулас в письме к профессорам, для этого важного дела пригласить вас, чтобы вы составили совещательную комиссию и, обсудив этот вопрос, показали нам, какими нравственными средствами можно облегчить поддержание и распространение нашего праотеческого языка, чтобы он усилился и утвердился везде, где живут единородцы и другие христиане, и в особенности там, где он терпим прямо или косвенно». Проект греческого министра народного просвещения встречен был с восторгом всеми греками. В эллинской газете «Клио», служащей органом фанариотов, один греческий патриот в числе средств для распространения эллинизма предлагает устроить пять или шесть гимназий: в Галаце для греков и молдовалахов, в Андрианополе и Солуне для греков и болгар, в Берате для греков и албанцев, в Александрии для греков и для арабов христиан, в Константипополе для детей всех православных народов и для армян, в надежде присоединения их к православной церкви. Само собою разумеется, что в этих гимназиях учители и надзиратели должны быть греки. Этого мало. Для водворения эллинизма в семействах, греческий патриот рекомендует употребить в дело женщин, которые, нанимаясь в прислугу и для воспитания детей, учили бы их по-гречески. Предлогом к распространению на востоке эллинизма (неизвестно, подлинным ли или только благовидным) поставляется просвещение православных восточных народов и предотвращение их от религиозного заблуждения.

Вопрос этот частью национальный, а частью религиозный для других народов, для Болгарии не перестает быть и церковным вопросом по следующему обстоятельству. В Лондоне существует филэллинское общество, имеющее целью также распространение и процветание эллинизма. При обсуждении вопроса о мерах для достижения этой цели, оно нашло необходимым предварительно прекратить (?) болгарский вопрос «какими бы то ни было жертвами и способами». Фанариоты, находя исполнение этого предположения выгодным для себя, составили план для разрушения болгарской народности. По этому плану, как уверяет «Болгарская Пчела», положено избрать в новые патриархи бывшего патриарха Кутанианоса Григория, который известен особенною ревностью к эллинизму, и не пренебрегать ни одним из средств для прекращения болгарского вопроса, (особенно же преследовать болгар передовых, которые и сами стремятся и других ведут к освобождению от фанариотского ига. Таким образом болгарской народности предстоит теперь борьба не с одними греками-фанариотами, которых целью было только преобладание в церковных делах, но с целою греческою нациею, которая замышляет навязать не только ей, но и другим народам, соприкасающимся с греками, свой язык, свое просвещение и посредством их подчинить иноплеменников своему нравственному влиянию и господству. Кроме того, по уверению «Болгарской Пчелы», Болгарии предстоит опасность еще и от особенного общества филэллинского которое, как мы видели уже, в числе первых задач поставило прекращение болгарского вопроса. Болгарская газета «Советник» опасается от всех этих ревнителей эллинизма интриг, клевет и гонений против болгар же особенно против болгарских учителей и священников, и предостерегает болгар от новых греческих замыслов, приглашая не позволять эллинизму водворяться в болгарских домах.

В газете «День», из которой извлечены коротко эти сведения²²⁴, в заключение их сказано: «мы не желаем ни малейшего успеха греческим замыслам, которые не ведут ни к чему доброму; разве только к тому, что они могут помешать успешному ходу образования и развития болгар и способны до огромного размера развить ненависть и международную вражду болгар и греков, уже давным-давно отмеченную кровавым пером на страницах болгарской истории». Оставляя в стороне народные интересы, посмотрим на это дело с религиозной точки зрения. Конечно, желание болгар (выйти в иерархическом отношении из-под опеки константинопольского патриарха не заключает в себе ничего предосудительного. Болгары также законно могут желать самостоятельности церковной, как желала и получила ее в свое время русская церковь. Поэтому усилия греков-фанариотов удержать болгарскую церковь в зависимости от константинопольского патриарха, – усилия, если побуждением их действительно служат корыстные и честолюбивые виды, и не могут быть оправданы. Но кроме зависимости от греков в церковном отношении, Болгария, как известно, в недавнее время сделалась целью римской пропаганды, которая успела уже положить там хоть и непрочные основания новейшей унии. Это страшнее греческого влияния и есть отрицательное его следствие. Правда от греков мы не видим ни какой прямой опасности для основ православной веры в Болгарии, да и влияние эллинское, в том смысле, в каком понимают его поборники великой идеи эллинизма, есть не более, как мечта грека, воспоминающего с услаждением прежнее влияние греческого языка и образования на Рим и мир. В настоящее время политического и нравственного малосилия греческого королевства, ни какие усилия греческой нации не могут возвести ее до преобладания над инородцами, тем более, что даже и то преобладание, какое сохранило доселе грекам время, – преобладание иерархическое в областях, принадлежащих Турции, подвергнуто оспариванию и угрожается совершенным уничтожением. Но это стремление греков к преобладанию над православными инородцами опасно для православия особенно, потому, что может, возбудив в них ненависть к грекам, отвратить их и от той церкви, которой иерархиею управляют греки, как это о показали уже несчастные опыты в Болгарии. Нельзя не жалеть, что греки своею неуступчивостью увеличивают эту опасность; еще более достойно будет сожаления и даже осуждения, если греки в самом деле, для достижения своих павэллинских целей, решатся на «какие бы-то ни было жертвы и средства». Пусть это считается позволенным у римских пропагандистов, но у православных греков такое иезуитское начало не должно иметь места.

Православный собеседник издается при казанской духовной академии, по распоряжению святейшего Синода, с 1855 года. В первые три года (1855, 1856, 1857) он выходил в числе четырех книжек от 15 до 23 печатных листов в каждой, а с 1858 года выходит ежемесячно – по двенадцати книжек в год, от 10 до 14 печатных листов в каждой.

По первоначальной, утвержденной святейшим Синодом, программе Православного собеседника, в нем должны быть помещаемы:

1. Статьи догматические, основанные на священном Писании, по разумению св. отцов Церкви, а на учении соборов и св. отцов Церкви, с постоянным опровержением заблуждений, какие окажутся по отношению к тому или другому учению в разных сектах, существующих в России.

2. Истолкование разных текстов св. Писания, на основании истолкования их св. соборами и св. отцами Церкви, – текстов, преимущественно заключающих в себе какое-либо православное учение, но ложно понимаемых неправомыслящими; равно и таких ложно понимаемых текстов, на которых неправомыслящие основывают свои заблуждения.

3. Статьи, излагающие и проясняющие разные древние исторические события, служащие основанием чего-либо содержащего православною Церковью, или ложно употребляемые заблуждающими для доказательства будто бы истины своих ложных мнений; также краткие, но верные сведения о разных ересях старого и нового времени, существующих или подновляемых в нашем отечестве в наше время, с основательным опровержением тех ересей; и кроме того изъяснение соборных правил, употребляемых заблуждающими в защищение разных своих заблуждений.

Во всех означенных трех отделениях должны быть помещаемы приличные статьи из творений св. отцов Церкви, смотря по нужде, в старославянском или в нынешнем русском переводах; также статьи из старославянских церковных сочинений писателей православной Церкви, живших до XVII века.

4. Надлежащий разбор разных, по временам тайно являющихся между заблуждающими, сочинений.

5. Статьи, долженствующие служить для христиан правилом жизни, в изложении ясном и удобопонятном для всякого простолюдина.

6. Объявления о новых сочинениях, касающихся разных сект, находящихся в нашем отечестве, с надлежащим о них отзывом.

7. Разные статьи, не подходящие под означенные отделы, впрочем близкие к ним по содержанию.

Редакция Православного собеседника, стараясь выполнять данную программу, напечатала в этом журнале, в течение девяти лет его издания, более или менее замечательные статьи почти по всем означенным отделам программы, а по некоторым даже обширные новейшие исследования, и кроме того целые творения древних писателей, или в переводах на русский язык, или в церковно-славянских оригиналах. – Не перечисляя ныне ни оригинальных статей, ни обширных исследований, напечатанных в Православном собеседнике за прошлые годы, как перечислены они в объявлении об издании Православный собеседник в 1863 году, редакция считает не излишним указать на творения древних писателей, изданные ею в своем журнале. Целые творения изданы в Православном собеседнике следующие:

а) в переводах:

1) Послания св. Игнатия Богоносца (с сведениями о нем и его посланиях; один том в 194 стр. 1855 г.).

2) Благовестник, или толкование блаженного Феофана, архиепископа болгарского, на св. евангелия – Матфея и Марка (с предисловием; два тома, в первом 527 стр., во втором 258 стр. 1855–1857 г.).

3) Святого отца нашего Григория Двоеслова, собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души (с предисловием; один том в 375 стр. 1858 г.).

4) Деяния вселенских соборов – первых трех полные (два тома, в первом 912 стр., во втором 502 стр. 1859–1862 гг.) и начало деяний четвертого вселенского собора (том третий, 1863 г.).

б) в оригиналах:

5) Послания Игнатия, митрополита сибирского и тобольского (с предварительными замечаниями; один том в 176 стр., 1855 г.).

6) Просветитель, или обличение ереси жидовствующих. Творение преподобного отца нашего Иосифа, игумена волоцкого (с обширным предисловием; один том в 606 стр. 1855–1857 гг.).

7) Молитвы на всю седмицу св. Кирилла, епископа Туровского (с предисловием. 1857 г.).

8) Сочинения преподобного Максима Грека (с предисловием; три тома, в первом 552, во втором 460, в третьем 296 стр. 1859–1862 гг.).

9) Стоглав (с предисловием; один том в 438 стр. 1862 г.).

10) Сочинение инока Зиновия: Истины показание к вопросившим о новом учении (с предисловием; начато печатанием в 1863 году).

В следующем 1864 году Православный собеседник будет издаваться по той же программе, в том же строго-православном духе и в том же ученом направлении, как издавался доселе. Он будет выходить, по-прежнему, с 1-го января ежемесячно, книжками не менее 10 печатных листов. – В состав его будут входить: 1) предпринятый при казанской академии перевод «Деяний (актов) вселенских соборов», в полном их составе, и именно – окончание «Деяний четвертого вселенского собора» (которые составят третий том этого издания); – 2) продолжение сочинения инока Зиновия, ученика Максима Грека, под заглавием: «Истины показание к вопросившим о новом учении» (которое составят один большой том); – 3) статьи догматического, нравственного, церковно-исторического содержания, и другие более или менее подходящие к программе; – 4) кроме того, будут помещаемы замечательнейшие из духовных сочинений древних русских писателей, доселе остающиеся в рукописях, или хотя уже изданные, но которые редакция может найти в новооткрытых и лучших списках. – Из двенадцати книжек годового издания Православно собеседника, по окончании года, составится, – кроме «Деяний вселенских соборов» и сочинения Зиновия (имеющих особый счет томов и страниц), – три тома оригинальных статей с приложением «памятников древне-русской духовной письменности»: в каждом томе будет от 25 до 30 печатных листов.

Цена за годовое издание Православного собеседника на 1864 год, из двенадцати книжек, в Казани с доставкою на дом, и с пересылкою во все места Империи – семь рублей серебром.

Подписка принимается в Казани в редакции Православного Собеседника при духовной академии.

В той же редакции продолжается подписка на Православный собеседник за прошлые годы, по следующим ценам – и с пересылкою:

за 1855 год (4 книги) 4 рубля серебр.

за 1856 год (4 книги) 4 рубля –

за 1857 год (4 книги) 4 рубля –

за 1858 год (12 книг) 7 рубля –

за 1859 год (12 книг) 7 рубля –

за 1860 год (12 книг) 7 рубля –

за 1861 год (12 книг) 7 рубля –

за 1862 год (12 книг) 7 рубля –

за 1863 год (12 книг) 7 рубля –

Редакция нашла возможным, для облегчения своих подписчиков, попятить цену на Православный собеседник за 1855, 1856 и 1857 годы, как показано выше (до 4 руб. вместо 5 руб.). – В тех же видах, редакция тем из подписчиков, которые выпишут, прямо от нее, вдруг не менее 10 экземпляров Православного собеседника, – за один ли год, или за разные, – будет делать уступку против объявленной цены по 1 рублю с каждого экземпляра всех годов.

Контора редакции в С. Петербурге находится при книжном магазине Д. Е. Кажанчикова, на Невском проспекте в доме Демидова, откуда можно получать Православный собеседник за все годы по вышепоказанным ценам.

Духовная беседа

и в будущем 1864 году будет издаваться тою же редакцией, по той же программе. Программа ее, утвержденная Святейшим Синодом, состоит из двух частей. В первой помещаются литературные статьи по всем отраслям православно-христианской науки и жизни. Вторая часть состоит из пяти отделов. В первом помещаются официальные известия, назначаемые к обнародованию Святейшим Синодом, правительственные узаконения и распоряжения. Во втором отделе заключаются сведения и распоряжения по новгородско-с.-петербургской митрополии. В третьем – известия о христианских исповеданиях, не принадлежащих к православной церкви. В четвертом сведения духовно-литературные. В пятом смесь. Цена журнала остается прежняя: три рубля пятьдесят копеек без пересылки, четыре рубля с пересылкою и доставкою.

Движение в протестантстве

В L’Union Chrétienne перепечатано из Bullelio du nionde chretien следующее важное известие.

«В настоящее время в ходу вопрос, которого, как говорят, главным двигателем епископ оксфордский, – о единении между церковью епископальною (англиканскою) и церковью греческою. Вопрос этот был предложен в очередном годовом собрании епископального синода в Морэ и Росс Фиргьюсоном. «Некоторые пресвитерианские собрания, сказал он, рассматривают план осуществления этого единения. Английская и американская церкви также занимаются им, и желательно, чтобы и наша церковь присоединилась к ним, в отношении этого плана единения. Мы думаем, что проект этот тем более осуществим, что месса шотландской церкви получила свое начало от восточных литургий».

«Вследствие сего он предложил такое определение: «Синод Морэ и Росс, принимая во внимание проект единения между восточною церковью и церквами английскою и американскою, определил: представить прошение синоду епископальной церкви о том, чтобы с согласия комитета собора кантерберийского и комитета, названного генеральным собором церкви американской, – действовать к осуществлению этого проекта».

«Решение было принято с прибавкою – пригласить к участию в этом проекте скандинавские церкви»²²⁵.

***

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Ноября 9 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Великую важность имеет пастырское достоинство; но с важностью необходимо соединяется и трудность, которая показывает, с какою осторожностью и обдуманностью должно принимать это достоинство. Чем важнее обязанность, чем выше звание, тем с большими трудностями сопряжено отправление их. И если священство превосходит все другие достоинства своего важностью, то еще более оно превосходит их своею трудностью. Рассуждая о том, что не должно осуждать ближнего, особенно священника, св. Златоуст, между прочим, говорит: «он должен быть лучше, нежели я, скажешь? Почему? Потому, что он священник. Но чего же более, нежели ты, не имеет он? Не трудов ли, не опасностей ли, не борьбы ли, не тяжести ли?»²²⁶. Св. Златоуст глубоко сознавал эти многочисленные трудности, соединенные с званием пастыря, когда, не смотря на все высокое достоинство пастырского служения, он не соглашался принять епископства, предложенного ему, даже бежал от него, – и сделал это именно потому, что чувствовал его необыкновенные трудности, как он сам доказал в своих словах о священстве. Жизнь пастыря, как образца для других, должна быть выше всех по своей чистоте и добродетелям; а между тем ему более всех и предстоит опасностей впасть в грех. Жизнь человеческая есть постоянная борьба с немощью плоти и со страстями, и каждому из людей постоянно угрожает опасность пасть в этой борьбе. Но человеку, заботящемуся только о себе, еще не так трудно избежать этой опасности, как тому, кто принял многоразличные обязанности в отношении к другим, кто под опасностью ответственности должен заботиться о пользах других. «Если и живущие в пустыни», говорит св. Златоуст, отовсюду ограждают себя, стараются все говорить и делать с великою осторожностью... то священник какую должен иметь силу и твердость, чтобы отвращать душу свою от всякой нечистоты? Он имеет нужду в большей чистоте, нежели пустынники. И однако же ему гораздо более предстоит случаев обезобразить себя»²²⁷. Но мало того, что ему трудно устоять на пути добра, тогда как он более всех должен на нем держаться. – его падения влекут за собою большие последствия, нежели падения других. Если от него требуется со всею строгостью высокая добродетельная жизнь, то еще с большею строгостью наказываются его пороки. «Грех Моисея», говорит святитель, «жесточе наказан был не потому, что был явно содеян, но потому, что был грех священника»²²⁸. Таким образом священство, возвышая человека, принявшего его, вместе с тем возвышает и тяжесть наказаний за его грехи; так что одни и те же грехи не одинаково наказываются до принятия и после принятия священства. «Не одинаковому», говорит Златоуст, «подвергаемся мы истязанию до принятия и после принятия от Бога достоинств, но в последнем случае – гораздо строжайшему»²²⁹. «Верю, говорит он в другом месте, «что при настоящем моем состоянии я понесу такое наказание, какого требует тяжесть грехов моих; но по принятии власти, не двоякое и не троякое, а многократное должен потерпеть наказание – за то, что многих привел в соблазн, и удостоившись большей чести, оскорбил Бога, Который почтил меня»²³⁰. Строгость к преступлениям пастыря простирается до того, что самые дети священников за одинаковые преступления подвергаются большему наказанию, нежели дети мирян. «Дщеря священников», говорит св. Златоуст, «которые не имеют ничего общего с священством, не смотря на это, по причине достоинства отцов своих, за одни и те же грехи несут гораздо строжайшее наказание... Видишь, продолжает святитель, «сколь многими свидетельствами подтверждает тебе Бог, что Он наказует начальника несравненно строже, нежели подчиненного»²³¹. А между тем ни высота звания, ни сообщаемая священникам благодать не освобождают их от опасности впасть в прегрешения. Это доказывает св. Златоуст, когда требует от священника и при благодати Божией особенного благочестия и других качеств, когда приводит примеры падения священников²³², когда говорит, что немного священников спасутся, но большая часть погибнут, потому что дело их требует великого духа²³³.

Но если бы жизнь священника и была беспорочна, если бы добродетель его была очевидна пред целым светом, – опасность не устранена от него за ходатайство его о других. С этой стороны уже не его пороки, но пороки других влекут за собою его погибель. Сказавши о том, что пастырю должно отдать отчет за каждую из вверенных ему душ, св. Златоуст так продолжает: «здесь нельзя извиниться неопытностью, оправдаться незнанием, защищаться необходимостью и принуждением. Таковые предлоги, если только можно, скорее употребит в свою пользу кто-либо из подчиненных для оправдания себя в собственных грехах, нежели предстоятель для оправдания в погрешностях других»²³⁴. Но сколько опасности, сколько трудности в этом обязательстве быть виновным за грехи других! «Ах! какая опасность», восклицает святитель! «3а всех, которыми ты управляешь, – жен, мужей и детей, ты должен отдать отчет; такому огню ты подвергаешь свою голову»! «Удивляюсь, говорит далее святитель, что и после этого еще некоторые ищут сего достоинства. Какого же труда, каких усилий стоит пастырю устранить беды угрожающие ему»!

Чтобы видеть ближе различные трудности пастырского служения, мы обратим внимание на различные его стороны.

Как учитель пастырь обязан быть блюстителем чистоты учения, строгим наставником и попечителем нравственной жизни своего стада, образцом и примером добродетели для всех. Но с какими опасностями, с какими трудностями сопряжено успешное достижение этих целей! Учение им преподаваемое требует с его стороны постоянного бодрствования, постоянного хранения. Враги христианства постоянно угрожают верности и чистоте учения. И эти враги так многочисленны и так сильны, что священнику нужно иметь необыкновенное старание и мудрость, чтоб с честью устоять против всех их нападений. Св. Златоуст так рассуждает об этой трудности: «если у кого не замечается и следа оной силы (знамений), а между тем непрерывно нападают многочисленные неприятели, то по необходимости должны мы оградиться словом, дабы не были поражены стрелами врагов». Пастырю предстоит и та трудность, что, сражаясь с одними, он должен опасаться, чтобы ненамеренно не помогать победе других врагов. «Часто битва с одними какими-нибудь неприятелями доставляет победу таким врагам, которые и не думали ополчаться, нисколько не трудились, а пребывали спокойными, не делая никаких приготовлений. Итак, кто не приобрел в сих делах большой опытности, тот, будучи пронзен собственным своим мечем, делается смешным и для союзников и для врагов». Далее исчисляются различные ереси, из которых поражая одну, нужно остерегаться, чтобы не защитить другой. «Я могу показать тебе», заключает святитель, «и другие многие нападения, коим кто не будет противостоять мужественно, тот сойдет с поля покрытый тысячами ран»²³⁵. И какою опасностью сопровождается несостоятельность пастыря в этой борьбе! Если пастырь поражен противниками; то поражение его, хотя бы он и после того оставался верен своему учению, ведет за собою падение многих из его пасомых. «Поражение наставника такую бурю воздвигает в душах их, что бедствие не иным чем оканчивается, как кораблекрушением. Какая гибель и какой огонь собирается на несчастную главу его за каждого из сих погибающих!»²³⁶.

Если обратимся к другой стороне деятельности пастыря, как учителя, – и тут найдем не менее трудностей. Как учитель, пастырь обязан наставлять свою паству словом. «Теперь хочу», говорит св. Златоуст в начале пятого слова о священстве, «теперь хочу сказать о другом предмете, который бывает причиною тысячекратных опасностей... Это великий труд – беседы, предлагаемые народу в церкви»²³⁷. Здесь св. Златоуст находит трудность в том, что народ часто слушает своего пастыря, не как ученик учителя, а разделяется на партии, и, смотря по тому – нравится или не нравится ему проповедник, он или хвалит, или порицает его²³⁸. И таким образом слово пастыря не приносит тех плодов, какие оно должно приносить. «Посему потребен человек с душою мужественною... дабы мог отвлечь народ от безразсудного и бесполезного удовольствия и заставить его приобретать пользу от слышания²³⁹. Далее, святитель говорит, что пастырю, как человеку, предстоит опасность увлечься похвалами, и в своих поучениях искать не столько пользы пасомых, сколько собственной славы. И когда слово его не достигает тех целей, которых он желает, для него много беспокойства. Народ не берет во внимание слабостей пастыря, как человека, и строго судит его, как ангела. И малые погрешности вменяет ему в великое преступление²⁴⁰. А сколько нужно мужества и терпения для того, чтобы снести неуместные порицания людей образованных, грубые суждения о его слове невежественной толпы! И так как слушатели более занимаются изяществом речи, нежели ее истинностью и глубиною; то часто придется пастырю слышать похвалы о другом, менее достойном учителе. И здесь нужна великая твердость, чтобы не поддаться зависти. Пятое слово о священстве, в котором с такою подробностью изложены трудности проповеднического служения, св. Златоуст заключает следующими словами: «все сие теперь кажется тебе незначительным и не заслуживающим внимания, поскольку не испытано на деле. Но верь, что это может погашать ревность и обессилить душу. Разве один тот устоит, кто, совлекши с себя все человеческие страсти, потщится уподобиться бесплотным силам, не подверженным ни зависти, ни славолюбию, ни другой какой-либо подобной страсти. Найдется ли такой человек!... Но кто не освободился от сего врага (не попрал страсти), тот делает душу свою позорищем многоразличной войны, всегдашнего возмущения, печалей и множества иных зол»²⁴¹.

Обращая внимание на пастыря, как совершителя богослужения, – и здесь находим не меньшие трудности. Он сообщает верующим таинства. Но здесь требуется строгая разборчивость, чтобы не сообщить страшных таинств недостойным. «Ибо немалое наказание ожидает вас, говорит святитель, обращаясь к пастырям, «если вы, признавши кого-либо нечестивым, позволите причаститься сей трапезы. Кровь Его взыщется от рук ваших... Для того Бог удостоил вас сей чести, чтобы вы рассматривали таковые дела… Сие собрание есть также тело Христово. Посему ты, служитель таинств, смотри, чтобы тебе не раздражить Владыку, если не будешь очищать сие тело, чтобы не дать меча вместо пищи»²⁴². Но болезней души человеческой не может легко видеть человек. Ибо никто не знает, что в человеке, кроме духа человека, в нем живущего (1Кор.2:11)²⁴³. В этой части пастырского служения св. Златоуст особенную трудность находит в том, что для служащего при таинствах требуется особенная, выше-человеческая чистота и святость. В шестом слове о священстве, раскрывши высоту тайнодействия, св. Златоуст делает такое приложение: «и ты не трепещешь, приближая мою душу к столь священному таинству и облекая в священническое достоинство человека, одетого в нечистые одежды, человека, подобного коему Христос извергнул даже из простого лика собеседников (Мф.22:13)?»²⁴⁴.

Не менее трудности предстоит пастырю, как правителю церкви. Для того, чтобы достойно управлять паствою, необходима для пастыря неутомимая деятельность, прозорливость, благоразумие и прочие качества. Представим пастыря в епископском сане, как правителя клира. Сколько здесь трудностей! Он должен со всем тщанием и строгостью испытать того, кого намерен возвести на степень священства²⁴⁵. И здесь тем более требуется тщательности и справедливости исследования, что на его главу падает ответственность если рукоположенный им окажется недостойным своего служения²⁴⁶. «Если бы ты знал», говорит св. Златоуст в одном месте, «что епископ носит на себе тяжесть всех... то не стремился бы к сему достоинству»²⁴⁷. «Кто представит», говорит он в том же месте, «трудность в рукоположениях»!²⁴⁸ «Согрешает священник или диакон, вина падает на епископа, если не потому, что он не строго смотрел за своим клиром, то по крайней мере потому, что он возложил священническое достоинство на недостойного. Не говори мне, что согрешал пресвитер, или диакон, – обвинение все это надает на главу тех, которые их рукоположили»²⁴⁹.

Далее, на пастыре лежат обязанность распоряжаться доходами церкви и благотворением. Св. Златоуст находит трудность в управлении вдовицами, пользующимися содержанием церковным. Пастырь должен испытывать прибегающих к церковному пособию, узнать об их поведении и состоянии, чтобы видеть, достойны ли они принятия на церковное содержание: иначе могут пользоваться церковным содержанием такие, которые недостойны; а между тем истинно достойные церковного пособия вдовицы останутся без всякого пособия²⁵⁰. Потом пастырь должен заботиться о том, чтобы нужды их были удовлетворены, чтобы содержание для них было достаточно; он должен устранять всякий ропот и неудовольствие между ними. И здесь-то нужно пастырю иметь много благоразумия и еще более терпения. Ибо больших трудов стоит удовлетворить всех, сохранить мир и уничтожить ропот между склонными к нему женщинами.

Св. Златоуст об них говорит так: «кричат безвременно, жалуются на то, за что надлежало бы благодарить, и порицают за то, за что надлежало бы хвалить Все это», продолжает он, «предстоятелю надобно переносить великодушно, не раздражаться ни безвременными докуками, ни безрассудными порицаниями»²⁵¹. С другой стороны, во времена Златоуста не менее опасный предмет попечительства пастырского составляли девственницы. Пастырь должен был заботиться о них, как отец. Пока они были на руках родителей, те заботились о сохранении их душевной чистоты; но когда они приняли обет девства, обязанность пещись о них перешла на пастыря. Он должен постоянно смотреть за ними, оградить их со всех сторон; а доверивши их другим, постоянно должен трепетать за их безопасность²⁵².

Наконец, как правитель, пастырь должен вникать в состояние и всех своих пасомых. Он должен знать душевное состояние всех вверенных его попечению, открывать их нравственные болезни, и, как врач душ, употреблять к излечению их различные лекарства? И здесь-то предстоят пастырю великие, почти непреодолимые трудности. Прежде всего представляется здесь трудность узнать болезни. «Болезни у животных», говорит святитель, сравнивая пастыря душ с пастырем овец, «открыты, голод ли то, зараза, рана, или что другое, причиняющее вред; а это не мало способствует в излечению болезни. Но болезни души человеческой не может легко видеть человек»²⁵³. Но если и узнает пастырь болезнь кого-либо из пасомых, если откроет раны и струны на душе его; он не может с таким же удобством приложить свои лекарства, как врач телесный²⁵⁴. Болезнь, которую он открыл в душе своего пасомого, и которую он собирается лечить, не всегда признается такою самым больным: своих грехов он не почитает болезнью, и поэтому врачевства, предлагаемые ему, не признает нужными. А между тем, «христианам», говорит святитель, «преимущественно пред всеми запрещается падающих в грехах исправлять насилием. Посему требуется много искусства, чтобы немощные, повинуясь убеждениям, произвольно согласились принять врачество от священников, и еще более, чтобы благодарили их²⁵⁵. «А с принуждением и против желания больного никто не может лечить»²⁵⁶. «Священнику предстоит великая трудность», говорит святитель. «И первая состоит в том, что он должен начальствовать над свободными²⁵⁷. «Что же делать», вопрошает он? И в ответ на это показывает, с какою осторожностью и опасением должно прибегать к различным лекарствам души. Иной от строгого обличения и наказания впадает в ожесточение и совращается с истинного пути; другие не иначе могут быть приведены к исправлению, как строгим обличением и наказанием²⁵⁸. Но новая трудность предстоит пастырю в том, чтобы возвратить отторгшегося от веры совершенно, и не впасть в отчаяние, когда он в этом не успевает. «Но если совратится человек с пути правыя веры: много предлежит пастырю труда, терпения, неутомимости. Человека нельзя насильно влечь, ни страхом принуждать... Итак потребна душа твердая и мужественная, дабы не ослабеть, дабы не отчаяться в спасении заблуждающих»²⁵⁹.

Итак со всех сторон своих пастырское служение соединено со многими трудностями. Св. Златоуст глубоко сознавал все трудности пастырского служения, и подробно обозрел их в своих словах о священстве, где он особенно старается доказать трудность пастырского служения, чтобы оправдать себя в том, что удалялся от епископства. Он однако же сознается, что трудности, им указанные, еще не все и что есть еще неисчислимое множество и других. «Но где я остановлюсь», восклицает он, «гоняясь за тем, чего нельзя достигнуть? Ибо исчислить все трудности сего дела, не другое что значит, как измерить море»²⁶⁰.

Д. Пономарев

В константинопольском журнале «Ομονοια» обнародован не изданный ответ покойного патриарха Констанция на брошюру, вышедшую на западе под псевдонимом «Germain». Автор брошюры обвиняет русскую церковь в несогласии с греческою в некоторых пунктах и именно в вопросах о крещении и о браках с иноверными; в своих доводах он ссылается на Иринея (сократившего Богословие Феофана Прокоповича), который, доказавши незаконность и противность апостольским и соборным правилам католического крещения – чрез обливание, в тоже время допускает это крещение в виде уступки, или исключения в русской церкви. Между тем греческая церковь в этом отношении строго держится канонических постановлений и признает законным только крещение чрез троекратное погружение. Отвечая на это обвинение, патриарх Констанций упрекает автора брошюры в том, что он, оставивши в стороне доказательства в пользу погружательного крещения, на которые ему следовало бы отвечать, как защитнику католицизма, и бороться с которыми он, вероятно, чувствовал свое бессилие, – остановился на уклонении, не имевшем существенного значения в системе богословия; что он не понял, или не хотел понять тех уважительных причин, которые поставили в необходимость русскую церковь допустить это уклонение от канонических правил – обливательное крещение.

Затем патриарх излагает исторические обстоятельства, бывшие причиною допущения этого уклонения в русской церкви. В течение столетий русские западные и юго-западные области находились под владычеством Польши. В этот период польского владычества и государство, и общество, и церковь – все устремилось к подавлению православия и к введению католицизма в этих областях. Тяжел был этот гнет, невыносимы были страдания православных, подвергавшихся тогда этому тройному давлению врагов православия. Но народный дух и безграничная преданность вере отцов – православию спасли этот мужественный народ, не дали ему пасть под иго католичества. Во всей частоте сохранил он свою православную веру. Но, не имея самостоятельного иерархического управления, не имея иногда даже приходских православных священников, управляемый в церковном отношении иезуитами, или униатами, и этот крепкий в православии народ хитростью и обманом иезуитов и униатов вовлечен был в некоторые уклонения от канонических правил. Он допустил у себя католическое – обливательное крещение, которое, постепенно сживаясь с его религиозною жизнью, наконец стало для него как бы законным крещением. И когда исторические обстоятельства изменились, когда часть этих областей была возвращена православной России, крещение чрез обливание не могло быть тотчас уничтожено в них: это уклонение слишком крепко срослось с жизнью народа.

«Святейший синод русский», продолжает патриарх Констанций, «со времен Петра Великого, вследствие благоразумной терпимости, не хотел уничтожить незаконного крещения, введенного в Малороссии и на Украине, коварством папистов, и не применял закона во всей его строгости, опасаясь, чтобы благочестивые верующие этих провинций, впавши в отчаяние, не кончили расколом, если бы им сказали, что они, их отцы и их предки, крещены крещением не каноническим. Но желательно, чтобы в упомянутых областях мало-по-малу уничтожили это крещение, введенное хитростью и заблуждением, которое святейший синод осуждает, но которого, по благоразумию, не отменил совершенно и не мог заменить так скоро, как бы хотелось, крещением по пятидесятому правилу апостольскому – чрез троекратное погружение. Крещение это было соблюдаемо в России со всею точностью в течение восьми веков, до настоящего времени».

Переходя затем ко второму вопросу, к вопросу – о браках с иноверными, которые строго воспрещаются каноническими правилами в церкви греческой, патриарх говорит, что русская церковь решила этот вопрос утвердительно, т. е., что она дозволяет православным заключать браки с иноверными. Но и здесь он оправдывает русскую церковь историческою необходимостью. Когда при Петре Великом были присоединены к России балтийские провинции, то интересы государственные и церковные требовали, чтобы эти новые области, населенные исключительно лютеранами, теснее слились с общею русскою народностью. С этою целью святейший синод дозволил вступать в браки православным с лютеранами (впоследствии закон этот был распространен и на другие иноверные исповедания, допущенные в пределах православной России). С этою же целью правительство гражданское давало разные военные и гражданские должности в Империи уроженцам этих областей.

Но допуская браки с иноверными, св. синод строго ограничил их следующими двумя условиями: 1) чтобы все браки – женится ли православный на иноверной, или иноверец на православной – были совершаемы в православной церкви православным священником и 2) чтобы все дети, родившиеся от этих браков, были крещены православным крещением и воспитаны в православной вере.

В греческой церкви такие браки не дозволены; но это потому, как замечает патриарх, что исторические обстоятельства не вынуждали ее к подобным уступкам. Но когда настояла в том нужда, то и греческая церковь не отвергала подобных браков. «Так, говорит патриарх, в 1783 году браки эти были разрешены синодальным декретом для православных колонистов-купцов, живших в Калькутте в Восточной Индии. Дозволение это дано было потому, что эти православные, имея часто незаконные связи с католическими и армянскими женщинами, настоятельно требовали, чтобы союз их был освящен таинством брака, чтобы чрез то прекратить бывшие между ними незаконные связи». Разрешение церкви было дано, но и здесь также с ограничением, именно, чтобы все дети, родившиеся от таких браков, были крещены православными архимандритами, с давних времен посылаемыми туда из синайского монастыря.

Письмо патриарха Констанция не велико по объему, но очень важно по содержанию, которое мы тотчас изложили. В брошюре, на которую отвечает патриарх, обвиняли русских богословов в несогласии с греческою церковью, в вопросах о крещении и о смешанных браках. И теперь есть на западе богословы, которые разделяют это заблуждение, не отличая строго действительности таинства крещения от его законности. Известно, что крещение чрез обливание, как оно совершается на западе, признается действительным т. е. кто таким образом крещен, тот признается действительно крещенным; такое крещение было совершаемо и в первые века церкви в некоторых особенных случаях, напр. во время болезни. Восточные богословы согласны с этим. Теперь, можно ли бы было допустить крещение чрез обливание, если бы принявший такое крещение не был признаваем действительно крещенным? Говорить так, – это значило бы допускать, что церковь воображала дать крещение и не давала его. Итак крещение чрез обливание действительно. Но церковь римская преступила, т. е., она действовала незаконно, изменивши первоначальную форму крещения, состоявшую в троекратном погружении и сохраненную восточною церковью. В самом деле, не в праве частная церковь изменять обряды и дисциплину церковную, восходящие ко временам апостольским. Итак церковь римская достойна осуждения за то, что сделала обычною форму крещения, которая допускалась только в необыкновенных случаях. Это нововведение важное. Но несправедливо было бы считать крещение римской церкви недействительным. Считая его таким, мы должны бы были перекрещивать получивших такое крещение и чрез это нарушили бы предписания св. соборов, воспрещавших перекрещивать даже еретиков.

Письмо патриарха Констанция доказывает ясно, что восточная церковь именно такого мнения и, что не следует ей приписывать крайностей некоторых богословов. Патриарх Констанций пользуется на востоке большим уважение и за свою святость и за свою ученость. И тем более письмо его имеет значение, что оно напечатано в журнале константинопольского патриархата.

Из этого письма следует, что русская церковь, которая во многих из своих областей терпит крещение чрез обливание, не виновна, по обстоятельствам, которые делают такую терпимость необходимою. Действительно церковь русская не одобряет перемены, произведенной римскою церковью в обрядах крещения, но она признает действительность крещении чрез обливание и поэтому может терпеть его в следствие важных причин. Понятно, что никакие причины не могли бы извинить этой терпимости, если бы такое крещение было недействительно, потому что получившие такое крещение не были бы крещены и следовательно не были бы христианами.

Один ученый богослов восточной церкви. М. Каратеодори, упрекая римскую церковь за это нововведение и доказывал вполне виновность ее, при всем том, крещение чрез обливание признал действительным. Итак на это верование мы должны смотреть как на верование всей восточной церкви. Мы считаем тем более необходимым установить этот пункт, что книга Пальмера²⁶¹ английского богослова, перешедшего в католичество, содержит об этом предмете рассуждения, казавшиеся нам всегда не верными. Мы убеждены, что Пальмер не понял учения восточной церкви.

Высказанные нами мысли, по поводу письма патриарха Констанция, заимствованы из L'Union Chrétienne²⁶², служащего органом православия на западе среди католиков и протестантов. Они показывают, к каким важным недоразумениям могут приводить вещи, на которые и в настоящее время многие из наших православных священников смотрят безразлично. Мы разумеем здесь собственно первый вопрос, решаемый в письме патриарха – вопрос о крещении. – Другой вопрос – о браках с иноверными в нашей церковной практике решен положительно, и иное решение его не возможно и в настоящее время. Жизнь общественная и государственная в нашем отечестве так сложились, гражданские и религиозные элементы разных народностей в нем (особенно во всем западном и прибалтийском краях) так сплотились и перепутались, что совершению было бы не рационально и даже опасно в нравственном отношении уничтожить закон о браках с иноверцами. Это могло бы сопровождаться не совсем хорошими последствиями. И потому вопрос о браках с диссидентами мы оставляем без всяких замечаний. – Но мы хотели бы, чтобы пастыри наши обратили должное внимание на первый вопрос – вопрос о крещении.

В наших западных и юго-западных губерниях, сколько нам известно, «без сомнения известно и другим близко знакомым с церковною практикою здешних священников, – многие священники доселе совершают крещение младенцев чрез троекратное обливание, а другие безразлично – и чрез обливание, и чрез троекратное погружение. Духовное начальство знало об этом, не вынуждаемом обстоятельствами, уклонении некоторых священников от канонических постановлений нашей церкви и указами предписывало – выводить из употребления крещение чрез обливание. Но указы не везде возымели желаемое действие. Некоторые священники исполнение указа ограничивали заведением при церквах крестильниц, которые и показывали епархиальным начальникам при их визитациях, выставляя на вид, что здесь они совершают погружательное крещение, а между тем продолжали крестить младенцев чрез обливание и большею частью у себя дома. Что же заставляет этих священников так упорно держатся этой не канонической и дозволенной только по обстоятельствам формы крещения? Само собою – не убеждение в предпочтительной правильности и законности этой формы: эти же священники своих детей и детей своих сослуживцев и товарищей крестят почти всегда не иначе, как чрез троекратное погружение; крестят чрез погружение и других, по желанию родителей. Нельзя также оправдать этого упорства мнимою трудностью и опасностью погружения двудневных или тредневных младенцев. Известно, что в великорусских губерниях везде, без исключения, священники крестят младенцев чрез погружение, и нигде не бывает несчастных случаев – смерти младенцев от погружения. Неужели великорусские священники владеют особенным искусством и способностью совершать, по каноническим правилам, погружательное крещение? Да и эти самые священники, которые так держатся обливания, в некоторых случаях, как мы уже и заметили, крестят чрез троекратное погружение. Нам кажется, что эта привязанность к обливанию главным образом держится по привычке и на недостаточном сознании важности канонического постановления православной церкви о крещении. Молодые священники, поступая на приход, приучаются приемам и внешним формам богослужения от своих отцов, от своих родственников и от других опытных священников. Они видят, что и отцы их и другие, по их мнению опытные священники совершают крещение чрез обливание; видят, что крещенные таким образом остаются такими же сынами православной церкви, как и те, которые крещены чрез погружение. При таких условиях, хотя они и помнят еще школьные наставления о погружательном крещении, но предпочитая живую, по их понятию, практику мертвой букве школы. – и сами начинают употреблять ту же форму крещения – чрез обливание; и мало помалу приучаясь к ней, до того свыкаются с этою, допущенною только по нужде, формою, что начинают считать ее законною и в свою очередь становятся образцом и авторитетом для других новых священников в этом деле. И таким образом уклонение от законов, переходя от отцов к детям и так далее, само обратилось, как бы, в закон. Но не всегда можно руководиться примерами отцов. В таких обрядах и формах богослужения, на которые нет прямых канонических постановлений, еще извинительно такое руководство; но оно непростительно там, где примеры отцов идут прямо вопреки канонических поставлений. Древние священники, от которых преемственно переняли это уклонение деды и отцы настоящих, имели основание к тому в исторических обстоятельствах. Патриарх Констанций в приведенном выше письме указал на эти основания. Но для поколения теперешних священников и даже их отцов основания эти не существуют. Естественно было православным чадам церкви, целые столетия страдавшим под владычеством польским в гражданском быту и под гнетом униатов и иезуитов – в религиозном, приобресть привычку к обливательному крещению и держаться его и тогда, когда они возвращены были к православной России. Но в настоящее время, когда Малороссия, Белоруссия и другие западные области России около столетия уже в религиозном отношении управляются православною иерархиею, руководятся и назидаются православным духовенством, – здешний народ потерял уже и память о иезуитах и униатах, потерял и всякую привязанность к обливательному крещению. Он безразлично смотрит на ту и другую форму крещения. Нам достоверно известно, что в некоторых селах священники постоянно совершают крещение младенцев чрез троекратное погружение; в других иногда чрез обливание, иногда чрез погружение: и народ никогда не только не требует, даже не высказывает желания – крестить детей по католической форме – чрез обливание. И если бы священники сами не поддерживали в народе этого обычая, давно бы исчезла в западных областях и память об нем. Если бы (чего, кажется, совершенно нельзя ожидать) нашлись в народе приверженцы обливательного крещения то стоит только объяснить им историческое происхождение его, и можно смело ручаться, что они не станут упорствовать в нем. Вековая вражда с Польшей и католицизмом, возбужденная вновь антипатия к ним современными польскими движениями, служат порукою, что народ с готовностью оставит обливательное крещение, коль скоро убедится, что оно католического, польского происхождения.

Итак уничтожение обливательного крещения и введение повсюду единого православного крещения – чрез троекратное погружение исключительно зависит от самих священников. В практике их безразлично допущены тот и другой вид крещения. Но не так относится к нам канонические постановления. Признавая единственно законным только погружательное крещение, православная церковь допускает крещение чрез обливание, только как исключение, вынужденное обстоятельствами. И если обстоятельства, вызвавшие это уклонение от закона, теперь не существуют, то нет необходимости и даже незаконно держаться этого уклонения. Поэтому законно и беспрепятственно в настоящее время вывести из употребления крещение чрез обливание. Для священников приходских это так легко и удобно. А между тем уничтожение его сопровождалось бы очень важными последствиями, Оно отняло бы у западных христиан повод к обвинению нашей церкви в разногласии с церковью греческою. Брошюра Germain, против которой писал патриарх Констанций, не единственное явление в западной духовной латературе. L'Union Chrétienne уверяет, что и теперь есть на западе богословы, разделяющие подобное заблуждение. Не лучше ли устранить всякий повод к нареканию уничтожением спорного обычая, нежели без всякой нужды и вопреки канонических правил продолжать держаться его, единственно по привычке? Этого же требуют и интересы русской церкви. В православной России с давних времен образовалась огромнейшая партия раскольников – «ревнителей, яко бы, древнего благочестия», противников всякой новизны. Между прочими пунктами, отталкивающими их от единения с церковью православною, обливание занимает не последнее место. Они считают его одним из важнейших уклонений от «древнего благочестия». Как сильно отвращение их к обливанию, видно из того, что принимая к себе беглых попов, лже-архиереев, они не очень обращают внимание на их прежнюю жизнь, на их поведение; одного только строго допытываются – не обливанец ли он, или не рукоположен ли он архиереем – обливанцем. Все простят ему, но обливанства никогда²⁶³. Зачем же подавать им лишний повод к соблазну и лишнее препятствие к соединению с церковью православною, без всякой нужды, без достаточного законного основания? В настоящее время есть уже довольно единоверческих церквей, в которых служат законные священники, рукоположенные православными архиереями. Быть может единоверие со временем более и более распространится между раскольниками и послужит началом соединения с телом церкви отпавшей от нее значительной части. Пусть же не лежит на этом пути излишнее и ненужное препятствие – обливание.

Но не одни раскольники смотрят неприязненно на обливание. Многие и принадлежащие к православной церкви, из великороссиян, не совсем благосклонно относятся к нему. Частью от постоянных сношений с раскольниками, а частью от того, что в Великороссии и у православных никогда не крестят чрез обливание, многие не считают не только законным, но и действительным обливательное крещение. Крещение «в три погружения – вот единственная форма, в которую они верят и которую признают. И если им случатся иметь детей в западных русских областях, где по преимуществу употребляется обливательное крещение, – они ни за что не дозволят крестить их по тамошнему обычаю и требуют непременно, чтобы детей их крестили в три погружения. А на обливание они смотрят с таким же неуважением, как я на причащение опресноками. Повторим опять: зачем подавать повод к соблазну, совершенно без всякой нужды?

Высказывая эти мысли, мы искренно желали бы, чтобы те из священников, которые не оставили еще обливательного крещения, поболее обратили внимания на этот важный вопрос в церковной практике.

Со времени определения Ивана Михайловича кафедральным протоиереем к Софийскому собору начался для него ряд новых, кроме собора, служебных обязанностей. Начальство как бы спешило везде пользоваться его просвещенным умом и опытностью. В том же 1849 году Иван Михайлович был определен членом киевского попечительства о бедных духовного звания; 1852 году – членом комитета по достройке в Киеве Владимирского собора; в 1854 году – членом церковно-историко-статистического комитета; в 1861 году редактором официальной части епархиальных ведомостей и наконец распорядителем училища для девиц духовного звания.

Остановим особенное внимание на сей последней обязанности отца протоиерея, как потому, что она составляла предмет особенной его любви и заботливости и сосредоточила на себе все его мысли, все его попечения, так и потому, что это последнее дело Ивана Михайловича, т. е. попечение о вверенном ему училище для девиц духовного звания, делает имя его великим, любезным и незабвенным для всего белого духовенства, особенно же для духовенства киевской епархии.

Здесь не место распространяться о важности и значении такого заведения, как училище для девиц духовного звания. Настоятельная потребность в таком заведении для обширной епархии сознавалась всеми живо и без сомнения составляла тяжелую думу для лиц, для которых улучшение быта духовенства во всех отношениях составляет или прямую обязанность, или предмет особенного сочувствия и внимания к нуждам и потребностям его. Дело, как обыкновенно говорят, стояло за небольшим – не было никаких средств к осуществлению насущной, всеми живо сознаваемой потребности. Много было лиц, как и последствия оправдали, готовых принести свою посильную лепту на общую пользу; но как самая мысль об устройстве училища, при желании осуществления ее, не была еще вначале организована в одну общую мысль, в одно общее желание, не приняла еще официального хода, то частные благожелания так и оставались только внутренними благожеланиями. Когда же эта мысль созрела в душе высокопреосвященнейшего Арсения, митрополита киевского и галицкого и его благодетельная рука положила, так сказать, краеугольный камень осуществлению ее, тогда Иван Михайлович явился едва ли не самым первым и самым ревностным сотрудником и помощником своего архипастыря, так что при живом и деятельном его участии в этом деле²⁶⁴, в короткое время собрана для предполагаемого училища довольно значительная сумма²⁶⁵. Начал организоваться проект устройства училища. Но впереди стояло самое главное затруднение – не было помещения для предполагаемого училища. Пытались было на собранные деньги купить готовый дом, но средства оказались недостаточными. Предстояло вдруг затратить весь собранный капитал, потом остаться без средств. И вот при таком-то положении дела, которое на первых же порах приходилось отложить в долгий ящик, Иван Михайлович показал великий опыт самоотвержения. Он отказался для училища от своей протоиерейский квартиры во вновь устроенном для соборного духовенства доме. Мы поймем все значение этой жертвы, если с одной стороны возьмем во внимание значительную сумму, которая при готовой квартире могла быть получаема отцом протоиереем в пользу семейства от найма собственного дома, а с другой – обречение себя отцом протоиереем, при своих преклонных летах, на прежнее дальнее путешествие с Подола на Старый Город.

15-го Октября 1861 года совершилось торжественное открытие училища²⁶⁶. Оно совершено высокопреосвященнейшим митрополитом Арсением в присутствии знатнейших духовных и светских лиц города Киева. Иван Михайлович, как распорядитель училища, произнес, в заключение торжества, к воспитанницам «исполненную сердечности и глубокого чувства» речь. Как самый сердобольный отец обратился Иван Михайлович с своим словом к собранным из сел юным детям. Конечно ни одна из воспитанниц никогда не видала такого, как здесь было, торжественного собрания и потому каждая из них могла приходить в смущение. Чтоб ободрить детей, Иван Михайлович спросил их: «не чувствуете ли вы страха при таком торжественном собрании»? И потом продолжал: «но не бойтесь и радуйтесь, потому что здесь предстоят лучшие благодетели и истинные доброжелатели ваши. Все они хотят одного, чтобы посредством учения христианского открылись вам источники и вернейшие средства для возможного счастья в жизни, для снискания благ душевных и телесных. Здесь и наставники ваши, готовые передать вам все полезнейшие знания. Благодарите Господа Бога, благоустроившего это новое для вас училище». За тем Иван Михайлович объяснил детям, что требуется от них для преуспеяния в науках, какое великое значение предстоит им в будущем... и окончил речь свою молитвенным обращением ко Господу и приглашением детей, без скуки, а с любовью и радостью, с упованием на Господа и пресвятую Матерь Божию, идти по вновь открытому пути просвещения.

С открытием училища и принятием звания распорядителя его, начался со стороны Ивана Михайловича ряд тех неусыпных забот и трудов для пользы училища, которые взяли верх над всякою другою его деятельностью и которые окончились только с смертью его.

