- Предположение – не факт
- Символ живёт в контексте
- Родом из Европы
- Прощай, оружие!
- Русский след
- Метафора судьбы
- Мир наоборот
- Зло с традициями
Виртуальные развлечения заметно изменили детский досуг. Городки и лапта знакомы сегодня далеко не каждому ребёнку, однако игральные карты из семейной жизни окончательно не исчезли. Одни воспринимают их как обычную настольную игру, другие видят в них азартную игру и даже скрытую антихристианскую символику. Что известно о происхождении карточных мастей и как христианину следует относиться к самой карточной игре?
Предположение – не факт
Родители справедливо опасаются игр на деньги, которые способны приучить ребёнка к риску ради выигрыша и постепенно превратиться в болезненное увлечение. Но часто возникает другой вопрос: греховно ли само по себе брать в руки колоду, если никто не играет на деньги? Отвечая на него, необходимо различать две темы – происхождение карточной символики и нравственную оценку того, как человек играет.
В православной среде распространено объяснение, согласно которому четыре масти будто бы представляют собой орудия Страстей Христовых: крест, копьё, губку с уксусом и гвозди. Такое толкование, в частности, излагает протоиерей Игорь Фомин в ответе на вопрос читателя, опубликованном 24 апреля 2013 года на сайте журнала «Фома»: «Дело в том, что карты имеют очень глубокую антихристианскую символику. Обратите внимание на карточные масти. Все они изображают евангельские символы, но как бы глумясь над ними. Трефы – крест, на котором был распят Иисус Христос. Пики – копье, которым Он был прободен. Черви – губку с уксусом, которую поднесли умирающему на кресте Спасителю, чтобы напоить Его. Бубны – четырехгранные гвозди, которыми были прибиты к кресту руки и ноги Христа».
Подобное сопоставление производит сильное впечатление, но одного внешнего сходства изображений недостаточно, чтобы считать его установленным историческим фактом.
Чтобы утверждать, что создатели колоды намеренно стремились кощунствовать над Евангелием, необходимы документы, ранние изображения с соответствующими пояснениями либо свидетельства современников. Убедительных доказательств именно такого происхождения четырёх современных мастей не приводится. Важно также помнить: отсутствие подтверждения определённой версии не означает, будто любой конкретный рисунок на картах непременно безобиден. Речь лишь о том, что нельзя выдавать догадку за доказанную историю.
Иногда в поддержку такого толкования символики игральных карт ссылаются на орнамент храма святителя Николая в Демре – древних Мирах Ликийских. Некоторые геометрические и растительные мотивы на фотографиях действительно могут напомнить карточные знаки. Но сходство орнаментов само по себе не устанавливает зависимости между ними.
Общецерковного определения, которое приписывало бы карточным мастям кощунственный смысл, нет. Однако это не значит, что Церковь никогда не рассматривала нравственную сторону игр: правила, осуждающие азартные занятия, существуют с древности. К ним мы ещё вернёмся.
Символ живёт в контексте
Почему одинаковые на вид знаки могут означать разные вещи? Этот вопрос помогает понять семиотика – наука о знаках и знаковых системах. Значение рисунка зависит от истории его употребления, культурной традиции и окружения. Например, изображение листа или цветка в одном случае служит украшением, в другом – эмблемой, а в третьем может получить религиозное значение.
При этом было бы неверно считать, что знак вообще не обладает устойчивыми смыслами и что всё решает исключительно взгляд наблюдателя. Юрий Лотман в работе «Символ в системе культуры» рассматривал символ как носитель культурной памяти: символ способен сохранять смысловое ядро, хотя в разные эпохи открывается новым толкованиям. Поэтому исследователь должен учитывать и происхождение изображения, и ту среду, в которой оно применяется.
В повседневном сознании игральные карты чаще ассоциируются не с евангельскими событиями, а с досугом, семейными партиями, казино или литературным миром карточных игроков. В отдельных художественных произведениях и гадательных практиках карточные изображения действительно получают особую символическую нагрузку. Но значение, приданное им в одном контексте, нельзя без дополнительных оснований переносить на все колоды и все способы их использования.
