сайт для родителей

Последний ребенок в лесу — Ричард Лоув

Print This Post

1459


Последний ребенок в лесу — Ричард Лоув
(2 голоса: 5 из 5)

Нынешнее поколение детей совершенно оторвано от мира природы; вместо того чтобы просто бродить по лесу, они изучают его на уроках природоведения. Сегодня дети прекрасно разбираются в компьютерных играх, но не знают, как выглядит дубовая роща, и не помнят запаха соснового бора; природа для них — абстракция, а не реальное переживание.
Книга американского журналиста Ричарда Лоува «Последний ребенок в лесу» — это страстный призыв ко всем родителям поднять наших детей с диванов, оторвать от экранов телевизоров и компьютеров и вновь пробудить в них интерес к миру природы.

Джейсону и Мэтью

От автора

Эта книга, как и большинство других, является результатом коллективных усилий. Она написана благодаря интеллектуальной и эмоциональной поддержке моей жены Кэти Фредерик Лоув и сыновей Джейсона и Мэтью, которые еще и помогали мне проводить исследования.

Издатель Элизабет Шарлатт и литературный агент Джеймс Левин сделали все, чтобы эта книга вышла в свет. Свойственные Элизабет умение четко видеть перспективу и мягкость позволили развить важное и отбросить лишнее. Работать с ней одно удовольствие. Эми Гэш из «Алгонкина» также помогала мудрыми и своевременными советами, то же можно сказать о Крейге Попеларсе, Айне Стерн, Брансоне Хуле, Майкле Тайекенсе, Эймей Болленбах, Катарин Уард и всех остальных сотрудниках издательства «Алгонкин». Все трудности издательского процесса разделил с нами мой талантливый друг Дин Сталь — он мне почти как брат. Неоценимую поддержку оказали редакторы Джон Шор, Лайза Поликов и Шерил Никчитта. Книга появилась благодаря моим друзьям и коллегам журналистам, с которыми я общался долгие годы. Среди них Элен и Дэвид Копли, всегда поддерживавшие мои публикации в San Diego Union-Tnbune и «приютившие» в этом издании многие ранние идеи (позднее они были развиты в этой книге), а также сотрудничавшие со мной многие годы редакторы Кэрин Уиннер, Билл Осборн, Берни Джонс, Лора Цикало, Джейн Клиффорд и Питер Кайе. Спасибо всем, кто своевременно помогал ценными советами и делился наблюдениями: Джону Джонсу, Дэвиду Боу, Лари Хинманну, Карен Керчелих, Розмари Эриксон, Р. Лари Шмит, Медиссе Болдвин, Джеки Грину, Джону Пару, Марти Эртксону, Джону Фунабики, Биллу Стотерсу, Майклу Стерне ру, Сюзан Бейлз, Майклу Голдштейну, Сьюзан Уайт, Боб Лоуренс, Джаннетте Ди Вайзе, Гари Шеблеру, Анни Пирсе Хокер, Джанет Фаут, Нилу Пиерсу, Лавонне Миснер, Мелиссе Мориарти, сотрудникам DMG и особенно Майклу Лоуву.

Благодарю за терпение и поддержку партнеров Движения за изменение мира: Институт адвокатуры, аспирантуру Роберта Ф. Вагнера в Нью-Йоркском университете и фонд Форда.

Хотя не принято выражать благодарность людям, которых цитирует автор, я не могу не отдать дань уважения и не высказать слов благодарности двум группам людей: учителям, особенно Джону Рику, Бренди Келсо, Тине Кафке Дэвиду Уарду и Кэнди Вандерхоф, которые сделали все, чтобы их ученики рассказали мне о себе, и самим учащимся (имена некоторых были изменены), а также всем профессорам и ученым, работающим в этой области. Особенно я благодарен Луизе Шаула, которая не только поделилась со мной своими открытиями, но и обратила мое внимание на другие работы, о которых вы прочитаете в этой книге. Я приношу извинения тем, чьи слова я здесь не привел, но чья работа при этом представляет не меньшую ценность.

И в заключение я хочу с благодарностью отметить вклад Элейн Брукс, которая не дожила до выхода этой книги, но которая говорит с вами с ее страниц.

Вступление

Как-то вечером, когда мои мальчики были гораздо младше, чем сейчас, десятилетний Мэтью, сидевший напротив за ресторанным столиком, посмотрел прямо на меня и серьезно сказал:

— Пап, что ж это, получается, когда ты был мальчишкой, было веселее?

Я спросил, что именно он имеет в виду.

— Ну видишь, ты все рассказываешь о своих лесах, всяких домах-деревьях и как ты на лошади съезжал в низину, прямо к болоту.

Сначала мне показалось, что он просто меня поддразнивает. Я и вправду часто ему рассказывал, как, бывало, привязав к веревке кусочек печенки, приманивал в тихой заводи речных раков, — сейчас не так-то просто встретить мальчишку за подобным занятием. На самом деле я, как и многие родители, склонен идеализировать собственное детство и зачастую недооценивать способности своих детей играть с таким же увлечением и изобретательностью, как когда-то играл я. Но сын мой был серьезен — он чувствовал, что лишен чего-то очень важного.

И он был прав. Американцы моего возраста, дети времен демографического бума[1] и ему предшествовавшего периода, вовсю наслаждались свободными и естественными играми, которые в эру детских пейджеров, SMS-сообщений и игровых приставок стали казаться старомодным артефактом, не более.

За несколько десятилетий дети стали воспринимать природу совершенно иначе. Их отношение к ней в корне изменилось. Сейчас они прекрасно осведомлены о серьезных опасностях, которые угрожают окружающей среде, однако их физический контакт, их непосредственная близость к природе постепенно ослабевает. Когда я был ребенком, ситуация была совершенно иной.

Мальчишкой я и не подозревал, что лес, в котором играю, экологически связан с другими лесами. В 1950-е никто не говорил нам о кислотных дождях и дырах в озоновом слое, не знали мы и о глобальном потеплении. Зато я знал свои леса и поля, знал каждый изгиб речного берега и каждую ямку на ведущей к реке тропинке. Даже во сне я бродил по своим лесам. Сегодня, кажется, любой ребенок сможет рассказать о тропических зарослях Амазонки, но не припомнит, когда же ему в последний раз приходилось обследовать безлюдные лесные уголки или лежать в поле, слушая ветер и глядя на плывущие в небе облака.

В этой книге рассказывается о неуклонно возрастающем разрыве между молодым поколением и миром окружающей природы, анализируются экологические, социальные, физиологические и психологические последствия, к которым приводит этот разрыв. В ней собраны исследования, которые убедительно доказывают, что для здорового развития ребенка, как, впрочем, и любого взрослого, необходим тесный контакт с природой.

Сконцентрировав особое внимание на детях, я пишу здесь о тех американцах, которые родились за последние три десятилетия. Даже если принять как факт, что мы любим природу, происшедшие в наших с ней взаимоотношениях изменения ошеломляют. Так, например, совсем недавно летний лагерь был местом, где люди устраивались на ночлег, ходили в походы в лес, узнавали что-то новое о растениях и животных, рассказывали у ночного костра истории о призраках и пумах. Сегодня все совсем не так, и «летний лагерь» стал местом, куда приезжают сбросить лишний вес, или из простого лагеря превратился в компьютерный. Для нового поколения природа из реальной превратилась в абстрактную. Она все больше становится тем, за чем мы наблюдаем, что едим и надеваем — и что мы игнорируем. Недавно в одном из рекламных роликов показывали, как по берегу горной реки, среди такой красоты, что дух захватывает, мчится внедорожник. А на его заднем сиденье двое ребят, не обращая никакого внимания ни на пейзаж за окном, ни на реку, смотрят фильм на откидном экране видеоплеера.

С тех пор как историк Фредерик Джексон Тернер сказал о том, что американских первопроходцев как таковых больше не существует, прошел уже век[2]. Дебаты по поводу этого заявления ведутся и по сей день. Сегодня можно поставить крест еще на одном, более важном явлении.

Наше общество учит молодых людей избегать непосредственного контакта с природой. Этот урок преподносится и в школах, и в семьях, и даже в организациях, связанных с занятиями на открытом воздухе; он проник в законодательные и управляющие структуры многих наших муниципальных общин. Во всей нашей системе, в пропитанных идеей урбанизации планах, в отражающей позицию общества культуре природа непреднамеренно стала ассоциироваться скорее с обреченностью и страхом, нежели с источником радости и уединения. Руководствуясь благими намерениями, средства массовой информации, система школьного образования, да и сами родители весьма преуспели в том, что дети стали бояться лесов и полей. Мы наблюдаем, как в свободно разрушающейся системе высшего образования естественно-научные Дисциплины, например зоология, отмирают, уступая место более абстрактным и востребованным, таким как микробиология и генная инженерия. В стремительно развивающихся технологических процессах стирается различие между подходом к людям, животным и машинам. Идея последнего времени о том, что реальность сконструирована, что мы лишь часть программы, говорит о безграничности возможностей человека. Однако то обстоятельство, что часть жизни, которую молодые люди проводят в естественной природной среде, постоянно уменьшается, ведет к ослаблению чувственного восприятия человека как в физиологическом, так и в психологическом плане, а это, в свою очередь, означает утрату огромного богатства — глубины и полноты восприятия в целом.

И в то же самое время, когда нарушается связь между молодым человеком и естественной природной средой, неуклонно растет число исследований, подтверждающих, что наше умственное, физическое и духовное состояние непосредственно связано с природой и близость к ней оказывает на человека самое благотворное влияние. В некоторых работах выдвигается предположение, что продуманное обращение молодых людей к природе может оказаться весьма действенным средством терапии в случаях нарушения способности концентрации внимания и в борьбе с другого вида заболеваниями. По мнению одного ученого, мы теперь можем со всей определенностью сказать, что контакт с природой необходим детям не меньше, чем хорошее питание и здоровый сон.

Восполнить дефицит — наладить разорвавшуюся связь между ребенком и природой — в наших с вами интересах. И к этому взывает не только справедливость, этого требует не только эстетическое чувство. Необходимость действовать продиктована тем, что от восстановления связи с природой зависит и наше интеллектуальное развитие, физическое и духовное состояние. От этого зависит здоровье всей планеты. От того, как будет взаимодействовать с природой молодое поколение, как будет оно воспитывать своих детей, зависят условия жизни в наших городах и жилищах — словом, вся наша повседневная жизнь. На страницах этой книги исследуются альтернативные пути будущего развития: базирующиеся на принципиально ином отношении к природе школьные программы, пересмотр и изменение планировки в условиях урбанизации — то, что теоретики называют грядущим «зоополисом»; рассматриваются варианты обращений с призывами экологических групп, а также направления деятельности организаций, убеждающих общество в очевидном: природа является неотъемлемым условием духовного развития детей. Со страниц этой книги с вами заговорят родители, дети, бабушки и дедушки, учителя, представители религиозных направлений, ученые, специалисты по проблемам окружающей среды, иные исследователи. Они расскажут о происходящих сейчас изменениях. Некоторые из них представят вам картину иного будущего, в котором дети вновь обретут единство с природой, а люди научатся по-настоящему ценить и защищать естественный мир.

Когда я работал над этой книгой, то, к своей радости, обнаружил, что многие представители юного поколения, первым испытавшего на себе, что такое недостаток общения с природой, соприкоснувшись с ней, все же сумели интуитивно почувствовать, сколь многого лишились. Тяга молодых людей к природе придала мне сил. Они противятся стремительному уходу из мира реального в мир виртуальный, из настоящих гор — в матрицу. Они не хотят оказаться последними детьми, побывавшими в лесу.