Начнем с забот о материальных выгодах училища. Кроме пожертвований, сделанных отцом протоиереем в пользу училища еще до открытия его (пожертвования эти вносились в книгу от имени неизвестного), он отдал в пользу училища докторский оклад жалованья – 143 р. (ежегодно до конца жизни), отчислил для училища же ежегодные доходы свои по редакторству и сотрудничеству в Епархиальных ведомостях, и сверх того при всяком удобном случае (напр. в праздники вместо визитов) вносил свою лепту в общий сиротский капитал не только деньгами, но и различными подарками, и не только сам так делал, но и других располагал к посильным пожертвованиям. В последнем случае забота Ивана Михайловича о благе училища, как заметили мы прежде, простиралась даже до забвения принятых им издавна гигиенических правил жизни. «Не пошел бы к купцу Л», куда приглашали Ивана Михайловича по известному случаю, «да нечего делать, надобно идти», говорил он, – «может быть что-нибудь выхлопочу для сирот своих». И действительно, то бумага, то карандаши, то другие какие-либо подарки детям отправлялись в училище после подобных визитов. Вообще (потому что все частности трудно исчислить), попечение Ивана Михайловича о материальном благе училища возбуждало даже удивление. Иван Михайлович воспитанниц училища считал как бы своим семейством, потому-то так и заботился об них.

Но если велики были заботы Ивана Михайловича о материальном благе воспитанниц, то выше всех описаний собственно педагогические труды его по делу умственного и нравственного развития воспитанниц. В речи своей, обращеной к воспитанницам при открытии училища, Иван Михайлович начертал как бы программу будущих своих трудов по делу воспитания юных питомиц. «Воспитатели, говорил он, с помощью Божиею, приложат все старание, чтобы посеять в сердцах ваших чистые семена учения, без всякой примеси суетных мудрований человеческих». «Воспитатели не допустят, чтобы вы излишними трудами повредили свое здоровье, а попекутся передать вам все постепенно и сообразно вашим силам». «Воспитатели не употребят ничего, что может послужить к унижению или ослаблению вашего духа, а будут стараться облагородить его и возвысить в вас чувство достоинства, приличного христианам». «Воспитатели будут совершать свое дело в Господе и для Господа». Именно как для самого Господа трудился Иван Михайлович для училища. Что он обещал детям в приведенных выше словах, то с удивительною, неподражаемою ревностью исполнял для них на самом деле: он сам был первым учителем, он руководил в учении других, он наблюдал за общем ходом воспитания, поведения о всей жизни воспитанниц, короче – он был для воспитанниц редким, самым нежным и сердобольным отцом, наставником, воспитателем и руководителем.

Как попечительный отец, Иван Михайлович прежде всего озаботился приисканием помощников себе, и эта забота была немалая, потому что дело должно было делаться для Господа, безмездно. Правда, ближайшее по собору духовенство тотчас изъявило готовность быть сотрудниками своему предстоятелю, но развлеченное другими должностями, одно оно не могло удовлетворять всем потребностям училища в выполнении не обширной, но трудной программы; и вот Иван Михайлович ищет наставников для своего училища в ближайших к духовенству кругах – академии, семинарии и училищах. Приветливый призыв встречен был с сочувствием. С своей стороны мы не можем умолчать о том, что только приглашение Ивана Михайловича могло встретить столь живое сочувствие.

Как первый учитель училища, Иван Михайлович предался своему новому делу со всем жаром, со всем увлечением. Находясь среди юных питомиц, он как бы забывал свои преклонные лета, юнел духом и не чувствовал изнеможения в своих изнемогающих силах. С нетерпением ожидали воспитанницы появления в класс своего ближайшего покровителя и учителя; Иван Михайлович садился с ними за букварь и читал с ними, объяснял закон Божий, учил писать азы и цифры, делал чертежи из географии, с терпением объяснял им, применительно к их детскому пониманию, разнообразные первоначальные истины и понятия, и выслушивал их детские вопросы и ответы; – обо всем этом, без сомнения, гораздо обстоятельнее, чем мы, будут рассказывать воспитанницы при каждом воспоминании об Иване Михайловиче. Детская душа восприимчива, она понимает, кто именно любит ее и никогда не забудет своего благодетеля.

Как воспитатель и руководитель в своем юном вертограде, Иван Михайлович зорко следил за всем, что делалось в училище, следил за преподаванием, как следит заботливый отец за ходом обучения своего сына, и сам с охотою занимал класс почему-либо не прибывшего безмездного учителя, – следил за образом жизни воспитанниц, как следит нежная мать, почитающая для себя высшим наслаждением – полюбоваться добрыми качествами детей своих, – наблюдал за частными занятиями воспитанниц, вникал в нужды их, расспрашивал их о пище, одежде, здоровье и т. п., и эти заботы, не смотря на многосложность их, составляли любимое его занятие. Неудивительно после этого, что разговор Ивана Михайловича об училище всегда отличался особенным воодушевлением.

С приобретением особого дома для училища, начались для Ивана Михайловича новые хлопоты по приведению этого дома в порядок. Училищу подарен был большой обгорелый дом в дворцовой части Киева (в Липках). Дом этот находился, после пожара, в совершенном запустении; нужно было восстановить его и устроить применительно к потребностям училища. Правда не один Иван Михайлович трудился над этим делом, и мы не определяем степени участия его в этом деле, но утвердительно можем сказать, что забота об устройстве нового, более обширного помещения для училища особенно была близка к его сердцу. С охотою он участвовал в заседаниях комитета по возобновлению дома, с усердием посещал начавшиеся работы.

Но время брало свое. Начало 1863 года как-то особенно было неблагоприятно для здоровья неутомимого труженика. В виду сохранения ослабевающих сил своих собственно для училища, Иван Михайлович взошел к высокопреосвященнейшему митрополиту Арсению с прошением об увольнении от некоторых епархиальных должностей. «Давно жалуюсь я», писал Иван Михайлович в прошении к владыке, от 3 января сего года, на «слабость моего зрения и приливы крови к голове, происходящие большею частью от долговременного сидения за бумагами деловыми. Ныне чувству я усиление сих недугов и сознавая себя более неспособным продолжать все служения епархиальные, на мне лежащие, убедительнейше и покорнейше прошу Ваше Высокопреосвященство уволить меня, если не от всех должностей епархиальных, то от должностей по консистории, которая и без меня имеет полное число членов. Таким образом я надеюсь сохранить несколько оскудевающие мои силы для исполнения других должностей, особенно должности смотрителя в училище девиц духовного звания, которая требует от меня ежедневного присутствия в этом училище». «Соглашаюсь с сожалением, отвечал на это прошение владыка, – прося впрочем просителя, в случаях особенно важных, которые могут со временем представиться, в своем содействии, по моему приглашению, консистории не отказывать. Просителю же за его долговременную и примерно ревностную службу по консистории объявить нашу признательность».

Получив просимое увольнение от должностей из консистории, Иван Михайлович с прежнею любовью занимался своим училищем, посещая его не только каждый день, но иногда и по два раза в один и тот же день. Между тем приблизились каникулы, произведено воспитанницам испытание, и те из них, у которых есть родители или родственники, имели отправиться в домы их. Рассказывают, что дети, при прощании с Иваном Михайловичем, горько плакали, как бы предчувствуя свою вечную разлуку с ним; они окружали его с особенною нежностью, выслушивая напутственные наставления, и, вместо того, чтобы быть веселыми, как это обыкновенно бывает при отправлении воспитанников по домам, казались как-то особенно унылыми²⁶⁷.

Приближалось к окончанию и приготовление нового помещения для училища. С живым участием входил Иван Михайлович во все подробности дела следил за ускорением хода работ, утешаясь сладостною надеждою, что вот-вот дети его перейдут в свой дом, что в новом помещении будет приют для большего числа сирот, и что с увеличением числа их, откроется более обширное поприще неутомимой его деятельности. Бог не судил попечительному отцу ввести юных птенцов своих в новое отлично-устроенное гнездо, не судил возвести своих с ними молитв о благодетелях училища во вновь устроенной церкви. Неожиданная болезнь застала его в хлопотах об избрании новых наставников для училища; потому что прежние, за дальностью расстояния училища от места службы, большею частью отказались от продолжения своих великодушных трудов. Иван Михайлович изыскивал средства для облегчения дальнего пути с Подола в Липки – безмездным учителям, думал завести для них несколько лошадей, и в заключение всего снова назначил²⁶⁸ свою соборную квартиру для будущего священника училищной церкви с тем, чтобы он вместе был и постоянным учителем. И на одре болезни, когда врачи исчислили дни жизни Ивана Михайловича, он не преставал думать о своем любимом училище. Может быть дума эта была одною из самых задушевных, важных его дум; потому что в последнее время болезни, когда не хотел уже никого принимать и ни с кем говорить, он радушно принимал приходящих из училища и говорил об нем с особенною заботливостью²⁶⁹.

Смерть положила конец деятельности Ивана Михайловича по училищу; но не умрет в духовенстве память об нем, как о попечительном отце сирот, для которых он посвятил последние годы своей жизни В своей любви к малюткам сиротам, в своей заботливости о призрении и воспитании их, Иван Михайлович явил пред духовенством киевской епархии всю полноту своего пастырского братолюбия. Стоя в челе духовенства и принявши на себя звание учителя и воспитателя сирот своих собратий, он показал поучительный пример того высокого братского союза, который соединял его со всем духовенством и который должен существовать между всем духовенством. Если бы все священнослужители наши, подражая Ивану Михайловичу, брали на себя хоть малую часть забот его о презрении детей меньших своих братий, если бы поставляемые во главе ближайшего своего круга заявляли о своей взаимной связи не служебными только отношениями, а искренним сочувствием к положению и нуждам сослужителей, то положение сирот вашего духовенства было бы далеко лучше, чем оно есть. Впрочем с своей стороны мы одного искренно желаем, чтобы добрый пример Ивана Михайловича нашел как можно более подражателей себе, и еще искреннее, чтобы преемники Ивана Михайловича по званию распорядителя училища поддержали и продолжили его, и усугубили свои попечения и заботы о нашем училище для девиц духовного звания, чтобы юные питомицы сего ново-насажденного вертограда, видя продолжение прежних попечений о своем состоянии, не чувствовали тяжести своей утраты и возносили теплые молитвы ко Господу о своих благодетелях и покровителях.

Окончив изображение служебной деятельности Ивана Михайловича, мы должны бы представить и ряд тех отличий по службе, которыми начальство, как мы заметили прежде, спешило награждать своего неутомимого деятеля; но как сам покойный весьма скромно относился к своим видимым отличиям, то мы и не видим большой надобности в сухом перечне этих отличий. Впрочем для любопытствующих вот этот перечень; произведенный в 1821 г. в протоиереи, он в 1828 году получил скуфью, в 1829 году камилавку, в 1833 г. докторский крест, в 1834 г. знак ордена св. Анны 2-й ст. украшенный Императорскою короною, в 1839 г. кабинетный наперсный крест, украшенный драгоценными камнями, в 1841 г. знак ордена св. Владимира 3-й степени, в 1845 г. за службу в институте Высочайший подарок, в 1855 г, кабинетный золотой крест, украшенный драгоценными камнями, в 1856 г. митру при священном короновании Их Императорских Величеств, в 1861 г. кабинетный золотой крест, украшенный драгоценными камнями. Кроме того, в разное время, изъявляемо было ему одобрение комиссии духовных училищ, преподаваемо благословение св. синода, объявлялось Монаршее благоволение. Четыре раза получались им денежные награды в размерах жалованья по службе академической и университетской, которая в последствии дала ему пансион в 1920 р. сереб.

Выше видимых внешних отличий мы считали тот нравственный почет и то глубокое уважение, которыми пользовался Иван Михайлович не только в ближайшем кругу, но и у великих архипастырей наших, не только в Киеве, но и в различных концах России. Но самая высшая награда, о которой без сомнения более всего заботился Иван Михайлович, уготована ему там, куда он перешел от нас; там всещедрый Раздаятель наград увенчает неувядаемым венцом того, кто был верным рабом в продолжение всей жизни и кто усердно послужил своему Владыке и Господу в лице меньших Его братий.

(Окончание следует).

Не в первый раз мы слышим нападки на нас – сельских священников и на наши школы. В журналах и газетах и теперь очень часто можно встретить эти неблагоприятные отзывы, эти нападки. Мы здесь намерены обратить внимание на некоторые из них. Кажется, больше всего нам ставят в упрек то, что большинство из нас держится старой методы обучения чтению. Но да извинят меня просвещенные прогрессисты, если откровенно скажу, что упрек их неоснователен. Новые методы обучения чтению для нас – наставников сельских школ вовсе не годятся, а старая для нас самая лучшая²⁷¹. Такое мое резкое мнение, может быть, некоторых удивит, а других приведет в негодование, и меня сочтут обскурантом, рутинером, человеком отсталым в последней степени. Что же делать, – я сказал правду. Fiat justitia, et pereat mundus.

Новые методы обучения чтению могут быть с пользою употреблены только при обучении детей, которые росли в образованной среде, которые в обращении с родителями и домашними несколько уже развились, и могут ясно и правильно произносить всякое славянское или русское слово. Таково ли дитя простолюдина, в первый раз приходящее к нам в школу? Оно крайне неразвито, очень многих слов не может произнести как следует. Для простолюдина крайне затруднительно произнести напр.следующие слова: «Епистимия», «Евстафий», «Евфимия», а подобных слов весьма много. Заставьте взрослого простолюдина произнести напр. хоть слово разнствует, или другое подобное; если после сотни повторений он правильно произнесет его: то можете быть уверены, что на другой же день, а может быть и чрез несколько часов, он не произнесет этого слова как следует. Правда, – те из наших прихожан, которые часто посещают храм Божий, знают наизусть много текстов из библии и богослужебных книг, могут проговорить целые страницы из псалтири; но произносят они очень неправильно, своеобычно, так что человек непривычный к их выговору не может даже понять их и признает слова их бессмысленными, т. е. ошибочно подумает, что они не понимают того, что говорят. До какой степени это справедливо, тому служит непререкаемым доказательством то, что ученые сотрудники журнала «Дух Христианина» приняли недостатки простонародного своеобычного произношения за недостаток в народе понимания произносимых им молитв и священных текстов (см. декаб. кн. жур. Дух Христ. 1861. стр. 278). И это в Великороссии – где простонародное произношение гораздо ближе к книжному языку, нежели в Малороссии. Наша задача не в том только, чтоб научить дитя читать, а прежде всего и главным образом в том, чтобы развить органы его произношения, дать ему возможность произносить ясно, правильно и без затруднения слова книжного языка. Разумеется, это дело чисто механическое, многотрудное, его никак нельзя осмыслить и нельзя сделать его скоро. Однако же хоть медленно, во верно мы научим правильному произношению всякое дитя, хотя бы оно было неразвито и не умело произносить все славянские и русские слова правильно и без затруднения, – выучим его правильно читать славянскую и русскую печать. Этого можно достигнуть не иначе, как только уча такое дитя чтению по старинному народному букварю; все другие учебники по новой методе тут вовсе негодны. Дитя твердит склады, или читает священную книгу собственно для упражнения в чтении, не понимая часто того, что читает²⁷², – это кажется людям, не вникающим в существо обучения грамоте, бесполезным и бессмысленным; нет, это не так. Дитя развивает этим органы своего произношения и вместе учится читать. Два важных дела производятся разом. Не нужно слишком развлекать дитя объяснением смысла того, что оно читает; пусть оно прежде обращает все свое внимание на исправление недостатков своего произношения, пусть заботится главным образом о том, чтобы ясно и правильно произносить слова. Когда Димосфен говорил по несколько часов сряду с своим камешком во рту, не обращая внимания на смысл своей речи, а только заботясь о правильности произношения слов; когда он по несколько сот раз повторял одно и тоже слово или один и тот же слог, не давая тому никакого смысла: то те, которые услышали бы эту его речь, не обращенную ни к кому и не имеющую смысла, и не догадались бы, для чего он это делает, – почли бы его сумасшедшим; те же, которые знали бы, для чего он говорит эту бессмыслицу, удивлялись бы его непоколебимому терпению и энергической настойчивости. Наш народный букварь теперь принято бранить, даже из среды нас некоторые называют его изобретением какого-нибудь малограмотного человека; но это напрасно. Творец этого букваря был великий человек, глубокий знаток своего дела. Даже дитя, выросшее в образованной среде, если оно тупо, или имеет какие-нибудь недостатки произношения, нельзя выучить читать по-русски и по-славянски ни по какому другому²⁷³ учебнику, кроме нашего народного букваря. Я знаю примеры, что учители, презирающие его как учебник рутинный, испытав напрасно с такими детьми новые методы обучения чтению, бросили их и обращались к нашему почтенному старцу-учебнику, который достигает своей цели медленно, но верно и неизменно, и если уж он не поможет, то ни откуда никакой помощи ожидать нельзя; нужно оставить ученье – и ждать помощи от времени. Мы полагаем, что нам не следует увлекаться разными возгласами журналистов и газетчиков и даже не нужно обижаться их бранью и охуждениями. Они бранят нас потому, что не знакомы с нашим делом. Живя в столицах и в губернских городах, они вероятно никогда и не видали даже поселянских детей-учеников. Не дивно, если поселянские дети-ученики наши являются в их мечтах умненькими детьми, говорящими столичным языком, херувимчиками в народном костюме, мы же наставники их – жестокими, невежественными, безжалостными педагогами, которые мучим этих милых детей над изучением бессмысленных складов нашего народного букваря, без всякой надобности, из одной только глупой привязанности к этому букварю. Не одному из них вероятно и в голову не приходит, что если бы заговорили с ним эти дети, то он едва ли бы их понял, и они его тоже, и что мы, прежде нежели начнем учить их читать, должны обтесать и усовершенствовать их простонародное произношение, наломать их язык так, чтобы они могли выговаривать ясно и правильно слова книжного языка, что наш народный букварь, хоть медленно и с большим для нас трудом, но победоносно достигает двух этих целей разом. Что же делать? Вали на нас, что хочешь, – мы люди терпеливые и большею частью молчаливые.

Как наглядное доказательство негодности старой методы обучения чтению, один из наших же честных отцов указывает нам на гоголевского Петрушку, который читал книги, не интересуясь их содержанием. Петрушка в этом деле ничего не доказывает. Учитель Петрушки развил органы его произношения, обтесал и сгладил, сколько мог, недостатки его простонародного произношения, дал ему возможность произносить ясно и правильно все слова книжного языка, и когда занимался этим многотрудным делом; то вместе с тем выучил его и читать, – двух целей достиг разом. На этом образование Петрушки остановилось. Если он не интересовался содержанием читанных им книг, – народный букварь и учитель Петрушки в этом не виноваты. Народный букварь сделал свое дело, вышел победителем из трудной борьбы с невежеством Петрушки. Учитель же чему учил, тому и выучил, – сделал, что мог сделать. Ломоносов учился читать и правильно произносить слова книжного языка по тому же самому народному букварю и принадлежал он к тому же самому сословию, к какому и Петрушка, но совсем не так, как он, читал книги.

В упомянутом мною циркуляре предлагается совет играть с детьми в буквы, написанные на картоне, с целью ускорить обучение их чтению и вместе заохотить их к тому. На это считаю нужным заметить, что совет этот может быть полезен только для учителей, имеющих дело с детьми, выросшими в образованной среде, задача которых состоит только в том, чтобы выучит детей читать, особенно он полезен для гувернеров детей богатых родителей; для нас же он не пригоден. Сомневаюсь, чтобы игрою в буквы можно было заохотить каких бы то ни было детей к изучению теории чтения. День-два они, пожалуй, с охотою будут составлять из букв слова, но потом это им наскучит, – и они бросят эти буквы под стол, если не заставить их употреблять оные по назначению. Если взрослый юноша с жадностью поглощает, как это говорится, книги: то он или имеет христианское желание быть полезным для своих ближних и себе уяснить путь, ведущий в живот вечный, или чувствует наслаждение, присоединяя новые сведения к умственному богатству уже приобретенному, или надеется ученостью составить себе карьеру, или – все это вместе. В дитяти таких побуждений быть не может. Ускорить обучение чтению наших детей посредством помянутых букв, я не вижу никакой возможности. Если бы и удалось кому-либо из нас совершенно ясно растолковать детям теорию чтения: то какая же будет в этом польза, если они не могут правильно и ясно выговаривать слов книжного языка? Обучение чтению наших детей сходно с обучением вокальной или инструментальной музыке. Когда ученик музыки твердит гамму, или интервалы, тогда его пение или игра кажется нелепою и бессмысленною, даже для слуха очень неприятною; но без этого обойтись нельзя, как нашим детям нельзя обойтись без изучения складов и упражнения в чтении. Для ученика музыки недостаточно знать теорию чтения нот, ему нужно приучиться верно брать ноты голосом или смычком, нужно наломать кроме того орган пения или руки, чтобы проворно и легко по мере надобности переходить от одной ноты к другой. Работа эта чисто механическая. Мне припомнилось одно истинное происшествие. Одна мещанка явилась к инспектору одного духовного училища с жалобою на детей, своих квартирантов, что они очень шалят, поют какие-то нелепые, бессмысленные слова: «мы фасоль» и т. п.; инспектор едва мог уверить ее, что это они не шалят, а учат свои уроки. Но если бы, при обучении грамоте детей этой мещанки – любительницы разумности в пении, учитель вздумал растолковывать с ними таким напр. образом: такое-то слово, которого вы не можете выговорить, означает то-то, а такие-то слова, соединенные вместе, которых впрочем вы не можете выговорить, выражают такую то мысль; то она наверное заметила бы ему: ты, родной мой, не так учишь детей-то; не сбивай их с толку. Пусть они прежде выучатся выговаривать слова: язычок-то у них еще больно слаб, пусть почитают Псалтирь да другую какую святую книгу, а тогда уж ты и расскажешь им, что оно и к чему написано.

Касательно совета, предлагаемого тем же циркуляром, истреблять в детях суеверия, долгом считаю заметить, что полезный совет этот едва ли выполним в настоящее время. Народные суеверия в настоящее время почти не исследованы наукой; до медицинских народных суеверий она вовсе не коснулась. Напр. вышептывать рожу (по-малороссийски бышиху) и другие болезни лечить подобным образом считают суевериями – остатками языческой древности. Нет, это не так. После многочисленных точных наблюдений, я открыл, что под этими шептаниями хитро сокрыты медицинские истины, с неподражаемым искусством примененные к лечению простого народа. Медицина всегда любила и любит прикрываться таинственностью. Эти шептания суть тоже самое, что и каракули рецептов наших ученых врачей. Когда крепостное право своим тяжким гнетом налегло на православный русский народ, когда самобытное развитие его остановилось, когда он огрубел и обнищал до крайности, – народные врачи уже не могли существовать своею профессией; один за другим они сошли со сцены своей деятельности. Много великих истин, много тайн природы унесли они с собою. Те бедные отрывочные остатки их знаний, которые до сих нор сохранились в народе, заставляют беспристрастного наблюдателя, изучающего народную жизнь, удивляться медицинским знаниям этих людей и необыкновенному искусству, с каким применены они к лечению простого народа. Народные песни и сказки, все эти поэтические, но бесполезные²⁷⁴ вещи, служащие для забавы нашей молодежи, записаны, приведены в систему, снабжены комментариями; а до этих истин никто и не коснулся. Стоит ли толковать о верованиях и убеждениях грубого народа? Суеверия, дескать, остатки языческой древности, на том и конец. Впрочем наши древние народные врачи были великие искусники. Не хуже теперешних наших врачей, скрывающих свои знания под таинственными каракулями рецептов пишемых сокращениями на мертвом малоизвестном языке; они так искусно скрыли свои знания под таинственными шептаньями, что вот уж несколько веков, быть может, они лежат под ними нетронутыми и никому и в голову даже не приходит видеть в этих шептаниях что-либо другое, кроме шептаний? Я не могу теперь войти в подробности по этому предмету. Когда-нибудь, если улучу свободное время, я напишу по обстоятельнее об этом предмете, с целью обратить на него внимание наших ученых врачей; теперь же замечу, что о суевериях этого рода лучше не говорить ничего, пока наука не разработает их. Если мы будем отвергать эти суеверия, признавать их нелепостью, то можем сильно уронить себя во мнении учеников и наших прихожан. Вот недавнее происшествие. Одного моего прихожанина, у которого болела нога, экономическое управление представило для лечения к военному врачу Одинцову, квартировавшему вместе с командой в м. Макарове. Осмотрев больную ногу, врач этот объявил, что рана поражена гангреной в высшей степени и омертвение пошло так далеко, что ампутация ноги – единственное средство спасения больного, других же средств к тому наука не имеет. Больной не согласился, чтобы отрезали ему ногу; все думали, что он не проживет долго, родные уже оплакивали его как умершего. Чрез несколько времени сотский привел в дом больного на ночлег отставного солдата, который шел куда-то на свою родину. Все в доме были погружены в печаль, жена больного беспрестанно плакала; узнав тому причину, служивый сказал:²⁷⁵«дай-ко, хозяин, я посмотрю твою ногу, мой отец был знахарем в нашем селе и меня кой-чему поучил, – может, я тебе помогу». Осмотрев больную ногу, служивый сказал: «молись Богу, будешь здоров». Потом пошел в лесок, окружающий м Макаров, и возвратился оттуда с пучком травы, высушил ее в печи, стер в порошок и с таинственным шептанием посыпал этим порошком рану на ноге, повторил это еще..., а отправляясь в путь, оставил этого порошка жене больного, дав наставление, как употреблять его. В скором времени больной выздоровел и теперь считается лучшим работником в м. Макарове; врач Одинцов тоже здравствует, – и говорят, сделался важным человеком, а бедный солдат – знахарь ушел куда-то в глубь России и унес с собою, может быть уже в могилу, свою великую медицинскую тайну. С такими фактами, я полагаю, воевать трудно. Разумеется, в рассказанном мною сейчас случае шептанья ничего не значат; как я уже сказал, они служат только к сокрытию медицинской истины. В лечении солдата-знахаря все сделал порошок травы, а не шептанья; но шептанье не отделено от медицинской истины, они существуют вместе. Под зашитою истины суеверие будет существовать до тех пор, пока не будет отделена от пего; когда же истина будет отделена от суеверия, – оно упадет само собою. Притом нельзя не иметь в виду и того, что невежественные бабы – шептухи, которые сами не знают, что помогает в их лечении, шептанье ли, или известные действия, ими при том употребляемые, суть единственные врачи наших бедных прихожан. Сколько раз мне случалось проливать безотрадные слезы при постели больного отца семейства, оставленного без всякой медицинской помощи и без всяких удобств, нужных для больного, которому от души я желал бы помочь, и не имел к тому средств. Не раз привозил я ученых врачей к больным моим прихожанам, но горьком опытом убедился, что ученый врач в деревне, где нет общественной больницы, почти вовсе бесполезен, что эта ученая медицина не русская, а немецкая, и годна только для богатых людей, а не для нас бедняков. Диететические наставления ученого врача больному, без которых лечение не только бесполезно, но и вредно, напр. не есть кислого, соленого, огурцов, картофелю, кислой капусты, всего того, что составляет обычную пищу крестьянина, – есть суп из курицы или говядины, с белым хлебом, особенно беречься сквозного ветра и проч.; – выполнимо ли это для бедного поселянина? Где взять этих кур, говядины, белого хлеба? Как сохранить больного от сквозного ветра, когда у него одна только изба? Кто входит в нее, или выходит из нее, непременно обдает больного холодным ветром. А там рецепт.. надо ехать в аптеку, и заплатить часто очень дорого, по состоянию простолюдинов. Возьмите в пример ученое лечение рожи. Если врач надеется произвести всасывание: пиявки, ароматические сухие припарки, диета выше прописанная, старательное сбережение больного от простуды – все это и хлопотно, и дорого по средствам крестьянина, и часто для него не выполнимо. Но приходит, например, баба – Чупириха, пошепчет там кое что и – болезнь проходит сама собою без всяких диететических условий и предосторожностей. Как было бы полезно, если бы наши ученые врачи обратили серьезное внимание на нашу народную медицину, разработали бы этот не тронутый еще рудник нашей народности и составили бы народные лечебники, не такие, какие существуют теперь под этим названием и которые составлены по иностранным руководствам, а наши русские лечебники. Обществам врачей, которых, как пишут, составилось уже несколько, следовало бы обратить на этот предмет главное свое внимание. – О других суевериях надо заметить, что многие из них очень упали. О колдуньях и ведьмах напр. вовсе не слышно. Суеверия вообще не всеми приемлются одинаково, – один принимает их, другой – нет. Субъективные свойства лиц играют тут значительную роль. Я думаю, что о прочих суевериях мы можем говорить в школе только тогда, когда какой-нибудь мальчик сам выразить, что он держится известного суеверия, которое действительно распространено в селении. В противном случае мы будем в опасности научить детей суевериям, а не освободить от них: они легко поймут, в чем состоит известное суеверие; но поймут ли они начала, на основании которых мы будем опровергать суеверия, убедятся ли доказательствами, направленными против них – это сомнительно. Некоторым образованным даже людям доказательства эти не кажутся слишком убедительными. Известно, что Наполеон I был суеверен. Я знаю образованных людей, которые держатся самых странных суеверий.

(Окончание впредь).

14-го сентября 1863 года была закладка русской церкви в Женеве, на участке земли подаренном для этой цели женевским кантоном. При этом присутствовали: многочисленное общество русских, Их Высочества герцог Лейхтенбергский и принц Николай Ольденбургский, государственный совет Женевы и множество жителей. При этом протоиерей А. Петров, которому принадлежит идея этого дела, произнес краткую речь. Он напомнил, что семнадцать веков назад православная восточная церковь положила первый камень христианства в Женеве и что теперь дети той же церкви вновь собрались здесь, чтобы положить первый камень греко-русского храма.

Новая церковь в Женеве увеличит собою постоянно возрастающее число русских церквей в и иностранных землях. Обязанная благочестивой инициативой достопочтенному о. Петрову, настоятелю Императорской миссии в Швейцарии, церковь эта строится при помощи всех православных христиан. – Планы церкви, деланные под личным наблюдением Ее Высочества Великой княгини Марии Николаевны, составлены чисто в древнем русском вкусе. Пять главных куполов, возвышающихся на главном корпусе церкви, поддерживаются галереею открытою со стороны главного входа, другие три меньшие купола возвышаются над алтарем.

Если женевское правительство, по своему расположению, уступило для здания церкви самое лучшее место в городе, то и русские с своей стороны не останутся неблагодарными и украсят это место памятником прекрасным, оригинальным и единственным в старом городе Кальвина²⁷⁶.

II. Об издании новой книги: История Польши

Сочинение И. Кулжинского. Цена 1 руб. серебром с пересылкою во все места рос. Империи.

Два отрывка из этой Истории были недавно напечатаны в Вестнике юго-западной и западной России, а именно: геонарской книжке сего 1863 года была напечатана статья «Последнее пятидесятилетие Польши», а в февральской книжке – «О соединении Польши с Россией». Многочисленные читатели юго-западного Вестника, вероятно, уже прочитали эти отрывки, и могут быть убеждены, что приобретение целой Истории Польши, и за такую цену, как выше объявлено, не будет с их стороны риском. – В нынешнее время, «чреватое польским вопросом», особенно любопытно заглянуть в историю этой страны, которая, состоя с нами в родстве по происхождению жителей ее от славян, всегда отличалась, наперекор здравому смыслу, враждою ко всему русскому и православному.

Особы, желающие получить Историю Польши немедленно по выходе ее из типографии, благоволят требовать ее ныне же от самого сочинителя и издателя этой книги, надписывая на своих требованиях так: Ивану Григорьевичу Кулжинскому, в г. Нежин, Черниговской губернии.

***

Печатать дозволяется Киев. 1863. Ноября 15 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

В прошедший раз говорил я вам об одеждах священнических, – указывал при этом и на диаконские одежды – стихарь и поручи, такие одежды, которые есть и на мне. Сказал вам, что поручи на диаконе должны напоминать ему о силе Божией, подкрепляющей его при служении, а стихарь должен напоминать ему о простоте и чистоте сердца, с коими он должен приступать к служению. Но кроме этих облачений, вы видите на нем еще орарь; это узкое, длинное облачение лежит у него на левом плече и концами своими – спереди и сзади – спускается до земли. Для чего диакон носит орарь? Припомните, что я говорил вам об епитрахили священнической, – она означает тяжесть служения, с саном священническим соединенную; вот и у диакона орарь, лежащий на плече, напоминает тоже о тяжести его должности. Но должность его не так тяжела, как священническая; оттого-то и орарь, напоминающий о трудности его служения, лежит у него на одном плече, не так, как священническая епитрахиль – на обоих плечах и на шее. Какая же должность диакона в церкви? Перед царскими дверьми – он вслух всех громогласно призывает народ православный к молитве и провозглашает, когда и о чем должны мы молиться Господу. Делая это дело, он и поднимает свой орарь правою рукой к верху, как бы давая тем знать, что он имеет его для того, чтобы показывать народу время – когда молиться. С орарем же в правой руке действует диакон и тогда, когда помогает в алтаре священнику совершать божественную литургию. Кроме того орарь имеет и высшее значение. Священник в полном облачении своем, когда стоит пред престолом, представляет лицо Иисуса Христа, – а диакон, служащий ему, представляет ангелов, которые служат Господу. Посмотрите на св. образа, – ангелы изображаются с крыльями: так и диаконский орарь напоминает крылья ангельские. Ангелы, окружающие престол Всевышнего, неумолкно возглашают: «свят, свят, свят Господь Саваоф»; поэтому в старину на диаконских орарях надписывались эти же слова; и ныне в некоторых городских церквах есть орари с такими же словами, шитыми золотом. Когда проходит время приступать к страшным тайнам, диакон опоясывается орарем крест-на-крест. Это, как знаете, бывает в ту пору, когда поют «Отче наш». В этом виде, диакон уподобляется ангелам, которые, предстоя престолу Божию со страхом и трепетом, закрывают крыльями лица свои.

Кроме этих священных одежд, какие вы видите на священнике и диаконе, есть еще священные одежды, каких не только диакон, но и священник надевать не может, и в какие облачаются только епископы, архиепископы, митрополиты и вообще все архиереи. Архиерей есть, как известно, главный священноначальник во всей епархии; он рукополагает нас на священное служение, управляет нами и берет с нас отчет, как мы свое дело правим. Он есть наш архипастырь и владыка. При совершении священнослужений, он облачается в особенные одежды. Если вам не случалось видеть архиерейского служения, то присмотритесь к образам святителей Божиих – Иоанна Златоуста, или Димитрия Ростовского, – в каких они одеждах – смотрите. На них есть тоже подризник, епитрахиль, пояс и поручи, все, что на мне есть; только ясно рассмотреть вы можете одни поручи, – подризник и епитрахиль едва заметны. А сверх их – надета еще не очень длинная одежда с рукавами, собственно архиерейская, – зовется она саккос. Сверх этой одежды на плечах их видите еще облачение, которое зовется – омофор; с боку у них на подобие платка висит так называемая – палица; на голове же митра. Итак сколько же особенных облачений на архиерее? Четыре – саккос, омофор, палица, митра Рассмотрим каждую из них.

Саккос. Эта одежда похожа на диаконский стихарь, но короче его, так что из-под саккоса архиерейского видны и подризник и епитрахиль. На архиерее саккос тоже, что на мае риза; и надевая саккос, архиерей читает те же самые слова, какие читает священник, облачаясь в ризу. Но, как на владыке и пастыреначальнике, она напоминает одежду Христову – царскую яснее, чем моя риза. Такого покроя и пошитья одежду, как архиерейский сакос, носили древние греческие цари; и сами же эти государи, уважая архиереев и почитая их святительский сан, подарили им эту свою одежду, чтобы они носили ее вместо ризы и тем более отличались от священников; а до того времени архиереи облачались в ризу, – такую же, как и священническая, только в отличие от священнической она имела на себе много крестов. Теперь у нас в саккос облачается архиерей. Сверх саккоса возлагается на оба плеча архиерея и концами спускается низко – и спереди и сзади – омофор. Вот уже это собственно архиерейская одежда. Как священник свою епитрахиль надевает при всякой Божией службе; так и архиерей надевает свой омофор, какое бы богослужение он ни отправлял. И когда посвящает он нас во диаконы и священники, то, возлагая руку на главу посвящаемого, возлагает и край омофора. Что он значит? Все одежды архиерейские, как и священнические, напоминают одежды Христовы, – а одежда омофор напоминает более, чем одежду Христову. Спаситель сам говорил, что Он сделал с нами тоже самое, что делает пастырь, когда из его стада уйдет овца: он оставляет стадо, и идет, ищет ее и, нашедши, кладет себе на плеча и несет, к стаду. Человеческое естество согрешило и заблудилось. Сын Божий взыскал наше заблудшее человеческое естество, положил его на плечи и принес к Отцу. Вот это-то естество человеческое, взятое Спасителем на рамена, и изображает омофор. И когда архиерей надевает его, то читает слова: «на рамо, Христе, заблудшее взял еси естество, вознесся Богу и Отцу принесл если». Так как омофор означает человеческое естество, которое сам Христос сравнивает с заблудшею овцой; то в старину делали омофор из овечьей шерсти.

Сверх саккоса с правого боку при бедре архиерея привешивается палица. Она имеет вид четыреугольного платка и привешивается за один из углов; на ней обыкновенно изображают херувимов или крест. Что она значит? В старину было оружие, похожее на четыреугольник с острыми краями и насаживалось на рукоять. Как в житейском быту начальники носят на себе оружие – саблю или шпагу – в знак власти, – так и архиерей, как власть имущий, носит на себе палицу, похожую на оружие. Власть его не такая, как власть светских чиновников; архиерей действует на совесть грешных словом Божиим, – так что у него слово Божие есть оружие – меч духовный; этот-то меч и означает палица. Потому то, когда надевает ее архиерей, то читает слова: «препояши меч твой по бедре твоем сильне». Палицу имеют, кроме архиереев, архимандриты и некоторые протоиереи и священники, которые помогают архиерею управлять епархией. И чтоб показать пред народом, что они действительно служат ему помощниками в великом деле управления паствою, он возлагает на них, в знак их достоинства, палицу, Тоже значит и набедренник, который дается от архиерея достойнейшим священникам. И священник, которого благословил архиерей носить набедренник, когда надевает его, читает также слова: «препояши меч твой по бедре твоем сильнее».

На главу архиерее возлагается митра. Этот священный головной покров делается или из шелковой материи или из бархату, и бывает вышит золотом и украшен дорогими каменьями; со всех четырех сторон делаются на нем священные изображения Спасителя, Богоматери, Иоанна Предтечи, Евангелистов, – а на верху образ Господа Саваофа или крест. Эту митру, хотя и не такой формы, как теперешние, архипастыри имели еще в самые древние времена. Известию, что апостол Иаков, епископ иерусалимской церкви, и апостол Иоанн, епископ ефесской церкви носили на главе митру – и передали ее другим епископам, своим преемникам. На главе епископов митра означает терновый венец, какой возложили на главу Спасителя при Его страданиях, а вместе с тем и венец Его царский. Как палица дается архимандритам, так дается им и митра, для того чтоб показать пред народом их достоинство.

К принадлежности архиерейских одежд относится золотой или серебряный ковчежец с изображением на нем Иисуса Христа, или Божией Матери, – висит он на груди на цепочке, зовется – панагией, что значит «всесвятая». В этой панагии должны храниться святые мощи; кладутся они туда для того, чтоб архиерей, взирая на них, помнил, что он также должен твердо соблюдать святую веру, как соблюдали ее мученики, проливавшие кровь за нее, должен подражать их праведной жизни.

Священники и диаконы облачаются в священные одежды в алтаре, – никто из нас не видит этого; а архиерей, когда готовится служить обедню, облачается по средине церкви, среди народа. Зачем же так? Припомните, что значат все его одежды; все они напоминают о Христе; саккос напоминает одежду Христову – царскую, палица – слово Христово, как меч духовный, митра напоминает терновый и вместе царский венец Христов. Наконец Христос Сын Божий, как а сказал вам, сходил с неба, посреди грешных людей принял на себя плоть человеческую. Вот и архиерей, изображающий собою лицо Иисуса Христа, возлагает из себя омофор среди народа. Христос, возложивши на себя наше естество, вознесся на небо при торжественном хвалении ангелов и всех небесных сил: так и архиерей, возложивши на себя омофор, при совокупном пении своих сослужителей и певчих – песни «приидите поклонимся», идет с средины храма в алтарь к престолу Божию, подобно Христу возносится от земли на небо, ибо алтарь, как вы знаете, изображает небо; – и там за престолом восседает во время чтения апостола, подобно тому, как Христос сидит одесную Бога Отца.

Не обо всех еще архиерейских священных одеждах сказал я вам; есть еще одна одежда, – зовется она мантией. Вот в такой одежде изображают на иконах св. Митрофана. Эта одежда длинная, широкая и без рукавов, и сверху и снизу края ее застегиваются пуговицами. И в верхней части и в нижней у этой одежды есть по две четыреугольных нашивки из бархата с крестами, – зовутся они скрижалями. Верхние из них напоминают собою как бы раскрытое евангелие, а нижние – те две каменные скрижали, на которых, еще при Моисее, Господь начертал закон для людей. Нашиваются они для того, чтобы знали, что учение, какое предлагает архиерей людям, не выдумывает он от себя, а почерпает из евангелия и ветхого закона, данного Богом избранному своему народу. От этих двух скрижалей идут по мантии ленты белые и красные, называемые источниками; они изображают собственно учение архиерейское, на подобие источников, вытекающее из евангелия и ветхого закона. Эту мантию архиерей надевает, когда входит в церковь, выходит из нее и когда всенощное бдение служит, или покойника провожает, и при других случаях, кроме обедни.

На всех священных одеждах архиерейских – и на саккосе, и омофоре и на мантии есть звонцы; пришиваются они в виде больших пуговиц. Когда идет архиерей, – звонцы эти звенят. Для чего же это сделано так? Для того, чтобы архиерей постоянно помнил о своем высоком служении.

Видели вы, что всякая священная одежда и на диаконе и на священнике и на архиерее напоминает об одежде Христовой и призывает их совершать службу Божию с благоговением и чистотой сердечной, внушает, чтоб все мысли их заняты были только богослужением. Вы знаете, как трудно бывает удержать нам мысли свои от развлечений во время совершения богослужения, как часто, стоя в храме, вы думаете совсем не о молитве, а о доме, о полях и других житейских предметах. Грешно стоять во храме пред лицом самого Бога с такими мыслями всякому христианину! Еще более грешно тому, кто служит пред престолом, – еще больший ответ даст он за свое нерадение. Судите же по этому, как трудна священная должность для архиерея, священника и диакона. Не говорите же о легкости ее, не равняйте ее с какой-нибудь тяжелой домашней работой: рубите вы дрова, пашете землю, молотите хлеб, – вам вольно думать о чем, кто хочет, – никто не взыщет с вас, если вы только не мыслите зла, – а при священном служении нужна строгая воздержность от всяких помышлений, хотя бы они и не были грешны. Вместо того, чтобы завидовать видимой легкости обязанностей священнослужителей, с искренним сердцем молите Бога, чтоб Он помогал им безукоризненно совершать святое дело. Такая молитва и для вас будет полезна и для вас спасительна! Аминь.

К выполнению еще одного совета – «рассказывать детям назидательные повести, разъяснять значение богослужебных обрядов и христианских праздников» – выгоднее для нас, и для учеников приступать тогда уже, когда ученики выучатся хорошо читать и узнают несколько русский язык. Малороссийское наречие бедно на нем нельзя выразить всякую мысль, как бы следовало, некоторых священно-церковных слов и выражений оно вовсе не имеет. Лучше рассказывать детям по-русски; они будут учиться из рассказов русскому языку. Но рассказы эти не могут быть так пространны и многоразличны, как желает составитель упомянутого циркуляра, как желали бы и мы. Времени у нас слишком мало; дети ходят в школы только в зимние месяцы, в другое время года они заняты работами вместе с своими родителями, которые очень бедны и не могут лишить себя их необходимой помощи; да и вас часто отвлекают от занятий с детьми, даже в зимнее время, наши прямые обязанности, которых не мало лежит на нас; нужно же нам кроме того заняться и хозяйством, без чего мы не можем кормиться. Где же взять времени для помянутых многоразличных рассказов? Мне кажется, лучше было бы пообождать немного с приведением в исполнение разных на этот счет прекрасных предположений. Прежде пусть приведутся в исполнение великие предначертания правительства, пусть оперятся немного наши прихожане. Она получили уже свободу; но свобода эта существует только de jure, а de facto они исполняют те же самые повинности, какие исполняли и прежде²⁷⁷, они еще до того бедны, что не имеют возможности оторвать несколько копеек от своих денег на покупку книг детям. Пусть они поправятся немного. Народ наш трудолюбив, любит умеренность, чуждается роскоши, предан православной вере Христовой и боится Бога. Как только труд его сделается совершенно свободным – он скоро поправится. Бог ему поможет, народное богатство увеличится, народное развитие пойдет своим чередом... тогда мы увидим, что можно сделать лучшего для церковных школ; теперь же мы делаем для этих школ все, что можем сделать; а большего нельзя и грех от нас требовать.