Показателен и более широкий пример: изображение глаза в треугольнике встречается как в христианском искусстве, где его связывали с Божественным Промыслом и Троицей, так и в масонской традиции. Один лишь такой мотив ещё не доказывает, что перед нами масонский памятник. Точно так же геометрическое сходство масти с крестом или иным предметом не раскрывает ни первоначального замысла её создателя, ни смысла конкретной игры.
Родом из Европы
Историю современных игральных карт следует начинать не с легенд о Древнем Израиле или египетских жрецах, а с более надёжно засвидетельствованных традиций. Разные карточные игры были известны в странах Азии; непосредственными предшественниками европейской колоды принято считать карты мамлюкского Египта. Они имели четыре масти – мечи, клюшки для поло, чаши и монеты. Сходные изображения позднее появились в Южной Европе.
Первые достоверные письменные свидетельства о картах в Европе относятся к XIV веку, особенно к 1370-м годам. Версия о том, что их завезли крестоносцы, не согласуется с этой хронологией: эпоха крестовых походов на Святую землю завершилась раньше. Европейцы довольно быстро приспособили новую игру к собственным обычаям и вкусам.
При этом карты были развлечением не только солдат или простого народа. Ими интересовались и при дворах: в счетах французского королевского двора за 1392 год упоминаются расписные карты, изготовленные для Карла VI. Одновременно в разных городах появлялись ограничения на игру, особенно когда речь шла о денежных ставках и связанных с ними злоупотреблениях. Поэтому простая схема «сначала народная забава, потом аристократическая мода» плохо передаёт действительную историю.
Постепенно возникли региональные варианты колод, а способы их изготовления становились всё более удобными для массового производства. Привычная французская колода содержит 52 карты – по 13 каждой масти. Джокеры вошли в употребление значительно позднее, в XIX веке, первоначально в американской игровой традиции. Сокращённые колоды, в том числе 36-карточные, известны в германском игровом мире; считать их особым русским изобретением нельзя.
Не сразу закрепился и современный внешний облик карт. Двусторонние симметричные фигуры, скруглённые углы и привычное расположение знаков стали распространяться постепенно. Получается, что колода, которую люди держат в руках сегодня, – итог многовекового развития, а не воплощение единого тайного замысла.
Прощай, оружие!
История мастей особенно наглядно показывает, как меняется символика. В итальянских и испанских картах до сих пор используются знаки так называемой латинской системы: чаши, монеты, мечи и жезлы (палицы). В ней всегда было четыре основные масти, хотя сами колоды могли различаться количеством карт.
В германских землях получили распространение сердца, бубенцы, листья и жёлуди, а в некоторых швейцарских колодах – розы, жёлуди, бубенцы и щиты. Средневековые художники охотно обращались к оружию, растениям, охотничьим образам и знакам повседневной жизни. Но это не позволяет утверждать, что привычные нам масти прямо произошли от копья, меча, герба и щита: такая последовательность превращений не доказана.
В конце XV века во Франции утвердились четыре знака, которые теперь узнаются почти повсюду: cœur – сердце (черви), trèfle – клевер (трефы), carreau – плитка или ромб (бубны), pique – пика (пики). Их формы в значительной степени развились из германской системы. Трефа – не стилизованный меч и не установленный «королевский трилистник»; главным геральдическим знаком французской монархии была лилия.
Любопытно, что в немецких названиях французских мастей трефы называются Kreuz – буквально «крест», черви – Herz, пики – Pik, бубны – Karo. Это название объясняется внешней формой знака. Оно само по себе не доказывает связи с Крестом Христовым, но и утверждать, будто слово «крест» совсем не встречается в европейской карточной терминологии, было бы неточно.
Карточные короли, дамы и валеты тоже менялись от страны к стране. В некоторых колодах место дам занимали иные придворные фигуры; исторические и библейские имена порой использовали для условного обозначения персонажей, а затем образы теряли конкретную портретную привязку. Таким образом, история карт гораздо разнообразнее любой схемы, связывающей все масти и фигуры с одним набором священных или антихристианских символов.
Русский след
В Россию карты проникли на рубеже XVI–XVII веков; вероятными путями их распространения были связи с германскими землями и Польшей. Новое развлечение вызывало тревогу и у властей, и у духовных наставников прежде всего из-за азарта, проигрышей и сопутствовавшего им беспорядка.