И все же моим сыновьям грозит опасность испытать на себе то, что Билл Маккиббен назвал «концом природы», — бесконечную печаль мира, которой не избежать ни одному из живущих в нем людей[3]. Но существует и иная возможность: не гибель природы, а возрождение чуда и радости жизни. Скорбное заявление Джексона об исчезновении духа американских первопроходцев было справедливо только отчасти. Одна граница стерлась, но за ней появилась вторая, в пределах которой американцы романтизировали и покоряли, защищали и губили природу. А теперь граница там, где фермерские угодья, где дорога уходит в лес, где раскинулся национальный парк, и мы всем сердцем чувствуем, как она исчезает или меняется до неузнаваемости.

Но, как и раньше, наши взаимоотношения с природой могут перейти на иную, более высокую ступень. И эта книга — рассказ о завершении раннего периода и одновременно о новом этапе развития, о более совершенной жизни в союзе с природой.

Часть I. Новые взаимоотношения между детьми и природой

Вот она перед нами, взывающая к нам мать-природа, везде, куда ни кинешь взгляд, во всей своей красоте, с любовью к своим детям, что сродни любви леопарда. И все же мы оторвались от ее груди ради общества, ради той культуры, которая строится исключительно на отношениях человека к человеку.

Генри Дэвид Торо

1. Дары природы

Когда я вижу березы,
склоняющиеся то вправо, то влево,
Я представляю мальчиков,
раскачивающихся на их ветвях.

Роберт Фрост

Если вы в юности исходили вдоль и поперек леса Небраски[4], или гоняли голубей на крышах Квинса[5], или ловили тунца в водах Озарка[6], или чувствовали, как катившаяся сотни миль волна набрала силу и приподняла вашу лодку, значит, ваша связь с миром природы сохранилась и по сей день. Природа продолжает наполнять нас живительной силой, она поддерживает нас и несет по жизни через годы.

В жизнь ребенка природа входит в самых разнообразных проявлениях. Только что родившийся теленок, прожившее с ним бок о бок и умершее домашнее животное, протоптанная в лесу тропинка, приютившаяся в крапиве крепость, пропитанная влагой незнакомая земля у самого края выделенного под застройку участка — в какой бы форме ни представала перед ребенком природа, она открывает ему иной мир, который старше и огромнее, чем тот, где он живет с папой и мамой. В отличие от телевизора природа не крадет время, она раздвигает его границы. Природа залечивает раны ребенка, которого не поняли дома или обидели соседи. Она — тот чистый лист бумаги, на котором малыш рисует, превращая в образы свои фантазии. Природа побуждает ребенка к творчеству, требуя наблюдательности и использования в полной мере всех органов чувств. Ребенок, у которого есть возможность обратиться к природе, принесет свое непонимание мира в леса и поля, омоет его в тихой заводи реки, посмотрит на него другими глазами и сможет увидеть оборотную сторону своих сомнений и бед. Природа, конечно же, может и испугать дитя, но даже этот страх сослужит ему добрую службу Именно здесь, среди природы, ребенок поймет, что такое свобода и фантазия, найдет ответы на свои вопросы, убежище от мира взрослых, тишину и покой.

Однако все перечисленные ценности носят для человека чисто утилитарный характер. Если рассматривать проблему на ином, более глубоком уровне, то можно сказать, что природа дарит себя людям ради собственного же блага, в этом ее потребность; ей нет дела до наших культурных запросов. И мысля на таком уровне, можно сказать, что неразгаданная природа взывает к смирению.

Как написал о природе выдающийся поэт Гэри Снайдер[7], в слове «природа» для нас заключено два значения, которые восходят к латинскому слову natura, что означает рождение, устройство, характер, порядок вещей, а за словом natura стоит nasci — рождаться. В широком понимании природа включает в себя материальный мир со всеми входящими в него предметами и явлениями. Если исходить из этого определения, то получается, что машина также является частью природы. То же можно сказать и о токсических отходах. Другое значение слова «природа» подразумевает все, что находится на улице — вне помещения. Отсюда можно заключить, что к природе не относится то, что сделано руками человека. При таком рассмотрении получается, что и город Нью-Йорк — это уже не природа, но ведь и там есть укромные, созданные самой природой уголки; и там есть обитающие в почве Центрального парка микроорганизмы и парящие в небе над Бронксом[8] ястребы. В таком случае город подчинен законам природы в самом широком смысле. Он — явление природы (такое же, как и машина), но с сохранившими природную дикость составляющими.

Размышляя о месте ребенка в природе, мы желаем более точного описания, более свободного определения, то есть такого, которое не признает права называться явлением природы за любой вещью и в то же время не сводит понятие природы к одному девственному лесу. Так, Снайдер пришел к фразе из Джона Мильтона — «безудержный восторг» (a wilderness of sweets). Он пояснял: «За понятием безудержности у Мильтона стоит реальное состояние необычайной энергетической насыщенности, в котором довольно часто пребывают организмы дикой природы. „Безудержность восторга“ — это триллионы мальков сельди и макрели в водах океана, кубические километры криля, необъятное море травы диких прерий, то есть все то богатейшее изобилие мельчайших животных и растений, что насыщает планету». Снайдер продолжает: «Но с другой стороны, безудержность подразумевает хаос, эрос, неизвестность, возникновение разного рода табу, царство экстатического и демонического начал. И все же в любом случае это присутствие естественной силы, которая бросает вызов и учит». Когда мы говорим о детях и о тех дарах, что преподносит им природа, лучше остановиться на третьем, более емком ее определении. Целевому назначению этой книги соответствует использование слова «природа» в том общем смысле, который я вкладываю в понятие естественной и свободной безудержности: это биологическое многообразие, изобилие, и не важно, относится ли это к заросшим уголкам двора за домом или массивному горному хребту. По большому счету, природа связана с нашей способностью изумляться чуду. Nasci. Рождаться.

И хотя мы часто воспринимаем себя отдельно от природы, человек — не что иное как часть ее естественной необузданности. Мое самое первое воспоминание об ощущениях, вызвавших у меня изумление, относится к холодному утру ранней весной в День независимости[9] в штате Миссури. Мне было тогда, вероятно, года три, я сидел на просохшем поле, начинавшемся за тесовым домом в викторианском стиле, в котором жила моя бабушка. Поблизости работал отец, он сажал сад. Он бросил на землю сигарету (это были те времена, когда многие так поступали: среди населения Среднего Запада было привычным швырять все, что не нужно, на землю, как, впрочем, и выбрасывать в окно машины бутылки из-под пива и банки из-под содовой или окурки), и ветер подхватил искры. Сухая трава загорелась. Я точно запомнил треск пламени, запах дыма и свистящий звук затаптывающих пламя папиных ног и как он быстро переступал, чтобы успеть за пламенем, которое понеслось дальше по полю.

Помню, как я обходил потом это же место, заваленное опавшими грушами, как зажимал тогда нос и склонялся, отодвигаясь на безопасное расстояние от этих маленьких гниющих кучек, а потом вдыхал их запах так просто, ради эксперимента. Я, бывало, сидел среди гниющих фруктов, и что-то и влекло меня туда, и отталкивало. Огонь и кислый запах брожения…

Я провел много часов, обследуя поля и леса пригородной зоны. Там росли маклюры[10] с ощетинившимися колючками-ветвями, ронявшие на землю липкие, грязноватые плоды, превосходившие размерами резиновые мячи. Их лучше было обходить стороной. Но за защитной лесополосой были деревья, которые подходили нам гораздо больше — их небольшие ветви напоминали перекладины лестницы. Мы залезали на двухметровую высоту и, оказавшись выше живой изгороди из маклюр, рассматривали с высоты синеющие вдали изгибы Миссури и крыши новых домов разраставшегося пригорода.

Часто я залезал на дерево один. Иногда, размечтавшись, я углублялся в лес и представлял, что я — выросший среди волков Маугли из сказки Киплинга. Я сбрасывал почти всю одежду и забирался на дерево. Иногда я залезал очень высоко, до того места, где ветви настолько тонки, что на ветру раскачивались вверх-вниз, по кругу и из стороны в сторону. Подчиняться силе ветра было страшно и в то же время прекрасно. Меня переполняло ощущение падения, подъема, раскачивания из стороны в сторону; листья вокруг меня пощелкивали, как чьи-то пальцы, а ветер врывался в листву то глубоким вздохом, то отрывистым шепотом. Он приносил с собой запахи, и само дерево на ветру пахло сильнее. В конце концов, оставался только ветер, который пронизывал все остальное.

Теперь, когда время лазания по деревьям осталось для меня далеко позади, я часто думаю о непреходящей ценности тех исключительных, беспечных дней на заре моей юности. Я наконец понял, насколько для меня была важна открывавшаяся с вершин деревьев дальняя перспектива. Лес стал моим риталином[11]. Природа дала мне спокойствие, научила меня сосредоточенности и при этом обострила мои чувства.

«Там, где есть электрические розетки»

Многие представители моего поколения, взрослея, принимали щедрость природы как должное; мы полагали (когда вообще об этом задумывались), что поколению, которое придет после нас, будет дано то же, что и нам. Но что-то изменилось. Сейчас я наблюдаю явление, которое можно назвать расстройством, вызванным природодефицитом. Этот термин ни в коей мере не является медицинским диагнозом, но он показывает, над какой проблемой стоит задуматься, и говорит о возможных способах ее решения не только для детей, но и для всех нас.

Сам я заметил эти изменения в конце 1980-х годов. Я собирал тогда материалы для книги «Дети будущего» (Childhood’s Future), в которой анализировал новые реалии жизни семьи. Я взял интервью почти у трех тысяч детей и их родителей из разных уголков страны, живущих и в городах, и в пригородах, и в сельской местности. Тема контакта с природой затрагивалась как в классных комнатах, так и в уютных гостиных. Я часто думаю над одним исключительно честным ответом, который мне дал Пол, четвероклассник из Сан-Диего: «Я люблю играть дома, потому что там есть электрические розетки».

Варианты такого ответа мне довелось выслушать во многих классах. Хотя, если говорить по правде, детей, для которых природа по-прежнему таит в себе прекрасную загадку, не так уж мало. И в то же время кому-то она кажется такой… малоинтересной, запрещенной, чуждой, опасной, более интересной на экране телевизора.

«Это все из-за телевизора, — говорила одна мама в городе Свартморе, штат Пенсильвания. — Наше общество стало малоподвижным. Когда я росла в Детройте, мы все время проводили на улице. А тех, кто сидел дома, считали странными. У нас не было больших и широких площадок, но мы все равно всегда выходили на улицу, на любое свободное место. Прыгали через веревочку, играли в мяч или в классики. Даже когда повзрослели, мы все равно выходили играть на улицу».

Ее поддержал один из родителей:

«Во времена нашей юности было еще одно отличие: наши родители не сидели дома. Я не хочу сказать, что они ходили во всякие там оздоровительные центры или что-то в этом роде. Нет. Но они все равно не сидели дома, а выходили хотя бы на крыльцо поговорить с соседями. А теперь, когда взрослые занялись фитнесом, детей остается только пожалеть. Еще ни в одном поколении американцев дети не были такими. Бывает так, что их родители занимаются на улице оздоровительным бегом, а дети тем временем сидят в четырех стенах».

Таков был приговор родителей, бабушек и дедушек, тетушек и дядюшек, учителей и прочих представителей старшего поколения по всей стране; я слышал его даже в тех местах, где надеялся встретить иное мнение. Так, например, я посетил пригородные районы среднего класса города Оверленд-Парк в штате Канзас, подростком я сам жил недалеко оттуда. За несколько последних десятилетий исчезли многие леса и поля, и все-таки осталось немало мест, где можно порезвиться на воздухе. И что же, играют ли там дети? «Не часто», — отвечали мне родители, которые как-то вечером собрались в гостиной, чтобы поговорить о будущем своих детей. Хотя некоторые из них жили в одном и том же доме, в этот день они встретились впервые.