В упомянутом циркуляре далее говорится: «мы до самоотвержения должны подвизаться в деле грамотности, если уж не по долгу службы, то по крайней мере для того положительного в пользу нашу убеждения современного просвещенного общества, в котором оно так непостоянно. Прислушиваясь к печатным и устным возгласам общественного мнения, мы не всегда слышим pro, но чаще contra нас, т. е. что будто священники с своими дьячками не могут быть передовыми вождями в деле народного просвещения, как люди сами получившие ограниченное и одностороннее образование». Зачем нам оправдываться пред нашим так называемым просвещенным обществом, да и возможно ли это? Но вот вопрос: где же эти люди с неограниченным образованием, с многосторонними сведениями по всем отраслям знания? Никакое учебное заведение не выпускает людей с ученою эрудицией по всем отраслям знания. Эта эрудиция приобретается уже по выходе из заведения не годами, а десятками лет. Где же эти высокообразованные люди с многосторонними сведениями по всем отраслям знания? Не профессоров же высших учебных заведений сослать в сельские школы учителями; да где же взять столько профессоров? Нам, видите ли, выставляют в пример и укоризну сельских священников Англии, из которых многие действительно показали огромную эрудицию по разным отраслям знания. Но сравним наше общественное положение с положением английского священника, – и тогда мы увидим, справедливо ли и даже честно ли укорять нас в том, что мы от них отстали. Английский священник получает столько же содержания в одну неделю, сколько мы в целый год, он совершенно обеспечен в житейском отношения, ему нет надобности, как нам, работать вилами, граблями и другими орудиями, все его время принадлежит науке и его должности; он имеет возможность купить себе всякую полезную книгу, которые там гораздо дешевле, нежели у нас. Можно ли нам отрывать что-нибудь от своего маленького содержания на покупку книг? Теперь столичные газеты жалуются на дороговизну домашней прислуги: хорошему лакею надо дать 25 р в месяц, а менее 10 руб. сер. в месяц нельзя найти никакого, да еще на хозяйском столе. Лакейское жалованье в столицах теперь больше нашего. Вот оно дело-то какое. Английские священники имеют собственные библиотеки иногда в несколько тысяч томов. Нам негде и поместить такое множество книг. По закону мы имеем три маленьких комнатки, в которых помещаемся с своими семействами, – где же девать нам такую обузу книг, если б и была возможность приобрести их? Далее всякий английский помещик имеет свою библиотеку, иногда до того огромную, что она не только может равняться с библиотеками некоторых учебных заведений, но и превосходит их. Библиотеки эта всегда открыты для сельских священников. Наши помещики не только не имеют ничего похожего на библиотеки, но часто вовсе ничего не читают. У нас считается уж очень просвещенным человеком тот, кто выписывает два, три журнала и какую-нибудь газету. Из этих-то книг, да еще нескольких томов романов и повестей и состоит вся библиотека очень образованного человека. Но возьмите у него для чтения какой-нибудь журнал за прошлые годы. – вы найдете, что статья сколько-нибудь серьезного содержания вовсе не разрезаны, разрезаны только повести, рассказы, политические и столичные новости. Очевидно, журнал читался от скуки, для препровождения времени без малейшего намерения приобретать разнообразные сведения по всем отраслям знания. Некоторые помещики ограничиваются выпискою одной какой-нибудь газеты, напр. «Северной Пчелы», а большая часть ничего не выписывает и ничего не читает. И так или почти так везде, по всей матушке России, не исключая и городов. Есть без сомнения исключения, но очень редкие. Вот они – средства образования нашего просвещенного общества и вот как оно ими пользуется! Где же взять сельскому священнику книг для приобретения разнообразных сведений по всем отраслям знания? «Северная Пчела» не много даст такого меду, да и журналы тоже. Да не у всякого помещика и не всегда священник может взять и таких книг для чтения. Иной откажет ему наотрез, не желая иметь никакого дела с священником, а к иному помещику он не может иметь даже доступа. По этой же причине между прочим и римско-католические ксендзы наши не ушли от нас в просвещении ни на один вершок, не смотря на то, что материальные средства их превосходят наши в значительной степени, а некоторые из них далеконько отстали и от нас. – Английский сельской священник живет в образованной среде, что очень много значит. Он с таким же уважением принят в доме арендатора и незначительного баронета, как и в доме лорда – министра, управляющего судьбами государства. Там образованное общество не щеголяет неуважением к религии и к ее служителям, а напротив подает прекрасный пример искреннего к ней уважения. Знаменитый лорд – глава благородного дома читает лично утренние и вечерние молитвы, а все другие члены его семейства и прислуга благоговейно слушают их. Это считается в Англии почетным правом главы семейства. А у нас? Как там поступает высшее образованное общество наших столиц, мы не знаем, – никогда там не бывали; у нас же в провинциях образованному человеку молиться Богу при свидетелях никак нельзя, иначе он потеряет, по его мнению, репутацию образованного человека. В храме Божием даже образованные люди стараются показать себя чуждыми св. церкви: они являются испытующими и любопытствующими холодными зрителями, но не молящимися. На священника смотрят презрительно, как на ничтожного человека, недостойного их общества. Пусть бы это неуважение к религии было сознательно, имело бы хоть искру разумности, пусть бы оно происходило из сравнения учения православной церкви Христовой с другим каким ученьем; но нет. Этот вредный предрассудок нисколько не осмыслен; подобно суевериям простого народа, он переходит из рода в род от времен преобразования, когда просвещенным человеком считался тот, кто переругал все отечественное и одевался по-французски. Личным многократным опытом я убедился, что это презрители религии не только не изучали никогда православно – христианского богословия, но не знают даже православного катихизиса. Это рутина невежественная, вредная и вместе горько смешная. А наши материалисты – писатели, – разве они искренно принимают свой принцип? Совсем нет. Если б они искренно принимали его; то не толковали бы о справедливости, чести, благородстве человека, о его высоком предназначении и других подобных прекрасных вещах. Их принцип совершенно исключает все это. (Известно, что Вольтер, Дидеро и др. были ханжи и обманщики; они сами не верили тому, что писали. Руссо принял этот принцип искреннее, и к каким печальным результатам он привел его? Науки вредны, все добродетели – порождение эгоизма и проч. Во времена падения Римской Империи принцип этот тоже был принят искренно и привел к тем же результатам римское общество: понятие о добродетели утратилось, сластолюбие, разврат и др. пороки дошли до крайних пределов, преступления страшно увеличились, жизнью никто не дорожил, так что правительство не находило никакого наказания страшного для преступников). В самом деле, если человек рождается только для того, чтоб увеличить собою толщу земной коры: – зачем ему насиловать себя к чему-нибудь, заботиться о просвещении, добродетели и других подобных вещах? Что ему за дело до будущих поколений, и как он смеет думать о своем достоинстве и высоком предназначении? Зачем ему дорожить своею жизнью? Приятно жить – живи, неприятно, худо живется – смерть. Будут осуждать после смерти; скажут, был де дурной человек, жил обманом и плутовством, много зла сделал и проч. т. п.? Что ему за дело до этого? Смерть уничтожает его совершенно и окончательно, обращает его в кусок земли. Если же наши материалисты – писатели сами не верят тому, что пишут; так зачем же они пишут? А как же показать себя человеком высокообразованным, с сильным умом, самобытным взглядом на вещи и проч.? Написать дельную книгу, в которой выказать многосторонние сведения по всем отраслям знания? Но об этих сведениях легко только говорить и требовать их от других, а приобретать их трудно. Надо оставить и преферанс, и музыкальные вечера, и театры и другие подобные удовольствия, надо трудиться, работать, все время посвящать книгам; а это ужасно неприятно и скучно, да и зачем трудиться, если и без труда можно сделаться великим человеком? Кто будет читать дельную книгу? Мы бедняки не в состоянии купить ее, а образованное общество дельных книг не любит, они слишком скучны. Надо значит писать то, что ему нравится, что льстит его наклонностям, суетности, самолюбию и проч.; без того книга может не пойти в продаже. Перевоспитывать общество, сказать ему, что оно в заблуждении, ошибается...? Это труд значительный, маловыгодный, требующий самоотвержения. Мануфактурист – фабрикант делает такие материи, какие в моде и нравятся его покупателям. Что ему за дело до вкусов покупателей – хороши ли они, или дурны? Лишь бы платили они деньги и давало ему хорошие барыши, – а там пусть себе, что хотят, то и делают из его материй. По этой-то причине во всей светской литературе разлиты противо-христианские мысли и по той же причине мы – сельские священники считаемся невежественными людьми, с односторонним образованием, между тем как само образованное общество более, нежели мы, заслуживает упрек в очень ограниченном, неосновательном, противо-христианским образовании, тем более, что имея все средства к основательному, многостороннему, христианскому образованию, оно ими не пользуется и тем отнимает и у нас бедняков возможность попользоваться здоровою пищею от своей умственной трапезы. Зачем же мы будем оправдываться пред этим просвещенным обществом, когда оно само во всем виновато? Да и как мы можем пред ним оправдаться и заслужить его благосклонность? Что бы мы ни делали – все наше будет дурно в его мнении. Вот если бы мы начали пописывать кое-что не совсем согласное с учением св. православной церкви, начали бы судить да рядить, не руководствуясь ее богопреданным учением; если бы мы – священники начали толковать о свободном сложении с себя священнического сана для поступления в чиновники, если бы настойчиво стали пописывать статейки об уничтожении нашего звания, наших духовно-учебных заведений, о передачи судьбы всего духовенства в ведение сельских представителей, – оно пожалуй обратило бы на нас свой благосклонный взор и даже сопричло бы нас, быть может, к числу людей образованных; но такою ценою покупать его благосклонность никто из нас не согласится. Все это, разумеется, говорю я вообще; в частности без сомнения есть исключения, между нами – в невыгодную для нас сторону, и между людьми светскими – в хорошую для них сторону. Исключения есть везде. Надо подождать нам; слишком рано высылают нас на дело наше; собственные средства наши очень слабы, так слабы, что в некоторых приходах, при всех усилиях, для церковных школ нельзя сделать ничего более того, что сделано; но впоследствии сродства эти без сомнения увеличатся. Еще только занялась заря лучшей будущности наших прихожан. Пусть немного ободняет, пусть опадет тяжелая роса с колосьев пшеницы. Правда враг рода человеческого уже высылает своих деятелей на ниву Господню, он уже старается посеять плевелы посреди пшеницы, в полумраке рассветающего дня уже блестят ядовитые взоры волков хищных, стремящихся расхитить стадо Христово: но нас должны успокоить и утешить неизменные слова Спасителя мира: созижду церковь Мою, и врата адова не одолеют ей. Промысл Божий всегда бдел над отечеством нашим. И если позволительно нам усматривать пути промысла Божия в жизни каждого из нас и в жизни нашего отечества: то будущее представляется нам в утешительном виде. Когда для внешнего благоденствия нашего отечества нужно было перенести к нам знания запада, – промысел Божий послал для этого Петра Великого. Как он исполнил свое дело, всем известно. Дела царя земного да судит Царь небесный. Те немногие члены великой государственной семьи, которые были проводниками к нам знаний запада, пристрастились ко всему иноземному, замарались грязью, перенося домой золото, стала смотреть с бессмысленным презрением на веру отцов своих и на обычаи родины и, подобно древним израильтянам, поклонились тельцу златому: но вся остальная огромная семья не участвовала в этом движении. Скованная тяжелыми цепями рабства, имевшего мертвящее влияние на все знания и состояния, она лежала без движения, как огромная алмазная гора, неоткрытая еще золотоискателем; она хранила твердо веру отцов своих и обычаи родины, хранила великие богатства нравственных сил и здоровой жизни и... ждала только животворящего слова посланника промысла Божия: «двигнися, гора, прейди от своего омертвения к жизни». Когда внешнее благоденствие нашего отечества прочно утвердилось, промысл Божий послал Императора Александра II, который сокрушил узы рабства, сковывавшие деятельность народа, воззвал его к жизни, дал ему возможность самобытного развития его сил. Скоро встанет русский православный богатырь, спавший целые веки сном непробудным, скоро начнется свободная деятельность великой богохранимой нации, скоро русский православный народ заживет своею самобытною полною жизнью, в которой православие будет главною чертою, и веруем, что Господь не попустит врагам правды своей и счастья России помрачить эту светлую черту. Необъятный поток этой народной жизни поглотит и сотрет эти частные недостатки, смоет грязь запада и остальных членов русской семьи и оживит их новою жизнью. Св. православная церковь, всех примет радостно в свое матернее лоно, и будут едино стадо и един пастырь Господь наш Иисус Христос.

Священник м. Макарова Алексей Юркевский

В последние два-три года сильно заговорили у нас о раскольниках и их своеродном миросозерцании. Те, или другие понятия раскольников, их взгляды и убеждения теоретические и практические, религиозно-нравственные и политические, и проч., стали главным предметом в изучении раскола. Обращая внимание на то, что раскол до сих пор так живуч и устойчив в своем противо-церковном и противо-государственном характере..., что он еще доселе продолжает распространяться в массе простого народа нашего, современные писатели наши, как духовные, так и светские, не без основания хотят видеть чарующую силу и обаятельное действие раскола на массу – по преимуществу и главным образом в характере и направлении литературных произведений раскола. Раскол, говорят, в особенности живуч и силен своею литературой. И нельзя не согласиться с этим взглядом на дело. Необыкновенно быстрое распространение раскола к концу XVII и в продолжение первой половины XVIII столетия было именно следствием особенно-напряженной литературной производительности раскольников этого времени. Дознавши по опыту, что прямыми и открытыми путями не всегда безопасно достигать своих целей, раскольники этого времени начинают втихомолку устроять развитие своей общины. Они заводят свои типографии, пишут бесчисленные сочинения, – слагают стихи, составляют разные сказания, повести и даже целые истории, и проч., и все это в бесчисленных экземплярах рассылают по России. В своих скитах и общинах, при часовнях и молельнях они составляют библиотеки, из которых выдают книги и разные сочинения людям интересующимся, руководят в выборе неопытных, объясняют прочитанное любознательным, и проч...²⁷⁸ Чтобы видеть, как раскольничьи сочинения еще доселе могут обольстительно действовать, и какую чарующую силу могут иметь на простой народ наш, – представляем следующий рассказ Нильского о распространении раскола между крестьянами одного села П... губернии. «В прошлом (1860-м) году», говорит Нильский, «нам удалось провести несколько летнего времени в одном селе П... губернии... При первой встрече с священником этого села нам пришлось выслушать от него следующие горькие истины: «что это там делается у вас в Петербурге», говорит священник. «Писали да печатали сперва против раскола, а теперь уже стали печатать и «в пользу раскола» (этим священник указывал на известное «описание некоторых сочинений, написанных русскими раскольниками в пользу раскола», Александра Б..., появившееся к тому времени в печати). Когда я объяснил священнику, продолжает Нильский, «всю пользу подобных изданий для науки, он заметил: «в том-то и беда, что у вас там все говорят о науке, да об идеях, а на жизнь-то и взглянуть не хотят. А вот посмотрите-ка, что делает ваша наука у вас: «Описание»... явилось в нашем селе, я думаю, скорее, чем узнали об нем наши ученые; да пусть бы только явилось, Бог с ним, в этом еще не большая беда; так нет – наши раскольники носятся с ним, как с Евангелием... Благодаря «описанию» с грустью продолжал добрый пастырь, «я уж не досчитываюсь многих из моих прихожан; другие начинают колебаться и редко стали ходить в церковь, – а это дурной знак. Что будет дальше – знает один Бог»...²⁷⁹ Если же такими печальными последствиями сопровождалось по местам появление в свет такого сочинения, как «описание» г. Б..., в котором автор нередко разоблачает ложь раскольническую; то что же сказать о сочинениях в роде «истории выговской пустыни» Ивана Филиппова, или «жития протопопа Аввакума», им же самим написанного!.? – В чем же, спрашивается, состоит эта чарующая сила, это обаятельное действие раскольничьей письменности, или литературы на народ? От чего сочинения раскольничьи так обольстительны для массы? Вот вопрос, к решению которого естественно должно клониться наше исследование о характере раскольничьей литературы.

В современной журналистике встречается не мало мнений касательно господствующего духа, или главного характера в направления раскольничьей литературы. Одни из писателей хотят видеть обаятельную для народа силу по преимуществу и главным образом в религиозности литературных идей и убеждений раскола, в религиозности, которая, как говорят эти писатели, так глубоко проникла в дух нашего народа, которая всегда так отличала и отличает все понятия его, все взгляды и убеждения теоретические и практические, религиозно-нравственные и политические, и проч...²⁸⁰. Другие хотят видеть эту обаятельную силу и влияние сочинений раскольничьих на народ только в той неподдельной искренности, или задушевности и глубокой преданности своим верованиям, которые, как говорят, так отличают раскольничьих писателей от писателей других²⁸¹. Третьи, наконец, признают эту силу и влияние только в народности и народном выражении раскольничьих писателей, которые так резко проходят чрез все литературные понятия этих писателей, чрез те их взгляды и убеждения²⁸².

Нет никаких оснований избрать, или согласиться в особенности с тем, или другим из указанных мнений.

Господствующий дух, или главный характер и направление раскольничьей письменности, или литературы нельзя полагать ни, исключительно, в одной религиозности, ни в одной искренности, ни в одной народности и народном выражении раскольничьих писателей. Если уж нужно говорить о том, – в чем состоит этот дух, или характер и направление; то нужно сказать, что он состоит в тесной связи и взаимном проникновении трех указанных элементов, хотя, конечно, не без преобладания того, или другого из них у разных писателей. Таким образом по понятию нашему – религиозность раскольничьих писателей, их искренность и, наконец, народность их – суть только частные, характеристические черты раскольничьей литературы, черты, образующие своею совокупностью один общий, господствующий дух, или главный характер и направление этой литературы. Раскольничьи писатели, говорим, столько же религиозны, сколько искренни и сколько народны. Итак 1) прежде всего скажем о религиозности, как одной из существенных черт в общем духе и главном характере, или направлении раскольничьей письменности.

В XVII и XVIII столетиях воспитание русского человека основывалось по преимуществу, если даже не исключительно, на началах чисто религиозно-нравственных. Книги священного писания, книги церковно-богослужебные, творения отцов и жития святых была исходным пунктом и главным органом развития всех понятий русского человека этого времени. Воспитанный под влиянием, или лучше на основании этих начал, русский человек XVII и XVIII столетий – имел один нераздельный, строго-религиозный взгляд и на веру, и на гражданственность, и на науку. В одном религиозном созерцании он видел движущуюся пред ним жизнь, и с религиозной точки зрения смотрел на все разнообразные ее выражения, не зная, или лучше – не желая знать тех строгих разграничений и подразделений, к каким так охотно прибегают нынешние ученые. От этого то, между прочим, и зависело, что русский человек этого времени равно неблагоприятно смотрел на ношение, например, иноземного платья, или на введение паспорта и подушного оклада, как и на введение партесного пения при церквах, на трегубое аллилуиа, треперстное крестное знамение и проч... Во всем этом он видел посягательство на дорогие убеждения предков, убеждения, искони перешедшие в жизнь и ставшие плотью и кровью религиозно-нравственных и государственных понятий и характера жизни русского народа, – видел прямую ересь и отступление от древнего благочестия отцов своих. Эти общие религиозные начала воспитания Руси XVII и XVIII столетий, начала отличающие русскую литературу этого времени вообще, естественно должны были отпечатлеться и в характере раскольничьей письменности; – тем более, что писатели раскольничьи настроены были верить в себя как в лица, долженствовавшие стоять за старую веру и благочестие отцов, как в лица, нравственно-обязанные созидать спасение «братии своей», указывать ближним своим истинный путь жизни, хранить веру в убеждения их от всего вредного и нечистого.

Чтобы нагляднее представить себе, – насколько, в самом деле, религиозность может быть признана характеристической чертой раскольничьей литературы, укажем на некоторые образцы, заимствованные нами из сочинений более распространенных и более уважаемых между раскольниками. Эти образцы, или примеры покажут, надеемся, – до какой степени близости подходят иногда сочинения раскольничьих писателей по языку и складу, по тону и духу своему – к писаниям апостольским и отеческим, к песням церковным и житиям святых, помещаемым в прологах и четиях-минеях, и проч... В пример того, как близко подходят иногда сочинения раскольничьих писателей не только по форме, но даже по языку и складу, по тону и духу своему к писаниям апостольским, указываем здесь на «Книгу», или лучше – на послание Аввакума «всем горемыкам миленьким»²⁸³ и на послание его к «Феодосии, Евдокии и Марии», известным боярыням из фамилии Морозовых и Урусовых, зараженных расколом²⁸⁴. В первом послании Аввакум так начинает и ведет свою речь: «благодать Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, Отца и Сына и Святого Духа. Раб и посланник Иисус Христов, волею Божиею земляной юзник, протопоп Аввакум чадом святой соборной и апостольской церкви: Акиноию с сестрою Маврою; Родиону, Андрею», и проч... Второе послание начинается и продолжается таким образом: «протопоп Аввакум, раб и посланник Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, по предуведению званным святым о Христе Иисусе Феодосии и Евдокии и Марии. Благодать вам, милость и мир от Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа да умножится. Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивый нас всяцем благословением благодуховным и небесных о Христе: якоже избра нас и вас, прежде сложения мира, быти нам святым непорочным в любви, по благоволению хотения Его, в похвалу славы благодати Его. Сего ради и аз вем веру вашу о Христе Иисусе... и любовь, яже ко всем святым, страждущим благоверия ради. Непрестанно благодарим с братиею, поминание о вас творя и (в) молитвах наших, да Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец славы, да даст вам дух премудрости и откровения Его, просвещенным очесам сердца нашего, яко уведати вам, что есть действо воздушного князя, иже ныне действует в сынах противления... Бог же богат сын в милости, за премногую любовь свою, ею же возлюби нас с вами, и призва на дело сие стояти противо врагов (т. е. против православных)... Тем же убо к тому несте страннии и пришельцы, но сожители святым русским и приснии Богу. Создани есте по Христе страдати, о Нем же всякое создание растит церковь святую Господеви, о Нем же вы созидаетеся в жилище Божие духом»... В образец того, как близко подходят иногда сочинения раскольничьих писателей не только по форме, но даже по языку и складу, по тону и духу своему к писаниям отцов и книгам церковно-богослужебным, представляем следующие выдержки из этих писателей. Оплакивая смерть Андрея Денисова, бывшего настоятелем раскольничьей выговской пустыни, автор «Истории выговской пустыни» Иван Филиппов пишет ему такой панегирик: «Ныне же что писати не вем: что ли поведати... недоумею, радостная вам повествовахом, но и печальная нынешнего времени и слезная случая сотворшася повемы... но... самый случай многопечального сетования уста нам заграждает, язык связует и руки многоскорбные удерживает: киим рыдательным языком поведаем, откуду возьмем рыдательную трость рыдание рыдательно написующую, откуду приимем слезами текущее чернило, плачь являющее»..., и воспоминая, потом, о трудах Андрея в пользу выговской обители, Филиппов обращается к нему с такою речью: «О руки блаженные: кто ублажит вас по достоянию: о душа адамантная никимже млатом скорби сокрушаемая: о сердце ироическое от Бога и от человек слитое: о блаженнейший наш учителю и Павлов ревнителю: блажю аз и очи видевшия твое пресветлое лице, блажю и уши слышавшия твоя медоточная словеса: ты един был еси всем вся по апостолу: был еси алчущим пища сладкая, жаждущим сладчайшее питие: болящим врачевство драгое, немощным сила непобедимая, унывающим утеха чудная и печальным веселие неизреченное: был еси стены неимущим общежителем стена адамантная, и покрова не стяжавшим державный покров: был еси во время зимы теплота: во время жара прохлаждение, во время бури глубокая тишина: был еси темным о свете солнце незаходимое и о мудрости ненаказанным наказать изрядный. Не лаская тебя пишу сия: но добродетелем твоим удивлялся неведый како тя нарещи»²⁸⁵... Или, вот как описывает тот же Филиппов всеобщий плач выговцев о смерти Семена Денисова, бывшего настоятелем выговской пустыни, по смерти брата его Андрея. Обращаясь к праху Семена от лица всех выговцев. Филиппов так его восхваляет: «Кто славы нашея венец сверже, кто дивный чертог похвалы нашея разруши, кто пресветлое солнце за смертные запады закати, кто похити всю нашу выговскую славу и красоту, всему спасению нашему учителя и ходатая к Богу, ах нашего бедного несчастия. Оле нас злополучных в таковое бесчастие пришедших и такова милостива пастыря лишившихся! Отсюду плачем, отсюду слезы проливаем, яко сокровище нашего богатства смерть похити, заря доброты благодатные уже не блистает; плачет вся выговская пустыня яко по Моисеи, яко четыредесять лет окормляема бывши, ныне не имеет окормителя; плачут церковницы, яко началоторжественника лишишася; плачут книгочетатели, яко премудрого книгоразсудителя разлучишася; плачут любопослушницы, яко медоточного златоучения оскудеша; соборнии рыдают, яко благодатна отца и ко спасению предводителя осташася; сетуют ближния, печалуют и дальнии и все христиане многою печалию исполняются. Но не ризы раздираем, а сердца сокрушим; не гласы вопленныя умножим, но отца любезно поминаем апостольского гласа послушающе: «поминайте наставники ваша, иже глоголаша вам слово Божие». Поминаем убо предивного пастыря, нас ради в сей пустыни многолетно подвизавшася; поминаем любезного отца любезную душу свою ради нас здесь положившего»... и проч...²⁸⁶ В образец церковности, то есть, близости раскольничьей письменности по характеру и направлению своему к молитвам церковным, церковно-богослужебным песням, канонам, и проч... представляем следующие выдержки из сочинений раскольничьих авторов. Вот какую молитву, например, влагает в уста Иосифа Ловзунского Филиппов, когда Иосиф сидел, запершись с своими клиентами в часовне близ Водлы, с решимостью – скорее сжечься, чем отдаться в руки команды, которая с часу на час грозила своим прибытием из Олонца, по указу царскому: «Певаемый в Троице всемогущий Боже», так начинается молитва, призри на нас недостойных раб Твоих, собранных во имя Твое святое, за древле-церковное благочестие хотящих страдати; виждь беду нашу, себо обыдоша нас лютии гонители, ищут нас всех погубити от благочестия отлучити: не вем что сотворите: аще попустимся в руки их на муки здатися, но боимся расхищения собранного толикого стада, да не будем сынове погибели, ибо руки вражия мучительства и томления готовы на пролитие крове, на поругание христианства: мы же немощни и слабы, того ради не смеем и предлежащим мукам вдатися: Ты же Господи наш Владыко Зиждителю Творче небу и земли и всей твари! Сотвори по Своей всемогущей силе и по воле своей святей, и призри на сие собранное стадо, Тебе доброму Пастырю последующее, рада имене Твоего святого спаси и помилуй имиже веси судбами своими, утверди и укрепи и мужественны покажи на огненное сие страдание неослабно дерзнути: Тебе бо ради Владыко и имене Твоего святаго предаемся огненному сему страданию, имени Господи человеколюбче в мученическое страдание ради немощи нашей и с ними (т. е. с мучениками) сочетай царствию своему небесному и со всеми святыми»²⁸⁷. Или, – вот с какою, например, речью обращается Аввакум к боярыням – Феодосии и Евдокии Морозовым и Марии Урусовой в одном из своих посланий к ним: «Что воздам вам», говорит Аввакум боярыням, выхваляя их ревность о старом благочестии, «что воздам вам земнии ангели, небеснии человецы. О, святая Феодосия и блаженная Евдокия и страстотерпица Мария! Мученицы и исповедницы Христовы! Делатели винограда Христова. Вертоград Едемский вас именую, и Ноев славный Ковчег, стоящ на горах Араратских. Светлии и доблии мученицы! Столпи непоколебимии! О камение драгое, акино и измарагд и аспис! О трисиятельное солнце, не мерцающие звезды! Кто не удивится и кто не прославит терпение и мужество ваше противо козней врагов и разорителей церковных»... и проч...²⁸⁸ Или, – вот с какою речью обращается Аввакум к Феодосии и Евдокии – Морозовым, в другом, особом послании к двум этим боярыням: «Феодосия и Евдокия – два супруга нераспряженныя, две ластовицы сладкоглаголивыя, две маслины, два свещника пред Богом подобно Еноху и Илии светила великия, солнце и луна русския земли, две зари освещающие верных… Ангелом собеседницы и святым сопричастницы и преподобным украшение; похвала мучеником, и радость праведным и святителем веселие... Язык мой краток, не досяжет вашия доброты и красоты; ум мой не обымет подвига вашего и страдания»...²⁸⁹ Или, – вот еще подобный же образец церковности в сочинениях раскольничьих авторов. Филиппов, биограф Даниила Никулина, Петра Прокофьева и Андрея и Семена Денисовых, бывших преемственно настоятелями выговской раскольничьей пустыни, в одном месте своей «истории»... обращается к ним с такою хвалебною речью: «Даниил, Петр, Андрей и Симеон – четверица Богосочетанная, четырем евангелистом равночисленнии, благочестия учители и церковных преданий столпа непреклоннии..., добровещательныя ластовицы, всекрасную покаяния весну и всежеланное прелетие богоугодного жития всесладостно возвещающия»... и проч...²⁹⁰ В пример того, как близко подходят иногда сочинения раскольничьих авторов, в особенности повествовательные, к сказаниям о житиях святых, помещаемых в прологах, или четиях-минеях – указываем любопытным на «Историю о бегствующем священстве» – Ивана Алексеева²⁹¹, на «Историю о отцех и страдальцех соловецких» – Семена Денисова²⁹² и на «Историю выговской пустыни» – Ивана Филиппова²⁹³, как на сочинения особенно уважаемые и распространенные между раскольниками. Для полноты и большей ясности высказанной нами мысли, возьмем из «Истории»... Филиппова рассказ его «о муках и скончании соловецкого писаря Иоанна Захариева». Обстоятельства «мук и скончания Захариева» были, по Филиппову, следующие. Когда под Соловки прислан был царский воевода Волохов с войском, Иоанн, как и другие монахи, бежал в Поморье. Тут, в пустыне встречается он с Пименом, тоже соловецким выходцем, бежавшим сюда от «слуг Никоновых». В этой поморской пустыне Иоанн «написа», по словам Филиппова, «дивную епистолию ко утверждению православныя христианския веры от божественного писания: и посла в Кандалакшу к седящим тамо в горцей темнице ко укреплению и поощрению на большую ревность по старому благочестию»... «Епистолия» была случайно обронена, найдена и представлена царскому воеводе. «Воевода же», говорит Филиппов, «рассмотрев епистолию благочестивого мужа и разгореся яростию зелною и гневом жестоким, позна оную епистолию по писму и по слогу быта оного благоревностного Иоанна Захарова и приказа себе подобным злонравным солдатом и прочем злолукавым человеком оного неповинного искати мужа по морским брегам и по непроходимым пустыням, и обретоша их трех в пустыни некоей при морском обитающих брезе, отца Пимена с Григорием (учеником Пимена, ушедшим сюда из Соловков вместе же с Пименом) да соловецкого писаря Иоанна Захариева и приведоша их связанных к военачальнику гневом разженному и мучительством дышущу; он же воззрев на них со гневом зверским и яростию бесчеловечною нача их испытати жестоко же и не милостиво. Отец же Пимен с Григорием и Иоанном кротким гласом и со смирением Христоподобным отвещеваше, за древлецерковное святое благочестие крепко стояше и Никоновы новости явственно и безбоязненно обличаше. Воевода же не могий праведного обличения терпети, своими мучительными руками вельми их бияше: Иоанна же великомужественного испытоваше о епистолии, показуя ему оную и глоголя: твоя ли есть сия епистолия: ты сие писание писал еси и послал; крепкий же страдалец сказоваше глаголя: мы по общему совету сию писахом епистолию благодатию Христовою ко утверждению древле-церковного благочестия седящим в мрачней темнице озлобленным Христовым рабом. Воевода же повеле дивного Пимена со учеником его в тюрьму посадити темную и оковати оковы железными, яко разбойника и злодея, а на соловецкого писаря Иоанна Захариева вельми разъярився, повеле его всякими различными муками мучити: он доблественно терпяше, и мужественно на допросах отвещеваше, древлецерковное благочестие проповедуя свободным гласом и ясным языком, а Никоновы новины мужественно и ясно обличая. И видя военачальник его смелое дерзновение и храброе мужество и не могий обличения терпети праведного, мучив много правдивого мужа лютыми многоразличных видов муками, повеле наконец главу ему отсещи, и отсекоша его страдальческую честную главу и повергоша тело его небрегомо и никтоже смеяше страха ради к нему прикасатися или взяти дóндеже по веколицех днех преклони Бог сурового оного военачальника к милосердию, и повеле тело его зарыти в яму и зарыша по повелению его и тако страдалец прейде от земных в небесная жилища»²⁹⁴.

Все эти образцы, или примеры раскольничьей литературы могут, кажется, ручаться за верность той мысли, что религиозность – действительно одна из существенных черт, характеризующих эту литературу. Чтобы еще более убедиться в этом, обратим внимание на частные взгляды писателей раскольничьих, касающиеся тех, или других событий или явлений и сторон жизни государственной и церковной. Писатели раскольничьи на все, говорим, смотрят с точки зрения чисто религиозной. Во всех общественных, или частных событиях и явлениях жизни государственной и церковной они всегда стараются отыскивать признаки начал религиозно-нравственных, и на основании только этих начал, можно сказать, бессознательно влекутся или чувствуют отвращение к тем, или другим проявлениям жизни государственной, или церковной. Так, говоря, например, о политических бедствиях греков под властью турок, Филиппов смотрит на эти бедствия, как на наказание Божие за беззакония греков. «Грецы», говорит он, «христианское велие имуще имя, дел же христианских не снабдеша и судбы Христовы не оправдиша, суда бо не взыскаша, и праведна суда не судиша, вдовицы и сироты оставиша хотящим озлобити их..., целомудрия и чистоты не храняще и заповеди христианские презирающе... И сего ради Бог предает я в руки враг христианских языку нечисту»...²⁹⁵ Такой же точно взгляд выражает он и на разные политические бедствия Руси. Несчастный период самозванцев он объяснил наказанием Божиим за беззакония русских. «Такожде и в нашей Российской земли», говорит Филиппов, «якоже и в греках, в прошедших временех содеяся за умножение грехов и беззакония, после царства царя Федора Иоанновича до царя Михаила Федоровича; како Бог смири и наказа землю Русскую конечным разорением и неустроением от прочих язык и от междоусобных врагов браньми и кровопролитием и разорением»...²⁹⁶ Все частные явления жизни государственной писатели раскольничьи понимают с той же чисто религиозно-нравственной точки зрения. Против народной переписи они восстают, например, как против дела антихристианского. «Христос», говорят они, «будучи дитятей бегством уклонился от переписи. Царь Давид за народную перепись был наказан от Бога трехдневною моровою язвою, истребившею 70,000 человек»²⁹⁷. В паспортах они видят печать антихристову²⁹⁸. Действия полиции называют не иначе, как «наездом никонианским духоборного суда»²⁹⁹. Против рекрутчины восстают на основании слов книги Притчей Соломоновых: на немже аще месте воя соберут, не иди тамо: уклонися же от них и измени³⁰⁰. Существующие законы и настоящее устройство судов они считают несогласными с учением Христовым. «Антихрист», читаем в «Тюменьском Страннике», «во втором своем обновлении (т. е. при Петре Великом) устроил иносказательный духоборный суд и в нем поставил богоотчужденное некое зерцало... а в зерцале написан богопротивный человек, сиречь Петр первый, их законодавец и пастырь и новый Христос, сиречь антихрист»³⁰¹. Во всех присутственных местах, по словам бегунов, «сидят судии духоборные, бритые жиды, губы жареные (от папирос и сигар) и табаком носы набитые, и судят и распоряжают они по своей похоти, сиречь по злату и сребру, по мешка и по штофам, и промежду их пребывает и распоряжает противник божий отец их диавол»³⁰². На все события и явления из жизни церковной писатели раскольничьи смотрят также с религиозно-нравственной стороны, и сочувствуют им или отвращаются от них, смотря потому, как они относятся к ней. Так, говоря об эпохе исправления церковно-богослужебныхе книг на Руси, Филиппов говорит о ней, как об эпохе религиозно-нравственного затмения, охватившего всю церковь и иерархию русскую. «Грех ради наших», говорит он, «Богу попущающу нашего ради неисправления и согрешения наста на нас лютая зима премрачнейшая тма на пресиятельнейший свет Российского благочестия наступи и теннии отступления облацы древле отеческое Российское паче же рещи восточное церковное солнце застановиша и грозная гонения буря суровыя мучительства вихры на насажденный седмию церковными соборами виноград люте дохну»...³⁰³. В замене патриаршества святейшим синодом писатели раскольничьи видят, кроме страшного деспотизма и посягательства со стороны Петра на непринадлежащую государям церковную власть, один из самых важных, по понятию их, признаков неправославия нашей церкви и отступления ее от древней церкви вселенской³⁰⁴. На все частные явления и обычаи жизни церковной и домашней они смотрят с той же религиозно нравственной точки зрения. Чтобы убедиться в этом, – рекомендуем прочесть любопытным статью г. Нильского: «Взгляд раскольников на некоторые наши обычаи и порядки жизни церковной, государственной, общественной и домашней», помещенную в генварской книжке «Христианского Чтения» за настоящий год. Но особенно резко выдаются у писателей раскольничьих начала религиозно-нравственные в тех случаях, когда они касаются выгод духовных, пользы науки. В этих случаях все понятия их, все взгляды и убеждения – религиозно-нравственны, если можно так выразиться, до аскетизма. Вот как трактуются, например, в одном сочинении раскольничьем наши ученые и литераторы. «Нецыи из Россиян», говорится в этом сочинении, «в таковое приидоша дерзнутие, что не признают никакого промысла в свете от верховного Правителя, а иные хотя его и признают, однако говорят, что будто он ни мало не обращается около благочестия, или веры евангелием утвержденные. Другие же мечтают, яко бы весть настоящей ни лжи, ни истины; но все от мнения и узаконения человеческого зависит; и нет де ничего доброго, ни худаго, нет праведного, ни неправедного, и потому ни в чем нет никакой подлинной истины; но все по своему узаконению и обычаю делают: всякая де речь другой подобной речи какое-нибудь имеет противословие, и об одном деле между двумя спорщиками равносильные выискиваются доказательства. И тако по сему во всем свете истины не взыскивают, и все законы, вещи и писания божественные от выдумщиков изложенные быти признавают. И сие глаголют они о Аврааме, о Моисее и о Христе – начальницех благозакония. Прочее тех зломышление молчанием со слезами запечатлеем, да не како простых мысли восколеблются о Христе и ослабеют силы душевные от таких повестей, губящих в сердцах человеческих крепость благочестия. Суть бо нецыи мудрствующе и грех естеством входящ, а не произволением, по манихейски глаголют. Сия бо производства мнениев во внешних (т. е. между православными) россиян многих из дворян и прочих обретаются. Мнози же и из духовных и ученых студентов глаголати таковая дерзают; что много де таких пустошей и безделиц напечатано есть в церковных книгах, и в самых апостольских и соборных правилах; мы де все то кроме священной библии за выдумки и человеческие предания почитаем. Да еще же и сие инии приглашают, что и в самой библии есть такие апокрифы, которые отнюдь не принадлежат до богодухновенного писания; в иных же и таковое мнение находится, что и в лютерокальвинских списаниях имеется, не признают они никаких мытарств воздушных, ни рек огненных, ни езер, ни тартара студеного, яже Бог сотвори в наказание грешником. А о воскресении мертвых и о будущем суде и о безконечном царствии не тоже ли мудрствуют, что и Ориген проклятый в книгах своих баснословит. И сия вся мнения разная россиян церковь великороссийская всесоборне не запрещает, клятве и отлучению не предает, но попущает таковому зело развращенному разуму всюду по России носитися в досаждение всему благочестию»³⁰⁵. В частности, – вот какой взгляд имеют писатели раскольничьи на Астрономию. «Россияне», рассуждается в «Мече духовном», «якоже латини, люторы и кальвины в астрономствовании и звездном движении непрестанно упражняются, солнца, луны и прочих планет движения рассуждают и ни единого же и часа без смотрения не оставляют, на кийждо год новые календари издающе составляют. Сицевое убо новомудрствование их святая древле-православная церковь клятве предает»...³⁰⁶ «Римляне солнца и луны и прочих планет, сиречь звезд двизания», говорится в другом сочинения раскольничьем, «волшебством рассуждают, а под ними сказуют строитися смерти и рождению человеческому, избытие времен и лет под неволею в под нуждею звездною быти написуют. И сея ради вины уподобляем их манихеом, чтущим солнце и луну. Так и в россиянех подобно сим исполняется, яко настоящего сего века любомудрецов новоизданные их календари повсюду в велицей России обретаются, в них же по планитом мудрствуется о предбудущих летах и временах, что и какое збытие хощет быти, благополучие или неблагополучие. Вся же сия по планетом мудрствующе мнятся познавати и сему веровати не стыдятся, и сицевое их по планетом новомудрствованное вероятие согласно римляном и манихеяном»...³⁰⁷ Или, – вот какой взгляд имеют писатели раскольничьи на медицину. «Нынешние россияне», говорится в одном раскольничьем сочинение, «аптеки и гофшпитали имеют, и в них всякие мерзости употребляют, и людей мертвых на уды, аки зверие дивии терзают, в банки полагают, спиртами наливающе, чтоб долгое время не сгнивши были, на зрение всем на таковую мерзость хотящим смотрети скверныма очима, подобно древним еллином и латином и лютором и кальвином». Мертвых анатомят и разными спиртами намазывают, с корениями утробы начинивающе, подобно жидом и древним в прелести нечестия отменным египтяном, и еллином, лютором и кельвином³⁰⁸.

После всего этого нет, кажется, никакой нужды прибегать к дневным суждениям о том, – действительно ли религиозность составляет одну из черт, характеризующих раскольничьих писателей, или раскольничью литературу. Дело так ясно само собою. Нам остается сказать разве о том, – к каким практическом выводам, или соображениям можно придти на основании предыдущих исследований о религиозности раскольничьих сочинений, или раскольничьей литературы. Но об этом мы считаем удобнее сказать несколько слов тогда, когда окончим наше исследование о характере раскольничьих писателей, или раскольничьей литературы вообще.

(Продолжение будет).

Журнал «Труды Киевской духовной академии»в 1864 году будет выходить, также как в настоящем, ежемесячно книжками от 8-ми до 10-ти листов. В состав его войдут:

1) Перевод св. Писания Ветхого Завета, который, для удобнейшего разумения читателей, будет снабжаем примечаниями филологическими, археологическими и проч. Окончив перевод книг Царств, Редакция переводит теперь кн. Паралипоменон.

2) Перевод творений св. Отцов древней западной церкви. Теперь, после св. Киприана, продолжается перевод творений бл. Иеронима.

3) Статьи более или менее ученого содержании, по предметам относящимся к христианско-религиозному образованию, с целью удовлетворять, по возможности, требованиям таких читателей, которые ищут в духовных изданиях не одного общеназидательного чтения, но и обстоятельного изложения или раскрытия христианских истин. В состав этого отдела войдут: а) Статьи, направленные, по преимуществу, к уяснению истин веры, отличительных свойств православной церкви и содержимых ею начал жизни христианского общества; статьи эти будут по временам помещаться и в виде слов или бесед, предлагаемых с церковной кафедры. б) Статьи, имеющие предметом прошедшее или современное состояние церкви отечественной. в) Известия о состоянии церкви у единоверных нам народов, а равно о замечательных событиях церковных в обществах христианских не православных. г) Статьи критического и библиографического характера, представляющие обзор современной духовной литературы, а по временам и произведений литературы светской, в тех случаях, когда она касается вопросов веры и жизни христианской.

Редакция с благодарностью примет статьи, присылаемые ей со стороны для помещения в ее журнале, если найдет их соответствующими цели издания.

Цена за годовое издание журнала с доставкою на дом и пересылкою во все города шесть рубл. сер. Выписывающие журнал этот вместе с Воскресным Чтением платят за оба журнала вместе десять руб. сер.

Подписка на получение журнала принимается в Редакции его при киевской духовной Академии, в Консисториях, в правлениях духовных Семинарий и Уездных Училищах, и в книжных магазинах С. И. Литова, в Киеве на Крещатике, и в Санкт-Петербурге по большой Итальянской, в доме Гау № 13.

В той же Редакции можно получат. «Труды Киевской Академии» и за предыдущие годы, 1860 (в 4-х книжках) 1861, 62 и 63 (в 12-ти книжках): за первый по 4 р. с пересылкою, за прочие по 6 руб. сер. с пересылкою.

II. Об издании православного обозрения в 1864 году

Вступая в пятый год своей деятельности, редакция Православною Обозрения надеется, что задача и направление ее издания достаточно выяснились не только для постоянных его читателей, но и для всех, кто сколько-нибудь следил за духовною литературою в последнее время. Поэтому она не считает нужным распространяться о воззрениях и началах, руководящих ее деятельностью. Довольно сказать, что мысль, с которой она выступала с самого начала, – мысль о сближения между духовною наукою и жизнью, между обществом и духовенством, не только более и более получает силу в сознании общественном, но и вступает на путь практического осуществления. Попытки к этому представляются в желании общества стать ближе к религиозно-церковным интересам, в образовании братств, в учреждении приходских советов и т. п. Но важнейшее дело, которое вошло уже в ряд преобразования, предположенных правительством, есть изменение условий, в какие поставлено духовенство по своему материальному быту, общественно-гражданскому положению и по своему приготовительному воспитанию. Эти неотложные вопросы получили особенное значение в виду современных событий народной и политической жизни нашей и сами собой выдвигаются на первый план для учено-литературного духовного журнала в настоящее время. Решению этих вопросов в смысл указанного нами начала редакция особенно посвятит свое внимание и свои силы в предстоящий год издания, не обходя конечно общих предметов христианской Веры и Православия. При этом редакция, по прежнему приглашая лиц духовных и светских содействовать ей, открывает страницы своего журнала для всякого добросовестного изложения «актов и соображений по вопросам о жизни церковной, быте духовенства, духовно-учебных заведениях, народном образовании, приходской благотворительности, учреждении братств, приходских советов, приходских библиотек и т. п.

В 1864 году Православное Обозрение по прежнему будет издаваться ежемесячно книжками от 10 до 12 печатных листов. В состав его будут входить:

1) Переводы свящ. Писания на русский язык – канонических книг Ветхого Завета с еврейского языка архим. Макария, и неканонических, известных на греческом языке.

2) Руководительные статьи о священных книгах, статьи догматического, нравственного, церковно-исторического и вообще назидательного содержания (проповеди, исследования, размышления, очерки, рассказы, миссионерские записки, письма и т. п.).

3) Статьи, имеющие предметом общества иноверные, религии нехристианские и философские учения о религии – как в виде общих обозрений, так и отдельных известий из современной религиозной жизни.

4) Критические обзоры и библиография.

5) Заметки, в которых соединятся, кроме статей руководящих, хроника вопроса об улучшении быта духовенства, внутренняя корреспонденция, заграничные заметки, журнальные заметки, разные известия.

6) Приложение, в котором будут помещены, с предисловиями и пояснительными примечаниями, апологетические сочинения Афинагора, Феофила Антиохийского, Ермия и Мелитона Сардийского.

В трудах редакции принимают постоянное участие священники: Г.П. Смирнов-Платонов и П.А. Преображенский.

Условия подписки

Цена за годовое издание: в Москве без доставки на дом шесть рублей серебром, с доставкою на дом в Москве, равно с пересылкою в другие города семь рублей серебром.

В Москве можно подписываться: в конторе редакции Православного Обозрения, на Остоженке, в приходе Нового Воскресения, в доме свящ. Смирнова-Платонова, – в конторе Университетской Типографии на Страстном бульваре, – и в книжных магазинах гг. Базунова, Глазунова, Ферапонтова, Салаева, Черемяна, Анисимова и у других книгопродавцев Москвы.

В Петербурге: книжных лавках гг. Базунова, Овсянникова, Крашенинникова, Кораблева, Исакова, Давыдова и у других книгопродавцев Петербурга.

Иногородным, во избежание различных недоразумений, благоволят адресоваться с своими требованиями прямо и исключительно в контору редакции православного обозрения в Москве. Адрес конторы известен Почтампу.

Новые подписчики получат с январскою книжкой книгу бытия в русском переводе архим. Макария.

Редактор свящ. Н. Сергиевский

Ординарный профессор Богословия в Московском Университете.

***

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Ноября 23 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

I

Иже аще приимет отроча таково во имя Мое, Мене приемлет. Мф.18:5.

Великое дело, братие мои, воспитание детей. Великое по своей важности, потому что оно, по большей части, решает не только временную, но и вечную судьбу человека: каким воспитаете его, таким он останется на всю жизнь и с таким настроением переходит в вечность, с весьма редкими исключениями. Великое по своей трудности; потому что дети, по испорченности нашей природы, легло приобретают худые наклонности, которые от неправильного воспитания растут, обращаются в привычки и делают человека злым. Не напрасно же образованные люди так много рассуждают и пишут о воспитании, особенно в теперешнее время – при всеобщем распространении образования; все эти толки и рассуждения людей насчет воспитания клонятся к тому, чтобы указать возможно верные пути м наилучшие способы правильного воспитания детей. Я с своей стороны долгом считаю преподать вам учение Спасителя нашего о сем предмете; потому, что оно есть самое истинное. Какие же правила находим мы в учении Иисуса Христа касательно воспитания детей?

Особенно важные наставления относительно воспитания детей Иисус Христос высказал при следующем обстоятельстве. Однажды у Него спросили ученики: «кто больше в царстве небесном». Иисус Христос, призвав дитя, поставил его посреди их, и сказал: «истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети; не войдете в царство небесное. Итак кто умалится, как это дитя, тот больше в царстве небесном. И кто примет одно такое дитя во имя Мое; тот Меня принимает». В отношении к делу воспитания, в речи Спасителя особенно знаменательны последние слова Его: «кто примет одно такое дитя во имя Мое; тот Меня принимает». Этими словами Господь научает нас смотреть на детей не как на такие творения, из которых человек волен образовать что ему угодно, а как на такие существа, которые носят в себе образ Божий, за которых Иисус Христос пролил на кресте свою безценную кровь, которые поэтому составляют неприкосновенную собственность Божию. Сообразно с таким представлением о детях должно совершать и самое воспитание их. В чем же должно состоять воспитание детей, по учению Спасителя нашего? В том, чтобы, сколько возможно, содействовать раскрытию их богоподобной природы. – чтобы сделать из них верных последователей Христовых, истинных христиан. А это не иначе достигается, как посредством научения детей истинам св. Веры Христовой и упражнения их, при помощи благодати Божией, в добродетелях христианских. Значит, кто воспитывает детей по закону Божию, по правилам и установлениям св. церкви Христовой, тот воспитывает их так, как желает и научает наш Спаситель и как требует того самая природа человека.

Из этого впрочем, братие, отнюдь не следует, что, обучая детей вере и благочестию, не должно уж больше ничему их учить. Воспитание человека в законе Божием, в правилах и учреждениях св. церкви совместно со всяким другим образованием а не противоречат условиям и правилам обыкновенной жизни нашей. Христианину, кроме науки божественной, весьма полезно учиться и другим наукам; потому что всякие науки человеческие, в некотором отношении, помогают лучшему уразумению божественной науки. И кто ознакомится с истинами христианскими, по учению Божественного Откровения, тот сам ощутит нужду и потребность объяснить и уразуметь их для себя; а этой справедливой потребности удовлетворяют разные науки, и следовательно они не только непротивны христианскому воспитанию нашему, но вызываются им. Только никогда не надобно отдавать наукам человеческим преимущества пред наукою божественною, не надобно учить только первым, забывая о последней; одно телесное обучение, т. е. изучение только светских наук несообразно с учением нашего Спасителя и с главною целью человека, – оно без божественной науки не будет прочно и благотворно. Учение Христово есть свет для всякого учения человеческого, и без сего света Божественного человек всегда пребывает во тьме, без него все науки земные не только не помогают ему, но даже могут быть и вредны иногда; а когда человек воспринял в себя свет Божественной мудрости, тогда ему везде будет светло и всякое звание послужит ему в пользу. Таким образом вы видите, братие, что обучение вере и благочестию христианскому не только не противно обыкновенному образованию человеческому, но и ведет к нему христианина и делает его истинно полезным. Точно также совершенно справедливо и то, что воспитание христианское не только не мешает человеку в обыкновенном быту его жизни, напротив оно-то и делает его способным ко всякому роду жизни. Возьмем, например, хоть общественную службу, – гражданскую, военную и проч.; может ли быть на этой службе способным и полезным такой человек, который не воспитан в св. Вере Христовой? Конечно – нет; потому что для всякой общественной службы нужны добросовестность, честность, искренняя любовь к людям и готовность ради общего блага жертвовать всеми своими силами, трудами и даже средствами. А такие высокие качества даются нам только св. Верою Христовой, которая предписывает своим последователям «не искать своего, а того, чего требует Иисус Христос» (Филип.2:21). Он сам приходил в мир не для того, чтобы Ему служили, но – чтобы послужить и отдать душу свою за спасение других (Мф.20:28), и последователям своим завещал творить по Его же примеру (Ин.13:15). От того-то и бывает, что добродетельные христиане суть самые лучшие члены и самые добросовестные и полезные служители в обществах человеческих.

Таким образом выходит, что как благочестие, по свидетельству св. апостола, или что тоже, св. вера, так равно и воспитание, которое на ней созидается, на все полезно есть, обетование имеюще живота нынешнего и грядущего (1Тим.4:8), а потому воспитание в благочестии непременно нужно для каждого человека, и на нем должно основываться, им должно управляться всякое другое образование человека и приготовление его к какой бы то ни было службе и деятельности. Постарайтесь же, братие мои, дать детям своим наивернейший залог счастья временного и вечного, т. е. употребите все силы свои и средства, чтобы данных вам Богом чад воспитать по закону Божию, в правилах и установлениях св. Веры. Тогда они будут благословлять вас за доставленное им счастье, а Господь наш Иисус Христос окажет вам за это свою особенную милость; потому что то добро, которое вы сделаете детям вашим, Он отнесет к Себе самому, как и сказал; иже приимет отроча таково во имя Мое, Мене приемлет. Аминь.

II

А иже аще соблазнит единого от малых сих верующих в Мя, уне есть ему, да обесится жернов осельский на выи его, и потонет в пучине морстей. Мф.18:6.

Указавши, какое надобно иметь представление о детях, как с ними обращаться, чему их обучать и наставлять, Иисус Христос, далее, предостерегает людей от того, чтобы они не сообщали, не передавали им ничего нехорошего, и чрез то не соблазняли, не развращали их. «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, – говорит Он, – тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею, и потопили его во глубине морской». Страшный, братие мои, приговор, изреченный Спасителем на тех, которые соблазняют детей! В каких случаях подается детям соблазн и что требуется с нашей стороны, чтобы не допускать этого тяжкого греха и не подпасть под страшную угрозу Божию?

Соблазн есть такое худое дело или слово, которые, будучи сделаны или сказаны при детях, производят в них нечистые представления и желания и побуждают их тоже к худым поступкам или речам. Значит, подается детям соблазн, когда мы при них делаем или говорим что-нибудь дурное и когда это наше дело или слово располагает и их к худому. Должно сознаться, что к стыду человечества бывают случаи, когда люди прямо и с намерением соблазняют, портят и развращают детей когда, наприм., учат их лгать, обманывать, браниться, красть, ненавидеть и презирать известных лиц, или же вести развратную жизнь. Такого рода соблазны суть самые тяжкие грехи и равняются намеренному человекоубийству, и к человеку, решающемуся на подобные соблазны, во всей силе относится грозный приговор Спасителя, – что «лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею, и потопили его в глубине морской». Большею же частью соблазны допускаются ненамеренно и зависят от нашего легкомысленного поведения, невнимания к поступкам и словам, рассеянности, иногда и неосторожности. Тем не менее и от такого рода соблазнов пожинаются горькие плоды; потому что они тоже гибельно действуют на детскую, нежную и впечатлительную природу. Известно, что дети живут более всего подражанием, руководствуются почти только примером и во всем охотнее доверяют своим чувствам зрения и слуха; душу имеют доверчивую, мягкую и восприимчивую, на которой легко отпечатлеваются действующие на них предметы, образы и явления. Как счастливы, поэтому, те дети, которые видят пред собою добрый пример поведения в делах, словах и во всем душевном расположении! Подобная нравственная обстановка составляет самое лучшее условие к раскрытию и укреплению доброй стороны детской природы. Но бедственно положение тех детей, которых взор постоянно встречается с предметами и образами соблазнительными, которых слух оглашается худыми словами и речами; потому что видимый ими худой пример, слышанное ими соблазнительное слово, приражаясь их чистой и невинной душе, подобно заразе портят ее и растлевают. К сожалению, те, на которых лежит обязанность оберегать и предотвращать детей, чтобы они не заражались худыми примерами, мало заботятся об исполнении возложенной на них Богом и природою обязанности, руководясь, большею частью, тою ложною уверенностью, будто дети, по своей малосмысленности и неопытности, еще не понимают зла и следовательно не могут усвоить его себе. Положим, что не понимают; но ведь известно же, что они, по состоянию своего возраста, без различия подражают и доброму и худому; а потому если видят худое, то и худое перенимают также, как и доброе, или даже еще более и скорее, по склонности падшей природы нашей к греху. А опыт несомненно удостоверяет, что у людей надолго, иногда на всю жизнь остаются неизгладимыми те наклонности и привычки, как добрые так и худые, которые они нажили еще в детском возрасте. Поэтому нельзя считать маловажным или безразличным того обстоятельства, доброе, или же худое видят и слышат дети пред собою; надобно стоять как бы на страже невинной детской души и преграждать туда вход всему, что губит душу. Отец, мать и все вообще, на ком лежит обязанность заботиться о детях, должны принять за правило: не позволять детям находиться там, где они могут встретиться с соблазнительными вещами, видеть худые дела других, или слышать дурные речи. Да и каждый из нас должен вменить себе в непременный долг не говорить и не делать при детях ничего такого, что бы могло вредно действовать на их душу и расстраивать их невинность; это необходимо как для детей, так и для нас. Соблазняя, хоть и ненамеренно, детей, мы делаемся виновниками будущего их злополучия и навлекаем на свою голову то великое горе, которое изрек Иисус Христос всем соблазнителям и развратителям детей.