При царе Алексее Михайловиче борьба с азартными и другими осуждаемыми забавами получила законодательное выражение. Указ 1648 года был направлен против ряда «бесовских игр». Однако Соборное уложение 1649 года нужно читать точно. В главе XXI, статье 15, речь идёт о преступниках, которые играют «карты и зернью» и, проигравшись, совершают кражи и грабежи. Наказывать их предписывается по нормам о ворах. В этой статье не установлено наказания за сам факт карточной игры.
Указ 1696 года, предусматривавший телесное наказание при обнаружении карт, относится уже к царствованию Петра I, а не Алексея Михайловича. Указом от 17 декабря 1717 года Пётр I запретил игру на деньги, установив штраф в тройном размере суммы, находившейся в игре. При Анне Иоанновне запреты и наказания неоднократно подтверждались, однако популярность карт продолжала расти.
Карточная мода распространилась в придворной среде задолго до Екатерины II – уже при Анне Иоанновне и Елизавете Петровне. Важная перемена произошла при Елизавете Петровне: указ от 16 июня 1761 года различил азартные игры, которые запрещались, и более спокойные развлечения, допускавшиеся в определённых условиях и на малые суммы. При Екатерине II государство ввело пошлины на колоды, а Устав благочиния 1782 года сохранил меры против запрещённых игр и игорных домов.
В XIX веке партия в карты стала заметной частью светского быта, наряду с танцами, музицированием, литературными разговорами и другими салонными занятиями. Широко распространились карточные столики и особые правила игр. Художник Адольф Шарлемань в середине столетия разработал рисунки, на основе которых возникли знаменитые русские «Атласные карты». Они опирались на общеевропейскую традицию, но постепенно воспринимались как привычная национальная колода.
Метафора судьбы
История карточной игры – не только история вещей, запретов и моды. За зелёным сукном проигрывались состояния, возникали долговые обязательства, ссорились семьи, а порой совершались поступки, становившиеся общественными скандалами. Известен рассказ о князе Александре Голицыне, проигравшем супругу графу Льву Разумовскому. Юрий Лотман рассматривает этот случай как пример того, насколько игровые модели проникали в представления современников о человеческих отношениях. Разумеется, столь исключительный эпизод нельзя считать обыденной практикой.
В дворянской культуре XVIII–XIX веков различали так называемые коммерческие и азартные игры. В первых, большую роль играли расчёт, память и умение понимать стратегию партнёра. Во вторых, исход особенно сильно зависел от случая и величины ставки. Названия здесь исторические: «коммерческая» не означает непременно предпринимательскую деятельность, а «азартная» – не всякое желание победить.
Человеку всегда хотелось знать, что принесёт завтрашний день. Неудивительно, что карты начали использовать и для гадания. Однако гадательные практики необходимо отличать от собственно игры. Один и тот же предмет в различных ситуациях может получать разные функции, а увлечение предсказаниями не доказывает оккультного происхождения всей карточной традиции.
В конце XVIII – начале XIX века в европейском обществе распространялись различные мистические течения, а у карт Таро постепенно формировалась особая гадательная репутация. Но это не даёт оснований объявлять всякую обычную игровую колоду частью какого-либо мистического обряда.
Мир наоборот
Пушкин, Лермонтов, Достоевский и другие русские писатели не случайно обращались к образам игры. Вспоминаются «Пиковая дама» и «Маскарад»; к размышлению о власти случая примыкает и «Фаталист». В романе «Игрок» Достоевский говорит уже не о картах, а о рулетке, но тема зависимости от случайного выигрыша роднит его с этой литературной традицией.
В исследовании «„Пиковая дама“ и тема карт и карточной игры в русской литературе начала XIX века» Юрий Лотман показал, почему карточная игра стала для целой эпохи моделью человеческой судьбы. Он анализировал напряжение между расчётом и случаем, свободным решением и непредсказуемым исходом событий. Это литературоведческий анализ, а не утверждение, будто все карточные игры по природе греховны.
В «Пиковой даме» Германн надеется овладеть секретом выигрыша и подчинить себе обстоятельства. Стремление к богатству и уверенность в собственном расчёте постепенно вытесняют из его жизни сочувствие к людям и нравственные ограничения. Карты становятся важной частью его внутреннего мира, а переплетение игры и гадания придаёт повести трагическую двусмысленность.