«Когда наши ребята учились в третьем или четвертом классе, за домом еще было небольшое поле, — сказала одна из мам. — Дети жаловались, что им скучно. И я тогда сказала: „Ну хорошо! Так, значит, вы скучаете? Идите-ка в поле за домом и погуляйте там часика два. Найдите сами, чем заняться. Поверьте мне и попробуйте разочек. Может, вам очень понравится“. Жалея, что так получилось, они пошли в поле. Прошло два часа, а они еще не вернулись и пришли домой гораздо позднее. Я спросила почему. Они ответили: „Было так здорово! Мы и не думали, что там может быть так интересно“. Они лазили по деревьям, все рассматривали, гонялись друг за другом; играли во всякие игры, совсем как мы, когда были в их возрасте. Конечно, на следующий день я сказала: „Эй, ребята! Что-то вы опять заскучали! Почему бы вам опять не пойти в поле?“ А они ответили: „Да ну… Мы ведь там уже были“. Им не хотелось делать то же, что и вчера».

«Я не уверен, что правильно понимаю, о чем это вы, — Вступил в разговор один из пап. — Думаю, моим девочкам доставляют радость и луна на небосклоне, и красота заката, и цветы. Им нравится, когда меняют листву деревья, и всякое такое…»

Другая мама из этой группы покачала головой: «Конечно, они многое подмечают. Но они такие рассеянные». Она рас-сказала, как ее семья недавно ездила кататься на лыжах в Колорадо: «День был великолепный, такой тихий. И дети ехали на лыжах с горы. А на головах у них включенные наушники. Им совсем не нравилось просто слушать природу и наслаждаться тишиной, когда вокруг ни души. Они не могут найти себе развлечение сами. Им обязательно нужно что-то взять с собой».

Заговорил молчаливый папа, который воспитывался в фермерской семье:

«Я рос там, где каждый почти все время был среди природы, и это было естественно, — сказал он. — Куда бы ты ни пошел, вокруг все те же вспаханные поля, леса и речки. У нас все было не так, как теперь у них. Оверленд-Парк стал крупным городом. А дети ничего и не потеряли, потому что для них природа не была на первом месте. Мы сейчас говорим скорее о себе, о том изменении, которое пережили многие из нас: те, кто вырос среди природы. Теперь здесь такой природы больше нет».

Все затихли. Да, большая часть когда-то бывшей «дикой» земли была поделена на участки и застроена. И все же из окна дома, в котором мы сидели, мне был виден лес. Природа осталась. Ее стало меньше, но она была все та же, как и прежде.

На следующий день после разговора с родителями в Оверленд-Парке я пересек границу между штатами Канзас и Миссури и направился в саутвудскую начальную школу в город Рейтаун в штате Миссури, недалеко от Канзас-Сити. Я вошел в школу. К моему удивлению, на площадке, пылавшей жаром асфальта, поскрипывали все те же (или мне так показалось?) качели, и холл точно так же блестел линолеумом; неровными рядами стояли те же деревянные детские стульчики, на которых вырезаны и закрашены черными, синими и красными чернилами инициалы их обладателей.

Пока учителя собирали своих подопечных, учеников со второго по пятый класс, и провожали их в кабинет, я настраивал магнитофон и все посматривал из окна на зеленеющие вдали ряды деревьев, то ли дубов, то ли кленов, а может, орешника или акации. Мне было видно, как от весеннего ветерка медленно раскачиваются и подрагивают их ветви. И какие только мечты не пробуждали когда-то во мне, маленьком мальчике, эти же деревья!

В течение следующего часа я расспрашивал своих юных собеседников об их отношении к играм на улице, и они поведали мне обо всем, что мешает им проводить там время: это и недостаток свободного времени, и телевизор, и другие известные причины. Описанные ими препятствия существовали на самом деле, и я не нашел в детях недостатка любознательности. На самом деле в их рассказах о природе к удивлению и отстраненности примешивались и сильное к ней влечение, и некая тоска по ней, а порой пренебрежение. В последующие годы мне часто приходилось слышать подобные интонации.

«Мои родители считают, что уходить далеко в лес небезопасно, — сказал один мальчик. — Получается, что я не могу уходить далеко — родители начинают за меня волноваться. Поэтому я просто ухожу и обычно не говорю им, куда пошел. Просто чтобы они с ума не сходили. А я ведь так, посидеть под деревом или полежать в поле, там даже зайцы бегают…»

Один мальчик сообщил, что компьютеры важнее природы, потому что где компьютеры — там и работа. Некоторые сказали, что у них слишком много дел, чтобы гулять на улице. Но одна девочка-пятиклассница в простом школьном платьице и с очень серьезным лицом заявила, что, когда вырастет, станет поэтессой.

«Когда я в лесу, — сказала она, — то мне кажется, что я совсем не я, а моя мама».

Она была одной из тех немногих детей, которые и в наши Дни часто остаются наедине с природой. Природа для них — воплощение красоты, она — их прибежище. «В лесу так спокойно и все так чудно пахнет. Я понимаю, все загрязнено, но все же там не такой воздух, как в городе. Мне все там кажется другим, — рассказывала она. — Придя в лес, ты как будто освобождаешься. Время там принадлежит только тебе.

Я прихожу в лес, когда я на пределе, и там, просто от спокойствия вокруг, я чувствую, что мне лучше. Бывает, что я возвращаюсь домой совсем счастливой, а мама не может понять почему».

После этого она рассказала мне об отдельных уголках своего леса:

«У меня там было одно место. С одной стороны — настоящий водопад, а рядом с ним маленькая бухточка. Я там вы рыла большую пещеру, а потом принесла палатку и одеяло, просто лежала и смотрела вверх на деревья и на небо. Иногда даже засыпала. Там я чувствовала себя свободной, мне казалось, что это место мое и я могу делать все, что захочу, там меня некому было останавливать. Бывало, я приходила туда каждый день».

Внезапно лицо будущей поэтессы вспыхнуло. Голос зазвучал ниже: «А потом этот лес взяли и вырубили. У меня было такое чувство, как будто не стало какой-то части меня самой».

Со временем я наконец понял, как непроста сама ситуация, когда один мальчик предпочитает играть там, где есть электрические розетки, а поэтичная девочка теряет свое укромное местечко в лесу. И еще одну вещь понял я тогда, сколько бы родители, воспитатели и прочие взрослые люди — да и само наше культурное прошлое — ни твердили детям о том, что природа — великий дар, во всем, что бы мы ни делали и ни говорили, содержится некий подтекст, скрытое послание, которого мы сами не слышим. И смысл этого послания иной.

А дети слышат его очень хорошо.

2. Третий рубеж

Рубеж переходит идущий. Он умирает в пути.

Монтгомери

У меня дома на полке стоит книга под названием «Укрытия, шалаши и дома» (Shelters, Shacks and Shanties), написанная в 1915 году Даниэлом Бирдом, человеком, который сначала был инженером, потом художником, но более всего известен как основатель движения бойскаутов в Америке. За полвека он написал и проиллюстрировал серию книг о жизни среди природы. Случилось так, что «Укрытия, шалаши и дома» стала одной из моих любимых книг, отчасти потому, что в ней с помощью рисунков, сделанных обычной ручкой с чернилами, автор запечатлел время, когда восприятие природы молодыми людьми было неразрывно связано с романтическими настроениями первопроходцев.

Если бы сегодня эти книги переиздали, то читатели сочли бы их хоть и любопытными, но старомодными и, мягко говоря, политически некорректными. Читательскую аудиторию, которой адресовано было это издание, составляли мальчишки. Казалось, сам жанр такого рода литературы предполагал, что ни один уважающий себя парень не сможет получать удовольствие от общения с природой, пока не повалит деревья — и чем больше, тем лучше. Но на самом деле главной отличительной чертой подобных книг, как, впрочем, и времени, которое они отражали, была безусловная вера в то, что единение с природой невозможно без деятельного в ней участия. Это книги о непосредственном опыте участника, а не о стороннем наблюдателе.

«Даже маленький мальчик может построить какое-нибудь простенькое укрытие в лесу, а ребятам постарше и более трудные задачи по плечу, — писал Бирд в предисловии к „Укрытиям, шалашам и домам“. — Читатель может, если ему захочется, начать с небольшого укрытия и постепенно дойти до бревенчатого дома. Так он шаг за шагом пройдет всю историю развития человека, ибо начиная с того времени, когда наши обитавшие на деревьях предки с приспособленными к захвату пальцами ног резвились среди ветвей в лесах доледникового периода и строили напоминавшие гнезда укрытия на деревьях, человек начал сам строить себе жилище, служившее ему временным прибежищем». И далее с помощью слов и рисунков он описывает хижины сорока видов, которые может построить мальчик. Среди них и дом на вершине дерева, и адирондакская[12] хижина, и шотландский домик, и индейский вигвам из коры деревьев, и дом первопоселенцев, и пристанище скаута. Он рассказывает, как построить «домик бобра» и земляной дом. Он учит, «как распиливать бревна, проделывать щели, отверстия, как скреплять части», рассказывает о домах с шестами в качестве подпорок, о секретных замках и укрытиях под землей, он заинтересует вас, поведав, «как сделать потайную бревенчатую хижину в современном доме».

Сегодняшний читатель изумится тому, какое мастерство и умение требуется для осуществления многих проектов, удивит его и рискованность предлагаемых планов. Так, в примере с «настоящей американской землянкой, такой, какие строили первые переселенцы», Бирд на каждом шагу говорит об осторожности. Он признает, что во время строительства такого убежища «всегда существует реальная опасность, что крыша может обвалиться и придавить юных пещерных жителей, однако если все делать правильно, то в построенном таким образом подземном жилище обитатели будут в полной безопасности».

Я очень люблю книги Бирда за магическое очарование, за время, которое они оживляют, за утраченное мастерство, которое они описывают. В детстве я строил самые простые укрытия, шалаши и дома. Не обошлось и без землянок в полях, и без детально продуманных шалашей на деревьях с потайными входами, из которых открывался вид на то, что представлялось мне тогда рубежом. А простирался тот рубеж от Рэлстон-стрит до границ известного мне мира пригородов.

Закрываем один рубеж, открываем второй

На протяжении всего одного века в восприятии природы американцами открытый утилитаризм сменился романтической привязанностью к электронной дистанцированности. Американцы пересекли не один рубеж, а целых три. И третий — это тот, на котором растет сегодняшняя молодежь, и на этом рубеже ничуть не меньше неизведанного, и вторжение в него ничуть не менее рискованно, чем в описанные Бирдом времена.

Важность пересечения первого рубежа была отмечена в 1893 году на Международной выставке Колумба в Чикаго во время празднования 400-й годовщины открытия Колумбом Америки. Тогда в Чикаго, на заседании Американского исторического общества, Фредерик Джексон Тернер, историк из университета в штате Висконсин, представил свою «диссертацию о рубеже». В ней он аргументированно доказывал, что «наличие участков свободной земли, их постоянное уменьшение и продвижение американских поселенцев в западном направлении объясняло развитие американской нации», определяло ее историю и характер американцев. Он связал это заявление с результатами переписи населения в США в 1890 году, которая обнаружила исчезновение четкой линии американского рубежа, то есть «исчезновение границ». В том же году производившие перепись заявили об окончании эры «свободной земли», то есть той самой земли, которую можно заселять и возделывать.