Теперь понятно, братие мои, чего желает и требует от нас Господь наш Иисус Христос в деле воспитания детей. Самое главное и вместе самое важное в этом деле, это, с одной стороны, научение детей закону Божию и доброй жизни христианской, а с другой – предохранение их от соблазнов, т. е. от того, чтобы они не заимствовали, не переняли ничего такого, что есть нехорошего и вредного в других людях. Постараемся же исполнить святую волю Господню, тогда мы и детей своих сделаем счастливыми на веки и сами удостоимся особенной милости и награды у Спасителя нашего, Который к самому Себе относит наши христианские заботы и попечения о детях, как сказал: иже аще приимет отроча таково во имя Мое, Мене приемлет. Аминь.

1) Недельные или иначе соборные крестные ходы. Недельными известные крестные ходы назывались от того, что совершались в воскресные дни по пасхальному кругу, соборными – потому что совершались из приходских церквей в соборы меньшие, а отсюда в великий или главный. Эти ходы, бывшие в употреблении в Москве, вероятно задолго до митрополита Макария, получают обязательность и уставную определенность в 1551 г. на Стоглавом соборе. По определению этого собора и указу Иоанна IV, они должны были совершаться так³⁰⁹. В неделю всех Святых причты приходских церквей, отслужив пораньше вечерни «хода ради», надевали праздничные свящ. одежды и, при колокольном звоне и преднесении крестов, хоругвей и икон, открывали отдельные крестные ходы. За причтами шествовали их прихожане – «мужи и жены со свещами тутоже». Эти приходские ходы отправлялись каждый к своим местным³¹⁰, или так называемым малым соборам. В этих соборах между тем шла еще вечерня, нарочно начинавшаяся позже, чем в приходских церквах. В непродолжительном времени сходились все приходы к своим соборам. Звон колокольный, сопровождавший ходы, замолкал; на улицах становилось пусто; народ православный или присутствовал при соборной вечерни, или толпился на погостах соборов, где развевалось множество хоругвей, блестели иконы в драгоценных ризах и кресты, взоры поражались яркостью и разнообразием свящ. одежд многочисленного духовенства, стоявшего или по чину в ряд, или отдельными приходами с своею святынею: погосты в это время представляли «зрелище дивное, небесеподобное», известное под именем праздника соборных церквей. Когда отходила соборная вечерня, «староста поповский (протоиерей собора) и все попы и дьяконы облачаются во патрахели (эпитрахили) и священные ризы, и староста возмет животворящий крест в руку правую, дьякон кадило, а иной дьякон крест выносной возмет, который стоит за престолом, а священник икону Пречистую (по другим чтениям – пречистыя Богородицы), которая за престолом же стоит со крестом вкупе, да пономари хоругви возмут». Со всем этим соборяне выходят на погост. Здесь «соборне» начинается молебен иногда Богородице, иногда всем Святым, чаще же тот и другой совместно. С началом молебна, при колокольном звоне и пении священных гимнов, открывался крестный ход малого собора с причтами в так называемый главный или великий собор. Впереди процессии несли святыни, дальше шло духовенство, «а за ними мног народ идут со свещами». Тоже самое происходило одновременно и в других малых соборах, из которых тоже в урочный час, при звуке колоколов, вдруг открывались величественные процессии, состоявшие из множества св. икон, крестов, хоругвей, богато-облаченного духовенства и множества народа с зажженными свечами. Все они двигались к главному собору, оглашая воздух свящ. песнопениями. Соединившись в кафедральном соборе, каждый малый собор, а иногда и по два вместе, совершали особый чин, состоявший из молебна и особенного торжественного отпуста. То и другое, по соборному определению Стоглава, должно было совершаться так: «как вечерню отпоют (в главном соборе) начнет староста с собором пети посреди церкви молебен (по др. чтениям, стих: – Радуйся царице...) и пропев диакон глаголет октению с кадилом: помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей... и прочая, и молит за царя, и за святителя и о воинстве и о всяком прощении по чину, якоже в соборных церквах на молебнах говорят, и кадят св. образы, потом святителя и по чину старосту и священников и весь народ; и староста со крестом отпуст глаголет и несет крест к митрополиту, или ко владыце на место (т. е. к кафедре). Митрополит знаменуется сам честным крестом и благословляет старосту поповского и всех попов, и дьяконов, и весь народ, зде предстоящий, а выносной крест и икону (малого собора, духовенство которого совершало обряд) держат пред святителем, и митрополит знаменовався у креста и у иконы, отпущает их и от инех соборов староста, и попы, и дьяконы и весь народ такожде творят» По совершении такого чина, происходившего иногда и на погосте, где для архипастыря устроился особый «рундук», святитель преподавал общее благословение в обратный путь. Вся процессия опять разделялась на свои части и, при звуке колоколов и пении молебнов, каждый собор возвращается в свою церковь, где «после большой Владычицы (стиха: Владычице! приими молитву раб своих...) бывает октения с кадилом по преждеписанному и отпуст со крестом», заканчивавшийся благословением старосты, приходского духовенства и народа на путь во свояси. Так совершались крестные недельные, или соборные ходы великие, которые происходили в неделю всех Святых, в неделю пред Воздвижением и в понедельник светлой седмицы. В каждую же неделю от недели всех Святых до недели пред Воздвижением и во все дни светлой седмицы кроме понедельника положено было совершать воскресные или соборные ходы малые. Они отличались от великих тем, что приходы приходили только к своим соборам, т. е. малым, а к главному собору исходили: происходили они относительно чина совершенно таким же образом, как и великие. В недели от всех Святых до недели пред Воздвижением время для них было обычное, т. е. после вечерни; в светлую же седьмицу крестные ходы совершались после заутрени.

Так, по определению Стоглавого собора, долженствовали совершаться недельные, или соборные крестные ходы с 1551-го года. Но очевидно, что обряд сей гораздо древнее указанного года: собор, как видео из постановления об этих ходах, отнюдь не вводил этим нового обычая и церковного обряда, а только дал ему определенное правило в видах однообразия в его совершение. Сходство наших соборных крестных ходов с «седмиобразными молениями», учрежденными Григорием Двоесловом, как об этом уже было замечено, дает право думать, что учреждение Григория принято было восточною церковью до разделения церквей, что оно, может быть, до крещения Руси получило на востоке тот вид, в каком совершалось у нас в XV–XVI в, и перешло к нам, вероятно, в скором времени после появления у нас христианства, хотя и неизвестно определенно, когда именно перешло. Древность соборных крестных ходов в России подтверждает отчасти и то, что они совершались гораздо прежде времени Стоглавого собора не только в Москве, но и Новгороде, Пскове и, должно думать, и других больших городах. Так, мы уже знаем, что новгородцы в 1421 году по случаю наводнения и землетрясения, по замечанию летописца, в неделю всех Святых ходили из храма в храм «молебная совершающее»...³¹¹ О Пскове известно, что в XIV веке там существовал обычай приходов ходить в храмовые и другие праздники и нарочитые дни, именно: в понедельник светлыя недели, в неделю св. отец, в день сошествия Св. Духа, в день перенесения мощей Гавриила князя псковского и др. в соборы, которых в половине четырнадцатого века было шесть, для «совокупного Богомоления, или выхода, с иконами и крестами в Троицкий (кафедральный) собор»³¹². При первых патриархах постановление о соборных ходах строго выполнялось и даже, без сомнения, они производились с большею торжественностью, чем при митрополитах. В «сказании действенных чинов большего Успенского собора», составленном в 1627 г. при патриархе Филарете, читаем: «в неделю всех Святых приходят в собор образы: патриарх с властьми бывает; облачения нет»)³¹³. В другой хронике обрядов под 1669 г. сказано: «в той же день (неделю всех Святых) в вечеру со всей Москвы приходят священники в церковь соборную с крестами и образами... а чин весь писан сентября, в неделю пред Воздвижением; патриарх благословляет священников с места, без омофора; провождает по два священника без каждения»... и проч.³¹⁴. Сколько времени продолжал существовать обряд совершения крестных ходов вообще и когда он оставлен в Москве и других городах, подлинно неизвестно. Знаем только, что великий крестный соборный ход в неделю всех Святых в последний раз совершался в Москве в 1680 г., потому что в хронике обрядов под следующими и дальнейшими годами говорится, что он уже не совершался в Москве³¹⁵ потому, что вместо этого хода установлен другой в первую неделю Петрова поста; в этот день из Успенского собора открывался крестный ход на р. Москву, где совершалось водоосвящение, а потом вокруг стен города Белого (одной аи частей Москвы). Он совершался точно таким же образом, как и «чин шествия патриарха на осляти вокруг города в день поставления всероссийских патриархов»³¹⁶, только без участия в нем патриарха.

2. Большие крестные ходы. Таких ходов в Москве было несколько, именно: сентября 15-го, октября 22-го, мая 21 го, июня 23-го, июля 8-го, августа 26-го и в среду Преполовения, т. е. в богородичные праздники и два ознаменованные достопамятными событиями отечественной истории. Ходы эти совершались обыкновенно утром между заутренею и литургиею. На них всегда присутствовал сам Государь со всею свитою; главным священно-действующем лицом был непременно патриарх. Они всегда открывались из Успенского собора и, смотря по местности, к которой предназначался ход, подразделялись на ходы из собора в известный монастырь, или церковь, или вокруг известной части города, напр. стен Белого-города, Китая-города, или того и другого вместе. Внешним отличием больших ходов были: великий парад, торжественность и преднесение всей местной святыни, чудотворных икон, древних крестов и проч. Собственно богослужебная сторона крестных ходов этого рода была обыкновенно такова. Митрополит или патриарх приходил парадно в собор, творил начало на орлеце пред амвоном, входил чрез царские двери в алтарь и, облекшись вместе с властями в торжественные одежды, шел на встречу Государю с оковами и крестами. Встреча происходила, обыкновенно против Грановитой палаты, так: архипастырь кадил иконы и прикладывался к ним, кадил за тем Государя и бояр. Возвращались обратно с иконами и крестами в собор: Государь по чину прикладывался к иконам и принимал благословение у первосвятителя, который посте этого кадил икону Владимирской Богоматери, не выносимую к встрече. Ключари вынимали эту икону из киота, ставили на столец и за тем собором совершалось молебное пение Божией Матери. После молебна открывался крестный ход к назначенному месту, с крестами и непременно со всеми чудотворными иконами, «по чину», т. е. впереди несены были хоругви, потом шли певчие и духовенство, несшее чудотворные иконы и кресты, пред архипастырем «шла» икона Владимирская, затем Государь, бояре, гости и проч. Когда ход приближался к какому-нибудь стоявшему на пути монастырю или собору, где были уважаемые особенно чудотворные иконы, в таком случае из храма на встречу процессии выходил настоятель с братиею и выносил местные святыни; так напр. из Вознесенского монастыря непременно выносили в подобных случаях чудотворную икону Богородицы – Одигитрии и под. Митрополит, или патриарх обыкновенно кадил вынесенные иконы, равно Государя и властей; после каждения прикладывались к ним Государь и власти. На главных площадях, чрез которые нужно было проходить, ход останавливался для совершения так называемых «молебных статей», которые совершал всегда предстоятель торжества и которых всегда было три: «на Лобном месте – Троице да Архангелом, у Покровских ворот – Похвалебна Петру Чудотворцу»; третью статью читали у Стретения, куда по уставу предпринималась большая часть больших ходов. Статьи моления тоже что молебен с положеными ектениями и евангелием, после которого следовало целование св. икон архипастырем и Государем Иногда после совершения первой статьи патриарх и Государь возвращались в Успенский собор к литургии: в таком случае провожал кресты и иконы к назначенному месту митрополит Крутицкий, или старейший архимандрит; он же совершал и остальные статьи и литургию в предполагаемом соборе, или монастыре. После литургии, кто бы ни совершал ее, иконы и кресты торжественно и народно возвращались в Успенский собор; на Лобном совершалась ектения: «помилуй нас Боже»..., а пред самым Успенским отпускали обратно иконы, вынесенные во время хода из соборов и монастырей. Малая ектения в соборе и отпуст с крестом заканчивали торжества великих крестных ходов. – Большие ходы около стен Китая, или Белого, или того и другого вместе, как это бывало в праздник Преполовения, в первую неделю Петрова поста (с 1681 г.), отправлялась точно также, как «чин патриарша шествия на осляти» около стен города бывавший в день поставления патриархов, именно: после обычного начала в Успенском соборе, встречи Государя и молебна опять в соборе, процессия с крестами и чудотворными иконами отправлялась сперва на реку, – где происходило водоосвящение, потом вокруг Китая или Белого-города; во время обхода пред всеми главными воротами стен совершались литии, читались известные молитвы, производилось окропление св. водою врат и стен города и проч. В этих крестных ходах должны были участвовать Государь и патриарх, хотя это и не всегда выполнялось «утомления ради» или «немощи ради». В последнем случае архипастырь отпускал в ход иконы и кресты и принимал их, т. е. встречал у западных дверей собора после окончания хода. Иногда Государь и архипастырь участвовали в ходе до Спасских ворот и отсюда после литии «о граде» возвращались в собор к литургии. Некоторые из великих крестных ходов доселе совершаются в древней нашей столице в измененном виде; некоторые же отменены разновременно.

3. Малых крестных ходов и в Москве и в других городах было значительно больше, чем великих. В 1627 г. в Москве их было 19, в Новгороде около этого времени считается их 13-ть, в Пскове 16. Отличие их от великих состояло, по крайней мере для Москвы, в том, что во время этих ходов не носились чудотворные иконы, особенно наиболее чтимые. Так, в церковном обряднике времен патриаршества читаем под 1-м октября: «В сей день бывает крестный ход из Успенского собора к Покрову, что на рву... Чудотворные образы в тот день не носят, понеже тот ход меньший именуется». Подобные же замечания находим о крестных малых ходах под 29-м ноября, 11-м июля и проч.³¹⁷ Большая часть этих ходов открывалась из Успенского собора в известный монастырь, или собор, иногда же и не из Успенского. Об этих ходах в записях большею частью говорится: «Государь и святитель к выходу бывают, а провод без них, а литургию слушают у праздника», т. е. в той церкви, куда отправлялся ход. Значит, участие архипастырей состояло, как кажется, в отпуске и встрече крестов. Иногда Государь и патриарх вовсе не участвовали в этих ходах. Церковнообрядовая часть этих ходов состояла в молебствии Святому храма, откуда отправлялся ход, которое совершалось обыкновенно во время хода, – в литии и водоосвящении пред храмом, или во храме, где был праздник. Совершались ли во время хода «статьи моления» на площадях – неизвестно. Большая часть малых ходов вышла из употребления в Москве, особенно со времени уничтожения патриаршества и с перенесением столицы в Петербург.

4. Крестные ходы на реку, или на воду. И в Москве и в других городах, этих ходов было непременно два по крайней мере: в 1-й день августа и в 6-й января. Ходы эти были величайшими религиозно-обрядовыми торжествами не только церковными, но и гражданскими. Они сопровождались блестящим парадом и церемониальными обрядами. Оставляя парадную сторону этих великих торжеств, так как она, с выяснением церковного и народного значения этих торжеств для старой Руси, заслуживает особого исследования, более обстоятельного, представим эти ходы с богослужебной стороны их. Начало того и другого хода почти ни чем не отличалось от начала обыкновенных великих ходов, т. е. архипастырь, во парадном приезде в Успенский, творил на орлеце начало, прикладывался к иконам, облачался в олтаре. Под 1-м августа замечается, что после облачения, он «приходил в малый алтарь, целовал потир и дискос и прощение творил». После встречи Государя и благословения «по чину», совершалось молебствие, как и пред всеми ходами, и открывался великий крестный ход со всею московскою святынею на реку. Во время хода на воду, пели ирмосы празднику «строками». По приходе на урочное место, архипастырь читал – в 1-й день августа евангелие кресту, – в день Богоявления творилось тот час начало чину, а певчие после трисвятаго и проч. пели тропарь Богоявлению. За тем совершалось водосвятие по чину, для того и другого случая положенному. После троекратного погружения креста в воду, причем погружавший пел трижды тропарь празднику, Государь принимал благословение от архипастыря, «который преж кропил Государя, потом его государеву шапочку». Чином водосвятия действие и оканчивалось на реке, после чего процессия возвращалась в собор. Здесь конец обряда совершался не одинако в оба праздника. В праздник Богоявления, по приходе архипастыря, певчие пели 9-ю песнь канона празднику, архидиакон говорил ектению: «помилуй нас, Боже» всю до конца, и совершался отпуст и кропление св. водою властей и народа. На литургии в этот день архипастырь, после причащения телу и крови Христовой, «причащался святыя богоявлевския воды вечерния». В первый же день августа, по возвращении с реки в собор, «архипастырь кадил налой с паволокою, на котором полагали крест с васильком – травою и затем всю церковь. По каждении архидиакон глаголет: «премудрость»; таж по крылосам протопопы поют тропарь: «Спаси, Господи, люди твоя... трижды»: таж святитель стоя на своем месте запоет: «Кресту твоему поклоняемся, Владыко… трижды»; таж целует крест и потом власти и священницы, а подьяк сказывает на целование стихи (вероятно: приидите, верни...) и проч. и потом ектения и конечный отпуст»³¹⁸.

Такие в общих чертах сведения дает нам история важнейших крестных ходов древней России, отличавшейся глубоким церковным взглядом на все окружающее, искренним религиозным чувством и чрезвычайным разнообразием в его проявлении. С отменением многих порядков и обычаев из быта в жизни старо-русской, вследствие быстро возникавших одно за другим нужных и ненужных преобразований, система преобразований и отменений коснулась и нашей церковной обрядности и главным образом крестных церковных ходов, даже таких, которые более или менее имели употребление общерусское. Одни из них прямо запрещены другие оставлены и забыты по невниманию к ним самого духовенства. Теперь, за исключением немногих, имеющих местное употребление, остается собственно два крестных хода, обязательных для всей русской церкви, именно в 1-й день августа и в 6-й – января. Следует ли жалеть об отменении и забытии множества других крестных ходов, в свое время имевших великое значение и повседное употребление в нашей церкви? Предоставляя отвечать на этот вопрос, как кому угодно, считаем долгом с своей стороны сделать следующие замечания.

Народ наш любит крестные церковные ходы. Он, как это всякому известно, сходится на них, как говорится, всем миром. Он охотно оставляет для них свои труды и занятия, составляющие для простонародья единственное средство добыть кусок насущного хлеба, даже и тогда, когда крестные ходы совершаются не в большие праздники, каковы некоторые из местно-совершаемых. И нужно видеть, сколько благоговения, сколько глубокого, хотя иногда безотчетного, религиозного почтения высказывает народ к этим церковным торжествам и тогда даже, когда оно совершаются без особой церемониальности, каковы крестные ходы в селах. Сколько торжественности тогда в будничной физиономии крестьянина, сколько чувства и жизни в его вере, движениях, обращении, – это известно всякому, кто наблюдал над народом в подобном случае. Чем же объяснить это глубокое сочувствие народа к внешним церковным торжествам и между прочим к крестным ходам? Без сомнения, тем, что народ наш, исключая, разумеется, отъявленных лентяев и ротозеев, сознает в них нужду, ищет и находят в них пользу для себя. Он спешит на них подобно своим предкам потому, что получает от них много добра, черпает в них ободрение и подкрепление своим нравственным силам, которые слабеют в борьбе с тяжелою нуждою и невзгодами жизни, воспитывает в себе лучшие чувства, выносит отсюда лучшие понятия, лучшие взгляды на жизнь, особенно, если он сколько-нибудь знает, что значит известный ход, почему и для чего он совершается, что из него христианин может извлечь в свое назидание и утешение и проч. Отсюда понятно, что крестные ходы наши, кроме того, что дают уму и чувству сами собою, принесли бы двойную пользу, если бы хотя при тех из них, которые установлены по случаю важных исторических событий, предлагалось народу учение и назидание. Важно было бы это и в том отношении, что путем проповеди проводилось бы знание в народ, и был бы сколько-нибудь исполняем ощутительный недостаток исторических сведений в народе, сведений в высшей степени нужных для него, благодетельных и в патриотическом и в церковном отношении. Всякому известно, что и прочность могущества народного коренится в доверии и любви наций к своему прошедшему и надежде на свое славное будущее... Едва ли может быть истинным патриотом, разумно любящим отечество, готовым на великие жертвы для него тот, кто не знает прошедшего своей страны, кому незнакомы ее былые радости и скорби, ее подвиги, слава и то, чем и как куплена эта слава, – словом: тому, кто нравственно не связан с своим народом в интересах настоящего и будущего, имеющих основание в прошедшем. Едва ли можно предположить достаточно сердечной веры в промысл Божий о судьбе царств и народов, со всеми неисчислимыми отсюда добрыми следствиями, в том, кто в судьбах прошедшего и ближайшим образом в прошедшем своей страны не видит разительных доказательств этой в высшей степени жизненной для человека истины – После всего сказанного об отношении нашего народа к крестным ходам нельзя не видеть, как глубоко понимаются религиозные и нравственные потребности и симпатии народа теми из архипастырей нашей церкви, которые, имея в виду благодетельное значение для народа крестных ходов, учреждают вновь, или восстановляют забытые крестные ходы в воспоминание важных по чему-либо местных событий.

С. Грушевский

(Исторический очерк с начала XVIII в. до наших времен).

Условия, при которых возможно было занять известный приход и получить священный сан, в русской церкви, смотря по времени и обстоятельствам, были различны. С начала XVIII в. до той поры, как в 1764 г при императрице Екатерине II-й отобраны были имения от кафедр и монастырей и переданы в ведение Комиссии Экономии и о штатах денежного жалованья духовенству, – и когда на часть сумм, собираемых с этих церковных имуществ, устроены были от казны духовно-учебные заведения, отличные от тех школ, какие были при домах архиерейских, монастырях и домах частных, – поступление на приход и получение священно-служительского сана определялось, при самой ограниченной степени познаний,³¹⁹ чисто внешними условиями – правом наследственным, выбором прихожан, их согласием и свидетельством о добром поведении избираемого лица. Но потом, особенно со времени улучшения средств к содержанию духовно-учебных заведении – в 1784 году³²⁰, когда число учащихся в них простиралось до 12-ти тысяч, – образование, или по крайней мере определенная степень научных познаний сделалась первым условием поступления на приход, помимо наследственного права и голоса прихожан. Первое еще имело силу в том случае, когда осиротевшее семейство нуждалось в пособии, – тогда обыкновенно епархиальное начальство, не стесняясь и незначительною степенью научных познаний наследника, давало ему приход и удостаивало священного сана, с тем только условием, чтобы он содержал свое бедное семейство.

Постараемся в общих чертах представить постепенное изменение и прибавление правил, условий и требований при поступлении на места и производстве в священно-служительские степени.

Наследственное право в начале XVIII столетия определялось так: по смерти отца, тестя, дяди или другого какого-либо родственника, не без согласия прихожан и особенно владельцев, где они были, приход доставался сыну, зятю, племяннику и т. д. Ход дела был прост, – недоразумений и препятствий не встречалось, особенно в том случае, когда предъявитель наследственного права имел и одобрительное свидетельство от прихожан, т. е. когда и наследственное и выборное право шли рука об руку. Но когда дело касалось приходов, не имеющих наследников, и следовательно охотников занимать их являлось много, особенно когда, в силу царского указа, изданного в 1711 году, стали брать на государеву службу молодых людей – к воинскому делу годных, – и «дьячки, пономари и сынове поповские и дьяконовские, различными коварными образами и лжесоставными челобитными, стали похищать себе чин священства и диаконства неправильно и неправедно: то освященный собор с правительствующим сенатом приговорили и своим приговором определили правила для поступления на приход»³²¹. Впрочем правила эти имели исключительное значение – предотвращать обман со стороны постоянно увеличивающегося числа искателей приходов, вызваны были временными обстоятельствами и значение имели временное, – потому мы их здесь не помещаем. В 1722 году ясно и определенно были высказаны и условия для занятия прихода и требования от получающего священный сан. Условия следующие: ищущий прихода должен был представить свидетельство от прихожан о том, что они выбрали и согласны иметь его, как доброго человека, священно или церковнослужителем при своей церкви³²², согласны и обязуются содержать его; дать ему ругу земли усадебной, сенокосной, и пашенной; а ставленник с своей стороны должен представить свидетельство о том, что он доволен тем, что дадут ему прихожане. Но одного такого согласия недостаточно было для занятия прихода: епархиальное начальство представляло еще с своей стороны требования. Так как школы при архиерейских домах еще не были устроены, то готовящихся к священству заставляли учить наизусть «Книжицы о вере и законе христианстем», «о должностях всех чинов», и определено было не рукополагать их до тех пор, пока не изучат всего показанного выше наизусть³²³. А между тем строго предписано следить за поведением готовящегося к священству, – не ханжа ли он, не притворяется ли смиренником; также не сказует ли своих о себе или о ином снов и видений, чтоб впоследствии не посеял в народе вместо здравого учения бабьих басен и вредных плевел. С этою целью – для обучения и испытания ставленников были определяемы при каждом епископе два экзаменатора³²⁴. Наконец пред поставлением в священство требовалось от ставленника публичное проклятие всех раскольничьих согласий, с присягой доносить своему епископу о тайных раскольниках, если только окажутся такие в приходе. За тем – после рукоположения в священство – новопоставленный должен был обучаться церковным служениям в дому архиерейском и в тоже время переписать написанные в регламенте правила для священников³²⁵.

Эти правила и требования, которые держались и соблюдались довольно долго – до половины XVIII столетия, были, верно, удовлетворительны для своего времени и, по видимому, хороши. Но если присмотримся к ним внимательнее, – напр. хоть к требованию свидетельства от прихожан о поведении избираемого лица, их согласия, их выбора; каково это условие? Оно хорошо тем, что ручалось за согласие и единодушие между священно-и церковно-служителями и прихожанами и в случае разладицы устраняло все возможные жалобы последних на первых – и обратно. Прихожанам уже не приходилось жаловаться на своих священно и церковно-служителей, потому что сами избрали их, так сами должны и мириться – устроять дела. Но не хороших сторон в нем больше. Оно, например, давало много места произволу прихожан, владельцев и поставляло определявшихся на места в зависимость от них. Прихожане смотрели на церковь, как на собственность. Неудивительно, что могли быть случаи своеволия прихожан при выборе священника, в роде того, на какое жаловался черниговский архипастырь Иродион в письме к гетману, избранный им самим ставленник – философского учения добре навыкший и рукоположенный явился на приход с ставленою грамотой и требовал от прихожан церковных ключей, желая явить свою грамоту. Они ключей ему не дали, церкви не отперли и грамоты слушать не хотели, а потом выслушавши ее в соседней церкви, «аки вепри возгоготаша ревуще, яко весьма Якимовича человека блага священником маты соби не хощут», – а пусть дадут им того, кого они изберут сами от своего рода. – и за сим отца Якимовича ни с чем отпустили³²⁶. Возможны были даже такие случаи, как читаем в записи одного священника 1704 года. Жалуется он, что богатый владелец изгоном изгоняет его безвинно, – а после того, как прогнал, на место его поставил в попы сына своего Василия, а другого попа Петра, женатого на сестре своей, поставил на приход его же³²⁷. И подобный произвол прихожан был причиной многих беспорядков. Святителю Тихону Воронежскому не мало скорбей износило казацкое своеволие. Это было в половине XVIII ст. Донское войско, по незаконному самовластию, вмешивалось в церковные дела, определяя дьячков и пономарей, а посвященных архипастырем отрешало и записывало в казаки. В трех благочиниях Черкасова нашлось 58 лиц, самовольно определенных казаками; а священника Сергия, который доносил об укрывающих раскольниках, атаман забил в колодку и отослал в войсковую канцелярию. По осмотру, произведенному 1764 года, нашлось в казачьих церквах и приходах множество беспорядков: но исправить их не было возможности³²⁸. С другой стороны, желающие получить проход и священство и диаконство, не думая об образовании своем, не заботясь узнать то, о чем спросят его на испытании пред архиереем, главною заботою поставляли для себя каким бы то ни было образом, иногда даже недобросовестно, приобрести выгодное о себе мнение владельцев и прихожан и выпросить у них одобрительное свидетельство. «В дом наш архиерейский, – писал черниговский архипастырь Иродион, – присылаются желатели священства с прентами или рещи с свидетельствами от владельцев и парохиан, дающимися от них, то за искуп, то за утаенье церковных доходов, то за удаволение парохиан иных напоем, и иных же дачею хлеба и протчим подаяньем требуемым, еднак не изученые добре чтенья и разуменья книг»³²⁹. При этом, вне всякого сомненья, в искателях приходов развивались – лесть, унижение, угодничество и низкопоклонничество. Этими качествами избранный должен отличаться уже и в жизни на приходе; иначе она не устроится безбедно, иначе прихожане не захотят иметь его у себя, – живи так, как им угодно. А бедность, нужда горькая, приращение семейства – тем более располагала священно-служителей и заставляли склонять голову в знак покорности своим прихожанам, протягивать руку за тем, что дадут на содержание семьи. А что всего больнее, угодливость приходского священника в таком случае не ограничивается только, например, безотлагательным исполнением треб или другим чем-нибудь, а проявляется даже и в отправлении божественного служения. Вот что сообщает нам один ревностный архипастырь – в одном из своих наставлений к пастве в 1750 г. «Многие священники, – заметил он при обозрении епархии, – во время служения церковного на входе носит мирским лицам в притворы божественное евангелие и крест святой целовать и со антидором; як сами лукавцы, оставив олтарь святый, в те же притворы к ним ходят, так и чрез пономарей просфора и антидор посылают, изъявляя чрез то свое лукавое почтение, чрез которое являют себе не Богу, но человеку угодниками»³³⁰. Опасность не удостоиться священного сана могла быть устранена подарками-деньгами; потому что слушанье и испытание ставленников архиереи поручали таким лицам, которые не стыдились принимать приносимое и прикрывать невежество ставленников, употребляя такую уловку, на которую указывает Посошков. Прежде дадут ставленнику затвердить некоторые псалмы по псалтири и заложут это место, а потом в присутствии архиерея заставят его прочитать как раз это заученное место. Обман удавался, – и владыка спокоен, и, в полной уверенности, что ставленник способный и достойный, благословлял его к рукоположению в пресвитерство. И тако те служителие архиереев своих, – заключает Посошков, – в порок приводят³³¹.

Впрочем некоторые из архипастырей епархий малороссийских сознавали это зло-произвол прихожан, недобросовестное приобретение одобрительных свидетельств поступающими на приход, зависимость последних от прихожан и проделки своих прислужников, – и, чтобы предотвратить это зло, при производстве на место, стали сами следить за ходом дел, сами испытывать и поставлять только ученых. Но в 1735 г. Именным указом, данным св. синоду, не одобряется такое распоряжение архиереев, и снова повелевается позволить прихожанам и владельцам самим избирать себе священно и церковно служителей. Архиереям делается упрек за то, что они под образом учительных людей – насильно, без согласия старшин, владельцев и прихожан, определяют священнослужителей, – а последние-де в свою очередь, презирая в городах старшину, а в селах владельцев и не исправляя должным образом своего дела, заводят ссоры не только с прихожанами, но и с владельцами и старшинами, а иные многие, без ведома владельцев, покупают казачьи грунты, и оными владеют и корыстуются, отчего в казачьей службе есть умаление не малое³³². Дело понятное, – что заставило правительство издать указ, воспрещающий архиереям поставление священно-служителей на приходы без ведома и согласия владельцев и прихожан. В порядке обычном, заведенном изстари, произошел крутой поворот; ни с того – ни с другого вдруг начинают присылать на приход людей совсем неизвестных прихожанам, старшинам и владельцам; являются эти люди с ставлеными грамотами, с правом на их приход – не спросивши их согласия и отзыва, не поклонившись им, не угостивши их. Как избранные самим архиереем, такие священно-служители и на приходе держат себя иначе, не так совсем, как прежде бывшие; начинается разлад, – те и другие взаимно действуют наперекор, та и другая сторона имеет опору и поддержку, – прихожане в самих себе, в своих владельцах, в вековом обычае, – а священно-служители в епархиальном архиерее, избравшем и определившем их; взаимная неуступчивость, недовольство, жалобы... К тому же еще, как видно из указа, иные многие (священно-служители) покупили казачью землю и владеют ею, – отчего в службе казачьей умаление, – зло не малое. Вот такая неурядица и вызвала указ о превращении нового порядка дел при производстве на приходские места. На этот раз заметим. Если неуместно право архиерея, который в деле выбора того или другого лица на приход – по достоинству, понимает более, чем весь приход, весь мирской сбор: то тем более неуместен произвол со стороны приходских владельцев, старшин и самих прихожан.

По силе Именного указа 1735 г., данного св. синоду, прихожане по прежнему получили силу в выборе священнослужителей к своей церкви. Но указом 1737 г. требования от ищущих священного сана увеличиваются. Последние обязываются обучаться грамматике и риторике, и которые охоту возъимеют и философии; а чрез три года являться для освидетельствования на экзамен к епархиальному архиерею³³³. Правило это выполнялось, как видно из прошений, поданных в 1710 г. в св. синод священно и церковно служительскими детьми новгородской и псковской епархий. Они объявляют, что «за превозшествием отроческих лет, наук означенных выше, никак понять не могут, зачем де их в духовные чины на праздные места не производят»³³⁴. Прошение их было удовлетворено; Императрица разрешила уволить их от обязательного научения мудреных наук³³⁵; потому, что оказался крайний недостаток в церковном клире и священниках и очевидно было, что невозможно удовольствовать все церкви учительными священниками, по величеству государства и по множеству приходских церквей, которых по ведомостям в 1739 г. показано до шестнадцати тысяч. Вследствие всех этих соображений, требования от поступающих в священно-служители тоже ограничены. «По крайней мере таких надлежит выбирать в священники, – читаем в указе, – которые бы закон христианский основательно знали и ко чтению священного писания прилежали и по возможности рассудить могли, что читают»³³⁶. Такие ограничения были вызваны необходимостью. Но чтобы и теперь священники не лишены были некоторых познаний, прибегли к таким мерам. Приходским людям предоставлено было выбрать ко всякой приходской церкви на одно вакантное священническое или диаконское место по два или по три кандидата. А потом все эти избранные должны были в продолжении по крайней мере трех месяцев жить и содержаться пищею при архиерейских домах или в ближних градских монастырях; во все это время избранные учительные священники должны были объяснять тем ставленникам главные обязанности священника, некоторые места из священного писания, правила и постановления вселенских соборов, предания церковные, в чем состоит закон христианский и прочее, что священники должны знать; а сами архиереи каждую неделю должны были экзаменовать всех тех ставленников. В это же время предписывается строго следить за их поведением³³⁷. Впрочем эта временная мира скоро была устранена и ищущим священства уже не приходилось так долго проживать в архиерейском доме или ближайшем монастыре. Но встретилось другое неприятное обстоятельство. Мы уже не раз высказывали ту мысль, что правительство строго преследовало одну цель, – чтоб духовенство было образовано, и что последнее с своей стороны по различным причинам как-то не хотело учиться. Вследствие этого – к половине XVIII в. желание правительства и синода, чтоб духовенство было знакомо сколько-нибудь с законом Божиим, выразилось в строгом требовании от ищущих священства – знания катихизиса³³⁸. Катихизисов же, по небрежности лиц заведовавших этим делом, было приготовлено и разослано мало, так что ставленники, не имея под руками этой книги, нарочито приезжали в город и, довольно долго проживали здесь затем чтобы учить катихизис. В 1743 г. это неудобство устранено, – катихизисов заготовили достаточно³³⁹.

Право избирать священно-служителей, давать им одобрительное свидетельство остается за прихожанами во всей силе до времен императора Павла I-го. Правда, и Екатерина Великая обратила внимание на этот предмет; из желания иметь белое духовенство образованным, она первым условием и требованием от поступающего на приход определила семинарское воспитание и образование. Но тем не менее, так как число воспитанников сравнительно с цифрой праздных приходов было ограниченно, неученые – умеющие только читать и писать, по ходатайству владельцев и прихожан, определялись на священнослужительские места. Начало, когда одобрительные свидетельства прихожан, их даже настоятельная просьба начинают мало по малу терять свою силу и значение при производстве на место, положено указом Павла Петровича, в силу которого преимущество, не обращая внимания ни на какие просьбы, отдается тем, которые учились в семинария или же имеют свидетельства о честном своем поведении от духовного правления и от благочинного³⁴⁰. Указ этот вызван был следующими обстоятельствами. Еще при Екатерине II-й открыто безотрадное явление в отношениях священно и церковно-служителей к прихожанам – вмешательство и участие первых в возмущениях последних против власти и помещиков своих. «По производившимся делам преосвященным Гавриилом, архиепископом новгородским и санкт-петербургским и ныне, читаем в указе 1781 г., некоторые священно и церковнослужители в согласии с возмутившимися против помещиков своих крестьянами, и в писании и в прикладывания вместо их к прошениям их верющим письмам в просьбе на помещиков своих рук»³⁴¹. Дело понятно; сочувствуют подобным возмущениям прихожан те из священно и церковнослужителей, которые ими избраны и состоят в большей или меньшей зависимости от них; чтобы прекратить зло, нужно было отнять у прихожан право, по своему усмотрению и произволу выбирать священно и церковно-служителей. В дальнейшее время подтверждение о невмешательстве священно и церковно-служителей в возмущениях крестьян против помещиков вызвано было при императоре Павле Петровиче участием трех священников в возмущении крестьян против графа Румянцева³⁴². Как же так – неужели наше сельское духовенство того времени могло быть на стороне возмутителей недовольных властями, наше духовенство всегда отличающееся особенным уважением к законным постановлениям и предержащим властям? Дело в том. что в 1781 году, по случаю местных возмущений крестьян против помещиков, на священно-служителей наложена новая обязанность – увещевать прихожан своих в случае неповиновения или возмущения³⁴³. На этот раз священно-служители являются посредниками между помещиками и крестьянами; посредничество довольно щекотливое и опасное. Положим крестьянам не безъизвестно было, что священники вмешивались в их дело, по указу. Но указ сам по себе довольно тяжел для крестьян. Помещик, например, обижает, притесняет, – терпи, не смей жаловаться. Передающий такого рода указ, убеждающий исполнять его, и сам естественно становился неприятным, ненавистным. С другой стороны крестьянам могло казаться, что священник за одно с помещиком, держит его сторону; отсюда вытекают недобрые, неискренние отношения их к священнику. Нужно много такта, благоразумия, чтоб в этом случае священнику отклонить от себя подозрение, недовольство, ропот прихожан. Вследствие всего этого, священно-служители находились в крайне затруднительных обстоятельствах. – чьей стороны держаться, помещиков ли, или же прихожан. Бедное и зависимое положение их вынуждало не редко держать ту сторону, которая сильнее и представляла больше выгод – материального обеспечения. А так как в ту пору священно-служители большею частью были в полной зависимости от своих прихожан, не имели свободного голосу пред ними, как избранные, принятые и обеспеченные ими: то они держали не редко сторону прихожан. Очевидно, что дело относительно участия священнослужителей в возмущениях преувеличено; они по своему беспомощному, зависимому положению, не могли только в точности исполнять царского указа, не то, чтоб сочувствовали подобным возмущениям. Но как бы то ни было, – правительство при объяснении этого явления пришло к тому заключению, что приходится не давать права прихожанам избирать себе священно-служителей, – и решило отнять его.

Но так как с разу нельзя было совсем лишить прихожан этого заветного, дорогого для них права: то им позволено синодским указом – при прошении, которое подает уже сам желающий занять известное место (а не прихожане и помещики, как водилось прежде), прилагать одобрение о честном поведении избираемого³⁴⁴. Но уже начало положено, а время указало необходимость воспользоваться и дало возможность развить его. Чем ближе к нашему времени, тем менее прислушивались к голосу прихожан, присматривались к их свидетельствам. Указом св. синода от 19 февраля 1797 г предписано: при произведении в сан священства, воспитанных в духовных училищах предпочитать неученым, хотя бы прихожане и просьбами о них настояли³⁴⁵. Сам архиерей и консистория стали заниматься этим, – руководились своим взглядом, своими данными, хотя одобрительное свидетельство прихожан имело силу в некоторых епархиях до сороковых годов настоящего столетия. При митрополите Платове производство на места происходило так: консистория обыкновенно представляла ему список праздных мест в епархии, который отсылаем был в академию с запросом, не пожелает ли кто из учеников занять то или другое место. Такой порядок продолжался и в начале нынешнего столетия³⁴⁶.

(Окончание в след. №).

Другая характеристическая черта писателей раскольничьих состоит в силе убеждения этих писателей и в глубокой, нередко доходящей до фанатизма, преданности своим верованиям и в вытекающей отсюда готовности смело говорить считаемую ими правду и жертвовать всем за свои убеждения.

Уверенность раскольничьих писателей в правоте своих идей и убеждений, уверенность твердая, непоколебимая, резко проходит чрез всю раскольничью литературу. И как иногда поразительна и знаменательна смелость раскольничьих писателей!? Сколько иногда встречаешь у них задушевности, откровенной и вместе могучей простоты, уверенности в себе, в чистоте и несокрушимости своих идей и убеждений, из-за которых они не склонялись даже пред лицом самых сильных мира сего!... Прочтите, например, предсмертное послание Аввакума к царю Алексею Михайловичу³⁴⁷, – и вы увидите, – как, в самом деле, необыкновенны и поразительны эта смелость, и эта уверенность в себе, в чистоте и твердости своих идей и убеждений. В этом послании Аввакум так ведет свою речь к царю. «Ты научен», говорит он царю, «здравым догматом единой православной веры с нами же от юности. Зачем ты братию свою так оскорбляешь? Ведь все мы имеем единого Отца, иже есть на небесех, по святому Христову евангелию. И не покручинься, царь, что я с тобой так говорю; верь истине... честь царева суд любит, по словам пророка. Чтож ересь наша? Или какой раскол внесли мы в церковь, как говорят об нас никониане, называя нас в Жезле³⁴⁸ раскольщиками и еретиками, а в иных местах и пред отечами антихриста? Не постави им, Господи, греха сего: не ведят бо беднии, что творят! Ты, самодержец, за всех отвечать будешь, ибо ты первый дал им смелость нападать на нас... Мы не видим за собой и следу ересей. Если мы раскольники и еретики, то и все святые отцы наши таковые же. О небо и земля! за церковь мы страждем, умираем и проливаем свою кровь... Не хвались, пал ты глубоко, а не восстал искривлением, а не исправлением богоотметника и еретика Никона; умер душею от учения его, а не воскрес. И не прогневайся, что мы называем его богоотметником: если правдою спросить нас, – мы скажем тебе о том ясно, из уст в уста, с очей на очи. Если же не допустишь ты сделать таким образом, предадим на суд Христов. Там и тебе будет тошно, да ни мало уже не пособишь себе... А о греческих властях и нынешней вере их сам ты прежде посылал Арсения Суханова разузнать у них и знаешь, что у греков изсякло благочестие... (ссылается на повесть о белом клобуке». Чем больше ты нас оскорбляешь, мучишь и томишь, тем больше мы тебя любим и молим Бога о тебе до смерти твоей и своей. Спаси, Господи, всех клянущих нас и обрати ко истине своей! Если не обратитеся, то все погибнете на веки, а не временно. Прости Михайлович-свет! Лучше мне умереть потом, но прежде скажу то, что тебе знать надо (и никак не лгу, ниже притворяясь говорю): мне сидящему в темнице, как в гробу, что надобно? разве смерть одну. Ей тако! нет, видно, государь, надо перестать мне плакать о тебе: вижу не исцелить тебя. Ну прости же ради Господа, прощай до тех пор, пока не увидимся мы там... Тебе, государь, так угодно, да и мне так любо. Ты царствуй многи лета, а я буду мучиться многи лета: и пойдем вместе в вечные своя домы, когда угодно будет Богу. Ну, государь, хотя ты меня и собакам приказал выкинуть, но я еще благословлю тебя последним моим благословением, а потом прости: уж только того и жду... Думаю, что скоро будет отложение телу моему: крепко утомил ты меня, да ктому и сам я мало забочусь о здешней жизни... Голыя кости мои будут растерзаны и влачими по земле псами и небесными птицами³⁴⁹. Хорошо и так: приятно мне и на земле лежать, светом одеянному и землею покрытому: и небо мое, и земля моя, и свет мой и всю тварь Бог мне дал... Не хотелось бы мне в тебе некрепкодушия: ведь то всячески всяко будешь вместе не ныне; ино тамо увидимся. Аминь». Такая речь смелая, резкая, чтобы не сказать – дерзкая, не требует объяснений, и не показывает того, будто главные вожди и учители раскола ратовали из-за личной выгоды. Нет; человек расчетливый и самолюбивый скорее стал бы подделываться, льстить и унижаться там, где сила и власть, и где можно рассчитывать на верную награду, а не стал бы грозить царю муками ада, готовясь сам, по определению правосудия, положить свою голову на плаху, не стал бы, вопреки всем мерам вразумления и убеждения, твердить одно и тоже, – что царь действует антихристиански... Такой образ действий Аввакума свидетельствует, правда, о желании его пребыть до конца жизни верным голосу своей совести, но, к несчастью, совести заблуждающей и извращенной³⁵⁰. Или, вот еще пример подобного же рода, – пример, показывающий, с какою неустрашимою смелостью и сознанием правоты своих убеждений и святости своего дела писатели раскольничьи восстают против тех мер, какие были иногда употребляемы церковным и гражданским правительствами против раскола. «Чудо», говорит Аввакум в «Житии» своем, «огнем, да кнутом да виселицею хотят веру утвердить! Которые-то апостолы научили так? не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолам так учить, еже бы огнем, да кнутом да виселицею в веру приводить. Но Господем реченное ко апостолом сице: шедши в мир весь проповедите евангелие всей твари; иже веру иметь и крестится спасен будет. Смотри, слышателю, волею зовет Христос, а не приказал апостолам непокаряющихся огнем жечь и на виселице вешать. Татарский бог Махмет написал в своих книгах сице: непокоряющихся нашему преданию и закону повелеваем главы их мечем подклонити. Наш Христос своим ученикам никогда так не повелевал, а те учители явны яко и сами антихристовы, которые, приводя в веру, губят и смерти предают: по вере своей и дела творят таковы же. Писано в евангелии: не может древо добро плод зол творити, ниже древо зло плод добр творити; от плода бо всяко древо познано бывает. Да что много говорить?... кому охота венчаться (венцем мучеников) не почто ходить в Персиду: дома Вавилон»³⁵¹... Или еще, – вот как говорит об этих же мерах автор «Истории выговской пустыни» Иван Филиппов. «Проповедницы Никоновых новин», говорит он, «яростию и гневом и мучительством вместо кроткого духа дыхаху: биением и ранами, а не благодатию Христовою увещеваху, лукавством и коварством злобным, а не апостольским смирением к вере своей привождаху, и от такового насилованного их лютого мучительства облияхуся вся грады кровию, утопаху в слезах селы и веси, покрывахуся в плачи и в стенания пустыни и дебри»… Говорить подобные вещи с такою поражающею смелостью и уверенностью в истине своих слов, может только тот, кому так дорога истина, или кто по крайней мере убежден, что он ратует за истину. Читайте «Раскольничьи дела XVIII столетия» – Есипова, – и вы, как нельзя более, убедитесь в том, что самые даже резкие отзывы писателей раскольничьих о правительствах – церковном и гражданском, также как и вообще о положении дел церковных и государственных, не всегда можно признавать за ложь и неправду.