Не менее выразителен герой Достоевского Алексей Иванович, захваченный рулеткой. В четвёртой главе романа он восклицает: «А по моему мнению, рулетка только и создана для русских». Эти слова принадлежат персонажу, а не самому писателю. Герой надеется одним выигрышем переломить свою жизнь, но вместо свободы всё сильнее оказывается во власти страсти.
Христианский читатель может увидеть в подобных сюжетах предостережение против гордыни, корыстолюбия, самообмана и соблазна доверить собственную судьбу слепой удаче.
Зло с традициями
Итак, где же действительно заключается духовная опасность карт? Необходимо ответить на этот вопрос точнее, чем это делают популярные рассказы о «тайном смысле» мастей. Осуждение азартных игр имеет прочное основание в церковной традиции. 42-е Апостольское правило запрещает священнослужителям предаваться азартной игре, а 43-е распространяет соответствующее требование на других клириков и мирян. 50-е правило Трулльского собора повторяет этот запрет: «Никто из мирян и клириков впредь да не предается предосудительной игре [буквально: пусть не играет в кости – прим. ред. Азбуки веры]».
Каноны предусматривают серьёзные церковные наказания: для священнослужителей – извержение из сана, для мирян – отлучение от церковного общения. Эти нормы нельзя игнорировать. Вместе с тем древние каноны были сформулированы задолго до появления современных европейских игральных карт. Свт. Никодим (Милаш) пишет в толковании на 43-е апостольское правило:
«Под игрой, упомянутой в этих правилах и обозначенной в оригинале словом χύβοις (alea), нужно разуметь всякого рода азартную игру (в наше время преимущественно игра в карты), при которой вообще человек стремится отнять от другого как можно больше денег, или же сам обрекает на гибель как свое имущество, так и имущество своей семьи».
Но следует ли отсюда, что всякая партия в карты, даже семейная и безденежная, непременно нарушает церковные правила? В православной богословской литературе встречается более осторожный ответ. Доктор богословия протоиерей Николай Стеллецкий в «Опыте нравственного православного богословия в апологетическом освещении» различал игру как умеренное развлечение и игру как пагубную страсть. Если человек отдыхает в кругу добрых знакомых, не стремится завладеть чужим имуществом и не пренебрегает своими обязанностями, по мнению этого богослова, «для него карточная игра не грех».
Такой подход не отменяет строгости канонов и не оправдывает азартных развлечений. Он требует внимательнее смотреть на цели, обстоятельства и последствия игры. Даже при отсутствии денежных ставок человек может проявлять раздражительность, ложь, болезненную зависимость или унижать ближних. И наоборот, само наличие правил, соревнования и возможности проигрыша ещё не означает проявления злобы к ближнему: иначе пришлось бы осудить шахматы, спортивные состязания и многие другие игры.
Игра становится нравственно опасной, когда человек злоупотребляет ею. По словам протоиерея Николая Стеллецкого, «кто играет в карты с недостойной христианина целью – неправедно воспользоваться чужим добром с явным ущербом для своего и других здоровья и материального благосостояния, с предосудительным желанием как-нибудь убить дорогое для него время, или кто увлекается игрою настолько, что проводит за нею все почти время, назначенное для серьезных занятий, тому играть в карты грешно, его игра уже носит совершенно преступный характер – азартной игры. Церковь всегда осуждала такие игры».
Особую осторожность следует проявлять родителям. Детям полезно учиться проигрывать без обиды, соблюдать правила, уважать соперника и вовремя завершать игру. Если же развлечение возбуждает болезненный азарт, занимает всё свободное время или побуждает к обману, разумно отказаться от него. Этот нравственный критерий относится к разным игровым развлечениям, в том числе к видеоиграм.
Итак, не стоит искать доказательство кощунства там, где перед нами лишь внешнее сходство знаков. Но столь же неразумно недооценивать реальную силу человеческих страстей. Христианское рассуждение начинается с вопроса не о смысле мастей, а о том, чему служит наше занятие: доброму отдыху и общению или жадности, праздности, гордыне и зависимости. Именно здесь проходит нравственная граница, которую важно научиться видеть и взрослым, и детям.
Комментировать