Тезис Джексона, не привлекший к себе в то время особого внимания, впоследствии лег в основу одного из наиболее важных положений в американской истории. Джексон утверждал, что каждое поколение американцев раньше возвращалось «в примитивные условия на постоянно продвигающемся вперед рубеже». Он определял его как границу, «на которой дикость встречается с цивилизацией». Основные американские черты могли сложиться, говорил он, под влиянием того самого рубежа, явления, характеризовавшегося «сочетанием силы и грубости с проницательностью и пытливостью, практичностью и изобретательностью ума, способностью быстро оценить целесообразность и извлечь выгоду, умением приложить ко всему руку мастера… не знающей покоя, неугасимой энергией, доминирующим индивидуализмом». Историки до сих пор ведут дебаты по поводу этого тезиса Тернера. Многие, хоть их и не большинство, отвергают рубеж в том понимании, как видел его Тернер, то есть как тот самый ключ, который дает разгадку американской истории и американского характера в целом. Иммиграция, промышленная революция, Гражданская война — все эти события оказали большое влияние на нашу культуру. Да и сам Тернер позднее пересматривает свою теорию, включая в нее события, не уступавшие по значению рубежу, такие как, например, нефтяной бум 1890-х.

И все же в те времена все американцы, начиная от Тедди Рузвельта[13] и кончая Эдвардом Эбби[14], продолжали считать себя пересекающими рубеж исследователями. В 1905 году, в день вступления в должность президента Рузвельта, по Пенсильвания-авеню проехали ковбои, парадным строем прошла Седьмая кавалерия, присоединились к празднованию и американские индейцы, в числе которых был вызывавший когда-то страх Джеронимо[15]. Этот парад фактически возвестил о переходе первого рубежа и вступлении в зону второго, который существовал преимущественно в воображении людей. Этот самый второй фронтир и запечатлел в своих рассказах и иллюстрациях Бирд; он существовал и в семейных фермерских хозяйствах, количество которых уже уменьшалось, но они продолжали играть определяющую роль в жизни американского общества. Характерные черты этого второго рубежа особенно отчетливо проявились в первые десятилетия двадцатого века в урбанизированной Америке; свидетельство тому — создание в крупных городах огромных парков. Второй рубеж был временем, когда пригород неустанно заявлял о себе; мальчики играли в лесников и скаутов, а девочки только и мечтали жить в маленьком домике где-нибудь в прерии, а в строительстве крепостей не уступали мальчишкам.

Если первый рубеж был исследован дотошными Льюисом и Кларком[16], то второй наделил романтическими чертами Тедди Рузвельт. Если представителем первого был настоящий Дэви Крокетт, то на гребне второго стал диснеевский Дэви[17]. Если первый этап был временем борьбы, то второй — временем вдумчивой оценки, временем торжества. С ним пришла новая политика сохранения и защиты, более пристального внимания к освоенным и окрашенным в романтические краски полям, рекам и окружающим их лесам.

Заявление Тернера, сделанное в 1893 году, нашло свое продолжение в году 1993-м. Если первое основывалось на результатах переписи 1890 года, то новая демаркационная линия была проведена под переписью 1990 года. Через сто лет после Тернера и государственной переписи населения Американское бюро переписи населения сделало тревожное заявление об окончании того, что мы привыкли считать американским рубежом. Оно обнародовало отчет, который ознаменовал собой смерть второго рубежа и рождение третьего. В этом году, как сообщала Washington Post, представленное, как обычно, федеральным правительством ежегодное исследование фермерских хозяйств стало «символом серьезных изменений в стране». Население фермерских хозяйств столь значительно сократилось (если в 1900 году фермерские хозяйства в США составляли 40 %, то в 1990-м — всего 19 %), что опубликованные материалы произвели удручающее впечатление. Несомненно, отчет 1993 года был таким же важным, основанным на переписи свидетельством, как и приговор рубежу, вынесенный когда-то Тернером. «Раз столь сногсшибательные перемены оказались зафиксированными в цифрах таких, казалось бы, простых сравнительных отчетов, то нам уже нечего добавить», — заключала Washington Post.

Эта новая символическая демаркационная линия говорит о том, что дети бума, американцы, родившиеся в период демографического всплеска 1946–1964 годов, могут оказаться последним поколением американцев, коим довелось испытать ощущение непосредственной, столь естественной для человека близости к воде и земле, на которой мы живем. Многие из нас, кому теперь за сорок и больше, видели и фермерские угодья, и леса, начинавшиеся сразу за городом, у многих были родственники в деревне. И даже если мы жили в центре города, то, как правило, были бабушка с дедушкой или тетя с дядей, которые жили на ферме или недавно приехали оттуда вместе с хлынувшей в города в первой половине XX века миграционной волной сельских жителей. Для сегодняшних молодых людей эта естественная кровная связь с землей исчезает, подводя тем самым черту, знаменующую конец второго рубежа.

На третьем рубеже оказались дети сегодняшнего дня.

Характерные черты третьего фронтира

Ни Тернер, ни Бирд не могли и предположить, как третий рубеж сформирует взгляды на природу нынешних молодых американцев и их будущих детей.

Еще окончательно не сложившийся и совсем не изученный, этот новый рубеж характеризуется по крайней мере пятью основными чертами: намечающееся отсутствие представления как в обществе в целом, так и у каждого индивида о происхождении того, чем мы питаемся; исчезновение четкой грани между машиной, человеком и животными; все увеличивающееся интеллектуальное осознание нашей связи с другими животными; вторжение диких животных в наши города (даже несмотря на то, что дизайнеры-урбанисты в городских окрестностях подменяют естественность природой искусственной); появление пригородных зон нового типа. Большинство присущих третьему рубежу черт можно обнаружить и в других технологически развитых странах, но особенно очевидно указанные изменения проявились в Соединенных Штатах (скорее всего, из-за контрастности нового образа сложившимся у нас представлениям о рубежах). С первого взгляда кажется, что между отмеченными характерными чертами нет логического соответствия, но во времена революционных изменений всегда трудно обнаружить какую-то логическую связь и последовательность.

На третьем рубеже созданный Бирдом романтический образ ребенка среди природы кажется не менее старомодным, чем изображения рыцарей Круглого стола. Здесь герои, ассоциировавшиеся с природой, оказались неуместными; тот самый Дэви Крокетт, который был символом первого рубежа, да и диснеевский Дэви со второго, исчезли и почти позабыты. Поколение, вышедшее из того времени, когда носили куртки из оленьей кожи и бабушкины платья, теперь растит поколение, для которого любая мода урбанистична — будь то пирсинг, тату и тому подобное.

Наши дети считают, что продукты прилетают к нам с Венеры, а хлеб выращивают на Марсе.

Мой друг Ник Рейвен, который живет в городе Пуэрто де Луна в штате Нью-Мексико, несколько лет был фермером, затем плотником, а потом стал учителем в одной из тюрем Нью-Мексико. Мы с Ником многие годы вместе рыбачили, но вообще мы очень разные люди. Если его я назвал бы настоящим отцом XIX века, которому чужды сомнения, то себя скорее отнес бы к папам века XXI, которым они свойственны. Ник уверен, что рыбу нужно ловить и съедать, я же думаю, что ее нужно ловить и в большинстве случаев отпускать. Ник считает, что жестокость неизбежна, страдания идут на пользу, а отец должен приучить детей к тому, что жизнь сурова, и дать им самим возможность в этом убедиться. Я же полагаю, что как отец я, наоборот, должен оберегать моих детей от жестокости мира, и чем дольше, тем лучше.

В своей ранней книге «Паутина жизни» (The Web of Life) я уже описывал, как Ник и его дети решали вопрос «животные — пища»:

«Когда дети Ника были еще маленькими, его семья жила на ферме, к которой через долину с глинобитными домиками и тополями вела неасфальтированная дорога. Как-то его дочка, придя домой, обнаружила своего любимого козленка (который, хоть и не был ее питомцем, но всегда следовал за ней по пятам) освежеванным, выпотрошенным и подвешенным в сарае. В то время семья Ника была очень стеснена в средствах, и в их рационе было мясо либо из их фермерского хозяйства, либо добытое Ником на охоте. Девочке очень трудно было пережить увиденное.

Ник утверждает, что ни о чем не сожалеет, однако продолжает вспоминать об этом случае. Ей было тяжело, говорит он, но с той минуты дочь запомнила на всю жизнь, откуда берется мясо, которое она ест, она поняла, что оно не появляется само собой в целлофановом пакете. Я бы не хотел, чтобы мои дети пережили нечто подобное, но и жизнь моя складывалась совсем не так, как у Ника».

Мало кто из нас не сталкивался с жестокостью в поисках ответа на вопрос, откуда берется пища, однако большинству молодых людей не с чем сравнивать. Многие из современной молодежи, может, и становятся вегетарианцами и покупают продукты в отделах «Здоровая пища», но мало кто из них выращивал себе еду, особенно если речь идет о животных. Менее чем за полвека общество в своем развитии отошло от того пути, когда в стране преобладали маленькие фермерские хозяйства, а представление Ника о хлебе насущном было типичным, и наступил такой переходный период, когда загородные участки, где выращивают овощи и фрукты к семейному столу, стали просто возможностью разнообразить герметично упакованные, выращенные в искусственных условиях продукты. С одной стороны, молодые люди лучше осведомлены, откуда берется еда. Благодаря движению в защиту прав животных они узнали, к примеру, в каких условиях содержится птица на ферме. Возможно, тот факт, что становится все больше студентов институтов и колледжей, поддерживающих вегетарианство, не является случайным. Однако это необязательно означает, что молодые люди лично сталкиваются с теми источниками, откуда еда поступает к ним на стол.

Конец биологического абсолюта. Люди мы или мыши? Или и то и другое?

Сегодняшняя молодежь растет в эпоху, лишившуюся биологического абсолюта. Того и гляди, доберутся и до самого определения жизни.

Одним прекрасным утром 1997 года люди во всем мире открыли газеты и увидели взволновавшую всех фотографию живой лысой мыши, из спины которой росло, как впоследствии оказалось, настоящее человеческое ухо. Это существо появилось в результате исследовательской работы группы ученых Массачусетского университета и Массачусетского технологического института, которые ввели хрящевые клетки человека в ухообразный каркас из рассасывающегося вещества, имплантированного в спину мыши. Этот каркас и стал питательной почвой для суррогата уха.

После этого многие газеты запестрели заголовками о возможности объединения машины, человека и животного. Но возможные последствия на протяжении двух десятилетий ускользали от внимания общественности, по свидетельству Международного центра оценки технологий, некоммерческой организации, которая занимается вопросами влияния технологии на общество. К 2000 году существовало несколько сотен генетически модифицированных животных, генетически сконструированных или измененных с помощью генов человека — запатентованы новые формы жизни. Свыше двадцати четырех генов человека — отвечающих, в частности, за рост и нервную систему — были привиты крысам, мышам и приматам с целью создания так называемых химер. В основном эти новые существа создавались для медицинских исследований, однако некоторые ученые всерьез обсуждали вероятность того, что настанет день, когда химеры смогут жить за пределами научной лаборатории.

Подумайте, каково сейчас расти детям, насколько их восприятие природы, да и само представление о том, что такое жизнь, отличается или вскоре будет отличаться от нашего. Во времена нашего детства было предельно ясно, что человек — это человек, а мышь — просто мышь, и ничто иное. Ряд новейших технологий допускает, что между живой и неживой материей нет большой разницы, если рассматривать ее на молекулярном уровне. Некоторые видят в этом еще один пример превращения жизни в продукт потребления, поворот в развитии, которое рассматривает живое тело как механизм.