Но, с другой стороны, не смотря на такую искренность и видимую правдивость раскольничьих писателей, не всегда и не во всем можно доверять им и на слово принимать за истину все то, о чем ни говорят, что – только ни пишут они. – Напротив, при изучении литературы раскольничьей нужно быть строго-внимательным и осторожным и, не увлекаясь ни силою убеждений, ни правдивостью раскольничьих писателей, нужно строго – критически относиться к ним. Уверенность их в чистоте и святости своих идей и убеждений, также как и любовь их к истине, или правдивости не всегда могут ручаться за верность и истинность того, о чем говорят и что пишут они в своих сочинениях. Напротив эта же самая уверенность в чистоте и святости своих идей и убеждений, перешедши у некоторых писателей, или лучше – проповедников раскола в неумеренную ревность к этим идеям и убеждениям часто вводили их в ошибки и заставляли их намеренно или ненамеренно искажать истину. Большая часть писателей раскольничьих были, говорим, люди фанатически преданные своей общине и своим идеям. В припадках этой фанатической преданности чего не могли наговорить они на православных в своих сочинениях, каких не могли взнести обвинений на те, или другие иерархические и правительственные лица, как не могли исказить те, или другие события и явления из жизни церковной и государственной!? Не говорим уже о первых проповедниках и писателях раскольничьих, – об Аввакуме, Никите, дьяконе Федоре и других. Идея антихриста, по их убеждению, воцарившегося в русской церкви и в русском государстве, была главным поводом их литературной деятельности. Писатели и проповедники раскола позднейшего времени несколько охладели к идеям и направлениям раскола – антицерковным и антигосударственным по своему характеру и направлению... В своих сочинениях они являются людьми не столько чувства, сколько спокойного рассуждения, – людьми более сдержанными и беспристрастными, чем прежние их собраты. Но читайте, например, «сказание» Филиппова – «первое, стояния православныя христианския веры в российской земли»³⁵², – и вы увидите насколько беспристрастен и справедлив он в своих отзывах о Никоне, например, или об Арсение, главном сотруднике Никона по делу исправления церковно-богослужебных книг, если это «сказание» нужно считать принадлежащим Филиппову³⁵³. Вся жизнь Никона и Арсения, вся их деятельность обставлены тут самыми злыми, сказочными пророчествами и предсказаниями о них разных лиц; сами они представлены отвратительными чародеями, людьми без Бога и без совести, и проч… Или еще, – читайте «Историю о отцех и страдальцех соловецких» – Семена Денисова³⁵⁴. Из ней очевидно, что автор изо всех сил ума своего хлопочет о том, чтобы читатели его убедились, будто он рассказывает чистую священную правду. И однако, прочитавши эту «Историю», вы не можете не почувствовать, что все намерение автора ее состояло единственно в том, чтобы оправдать соловецких бунтовщиков, представить их страдальцами за веру отцов, и взвалить всю вину их страданий, все причины несчастий и разорения обители соловецкой на церковь и правительство. По этим побуждениям он не стесняется уже исторической истиной, не задумывается над искажением событий, и представляет дело так, что оно прямо говорит в пользу раскола и во вред православию. Он говорит, например, что новопечатные книги, рассылаемые Никоном, были волею, или неволею принимаемы всеми монастырями, церквами и священниками, и везде по ним правилось богослужение, но не были приняты они только соловецким монастырем³⁵⁵; между тем, как другой писатель раскольничий³⁵⁶ ясно говорит, что книг долго не принимали и в других монастырях, и особенно в Ниловой пустыни, где, по этому случаю, дело доходило даже до возмущения; между тем, как из других источников знаем, как знал, без сомнения, и Семен Денисов, что их долго не принимали священники во многих селах³⁵⁷; между тем, как сам же он в другом своем сочинении говорит: «всюду не хотяху прияти новых книг; старопечатных же держати запрещахуся частыми указами и посылками: но обыкшии народи и священницы много исперва ревноваху стоити и мужествовати в древле-церковном благочестии: аще и не зело настоятельно, обаче держаху древле-церковныя законы; мнози же от священнаго чина и явственно сопротивишася Никону в новопременах, не токмо не приемлюще, но и обличающе его законопреступление и дерзость, яко архиерей Павел (Коломенский) с прочими, яко Соловецтии отцы, яко велиции пустыннии старцы и инии многочисленнии, иже крепко держахуся благочестия, неуступающе в неуступаемых, и в настоятельных крепко стояху»³⁵⁸. Денисов говорит, что книги новопечатные, присланные в первый раз в Соловки, будто бы, тот час же отданы были для рассмотрения в них новин ведущим людям³⁵⁹; между тем, как соловецкий летописец под 1666-м годом ясно говорит, что присланные книги были запечатаны в сундуках и поставлены в оружейной палате. Или еще, – Денисов говорит, что перед самым бунтом «стекались отвсюду иноки и миряне» в соловецкую обитель потому только, что «соловецкого монастыря слава, елико о общежительных преданиях, толико и о церковных благочестия уставех опасное хранение, во вся российские концы пролеташе»³⁶⁰; между тем, как во всей «Истории» ни слова о том, что сюда же бежали из Астрахани, скрываясь от преследований закона, многие казаки из шайки Разина, управлявшие всем в обители во время мятежа³⁶¹. Далее, по словам Денисова, как только узнали в обители о посольстве сюда Волохова, все монахи начали советоваться мужественно страдать за веру и до смерти защищать монастырь; малодушным же предлагали, будто бы, удалиться на берег морский³⁶²; между тем как мы знаем, как знал, без сомнения, и Семен Денисов, что некоторые «священницы и старцы и служебники», не желая приставать к мятежникам, просили выпустить их из монастыря, – но мятежники их не выпускали³⁶³; что некоторые из них пытались тайно бежать, – но их ловили и держали в неволе³⁶⁴. По словам Денисова, во время осады обители Мещериновым в монастыре тем только и занимались, что день и ночь молились в церкви Богу со слезами. Особенно во время цинги, и «во иночество постригахуся и святую схиму приимаху и покаянием души своя очищаху»³⁶⁵, и вообще отличались необыкновенным благочестием и святостью³⁶⁶; между тем, как, по свидетельству очевидцев, мятежники, предводительствуемые сотниками – Самкою и Исачкою, в церковь вовсе не ходили, духовных отцов знать не хотели, священников вообще называли еретиками и богоотступниками, жили содомски, грабили монастырскую казну и имущества; мучили, заключали в темницы, морили голодом тех, кто с ними не соглашался и им противоречил; умирали без покаяния и были погребаемы без отпевания священнического. Сам даже архимандрит Никанор, по свидетельству очевидцев, в продолжение пяти лет ни разу не был у причастия святых Христовых тайн, и даже другим старался внушать, что «мы де и без священников проживем, а священницы де вам не нужны»³⁶⁷.

Вообще нужно сказать, что писатели раскольничьи, как люди преданные своей общине и своим идеям и заранее предубежденные против православия, – как люди, писавшие свои сочинения в пользу раскола и его общины, не смотря на всю искренность своих убеждений и любовь к истине и справедливости, естественно не могли быть свободны от пристрастия в своих взглядах на дело, от разных намеренных, или невольных заблуждений и погрешностей против исторической правды и истины. Этим-то, между прочим, и объясняется то явление, что в сочинениях своих, в особенности – исторического, или повествовательного содержания, раскольничьи писатели, как можно видеть из приведенных нами примеров, так часто противоречат себе самим, друг другу и другим историческим свидетельствам; что они так часто искажают те, или другие исторические лица и события, или явления из жизни церковной и государственной, так часто умалчивают о том, что неотразимо говорит в пользу православия и в подрыв расколу, и с такою охотою и преувеличением выставляют то, что, так или иначе, может набросить невыгодную тень на православие, но в чем они думают находить оправдание для раскола. Все это, как нельзя больше, убеждает нас в том, что раскольничьим писателям, как бы ни казались они искренними и правдивыми в своих сочинениях, нельзя доверять на слово; что при изучении раскольничьей письменности с целями научными и практическими необходимо критически строго относиться к ней…

(Окончание следует).

I. Подписка на 1864 год «День»

Будет выходить и в 1864 году по той же программе, под тою же редакцией и по прежнему еженедельно, не менее 2½ листов в №. Еженедельное прибавление Акционер прекращается, а взамен его будут помещаться от времени до времени статьи о наших финансах, торговле и промышленности в самом Дне, под рубрикою: «Экономический отдел» и под редакциею О.В. Чижова.

Подписная цена в Москве и С.-Петербурге без доставки шесть рублей, с доставкою на дом и с пересылкою во все города семь рублей.

Подписка принимается: в Москве: в Редакции газеты День на Спиридоновке, в доме Мазаровича; в книжном магазине П.К. Базунова на Страстном бульваре и А.Н. Черепина на Рождественке; в С.-Петербурге в конторе Дня, в книжном магазине Д.Е. Кожанчикова и А.Ф. Базунова на Невском проспекте, а также в Газетных Экспедициях и у всех книгопродавцев обеих столиц. Редакция, впрочем, отвечает за исправную доставку номеров только тем подписчикам, которые подписались в самой Редакции или в Санкт-петербурской ее конторе.

Согласно выраженному нам желанию, допускается для гг. чиновников подписка с рассрочкою в платеже, но не иначе как в Редакции или в книжном магазине Д.Е. Кожанчикова, и через официальное посредство гг. казначеев тех мест, где они служат.

Редактор издатель Иван Аксаков

II. О продолжении издания народного журнала: «Мирской вестник», в 1864-м году

Журнал «Мирской Вестник» будет издаваться и в 1864 году по той же основной программе, как и в 1863 году. Редакция, удерживая прежнее направление журнала, неослабно будет заботиться, чтобы статьи журнала были современны и знакомили читателей, как с общественною жизнью России, так и с элементарными, научными сведениями.

Редакция надеется, что журнал «Мирской Вестник» будет встречен в 1864 году таковым же теплым сочувствием со стороны лиц, содействующих успехам народного образования, каким встречен он был при начале издания, в прошедшем году. С своей стороны Редакция считает обязанностью заявить, что все зависящие от нее меры будут приняты для того, чтобы издание народного журнала вполне достигало своей цели и соответствовало своему назначению.

Журнал «Мирской вестник» издается с 1863 года, ежемесячно, по нижеследующий программе:

Отдел 1. Правительственные распоряжения, разъяснения законоположений, относящихся до интересов податных сословий. В особом обозрении будут помещены известия о деятельности волостных и других старшин, которые в среде сельского и городского управления, – при дарованных крестьянам правах, – приносят уже несомненную пользу. В этом же отделе будут помещаемы известия о замечательных решениях волостных сходов и волостных судов, а также вести из разных губерний России о нуждах и выгодах местного крестьянского населения и проч.

Статьи этого отдела будут знакомить крестьянина с наукою права, но не в сухой форме учебника, а в живом и понятном разъяснении главнейших законоположений, относящихся до крестьян, а также в обсуждении, с юридической точки зрения, более замечательных случаев служебной деятельности волостных старшин и других выборных лиц волостного и сельского управления.

Остальные же затем отделы журнала: «Мирской Вестник» имеют целью распространение в народе религиозных и нравственных истин, практических и научных сведений.

Отдал II. Объяснение важнейших догматов Веры, на основании учения Православной Церкви; рассказы из Священной истории Ветхого и Нового Завета; жития святых Православной Церкви; объяснения значения и причин установления главнейших церковных праздников; беседы и поучения о христианских обязанностях; примеры благочестия в различных обстоятельствах жизни, и вообще все статьи, имеющие назначением содействовать религиозно-нравственному развитию человека.

Отдел III а) Исторические рассказы и жизнеописания замечательных исторических деятелей, преимущественно вышедших из среды народа.

б) Сельское хозяйство: торговля, промыслы и ремесла, а также практические и научные о всем, необходимом для расширения круга полезной деятельности крестьян.

в) Народное здравие: распространение в народе основательных понятий о том, как сохранять здоровье, предупреждать развитие болезней, как при несчастных случаях подавать разумную помощь, и как поступать в случаях опасных и при появлении повальных болезней.

г) Объяснение замечательных явлений природы.

Из статей научного и практического содержания будут помещены в журнале преимущественно те статьи, которые имеют близкое соотношение с бытом крестьянина.

Отдел IV. Повести, рассказы и стихотворения.

Отдел VI. Смесь. Замечательные случаи из народной жизни; новейшие открытия и изобретения; сведения о народных школах и о вновь изданных книгах для народа, и проч.

В конце журнала будут помещены частные объявления, на общем праве всех периодических изданий.

Условия подписки на журнал «Мирской Вестник»;

Журнал «Мирской Вестник» будет издаваться с января 1864 года, ежемесячно, книжками, от 96 до 112 страниц в каждой. В 12-ти книжках будет помещено от 30 до 40 и более рисунков, исполненных лучшими художниками.

Бесплатные приложения к журналу:

Подписавшиеся на журнал «Мирской Вестник», получат в продолжении 1864 года бесплатно 6 точных, хромолитографированных в два тона снимков с древних икон, особенно чтимых каждым православным, а именно:

1) Святый благоверный князь Александр Невский. – 2) Снимок с чудотворной иконы Смоленской Божией Матери. 3) Св. Филипп Митрополит Московский. – 4) Чудотворная Икона Знамения Божией Матери, находящаяся в Новгородском Знаменском Соборе. – 5) Благоверные Князья Борис и Глеб. – и 6) Преподобный Алексей человек Божий.

Исполнение означенных рисунков принял на себя В. Прохоров, издатель журнала «Христианские Древности и Археология». При рисунках будут приложены необходимые подробные объяснения.

Цена годовому изданию журнала: «Мирской Вестник» три рубля сереб., с доставкою, как иногородним подписчикам, так и в С.-Петербурге на дом.

Примечание. По числу требований на «Мирской Вестник», поступивших до 1-го января, будет отпечатана 1-я книжка журнала. Если же таковые требования поступят позже означенного времени, то Редакция, приступив к печатанию журнала вторым изданием, вынуждена будет замедлить высылку 1-й книжки, – в отстранение чего необходимо присылать подписку заблаговременно, до 1-го января.

Желающие получать в 1864 году журнал «Мирской Вестник» посылают свои требования в главную контору Редакции сего журнала, находящуюся в С.-Петербурге, в доме г. Тура, на углу Вознесенского проспекта и Мещанской.

Подписка на журнал «Мирской Вестник» принимается также и во всех лучших книжных магазинах, в Газетных Экспедициях С.-Петербурского и Московского Почтамтов, а также во всех почтовых местах где допущена подписка на журналы. За исправность доставки журнала, Редакция ответствует только перед теми подписчиками, которые обратятся с требованиями прямо от себя в главную контору журнала «Мирской Вестник».

Главная контора Редакции обязывается отвечать письменно каждому подписчику, в случае справедливого его требования относительно подписки.

III. О продолжении издания «Сборника солдатских сочинений» в 1864-м году

В Сборнике будут помещаемы солдатские сочинения без всяких изменений в основной мысли, и только с незначительными сокращениями и поправками, для того, чтобы малограмотные читатели не могли усвоить себе неправильностей языка и случайных грамматических ошибок.

Статьи, помещаемые в Сборнике, могут служить лучшим удостоверением, как мыслят и правильно излагают свои мысли, находящиеся на службе солдаты. Нет сомнения, что многие из крестьян найдут в «Сборнике Солдатских Сочинений» статьи, написанные их земляками – односельцами, и из статей «Сборника» ознакомятся с бытом солдатским, и теми важными выгодами и преимуществами, которыми пользуются солдаты находясь на почетной воинской службе.

В каждой книжке Сборника будет от 6 до 8-ми печатных листов, т. е. от 96 до 128 страниц. Таковых книжек «Сборника Солдатских Сочинений» в продолжении 1864 года будет издано шесть отдельных номеров.

Цена за годовое издание «Сборника Солдатских Сочинений» назначается 1 р. 60 к. с пересылкою во все местности России.

Редактор А. Гейрот

Объявление о пожертвованиях

Протоиерей Шостинского порохового завода (черниг. губ.) Даниил Борщ, пригласив своих прихожан к вспоможению западно-русскому духовенству, страдающему от польского мятежа, собрал двадцать пять руб. и прислал в редакцию «Руков. для сел. паст», для доставления по принадлежности. – Итого с прежде-полученными 30 р. 10 к. сер.

***

Печатать дозволяется. Киев, 1863. Ноября 30 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

О христианском воспитании детей

Телесное обучение вмале есть полезно, а благочестие на все полезно есть, обетование имуще живота нынешнего и грядущего (1Тим.4:8).

Св. апостол Павел, в одном из своих посланий, предостерегая и пасущих стадо Христово и пасомых от имеющих явиться в последнее время некоторых отступников от веры, заповедует всем питаться словесами веры и добрым учением, и преимущественно – обучать себя ко благочестию. Потому, что телесное обучение, продолжает тот же апостол, вмале есть полезно, а благочестие на все полезно есть, обетование имуще живота нынешнего и грядущего (1Тим.4:8).

К изъяснению сего учения апостольского и утверждению его в нашем сердце в уме руководствует нас и священный праздник, который совершает ныне св. церковь. Св. церковь воспоминает ныне то чудное и вместе поучительное обстоятельство из жизни пресвятыя Богородицы, когда она, в самом юном возрасте, по исполнении только трех лет, была приведена во храм и отдана священникам в обучение вере и благочестию. Таким образом, опираясь с одной стороны на слова св. апостола, а с другой – имея в виду историю настоящего праздника церковного, мы хотели бы, бр. хр., предложить любви вашей слово о христианском воспитании детей и показать, что то обучение только и прочно, которое основано на вере и благочестии.

Слышите ли, братия возлюбленная о Христе, что говорит св. апостол? Он утверждает, что телесное обучение вмале есть полезно. Что же это значит? Ужели, в самом деле, о воспитании телесном – о здоровьи детей, о их достатке и довольстве внешнем, родители не должны заботиться? Совсем не тому учит св. апостол. Несомненно то, что и сама природа и учение христианское возлагают на родителей священный долг иметь попечение о внешнем благосостоянии детей. Родители дают своим детям жизнь телесную, родители же должны поддерживать и охранять ее, сколько это зависит от их знания и любви. Апостол не охуждает даже и усердной заботы родителей о телесном обучении. Он замечает только, что телесное обучение не имеет того значения, какое имеет попечение о благе души, – и что, стало быть, о душе-то нужно больше заботиться, чем о теле. Замечательно в этом случае благочестивое предание о пребывании пресвятыя Девы во храме: праведные родители ее часто посещали ее во храме и заботились о телесном преспеянии, наипаче же праведная Анна, по нежнейшей материнской любви, часто приходила видеть преблагословенную дщерь свою; но при этом и «поучаше ю закону Божию и всем добродетелям» (Четьи-мин. 21 ноябр.).

Наше время едва ли следует сему учению апостольскому и примеру праведных родителей преблагословенныя Девы. Одни из родителей нисколько не заботятся ни о физическом, ни о нравственном воспитании своих детей, другие имеют ввиду преимущественно или телесное – внешнее обучение, или умственное развитие, а третьи, наконец, хотели бы совместить и телесное и умственное и нравственное обучение, но, по своему положению в свете, не всегда могут привести в исполнение свои желания, а потому, под влиянием сторонних обстоятельств и требований того же света, развивается у детей их чаще всего физическая, иногда умственная, и редко нравственная сторона.

Не будем здесь распространяться о тех людях, которые вовсе небрегут о воспитании своих детей. Это бедные и жалкие родители. Их равнодушие к поддержанию и сохранению жизни детей противно и самой природе и учению христианскому. Господь да простит им и неразумие и преступление их! – Остановим наше внимание на тех людях, которые не совсем равнодушны к телесному обучению детей своих. Они заранее уже помышляют о том, какому бы ремеслу или художеству обучить своих детей, чтобы они впоследствии не терпели нужды от неуменья взяться за какое-либо дело, иначе сказать, чтобы дети их, пришедша в возраст, могли честным трудом приобретать себе хлеб насущный. Все это полезно и хорошо; но заботясь о телесных нуждах дитяти, подумал ли ты, возлюбленный, о том, что прежде всего и паче всего нужно для него? – Озаботился ли ты тем, чтобы дитя твое знало истинного Бога, и умело почитать Его? Насадил ли ты в сердце его любовь к Богу и ближнему, воспитал ли ты в нем истинное упование на Бога? Ты уяснил ли ему заповеди Божии, показал ли высоту добродетелей христианских? – Представил ли ты пред очи сознания его всю мерзость греха, возбудил ли отвращение от жизни порочной? Словом – обучил ли ты дитя свое прежде всего и паче всего благочестию христианскому? А без этого, что пользы в ремесле, или искусстве? – Какое значение без благочестия может иметь и всякого рода промышленность? Не отсюда ли, т. е. не от недостатка ли христианского благочестия происходят те грубые и отвратительные пороки, губящие и душу и тело, которыми страдает известное сословие людей? Не скрывается ли в этом обществе, в самых юных умах и сердцах, обман, ложь, хитрость, лукавство, клятвопреступление и т. под., и не почитаются ли эти пороки чем-то безразличным, не предосудительным и даже в некотором смысле чем-то похвальным?... Таковы плоды телесного обучения без благочестия. – Древнее предание говорит о пресвятой Деве Марии, что и она, ни на одно мгновение не оставляя молитвы, «в рукоделии упражняшеся, делаше же наипаче тая дела, яже можаху потребны быти священником ко служению церковному и навыкаше таковому рукоделию, имже послежде при Сыне своем питатеся можаше: ибо и хитон не швен, но весь исткан Господу Иисусу своими руками содела» (Чет. мин. 21 ноябр.). Умная молитва, которою сопровождала обычные дела человеческие пресвятая Дева Мария, есть выражение глубокого благочестия. Если бы и наши дети, предназначенные к тому или другому ремеслу, художеству и т. под., заранее были обучены благочестию христианскому и могли сознательно молиться Господу Богу, то можно быть уверену, что давно и незаметно исчезло бы и то зло, которое так глубоко пустило корни свои в сердца этих людей!

Другой вид телесного обучения, – это так называемое школьное образование. Важна и священна цель этого образования. Наука старается о том, чтобы передать людям разнообразное и притом самое точное и верное познание, чтобы образовать человека, – стремится вести его к совершенству в духовной его деятельности. Посему-то не без основания великую надежду питают родители, когда отдают своих детей в школы учиться уму-разуму. Однако, всегда ли надежды их сбываются? Не слышится ли некоторый ропот и жалобы самых родителей на недостаток нравственных начал в той или в другой школе? Но, добрые родители, справедлива ли ваша жалоба, и насколько основателен ваш упрек школе – это мы увидим, если рассмотрим, что должно быть положено в основание всякого обучения, и откуда основание это может быть привнесено в жизнь и деятельность детей наших. Правда, школа имеет средства развить в некотором отношении умственные и нравственные силы наших детей. Но мы говорим – только в некотором отношении: потому что с одной стороны талант, или способности души суть непосредственный дар Божий, а с другой – развитие нравственных сил, как основание всякого обучения, существенно соприкасается с семейством, или состоит в зависимости от нравственного достоинства самого семейства, которому принадлежит дитя. И надобно заметить, как и опыт свидетельствует, что иногда никакие благоразумные меры школы не могут иметь благотворного влияния на тех детей, которые принадлежат неблагоустроенному семейству. Нравственные начала, проповедуемые в школе, часто не оказывают доброго влияния на детей, вышедших из семейства, утратившего начала христианской нравственности, и более раздражают характер, нежели образуют и совершают его. Итак, не сами ли вы, добрые родители, виновны в том, что дети ваши не усвоили себе правил доброй нравственности? Вы имели неосторожность открыто высказывать те порочные движения сердечные, которые так легко прививаются к молодому сердцу. Вы не обращали внимания на то, что вас окружают дети, которые имеют способность перенимать, усвоят все то, что видят и слышат. Будьте же благоразумны не только в поступках, но и в словах ваших. Во всех обстоятельствах жизни открыто исповедуйте истинную веру в Бога и крепкое упование на вседействующий промысл Божий, словом – будьте благочестивы сами; тогда незаметно для вас самих благочестие ваше распространится и на семейство ваше, перейдет и к детям вашим; тогда никакое зло нравственное, хотя бы и открыто высказанное, не приразится к ним. Среди всех переворотов, могущих случиться в жизни частной и общественной, они останутся непоколебимы в вере в верности, никто не успеет поколебать их благочестие, которое проникло в существо их.

Есть и еще один вид телесного обучения, изысканный по преимуществу нежною материнскою любовью, но не вполне соответствующий духу христианского воспитания. Вот оно – это обучение. Дитя с самых первых дней жизни окружено прислужниками и прислужницами, наставниками и наставницами, которые блюдут его, как зеницу ока. Едва появляются в нем проблески ума и раскрывается язык, с нам начинают говорить на нескольких языках человеческих. Дитя незаметно и легко усвояет тот или другой язык. Когда ноги, руки а другие части тела окрепнут, так, что дитя может свободно сидеть, ходить, двигать руками и проч., это движение его стараются уложить в некоторые формы, известные под именем правил приличия, и в то же время приучить его к формам искусственного движения. Для развития в нем чувства изящного, обучают его разным искусствам, часто вывозят его в театр, в концерты, на художественные выставки и т. д. Что же тут предосудительного, скажут нам, и противного духу христианского воспитания? Правда, что детский возраст требует особенного внимания и попечения; правда и то, что знание языков есть дарование Божие; посему кажется непредосудительно ни то, ни другое: не противно духу воспитания христианского заботиться о здоровье детей, не противно ему и развитие в них чувства прекрасного. Но, если во всем этом выражается только суетность мирская, которая противится духу христианства, если в этом случае достигается не насущная потребность дитяти, а удовлетворяется только честолюбие родителей; то ужели такое дело не предосудительно и не противно духу христианства? Притом, знает ли дитя наше тот язык церковный, священный, на котором церковь православная славит Бога, на котором изложены молитвы, возносимые к Богу?! – Хорошо знать приличия того общества, в котором живешь, в котором обращаешься; потому, что несоблюдение приличий часто влечет за собою бездну неприятностей, огорчений, оскорблений. Но, знают ли наши дети те приличия священные, которые необходимо соблюдать к лицам, освященным самим Богом; не вносят ли они в собрание благочестно живущих, в церковь святую, тех изысканных приличий домашних, которые уместны только в домах людских, но не в храме, не при церковной молитве?! – Развитие чувства изящного – дело важное, дело доброе; оно смягчает нравы, облагораживает человека. Но равномерно с сим развивается ли в вашем дитяти чувство красоты небесной, так величественно отразившейся в храмах Божиих, т. е. проще сказать: находит ли наше дитя удовольствие, приятность, когда присутствует оно в храме Божием? Если все это не так, – если не дадите положительного ответа на все предложенные вопросы, – то тщетна убо вера ваша, тщетно и проповедание наше, верно же апостольское слово: телесное обучение вмале полезно есть.

А благочестие на все полезно есть, обетование имуще живота нынешнего и грядущего. – Благочестие полезно во всех обстоятельствах жизни нашей. Богат ли кто? – благочестие предостерегает его от беспорядочной растраты имущества и способствует к благоразумному употреблению богатства. Беден ли кто? – благочестие обучает переносить бедность с терпением и благодушием. В чести ли кто находится? – благочестие внушает ему, что, сообразно почестям земным, нужно стремиться к почести высшего звания. В бесчестие ли кто впал? – если не зазрит совесть, то благочестие утешает его утешением небесным, обетованием блаженства тому, имя которого пронесут яко зло, Сына человеческого ради... Учен ли кто? – благочестие обогатить его теми познаниями, святыми, которых внешняя мудрость не может совместить в себе. Скудоумен ли кто? – благочестие озарит его светом ума Божественного, ума Христова, который умудряет его во спасение. Словом – благочестие на все полезно есть.

Бр. хр.! воспитывайте детей своих в словесах веры и добром учении, а преимущественно обучайте и себя и детей своих ко благочестию; потому, что как видите, телесное обучение вмале полезно есть, а благочестие на все полезно, имуще обетование живота нынешнего и грядущего. Сам же Бог мира да освятит вас всесовершенных во всем, да подаст вам разум и премудрость обучать и душу и тело ваше, согласно благочестию христианскому, и всесовершент наш дух, и душа, и тело непорочно в пришествии Господа нашего Иисуса Христа да сохранится (1Сол.5:23). Аминь.

Священник Иоанн Гошкевич

Хоть и было указное предписание оставлять без действия рекомендательные письма светских особ о священниках и диаконах, кроме рекомендации о полковых священниках от их начальства³⁶⁸, впрочем просьбы известных, богатых помещиков и купцов уважались. Особенно купцы, во что бы то ни стало, всегда старались найти в свой приход диакона с басистым – громким голосом и об определении такого избранного к ним усердно упрашивали преосвященного. Этот обычай прихожан, при выборе диакона, требовать от него единственно звучного и громкого голоса, еще издавна ведется между ними, преимущественно в велико-российских епархиях. Воспитанники, окончившие первый курс в александро-невской семинарии в 1747 г., в прошении своем в св. синод об устроении их судьбы, между прочим замечают, что пошли бы они и в диаконы, да желаемого прихожаны голосу не достает»³⁶⁹. Не смотря на то, что в последнее время определение воспитанников на места зависит исключительно от епархиального архиерея и консистории, в прихожанах тем не менее сохранилось заветное желание иметь голос пре выборе священнослужителя и нередко представляются ими формальные прошения об устранении одного и назначении другого священника, или причетника. В этом нельзя не видеть памяти о прошлом своем праве и желания возвратить его. Но мы с уверенностью можем сказать, что в наше время еще нельзя желать того, чтоб воротилось это прошлое, чтоб снова выборное право было предоставлено прихожанам.

В половине XVIII в. и далее – испытание ставленников продолжалось по прежнему, не обращали внимания на то, что многие из них уже обучались в школах, были даже в семинариях. Что касается обучавшихся в семинариях то, при определении на места, обращали внимание на степень их образования³⁷⁰. В 1785 г. к прежним требованиям от ставленника прибавилось новое, именно – вышло повеление: «производимых вновь в священники и диаконы, сверх обыкновенного в книгочтении свидетельства, экзаменовать и в том, могут ли они поучения, собранные и исправленные преосвященными Гавриилом новгородским и Платоном московским, внятно и с пристойным произношением читать, неисправных же обучать и доколе не обучатся, в священники и диаконы не производить»³⁷¹. Такое распоряжение вытекало из обстоятельств того времена, именно: «с сожалением усмотрено из дела, – читаем в указе от сент. 13 д. 1785 г, – что в некоторых епархиях в многих церквах и в воскресные и праздничные дни, по нерачению священников, службы не бывает, а тем самым и поучения не читаются»³⁷². Требование от ставленников уменья внятно в с пристойным произношением читать поучения ко времени императора Павла Петровича, – к концу XVIII в., – еще усиливается, тоже вследствие современных обстоятельств. В св. синод и нередко самому Государю Императору со всех концов относились с жалобами на то, что сельское духовенство не держится правил, свойственных духовному сану, и особенно часто обращались с жалобами на гнусный порок – пьянство³⁷³. Св. синод хотел найти причины этого грустного явления и находил их в том, что священно- и церковно-служители, «кроме исправления настоящих своих по приходу должностей, упражнялись в земледельстве». Занятие это св. синод и сам Император находили несвойственным сану и состоянию священно- и церковно-служителей, грубым, доставляющим много случаев и способов к тому, чтоб «обращаться в деяниях, званию их неприличных, а наипаче в пьянстве». Вследствие этого, как известно, предписано было духовенству не заниматься землепашеством, а сколько можно чаще «и по крайней мере в каждую неделю пять дней отправлять свою церковную службу, прочитывая поучения, изданные от св. синода; ученые из священников и диаконов сочиняли бы сами и говорили по праздничным дням свои собственные проповеди³⁷⁴. Вообще вследствие заботливого внимания к сельскому духовенству со стороны правительства и особенно по причине умножения числа учеников, в выбор им, при определении на места, делали более строгий³⁷⁵. По приказанию митрополита Платона, при производстве во священники, так были разборчивы и взыскательны, что и студенты, окончившие курс, снова подвергались испытанию в знании богословских предметов, и это возложено было на ректора и префекта академии. Соблюдалось это правило и в последствии – вообще теми архипастырями, которые получили образование в московской академии в конце XVIII и начале XIX в., – и следовательно еще с академии знакомы были с ним; соблюдалось же до сороковых годов настоящего столетия. Соблюдается ли по местам, как слышно, и в наше время, не знаем достоверно. По крайней мере, в последнее время большею частью семинарский аттестат или же свидетельство, представленные поступающим на приход, говорят за все. Преосвященные имеют полное доверие к свидетельству семинарского правления, – и уверенность их в том, что воспитанники достаточно приготовлены к будущему служению, основательна, потому что они сами присутствуют на экзамене при выпуске воспитанников. Ставленнику не делается нового испытания; он свободен от лишних хлопот и сношений с экзаменатором. Испытанию подвергаются в наше время (неизвестно, везде ли только) диаконы, желающие принять священный сан, причетники, ищущие диаконского сана, и все – без исключения определяющиеся на причетнические места и готовящиеся к посвящению в стихарь. Испытываются они в знании катихизиса, церковного устава, умении петь и т. п. Порядок испытания и выслушивания конечно не везде одинаков. Большею частью избранный епархиальным архиереем экзаменатор (кафедральный протоиерей или другой кто-либо) безконтрольно в своем кабинете делает свое дело, – а где есть при училищах причетнический класс, так в нем испытывают определяющихся на причетнические места и готовящихся к посвящению в стихарь. Определенных, постоянных правил на этот раз нет. Общее отличие современных экзаменаторов от древних состоит в том, что последние были учителями ставленников в продолжении 2–3-х месяцев и потом уже экзаменаторами, за что и получали жалованье; а первые, чаще всего, только испытывают ставленников; иные впрочем берут на себя добровольный труд приготовления к сказанному экзамену.

Вот все, что мы могли сказать, на основании исторических данных, об условиях при занятии приходов в избранный нами период. Нам теперь остается сказать, как совершалось самое производство ставленников или как велись ставленические дела в этот же период.

С начала XVIII ст. и до половины его, ставленические дела производились так. Молодой человек, устроивши и уладивши дела с прихожанами, взявши от них одобрительное свидетельство, приезжал в архиерейский дом для официального занятия прихода и рукоположения. Здесь, после подачи прошения, после справок в канцелярии епископа или консистории³⁷⁶, после продолжительной подготовки³⁷⁷ и должного испытания, в силу резолюции преосвященного получал звание ставленника, которое состояло в предварительной нравственной подготовке к принятию таинственной силы рукоположения, в самом рукоположении, в обучении священно-действованию и заканчивалось получением ставленой грамоты. Все это тянулось довольно долго, – и кроме того, ставленникам приходилось вступать в некоторые неприятные отношения к тем, которые заведовали ставленническими делами или же участвовали в них. Ставленники, производимые в священный чин и в церковный причет, по силе прежних патриарших постановлений и синодальных определений 1723 г., платили определенную пошлину, которая шла на раздел церковным, также архиерейских домов судьям и приказным служителям, а в столицах – на раздел синодальным иподиаконам и прочим служителям и в синодальном казенном приказе подьячим³⁷⁸. Служащим в синодальном приказе, в канцеляриях архиерейских или консисториях, равным образом и священно-служителям при архиереях состоящим, жалованных окладов до 1765 года не было. Духовенству приходилось на свой счет содержать и подъячих канцелярских и иподиаконов и прочих служителей архиерейских. Последние, по той причине, что не имели никакого жалованья, а пошлинной сбор был незначителен³⁷⁹, прибегали к вымогательству со ставлеников, к взяточничеству. Это ясно видно из инструкции, данной синодальному члену Вениамину епископу коломенскому в 1735 году. В ней строго приказывается «смотреть накрепко» за теми, которые участвуют и действуют при производстве ставленических дел, за синодальными и иподиаконами и прочими архиерейскими прислужниками и подъячими состоящими в синодальном казенном приказе, которые принимают пошлинные деньги, чтоб они с тех ставленников, до посвящения и по посвящении, кроме надлежащих указных денег, «богомерзских взятков» отнюдь не брали и оным людям тем разорения не наносили. Такой строгий наказ против вымогательства был вызван и слухами и жалобами. «Слышно есть, – читаем в той инструкции, – что те иподиаконы и подъячие берут сверх надлежащего с тех людей, не страшась ничего, немалые денежные взятки, а те бедные люди, не имея о себе свободного голосу, от того претерпевают великое разорение». В заключение всего передается распоряжение чтоб архиереи, как при слушании, так и после посвящения при отдаче ставленых грамот, спрашивали ставленников о том, кто из иподиаконов и из подъячих, или из прочих чинов, взял с них что-либо, сверх указного, деньгами и прочим. С ставленников – показателей брались в том и другом случае расписки, – а в случае, если бы ставленник показал что-нибудь на кого-либо, тех сей час приказано брать, допрашивать и по подлинному свидетельству с тех продерзателей взятки возвращать и отдавать обидемым³⁸⁰. Насколько было лучше от таких строгих распоряжений и наказов – неизвестно.

Попытка некоторых ставленников уклониться от заведенного порядка – подать, что требуется, или же положительная невозможность их, при крайней бедности, дать что-либо сверх указанного, отзывались им тяжело и горько. Более или менее удовлетворительная расплата руководила канцелярскими чиновниками при распределении, кому и когда готовиться к рукоположению, так что дело расплатившегося щедрее шло вперед и он через ряд готовился к посвящению, не смотря на то, что довольно было подавших прошение раньше его; они должны были ожидать, проживать в городе, из последних средств тратиться на свое содержание. Указание на подобное злоупотребление встречаем в вышеприведенной инструкции. «Производство чинить нужно по ряду, – читаем в ней, – кто прежде прошение подал, по реестру, дабы никому напрасной волокиты не происходило; и достойных в те чины для посвящения (кроме московских соборов и всех дворцовых церквей протопопов) отсылать, куда надлежат, и ставленые грамоты, как посвящены, и совершенно священно-действу обучены будут, давать им без задержания»³⁸¹.

В 1765 году, по конфирмованным Ее Императорским Величеством штатам, на имеющихся при архиереях приказных и прочих служителей положены особливые оклады; но при этом, сколько известно, и указная пошлина с ставленников, в пользу тех же приказных и прочих служителей архиерейских, не совсем уничтожена³⁸². Можно бы было думать, что при таком, хотя не очень значительном улучшении быта служащих, вышеуказанные притеснения и злоупотребления, позволительные при прежних условиях, теперь прекратятся. Нет, – они продолжались³⁸³, продолжаются те и другие и до нашего времени, не смотря на то, что обстоятельства изменились. Впрочем изменились они к лучшему не много, – именно: определено служащим при консисториях и архиереях жалованье; но судя по тому, как скудно оно в нашу пору, не смотря на то, что сто лет прошло со времени определения его, – это жалованье было крайне ограниченно, – да к тому же в позднейшее время и пошлинный сбор в пользу их уничтожен. Вследствие всего этого – не стало лучше от такого распоряжения ни служащим при консистории, ни ставленникам. Первые, не довольствуясь малым жалованьем, из которого еще, в силу указа 1765 г., велено у них вычитать по копейке с рубля на госпиталь³⁸⁴, по старой памяти и укоренившейся привычке – пользоваться указной ставленической пошлиной – вымогали у ставленников не меньшую сумму при удобном случае, и тем навлекали на себя всеобщее нерасположение и заслуживали укор; а ставленники, по видимому облегченные официально, на самом-то деле по прежнему расплачивались, – расходы их не убавились. К тому же еще, как видно из сенатского указа от генв. 31 дня 1807 г. о произвождении дел о ставленниках на простой бумаге, до этого года дела ставленнические производились на гербовой бумаге и ставленникам приходилось платить гербовую пошлину³⁸⁵. вследствие такого положения дел – служащим представлялось больше возможности изощрять свой ум в умении вести дела так, чтоб приобрести несколько копеек на пропитание дневное, – а тем, чьи дела были в руках этих служащих, больше и больше проходилось испытывать всю тяжесть от канцелярских проволочек, обещаний и искусных отговоров, устранение которых обусловливалось единственно чувствительной благодарностью служащим.

Имеющему в виду такие исторические сведения и соображения не приходится роптать на то, что и в наше время ставленнические дела не всегда скоро решаются в консисториях, что иные из служащих в консисториях не бросают привычки выпрашивать у ставленников. В течение более полутораста лет, изменений в ходе и порядке дел ставленнических произошло не много; денежные обстоятельства ни сколько не изменялись, жалованье осталась почти тоже, а расходы, житейские потребности с годами увеличиваются и усложняются. Надобно думать, что желаемое и ожидаемое, более удовлетворительное, обеспечение служащих консисторских значительно сократит, а быть может и прекратит однажды навсегда вымогательство их и затяжку дел ставленнических.

Экземплярский

Третья характеристическая и особенно резко выдающаяся черта раскольничьих писателей состоит в их народности и народном выражении. Выходя из среды народа и живя в этой среде, живя одною жизнью с народом, одними интересами, писатели раскольничии естественно смотрели на вещи также, как смотрел сам народ. От того все понятия их, все взгляды и убеждения – чисто в народном русском духе XVII-го и XVIII-го столетий. От того у всех их проходит один и тот же чисто-народный взгляд и на веру, и на гражданственность, и на науку.

Из приведенных нами выше нескольких отрывков из раскольничьих сочинений можно видеть, насколько они близко к народу и по характеру изложения и слововыражения и по своему воззрению; но для полноты исследования мы приведем еще несколько выдержек из раскольничьей литературы, чтобы видеть, что воззрения раскольников совершенно совпадают с воззрениями русского народа XVII и XVIII столетия, на разные нравственные явления и политические события. Возьмем для примера «Видение о хмелоном, от чего уставися сие гореланое вино душегубное человеком». – сочинение написанное, сколько можно судить по слогу и складу его, никак не позже конца XVII го или начала XVIII го столетия, и резко выражающее характер нравственно-практических убеждений, или воззрений русского человека и русского народа XVII и XVIII столетий. Вот как ведет свою речь автор «Видения»... «Братия разумейте хмелоное питие от беса сотворено быти на пагубу душам православным христианам и на вечную муку. По вознесению Господа нашего Иисуса Христа ходящие ученицы Его по земли: и учащие людие заповедем Христовым и истинной вере христианской и закону Божию: Сатана же завистью своею распален, позавиде доброму делу Божию, нача с бесы беседовати, како бы уловити и погубити род человеческий пиянством: наипаче же верных христиан: и выступи один у них из собора бес: и глагола сатане: аз ведаю, господине, от чего можно есть сотворити горелко-пияное вино: сатана даде ему власть: пиянаго: и нача с ним беседовати: и глагола ему бес: еще аз ведаю, господине, яко осталось той же травы, что есть прельстил Ноеву жену до потопа: сия на оровицких горах аз же пойду по тое траву: и прельщу человека некоею еюже обрящу. И воста сатана с престола и поклонися ему до земли: воздаша хвалу и честь великую; и посади его на престоле своем и положи на главу его венец: и облече его в порфиру: и даде скипетр царския: и нарече имя ему пияный бес: и не помнози времени: понде бес путем своем: и обрете человека некоего на полиятике идуща из града во ин град и обнищавша зело и рече бес человеку, камо идешь человече; и глагола человек бесу скитаюсь от бедности. И рече злобный человеку тому: возвратися во спять и поиде во град, из негоже пришел еси: семо и по времени прииди науреченное место: еже преобретеши себе приреде источник течет и аз ти сотворю предивную вещь: и будеши у царя пожалован: чего ты не ведаеши. И поиде человек той в путь свой: а бес побежал скоро на оровицкия горы и взя тря еже есть хмель и возвратися на преждереченное место приреце источника и приготови сосуды и кубы: по времени прииде и человек той на уреченное место идеже прибывают и научи его бес како солот и варити брагу дóндеже воскипит и уготовиша орп и горни: и поставиша кубы и палиша браги: накрыта горшками и тестом замазаша: с трубами и сквози кади пропустиша: и налита кади воды и подложиша огня: и начаше варити: и понде сквозь кади трубами: яко некая премудрость и на ум человекам не изыдет тако умудри бес на погибель человеком, но и паче же православным христианом: и налив скляницу: и даде человеку тому и посла его к царю яко здары честныя: и по времени созва царь вельмож своих: и нача дивитися, каково есть сие питие: и налья чашу сам царь испив и потом даде вельможам: своим и быша все веселы: и начаша человека того дарити чего ему ни на сердце не взыде: и глагола царь человеку тому: кто тебе указал таковое питие сотворити, поведи его ко мне: и аз ему дам полцарствия моего; бес же тогда поиде в свое место: и поклонися сатане и сказа подробну како сотворил пияное и человека научи и к царю его отпусти яко здары честные: и весел бысть сатана и нача дивитися и даде ему власть сатана: царскую в пиянстве побрати побещанию (по обещанию); и еще даде ему сатана триста бесов к пиянству людей прогоняти наипаче же православных християн и бысть честен и велик той бес: от сатаны человек той прииде от царя на прежде реченное место: и не обрете беса; и возвратися к царю: откуду человек сей пришел и камо поиде и еще глагола человек той к царю не скорби о семь, аз ти умею зелное то сотворити: и бысть человек первой в полати: с велможами и друг царю и рознесе то пияное зелье питие в Сысари и в Литву и по всем царствам; и странам и потом же на кончину века сего и к нам прииде в русскую землю на погибель душам христианским: и на вечную муку и потом прииде в русскою землю злая брань матирная на осквернение земли и воздуху и всей твари и за тем прииде в рускую землю антихристова знамения и пришествия его: егда же исполнися лето от воплощения Божия Слово 1666 тогда и сам антихрист приидет и имать царствовати три лета и шесть месяц и веру истину истребит и крест Христов возненавидит, возлюбит крыж латинский мерзость запустения и будет вера нечестивая проклятая: и хотящим о Христе жити великое гонение будет: и будут во время то князи немилостивые и судьи неправедные: а пастыри аки волцы: и губители душам христианским: не учители, но губители: тогда век сей окончевается. Аминь»³⁸⁶. – Нет, кажется, никакой нужды пускаться в длинные суждения для того, чтобы доказывать народность подобных сочинений раскольничьих писателей. Дело ясно само собою. Сопоставьте эти сочинения с «писанием», например, «Афродитиана Перса», с «сказанием яко Христа по священство поставили»³⁸⁷, с разными «Рафли», «Шестокрылами», «Воронограями», «Остромиями», «Звездочетьими», «Аристотелевыми вратами» и подобными произведениями философии старых русских грамотеев³⁸⁸, представляющими странную смесь разных языческих верований народных с началами христианскими, – и вы увидите, что в них изложено только то, что мыслил и во что веровал народ, и изложено таким языком и такою речью, какими говорил и любил говорить наш народ в XVII и XVIII столетиях...

Но особенно народны писатели раскольничьи в своих сочинениях содержания исторического или повествовательного. Читайте «Житие протопопа Аввакума», им же самим написанное; читайте «Историю выговской пустыни» Ивана Филиппова, и вообще какое угодно сочинение раскольничье исторического, или повествовательного содержания, – и вы убедитесь в этом как нельзя больше. Все рассказы их, даже все чудеса, которыми так переполнены эти сочинения, – чисто в народном русском духе. Филиппов так, например, рассказывает о предсмертных семи днях вдовы Евдокии Андреевой, постриженицы женского раскольничьего монастыря на Выге. «Лежала она пред смертию, семь нощеденьств вельми тяжко, а не постонула, ни охнула, и если кто спросит ее: бабушка не можешь гораздно она отвещает: все ладно!!, во время болезни сын ей Лука Федоров прииде близь ея тихо, дабы она не слышала, и видит ю губами и всеми устнама маленко почавкала, а сама тихошенко шепчет, ногдаб то напитися до сыта, и оной Лука проговорил ей, хочешь ли матушка питии! Она же глагола, нет ни хочю»³⁸⁹... Или возьмем рассказ Аввакума о чуде, совершенном, будто бы, им же самим. Дело идет об исцелении ослепших кур «боярыни Евдокии Кириловны»; а самый рассказ начинается с того, что у Аввакума была курица от породы этих, чудесно исцеленных им кур «Евдокии Кириловны», и что эта курица чудесным образом несла Аввакуму целый год по два яйца на день. «Курочка у нас черненька была», говорит Аввакум, «по два яичка на день приносила робяти Божиим повелением, нужде нашей помогая; Бог так строил. На карте везучи в то время удавили по грехом, и нынеча жаль мне курочки той, как на разум придет. Ни то курочка, ни то чудо было: во весь год по два яичка давала, сто рублев при ней плюново дело! Жалею! И та курочка, одушевленное Божие творение, нас кормила, и сама с нами кашку сосновую тут же из котла клевала, или и рыбки прилучится, и рыбку клевала и нам против того два яичка давала. Слава Богу, вся сотворившему благая! И непросто она нам и досталася. У боярыни куры все переслепли и мереть стали, так она, собравши в короб ко мне их прислала, чтоб де батько пожаловал, помолился о курах. И я подумал: кормилица, то есть, наша, детки у нея есть, надобны ей куры; молебен пел, воду святил, куров кропил и кадил; потом в лес сбродил, корыто им зделал, из чего есть, и водою покропил, да к ней все отослал. Курки Божиим мановением исцелели и исправилися по вере ея. От того-то племени и наша курочка была»³⁹⁰.