На заре XXI века ученые Корнеллского университета[18] сообщили о создании первой настоящей наномашины — почти микроскопического робота, способного двигаться. Он пользуется пропеллером и мотором, а энергию черпает из органических молекул. Это достижение, по словам одного исследователя, открыло «путь к созданию машины, которая живет внутри клетки». Он добавил: «Изобретение позволит включать сконструированные нами устройства в живые системы». В национальной лаборатории Сандиа в Альбукерке[19] один ученый выступил с прогнозом, что скоро система «широко рассредоточенного интеллекта» приведет к значительному увеличению организационных и коммуникативных способностей нанороботов. «Задачи, с которыми они не смогут справиться поодиночке, они будут выполнять коллективно, почти как колонии муравьев», — сказал он. Примерно в это же время энтомолог из Айовы создал любопытную машину: в ней усики мотылька, связанные с микропроцессорами, посылают сигналы различной частоты, стоит им только уловить сильный запах. Ученые Северо-Западного университета[20] сотворили миниатюрный робот со стволом мозга миноги. А в городе Роквилле, штат Мэрилэнд, группа ученых вывела бактерии, которые можно функционально связать с микрочипом; они назвали свое изобретение «живой чип».

Мы не можем больше сохранять существовавшую веками веру в совершенство природы. В представлении детей предыдущего поколения мало что на свете было столь совершенно, как дерево. Теперь ученые напичкали деревья генетическим материалом из вирусов и бактерий, заставляя их тем самым расти быстрее и давать более качественную древесину. Они даже создали деревья, способные очищать загрязненную почву. В 2003 году военное агентство передовых научных исследований в Пентагоне выделило средства на научные разработки, направленные на развитие у деревьев способности менять цвет, если они оказываются в зоне биологической или химической атаки. А Калифорнийский университет решил для деревьев проблему «контроля за рождаемостью», создав методом генной инженерии «дерево-евнух, которое большую часть сил тратит на выращивание древесины, а не на любовь».

Детей времен демографического бума подобные новости завораживают, удивляют, настораживают. Детей эпохи третьего рубежа они удивляют не больше, чем любая другая новость. Для них это просто еще одно звено повседневных проблем.

Гиперинтеллектуализированное восприятие животных.

Еще со времен, когда основными занятиями человека были охота и собирательство, детей учили, что между человеком и животными существует много общего. И все же сейчас эта общность рассматривается совсем в другом, более интеллектуализированном аспекте.

Это новое понимание больше базируется на научных данных, чем на мифах или религии. Так, например, в последних работах ученых, которые представляет журнал Science, сообщается, что некоторые совсем не похожие на людей животные сочиняют музыку. Анализ песен птиц и горбатых китов показал, что они владеют определенной акустической техникой и следуют законам композиции совсем так же, как музыканты-люди. В песнях китов есть и рифмованные повторы, и одинаковые интервалы, фразы, тона, отрывки одинаковой продолжительности. Киты пользуются рифмой совсем как мы, они видят в ней «мнемонический механизм, который помогает запоминать сложный материал», считают ученые. Как показало исследование, киты, оказавшись перед выбором и имея возможность предпочесть аритмические неповторяющиеся мелодии, остановились на настоящих песнях и — запели.

Подобная информация не может заменить непосредственный контакт с природой, но такого рода явления, конечно, изумляют. Я надеюсь, что научные исследования разовьют в детях любознательность и заставят внимательнее относиться к своим меньшим братьям. Понятно, что романтизированная близость с животными (я имею в виду совместное купание с дельфинами в местах отдыха, когда с ними устанавливается непосредственный контакт) может несколько смягчить ощущение изолированности и одиночества человека как биологического вида. С другой стороны, природа не так уж мягка и податлива. Если взять, к примеру, охоту и рыбную ловлю или вспомнить, как готовилось к столу мясо у Ника Рейвена, то все окажется не так просто, в частности в моральном плане. И я полагаю, что замалчивание этой проблемы не принесет добра ни детям, ни природе.

«Вы только посмотрите на этих детей (участников движения за права животных), и вы увидите по большей части выросших в городских условиях, недовольных, но все же привилегированных людей», — говорит Майк Ту Хосиз, основатель коалиции по вопросам расовой политики в отношении американских индейцев. Его организация поддерживает коренное население, в частности племя северо-западных мака[21], жизнь которого (так исторически сложилось) зависит от охоты на китов. «Единственные животные, с которыми сталкивались эти молодые поборники справедливости, живут у них дома, — объяснял он. — Других зверей они видели только в зоопарках, на экскурсиях в океанариях и в экспедициях наблюдателей за китами (где наблюдения превращались в контакты). Эти дети представляют, откуда берется их пища, — даже соя и другие растительные протеины, которые они потребляют».

По сравнению с Ту Хосиз я вижу больше положительных моментов в движении по защите прав животных, но его взгляд на проблему заставляет задуматься.

Контакт с природой: так близко и так далеко

Хотя само понятие жизни, того и гляди, будет пересмотрено, возможности для контакта с животным миром в целом увеличиваются, что бы там ни говорил Майк Ту Хосиз.

Во многих урбанизированных регионах люди и животные вступают в контакт, о котором американцы и помыслить не могли по крайней мере в течение последнего столетия. Так, например, популяция оленей в США за последние сто лет достигла рекордной отметки.

В работе «Экология страха: Лос-Анджелес и призрак ката-строфы» (Ecology of Fear: Los Angeles and the Imagination of Disaster) Майк Дэвис, историк и социолог, занимающийся проблемами городов, описывает то, что он называет новой диалектикой между «диким» и «городским»: «Лос-Анджелес, который теперь граничит непосредственно с горами и с пустыней, а не с фермерскими хозяйствами, как раньше, становится обладателем бесконечных окраин, где стоящие у дорог дома внезапно оказались лицом к лицу с обитателями диких мест, как и в любом крупном городе нетропической зоны. Наглые койоты стали привычной частью уличного пейзажа Голливуда и озера Толука». Репортер английской газеты Observer пишет: «(Американские) поселенцы и их потомки устремились покорять окружающую природу с яростью бросающихся в битву воинов. Расправившись с местным населением, они принялись за истребление медведей, пум, койотов и диких птиц… И все же пумы выжили и приспособились. Лос-Анджелес, наверное, единственный город на земле, где существуют группы поддержки пострадавших от нападения пум».

Было время, когда миллионы американцев переезжали в предместья, гонимые мечтой приобрести свой дом и участок, свою долю земли, свой кусочек рубежа. Какое-то время пространства хватало. Сегодня рост городов уже не гарантирует свободного места. Преобладающий сейчас новый тип развития — сменяющие друг друга торговые центры, дизайн «под природу», контроль со стороны всевозможных лиг и ассоциаций — доминирует не только в шумных районах Южной Калифорнии и Флориды, но и в большинстве пригородов, окружающих старые городские кварталы. Если сравнить с прежними окраинами эти плотные кольца с развитой структурой, то сразу видно, что они оставляют все меньше и меньше места для игр на природе.

Фактически отдельные районы городов Западной Европы гораздо зеленее (благодаря увеличившемуся количеству и качеству окружающих их природных уголков), чем большинство урбанизированных пригородов в Америке, то есть часть той самой земли, которая все еще ассоциируется с рубежом и свободным пространством. «Главный урок, который преподают нам европейские города, связан с самим представлением о том, каким должен быть город», — пишет Тимоти Битли, профессор отдела планирования городов и окружающей среды университета Виргинии в работе «Зеленая урбанизация: учимся у европейских городов» (Green Urbanian: Learning from Europian Cities). В частности, в скандинавских городах, где зеленый дизайн столь популярен, «создается ощущение, что города есть и должны быть тем самым местом, где живет сама природа. В Соединенных Штатах главной задачей остается преодоление того диаметрально противоположного различия, которое существует сейчас между всем, что урбанизировано, и тем, что является естественным и природным. Возможно, из-за широкого разброса наших экологических ресурсов и земельных угодий мы привыкли искать наиболее важные природные богатства где-то вдалеке, зачастую за сотни миль от тех мест, где живут большинство людей, то есть в государственных заповедниках, на отдаленном морском побережье, в местах, где сохранилась дикая природа».

Таковы некоторые характерные черты американской действительности, в которой проходит лишенное природы детство. Явление это, возможно, более загадочное и, несомненно, менее исследованное, чем победное шествие нано-роботов и обретающие плоть химеры.

3. Когда обычная игра считается преступлением

Много лет я выбирал себе роль добровольца, исследователя гроз и метелей.

Генри Дэвид Торо

Что произошло с местечком, где жил мистер Рик? Пятнадцать лет тому назад Джон Рик, преподаватель математики в средней школе, переехал со своей семьей в Скрипс-Ранч по той простой причине, что это местечко славилось своим доброжелательным отношением к детям. Расположившееся среди роскошной эвкалиптовой рощи на северной окраине Сан-Диего[22], обрамленное каньонами и лесными тропинками, Скрипе представляет собой одно из тех редких мест, где родители могут считать, что дети их растут среди природы. Да так, собственно говоря, и было. Плакат у въезда: «Сельская жизнь».

«У нас здесь на душу населения больше бойскаутских от-рядов, чем где-либо в стране, — говорит Рик. — Те, кто занимался планировкой этого района, сделали все, чтобы детям для игр оставалось как можно больше места. И о парках они не забыли».

Через несколько лет после их переезда в Скрипс-Ранч Ник стал встречать в информационных бюллетенях местного комитета статьи о «нелегальном использовании» свободного пространства. «Стало совсем не так, как раньше, когда дети все время были на воздухе, бегали под деревьями, строили крепости; воображение само подсказывало им, в какие игры играть, — вспоминает Рик. — Они строили трамплины для прыжков на велосипеде, делали запруды на небольших ручейках, чтобы можно было поплавать на лодке. Они заполняли свою жизнь теми самыми занятиями, воспоминания о которых мы бережно проносим через все последующие годы». И вот всему этому пришел конец. «Почему-то шалаш, построенный на дереве, — продолжает он, — стал считаться пожароопасным, а в небольшой запруде увидели опасность серьезного наводнения».

Олицетворяющие собой власть взрослые из муниципального совета прогнали детей с маленького пруда около библиотеки, где ребята ловили мелких рыбешек не один десяток лет назад, когда в Скрипс-Ранч еще держали крупный рогатый скот. В ответ на столь жесткие меры родители вместе с детьми соорудили баскетбольную площадку, поставили столбы с кольцами. Молодые люди перенесли трамплины для скейтбордов ближе к дороге. Но муниципальный совет напомнил жителям, что подобные действия являются нарушением договора, который они подписывали, приобретая здесь дома в собственность.

Трамплины и площадка были ликвидированы, а дети разошлись по домам.

«Вся творческая фантазия наших детей направилась на игровые приставки Sega и Game Boy, — рассказывает Рик. — Взрослые забеспокоились. Дети стали толстеть. Необходимо было что-то делать». Поэтому родители поддержали создание скейт-парка в более доброжелательно настроенном соседнем районе. Но этот парк оказался в десяти милях от их дома.

Рик может переехать в другой район, однако в разрастающихся загородных поселениях, окружающих все больше и больше американских городов, подобные ограничения становятся правилами. Бесчисленные общественные организации на местах фактически причислили естественные детские игры на улице к разряду противозаконных действий — зачастую просто для того, чтобы не возникало конфликтных ситуаций, а иногда от чрезмерной одержимости идеей общественного порядка. Родители и дети теперь считают, что многие игры на улице запрещены, хотя это и не всегда так, однако узнать о законе все равно что наполовину его выполнить.

Особенными любителями издавать указы слывут органы местного самоуправления. Множество домоуправленческих структур, сформировавшихся за последние два-три десятилетия, руководствуются жесткими пунктами договоров, не просто не поощряющих, но и напрямую запрещающих многие игры, в которые мы когда-то играли на улице. По данным Института общественных ассоциаций, сегодня 47 млн американцев живут в домах, управляемых ассоциациями владельцев, совладельцев или кооперативами. Число таких ассоциаций выросло от 10 тыс. в 1970 году до 231 тыс. в наши дни. Они-то и вменяют в обязанность взрослым и детям (если, по их представлениям, последние вообще имеют право на существование) выполнять правила, которые зачастую носят характер не мягких рекомендаций, а жестких требований. В Скрипс-Ранч подобные управленческие структуры все-таки довольно покладисты, но, несмотря на это, их официальные представители периодически стирают с лица земли крепости и шалаши, построенные детьми в лесистых каньонах.