Выслушаем еще следующую челобитную раскольников XVIII века, направленную против реформ Императора Петра I-го. «Мы», писали в этой челобитной раскольники XVIII века, «смотряюще недремательным оком познаваем, яко от лет по числу 1666-му конец прияша пророчествия, а совершенное же всея злобы исполнение исполнися на Петре: егда исполнися число зверя 1666 лет, в то лето царь Алексей Михайлович с Никоном отступи от св. православной веры, а после его в третьих восцарствова на престоле всея Русии сын его первородный Петр, и нача превозноситися паче всех глаголемых богов, сиречь помазанников, и нача величатися и славитися пред всеми, гоня и муча православных христиан и распространяя свою новую веру, и церковь по всей России в 1700 году возобнови; уничтожи патриаршество, дабы ему единому властвовати, не имея равного себе, дабы кроме его ни каких дел не творили, но имели бы его единого превысочайшею главою, судиею всей церкви, приял на себя титлу патриаршескую, и именовася отец отечества и глава церкве российские и бысть самовластен, не имея никого себе в равенстве, восхитив на себя не точию царскую, но и патриаршескую власть, и нача себя величати и славити, возвышаяся на всяка возобновления; в 1700 году собра весь свой поганый синклит в 1-й день генваря месяца и постави храм идолу ветхоримскону, Янусу, и пред всем народом нача творити чудеса, под видом фавмазии, и вси воскликнуша ему единогласно: виват, виват новый год! От того дни разосла своя указы во всю Русию, повеле празновати новое лето, разрушая законную св. отец клятву, иже на первом вселенском соборе положенную праздновати новое лето в 1-й день сентября месяца, разрушая сию законную клятву, и при том своем янусовском собрании поздравление прият за Императора Августейшего, сиречь над всеми обладателя. Оле, благоразумная чада, вонмите зде, коему ежегодно празднуете новый год? Все Господнии лета истреблени, а сатанины извещены, воистину исполнися здесь тайнозрительное откровение и власть первого зверя всю творити пред ним, и творяше землю и вся живущая на ней, да поклонятся ему. Удалятися и бегати подобает нам во антихристово время от еретических жертв, понеже в откровении Иоанна Богослова, во главе 12, писано, яко церковь побежит в пустыню, вернии христиане, истиннии раби Христовы побежать в горы и вертепы, и спасутся. Понеже Петр нача гоняти и льстити и искореняти остаток в Русии православную веру, своя новыя умыслы уставляя, нова законоположения полагая, по духовному и по гражданскому расположению составя многие регламенты и разосла многие указы во всю Русию с великим угрожением о непременном исполнении оных, и устави сенат, а сам бысть над ним главою и судьею главнейшим; тако нача той глаголемый бог паче меры возвышатися, учиня описание народное, и счисляя вся мужска пола и женска старых и младенцев, живых и мертвых, и облагая их данми велиими, не точию на живых, но и на мертвых таково тиранство учини, с мертвых дани востребова. Егда же той Император или монарх, сиречь единоначальник или единовластитель народное описание учини, называя то ревизиею или исчислением душ человеческих, которые приняли его за императора и за единовластного правителя, мы от Христа Спаса научихомся закон и заповеди Его сохраняти и веру святую блюсти, и таковому лжехристу в послушество отдатися не хощем и в книги его законопреступныя писатися с нечестивыми никогда не будем, да и хотящим спастися никому не советуем: творите с нами, что хотите: ибо есьмы христиане единого исповедание у 7 вселенских соборов св. отец, и св. страдальцев соловецкой обители, пострадавших за древнее благочестие: того исповедания и мы держимся, и в книги ваши законопреступные гражданские, в силу указа вашего императора и его законоположений ревизии, не пишемся: ибо мы от крещения записаны есьмы в книги животныя у Царя небесного; понеже видим во святом писании, яко прежде бывший в Русии благочестивии цари Иван Васильевич, Федор Иванович и Михаил Федорович и Алексей Михайлович, бывший в благочестии до Никона патриарха, яко сии вси народного исчисления от мала до велика мужеска пола и женска, живых и мертвых и всего общечеловечества не творили и оставляли то в судьбу правительства всемогущего Бога. Зрите человецы и вонмите и рассмотрите по святому писанию, в киих летех жительствуем, и кто ныне обладает вами: ибо дух Петров царствует во всех до скончания века, якоже свидетельствует книга: кабинет Петра Великого: ибо дух государей русских есть дух Петра Великого. Петр Великий, восхищая на себя славу сына превысочайшего, именовася Петр Первый, и прочии по нем такожде именуются, и паки именовася божеством Русии, якоже свидетельствует книжка: кабинет Петра: он бог твой, он бог твой, о Россия!»³⁹¹... В этой челобитной раскольников XVIII столетия высказаны не их одних мысли и убеждения касательно Петра Великого и его реформы. Мнение о пришествии антихриста и воцарении его в русской церкви и государстве существовало в народе еще со времен царя Алексея Михайловича и патриарха Никона, в первый раз так энергично принявшихся за церковные и гражданские улучшения, бывшие так не по душе русским людям того времени... Никон с беспримерною дотоле энергиею занялся устранением укоренившихся беспорядков церковных и благоустроением церковного чина; простые русские люди того времени не в состоянии были возвыситься до здравого понимания его намерений и действий; и потому патриарх Никон первый заклеймлен был со стороны этих простых людей именем антихриста. Алексей Михайлович был спасен от этого имени только могучею личностью Никона: народ знал и чувствовал, что если царь и делает какие-нибудь перемены в жизни государственной, что если он и допускает какие-нибудь нововведения в ней, то действует так только по воле и влиянию патриарха... С кончиною Никона прекратились толки об антихристе; в короткое царствование Федора Алексеевича умы успокоились: теперь не было преследований, не было и борьбы. Но это затишье было непродолжительно. На престол вступает Петр – дотоле не бывалый на Руси преобразователь политический, разрушающий все, что только могло сколько-нибудь противоречить его преобразовательным планам, – и прежнее мнение о воцарении на престоле русском антихриста переходит в решительное убеждение народа. Простой «книгописец» Гришка Талицкий открыто проповедовал в своих тетрадках, что Петр Первый как «осьмой царь» – антихрист; что ему нужно противиться во всем, как сыну погибельному, и проч..., – и его проповедь находила живое сочувствие во всех разнородных слоях тогдашнего общества. «Тамбовский архиерей Игнатий, иконник Ивашка Савин, московской мещанской слободы церкви Адриана и Наталии пономарь Артимошка Иванов, сын его Пашко, Варлаамеевской церкви поп Лука, боярин князь Иван Иванович Хованский, церкви входа в Иерусалим, в Китае у Троицы на рву поп Андрей и попадья его Степанида, кадашевец Феоктистка Константинов, племянник Талицкого Мишка Талицкий, садовник Федотка Милюков человек Стрешнева Андрюшка Семенов, с Пресни церкви Иоанна Богослова распоп Гришка, хлебенного дворца подключник Пашка Иванов, Чудова монастыря первый поп Матвей, Угличского Покровского монастыря дьячок Мишка Денисов, печатного дела батырщик Митька Кирилов, ученик Талицкого Ивашка Савельев», – все это были люди, живо разделявшие убеждения Талицкого касательно императора Петра и его реформы³⁹². Василий Левин – сын простого служилого человека Андрея Левина, проживавшего с 1695 года в пензенском уезде, в селе Левине, Василий Левин – сначала – простой рядовой, потом капитан, и наконец монах Предтеченского пензенского монастыря с именем Варлаама, до такой степени был убежден, что в лице Петра царствует на престоле русском антихрист, что не задумался даже во всеуслышание кричать об этом с крыши одной лавки в Пензе, когда здесь был большой базар и толпились целые тысячи народа³⁹³. Как бы-то ни было; – но то несомненно, что убеждение Талицкого и Левина с их сообщниками касательно Петра и его реформ разделяли многие другие русские люди того времени. Со времен Петра тягости новой государственной жизни стали невыносимыми для народа. Бесчисленные реформы и всесторонние преобразования всею своею тяжестью ложились на народ. Беспрерывные войны изнурили его рекрутскими наборами и сгубили тысячи людей. Жестокие пытки, преследования и страшные казни возбудили ненависть к Петру. Народ заявлял свое недовольство и желания, горько жаловался на свою злосчастную долю и взывал о помощи, но жалобы и стоны его редко доходили по назначению... Таким положением вещей легко было воспользоваться недовольным из главных коноводов, для того, чтобы натрубить простым людям, будто погибла всякая правда на земле, будто на Русь православную излились все «апокалипсические фиалы горести», – настали последние времена и в мире нет более жизни... Оставалось сказать народу, что в лице царей русских царствует антихрист, что царство русское – царство антихристово; и – вот, из среды самого же народа являются открытые проповедники мыслей об антихристе и его видимом царстве на Руси. Народ с жадностью слушал этих проповедников, с жадностью читал и перечитывал их сочинения, от начала и до конца проникнутые мыслями об антихристе и его царстве, – и в простоте сердца, под впечатлением невзгод своей жизни решился верить тому, о чем говорили эти проповедники и что писали они в своих сочинениях. При такой обстановке, ему казалось сущею правдою все то, о чем они говорят, что они пишут в своих сочинениях, – ему казалось, что все это чуть ли ее каждый день бросается в глаза ему и оправдывается на опыте, – и понятно, от чего он так охотно увлекался обещаниями спасти свою душу и избавиться от тягостей жизни... Вот почему учение раскольничьих проповедников так широко обхватило русский народ Народе шел толпами к этим проповедникам, с жадностью читал, или слушал пылкие речи их о спасении от житейских тяжелых обстоятельств, о терпении во время гонений антихриста и усердных слуг его... А проповедники, убежденные в правоте своего слова и дела, живя потребностями и нуждами народа, говорили в его духе в характере, со слезами на глазах, с видимым участием к страждущему народу.

После этого нам нет, кажется, никакой нужды пускаться в длинные суждения о народности раскольничьих писателей, или раскольничьей литературы. Дело так ясно само собой. В раскольничьей литературе, как можно судить на основании предыдущих исследований, отлились, сели можно так выразиться, все понятия русского человека XVII-го и XVIII-го столетий, довольного своими убеждениями и ожесточенного против законных правительств – церковного и гражданского, все взгляды его и убеждения теоретические и практические, религиозно-нравственные и политические, и проч... В ней сказался русский человек и русский народ XVII-го и XVIII-го столетий, – сказался со всем добром и злом своей жизни, со всеми интересами духовными и гражданскими, со всеми задушевными своими мыслями и чувствами, желаниями и надеждами, со всеми нуждами и потребностями.

***

Мы обозначили, по возможности, главные черты, составляющие своею совокупностью общий характер и господствующее направление раскольничьих писателей и раскольничьей литературы, – этих зловредных двигателей раскола и его общины. И из того, что сказано нами о религиозном направлении писателей раскольничьих, о силе убеждений их и о народности и народном выражении их, легко, кажется, понять, почему их сочинения всегда так сильно действовали на народ. Но признавая раскольничью литературу значительною поджигательницею раскола, как общины, еще доселе устойчивой в своем противоцерковном и противогосударственном характере православный христианин не может не болеть душою об увлекающихся этою литературой, в существе дела вещающею веру душевредную и дела богомерзкие. На православных приходских пастырях лежит долг неослабно, мало по малу, разоблачать ложь мнимой религиозности, самообольщенной искренности и измышленной народности раскольничьих писателей.

Не далее как в прошлом годе в иностранных и наших газетах долго трактовали о похищении и насильственном крещение католиками еврейского мальчика Мортары. Похищение это, вовлекшее римскую церковь в продолжительный постыдный для нее процесс, вызвало немало справедливых нареканий на противозаконные действия римской пропаганды даже со стороны благонамеренных католиков. Трудно было тогда и подумать, чтобы римская пропаганда повторила подобный проступок. На деле вышло иначе. В августе текущего года, в стенах вечного города произошло опять похищение и насильственное крещение католиками одной еврейской девочки. Вот что рассказывает об этом знаменательном подвиге римской пропаганды один из наших журналов. «Одна малютка евреянка, получив за что-то выговор от своей матери, плакала на площади Santa Catarina di Funari, в Риме. Одна дама, бурбонка, увидев ее отчаяние, подошла к ней и насильственно, не смотря на ее крики, увела ее в приют, учрежденный правительством для детей, обучающихся правилам католической религии. Приходит туда мать и требует возвращения своего ребенка, но ей отвечают, что евреи, раз поступившие в это заведение, не имеют более ни отца, ни матери и никаких родственников. Все возражения несчастной матери, явившейся за своею дочерью, были тщетны и малютка ее до сих пор содержится в приюте».

Но новое похищение совершилось агентом римской пропаганды в самом Риме и, так сказать, в глазах главы католичества. Мало этого, незаконному поступку католичество указывает происхождение отнюдь неслучайное и выводит его из существующих учреждений и церковной практики, в силу которых, «евреи, раз поступившие в это (миссионерское) заведение (хотя бы они увлечены были туда насильно, даже похищены!) не имеют более ни отца, ни матери и никаких родственников». Значит на подобные факты нельзя смотреть как на явления случайные, как на злоупотребления частных лиц; они вытекают из начал и направления современной пропаганды католической, о которых мы и намерены сказать здесь несколько слов.

Было время, когда Рим шел к своей заветной цели – к покорению престолу св. Петра всех царств и народов – путем чисто внешнего, грубого насилия, когда он подчинял себе язычников и еретиков, при посредстве светской власти, инквизиторов и монашеских орденов, огнем, мечем, темничными заключениями, пытками, кострами, конфискованием имущества и проч. и проч. Было также время, когда он чисто внешнее, грубое насилие счел нужным заменять насилием нравственным и, для осуществления своей любимой мечты, в лице Ксаверия, Рикчи, Побили, Шаля, Поссенина и целого легиона подобных им, употреблял в дело в одних странах науку, искусства, ремесла, торговлю и другие подобные средства, в других – хитрую политику, интриги, происки, шпионство, заговоры, возмущения и даже по временам яд и кинжал... Времена эти, обнимающие историю римской пропаганды и вообще римской политики до конца прошлого столетия, прошли невозвратно. Рим убедился, что пользоваться старыми средствами стало неудобно, да и невозможно. Виды и интересы Рима, его цели а средства стали известны и вполне оценены. Что же делает в таких стесненных обстоятельствах римская церковь? Не изменяя своей вековечной мечте владычества над всем миром и своей основной политике, она в лице своих агентов начинает действовать в новом духе и направлении. Правда, в этом новом направлении, как и в прежних, основное начало тоже самое, т. е. насилие; но оно является теперь, по крайней мере в деятельности римской пропаганды между обществами христиан не римского обряда в новом виде и облике, с новыми характерными чертами.

Обходя миссионерскую деятельность католиков в языческих странах, укажем, в видах ознакомления с современным направлением римской пропаганды, на те средства и приемы, какими она пользуется в европе и азии с целью совращения в католичество и унию христиан других исповеданий, к которым она теперь гораздо внимательнее, чем к самым язычникам.

Католики с давнего времени имеют в Константинополе, Бейруте, Яффе, Иерусалиме и других городах востока свои школы, приюты, госпитали которые большею частью носят громкие названия, свидетельствующие, по видимому, о самоотвержении, милосердии к страждущим и безкорыстной христианской любви их учредителей. В этих заведениях, по ходячей там молве, готовы дать приют и пособие всякому без различия пола, возраста, вероисповедания, готовы учить кого угодно даром, ради Христа, без всякой задней мысли, без всяких интересов. Но, на самом деле, это заманчивое сострадание к страждущим и безкорыстная любовь к ближним, не более как маски, под которыми кроется римское преобладание; указанные благотворительные заведения не другое что, как сети, весьма удачно и рассчитано расставленные римскою пропагандою для уловления православных. Вот сцены, которые постоянно разыгрываются в этих заведениях. – Бедный армянин, грек, или араб отдает в католическую даровую школу свое дитя с полною уверенностью, что дитя выучится всему нужному, кроме новой веры. Проходит год, другой; все как будто идет благополучно и для отца и для дитяти. Наконец, изумленному неожиданностью отцу объявляют, что дитя его в следствие сердечного влечения и неотступных просьб присоединено к католическому закону, вне которого нет спасения. На протест, ни жалобы отца не помогут в этом разе; они скорее повредят ему, потому что в подобных случаях в дело вмешивается консул католического закона и дитя, под его влиянием, отнимут у родителей и увезут куда-нибудь далеко. Такую же вопиющую недобросовестность приходится встречать православным, ищущим в болезни медицинской помощи и приюта в больницах и госпиталях католиков-благотворителей. Православного священника ни под каким видом не пустят туда к опасно заболевшему, и последнему или грозит опасность умереть без напутствия, или он, теснимый неотступными убеждениями, внушениями и угрозами неминуемых вечных мучении во аде и проч., вынужден бывает принять таинство исповеди и св. причащения из рук католического патера, который, разумеется, не преминет случая присоединить его прежде к своей церкви³⁹⁴!

Так как эти и подобные проделки римского апостольства на востоке с течением времени делались известными и католическая пропаганда, уличенная в грубом обмане, которых она маскировала свои тайные замыслы, начала в последнее время встречать недоверие и открытое презрение; то Рим счел нужным надеть на своих агентов новые маски и вооружить их более тонкими средствами обмана и лицемерия. Не смотря на то, что sistema accommodationis в грубом ее виде была торжественно осуждена и запрещена еще папою Климентом VIII, римский первосвященник не устыдился в нынешнем годе одобрить и ввести в употребление известный проект изменника православию князя Гагарина³⁹⁵. По смыслу этого проекта. католические миссионеры для успешного совращения православных в унию, а потом в католичество, должны отрастить бороды, надеть одежду православного духовенства, должны, скрывая свое исповедание и свои виды до времени, совершать богослужение по обряду православному и учить в духе православия!

Впрочем, благотворительными заведениями не ограничивается деятельность римских миссионеров: в ее сферу входят православные всех возрастов, званий, состояний и притом не только частные лица, но и целые общества и области В деле совращения частных лиц пропаганда прибегает главным образом к деньгам и обещаниям житейских выгод. Она берет на поруки должников, банкротов, преступников, принимает на себя труды ходатайства и адвокатуры по делам тяжебным, дает в долг деньги, кормят лентяев, делая все это под непременным условием принятия католического учения теми, кому она благодетельствует. Эти средства к приемы прилагает она, конечно только в больших размерах, и к целым обществам и областям православного население. Особенное внимание обращается всегда на те области и общества, которых положение в чем-либо стеснительно и обстоятельства запутаны, а запутываются они нередко самими же римскими агентами, которые хорошо знают, что в мутной воде рыбу ловить удобнее. К подобным обществам и областям всегда являются с предложением своих услуг и помощи не званные римские благодетели и, под условием принятия унии (на первый раз), которой обещается целость прежнего богослужения, учения и обрядов, обещают покровительство Рима, Франции, сулят разные льготы государственные, предсказывают о несомненных благодетельных переменах по части администрации гражданской, церковной и проч. и проч.³⁹⁶ Образцом их деятельности в этом отношении может служить Болгария, которой католические миссионеры обещали, под условием обращения в унию, дать национальных священников, наделить все бедные церкви утварью православною, обещали народу разные льготы и благодетельные для него реформы, и в то же время представляли в самом неблагоприятном виде греческую церковь, выдумывали небывалые злоупотребления константинопольского патриархата в отношении к славянам и, для большего успеха, распускали слухи в известной местности, что вся остальная нация, кроме того околодка, приняла давно унию, уверяли всю европу в поголовном обращении в католичество всех болгар. Между тем все их подвиги ограничивались обращением в унию нескольких деревень, жители которых и не подозревали, что уния имеет связь с католичеством, и, когда узнали, что были нагло обмануты, то опять обратились к православию, которому и не думали изменять³⁹⁷.

Можно было бы указать еще несколько фактов из истории современной римской пропаганды на востоке, но, по нашему мнению, и указанных достаточно, чтобы безошибочно определить главные черты современного ее направления и начала им движущие. Черты эти, при сознании которых вполне понятен подлинный смысл похищений католиками еврейских детей, следующие: лицемерная благотворительность и скрывающийся под личиною ее наглый обман и постыдное хищничество для католичества членов других религий и исповеданий. Удивительная изобретательность римской честолюбивой политики, но еще удивительнее то, как римский первосвященник, величающий себя непогрешимым наместником И. Христа, дозволяет своим апостолам пользоваться столь постыдными средствами в святом деле апостольства! Что следует из этого? Во-первых то, что римская церковь изжила все, что у ней после уклонения от единства вселенской церкви было сколько-нибудь доброго, здорового, правдивого, что начала современной ее политики суть несомненные предвозвестники ее старческой дряхлости и близкой смерти; во-вторых – то, что особенно в настоящее время нужно быть на страже истины сынам православия: ведь чего не дозволит себе общество, принявшее в руководство правила противные чести, совести и любви христианской!...

Г.

«Духовный дневник» с января 1864 года будет издаваться, по благословению Святейшего Правительствующего Синода, при Харьковской Духовной Семинарии.

По главной цели своей – быть душеспасительным и религиозно-наставительным чтением – как для приходского духовенства, так и для православных прихожан. Духовный Дневник будет состоять из следующих отделов:

Отдел I. Свод библейского учения о том или другом предмете по требованиям духовных нужд православных христиан. Краткие выписки из творений св. Отцов и учителей вселенской и отечественной Церкви, преимущественно относящиеся к нравоучению и христианской педагогике.

Отдел II. Краткие поучения, простые и приспособленные к особенно заметным духовным нуждам и обстоятельствам православных христиан. Назидательные размышления. Описание разных особенных, поучительных и поразительных случаев из жизни христиан – прихожан. Опыты действия проповеди Слова Божия и Таинств. Богоугодные подвиги. Примеры благочестия, благотворительности и под. Вопросы и ответы в разрешение недоумений по обязанностям приходских пастырей и по духовным нуждам пасомых. Взаимная корреспонденция приходских священников по сим предметам. Духовные советы и проч.

Отдел III . Здесь найдут место археологические исследования о Богослужении нашей Православной Церкви, имеющие целью, дознанием священной древности наших священно-служений, возбудить в читателях чувство благоговения в нем. Изъяснение церковных служб, как в полном их составе, так и в отдельных священнодействиях, в особенности тех чинопоследований и обрядов, совершение которых будет совпадать современен выхода журнала. Обличение суеверий, которые простой народ соединяет с известными праздниками. Взгляды на образ поведения в тот или другой праздничный день.

Отдел IV. Полезные для ревнующих о благочестии мысли, изречения, сведения, библиографические указания на вновь выходящие книги, особенно замечательные по своему направлению.

Приложение к журналу, с особою нумерациею листов, собственно для подписчиков Харьковской епархии, будет состоять из следующих отделов:

а) Епархиальное управление. Начальственные распоряжения по духовному ведомству, как важнейшие общие, так и частные епархиальные, требования, вызовы, приглашения, объявления и проч.

и б) Епархиальная статистика. Нравы и обычаи отдельных местностей или приходов, господствующие в них добродетели и нравственные недостатки; предрассудки, суеверия, поверья; сравнение современного нравственно-религиозного состояния прихожан с прежним; грамотность, благочестивые обычаи и обряды, крестные ходы, история их и проч.; описание всего достопримечательного в епархии в религиозном отношении. Извлечение из книг, ведомостей и отчетов по разным местам епархиального управления.

Журнал будет выходить еженедельно листами: по общим отделам будет выходить в количестве двух печатных листов, а по отделам. Приложение не менее одного листа в неделю.

Цена годовому изданию, с пересылкою и доставкою, без Приложения – 4 р., а с Приложением – 5 р. Следовательно желающие могут выписывать или один журнал, или одно Приложение, или тот и другое по означенным ценам.

Подписка принимается в Редакции Духовного Дневника при Харьковской Семинарии и у местных Благочинных Харьковской епархии.

Гг. иногородние благоволят дать подписки относиться исключительно в Редакцию, адресуя пакеты, без всяких других обозначений, просто: В редакцию журнала «Духовный Дневник», в Харькове, и вместе с тем на требованиях своих подписывая ясно и четко свое звание, имя, фамилию и место жительства.

Редакция Духовного Дневника покорнейше просит всех образованных лиц, особенно духовенство Харьковской Епархии, присылать, для помещения в Духовном Дневнике, свои статьи, соответственные содержанию вышепрописанной программы.

***

Печать дозволяется. Киев. 1863. Декабря 5 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Почти всем большим церковным праздникам предшествуют так называемые предпразднества, в чине богослужения которых предначертывается церковью образ праздника, указывается дух его и историческое и догматическое значение в жизни церкви и человечества. Преимущественно церковная поэзия исполняет дело предвозвестницы наступающего праздника: в богослужение вводятся особенные церковные песнопения, приготовляющие чувство и разумение верующих к достойному сретению праздника. Только немногие из праздников предваряются и особенными предпразднственными священнодействиями, и в этом отношении первое место занимает праздник Пасхи, приготовлением к которому служит вся страстная седмица, посвященная воспоминанию последних дней жизни Спасителя. Затем следует праздник Рождества Христова и Богоявления, предшествуемые особенными предпразднственными навечериями. Остановим наше внимание на одном из этих навечерий, именно – праздника Рождества Христова.

Уже с 20-го декабря церковь начинает свое предпразднество Рождеству Христову и вводит нас в дух и значение праздника своими возвышенными песнопениями. Церковь приглашает верных «вознестись мыслию и сердца правостию» к Христу, «дарующему всем божественное обновление духом», к «Христу Человеколюбцу, смиряющемуся за благоутробие многое». Церковная поэзия то касается исторических обстоятельств Рождества Христова – видит пред собою Иосифа-обручника, «смущенного, не ведущего страшного таинства», и устами Девы успокаивает его благочестивую душу; видит «Деву, грядущую родить Сына предвечного Бога»; звезду, «возвещающую хотящего родится Христа»; вертеп, «приемлющий невместимого всеми»; ясли, «готовящиеся восприять жизнь вечную»; пастырей, в простоте души внемлющих славословию небесных сил и «свидетельствующих страшное чудо»; волхвов, приносящих дары предвечному Богу-Младенцу…

То раскрывается в высоких, оживленных картинах, в которых образно представляет безконечную благость Божию к человеческому роду: «Радости исполнитеся вси концы! Адаме, ликуй! О чудо неизреченное! Безначальный начинается; бесплотный воплощается; в вышних живый, яко младенец, вменяется, вертеп приемлет содержащего всяческая... пророческие облаки отверзаются, благодать процветает, истина возсия, престают гадания сеновная, дверь Едема отверзеся – и пастырие со ангели поют непрестанно: в вышних слава, мир в мире»!...

То живет движениями благочестивого чувства и стремится к самому месту великого события; «Веселися, Вифлееме; благоукрасися, готовися на сретение Девы Богоматери, украси входы, помажи миром ясли твои; в тебе бо Владыка прострети имать луча своего Божества»...

То проникает в глубину веков, ждавших обетованного Спасителя мира, и зовет к радости св. пророков, возвестивших рождение Бога: «Се воззвание наше приходит; избавление просвещение, жизнь и спасение раждастся. Пророче Давиде, восприема псалтирь и гусли и песновоспой Духом Святым – раждается Господь славы Христос Бог, прежде денницы из чрева Отча возсиявый! Гряди, Исаие, возопий: се Дева имать во чреве Избавителя мира! Радуйся, Иессее, процвете бо корень твой! От бедра твоего, Иудо, приходит Господь. Души праведных вси и подземная, купно радуйтеся: се бо избавление всех явися»!...

То с особенною любовью воспевает славу пресвятой Девы и величает ее смиренное служение человеческому спасению: «Радуйся, чистая, Божий град одушевленный, в нем же Бог, не оставль горних, вместитися благоволи! Радуйся, село Невместимого, плотию раждающегося и неизреченною нищетою ныне обогащающего мя!... Всесвятая Дево, светлая Владычня палато, како возшла еси в малейший вертеп, Царя Господа нас ради воплощшегося родити! Приидите, земнороднии, согласно воспоем Деву, из нея же Христос раждается, общие радости Ходатай и Виновник»!...

То предлагает глубокие догматические истины, светом которых озаряется для человечества день Рождества Христова: «Господи Боже мой! в рабий облещася образ восхотел еси, яко да работы мя лукавого избавиши!. Песнословлю Твое благоутробие и предпразднственную песнь Тебе воспою, рождением Твоим Божественным возрождение дающему мне и к первому мя благородию возводящу... Всевиновная и вседержительная жизнь, безмерная мудрость Божия, Христе, приобщаешися человеческие плоти и благодать грядеша подати, и спасти образ, и обезтлити и обогатите человечество, обнищавшее нищетою, Тя бо Единородного Отец очищение в мир посла»...

То обращается к нравственному чувству верующих и побуждает их в духе чистоты, правостию сердца и мысли, пользоваться даром свободы, мира и любви и благочестно праздновать Рождество Всещедрого Дарователя: «Отложим от нас сон лености и срящим душевным бодрством раждающегося Христа и возрастивше таланты благими делы, яко же дары, принесем давшему Христу, вместо злата, ливана и смирны; взирающе Христа смиряющегося, возвысимся от долеретных страстей, смиримся в духе, яко да раждаемого высокотворными делы возвысим»!...

Но особенно часто церковная поэзия указывает христианскому чувству и уму значение праздника: «Христос раждается прежде падший возставити образ»! Это восклицание духовной радости – последние слова предпразднственного тропаря. Ими оканчиваются вечерние и утренние богослужения в течение всего предпразднества – и как нельзя более кстати. Глубокое содержание церковных песнопений, разнообразно представляющих верующей душе тайну воплощения Христова, самое время богослужений – вечер и утро, при полусвете в храме, при этой эмблеме ветхозаветного человечества, возбуждают в христианине глубокое сознание своей падшей природы и располагают его сердце к живейшей благодарности Богу Возстановителю и Обновителю человеческого естества, и последние слова предпразднственного тропаря: «Христос раждается, прежде падший возставити образ»!, особенно, если они пропеты стройным хором, как это бывает в монастырях, оставляют в его душе сильное и глубокое чувство смирения и благодарения, которое, обновляясь в течение всего предпразднества, в свое время, в день самого праздника не заменится, а сольется с новым впечатлением, с новым чувством величия и небесного достоинства обновленной человеческой природы, когда Апостол Христов торжественно возгласит: «посла Бог Сына своего… да всыновление восприимем, и понеже есте сынове, посла Бог Духа Сына своего в сердца ваша, вопиюща: «Авва Отче»! Тем же убо неси раб, но сын... аще ли же сын, и наследник Божий Иисус Христом»!...

Чем ближе к празднику, тем оживленнее церковные песнопения; они почти исключают песнопения, посвященные прославлению Святых, почитаемых в те дни; самые каноны Святым смешиваются с песнопениями, поющими славу рождшемуся Богу.

В последний день предпразднества, в навечерие праздника, церковь уже не ограничивается одними песнопениями; она полагает особенный чин богослужения, главное содержание которого – пророческий, евангельские и апостольские чтения, – первые, из глубины веков открывающие будущее безмерное и непостижимое чудо Божия промышление о человеке; вторые, представляющие историю самого события; третьи – объясняющие верующим догматическое значение праздника. Богослужение, во время которого предлагаются эти чтения, обыкновенно называется царскими часами. Смысл этого названия и глубок, и поучителен. Основываясь на неясных указаниях церковных историков, обыкновенно объясняют это название обычаем греческих императоров бывать в церкви при совершении этого богослужения. Если это и было так; то, конечно, не в этом обычае причина приведенного названия; причина его не одна только историческая. Императоры бывали, да и теперь бывают при различных богослужениях; но от этого богослужения эти не получали нигде названия царских. Помимо исторической причины, помимо верного хранения церковью обычаев христианской древности, существует другая, высшая, догматическая причина, которою объясняется и существовавший обычай, и удержавшееся доселе название³⁹⁸. Название это указывает как на догматическое значение воспоминаемого события, так и на учение о значении церкви Божией на земле. Церковная поэзия в вечерних песнопениях самого праздника выражается между прочим так: «Августу единоначальствующу на земли, многоначалие человеков преста, и во едино владычество Божества язы́цы вероваша; написашася людие именем кесаревым, написахомся вернии именем Божества... Царство Твое, Христе Боже, царство всех веков и владычество Твое во всяком роде и роде»... Празднуя в Рождестве Христовом обновление и восстановление падшего образа человеческой природы, церковь в тоже время празднует и начало благодатного царства Божия на земле, а следовательно празднует свое основание, свой первый день, начало своего миродержавия, так торжественно засвидетельствованное смиренным поклонением мудрецов восточных Богу-Младенцу. Еще прежде зачатия Его, было возвещено Архангелом, что «царствию Его не будет конца». И это-то безконечное царство Христово есть единая вселенская церковь. В ней – престол невместимого Бога; пределы ее – мир, не один только видимый, но, и главнейшим образом, невидимый, духовный; члены ее – все верующие во имя Христа Царя и признающие едино владычество Божества; царство-то ее и есть царство всех веков; силы ее – могучие, животворные начала веры, надежды и любви, побеждающие, созидающие, соединяющие, животворящие человеческие души; борьба ее – вечная борьба добра со злом, духа с плотью, веры – с нечестием, светлой надежды с безотрадным унынием и холодным равнодушием, божественной любви с земным самолюбием... И Основатель ее вечного бытия и безконечного владычества – этот Младенец – предвечный Бог, Христос Царь и Господь. День Рождества Христова есть для нее великая и вечная годовщина благодатного царствия Божия на земле. Вот отчего церковь, проводя в предпразднственной поэзии учение слова Божия о царстве Божием, выражает его еще более видным образом. Она узаконят, на кануне праздника совершать торжественное многолетие, – и не царское только, а вселенское многолетие. В соборных храмах, по совершении обедни, при пении в первый раз тропаря Рождеству Христову, священнослужителя выходят на средину церкви, пред аналогий с иконою праздника, и предстоят, как представители церкви, празднующей свою царственную державу, при торжественном возглашении великого многолетия.

Возглашая многолетие Царю и всему царствующему Дому, в обыкновенные дни царских торжеств, церковь выражает тем свое молитвенное желание всех благ – благоденственного и мирного жития, здравия и спасения и во всем благого поспешения своему первому члену, своему законному защитнику и покровителю; она соединяет с благоденствием, здравием и спасением Царя судьбу всего верующего народа, судьбу людей Божиих, достояния Божия³⁹⁹. Что делает она в отношении к Царю в своих обыкновенных молитвах о Царе; тоже делает она в навечерие праздника Рождества Христова в отношении ко всему своему православно-вселенскому составу. Она воссылает тогда свои молитвенные благожелания к Царю – Богу о здравии, спасении и благоденствии всех своих членов, начиная с Государя и Его царственного Дома, святейшего Всероссийского синода, святейших православных патриархов, митрополитов, архиепископов и епископов и всего освященного причта, правительствующего синклита, военачальников, градоначальников и всего Христолюбивого воинства. Всему своему православному достоянию она испрашивает у Бога тишину, благодействие, изобилие плодов земных и многая лета. Но сила и власть ее в Том, Кто основал свое царство и обещал быть с нею «во вся дни до скончания века» – и церковь, молитвенно пожелав многих лет всем своим членам, великим и малым, правящим и управляемым, обращается с заключительною молитвою к Единому Могущему вся творити по преизбыточествию, да пребудет на ней Его хранящая и утверждающая сила во веки веков⁴⁰⁰. И сколько молитвы, сколько смиренной благодарности, сколько духовного торжества и величия, сколько веры и верности чувствует христианская душа, когда хор певчих запоет в ответ на это заключительное прошение глубоко трогающие слова: «Спаси, Христе Боже! Спаси, спаси, Христе Боже»!...

Торжественным многолетием церковь «празднует свое начало на земле, свидетельствует свою царственную силу и значение в человечестве, укрепляет веру своих членов в царство духа и безконечной жизни и в Того, «Егоже царствию не будет конца». Многолетие, возглашаемое ею в навечерие Рождества Христова, обнимая собою весь вселенский состав царства Христова – церкви, и дало название священнодействию последнего дня предпразднества царского (царские часы). Это – царственное торжество церкви как бы у самых яслей новорожденного Царя, откуда возсияла новая царственная жизнь и истинная свобода человеческого духа!...

Николай Богатинов

Под этим заглавием появились в «Русском Вестнике»⁴⁰¹ изложение и разбор двух замечательнейших современных документов раскольничьей общины. Первый из этих документов издан раскольничьими архиереями, с участием уполномоченного от белокриницкого митрополита, епископа Ануфрия, в Москве 24-го февраля настоящего года. Он оглавляется так: «Окружное послание возлюбленным чадом единыя, святыя, соборныя, апостольския, древле-православно-кафолическия церкве, всем и повсюду пребывающим». Другой документ, издавный 26 июня, носит название: «Соборное определение на Окружное послание».

Считаем нужным познакомить наших читателей с этими в высшей степени любопытными и замечательными документами. Раскол – такая язва в русском обществе и в русской церкви, о которой не могут не болеть сердцем все истинные сыны церкви и отечества. Поэтому всякие движения в нем, особенно такие, в которых обнаруживается дух миролюбия и примирения, или сближения с господствующею православною церковью, должны сильно интересовать всех, кому дорого благо церкви и отечества. Особенно должны они интересовать пастырей церкви, из которых целые тысячи имеют в своих приходах не мало раскольников и на борьбу с ними употребляют большую часть своей пастырской деятельности.

В этом отношении особенно важное значение имеет первый документ – «Окружное послание». До сих пор во всей раскольничьей литературе не появлялось ни одного сочинения, проникнутого таким миролюбием, такою братскою любовью и уважением к церкви православной. Напротив, мы привыкли видеть в раскольничьих сочинениях крайнее проявление ненависти и ожесточения против церкви православной. Окружное послание – это первое раскольничье сочинение, написанное в миролюбивом духе. И тем более мы придаем ему значении, что это не сочинение частного лица, но послание соборное, подписанное несколькими раскольничьими архиереями и одобренное представителем белокриницкого митрополита. С другой стороны и самое время появления Послания придает ему особенную важность. Неудовольствия и споры духовных представителей русских раскольников с белокриницким митрополитом⁴⁰², угрожающие отпадением русской раскольничьей общины от белокриницкой митрополии⁴⁰³, колебание многих раскольников-поповцев между единоверием и беспоповщиною, приобретение последнею многих прозелитов из среды поповцев, – все это показывает, что раскол в настоящее время проживает трудную и важную эпоху в своей истории. Появление в такую пору Окружного послания само собою должно иметь особенный исторический интерес. – По всем этим причинам мы намерены изложить здесь подробно содержание этого послания, излагая собственными словами «Послания» места особенно замечательные.

Поводом к написанию Послания издатели его выставляют желание сохранить пасомых к истинной апостольской вере и предохранить от некоторых ложных учений и лжеучителей, которые появились в среде самого раскола. «Всяко тщание и подвизание должны если имети, возлюбленнии, еже последовала учению божественных писаний, и хранити священные каноны и предания святых апостол и святых отец, иже на седми вселенских и девяти поместных соборех, в различные времена собравшихся, на истребление богомерзских ересей и на утверждение правых велений. О них же божественный апостол взывает глаголя: «помните наставники ваша, иже глаголаша вам слово Божие, их же взирающе на скончание жительства, подражайте веру их: и в научения странна и различна не прилагайтеся»⁴⁰⁴. Так начинается Послание. Затем советуется уклоняться всяких ересей, испытывать писания и предания святых отец, «шествовати средним царским путем, не уклоняющеся ни на десно, ни на шуе; и от всяких злохулений отвращатися, удалятися кривосказательного учения и лжеименнаго разума. «Мнози бо лжеучители и лжепророци изыдоша в мир»⁴⁰⁵, иже «положиша уста своя, и язык их преходит по земли». После того приводятся самые сочинения лжеучителей. Но находя невозможным рассмотреть все такие сочинения, Послание «предлагает на среду» только следующие десять: а) Апокалипсис седмитолковый, б) книгу Евстафия богослова, в) ложное толкование Амфилохиево второй песни Моисеевой, г) слово от старчества инока Захарии к ученику своему Стефану, д) лжесоставленное толкование десяти перст и десяти рогов зверя, е) тетрадь о бражнике, ж) о винном сотворении, з) о картофле мнимо от пандока и других книг, и) о духовном Антихристе, и и) тетради лжепророческие, в них же назначается время и день кончины мира и второго пришествия Христова⁴⁰⁶. «Яже вся суть ложная и баснословная сочинения, в них же проповедуется пресечение христопреданного священства, скончание новоблагодатного закона; царствование последнего антихриста, который аки бы возседает на престолех алтарей господствующей ныне в России церкви, яже, аки бы иному Богу верует и поклоняется, исповедуя под именем Иисуса, не Христа Спасителя, но противника его Антихриста. Таковая безместная и нелепая мудрования посеяна быша злонамеренно от помрачивших совесть беспоповцев и не приметно вкрадаются в христоименитыя люди, дышущия простотою и незлобием, и не могущие отличили истину от лжи».

«Оберегая стадо Христовых словесных овец от душепагубного учения, и во отвращение таковых нелепых мудрований и всескверных плевел, посеянных посреде чистыя пшеницы благоверия, предлагаем послание сие, и молим все христоименитое достояние, вкупе с богомудрым философом преподобным Максимом Греком, глаголюще: «Не всяким ветром учения обноситися, но со многим опасством и трезвенным разумом искушати духи, сиречь, яже от неких писуемыя, книги: сице воистину от Бога суть, по божественному апостолу и евангелисту Иоанну, сиречь: Аще согласны суть повсему с писанным святым Духом, пророческим, и апостольским, и евангельским священным словесем, и неблазненным богословским догматом, возсиявших по них, всюду вселенные богодухновенных святителей и учителей. Аще же не повсему согласуют, ниже сошествуют с богодухновенными писании, яже от неких писуемыя книги, отрынути и гнушатися их подобает, аки хульных и скверных и Богоотлучающих». Затем авторы Послания переходят к подробным замечаниям на каждое из поименованных сочинений.

Из общей характеристики опровергаемых Посланием сочинений, из духа и направления его, можно заключать, что сочинения эти служили только внешним поводом к изданию его; а главное, внутреннее побуждение было тут иное. Мы полагаем, что составители Послания имели в виду провести в раскол новый, более миролюбивый взгляд на православную церковь, уничтожить, или по крайней мере ослабить ту ненависть и ожесточение к ней, которые так сильны в расколе, сделать шаг к примирению с господствующею церковью, и с другой стороны, делая уступки, вызвать и эту церковь на уступки и сближение с расколом, который до сих пор подвергался только осуждению и порицанию от нее В самом деле, перечисливши ложные сочинения, составители Послания вообще обвиняют их в том, что они проповедуют пресечение Христопреданного священства и скончание новоблагодатного закона; где ж сохранилось преемство священства и новоблагодатный закон от апостолов? Уж конечно не в расколе, который при всем самообольщении не считает свою историю очень древнею⁴⁰⁷, – а в церкви православной. Потом мнения этих сочинений, – будто бы на престолех алтарей господствующей ныне в России церкви восседает последний антихрист, будто бы эта церковь верует и покланяется иному Богу, исповедуя под именем Иисуса, не Христа – Спасителя, а противника Его, антихриста, – прямо называет «нелепыми и безместными». А между тем известно, что почти все расколоучители держались этих «нелепых и безместных» мнений. Этот же миролюбивый и уважительный взгляд на церковь православную Послание поддерживает и развивает подробнее при дальнейшем изложении. Не можем только утвердительно сказать – искреннее ли это убеждение составителей Послания, или оно вызвано какими-нибудь посторонними целями и побуждениями. Автор статьи, из которой мы заимствовали содержание Окружного послания, склоняется более к последнему предположению. В этой мысли он утверждается с одной стороны некоторыми противоречиями и непоследовательностью, встречающимися в самом послании, а с другой – изданным впоследствии Соборным определением на Окружное послание, в котором мнения послания или совсем отвергаются, или толкуются превратно, в обычном раскольничьем духе, вполне неблагоприятном для православной церкви. – Что касается противоречий и непоследовательности, то они, можно сказать, неизбежны были в Послании, по причине новых идей проводимых в нем, противных всем преданиям и убеждениям раскольничьей общины. Допустивши ту мысль, что в церкви православной сохранилось преемство священства от апостолов, что в ней хранится новоблагодатный закон, издатели Послания, при строгой последовательности, должны были осудить раскол за его отступничество от истинной православной церкви, должны была вывести заключение о необходимости соединения с нею всех сект раскольничьих, как стоящих вне благодатного царства, вне истинной церкви. Но такого резкого перехода они положительно не могли сделать. За ними стояла огромная, грубая масса раскольников, которая скорее отказалась бы от них, нежели согласилась принять эти новые для них идеи, ниспровергающие вполне их закоренелые убеждения и взгляды, полные ненависти и отвращения к церкви православной. Вследствие этого, выказывая новые взгляды, они должны были их маскировать, чтобы они не бросались прямо в глаза, не поражали ревнивого чувства ожесточенных раскольников. От того-то наряду с признанием истинности православной церкви у них стоят упреки ей в «новодогматствовании» и ссылка на Поморские ответы, вполне противные церкви православной, но глубоко чтимые раскольниками. Мы думаем, что издатели Послания сначала думали слегка провести в раскол эти новые идеи о православной церкви, прислушиваясь и выжидая, какое впечатление произведут они на разные раскольничьи общества, а впоследствии, в случае благоприятного или, по крайней мере, безропотного их приема, представить дальнейшее их развитие. сделать еще новый шаг к сближению с церковью православной. В этом предположении утверждают нас заключительные слова Окружного послания: «В заключение же послания сего, объявляем всем православным христианом, яко помогакнцу Богови, составлен будет устав, или краткое изложение догматов и преданий древле-православно-кафолического исповедания единые святыя соборные и апостольские церкве, который и преподан будет, в руководство и окормление всем православным, священным же и мирским, во еже праве и известве ведати о догматех веры, и о преданиях, о седми таинствах церковных, и о инех нуждных и благословных винах». Само собою этот «устав» должен бы быть издан в духе Послания, так как обещание его предложено в самом Послании. Быть может, в нем, если бы благоприятствовали обстоятельства, идеи Послания были бы развиты подробнее и изложены последовательнее. Но неблагосклонный прием Окружного послания раскольниками, о чем мы скажем ниже не дал осуществиться благому предположению благонамеренных представителей раскола.

Что касается до «Соборного определения на Окружное послание, то мы скорее готовы в нем видеть неискренность действия собора раскольничьих архиереев, нежели смотреть на него, как на доказательство неискренности самого Послания. Когда издатели «Окружного послания увидели, как неблагосклонно отнеслись к нему многие раскольничьи общества, когда с разных сторон стали поступать к ним словесные и письменные жалобы на «Послание», как на нарушение и измену древнего благочестия и отеческих преданий, – то они нашли неуместным более настаивать на своих благосклонных к господствующей церкви воззрениях, более практичным и полезным для них представилось скорее отказаться от этих воззрений и войти в обыкновенную колею раскольничьего вероучения. В самом деле, от их упорства и настойчивости в прежних мнениях много могли пострадать их общественное положение в среде раскола и еще более их материальные интересы. Исследования Мельникова⁴⁰⁸ о раскольничьих архиереях показывают, какую важную роль в их судьбе играли материальные выгоды, и как много, или почти безусловно их общественное положение зависело от общины. На основании этих данных можно безошибочно предполагать, что настаивание в своих мнениях, вопреки общему голосу раскольников, могло сопровождаться последствиями очень неблагоприятными для проповедников новых идей в расколе. Чтобы не подвергаться такой опасности, они скорее решились быть неискренними и отказаться от своих убеждений, не нравившихся закоренелым раскольникам. – Но о «Соборном определении» мы скажем еще ниже, а теперь возвратимся к дальнейшему изложению «Послания».

Высказавши побуждение и цель к изданию Окружного послания, перечисливши вредные сочинения, от которых они желают предохранить верующих, составители Послания переходят к изложению самой сущности дела. По числу поименованных сочинений, все Послание разделено на десять пунктов; и каждый пункт направлен по порядку против одного какого-нибудь из этих сочинений. Так как между рассматриваемыми сочинениями нет логической связности и последовательности, так как в них многие спорные религиозные вопросы повторяются и решаются на разные лады, то вследствие этого и в изложении пунктов Послания нет также строгого порядка и логической последовательности. Впрочем мы не намерены излагать и рассматривать все пункты его: многие из них не имеют для нас никакого интереса. Остановимся только на тех пунктах, в которых высказываются или общие воззрения на православную церковь, или решаются вопросы, составляющие предмет спора между православными и раскольниками. В этом отношений особенно замечательны пункты второй, третий и четвертый.

Вот второй, по вашему мнению, самый важный пункт. «Господствующая ныне в России церковь, равно и греческая, верует не во иного Бога, но во единого с нами: Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, глаголю же, святую Троицу единосущную и нараздельную; Отца безначальна, Сына собезначальна и Духа Святаго сопрестольна. Исповедует и плотское смирение Христово, во искупление рода человеческого соделанное. Почитает и честные праздники владычни, вкупе с нами (по древнему календарю) не привидением, но деятельне: Рождество Христово, Сретение, Богоявление, распятие, погребение, тридневное воскресение, и на небеса присланное вознесение, и прочая. Такожде и пречистыя Богоматере, и святых угодников Божиих. Покланяется святым иконам древнего изображения, с надписанием имене Христова: ïс҃ х҃с. Лобызает честный гвоздь и хитон Христов, святыя и чудотворныя иконы, и святых угодников Божиих мощи. И сими всеми явственно доказуется, яко во единого и того же верует Бога, единого и того же с нами исповедует Христа. И такового ради верования, крещение, совершаемое от нее в три погружения, во имя Отца и Сына и Святого Духа, и хиротония на основании священных правил и свято-отеческих событий, приемлется без повторения».

Считаем излишним замечать, как эти мысли и выражения благоприятны и близки церкви православной, как они напоминают нам лучших защитников православия. Не тоже ли самое говорил раскольникам митрополит Платон? «Вы во единого Бога», говорил он, «во святой Троице славимого, веруете также, как и мы, вы Спасителя миру, Господа нашего Иисуса Христа, исповедуете так, как и мы: а в сих членах содержится вся сила веры: се есть живот вечный, да знают тебе единого истинного Бога и его же послал еси Иисус Христа»⁴⁰⁹.

В третьем и четвертом пунктах идет рассуждение «о святейшем и поклоняемом Христове имени ïс҃ и «о честнем и животворящем кресте».

«Пресвятое, пресладкое, прелюбезное и превожделенное имя Христа Спасителя нашего пишем и произносим в чтении и пении так: ïс҃ (Исус)». Затем приводятся обыкновенные раскольничьи основания такого написания: так писалось оно у древних переводчиков св. писания, так писалось оно до Никона во всех «древлеписьменных и древлепечатных» книгах. Сие бо, по сказанию святых отец, знаменует: Спаса, избавителя; врача и исцелителя душ и телес наших… И сие есть поклоняемое имя: «еже паче всякого имене, да о имени Исусове всяко колено поклонится, небесных и земных и преисподних. И всяк язык исповест, яко Господь Исус Христос, в славу Богу Отцу»⁴¹⁰. Обаче же и пишемое и произносимое нынешними Греками и Россиянами тако: Иисус, хулити не дерзаем и ненарицаем именем иного Иисуса, и именем противника Христова, якоже нецыи беспоповцы зломудрствуют. Ибо ныне в России господствующая церковь, вкупе же и греческая, под сим именем исповедует того же Христа Спасителя, по плоти родословима: сына Давыдова, сына Авраамля» и проч. (перечисляются важнейшие черты и события из жизни Иисуса Христа).

Затем составители Послания обращаются к истории и археологии, чтобы доказать, что имя Иисус было также чтимо, как и Исус, и почитатели его не подвергались анафеме в древней русской церкви до раскола. Они ссылаются на библию Острожскую, в которой на последнем листе, расположенном в два столбца, с одной стороны напечатало по-славянски ïс҃, а с другой по-гречески Иисус. Указывают на то обстоятельство, что святейший патриарх Иосиф, напечатавший вторым изданием катихизис Петра Могилы, в котором, по их взгляду, допущены некоторые нововведения, именно – трехперстное сложение, обливательное крещение и имя Иисус, вместо ïс҃, – нововведения эти отменил, «но суда хульна, еже бы Иисуса нарещи иным Богом, или иным Иисусом, отнюдь не изнесе». Потом церковный собор, «собравшийся в царских палатах» в Москве, ссылался на беседы апостольские, изданные в Киеве в лето 7131, в которых имя Иисус напечатано несколько раз; и хотя не принял их в церковное употребление, – «обаче и суда хульна, еже бы Иисуса нарещи иным Богом, не точию не изнесоша, но даже о сем и не глаголаша. Аще же бы отцы всероссийского собора Иисуса разумела быти иного Бога; то всяко предосторожности ради пред будущем родовом сие объявили бы. Аще же не объявиша, то яве есть, яко имя Иисус несть имя иного Бога, и весть имя противника Христова. И вся погрешность заключается точию в приложении к имени ïс҃ единой гласной буквы: и юже приложив, печатают и произносят: Иисус».

В заключение этого пункта, составители Послания говорят, что имени Иисус они не вводят в общее употребление, но и хулы на него не износят, так как ни того, ни другого не делали патриархи – «Иов, Ермоген, Филарет, Иоасаф и Иосиф», и что они отвергают беспоповское злохуление на это имя. Равным образом отвергают они и всех хульников имени ïс҃а (указывают на «Розыск» и «Пращицу») и предают их «суду того самого ïс҃а, иже егда приидет во славе своей, воздаст комуждо по делом его, и комуждо по начинанию сердца его».

Четвертый пункт трактует о животворящем кресте Господнем. Прежде всего здесь излагается учение о трех древах, из которых был сделан крест Христов, – кипарисе, певге и кедре. В доказательство приводится следующее место из пророка Исаии: и слана Ливанова к тебе приидет кипарисом, и певгом, и кедром, вкупе прославити место святое мое и место ногу моею прославлю (Ис.60:13). Делается ссылка на учителей церковных⁴¹¹ и на церковную песнь⁴¹². Потом изображается на полях вид осьмиконечного креста. Но доказывая трехсоставность подлинного креста Христова, составители Послания учат воздавать равное почтение и кресту из одного древа, из злата, сребра, меди и других металлов, и изображению крестов на антиминсах, просфорах, на артосе и проч., крестам водружаемым на церквах и под престолом. Затем переходят к четвероконечному кресту. «Подобне и четвероконечный крест, не сень есть ветхого сеноваго завета, и не упразднися от новоблагодатного закона Христова. Множае же не есть образ противника антихриста, и не кумир, и не мерзость запустения, стоящая на месте святе, якоже в вышереченных тетрадках злословится; но образ есть креста Христова, от дней апостольских, и доныне приемлемый православно-кафолическою церковью, и видотворимый сению и начертанием. Сению убо: егда осенением руки, свещами, дуновением и ограждением себе рукою – крестное знамение воображается. Начертанием же: внегда маслом, миром, ваны и всяким вещественным видотворением крест начертавается. И сице в тайнодействиях церковных приемлется и запечатлевается: якоже в маслопомазании, в миропомазании, в пострижении власов, в дуновении священника над водою и в осенении рукою, и свещами, и в ограждении нашем рукою, внегда знаменуем лица своя. Такожде полагается и на священных одеждах диаконских, священнических и архиерейских. Полагается же таковое изображение креста и на священных покровцах, имиже покрываются божественный агнец на дискосе, и животворящая кровь в потире». Потом говорится, что когда знамение креста совершается с залогом воспоминания страдания Христова, то оно оказывает действие на сопротивные силы, как видно из молитвы при крещение, произносимой священником во время осенения им воды: «Да сокрушатся, под знамением воображения креста твоего, вся сопротивныя силы»⁴¹³ и проч. «Не точию же с залогом воспоминания Христова страдания воображаемое креста знамение не отметается, но с благоговением приемлется и почитается; но идеже аще по случаю просто начертан, или сложен есть вид креста †: таковой убо, аще и не почитается святолепне, но обаче и не гаждается и не бесчествуется, якоже гласит 73 правило шестого вселенского собора: «Иже на земли крест написан, да загладится. Сиречь: аще на земли образ креста от некоего написан будет, или сложен: да потреп будет, или развержен, да не от человек неведящих, или от животин попран будет, и поругано будет победное наше оружие»⁴¹⁴. Далее приводятся другие свидетельства о благоговейном уважении крестов начерченных на земле и предаются осуждению и даже проклятию латины, которые, входя в церковь, чертят рукою крест, целуют его и потом вставши проходят чрез него и таким образом попирают крест ногами. «Согласно сему и премудрый Кир Зиновий мних пишет, глаголя: «отселе же крестный образ «на земли творящих, проклинати заповедуем»⁴¹⁵. Под сию клятву церковную, подпадают неизбежно кресторугатели беспоповцы, иже ужасными злохуленьми гаждающии четверо-конечный крест, мерзостию запустения нарицающии, и печатию антихристовою (оле дерзости!) именующии».

«Мы же», говорят в заключение этого пункта составители Послания, «мы же яко искупленнии честною и боготочною кровию, на кресте излиянною за спасение всего мира... распятие убо Господа нашего: ïса҃ х҃рта пишем на тресоставном кресте, неизменно... Но идеже сице по случаю начертан или сложен есть вид креста † и той не бесчестим и не хулим, первообразного ради креста Христова, но, по завещанию святых отец, от всякого поругания сохранити тщимся, елико сила. Всякое же крестохуление и кресторугательство, отметаем и уничтожаем. К сим же возбраняем и запрещаем творити † на неподобных местех, идеже не почесть, но поругание может бывати воображению его: якоже на земли, на подошвех, на коврах, на игралищных видах (на картах), и идеже аще курением дыма, или зловония некоего бесчествуется, и прочих тому подобных. Аще ли же где что таково обретается, повелеваем загладити, или потерти, или разврещи по силе 73 правила шестого вселенского собора святых и богоносных отец».

Более уважительного и спокойного суждения о четвероконечном кресте нельзя ожидать и требовать от раскольников в настоящее время. Коли бы все раскольники приняли такое учение о кресте, если бы все они так спокойно и основательно рассуждали, как о кресте, так и о других спорных вопросах, то, быть может, мы скоро дождались бы того времени, когда большая часть раскольников, если не соединилась бы вполне с церковью православною, то по крайней мере пристала бы к единоверию и перестала бы питать ту ненависть и ожесточение к православным, которыми до сих пор заражены все закоренелые раскольники.

Считаем нужным привести здесь еще шестой пункт – о царской власти. «К сему завещавляем и молим, вкупе с верховным апостолом Павлом: творити молитвы, моления, прошения, благодарения за вся человеки, изряднее же о здравии и спасении, и о царстей победе, иже от высочайшия и вседержащия Божия десницы поставленного, и славою и честию венчанного, самодержавнейшего, богохранимого, Великого Государя нашего Царя и Великого Князя Александра Николаевича, и всего августейшего дома его, и о всей палате, и о всех его. О нем же и на святой проскомидии божественныя литургии, в числе великих седми, пятая приносится просфора; и приноситися будет, якоже о нем, тако и о будущих преемницех престола и скипетра его, в род и род, до века. Яко да Господь Бог соблюдет его здрава, мирна, и долгоденствующа; да подаст ему победу на враги; да оградит державу его миром; и да покорит под нозе его всякого врага и супостата; и да вложит в сердце его благая и полезная о святей церкви, яко да и мы, в тишине их, тихое и безмолвное житие поживем, во всяком благочестие и честности».

В остальных пунктах рассматриваются вопросы, в которых нет разногласия между раскольниками-поповцами и церковью православною; это споры сектантов между собою – поповцев с беспоповцами. Поэтому мы оставляем их без внимания.

Таково содержание «Окружного послания». Внимательный читатель не может не видеть в нем огромного шага, сделанного представителями раскола, к примирению с церковью православною. Они высказали здесь такие начала, такой взгляд на церковь православную и на некоторые спорные вопросы, что прямым выводом из этого, если бы только они были строго последовательны, должно бы быть полное придание господствующей церкви и подчинение ей. Правда составители Послания коснулись не всех спорных пунктов; но основываясь на том, как они отнеслись к спорным вопросам, затронутым ими, и принимая во внимание их общее воззрение на господствующую церковь, – можно, кажется, безошибочно заключать об их мирном и уступчивом взгляде и на другие пункты спора между раскольниками и православными. Но отчего же они не сделали этого последнего шага, отчего они не сделали окончательного вывода, который так неизбежно вытекает из основных положений «Послания»? Этого, как мы уже заметили, им нельзя было сделать, не узнавши предварительно общего мнения раскольников. И вот, чтобы не дойти до этого окончательного вывода, они уклонились от строгой последовательности, изменили высказанным ими началам и стали искать предлога к оправданию своего уклонения от единения с церковью православной, которого так можно было ожидать, судя по духу и воззрению «Послания». В чем же, в самом деле, находят они препятствие к этому вожделенному единению и что нужно для того, чтобы устранить это препятствие? «Вины нашего непоследования пастырем тоя (православные) церкви», говорят составители Послания, «суть важныя благословныя». Понеже убо попущением Божиим, чрез Никона бывшего патриарха, древле церковная предания изменишася, и в последствии собором (с присутствием греческих патриархов) 1667 года, ужаснейшая клятва и анафема на содержащих древняя свято-церковная предания произнесеся, и строгое преследование, и гонение воздвижеся с мучением; и по сих от пастырей поборающих по новоизложенным догматам и преданиям, бранные книги издашася, в них же святейшее и поклоняемое имя Христа Спасителя нашего: ïс҃, злохульно поречено, аки бы не знаменует Спасителя и исцелителя душ наших, но некоего иного Исуса равноухаго, к сему же (оле дерзости!) именоваша чудовищным и ничего незначущим! Двоперстное сложение на изображение крестного знамения, такожде поречено: арианством, македонианством и проч… К сим же и ина суть изменения и пременения, отъятия и приложения, яже зде изчислить не удобно есть. Изволяй же да чтет в ответех иеродиакона Александра. Такожде в пятьдесятом ответе поморских ответов, и в сочинении Никодима инока, в шести статиях и тридесяти показаниях».

«Сих ради совесть наша не допущает нас быти в подчинении пастырем тоя церкви, иже к крайнему сожалению здравомыслящих, не обращают должного внимания на исправление своих полемических книг, и не уничтожают означенных жестокословных порицаний – порицаний отвратительных, благочестивому слуху неизместимых и христианским пастырем отнюд не свойственных».

Спору нет, что у составителей Послания были «вины важные и благословные» к уклонению от единения с церковью православною, но вины свои, домашние – боязнь пред раскольниками за свое положение, а отнюдь не те, которые они представили. Это не более как увертка с их стороны. Судя по мыслям, изложению и вообще по всему тону и духу Послания, можно думать, что составители Послания – люди умные и по своему образованные. Поэтому трудно допустить, чтобы они серьезно и непритворно так смотрели на историю. В самом деле, законно ли оправдывать современное их удаление от единства с церковью тем, что когда-то против раскольников произнесена была анафема, писались полемические – бранные и оскорбительные сочинения, подвергали их гонениям и преследованиям? Это могло служить препятствием к сближению в то время, а теперь ссылаться на это совсем не резонно. В истории встречается много таких фактов, на которые позднейшее потомство смотрит со стыдом, или с грустью и которые, быть может, желало бы уничтожить, – но это не в его власти. Что история написана кровью, или слезами на своих вековых скрижалях, того не в силах загладить никакой резец, никакая закраска потомства. Не с радостью, конечно, католичество вспоминает средне-вековые костры и мрачные темницы, на которые оно было так щедро в свое время, – но изгладить их оно не может. Так точно и в нашей истории – борьба православия с расколом, доходившая до ожесточения, в которой та и другая сторона нередко выходила из пределов приличия и благоразумия и прибегала к средствам не совсем христианским, – есть совершившийся факт. Мы можем только пожалеть о нем; но выбросить его из истории – не в нашей власти. И ставить в укор той или другой стороне крайности прошлой борьбы – это значит не на мир идти, а растравлять старые раны, подбавлять материала в пожар еще не совсем погасший. Пусть же старое остается достоянием истории, а для современных действий оно не может служить основанием. Составители Послания поступили бы гораздо основательнее, если бы, для оправдания своего упорства в отделении от церкви православной, обратились к современному отношению последней к расколу. Верно они здесь не нашли бы ни бранной и оскорбительной полемики, ни гонений и обид, которыми так богата была наша прежняя история. И таким образом они увидели бы, что препятствие, выставляемое ими, имело смысл и значение в прежние времена, а в настоящее время оно не существует. Но, повторяем, им не того хотелось. Они сами понимали хорошо неосновательность своего оправдания, но им, во что бы то ни стало, нужно было удержаться от последнего шага, от окончательного вывода; а для этого нужно было найти какой-нибудь предлог. И вот они обратились к старой истории. Правда, они и в современном православии указывают некоторые основания к своему оправданию. Но и здесь они поступают также неосновательно. «Пастыри православной церкви... не обращают должного внимания на исправление своих полемических книг и не уничтожают означенных жестокословных порицаний». Опять требование не удобоисполнимое. Можно требовать большей мягкости и миролюбия от современных полемических сочинений; но требовать, чтобы мы исправляли или очищали прежние полемические сочинения, действительно, иногда богатые бранью и оскорблениями, – не резонно. Сочинения эти составляют материал истории; и ни мы, ни они не в прааве и не в силах уничтожить их, или изменить. – Здесь составители Послания впали в слишком явное противоречие. Жалуются на наши старые полемические сочинения, требуют, чтобы мы очищали и исправляли их от брани и ругательства; а сами ссылаются на свои старинные полемические сочинения – «Поморские ответы», «ответы Александра иеродиакона» и «сочинения Никодима инока». Не всегда хороши наши прежние полемические сочинения, да и ваши страдают теми же недостатками. Поэтому если оставить в стороне первые, то необходимо также поступать и с последними. Можно надеяться, что и раскольничьи сочинения современные будут писаться в более миролюбивом духе, как пишутся и наши; начало этому положено рассматриваемым здесь «Посланием».

Уклонившись раз от высказанных воззрений на православную церковь, составители Послания с такою же непоследовательностью предлагают православным условия соединения раскольников с господствующею церковью. «Аще некогда», продолжают они, «благодатию Божиею озарившеся, отложат вышеупомянутая порицания и соборне оставят своя новодогматствования, а святую старожитность возлюбят и приимут, и порученным себе хранити ю повелят⁴¹⁶, и начнут последовати всем древлецерковным преданиям неизменно, и устроится церковь в такой точности догматов и преданий, якоже бяше от лет равноапостольного князя Владимира и до лет Никона бывшего патриарха: «тогда вал того предела в ровенник обратится, и «единым к другим при хождение учинят сердца»⁴¹⁷. И мы без всякого увещания человеческого, пойдем к общению ее. А доселе же пребывают соблазны и преткновения, возмущающие совесть нашу: то мы не можем, вопреки учению древле-православныя церкве и вопреки убеждению своея совести, последовати новоизложенным догматам и преданиям. И сего ради несмы раскольницы и раздорницы, но чада единыя святыя соборныя апостольския древле-православно-кафолическия церкве».

Если составителя Послания допустили уже, что в церкви православной пребывает новоблагодатный закон и сохранилось преемство священства от апостолов, если они признали, что мы веруем и в того же Бога, в трех лицах славимого, соблюдаем св. праздники Господские и Богородичные, почитаем св иконы, св. мощи и проч., также как они, если они признали и таинства наши (впрочем они упомянули только о крещении и хиротонии) действительными, – то требование с их стороны соборного отменена православною церковью каких-то новодогматствований совершенно неуместно. Новых догматов у нас нет. У нас все те же догматы, как и у них. А что касается некоторых отличий во внешних знаках богопочтения, то они сами не видят в них достаточного основания к отделению. Если произносимое и пишемое нами имя Иисус выражает того же Христа Спасителя, как и их Исус, если наш четвероконечный крест есть также символ страдания Христова, как и их осьмиконечный, – то нам нет нужды спорить и разделяться за эти и другие внешние знаки богопочтения. Пишите вы Исус, употребляйте осьмиконечный крест, молитесь двуперстным крестом, и проч. – вы все таки храните ту же веру, как и мы; потому что с этими внешними знаками вы соединяете те же предметы богопочтения, как и мы с своими. Поэтому в этих видимых знаках не может быть никакого препятствия к единению раскольников с церковью православною. И людям, которые взглянули так серьезно и глубоко на предмет спора, совсем не приходилось говорить о новодогматствованиях. Они видят хорошо, что у нас этих новодогматствований нет. Без сомнения, это дань расколу и упорству некоторых закоренелых поклонников его.

Более основательны заключительные слова этого пункта (второго) Послания. «Молим живущего в вышних единого безначального Царя славы: да послужит сие образцом ученым пастырем господствующей ныне в России церкви яко да и тии обратят должное внимание о вышепредложенных жестокословных порицаниях, от предместников их сочиненных и в свет изданных».

Желание большего мира, любви и снисходительности в полемике – истинно христианское желание. И в православной церкви давно уже обращено внимание на это. И если составители Послания знакомы с современною нашею литературою, по части раскола, то они без сомнения, знают, что в ней теперь господствует совсем другой дух и тон, нежели в полемической литературе прежнего времени. Желательно только, чтобы и сами защитники раскола также прониклись духом мира и любви и оставили свои бранные и оскорбительные выходки против церкви православной, которая всегда готова принять их под свой кров и хранить в вере и православии наравне со всеми другими своими чадами.

Впрочем, не смотря на все эти недостатки Послания, мы должны заметить, что оно составляет отрадное и утешительное явление в раскольничьем мире. И если бы другие раскольничьи сочинения писались в том же духе, или по крайней мере, если бы оно было принято благосклонно всею общиною раскольников, – отношения наши к ним вступили бы в новый лучший период. Но к несчастью, это отрадное явление есть единственное в расколе; и оно принято было большинством раскольников враждебно и даже произвело между ними сильное волнение. Недовольство и волнение между раскольниками по поводу «Окружного послания» вероятно было довольно значительное; потому что оно вызвало Соборное определение на Окружное послание, в котором составители этого нового документа отказываются от прежних своих разумных и миролюбивых воззрений. Мы приведем здесь один документ, свидетельствующий о неблагоприятном приеме Послания некоторыми раскольничьими общинами. Это – «Доношение (от 2-го мая) освященному собору всероссийскому, боголюбивым епископам, о происходящем страшном волнении, об Окружном послании, от Богородцкого города, села Павлова⁴¹⁸, обитающих священников и прихожан». «Извещаем вам, боголюбивии российстии епископи», так начинают свое «доношение» павловцы, «что в вашей епархии, чрез Окружное послание, многие христиане отпали духом в разные толки и мнения по Окружному посланию, и церковным учителем многие вопреки говорят о понятии, что заключается в Окружном послании». Из этого уже начала видно, что это не тот дух, не то перо, не тот язык, которым писано Послание. Неграмотность составителей «Доношения» видна с первого шагу. Чтобы яснее показать неграмотность и невежество составителей этого протеста павловцев, выпишем еще несколько строк из их «Доношения». «Мы не можем терпети на нашего Исуса от господствующей церкви лаяния. Не тот же ли бес изрек хулу на нашего Исуса, который в Оригене был!» (Как будто – это не лаяние. И для чего тут нужен Ориген?). «А мы иного (Иисуса) не принимаем, по запрещению книги св. апостола, зачало 191: «боюжеся, да не како, яко же змия Евву прельсти лукавством своим, тако истлеют и разумы ваша от простоты, яже о Христе; аше бо грядый и инаго Исуса проповедает, его не проповедахом» и проч. (Можно ли неуместнее и неразумнее этого применять текст?) «А вы пишете: аще некогда благодатию Божиею озарившеся отложим порицания, и мы, без всякого увещания человеческого, войдем к общению ся. Но како мы пойдем (псалом 136), како воспоем песнь Господню на земли чуждей, без всяких канонах (?); – но еретицы должны приходить под правила св. отец!» (Опять – какое странное применение псалма! Какая несвязность в речи!). Далее павловцы негодуют на составителей Послания за то, что они не положили проклятия на почитателей имени Иисуса. «Списатель Окружного послания на имя (Иисуса), и на триперстное сложение, и обличительное крещение, и на римский опреснок и за еретика просфору вынимать, проклятие не положил; но пишет: яко же прежнии отцы клятв не положили, тако и мы не полагаем и хулити не думаем. Но он во уважении им пишет. Но книга о вере, лист 4: кая польза есть, словом в Бога веровати, делы же отметатися его. Богу и миру хотети угодити: и последует сему убо страшный оный ответ Божий: ни тепле, ни студен еси, изблевати имам от уст моих». (Совсем напрасное и неуместное сожаление о бранях и проклятиях, которыми так богата была прежняя полемическая литература между православными и раскольниками и которые в настоящее время пора бы оставить; еще менее уместное приложение выдержки из книги о вере). В заключение своего «Доношения» павловцы говорят: «Но молим вы, мы смиреннии вашу святыню, успокойте вы церковь Христову, уничтожьте новые составленные мнения Окружного послания; и мы его не приемлем, но боимся, не пострадать бы, как пострадала церковь во время Никона патриарха; и просим вас, и припадаем ко вашему смирению, напишите нам своим собором на бумаге, то мы будем видеть ответ ваш».

Протест павловских раскольников против Окружного послания был не единственный. Так по крайней мере можно заключать из слов Соборного определения на Окружное послание, где говорится, что «собор слушали представленные письменные и словесные прошения относительно Окружного послания». Но все они вероятно были подобны павловскому, а последний, должно быть, был выразительнее всех; потому что Соборное определение, отвечая на эти протесты, или прошения, имеет, заметно, в виду по преимуществу павловский. Поэтому на основания его мы можем судить о других и даже принять его за образец других.

Установивши такой взгляд, мы можем отчасти объяснить себе, почему «Окружное послание» встретило такой неблагоприятный прием в расколе. Составители его были люди передовые в расколе, люди образованные. Это видно из духа «Послания», его содержания и самого изложения. Читая это «Послание» забываешь, что это произведение раскольников, грубо и бессознательно привязанных к мертвой букве. Она успели отрешиться от обычного воззрения раскола и стать на высшую точку зрения. Для них дорого и важно не столько то, как пишется или изображается известный предмет богопочтения, сколько то, что он выражает. По нашему, это единственный взгляд, который когда-нибудь может привести раскол к примирению и соединению с церковью, И этот взгляд они хотели провести в массу раскола. Но оказалось, что такой шаг был еще неблаговременный для раскола. Людей, разделяющих такое воззрение, оказалось в нем значительное меньшинство; а против них стояла вся грубая, необразованная масса раскола, которая составляет гнетущую и подавляющую силу в нем и которая служит тяжелым бременем для самого раскола. Для этой массы, пока она прозябает в таком грубом невежестве, трудно отстать от своих старых воззрений. Для нее буква и форма составляют существенное в религии, и стать на высшую точку зрения, отрешиться от мертвой буквы, – это для нее значит потерять древнее благочестие, изменить вере отцов своих. Протест павловских раскольников, с которым, как мы уже заметили, сходны и другие, служит разительным доказательством того, что только невежество и необразованность составителей его удерживает их в слепом подчинении старым воззрениям. Как непоследовательно и как неграмотно он написан! Как неуместно и без смысла приведены в нем тексты! Так и видно, что это писали люди, получившие все свое образование в чтения старых раскольничьих книг и рукописей. Им нужна буква и форма исключительно: они не хотят понять, что Исус и Иисус все тот же Спаситель наш Христос, искупивший всех нас своею драгоценною кровью. Им нужны проклятия, к которым так привыкли они, читая сочинения ожесточенных расколоучителей. И с такими людьми нужно было вступить в борьбу составителям «Послания», стоящим на гораздо высшей степени образования и потому выработавшим себе совсем другие воззрения! Что им оставалось делать? Идти наперекор этой грубой массе они не могли. Эта масса составляла тяжелую громадную силу, одолеть ее не было возможности, скорее можно было самим пасть под ее все сокрушающим гнетом.

Само собою – людям, так разшедшимся с грубою массою раскола в своих воззрениях, ближе всего было отделиться от него и присоединиться к церкви православной. Но как оставить свое важное общественное положение? Как отказаться от тех материальных выгод, которыми так обильно окружил их раскол? А может быть, в них действительно оставалась еще привязанность чисто нравственная к своей секте; может быть, они надеялись, если не теперь, то хоть со временем, провести таки свои воззрения в среду раскола. Как бы то ни было, только они не отделились от раскола и не стали отстаивать своих мнений. Нет, они покорились гнетущей силе в отказались от своих воззрений.

Июня 26-го собор раскольничьих архиереев издал Соборное определение на Окружное послание. В этом «Определении» собор, высказавши побуждения, заставившие его издать этот документ и не отказываясь сначала от «Послания», старается дать ему превратное толкование, согласно с требованиями рьяных раскольников и совершенно противное настоящему его духу и направлению. Для этой цели, он не церемонясь прибегает к разным хитростям и уловкам: с особенным вниманием останавливается на тех местах «Послания», которые хоть несколько удовлетворяют требованиям недовольных, упоминает вскользь, или превратно толкует те места, которые не гармонируют с ними, в которых делаются значительные уступки церкви православной. Мы сделаем здесь несколько выдержек из этого интересного документа.

«Божиею милостию», так начинается Соборное определение, «мы освященный российский собор слушали относительно Окружного послания представленные письменные и словесные прошения и с глубокою скорбию в душе видим, что некоторые из христиан находятся в смущении, полагая, что будто бы духовенство святой древле-православной церкви окружным посланием признает имя Иисус за истинное имя Господа нашего Исуса Христа, я также и трехперстное сложение, поливательное крещение, употребление (идеже не подобает) четвероконечного креста будто бы почитает за правильное. А потому освященный собор вынужденным себя находит для успокоения христиан издать нижеследующее».

За тем он сильно отвергнувши не основательные обвинения, будто, например, в «Послании» признается обливательное крещение и трехперстное сложение, так как об этом действительно не было слова в «Послании», твердо запрещает сказанное о четвероконечном кресте. Приведеши слова из «Послания» о четвероконечном кресте, указавши случаи употребления его, собор прибавляет: «но слышавши от христиан не подобныя хулы, духовенство обязано внушать и уничтожать душепагубныя мысли. Но чтобы можно было сказать, что «Окружным посланием» признается употребление (идеже не показано) четвероконечного креста, нужно буквально указать на это, иначе без ясного доказательства смущаться не должно».

Но этим кажется и кончаются попытки собора отражать возражения недовольных и отстаивать мнения «Послания». Далее идут уже уступки, доходящие до крайнего малодушия. Вот что пишет, напр., собор на обвинения по поводу имени Иисус: «Можно ли беспристрастному и благоразумному христианину говорить, что духовенство святой и древле-истинно-христианской церкви одинаково почитает имя Иисус за истинное и святое имя Господа нашего Исуса Христа, когда в Окружном послании в 3-й статье о святейшем и поклоняемом Христове имени сказано, что «пресвятое, пресладкое, прелюбезное и превожделенное имя Христа Спасителя нашего пишем и произносим в чтении и пении тако: «ïс҃ (Исус), якоже от древних святых преводников вначале на словенский наш язык преведен и тако писашеся и произношашеся до лет Никова бывшего патриарха, якоже яве зрится в славянороссийских древлеписьменных и древлепечатных книгах и на бесчисленных святых и чудотворных иконах. Посеву убо и впредь должно есть содержати сие древнее начертание и произношение неизменно, непреложно и неприкосновенно, не приемля никаких нововведений, ни силлогистических внушений, и сохраняти оное без приложения и умаления». Из этих слов «Послания» собор торжественно заключает, что никто не вправе обвинить его, будто он одинаково чтит имя Иисуса, как и Исус; и чтобы еще более убедить своих недовольных, прибавляет: иначе «не под каким видом не написали бы в «Окружном послании» величайшие вины нашего с господствующею церковью разделения и не говорили бы, что покуда великороссийская церковь соборно не откажется от своих новодогматствований и оскорбительных для божества порицаний (этого в «Послании» нет), до тех пор мы ни под каким видом соединиться с нею не можем».

Не отвергая, что такие места есть в «Послании», мы должны однако же напомнить, как мы и выше заметили, что эта места вовсе не гармонируют с общим духом и взглядом «Послания» в православную церковь. Здесь видна не более как увертка собора, желание оправдаться во что бы то ни стало во взводимых на него обвинениях. Если бы он действовал искренно, ему не следовало бы на этом останавливаться; ему нужно бы было привести и дальнейшие рассуждения в «Послании» о имени Иисус. «Ныне господствующая церковь в России», говорится там, «вкупе же и греческая, под сим именем (Иисус) исповедует того же Христа Спасителя по плоти родословима, сына Давыдова, сына Авраамля и проч... Из всего вышеозначенного, продолжает «Послание», преясно показуется, яко тогожде исповедует Христа Сына Божия, единосущного Отцу; и несть зде и невозможно подразумевати иного Бога, или иного Иисуса никакоже»...

Обращаясь к тому месту «Послания» (2-й пункт), в котором высказывается такое уважительное воззрение на господствующую в России церковь, собор замечает: «Что же касается до второй статьи, в которой говорится, что господствующая в России церковь, равно и греческая, верует не во инаго Бога, но в единого с нами Творца небу и земли, равно и о том хулити не дерзаем и что святейший Иосиф патриарх и прочии святии отцы никакой хулы на имя Иисус не положили, то объявляем, что в Окружном послании говорится это не для того, чтобы великороссийскую церковь оправдать или признать за истинную. Нет, Боже нас сохрани и помыслить! (Из «Послания» мы знаем, что собор мыслил об этом). А говорится это для того, чтобы опровергнуть безрассудную мысль беспоповцев и заразившихся от них христиан святой древле-православной церкви, понимающих, будто бы великороссийская церковь под именем Иисус покланяется антихристу». Спору нет, была и эта мысль у составителей Послания, но главною и преобладающею мыслию в нем было желание примирения с православною церковью. – Объясняя далее, как такое хуление беспоповцев грешно и даже опасно для самой «древлехристианской церкви», которая принимала священников от великороссийской церкви на Рогожское кладбище, которая крещение этой церкви в три погружения признает действительным, собор заключает: «Вот поэтому-то и по другим означенным в Послании причинам, три российских епископа с участием уполномоченного от господина митрополита (белокриницкого) и собора, епископа Ануфрия вынуждены были издать Окружное послание»!

Сделавши такие уступки малограмотным протестам грубой толпы, собор не остановился на этом. Протест павловцев требовал проклятий, и собор чтобы угодить многочисленной толпе протестовавших, не задумался произнести проклятия, от которых он был так далек в «Окружном послании». «Видя, что многие христиане», говорится далее в Определении, «не понявшие сущность дела, пришли в вышеозначенное сомнение, а потому освященный собор, опровергая всякое сомнение, подтверждает, что согласно учению древле-истинно-христианской церкви сице учит и исповедует: «аще кто не крестится двема персты, якоже и Христос, да будет проклят»; такожде и о имени Исус Христос проповедует, якоже пишется в книге Деяний Апостольских: «нет бо инаго имене под небесами, данного в человецех, о нем же подобает спастися нам»; подобно и все прочие церковные догматы и учения, в древле-печатных книгах изложенные, приемлем за свято, и вводящих изменения и новизны – проклинаем».

Но собор опасался, что и эти проклятия не совсем успокоят умы взволнованных раскольников. Он делает на пути уступок еще один шаг, шаг решительный и последний: он отрицается от Окружного послания. «Но так как народ», продолжает он, «не мог вместить сущности изложения, то для окончательного спокойствия освященный собор не вменяет в непременную обязанность руководствоваться Окружным посланием, а оставляет его на произвол каждого и а) строго запрещает всем христианам как духовным так и мирским за оное иметь между собою раздор, или несогласие; б) просит во всем неуклонно и благоразумно следовать правилам св. церкви; в) не читать и не руководиться у поминаемыми в Окружном послании душевредными беспоповскими тетрадями; г) ни под каким предлогом не издавать не духовным, ни светским лицам своих сочинений без рассмотрения и дозволения московского духовного совета; д) без крайней надобности не вдаваться в не принадлежащие народу церковные обсуждения; е) удержаться от оскорбительных выражений противу пастырей святой церкви; ж) по возникающим церковным вопросам или нуждам о благоустройстве церковного порядка и неуклонного исполнения священнической обязанности обращаться с просьбами и жалобами к епархиальным архиереям, а в случае неудовлетворения в московский духовный совет, и тем христианам, где нет епархиальных епископов, обращаться прямо в означенный духовный совет»⁴¹⁹.

Итак новый документ, сейчас нами рассмотренный, решительно ниспровергнут, – «Окружное послание», изданное с соизволения того же собора. Он рассеял наши прекрасные надежды, возбужденные первым документом. Дух умеренности и мира, так отрадно веявший в «Послании», загашен в «Определении» злобою и исступлением толпы. Новый документ показал нам, что не смотря на видимую власть и права надзора за убеждениями общины духовных представителей ее, что выразил собор в исчисленных семи пунктах, – главная сила в управлении расколом принадлежит не им; потому что, не смотря на миролюбивое их расположение, выразившееся в «Послании», они ничего не могли сделать против исступленных воплей и нареканий малограмотной толпы: они смирились пред нею, уступили ей. Значит, общей реформы в расколе, в видах благоприятствующих сближению его с православием, нельзя ожидать еще в скором времени; она вполне возможна будет тогда, когда просвещение разольется по всей его массе, или, по крайней мере, когда значительное большинство раскольников достигнет такой степени образования, что в состоянии будет стать на ту точку зрения в деле религии, на какую теперь уже успели стать их духовные представители – люди более образованные и передовые в расколе.

Но не смотря на неудачу «Послания», не смотря на поражение его от закоренелых раскольников, мы все таки смотрим на него, как на знаменательное и отрадное явление. Факт совершился, новые идеи проникли в замкнутую среду раскола, – и они не умрут бесследно; семя брошено в землю, – а рано или поздно оно принесет свой плод. И мы надеемся, что наши пастыри, на ниве которых возросли плевелы раскола, сумеют извлечь пользу из этого замечательного документа. Владея им, они могут стать на новую точку зрения, в своих сношениях с раскольниками, – точку, которая будет обща и им – пастырям православным и духовным представителям раскола. Вероятно это «Послание» уже распространено между раскольниками, и, быть может, оно не одному раскольнику раскроет глаза, – особенно если ему придется поговорить с опытным, благоразумным и приобревшим авторитет у раскольников православным пастырем. Ведь и теперь не все же, без сомнения, раскольники протестовали против «Послания». И прежде всего на его стороне нужно считать составителей его и всех представителей духовной власти в расколе, так как они сами участвовали в составлении его, или одобрили его к выпуску. Потом и в самих обществах, можно полагать, найдутся люди, которые разделяют воззрения «Послания» и не прочь от руководства им. Автор статьи, из которой мы заимствовали содержания всех этих документов, говорит: «Есть основание думать, что благоразумнейшие из старообрядцев приняли Окружное послание с сочувствием. Всеподданнейшее письмо с изъявлением преданности Царю и отечеству, поданное клинцовскими старообрядцами 4 мая, и написанное в духе Послания, в некоторых местах выражающееся даже подлинными его словами, кажется нам, имеет действительно связь с ним и свидетельствует о выгодном впечатлении, произведенном им в одной из многолюднейших раскольничьих слобод»⁴²⁰. Смеем думать, что благоприятное впечатление произведено было «Посланием» не в одних Клинцах. Так думать дает нам право самое Соборное определение, в котором говорится, что «Послание» возбудило споры между раскольниками, что не все, а только «некоторые из христиан находятся в смущении» от него; значит были споры по поводу «Послания» и не все были смущены им; значит были некоторые против него, а другие – за него. К тому же заключению приводит нас и то обстоятельство, что «Соборное определение», отменяя «Послание», как руководство в делах веры, не уничтожает его совершенно, «а оставляет его на произвол каждого»; а этого само собою оно не сделало бы, если бы все раскольники были против него.

Как бы то ни было, мы надеемся, что новый документ в руках наших пастырей даст им не малые выгоды в сношении или столкновении их с раскольниками. Особенно его можно с пользою употребить в настоящее время, когда русский раскол переживает такую трудную эпоху, когда в нем заметно стремление к отделению от белокриницкой митрополии, когда в самих убеждениях раскольников произошло колебание и когда образовалась в среде их сильная своими нравственными средствами партия, благоприятствующая православию. Можно полагать, что благочестивые пастыри наши, ревнующие о православии, не преминут воспользоваться этими благоприятными обстоятельствами.

В сентябрьской книжке «Вестника юго-западной и западной России» напечатана заметка редактора «Вестника» К. Говорского, в которой он, с свойственною его журналу безцеремонностью, ожесточенно нападает на каких-то «хохломанов», заподазривая их в сепаративных тенденциях. Кого же, вы думаете, обвиняет он в «хохломании»? – «Журнал министерства народного просвещения, какой-то другой «почтенный орган» и «Киевские епархиальные ведомости»! «Удивительно, говорит К.Г., что такие органы серьезные, как журнал министерства народного просвещения, другой не менее почтенный орган и киевские епархиальные ведомости позволили себе увлечься миражами и нелепостями не большего числа хохломанов ex officio». Предоставляя журналу министерства народного просвещения и киевским епархиальным ведомостям отвечать за себя, мы считаем обязанными дать хоть короткий ответ⁴²¹ издателю «Вестника юго-западной и западной России», в защиту «Руководства для сельских пастырей» и на те только пункты заметки его, которые прямо касаются этого журнала.

Издатель «Вестника» говорит в своей заметке: «в одном духовном журнале один господин трактует о малороссийских сочинениях духовного содержания». Эта статья, под названием: «несколько слов о малороссийских сочинениях духовного содержания», напечатана в 35-м № «Руководства для сельских пастырей», – и напечатана потому, что признана одною из благонамереннейших статей по вопросу о малороссийских сочинениях духовного содержания. г. Говорский нападает на автора поименованной статьи, во-первых, за то, что он «счел нужным руководить сельских пастырей на пути подражания (?) о. Онатовичу, метнувшему недавно честный бисер во что попало». Но в статье, о которой здесь говорится, нет ни одного слова о подражании о. Онатовичу; там только выписано надписание его книги, и то для того, чтобы показать недостаточность его. Далее К. Говорский продолжает: «мы думаем, что это руководство довольно неуместно и не логично». А по нашему – оно очень уместно. Если у нас писали, пишут и могут впредь писать по малороссийски книги духовного содержания, потому что не было запрещения их писать; то и правила о том, как должно писать эти книги, нисколько не лишни. Замечая недостатки в языке вышедших доселе в свет малороссийских сочинений духовного содержания, и желая предостеречь от подобных недостатков тех, кто вздумал бы и впредь писать по малороссийски о религиозных предметах, автор статьи «о малороссийских сочинениях духовного содержания» имел право почесть нужным «установить общий и определенный взгляд на то, как должно говорить и писать по малороссийски о предметах духовного содержания, если нет препятствия со стороны правительства печатать малороссийские сочинения и если бы чувствовалась потребность говорить и писать для малороссов о вере и нравственности христианской на их родном наречии». Стало быть побуждение к написанию этой статейки было достаточно, законно и следовательно логично.

Следующее за тем обвинение, взводимое издателем «Вестника» на автора статьи, о которой у нас идет речь, состоит в том, что он «на протяжении всей статейки категорически рассуждает о том, как писать по малорусски». С первого раза даже не понятно, в чем тут обвинение и вся суть (выражение не наше) «Тут что-нибудь, говорит издатель «Вестника», да лишнее, или сомнение на счет необходимости книг малорусских, или трактация о составлении этих книг. Но в том-то и вся суть, что этим книгам быть не надобно». Автор обвиняемой статьи и не имел нужды говорить о том, надобно или не надобно быть этим книгам: вопрос этот он предоставил особому обсуждению; но коль скоро появление их в свет зависело и конечно впредь будет зависеть не от его воли, то он хотел позаботиться только о том, чтобы дальнейшее появление малороссийских книг духовного содержания не было недостаточным в отношении к языку, – и позаботился о об этом для того, чтобы малоросийские книги недостаточным изложением истин догматического, нравственного и церковно-богослужебного содержания не повела к заблуждениям и ошибкам, – чтобы они не повели к недоразумениям при изложении отвлеченных истин и к соблазну при употребление простонародных слов. К. Говорений уверяет потом, что без малорусских книг духовного содержания малороссы могли обходиться целые века и могут обходиться целые тысячелетия», – правду или неправду он говорит об этом, мы не имеем теперь нужды говорить; но дальнейшее его замечание, «что вопрос об особлении малорусского наречия (как и всякого другого) – об особенной малорусской литературе решен так окончательно, что дальнейшая о нем трактация уже не может быть извинена одним упрямством и по неволе заставляет подразумевать стимул (каково словцо!) для самого упрямства», – несправедливо во многих отношениях. И во-первых вопрос о том, быть или не быть малороссийской литературе, не подвергался у нас доселе административному обсуждению, а следовательно не имеет «кроме практики» никакого особенного и окончательного решения; во-вторых К.Г. подразумевает у автора гонимой им статьи какое-то побуждение для упрямства; этого мало: он навязывает далее самому журналу «Руководство для сельских пастырей» взгляд, «который пожалуй может поруководствовать до обособления языка и потом и чего-нибудь другого». Не понимаем совершенно, за что такая напраслина и на журнал и на автора, которого статейка вопреки мнению г. Говорского и написана именно – в видах не обособления, а сближения малороссийской речи с русскою, даже в ущерб чистоте малороссийского стиля. Так, например, говоря о технических богословских терминах, автор предлагает оставлять их без перевода с церковно-славянского языка на малороссийский. «Зачем переводить их, говорит он, когда они или общеславянские, и стало быть понятны и для малоросса, или хотя и греческие, но получили давно право гражданства в священных книгах и в продолжении веков проникли в жизнь народа? К ним народ прислушался, их он считает родными, своими собственными; кроме того, они, умножая понятия народные, вместе с тем обогащают и язык». Это, как видите, сказано в пользу законного сближения малороссийской речи с церковно-славянскою, а вот что там же говорится и в пользу сближения малороссийской речи с русскою: «Ведь не чуждалась же малороссийская речь польских слов, когда народ малорусский был в случайных отношениях к полякам, – от чего же ей чуждаться заимствования слов у русских, с которыми неразрывно слилась жизнь малороссов»? Где же тут обособление, или что-нибудь другое? Но и самое это сближение малороссийской речи с церковно-славянскою и русскою издатель «Вестника» поставляет в вину автору. «К чему, спрашивает он, путем заимствования – обеими руками – делать богатою его (малоросс. слова) нищету, на счет чужого богатства»? К тому, чтобы «сделать его достаточным для выражения всех понятий, которые нужно сообщить народу», потому что заимствование это будет делаться не на счет чужого богатства, а у единоплеменных и родственных сынов России и «получив в малороссийской речи свойственное ей произношение и, пожалуй, изменение, может со временем перейти в собственность и послужить разом и к обогащению понятий и языка малороссов и к сближению (а не к обособлению) их с русскими». Даже самое правописание, какое рекомендует автор статьи о малороссийских сочинениях духовного содержания, показывает, что у него была вовсе не сепаративная цель. «Это правописание, говорит он, послужило бы еще к большему сближению великорусского и малорусского народа»⁴²². Какой же тут стимул для упрямства подразумевает издатель «Вестника»? Где он видит в «Руководстве для с. п.» стремление к обособлению и руководство еще к чему-то другому?

В конце статьи – «несколько слов о малороссийских сочинениях духовного содержания», автор ее говорит: «В этот раз мы хотели только высказать то, каковы должны быть по своему языку малороссийские книги духовного содержания, если им быть надобно; но это уже другой вопрос, который требует особого обсуждения». Итак, повторяем еще раз, автор вовсе и не затрагивал вопроса о том, быть или не быть малороссийском книгам духовного содержания, и предлагает правила о том, как писать эти книги потому, что они являлись и теперь еще являются в свет, и стало быть писателям подобных книг вовсе не лишни будут его указания, которые, как мы видели, все клонятся к охранению целости православного христианского учения и к единению речи малорусской с русскою.

Что же после этого заметка издателя «Вестника ю-з. и з. России»? – Клевета? Но клевета предполагает низкие побуждения, которых мы не желаем приписывать издателю «Вестника». Скорее мы согласны допустить, что несправедливые обвинения взведенные им на «Руководство для сельских пастырей» и сочинителя статьи, о которой здесь была речь, были следствием его недоразумения, хоть оно и неизвинительно для людей «здравого смысла и законных стремлений», к числу коих причитает себя сам издатель «Вестника».

Явление нетленных мощей иже во святых отца нашего Святителя Тихона, угодника Божия и Чудотворца, обратило внимание православной России на селение Короцк (новгородской губернии), где он родился, принял святое крещение, провел лета своего детства и положил первое основание святой своей жизни⁴²³. Церковь, существовавшая в этом селе еще при святителе Тихоне, теперь находится в крайней ветхости и требует немедленного обновления. По недостатку собственных средств, жители и священнослужители села Короцка, сделавши воззвание к усердию православных чтителей новоявленного угодника Божия, собрали на сей предмет до 12-ти тысяч рублей. Но при сем благочестивые жертвователи изъявили желание устроить при сей церкви женскую Общину, необходимо нужную и по местным обстоятельствам края. Община эта, заботясь о собственном спасении, будет иметь общественно-христианское назначение: при ней предполагается устроить бесплатное училище для девиц окрестных селений и лечебницу для приходящих больных, которые будут получать пособие безмездно, а для неимущих богомольцев, вне обители, будет устроено особое помещение для кратковременного пребывания и будет доставляема им пища по средствам Общины.

Желающие принять посильное участие в этом общественно -христианском учреждении, благоволят адресовать свои пожертвования новгородской губернии, в город Валдай, Иверского монастыря архимандриту Лаврентию.

О благотворителях, равно и о усопших их сродниках, приносится теперь в Короцкой церкви и будет возноситься в Общине повседневная молитва с принесением безкровной жертвы.

Списки жертвователей помещаются в газетах.

I

На днях вышла в Киеве брошюра под след. заглавием: «Правда об Унии – к православным христианам. Часть первая. Учение о церкви православной, церкви римской и единении церквей христианских». Учение это изложено в вопросах и ответах, содержание которых следующее:

1) Вера христианская. 2) Православное исповедание веры или православие. 3) Православие, как благочестие. 4) Неправославное исповедание веры или неправославие. 5) Сохранение православия церкви христианской. 6) Православная восточная церковь. 7) Испытание православия восточной церкви. В) Доказательство православия восточной церкви. 9) Отщепенство римской церкви: начало его. 10) Корень римского отщепенства: папство. 11) Римское учение о главенстве папы. 12) Нечестие римского учения о главенстве папы. 13) Мирская власть пап и их римской церкви. 14) Несообразность мирской власти пап и римской церкви с духом истинной церкви. 15) Особенное выражение или примета духа папства. 16) Отступления римской церкви от католичества, т. е. вселенского исповедания веры. 17) Объяснение римского отступления от католичества веры, т. е. вселенского исповедания ее. 19) Римско-католичество, как папство. 20) Оступления римской церкви – церковно-обрядовые: латинство. 21) Общее различие латинского богослужения от православного. 22) Различие в составе римской литургии и православной. 23) Неправоты римской миссы в самом таинстве евхаристии. 24) Причащение мирян под одним видом. 25) Тайная мисса или читанная литургия (мша) у латинян. 26) Обычай молиться каждому по своей книжечке во время литургии. 27) Музыка при Богослужении у латинян. 28) Устройство храмов католических. 29) В частности – устройство алтаря в католических костелах. 30) Священные изображения в католических костелах. 31) Некоторые особенности обрядового благочестия у латинян. 32) Праздники в церкви католической и православной. 33) Посты у православных и латинян. 34) Индульгенции. 35) Незаконность индульгенций. 36) Чистилище. 37) Несправедливость учения о чистилище. 38) Особенные учреждения папства, не обычные древней церкви. 39) Неизбежность падения папства. 40) Следствия падения папства. 41) Единение христиан и церквей христианских: потребность его. 42) Возможность единения. 43) Путь к истинному единению христианскому. 44) Братство, как основа единения христианских церквей. 45) Долг православного христианина по отношению к делу христианского единения. 46) Единение православных с римскою церковью или Уния. 47) Неискренность римско-католического взгляда на Унию. 48) Суд православного христианина об Унии. 49) Греховность принятия Унии. 50) Начало Унии в западно-русских краях. 51) Судьба Унии до падения ее. 52) Воссоединение Унии. 53) Общий ответ ложным учителям Унии.

Желающие иметь эту брошюру могут адресоваться в редакцию «Руководства для сельских пастырей», или «Вестника юго-западной и западной России», также к автору брошюры проф. киевской академии Ив. Малышевскому. Цена 25 коп. сер.; для братств западного края и для выписывающих не менее 25 экземпляров – 15 к. сер. за экземпляр. На пересылку прилагается на 1–5 экз. за 1 фунт, на 6–10 экз. за 2 фунта и т. д.

II. Об издании черниговских епархиальных известий в 1864 году

Часть официальная

1) Высочайшие Манифесты и повеления по духовному Ведомству, указы и распоряжения Святейшего Синода – общие, узаконительные и относящиеся собственно к Черниговской епархии; распоряжения Епархиального Начальства, касающиеся всей епархии, или значительной части оной.

2) Известия о новых духовных учреждениях, о перемене высших правительственных лиц Духовного Ведомства, о Высочайших наградах и изъявления благословения и благодарности от лица Святейшего Синода и Епархиального Начальства за особенные заслуги.

3) Назначение и увольнение должностных лиц по местной Консистории, Семинарии, Училищам, Попечительству и священнослужительским местам Епархиального ведомства. Распоряжения Начальства об открытии новых приходов, или упразднении существующих, по особенным местным уважениям, об увеличении или сокращении приходов и изменении в штатах оных.

4) Вызов просителей и лиц духовного звания к явке в Консисторию, в Попечительство о бедных духовного звания, в Семинарское Правление и проч., на основании существующих на сей предмет узаконений.

5) Обявление о праздных священно и церковно служительских местах при церквах, о постройках и подрядах по Епархиальному ведомству, о пожертвованиях в пользу монастырей, церквей и проч.

6) Сведения о постройке и освящении церквей, об улучшении благосостояния духовенства, об особенных замечательных происшествиях в Епархии, о крещении иноверцев, присоединении к Православию, успехах Православия в местах, населяемых раскольниками.

7) Сведения об открытии сельских школ, о содействии духовенства народному образованию, об успехах распространения грамотности в народе.

8) Извлечения из годовых отчетов по разным местам епархиального управления, как то: по Консистории, Семинарии, Попечительству о бедных духовного звания, Духовным Училищам, богадельням, Сельским школам и проч.

Прибавления к епархиальным известиям

1) Краткие выписки из творений святых отцов и писателей духовных, имеющие отношения к духовным нуждам паствы и к руководству пастырей по местным обстоятельствам.

2) Указание для священнослужителей предметов, о коих нужнее предлагать учение народу, смотря по его местным недугам нравственным, а также наставление, каким образом благоуспешнее налагать и преподавать такие поучения.

3) Описание по частям всего, что в епархии есть особенно примечательного касательно исторических событий и древностей церковных, церквей, св. икон, утварей, крестных ходов, священных урочищ и проч.

4) Пастырские наставления пастве, лучшие из поучений и бесед, особенно образцы простых наставлений, при разных случаях, для поселян.

5) Духовные для нравственной жизни советы, особенно поучительные опыты и наставления в прохождении пастырского служения.

6) Жития Святых, или в полном виде, или в частях, как примеры благочестия, и назидательные размышления.

7) Известия о замечательных событиях в Церкви Христовой.

8) Приглашения к участью в благочестивых предприятиях на помощь страждущим.

9) Указание назидательных и полезных для благочестия книг, с кратким показанием их содержания.

На сколько Известия наши ответили своему делу доселе, об этом не редакции судить. Читатели сами знают наши немногословные статьи, касающиеся толкования св. писания: (Послания к Галатам), Истории Русской церкви, Истории Русских святых и Истории Черниговской епархии.

Черниговские Епархиальные известия будут выходить отдельными номерами, в 8-ю долю листа, официальная через неделю, а иногда чрез две, неофициальная всегда чрез две.

1) Цена годовому изданию: с пересылкою пять руб. пятьдесят коп. (5 р. 50 к.).

2) Не принадлежащие ведомству Черниговского Епархиального Начальства могут выписывать неофициальную часть отдельно без официальной по цене 3 р. сереб.

Все подписчики в сем 1864 г. имеют получать как особое приложение к Известиям продолжение «Русские Святые».

Подписка принимается в редакции Епархиальных Известий, учрежденной при Черниговской Духовной Консистории, и у местных благочинных Черниговской епархии.

Иногородние подписчики благоволят адресоваться в редакцию Епархиальных Известий, означая звание, имя, фамилию и место жительства.

Редакции Епархиальных Известий покорнейше просит всех образованных лиц содействовать ей своими трудами. В особенности она приглашает всех священников Черниговской Епархии присылать свои статьи для помещения в неофициальную часть.

Редакциею отдельно издан: Общий обзор Черниговской Епархии: 1) Начало христианства в краю. Паства и архипастыри церкви Черниговской. 2) Кафедральные монастыри: Ильинский, Елецкий и Борисоглебский. Цена этому изданию 1 руб. 50 коп.

Редактор Семинарии Ректор, Архимандрит Евгений

* * *

Печатать дозволяется. Киев. 1863. Декабря 12 дня.