Некоторые причины подобных действий можно понять: их беспокоит, что такие постройки могут оказаться причиной лесного пожара. Но побочным следствием их действий становится запрет на детские игры на природе.

Наделенные властью представители общественности к тому же ограничивают возможности детей контактировать с природой. Восприятие естественной детской игры как противозаконного действия основывается по большей части на предположениях, а не на реальности. Однако некоторые сообщества расценивают действия молодых людей, которые пытаются возродить игры своих родителей, как уголовно наказуемые и могут предъявить иск родителям. Так, в Пенсильвании три брата восьми, десяти и двенадцати лет потратили восемь месяцев на то, чтобы на свои собственные деньги построить на заднем дворе домик для игр. Районный совет приказал мальчикам снести деревянное строение по той причине, что у них не было разрешения на строительство. В городе Клинтон, штат Миссисипи, одна семья с вдохновением построила двухэтажный деревянный дом, искусно воссоздав черты викторианского стиля и потратив на это четыре тысячи долларов. Они предварительно спросили у городских властей, нужно ли разрешение на строительство, и получили отрицательный ответ. Пять лет спустя отдел городского и пригородного планирования заявил, что дом должен быть ликвидирован, так как сам факт его существования является нарушением постановления, запрещающего возведение дополнительных строений перед домами.

Еще один источник строгих ограничений на детские игры проистекает из наших стараний защитить природу от того давления, которое оказывает на нее разросшееся население планеты. Так, например, с целью защитить оказавшуюся на грани исчезновения юго-западную речную жабу арройо круглогодично остается закрытым для рыбалки и кемпинга 1200 га леса национального парка Анджелес. В Калифорнии, в районе Океано Дьюнз, было запрещено запускать воздушных змеев, потому что они пугали находящихся под защитой ржанок, а также снежных зуек, для гнездовья которых стало недостаточно места на побережье. После того как этот запрет вступил в силу, лесничий заповедника объявил жителю Океано Амброзе Симасу, что он со своим правнуком теперь больше не может запускать змеев (которых зуйки принимают за ястребов) на том самом берегу, где он когда-то запускал змеев со своим отцом и дедом. В моем городе считается противозаконным «приносить вред, ломать, срезать или выкапывать любое дерево… (или) растение… растущее в любом городском парке… без письменного разрешения городского управляющего». Но что же стоит за этим «причинять вред»? Неужели ребенок принесет дереву серьезный вред, если залезет на него? Некоторые думают, что да. В другом документе объявляется противозаконным «брать, убивать, ранить или беспокоить… любую птицу или животное… если они не являются, в соответствии с заключением городского управляющего, вредоносными…»

Конечно, и взрослые и дети должны осторожно обращаться с животными, оказавшимися под угрозой полного исчезновения. Однако неудачные постановления, которые ограничивают возможности контакта с природой в городах, приносят окружающей среде гораздо больше вреда, чем дети. Вот два примера. Ежегодно дополнительно осваивается более 20 ООО га новой земли в районе водораздела Чесапикского залива в США, то есть каждые десять минут осваивается примерно полгектара. При такой скорости, по данным Объединения по охране природы Чесапикского залива, у природы за следующие 25 лет в этом районе будет отвоевано больше площадей, чем за предыдущие три с половиной столетия. Аналогичная ситуация наблюдается в районе Шарлотта в Северной Каролине, который за последние два десятилетия потерял 20 % своих лесов. С 1982 по 2002 год у природы в этом штате отвоевываются леса и фермерские угодья со скоростью более 150 га в день. Департамент сельского хозяйства США запланировал уменьшение природных угодий с 306 800 га в 1982 году до 150 800 га в 2022 году. Вызывает удивление тот факт, что скорость освоения земель в Северной Каролине в два раза превосходит скорость прироста населения.

В то время как пространство с естественной природной средой по всей Америке неуклонно уменьшается, площади истощенных земель увеличиваются. Это происходит даже в тех регионах, которые справедливо считались менее урбанизированными. Получилось, что люди, которые переехали в Солнечный пояс[23] специально для того, чтобы вокруг было больше свободного пространства, теперь видят его гораздо меньше, чем на прежнем месте. Восемь из десяти самых густозаселенных районов страны находится на западе. В некоторых из этих городов типовые методы застройки потребовали сглаживания холмов, искусственного изменения рельефа, крошечных дворов и совсем редких мест с естественной природной средой. Исчезновение доступного свободного пространства усилило приток людей в сохранившиеся уголки дикой природы. Растительность там затаптывается, фауна исчезает, а истосковавшиеся по природе люди, обзаведясь машинами и мотоциклами, едут за ней все дальше и дальше. А между тем все яснее и яснее становится одно: оставшиеся островки природы существуют совсем не для того, чтобы их трогали, — на них можно только смотреть.

Чрезмерное расширение отвоеванных у природы территорий, увеличение количества запретов в парках, преследующие благие цели (и обычно необходимые) циркуляры, строительные кодексы, правила, устанавливаемые общественными организациями, боязнь осуждения — все это заставляет наших детей почувствовать, что их свободные, несанкционированные взрослыми игры не приветствуются обществом, что единственной дозволенной формой отдыха на свежем воздухе становятся спортивные мероприятия, организованные на «причесанных» спортплощадках. «Мы внушаем детям, что традиционные игры на воздухе не разрешены законом, — замечает Рик. — Потом мы видим, что они усаживаются перед телевизором, и говорим, чтобы они шли гулять. Но куда? Как? Записаться в спортивную секцию? Но есть дети, которые не хотят, чтобы все их время было расписано по часам. Они хотят дать простор своему воображению, хотят увидеть, куда унесет их бегущий по лесу ручей».

Не все дети способны на автоматическое подчинение. Когда Рик попросил своих учеников написать о каком-нибудь случае, происшедшем с ними на природе, двенадцатилетняя Лори написала о том, как она любит лазить по деревьям, особенно по тем, что стоят на небольшой площадке в конце улицы. Однажды, когда она с подругой карабкалась по ветвям, «подошел какой-то мужчина и закричал: „Ну-ка, слезайте с деревьев!“ Мы так напугались, что убежали домой и больше не выходили. Тогда мне было семь, и этот мужчина показался таким страшным. Но в прошлом году случилось то же самое, только прямо перед нашим домом. Но это был ка кой-то другой человек, и я решила не обращать на него внимания. И ничего, все обошлось». Лори находит, что все это чрезвычайно глупо — как можно ограничивать ее свободу, «если она не хочет быть такой чистенькой и вести себя как девчонки, которые все время боятся поцарапаться или испачкаться»? Она добавляет: «Мало того, что все считают меня маленькой. Требовать от меня еще и такого… Нет, это уж слишком! У нас должны быть такие же права, какие были у взрослых, когда они сами были маленькими».

Каким аршином мерить лишенное природы детство

В последнее десятилетие небольшая группа ученых задалась целью документально подтвердить, что дети лишены контакта с природой, описать многочисленные причины этого явления, его размеры и влияние. В основном речь идет о территориальных изменениях и перенесении игр на природе в разряд противозаконных. Оба эти явления стали как симптомом, так и причиной изменений, которые до сих пор оставались незамеченными. Тщательное изучение показало что в результате сократилось время досуга, проводимого всей семьей вместе, больше времени стали проводить за телевизором и компьютером, участились случаи ожирения среди взрослых и детей, что вызвано качеством питания и малоподвижным образом жизни. Все это нам известно. Но знаем ли мы точно, на сколько уменьшилось время, проводимое детьми непосредственно на природе? Нет. «Мы также не знаем, существуют ли какие-то показатели в зависимости от географического положения и социального положения, которые могли бы отразить общую картину», — говорит Луиза Шаула, профессор экопсихологии Университета штата Кентукки, неутомимый борец за общение детей с природой. Исходные данные по предыдущим десятилетиям отсутствуют. «Нам не с чем сравнивать. Нет ранних показателей. Никому не приходило в голову задаваться подобными вопросами тридцать, пятьдесят лет назад», — добавляет она.

Многие ученые, как и многие из нас, считали связь детей с природой само собой разумеющейся. Как могло это незыблемое представление измениться в столь короткие сроки? Если одни исследователи и задаются сейчас таким вопросом, то другие игнорируют его, причисляя к одному из проявлений ностальгии. Одна из причин этого в том, что для такой постановки вопроса нет материальных стимулов. В течение нескольких лет Джеймс Саллис анализировал, почему одни дети и взрослые более активны, чем другие. Саллис — руководитель программы «Активный образ жизни» (Active Lliving Research Program), над которой работает фонд Роберта Вуда Джонсона. В течение многих лет усилия разработчиков направлены на то, чтобы создать такие условия для восстановления сил и совместной деятельности людей, которые будут способствовать наибольшей активности. В центре внимания ученых были городские парки, центры отдыха, улицы, жилые дома. «Основываясь на проводившемся ранее изучении этих вопросов, мы можем со всей определенностью сказать, что самым лучшим стимулятором физической активности ребенка дошкольного возраста является его пребывание на свежем воздухе, — говорит Саллис. — У детей, которые не гуляют, ведут преимущественно сидячий образ жизни, наблюдаются проблемы со здоровьем и психикой».

Я задал ему вопрос о том, какую роль в жизни детей играют леса, поля, каньоны и просто свободные участки земли, другими словами, девственный природный ландшафт.

«Мы не расспрашиваем их о таких местах», — ответил он.

Если учесть, что фонд Роберта Вуда Джонсона не собирает данные подобного рода, становится ясно, что вероятность финансирования подобных исследований фондами, преследующими коммерческие интересы, чрезвычайно мала. Одно из главных преимуществ неорганизованного отдыха на природе в том, что он ничего не стоит. Саллис объяснил это так: «Тут все бесплатно, поэтому экономически в этом вопросе никто не заинтересован. Кто же даст деньги на подобные исследования? Раз люди едут туда на велосипедах или идут пешком, они даже горючего не тратят. А кого заинтересует такая публика? На них же денег не заработаешь… Интерес там, где деньги».

Но несмотря на это, обстоятельства нашей жизни свидетельствуют о том, что разрыв между человеком и природой с каждым годом увеличивается не только в Америке, но и во всем мире.

В 1986 году Робин Мур из Северной Каролины, специалист в области ландшафтной архитектуры, представил наглядное доказательство того, как сжимается пространство для игр на природе в Англии и как за какие-то последние пятнадцать лет изменилась картина детства в целом. В 2002 году другое проведенное в Англии исследование показало, что средний восьмилетний ребенок лучше знает персонажей японских игр про покемонов, чем зверей и растения окружающей его природной среды. Он лучше представляет себе, кто такие Пикачу, Метапод и Виглитуф, чем кто такие выдра, жук и дуб. То же самое происходит и в Японии, где пространство, отведенное для детства, и без того суженное, значительно уменьшилось в размерах. Почти два десятилетия японский фотограф Кеики Хагиноя фотографировал в городах играющих детей. «Дети так быстро исчезли из поля зрения, что пришлось поставить точку на этом направлении, — говорит Мур. — То ли дома им стало гораздо интереснее, то ли на улице — менее интересно, а возможно, и то и другое». Являясь президентом Международной ассоциации по защите прав детей на досуг и руководителем организации «Первый шаг к изучению природы», Мур видит причину этого в непродуманном дизайне мест отдыха на воздухе, повальном увлечении кондиционерами, начавшемся в 1950-х, в опасениях родителей, которые предпочитают держать детей дома, в санкционированном государственными структурами школьном расписании, которое не оставляет свободного времени, а также в полностью распланированном во многих семьях образе жизни.