Цензор священник Алексей Колосов

Назидание это, издревле усвоенное св. пресвитеру, указывает на тот христианский подвиг которым прославился он в жизни своей. Подвиг этот – один из многочисленных видов той благотворительности, которая так ярко проявилась в жизни общества христианского, основанной из любви, в противоположность жизни общества языческого, проникнутой эгоизмом.

Зотик был родом из Рима, из знатной и заслуженной фамилии. Он получил всесторонне образование, какое по выражению сказания о нем, можно было получать у чертога великого царя Константина⁴²⁵. Со временем Зотик стал «ближником Константина, т. е., человеком приближенным к нему. Решившись оставить старый Рим, наполненный языческими воспоминаниями, памятниками, привычками, и создав новый Рим-Константинополь, где все носило печать нового времени, новых, христианских понятий, нравов, порядков, Христолюбивый император старался переселять в новую столицу из старой и людей, разделяющих его убеждения и стремления. Зотик был одним из числа таких избранных переселенцев в Константинополь. Здесь император скоро почтил его саном магистриана – одною из важных придворных должностей. Тяготясь мирскою пышностью и суетою, Зотик оставил придворную службу, вступил в клир и потом принял сан пресвитера. Связь его с императором не прекратилась, а получила особенное, более свойственное себе выражение в делах благотворительности. Христианская благотворительность была одною из самых ярких добродетелей первого императора христианского. Любил он, по словам Евсевия, «раздавать деньги бедным, также был человеколюбив и оказывал благодеяния приходившим к нему иноверцам, нищих и отверженных, собирающих милостыню на площадях, приказывал снабжать не только деньгами и необходимою пищею, но и приличною одеждою, а тем которые, прежде жив хорошо, впоследствии испытали неблагоприятную перемену обстоятельств, помогал еще с большею щедростью, оказывал великие, истинно царские благодеяния: одним дарил земли, других отличал различными знаками чести. О детях, подвергшихся несчастью сиротства заботился он вместо отца; участь жен, узнавших беспомощное вдовство, облегчал собственным покровительством; а дев, лишившихся родителей и осиротевших, даже выдавал замуж за известных себе людей, и делал это, дав наперед невестам все, что должны были они принести лицам, вступавшим с ними в брак⁴²⁶. Очень естественно, что приближенный к государю пресвитер бывал исполнителем человеколюбивых его распоряжений и поручений. Но естественно также, что пресвитер, всецело отрешившийся от всего мирского, шире представлял объем жертв, требуемых христианским человеколюбием. В этом отношении пресвитер казался превосходившим императора. Так однажды из царской казны выдано было Зотику, как доверенному и знающему человеку, много золота на покупку дорогих камней для царских утварей. Зотик не оправдал доверенности: все золото он употребил на помощь нищим, больным, прокаженным. Неудивительно, что он мог быть решительнее и в исполнении долга христианского самопожертвования, против стеснявших его требований общественного самосохранения, которые еще не совсем отжили тогда и которым поэтому должен был иногда уступать сам император. Свирепствовала в ту пору губительная проказа в Константинополе, – болезнь, внушавшая сколько страх, столько же отвращение. И вот, зараженные ею, по распоряжению самого правительства, были бросаемы в море, как то делалось и во времена языческие. Блаженный пресвитер, на деньги, выпрошенные под некоторым предлогом из царской казны, равно как и на свои собственные средства, перекупает прокаженных у тех, которым приказано было исполнять означенное распоряжение, строит для них шатры или больницы за городом на горе, называемой Элеонией, помещает их там, служит им безбоязненно и самоотверженно и успевает нередко спасать жизнь своим любезным больным. – Не по этому только чрезвычайному случаю Зотик устроял больницы. Были у него постоянные больницы и другие богоугодные заведения, на устройство которых он истощил все свое богатое состояние. Зотик может таким образом почесться устроителем тех правильных благотворительных учреждений или богаделен, которыми так богат был Константинополь и которые здесь, как и в других местах, находились большею частью под заведованием священников. Учреждения эти были: птохотрофион, дом, где питались бедные, вообще богадельня; геронтокомион, пристанище для престарелых; ксенодохион, странноприимный дом, гостиница; посокомион; приют для больных, больница; орфанотрофион, приют для сирот; брефотрофион, дом для воспитания грудных младенцев. Сиротские заведения Зотика были, вероятно, известнее других заведений его, как показывает усвоенное ему название именно – сиротопитателя. К сожалению, нет подробных известий о них. Скажем только, что и эти заведения могли быть вызываемы печальными явлениями равнодушия к судьбе сирот, вообще беспомощных детей, имевшими место в старых привычках общества, выходившего из язычества. По крайней мере, это известно о детских приютах других лиц, напр. св. Климента, епископа анкирского, пострадавшего при Диоклетиане. Сам оставшись в малолетстве круглым сиротой, призренный и воспитанный благочестивою подругою своей матери – Софиею, Климент вместе с своею второю матерью посвящал себя заботам о сиротах, особенно когда стал епископом. Сиротолюбивый святитель имел обычай подбирать новорожденных детей языческих родителей, бросаемых последними на улицах, вне домов своих, просто из желания избавиться от хлопот по вскормлению и воспитанию их. Воспитывая вместе с Софиею этих детей в устроенном при себе приюте, воспитатель крестил их, утверждал в вере христианской, давал приличное образование. – Вообще высшие святители церкви, архипастыри являли и высшую любовь и обильнейшую щедрость нуждающимся и страждущим. Им же принадлежал главный надзор и распорядительность по употреблению церковных имуществ на дела благотворительности, что выполняли они через посредство пресвитеров, диаконов, или же и сами непосредственно, как напр. св. Иоанн Златоуст, бывший истинным отцом бедных, сирот, вдов, обидимых, угнетенных. Если широка была в Константинополе церковная благотворительность при Зотике, то при св. Златоусте она имела еще более широкие размеры и правильнейшее устройство. «Размыслим, говорит он, какому бесчисленному множеству бедных, вдовиц, дев церковь наша разделяет доходы, которые получает от своего богатства: число записанных в ее каталог доходит до трех тысяч, не говоря о вспомоществовании, какое она делает больным, находящимся в богадельнях, не говоря о чужестранцах, прокаженных и тех, которые служат алтарю. И такое множество она содержит постоянно и всем дает пропитание». – Но возвратимся к пресвитеру Зотику, которому дано было свыше и пострадать за свое человеколюбие.

По смерти Константина Великого, один из сыновей его Констанций, зараженный арианством, стал угнетать верных православию. Не возлюбил он и любимого отцом его пресвитера, столько же твердого в православии, сколько глубокого в любви христианской. При удобном случае, Констанций укорял его за дело служения прокаженным, за прием множества их в больницы его для излечения, находя, вероятно, что чрез это удержание прокаженнных от утопления, на какое обрекали их прежде, удерживалась в народе и самая эта заразительная болезнь. Между тем, прибавляет древнее сказание о Зотике, случилось, что зараза поразила и дочь Констанция, который уже готов был и ее подвергнуть общей участи – утоплению в море. Подкупив придворных слуг, готовых исполнить жестокое распоряжение отца, пресвитер тайно принял от них больную и поместил в своей загородной больнице. Еще более досадовал Констанций на Зотика за растрату на дела благотворительности денег, данных ему некогда Константином Великим для покупки драгоценностей. Услужливые клеветники и враги истины, вероятно – из ариан, помогли Констанцию найти повод к нападению на пресвитера. Случился голод; оскудели в городе припасы, поднялись цены. Стали поговаривать, что скупая припасы для своих заведений, больниц, Зотик усиливает общую скудость и дороговизну и притом в пользу и таких, обрекаемых давним обычаем на погибель, больных, каковы прокаженные, содержимые Зотиком в необычайном множестве. В виду таких богатых средств пресвитера, которые бесспорно, доставались ему от добрых христиан, человеколюбивых жертвователей. Констанций приказал взять его к допросу и потребовать драгоценностей, на покупку которых даны были ему деньги Константином. Узнав об этом. Зотик сам поспешил явиться пред императором. «А! старый магистриан: ты, верно, принес мне бисеры и драгоценные камни»? сказал Констанций. «Есть эти сокровища у меня, отвечал Зотик: не благоволишь ли, царь, идти с рабом твоим и видеть их»? Констанций согласился; Зотик повел его по направлению к своему заведению – в Элеонию. Оттуда, по сделанному наперед распоряжению пресвитера, вышли больные, в особенности прокаженные, со свечами на встречу Констанцию, шедшему с своею свитою; сестра его была посреди их. Поднявшись на гору, он завидел еще издали это огромное количество вышедших навстречу и спросил: «что это значит»? – «Это, отвечал Зотик, именно те драгоценные камни, светлые бисеры, которых я накупил себе с большим трудом»! – Констанций счел это дерзкою и оскорбительною шуткою и, вскипев гневом, велел привязать Зотика к диким коням и пустить их в поле. Разогнанные слугами кони понеслись с горы, влача по камням пресвитера, тело которого тотчас было разорвано на части и разбросано по полю. Предание говорит, что на одном из мест, орошенных мученическою кровью пресвитера-целителя больных, протек ручей чистой воды, имевшей целительное свойство, а мучитель Констанций обличен и устрашен был особенным чудесным знамением. Желая примириться с памятью невинно замученного пресвитера, Констанций сам решился теперь поддержать человеколюбивые заведения его: велел построить новый дом и для прокаженных, огородить его большою оградою с осторожно устроенными проходами и воротами (вероятно для предупреждения сообщений, опасных при этой заразительной болезни), обеспечил его богатым содержанием, которое утвердил за ним особым правительственным распоряжением. Он же дал повеление честно и благолепно погребсти тело мученика; а церковь причла его к лику святых. – В память человеколюбивого пресвитера совершались христианские собрания в церкви св. апостола Павла, устроенной в птохотрофионе, или богадельне.

Пусть светлый образ древнего пресвитера чаще и чаще возсозидается в лицах и современных пресвитеров, которым более, чем многим другим, свойственно выражать в деятельности своей человеколюбивый дух церкви. У самих пресвитеров наших, конечно, не может найтись богатых средств для благотворительности. Но то несомненно, что при безкорыстном усердии в духовном, пастырском искусстве, они могли бы всегда найти такие средства, возбуждая, направляя и, подобно св. Зотику, сосредоточивая в себе человеколюбивый дух и благотворительную деятельность духовных чад своих.

С недавнего времени в духовной и отчасти в светской литературе обращено внимание на неутешительное положение наших причетников. Почти во всех духовных органах печати мы встретили сочувствие их горькому положению и желание так или иначе оказать содействие к выходу их из него, к посильному улучшению их быта. Желая и с своей стороны содействовать этой благой цели, мы намерены в предлагаемой заметке указать на одну лишнюю обязанность, навязанную причетникам, – обязанность и унизительную и вместе убыточную для них в материальном отношении.

51-м параграфом благочиннической инструкции дозволяется благочинным, в случае накопления бумаг, подлежащих объявлению всем причтам, иметь пря себе по-недельно неотлучно одного и даже двух причетников, для повестки и рассылки бумаг. Дозволение это, явившееся в те приснопамятные времена, когда в некоторых местах причетники не отличались от домашней прислуги священника, и бросающееся в глаза своею обременительностью для причетника, во многих местах в настоящее время не выполняется буквально, так как найдена возможность удовлетворять указанной потребности путями и способами, более легкими и удобными для причетников. Но и доселе есть еще много благочинных, к которым на каждую неделю должны являться два причетника, должны непременно прожить у него срочное время на своем иждивении, даже тогда, когда нет ни срочных бумаг, ни особых занятий по письмоводству. От такого буквального исполнения должности рассыльного непременно должен быть уволен причетник, в видах поднятия его… (не разборчиво).

Ведь, что такое причетник-рассыльный? В этой роли он тоже самое, что вестовой солдат у военного командира, что рассыльный крестьянин при квартире станового пристава и при волостных сельских управлениях. Он должен день и ночь, всякий час и всякую минуту ожидать приказаний даже таких, которые вовсе не относятся к благочиннической части, и для этого должен постоянно или сидеть на крыльце и в передней, подобно лакею, или пресмыкаться в людской, в кухне. Да, именно пресмыкаться! Лучший угол в кухне или людской не принадлежит ему, – он должен тереться из угла в угол, в ожидании, пока прислуга попросит его сесть. И сколько иногда приходится ему выслушать здесь колкостей и насмешек на свой счет, если он не сумеет сойтись с прислугой благочинного! Но унижение причетника-рассыльного не ограничивается домом благочинного. Выполняя должность эту, он этим самым сильно унижает себя и свое звание пред народом. Нужно знать, что в местности, которая очень известна пишущему эти строки, должность вестового и рассыльного вообще не пользуется почетом, чтобы не сказать более. Здесь на должность рассыльного при становых квартирах и волостных управлениях ни за что не поступит порядочный крестьянин На должность эту общество нанимает людей отпетых, т е. отъявленных лежней и лентяев, или, если таких нет, набрасывает ее, в виде наказания, на известный срок людям, чем-нибудь провинившимся пред обществом, людям вообще непорядочным. При таком взгляде на это дело, понятно, как крестьянин должен судить о причетнике в роли рассыльного: ему нет дела до того, что роль эта выполняется по очереди всеми причетниками, между которыми много людей порядочных и не лентяев. Самое внешнее выражение этой обязанности более или менее унизительно для причетника и обидно для его звания. Когда причетник выполняет свою обязанность не пеший, тогда положение его еще сколько-нибудь сносно. Но как должно чувствоваться это положение причетником, исполняющим эту обязанность пешком, когда он, с посохом в руках, странствует, подобно нищему, из села в село, под дождем, по колено в грязи, – когда всякий встречный не опускает случая подострить над ним в выражениях обидных для всего звания?!...

Но не одним унижением сопровождается в большинстве случаев буквальное выполнение причетниками 51§ инструкции. От этого много теряют как требоисправление и приходские школы, так и материальный быт причетников наших. Не следовало бы и доказывать этих положений, если бы не вызывала к этому горькая действительность.

Причетник, по каноническим постановлениям церкви, должен непременно участвовать в исполнении всех таинств и треб церковных, подлинность чего он обязан засвидетельствовать собственноручным подписом в метрических книгах и других актах. Но может ли он выполнить этот священный долг, когда ему. целые недели приходится проживать вне своего прихода? В таких обстоятельствах священник волею или неволею должен сам совершать некоторые таинства и требы, хотя и сознает, что поступает незаконно, и убежден, что совершаемые им одним таинства и требы церковные много теряют в таком случае в свой торжественности, благолепии и под. Кроме того, исполнение обязанности рассыльного отнимает причетника от выполнения обязанности по школе. Конечно, есть приходы где причт состоит из трех и даже четырех лиц и где отсутствие по какой-нибудь надобности одного причетника не так заметно. Но таких приходов не много; в большей части из них причт состоит из священника и дьячка. Представьте же, что в таких приходах, кроме других извинительных отлучек, дьячек несколько раз в течение года должен отлучаться от прихода на неделю, а с переездами – дней на 10–12-ть. Священнику постоянно сидеть в школе невозможно, потому что кроме школы у него есть семейство, хозяйство, требы и под. занятия. Особенно стеснительно и разорительно для причетника буквальное выполнение 51§ инструкции в хозяйственном отношении. Причетнику и без того почти некогда заняться хозяйством: на его обязанности лежат и присутствие при требах и занятия по школе и, в некоторых местах, ведение метрических книг, исповедных росписей и под. И к этому на него налагают еще новую обязанность – несколько раз в году прожить при благочинном в должности рассыльного! Не думайте, что времени на эту должность отнимается не так много. Есть, например, благочиния, в которых всех причетников 12–15-ть. Если в таких благочиниях буквально выполняется указанный параграф инструкции и должны поочередно являться к благочинному на недельный срок по два причетника, то каждому причетнику придется провести вне дома, с переездами, не менее 45 дней в год. Разве потеря этого времени ничего не значит для причетника, который и без того имеет мало свободного времени для занятия хозяйством и который в добавок обременен семейством? В его отсутствии хозяйственные занятия должны или совсем остановиться, или должны идти плохо; и горе причетнику, если очередь дежурного у благочинного выпадает ему во время уборки хлеба, сева и подоб.; потери его в хозяйстве в подобных случаях не вознаградимы и крайне разорительны! Чтобы видеть, чего стоят причетнику его отлучки от дома и должности рассыльного, укажем на один известный нам случай. Один молодой причетник, состоящий дьячком в одном из сел вблизи города К., во что бы то ни стало хотел доказать своим собратам, что и причетники могут жить порядочно. После долгих неутомимых трудов успел он обзавестись лошадкой, коровой, и другими принадлежностями хозяйства; с успехом начал обрабатывать принадлежащий ему участок земли. Дело шло порядочно. В прошлом году избрали нового благочинного, и заметим, из молодых. Новый благочинный начал требовать, по смыслу 51§ инструкции, по два причетника на целую неделю к себе на дом. Пришла очередь и нашему причетнику, – только не в добрый час. В отсутствии его жена родила и, без присмотра, чуть не умерла; хозяйство тоже осталось без присмотра и вот лошадку его увели воры, корову заели волки, хлеб в поле растравлен. Теперь этот причетник теряет надежду, при существующей обстановке, выйти когда-нибудь из гнетущей его бедности. Вот, между прочим, где нужно искать причины той бедности, того уклонения от труда, того неряшества многих причетников, которые обратились в поговорку. По неволе перестанешь любить труд, когда нет возможности трудиться; по неволе станешь бедняком, неопрятным, когда не видишь никакой возможности улучшить свое положение, при всем своем желании и старании.

Вот чем сопровождается и чего стоит причетникам выполнение должности рассыльного по буквальному смыслу 51§ инструкции. Кто не согласится, что обязанность эта крайне обременительна и разорительна для причетника и что, в видах поднятия нравственного значения и материального быта причетнического звания, он должен быть уволен от выполнения этой обязанности, крайне для него унизительной, стеснительной и разорительной? Сами оо. благочинные сознают справедливость и законность нашего желания; но многие из них почему-то не находят никакой возможности устроить дело иначе. «Все благочинные признают, пишет один из них⁴²⁷, что держать при себе очередного причетника неотлучно в течение целой недели, посылая его то туда, то сюда, отрывая от семейства, от службы, от хозяйственных занятий, хотя бы это было не в рабочую пору, – для причетников чрезвычайно тягостно. Но что же делать? Выхода нет». Невозможность этого выхода он основывает на трудности найти человека, который за деньги, пожертвованные причетниками, взялся бы выполнять за них должность рассыльного. Но если и в самом деле трудно найти на счет причетников рассыльного наемного, то не лучше ли бы устроить по крайней мере так, чтобы причетник относил указы и ордеры благочинных только от своего села в следующее, как это и делается во многих благочиниях? Такой способ выполнения должности рассыльного, хотя тоже не совсем приличный для причетника и довольно обременительный для него, все таки гораздо легче недельного неотлучного жительства причетников при благочинных для этой цели. Притом, да позволено будет нам усомниться в мнимой трудности и тем более в невозможности обзавестись постоянным наемным рассыльным, на наем которого причетники с радостью готовы пожертвовать не по нескольку копеек, а по рублю, даже по два. Ведь многие благочинные находили же и находят возможным сделать это и сознавались нам, что это вовсе не трудное дело, потому что, по словам их, в каждом селе находится не мало крестьян и особенно отставных солдат, которые, за невозможностью искать заработка вне места их жительства, с радостью готовы взять на себя должность рассыльного, вместо причетников, за 10–15-ть руб. Следовательно, благочинному стоит только захотеть этого. Нельзя не заметить, наконец, что в пожертвованиях на наем постоянного рассыльного следовало бы участвовать и другим лицам причта, на том простом основании, что указы и ордеры благочинных, разносимые рассыльными, касаются не одних причетников, а и священников, которые не разорились бы, пожертвовав на рассыльного какой-нибудь полтинник. Касательно вызова причетников и должности письмоводителя при благочинных не считаем нужным и распространяться здесь: письмоводства у благочинных, собственно по должности благочиния, так немного, что, право, излишне отрывать для этого людей от должности, от семейства, от хозяйства на целую неделю.

Еще и еще повторяем, что личное выполнение должности рассыльного крайне унизительно, обременительно и разорительно для причетников. Нельзя не желать, чтобы причетники были освобождены от этой разорительной и унизительной для них обязанности!

К нам часто в редакцию поступают письменные заявления желания священников о помещение в нашем журнале таких слов, каковы – о праздности, о лености, о пьянстве и под. Знающие быт нашего простонародья не скажут, чтобы народ наш действительно не страдал этими недостатками⁴²⁸. Сложились даже поговорки на счет этих качеств русского народа. Старание священников противодействовать этим язвам нашего простонародья не будет таким образом какою-нибудь измышленною уловкою отделываться произношением поучений нравственного содержания, без всякого отношения их к жизни. Но могут ли поправлять дело одни изображения и разоблачения всей гнусности и отвратительности известных пороков и их дурного влияния на жизнь? Часто бывает так, что слушатель сам весьма хорошо понимает свое положение, знает, как он своим поведением вредит себе и другим, как от его апатии к работе страдает вся семья, как от его увлечения известным пороком разрушается организм, и за всем тем не отстает от своего любимого навыка, не получает побуждения выйти из принятого раз положения. Описание, изображение его действительной жизни тут мало может пособить делу, или даже может остаться совершенно бесполезным. – Замечают, что как пороки или вообще нравственные недостатки человека, так равно и его добродетели часто зависят от условий жизни, времени и собственной его деятельности. Человек и с не совсем добрыми наклонностями, но имеющий возможность получать хорошее направление, живущий в среде, располагающей его к серьезной деятельности и дающей ему самому средства трудиться и работать самостоятельно и с пользою, – не портится и не наживает дурных навыков. Человек же и с прекрасными наклонностями, но живущий во время, не соотвествующее раскрытию его богатых дарований, не вызывающее на поприще его деятельности, не побуждающее его трудиться в пользу – свою собственную и других, черствеет, тупеет и получает превратное нравственное направление. Такое состояние, говорят, повторяется не только в жизни частных лиц, но и целых народов. Бывают, говорят, эпохи, как развращающие, так и возсозидающие нравственность народа. Эпохи не способствующие свободному раскрытию сил народных, стесняющие их деятельность, отличаются, замечают, обыкновенно развращением (деморализацией) народов, приведением в упадок их нравственных сил; эпохи возбуждающие деятельность народов, заставляющие их самих заботиться и промышлять о своих нуждах и потребностях, о своем благоустройстве и благополучии, возвышают уровень нравственного развития, способствуют раскрытию нравственных сил, вызывают нравственные добродетели. Не было ли чего-нибудь подобного, не соответствующего правильному раскрытию нравственных качеств нашего народа, в истории нашего отечества, и нет ли средств в настоящее время к исправлению такого положения?

При начале еще развития гражданского, предки наши не отличались особенно высокими доблестями нравственными. Еще св. Владимир сказал: «пити веселие есть Руси». В следующих потом узаконениях и постановлениях князей, писанных ими после просвещения христианством, в поучениях и наставлениях пастырских первых времен по принятии христианства слышатся укоры, обличаются пороки, выказывающие грубость и дикость нравов и обычаев⁴²⁹. Но то были порывы младенчества, пороки юности не просветленной и не озаренной светом учения Христова, то были недостатки народа, не получавшего прочного гражданского устройства и не сознавшего своего гражданского призвания. Но когда теперь, спустя сотни лет после озарении христианством, когда при настоящем устройстве гражданском, далеко ушедшем от первоначального, замечается в народе та же наклонность к грубым порокам, тоже стремление к удовольствиям раннего периода, – подобная нравственная несостоятельность не может быть объясняема недостатком развития одного гражданского смысла, состоянием одного не сознанного младенчества. На склад подобного нравственного состояния, устанавливающегося после долгих времен, влияют и побочные исторические обстоятельства, имевшие вес и значение в жизни народной. Что же было в жизни нашего народа неблагоприятно, болезненно действующего на нравственное его развитие? – Мы знаем, что народ наш издревле принимал самое деятельное участие в устройстве общественном и гражданском. Советом, как рассказывает летописец Нестор, народ наш положил призвать Варяго-Русских князей из-за моря, советом он определил отправить послов на место исповедания каждой веры, предлагаемой св. Владимиру, для испытания ее. Этот совет, выражавшийся в общинных, вечевых и княжеских собраниях, долго сохранялся в древней Руси. В период уделов он принял только большее разделение и раздробление. Монгольское иго, сосредоточивавшее власть в руках князя, предохранило его только от крайнего раздробления на мелкие общины и частные интересы, во не подавило его, не уничтожило. С свержением монгольского ига, даже с началом развития государственного единства, со времен Иоанна III, голос народа не терял своей силы и значения. Земские соборы, на которых народ выражал свои мнения и суждения об устройстве дел общественных и государственных, были еще при Иоанне IV-м, при Михаиле Феодоровиче, при Алексее Михайловиче, даже еще – при Екатерине II. Только с этого времени общественная самостоятельная деятельность народа более и более сокращалась и суживалась. Новгородская община, как верх выражения этого общественного самостоятельного народного управления, пала уже при Иоанне III-м, народные общинные правители и судьи более и более заменялись княжескими правителями и судьями. Причина такого переворота общественного строя заключалась в том, что при разделении общества на мелкие частные общины, занимавшиеся собственным самоуправлением и самостоятельным устройством своих дел, не могло составиться и организоваться государственное единство, не могло образоваться единое сильное государство⁴³⁰. Мелкие общины, занятые развитием своих собственных прав, обсуждением своих частных интересов, до того иногда отчуждались от интересов других общин и поглощались в своих собственных делах, что старались устраивать свое собственное самостоятельное независимое управление, как показала история Пскова и Новгорода. Такой разрозненности интересов должно было противодействовать стремление к объединению государственных элементов, к образованию единого государственного организма, начавшееся со времен Иоанна III. Пожертвование правами и интересами одних в пользу других должно было совершиться во имя единства государственного. Это сосредоточение сил, эта централизация народного управления особенно потребовалась после смутных времен самозванцев. Государство, потрясенное тогда в корне, потребовало затраты больших капиталов на восстановление порядка. на приведение его в правильное устройство, А это могло совершиться не иначе, как подведением всех под одни общие налоги, под одну общую систему управления, идущую от правительства. Потому с этого времени начались более строгие определения прав и обязанностей крестьян (ограничения вольных переходов), более определенные отношения их к государству (перепись и налоги во время Михаила Феодоровича). После времен императора Петра I, когда правительство успело уже в своих руках сосредоточить все силы, когда оно от своего лица создало целый класс людей управляющих (чиновников), народное управление еще более ослабело. В это время народные судьи и правители были заменены царскими чиновниками и правителями, свободные народные переходы, ограничивавшиеся со времен Бориса Годунова, встречали более затруднения и препятствий. Народ, недовольный ограничениями своих прав со стороны правительства, издавна упорствовал в сохранении и возвращения их, и сначала (например, при Иоанне Васильевиче) писал челобитные государям о возвращений старого порядка дел⁴³¹, за тем в виде религиозных наставлений и поучений высказывал, какими должны быть правители и государи⁴³², как им должно править народом и государством; – наконец на земских соборах представлял собственные планы и проекты об организовании и устройстве государственном. Когда же потребности времени и государства брали перевес, когда государственные интересы превышали интересы частные и стеснение прав частных лиц принимало большие и большие размеры, когда наконец последовало окончательное закрепление крестьян за помещиками, тогда одна часть недовольного народа, не желавшего подчиняться новому порядку дел, выходила из повиновения нововводимому устройству государственных положений, – шла в леса, приставала к сектам раскольничьим, – другая, покорствовавшая, принимала новые учреждения, подчинялась новым уложениям, но уже с потерею любви к прежним занятиям, с неохотою к своему труду, с угрюмым взглядом на свое подчиненное положение. В начале XVIII века государство явилось у нас сосредоточенным, и как выражаются модные писатели, с централизированным в одно целое. Но к сожалению, одна часть народа стала с ним в разладе, с недоверием смотрела на все его реформы и нововведения (секты раскольнические), а другая, закрепленная за помещиками, угрюмо и печально посматривала на свое новое положение. Труд для последней части народа потерял ту прелесть, с которою он прежде работал, когда знал, что он трудится для улучшения своего собственного быта, для увеличения своего собственного благосостояния, а не в пользу лица над ним приставленного, не для увеличения ему чуждого капитала. Самое развлечение и удовольствие праздничное теряло характер прежней веселости и развлечения в собственном смысле, когда народ, отдыхая, желал повеселиться с друзьями и потолковать вместе с ними о положения своих собственных дел и интересов⁴³³, а приняло вид угрюмого и печального положения, в котором народ, веселясь, желал позабыть на время о себе, о своих делах, о своем горемычном и тяжелом положении. Этот поворот нравственных расположений и уклонений народа можно проследить в легендах и сказаниях народных, созданных в XVII и XVIII веках и исследуемых в настоящее время светскою и духовною литературою.

Как теперь противодействовать этим нравственным болезням нашего народа, сопровождавшимся влиянием таких исторических обстоятельств, – лучшим ответом на это могут служить настоящие распоряжения правительства. Правительство в настоящее время, предоставляя более самостоятельности, более самодеятельности народу в управлении собою в промышлении о своих нуждах и потребностях (волостные управления уже введены, земские учреждения готовятся), – желает тем вызвать народ на поприще общественной деятельности, желает пробудить дремлющие его силы, дать поприще для развития и укрепления его нравственных доблестей. Священнику нужно быть внимательным к этим распоряжениям и нововведениям правительства, нужно не быть простым зрителем его действий в отношении к народу, дабы указывать по ним деятельность народу, дабы возбуждать к ним сознание народа, – воспроизводить по ним возрождение его нравственных сил. Как это сделать? Не говорим, чтоб это было очень просто и легко; однако же и не совсем невозможно, если приняться за дело с энергиею и с любовью. В изложении и объяснении самых обыкновенных истин христианских, в толковании и уяснении разных изречений и повествований евангельских не нужно пускаться в какие-нибудь отдаленные соображения, без указания действительного их применения, не нужно увлекаться какими-нибудь отвлеченными, далекими сознанию народа выводами, а стать – в самое близкое и непосредственное отношение к положению простолюдина, и из уяснения истины или смысла евангельского изречения делать прямое к нему приложение в современном ему состоянии. Вы, например, объясняете притчу о талантах, вы можете говорить о талантах, как природных дарованиях, даруемых Богом каждому по натуре, можете говорить о талантах, как дарованиях сообщаемых Богом человеку в возрождении; – всего этого не оставляйте без внимания, но и не останавливайтесь на этом только; покажите, как эти дарования человек должен употребить сначала как семьянин, за тем как гражданин, как член ближайшего ему общества, в котором он поставлен и среди которого должен высказывать свою деятельность (коснитесь современного его призвания в обществе, ожидаемого государством), наконец – как член государства, которое, наделив его новыми особенными правами, ждет от него сообразных плодов. Такие же точно выводы и приложения вы можете делать, объясняя всякий другой текст или место св. писания. Объясняя, например, место св. писания: ищите прежде царствия Божия... и сия вся приложатся вам (Лк.12:31), вы можете говорить о царствии Божием как сокровище небесном, для приобретения которого нужно жертвовать всем, можете говорить о царствии Божием, как внутреннем сокровище – честности, благородстве, справедливости в служении обществу, государству, и из последнего раскрытия истины опять делать самые богатые приложения в отношении к требованиям от призвания крестьянина в настоящее время. Такое же точно употребление вы можете делать из каждой истины христианской. Говоря о вере, вы можете говорить о ней прежде всего как условии и средстве спасения рода человеческого, за тем – как условия, необходимом на каждом шагу жизни человеческой, наконец, как основе самой необходимой и самой важной в общежитии, долженствующей постепенно, с развитием общества, получать большую и большую силу и значение; во всех этих отношениях вы можете показывать необходимость присутствия этой великой силы, так возвышенной Христом Спасителем, и во имя такого великого ее значения желать своим прихожанам ее усиления во всех отношениях друг к другу, в доверии к правительству и его учреждениям (вводимым в настоящее время кредитным учреждениям и по селам, поземельным банкам), показывая, что только на развитии и усилении такого доверия может создаться и собственное их благополучие. Сопоставляя таким образом слово Божие, делая такое приложение из истин христианских к развитию нравственных доблестей, требуемых обществом и правительством в настоящее время, пастырь церкви будет действительно возвышающим и возсозидающим уровень нравственного народного сознания, а чрез это самое во многих отношениях врачующим и исцеляющем нравственные болезни своей паствы.

Этим конечно мы не думаем предлагать средство к совершенному или повсюдному истреблению зла, – такой переворот едва ли возможен в нравственном сознании человека; но таким уяснением и изложением истин христианских, таким отношением их к современности, много можно содействовать уменьшению зла. Мы знаем, что и у западных крестьян пирушки и сходки для веселого препровождения времени не выходят из употребления, но там подобные торжества сопровождаются разговорами, беседами, толками о положении общественном в своем собственном, и крестьянин из такого торжества выходит или с предпринятием какого-нибудь доброго дела, или с решением что-нибудь лучшее сделать в своей жизни. Пусть священник поможет возсозданию по крайней мере хоть в таком виде увеселений и развлечений в нашем народе, – и то с его стороны будет большая заслуга пред обществом и государством. А это для него не трудно будет сделать, если он будет внимателен к современности. Крестьяне в настоящее время отчасти и сами собою приходят к устроению такого рода развлечений. Пусть же священник и своим словом пособляет этому делу. – Проповедей в таком роде, говоря правду, мы не можем еще рекомендовать своим читателям. Для написания их в таком виде только еще наступила пора. С своей стороны мы можем только сказать, что вправе ожидать составления их от самих священников, как непосредственно живущих и вращающихся в среде народа. Проповеди же печатаемые должны служить материалом.

С. С.

1. О продолжении издания духовного журнала Странник в 1864 году

Духовный учено-литературный журнал «Странник», издаваемый с 1860 года, по благословению святейшего Синода, (в котором очевидно для нас выразилось благословение Божие), – будет издаваться, по той же программе, и в 1864 году от Рождества Христова.

Это наступит пятый год нашего повременного издания, которое за пять лет, – не считая прибавочных томов «Проповедей» и «Чтения для детей», будет состоять из двадцати томов, компактной печати, самого разнообразного, хотя проникнутого одним духом и направлением, содержания. Если взять во внимание, что в каждом из пяти отделов каждой месячной книжки нашего журнала помещается по нескольку статей разных авторов; то легко представить себе, до какой значительной цифры в продолжении пяти лет, в 60 книжках, должно достигнуть число помещенных в «Страннике» статей, и число авторов, потрудившихся в их составлении. Вот почему, в заключение будущего 1864 года, аще Господь восхощет, и живи будем (Иак.4:15), мы решились непременно представить нашим подписчикам самый подробный указатель за все пят лет издания духовного журнала «Странник», по всем его отделам, и приложениям, – по алфавитному порядку как статей, так и писателей.

В текущем году, по весьма уважительным побуждениям, которые не безызвестны нашим читателям, предпринято было нами издание при «Страннике» тома «Проповедей» и тома «Чтения для детей». Предпринимая этот новый, можно сказать, подвиг, мы, признаться, вовсе не предвидели. что он вызовет препятствия к своевременному выпуску декабрьской книжки прошедшего года, и что от этого не в свое время выйдет и январьская книжка текущего года. При подобных обстоятельствах, и без прибавочных томов, а с ними тем более, надобно было удвоить труды. Трудов мы, правду сказать, не жалели; при всем том, непрестанное наше желание и старание достигнуть в текущем году своевременного выпуска книжек, – оказалось невыполнимым до тех пор, пока не были окончены прибавочные томы. Бог помог окончить их вместе с нынешнею сентябрьскою книжкою, так что за первые три четверти года наши подписчики (подписавшиеся и на прибавочные томы) получают не три тома, как было в предшествовавших годах, а пять томов; остается издать еще один том, состоящий из трех месячных книжек, без прибавлений. С этим уже мы справимся, – питаем несомненную надежду, что по крайней мере декабрьскую книжку выпустим к 1 декабря, и через, то получим возможность явиться к началу будущего года исправными; а не связывая себя каждомесячными прибавлениями для составления особых томов, – без особенной трудности можем остаться исправными и во все продолжение года. Чем живее чувствуем сожаление, что нынешний год относительно своевременности выпуска книжек был неудачнее всех предыдущих; тем усерднее позаботимся, чтобы будущий, при содействии Господнем, сделался всех их исправнее.

Остается сказать, что освобождая себя на будущий 1864 год от ежемесячного приложения к книжкам журнала листов, из которых должны были бы составиться прибавочные тома «Проповедей» и «Чтения для детей», как в нынешнем году, мы однако же заявляем, что у нас остались еще материалы, которые могли бы войти в состав нового тома «Проповедей», – а сотрудники, способствовавшие к составлению тома «Чтения для детей», и некоторые новые лица изъявили готовность продолжать свои литературные вклады и на будущий год; потребность же читающего общества и в том и в другом отношении ясно оказывается из огромного числа подписчиков и из их отзывов.

Условия подписки на «Странник» и на будущий год остаются те же: за все 12 книжек, со всеми приложениями к ним, портретами замечательных лиц, и тому под., 3 р. 50 к. с., а с пересылкою во все города и почтовые конторы России 4 р. с.; с «Чтением для детей» – 5 р. с.

На счет обеспечения подписчиков в исправном получении всех №№, мы просим одного: если не получится какого-либо №, – вытребовать из местной почтовой конторы засвидетельствование об этом, и прислать нам, или прямо от себя, или путем официальным (через благочинных, казначеев, и т. п. лиц, которых желающие могут избрать и посредниками в рассрочке подписной платы). Получив этот документ, мы немедленно вышлем книжку вторично, предоставляя уже себе снестись с газетной экспедицией Спб. почтамта на счет разыскания, куда девалась утраченная книга, и взыскать с виновных; потому что в редакции всегда есть от газетной экспедиции расписки, за каждый месяц, что книжки каждому подписчику сданы на почту; а ее дело требовать от почтовых контор расписок получателей журнала. После этого понятно, почему нам нужно то засвидетельствование, о котором изложили мы просьбу выше.

Убедительно просим и о своевременной подписке на журнал за будущий год, чтобы не увеличить затруднений, которых и без того бывает очень много в начале года. Адресоваться гг. иногородним, по прежнему, исключительно: «в Редакцию духовного журнала «Странник» в Спб.»

Редактор и издатель: Императорского Воспитательного Общества благородных девиц законоучитель, Протоиерей Василий Гречулевич.

II. Об издании в Христианского чтения 1864 году

В будущем 1864-м году «Христианское Чтение» будет издаваться при С.-Петербургской Дух. Академии по той же программе, по которой оно было издаваемо в 1863-м году, и состоять из пяти следующих отделов:

Отдел I. Перевод св. книг Ветхого Завета, с еврейского языка, в том порядке, в каком они стоят в славянской Библии. В следующем году будет помещаться перевод книги Иисуса Навина и следующих за нею – с особым счетом листов и страниц.

Отдел II. Творение св. Отцов и Учителей древней Вселенской Церкви. В этом отделе в наступающем 1864 году Редакция будет помещать перевод бесед св. Иоанна Златоустого на разные случаи. Особенный счет листов даст подписчикам возможность иметь, кроме журнала, отдельный том бесед знаменитого церковного оратора IV века.

Отдел III. Статьи, относящиеся к христианской жизни. В этом отделе Редакция постарается обратить особенное внимание на то, чтобы размышления, повествования, имеющие поучительный характер, и проповеди приспособлены были к потребностям жизни общественной и семейной, и по образу наложения, ясности и простоте языка были доступны пониманию всех классов читателей.

Отдел IV. Богословские ученые исследования. Догматы веры, исследования церковно-исторические, канонические, богослужебные, полемические будут излагаться, по возможности, простым и ясным языком, так чтобы к люди, мало знакомые с богословской терминологией, могли читать и понимать эти ученые исследования.

Отдел V. Современное обозрение церковных дел и богословской литературы. Состояние Православной Церкви на Востоке и в России, правительственные узаконения и распоряжения по духовному ведомству, нужды о желания восточных христиан и наших православных соотечественников, нужды и желания православного русского духовенства и русских духовно-учебных заведений, наконец критический и библиографический обзор отечественных богословских сочинений – займут в этом отделе первое место. Второе место займет обозрение состояния церковных дел на Западе Европы в церквах римско-католической и англиканской, и в обществах протестантских и обозрение иностранной богословской литературы.

По множеству и разнообразию предметов, которых предполагается касаться в V отделе «Христианского Чтения», Редакция не может в каждой книжке журнала сообщать столько сведений, чтобы они обнимали всю программу этого отдела, а в целом журнальном году надеется с большею или меньшею подробностью коснуться всех означенных предметов.

«Христианское Чтение» будет выходить ежемесячно книжками от 12–15 листов. Подписная цена за годовое издание в С.-Петербурге без доставки на дом 6 рублей серебром, а с доставкою и пересылкою во все города 7 рублей серебром. Желающие получить «Христианское Чтение» в конце года в корешковом переплете благоволят высылать за экземпляр 10 руб. серебром.

При Академии и у книгопродавца Кораблева еще продаются полные экземпляры «Христианского Чтения» за прежние годы, именно: 1822, 1823, 1824, 1825, 1826, 1827, 1833, 1836, 1839, 1840, 1843, 1844, 1845, 1846, 1847, 1848, 1849, 1850, 1851, 1852, 1853, 1854, 1855, 1856, 1857, 1858, 1859. 1860, 1861, 1862 и 1863. Каждый экземпляр отдельно за 1822–1848 годы по 5 руб. сер. без пересылки, а с пересылкою по 6 руб. сер.; экземпляры годовые 1849 – 1863 по 6 руб. сер. без пересылки, а с пересылкою по 7 руб. сер. Кто пожелает выписать имеющиеся экземпляры за все годы в совокупности, или с 1822 по 1827, а с 1833 по 1847 включительно, тому будет уступлен каждый экземпляр одного года по 3 руб. сер. без пересылки, за которую нужно прилагать на пять фунтов для каждого экземпляра.

Подписка на «Христианское Чтение» принимается в Правлении С.-Петербурской Д. Академии, в правлениях иногородних Д. Семинарий, в Газетной Экспедиции С.-Петербургского Почтамта и в конторах Редакция, находящихся в С.-Петербурге при книжном магазине Кораблева и Сирякова, а в Москве при книжном магазине Ферапонтова.

III. О продолжении издания журнала Дух христианина в 1863/64 году

С Сентября месяца текущего 1863 года журнал «Дух Христианина» начал третий год существования.

«Дух Христианина» будет издаваться и в настоящем 1863/64 году по той же, утвержденной Св. Синодом программе, по которой он издавался в течении прошедших двух лет, и будет состоять из 3 отделов, с особым счетом страниц в каждом отделе.

Отдел I, учено-литературный

В этот отдел войдут самостоятельные и переводные статьи, предметом которых будет христианское вероучение, нравоучение, богослужение, церковное право, религиозное воспитание, жизнь и деятельность церковно-исторических лиц, равно как и современных христиан. Статьи эти будут излагаемы в виде живых общепонятных рассуждений, бесед, размышлений, проповедей, поучений, писем, жизнеописаний, рассказов и притчей, облеченных в современную форму живого рассказа. Не исключаются и стихотворения.

Отдел II, критико-библиографический

К этому отделу будут принадлежать:

Критический разбор замечательных произведений духовной литературы, появляющихся как в России, так и за границею, – библиографическое обозрение всех духовных книг, с возможно подробным указанием содержания их, – общее обозрение всех замечательных статей, помещаемых в русских духовных журналах и ведомостях, – критические отзывы о статьях, касающихся христианской веры и жизни и помещаемых в светских книгах и журналах.

Отдел III, смесь

Здесь найдут место: обозрение общих и частных духовных распоряжений; обозрение всех лучших явлений современной общественной жизни в России и вне ее, известия о благотворительных и полезных для народа учреждениях – русских и иностранных, о замечательных проявлениях религиозно-нравственной жизни во всех слоях современного русского общества, общий живой обзор практических отношений духовенства к народной жизни в виде заметок приходского священника. По временам будут помещаемы известия о действиях русских миссионеров.

Продолжение перевода исторических книг ветхого завета будет составлять, как и в прежние два года, ежемесячно особое приложение к журналу.

Подписка принимается, от иногородних, в редакции журнала «Дух Христианина» в С.-Петербурге, на Петербургской стороне, в доме Петропавловского собора, в квартире священника Дмитрия Иродионовича Флоринского. Помещение редакции известно почтамту. – Петербургские же подписчики могут подписываться у книгопродавца И.Г. Овсянникова, в Гостинном дворе, по Невскому проспекту в суконной линии, в магазине под №58, и у каждого из редакторов. Все сношения по журналу просим иметь прямо с редакциею.

Остающиеся экземпляры журнала за 1-й (186½) и 2-й (180⅔) годы можно получать в Редакции по 2 рубля 50 к. за годовое издание.

Редакторы-издатели:

Петропавловского собора священник Дмитрий Флоринский.

Спасобочаринской церкви, что на Выборгской стороне, священник Иоанн Заркевич.

Смоленско-кладбищенской церкви, что на Васильевском острове, священник Иоанн Флеров.

Христорождественнской, что на Песках, церкви Священник Александр Гумилевский.

IV. Об издании журнала: Домашняя беседа в 1864 году

Домашняя Беседа, по прежнему, будет выходить еженедельно по субботам, от одного печатного листа и более принятого нами формата.

Подписная цена на годовое издание (на полугодовое не принимается):

Без доставки, на месте, два рубля сер.

С доставкою на дом (в Петербурге) два рубля пятьдесят коп. сер.

С пересылкою во все города Империи три руб. сер.

Подписка принимается – в Петербурге – преимущественно в Конторе Редакции журнала – у Измайловского моста в доме г. Жданова, кварт. №10, а также в книжном магазине Николая Григорьевича Овсянникова в Гостином Дворе с Невского проспекта №17; – в Москве, в Библиотеке для чтения Андрея Николаевича Ферапонтова, на Никольской улице.

К сожалению, мы не можем скрыть того, что доставка, особенно иногородним, нашего журнала не всегда была исправною. Подписчики иногда получали разом по два и по три выпуска в одном пакете, иногда вместо текущего выпуска им доставляем был вторично уже прошедший, а то иные и вовсе не получали одного или двух номеров. Справедливые жалобы на такую неаккуратность были крайне неприятны для Редакции; не разъясняя причин такой неисправности, мы долгом своим поставляем заверить читателей Домашней Беседы, что с будущего года будут приняты решительные меры к устранению всех подобного рода упущений. Выходящие номера будут упаковываемы самою Конторою в наглухо заклеенные конверты, на которые будет полагаться штемпель Редакции и сдаваемы в Газетную Экспедицию, под расписку чиновника, чего по настоящее время не было делано, и что главнейшим образом было причиною недосылок и пересылок, от которых весьма много теряла Редакция.

Но так как в этих упущениях нисколько не виноваты подписчики, то Редакция предоставляет им право требовать из Конторы все неполученные и даже затерянные ими выпуски, чем немедленно и будут они удовлетворены, без всякой за нее платы, по приведении в порядок экземпляров, имеющих остаться в Конторе, о чем и будет опубликовано в январе будущего года.

Редакция покорнейше просит гг. подписчиков, как можно разборчивее и точнее обозначать свои имена и фамилии, а равно и почтовые конторы, в которые должна быть адресуема высылка журнала. Перемена или прибавка в адресах – вещь весьма затруднительная для всякой редакции, и может быть допускаема только в особенных случаях, как то, в случае перемещения подписчика из одного города в другой или передачи журнала в другие руки, с правом получать дальнейшие выпуски. Усмотрение же удобнейшего получения Домашней Беседы из той или другой Почтовой Конторы, от того или другого посредствующего лица, должно быть обдумано заранее, для избежания могущей последовать от этого остановки или путаницы в доставлении журнала.

Объявляя заблаговременно об издании Домашней Беседы в будущем 1864 году, Редакция покорнейше просит и теперешних и будущих своих подписчиков заявлять свои требования до наступления Нового года, дабы таким образом дать возможность хоть приблизительно определить, в каком количестве печатать Домашнюю Беседу, так как излишек экземпляров, при дешевизне издания, обращается в невознаградимый убыток Редакции.

Редакция не раз уже обращалась к подписчикам своим с покорнейшею просьбою не обременять ее какими бы то ни было посторонними поручениями, не относящимися к прямым ее обязанностям. Не взирая на это, некоторые из них все таки продолжают простирать к ней иногда более чем странные требования и обижаются, не получая удовлетворения. Считаем нужным еще раз повторить, что ни каких посторонних поручений мы принимать не будем, а равно и отвечать на запросы разного рода не имеем ни сил, ни времени.

В Конторе Редакции состоят в продаже:

Домашняя Беседа за 1858 г. Издание второе. Цена 50 к., с пересылкою 75 к, – за 1858 г. Цена 1 р. 50 к. с пересылкою 2 р. – за 1860 г Цена 1 р. 50 к. с пересылкою 2 р. – за 1861 г. Цена 2 р. с пересылкою 3 руб. – за 1862 г. Цена 2 р. с пересылкою 3 руб. – и за 1863 г. Цена 2 р. с пересылкою 3 руб.

Издатель-Редактор Виктор Аскоченский.

V. Об издании Тульских епархиальных ведомостей в 1864 году

Издание Т. Е. В., по благословению Св. Синода, сначала 1862 года, предпринятое с целью знакомить, по мере возможности, своих читателей со всем, что есть замечательного в Тульской епархии в церковно-религиозном отношении и постепенно выяснять современные нравственные потребности пастырей и пасомых, будет продолжаться и в наступающем 1864 году, по утвержденной Св. Синодом, программе.

В официальной части Тульских епархиальных ведомостей будут помещаемы:

1. Постановления правительства. 2) Разные известия. 3) Объявления и вызовы.

В прибавлениях к Тульским епархиальным ведомостям будут помещаемы:

Статьи духовно-литературного содержания.

Редакциею Т. Е. В. с 1864 года будут заведовать: ректор семинарии архимандрит Андрей, в качестве ответственного редактора, и профессоры священники Александр Иванов и Георгий Папов.

Редакция доселе пользовалась содействием сочувствующих ее стремлениям лиц, и в будущем надеется найти себе содействие особенно со стороны духовенства Т. епархии.

Тульские Епархиальные Ведомости в 1864 году будут выходить по прежнему отдельными номерами в 8 долю листа, дважды в месяц 1-го и 15-го числ. Каждый номер будет заключать в себе от 4-х до 5-ти листов.

Цена годовому изданию прежняя: пять руб., а для получающих ведомости в самой редакции – четыре руб. сер.

Подписка принимается в редакции Тульских Епархиальных Ведомостей при Тульской духовной семинарии в Т. консистории, духовных правлениях, духовных училищах и у благочинных Тульской губернии.

Иногородние подписчики благоволят адресоваться прямо в редакцию Тульских Епархиальных Ведомостей, четко и обстоятельно обозначая свое звание, имя, фамилию и место жительства.

Полные экземпляры Т. Е. В. за 1862 и 1863 годы можно получать по той же цене.

***

Печать дозволяется. Киев. 1863. Декабря 19 дня.

Цензор священник Алексий Колесов