Поддержка научных исследований в этой области — явление более характерное для заокеанских стран, чем для Соединенных Штатов. И все же новые и новые свидетельства прямой зависимости между физическим, эмоциональным развитием людей и связью с природой очевидны. Новые разработки ученых позволяют выдвинуть предположение, что контакт с природой помогает уменьшать расстройства, вызванные синдромом дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ), а также повышает сопротивляемость детей стрессовым ситуациям и снижает вероятность депрессий.

Расстройства, вызванные природодефицитом

Все возрастающая важность научных исследований в этой области вкупе с пониманием других происходящих в нашем культурном развитии изменений требует лаконичности изложения. Поэтому предлагаю на настоящий момент остановиться на термине расстройство, вызванное природодефицитом. Наша культура настолько перегружена жаргоном, столь зависима от болезненных стереотипов, что я не уверен, стоит ли вводить новый термин. Возможно, более точное определение само возникнет в процессе последующих научных поисков в этой области. И, как я писал ранее, я бы не хотел видеть за этим термином новый медицинский диагноз. Но когда я говорю о расстройствах, вызванных природодефицитом, с родителями и учителями, значение этих слов понятно всем. Расстройство, вызванное природодефицитом, — это та цена, которую человек платит за отстраненность от природы. Оно проявляется в ухудшении работы органов чувств, проблемах с вниманием, увеличении числа физических и психических заболеваний. Расстройство это встречается как у отдельных людей, так и в целых семьях и сообществах. Природодефицит может стать причиной изменения человеческого поведения в городах, что в результате приведет к изменению их дизайна. Если рассматривать этот процесс в большом отрезке времени, становится видна взаимосвязь между отсутствием или труднодоступностью парков и свободных уголков природы с высоким уровнем преступности, депрессиями и другими уродливыми порождениями урбанизации.

Как станет ясно из последующих глав, природодефицит можно распознать и устранить как у отдельно взятого человека, так и целой общественной структуры. Но дефицит — это лишь одна сторона медали. Другая — сами природные богатства. Взвесив все те последствия, к которым приводит природодефицит, мы сможем лучше понять, сколь много дает нашим детям непосредственное общение с природой, как необходимо оно для их физического и духовного развития, как важно для них познание через природу. Это исследование на самом деле сосредоточено не на том, что мы теряем, отступая от природы, а на том, какие преимущества дает нам непосредственный контакт с ней. «Чрезвычайно важно знакомить родителей с нашими исследованиями. Это пробудит у них интерес к играм на природе, тогда и их дети смогут почувствовать, как важна для них природа», — говорит Луиза Шаула.

Знание подтолкнет нас к выбору другого пути, того, который ведет к воссоединению ребенка с миром природы.

Часть II. Почему молодым (да и всем нам) так нужна природа

Кто созерцать умеет красоту земли, найдет источник сил, что не иссякнет долго так, сколь длиться будет жизнь сама.

Рейчер Карсон[24]

Открывая за чудом чудо, мы познаем саму жизнь.

Лао-цзы[25]

4. Залезая на дерево здоровья

Спорим, я доживу до ста, если только смогу опять выбраться на улицу.

Джеральдин Пейдж в роли Кэрри Уоттс в фильме «Поездка в Баунтифул» (The Trip to Bountiful)

Седые волосы Элейн Брукс уложены так, что прическа чем-то напоминает гнездо. Да еще карандаш воткнут в пучок. Взбираясь на холм, она осторожно идет по участку, заросшему местными травами: черной полынью, лавровым сумахом и дикой ипомеей. Элейн проводит пальцами по редкому здесь виду — экзотическому пришельцу, как она его называет, — оксалису, растению с желтыми, похожими на солнце цветками. Она наслаждается духовной близостью с этим забытым всеми клочком земли. В памяти всплывают слова, сказанные писательницей Энни Диллард[26] о необходимости «обследовать окрестности, изучать ландшафт, чтобы понять, по крайней мере, где же произошло наше невероятное появление на свет, раз уж невозможно понять, зачем оно произошло».

«Знаете, за три года моих блужданий по этому месту я ни разу не видела, чтобы здесь играли дети, разве что встречала их иногда на велосипедной тропе», — сказала Брукс. Она нагнулась и потрогала листик, похожий на лапу изящной кошечки. «Местный люпин задерживает азот, — пояснила она. — В его корнях живут другие пришельцы — бактерии. Они-то и собирают азот из воздуха почвы и преобразуют его в модифицированный азот, который необходим растениям». Некоторые виды лишайников, сложного организма, представляющего собой симбиотическую ассоциацию грибов и водорослей, тоже подкармливают азотом своих соседей и могут прожить целое столетие.

Если такую землю потревожить, люпин и лишайники погибают, а затем разрушается и та экосистема, которую они поддерживают.

Вот уже не один год Элейн, учитель местного колледжа, приводит сюда студентов, чтобы перед ними предстала сама природа и они испытали бы чувства, о которых многие из них не имели представления. Она объясняет им, что земля в большей степени формирует нас, чем мы ее, — пока от нее, конечно, еще хоть что-то остается.

Элейн исходила все двенадцать гектаров заброшенной Ла-Йоллы и заполнила пятнадцать тетрадей гербариями, данными о количестве осадков и описаниями растущих здесь видов. Островок травы, суккулентов, кактусовых — одно из последних мест в Калифорнии, где так близко к океану еще можно встретить настоящую прибрежную полынь и другие ставшие редкими местные растения. Никто специально не планировал, чтобы так получилось. В начале 1900-х годов через этот участок дикой земли проложили узкоколейку, но впоследствии от нее отказались, и дорога была разобрана. Земля ждала. Затем в конце 1950-х годов город оставил дорогу без внимания, наделив ее забытым именем Фэй Авеню Икстеншн. Через это место планировалось проложить главную улицу. Но и эта идея зачахла. И почти полвека, пока город разрастался вокруг, об этом его уголке не вспоминали, если не считать одну асфальтированную велосипедную дорожку, проложенную на месте призрачной железнодорожной колеи.

Одетая в джинсы, поношенную фланелевую рубашку, походные ботинки, Брукс стояла на поле, заросшем диким луком, колючим горошком и пасленом. Приятный запах лакрицы долетал с луга со средиземноморским фенхелем, завезенным в Калифорнию первопоселенцами в XIX веке и использовавшимся в качестве приправы. Дикий овес, тоже экзотический, возвышался над большинством остальных типичных для пустынных мест растений, привыкших цепляться за землю. Если ты растешь в подобном окружении, то гораздо безопаснее склониться головой пониже к земле. «Посмотрите сюда, на этих наивных синих малышей», — сказала она, указывая на фиолетовые цветы на длинных стебельках рядом с дикими хризантемами. Последние, хотя и не местные, знакомы не меньше, чем улыбающиеся маргаритки. Не полюбить их невозможно.

Можно спросить: зачем проводить столько часов и дней на каком-то заброшенном клочке земли?

Ответ: Элейн Брукс — редкое в ее профессии исключение. В 1940–1950-е годы интерес к естествознанию — науке, связанной с длительной, кропотливой работой над систематизацией и классификацией различных форм жизни, — сменился увлечением микробиологией, наукой более теоретической и прибыльной. Нечто похожее произошло и с движением в защиту окружающей среды, которое начиналось среди местных «зеленых» в перепачканных грязью ботинках и было подхвачено юристами-экологами в Вашингтоне. Брукс не прижилась как у одних, так и у других. Несколько лет она проработала биологом и океанографом в Океанографическом институте Скриппса[27] и стала специалистом по планктону.

Ей больше нравилось преподавать. Как и многие американцы, она верила, что сможет передать свою любовь к природе. Кроме того, работа в местном колледже оставляла ей время, столь необходимое для изучения окрестных холмов и полей. Никто не платил ей за изучение этой земли, но никто и не запрещал этого делать.

Но исключительность Брукс проявлялась не только в этом. В экологии установилась определенная мода на природоохранную деятельность в неких глобальных масштабах, будто бы нет необходимости охранять отдельно взятые островки живой природы. В принципе Элейн согласна с такой философией. Но, с другой стороны, она убеждена, что их изучение имеет свою ценность. Это все равно что изучать каждого отдельно взятого человека.

Островки природы особенно важны для молодежи, которая живет в этих местах или соседних районах. Она указала на шрамы, оставленные на земле бульдозером, проехавшим здесь несколько лет назад. Что бы ни рассказывали о том, что земля восстанавливается, сказала Элейн, структура почвы, если ее потревожили, нарушается, и погибают составляющие ее биологические организмы. «Никто не знает простого способа вернуть ее в прежнее состояние, на это уйдут годы кропотливой ручной работы. Если просто оставить землю в покое, она не восстановится: местная растительность не выживет под напором пришельцев». В стране мест, по которым прошелся бульдозер, сколько угодно, даже на тех участках, которые якобы охраняются. «Это обычно делается без особой необходимости, из-за невежества», — говорит Элейн. Она думает, что люди просто не умеют ценить то, чему не знают названия: «Одна из моих студенток сказала, что каждый раз, когда она узнает название растения, у нее появляется ощущение, будто она встретила нового человека. Дать название — все равно что узнать».

Быстрым шагом Элейн спустилась по узенькой тропинке и вновь поднялась на холм. В небе кружил краснохвостый сарыч. Следующий склон отвоевали заросли огнеупорного, занесенного сюда из других мест мезембриантемума хрустального, который вот-вот заполонит весь склон. Однако островки местной агавы, напоминающего кактус суккулента, из которого готовят текилу, не сдавали позиции. За свою долгую жизнь агава цветет только один раз; она растет лет двадцать или более и в конце концов все свои силы выбрасывает в один трепещущий цветочный стебель, который может вытянуться вверх до шести метров. В сумерки вокруг кружат в танце летучие мы-ши и разносят пыльцу к другим цветущим агавам.

Брукс остановилась у маленькой горки, поросшей кустовыми злаками, которые росли в Калифорнии еще до прихода испанцев и разведения домашнего скота. Точно так же, как высокая трава прерий когда-то покрывала Великие равнины, кустовые злаки ковром устилали большую часть Северной Калифорнии (в районе Великих равнин ботаники до сих пор встречают остатки высокотравных прерий где-нибудь на заброшенных кладбищах первопроходцев). Зная это, испытываешь какое-то новое чувство, когда до реликтов дотрагиваешься.

Призрак Фэй Авеню Икстеншн

Мы тем временем продолжали нашу прогулку по Фэй Авеню Икстеншн, и Брукс поднялась на самую высокую ее точку. Отсюда открывался вид на Тихий океан. Она часто сидела одна на этом возвышении, вбирая в себя и этот дивный вид, и саму природу.

«Однажды я краем глаза уловила какое-то движение. Крошечная коричневая лягушка сидела на кустике рядом со мной. Я спросила: „Что это ты здесь делаешь?“»

Иногда, сидя здесь, она представляла себя своим далеким предком: на шаг опережая кого-то большого и голодного, запрыгивала на дерево и по ветвям залезала наверх. В такие минуты она смотрела на море поверх городских крыш и не замечала города. Она видела саванну, накатывающиеся волнами, женственные, суровые и все же дающие пищу равнины Африки. Она чувствовала, как ее дыхание замедлялось, а на сердце становилось спокойней.

«Раз уж наши предки когда-то залезли на дерево, им было от чего спасаться, а это был быстрый путь», — сказала Брукс. Такой отдых в вышине среди ветвей давал потенциальной Жертве возможность успокоиться после стремительного выброса адреналина во время бегства от преследователя.

«Биологически мы не изменились, — продолжала она. — Мы по-прежнему запрограммированы на то, чтобы либо вступать в схватку с большими животными, либо убегать от них. Генетически мы остались теми же, какими были вначале. Мы и сейчас охотники и собиратели. Да, наши предки не могли обогнать льва, но в сообразительности нам не откажешь. Мы знали, как убивать, это правда, но еще мы умели бегать и лазить по деревьям. И мы знали еще одну вещь, как восстанавливать свои силы и способности с помощью окружающей природы».

Сегодня мы постоянно находимся в состоянии тревоги. Нас преследует бесконечный автомобильный поток. И даже когда мы дома, атака продолжается. Здесь нас преследуют сменяющие друг друга устрашающие образы, врывающиеся в наши гостиные и спальни с телеэкранов. И в это же самое время из жизни городов и их окрестностей стремительно исчезают все, что когда-то несло нам мир и спокойствие.

Все шире становится круг исследователей, которые считают, что потеря естественной среды обитания или утрата связи с природой даже там, где сама естественная среда остается доступной, сильно сказывается на здоровье людей и развитии детей. Говорят, что от способности чувствовать природу зависит наше здоровье, и зависимость эта существует едва ли не на клеточном уровне.

Брукс объясняет своим студентам проблемы экологии пустующих участков через призму биофилии — гипотетической теории, выдвинутой учеными Гарвардского университета во главе с ее автором, обладателем Пулитцеровской премии Эдвардом О. Уилсоном[28]. Под биофилией Уилсон понимает «стремление соединиться с другими формами жизни». Он и его коллеги утверждают, что человеческим существам внутренне присуща связь с миром природы, и эта, возможно, заложенная в нас биологическая потребность является неотъемлемой частью нашего развития как индивидов. Теория биофилии, хотя и не всеми биологами принятая однозначно, подтверждается десятилетием научных исследований, которые показали, насколько сильны эмоции людей, когда они окунаются в тишину лугов и полей, рощь, лесных заводей, извилистых тропинок в горах.

И на самом краю этого нового рубежа к старой, получившей признание экологической психологии добавляется относительно новая междисциплинарная область экопсихологии. Этот термин получил распространение в 1992 году благодаря работам историка и социолога Теодора Росзака[29]. В книге «Голос Земли» (Voice of the Earth) Росзак доказывает, что современная психология характеризуется отделением внутренней жизни человека от внешней, подавлением в себе самом «неосознанного экологического начала», которое обеспечивает «нашу связь с эволюцией планеты в целом». В последние годы в понятие экопсихологии стали включать и природотерапию, которая исследует не только то, что мы делаем с землей, но и то, что земля делает для нас, для нашего здоровья. Росзак считает это логическим продолжением своего первоначального тезиса.

По словам Росзака, в списках «Диагностического и статистического справочника», который составляет Ассоциация американских психиатров, перечислено более сотни психических заболеваний, большинство которых связано с сексуальными расстройствами. «Психиатры до изнеможения анализируют все формы расстройств в семейной и социальной сферах, но при этом „дисфункция экологических связей“ не рассматривается даже гипотетически, — отмечает Росзак. — „Диагностический и статистический справочник“ определяет „расстройство, вызванное страхом разлуки“ как „нарастающую обеспокоенность, связанную с оторванностью от дома и от тех, к кому индивид испытывает особую привязанность“. Но в наш тревожный век нет более пагубной для человека разлуки, чем потеря связи с природой». По словам Росзака, настало время «ясно понять, что психическое здоровье человека стоит на экологической платформе».

Экопсихология и все сопутствующие ей направления, вызвавшие к жизни теорию биофилии Уилсона, дали толчок к новым исследованиям влияния природы на физическое и эмоциональное здоровье человека. Профессор Шаула, международный эксперт по проблемам связи городских детей с природой, хотя и относится скептически к некоторым заявлениям, сделанным под именем биофилии, считает, что, даже не принимая безоговорочно всех ее положений, нельзя не признать, что Эдвард Уилсон и сторонники экопсихологии стоят на правильном пути. Она призывает к более здравой оценке ситуации, но такой, что признает «позитивное влияние общения с природой на здоровье, способность к концентрации, творческие игры и развитие связи с миром природы, которые могут стать основой бережного к ней отношения».

Мысль о том, что природный ландшафт или, по крайней мере, сады могут оказывать терапевтическое и восстанавливающее действие, на самом деле была известна еще в древние времена и прошла сквозь века. Свыше двух тысяч лет назад китайские даосы создавали сады и оранжереи, которые, по их мнению, способствовали сохранению здоровья. В 1699 году книга «Английский садовник» (English Gardener) советовала читателю «проводить свободное время в саду, вскапывая землю, занимаясь его декоративным убранством или прополкой. Нет лучшего способа сохранить здоровье».

В Америке пионером в борьбе за психическое здоровье стал доктор Бенджамин Раш[30]. Он объявил, что работы на земле оказывают целебное действие при психических заболеваниях. В начале 1870-х годов в госпитале «Друзья квакеров» в Пенсильвании участки с естественной природной средой и оранжереи использовались для лечения психических расстройств. Во время Второй мировой войны известный американский психиатр Карл Меннингер ввел садоводство в качестве лечебного курса в систему госпиталей для ветеранов. В 1950-е годы возникло более масштабное движение. Оно признало преимущества и эффективность садоводства для людей с хроническими заболеваниями. В 1955 году Университет штата Мичиган присудил первую ученую степень за садоводство как метод терапевтического лечения. А в 1971 году Университет штата Канзас впервые ввел в перечень изучаемых дисциплин лечение садоводством.

В наши дни к уже признанной садоводческой терапии добавилось лечение с помощью домашних животных, особенно для пожилых людей и детей. Так, исследования показали, что простое наблюдение за рыбами в аквариуме приводит к снижению кровяного давления. Как показали отчеты, существует связь между понижением давления и способностью к выздоровлению после сердечного приступа с присутствием в доме домашних животных. Среди пациентов с сердечно-сосудистыми заболеваниями, у которых есть домашние животные, уровень смертности составляет одну треть показателей для таких же пациентов, у которых домашних животных нет. Психиатр Аарон Катчер с факультета Пенсильванской университетской школы медицины, стоматологии и ветеринарии провел более десяти лет за изучением влияния взаимоотношений человека и животных на здоровье и поведение людей. Катчер и Грегори Уилкинс, специалист центра терапии, основанной на контактах с животными, рассказывают о страдавшем аутизмом ребенке, который провел несколько сеансов лечения со спокойно лежавшими в комнате собаками, пока не встретил Бастера, очень веселого и подвижного щенка, принесенного из местного приюта для животных. Сначала мальчик не обращал на собак никакого внимания. Но на последнем сеансе, проводимом «без каких-либо изменений, пациент быстро вбежал в процедурную комнату и через минуту впервые за последние шесть месяцев произнес новые для него слова: „Бастер, сидеть!“» Мальчик научился играть с Бастером в мяч и давать собаке еду в качестве награды. Кроме того, он научился находить щенка, когда хотел успокоиться.

Терапевтическая ценность садов и домашних животных очевидна. А что мы знаем о следующей ступени — о влиянии «неприглаженного» природного ландшафта и общения с природой на развитие человека и его здоровье? Уже столетия минули с тех пор, как поэты и шаманы распознали существующую здесь связь, а вот наука начала изучать этот вопрос сравнительно недавно.

Новые данные, свидетельствующие о связи природы со здоровьем человека и его восстановлением, в большинстве своем относятся к взрослым людям. В American Journal of Preventive Medicine Говард Фрумкин, заведующий кафедрой за-щиты окружающей среды и здоровья на производстве из университетской Школы общественного здоровья в Имори, штат Джорджия, считает, что это направление относится к пренебрегаемым современной медициной, хотя во многих работах говорится о растениях и природе в целом как средствах, способствующих скорейшему выздоровлению после травм. Фрумкин ссылается на десятилетнее наблюдение за пациентами, перенесшими операцию по удалению желчного пузыря. Он сравнивает тех, кто поправлялся в комнатах с окнами на рощу, и тех, кому из окон палаты была видна только кирпичная стена. Так вот первые уходили домой быстрее.

Возможно, вовсе не неожиданно всплыли еще некоторые любопытные факты: заключенные тюрьмы в Мичигане, окна камер которых выходили на тюремный двор, были на 24 % больше склонны к заболеваниям, чем их соседи, созерцавшие фермерские угодья. Подобные данные привел в своих исследованиях и Роджер Ульрих, ученый из Техаса. Он доказал, что люди, после стрессовых ситуаций видевшие перед собой картины природы, заметно успокаивались через какие-нибудь пять минут: напряжение мышц ослабевало, пульс успокаивался, исчезала бледность кожных покровов.

Гордон Орианс, почетный профессор зоологии Университета Вашингтона, считает, что подобные исследования свидетельствуют о значительном влиянии визуальных образов окружающего мира на наше физическое и психическое самочувствие и что современный человек должен понимать важность того, что он называет призраками, — эволюцонных отголосков полученных ранее впечатлений, навсегда закреп-ленных в нервной системе вида.

В детстве связь занятий на свежем воздухе и физического здоровья очевидна. По данным центра контроля заболеваний, количество взрослых американцев с избыточным весом в период с 1991 по 2000 год возросло более чем на 60 %, а число детей в возрасте от двух до пяти лет с избыточным весом увеличилось в 1999 году почти на 36 % по сравнению с 1989 годом. Из каждых десяти американских детей двое имеют диагноз «ожирение». Это в четыре раза превышает процент детей, страдавших от ожирения в 1960-х годах. В Соединенных Штатах дети шести — одиннадцати лет проводят более тридцати часов в неделю у экрана телевизора или компьютерного монитора. Эти же исследования позволили обнаружить определенную связь между временем, затраченным детьми на просмотр телевизора, и появлением излишнего веса. Однако зависимость пристрастия к нездоровой пище от телевизора не настолько прямая, как может показаться. Как ни парадоксально, эпидемия ожирения совпала с небывалым в истории увеличением количества детских спортивных секций. Так чего же не хватает детям, если даже футбол и Детская лига не могут этого заменить? Если говорить в целом, то отсутствуют постоянные физические нагрузки. Та физическая и эмоциональная зарядка, получаемая детьми во время игр на природе, более разнообразна и менее ограничена временными рамками, чем организованные занятия спортом.

И если появление сердечных заболеваний и иных негативных последствий детской физической пассивности происходит через годы, то другая беда приходит гораздо быстрее: дети, оказывается, подвержены депрессии.

Биофилия и здоровые эмоции

Часто забывают, что природа является целительным бальзамом при эмоциональных расстройствах у детей. В природотерапии исключена любая коммерческая заинтересованность, с которой вы столкнетесь, например, прибегнув к фармацевтическим антидепрессантам последнего поколения. Родители, учителя и работники здравоохранения должны знать, каким мощным средством от эмоционального стресса может стать природа. Особенно сейчас.

Проведенный в 2003 году опрос, опубликованный в журнале Psychiatric Services, показал, что количество антидепрессантов, которые сейчас выписывают американским детям, увеличилось почти в два раза, и самый большой рост — 66 % — приходится на детей дошкольного возраста. «Самые разнообразные факторы, действующие в совокупности или независимо друг от друга, привели к значительному увеличению использования антидепрессантов детьми и подростками, — говорит Том Дилейт, руководитель исследований фармацевтической группы „Экспресс Скрипте“, проводившей опрос. — Эти факторы включают в себя и участившиеся случаи депрессий среди разных возрастных групп, и возросшую осведомленность педиатров, и их способность к выявлению депрессии. Кроме того, эффективность лечения взрослых с помощью антидепрессантов стала основанием для применения их при лечении детей и подростков. Произошло увеличение назначений им антидепрессантов, хотя они никогда не входили в число лекарств, разрешенных для лечения детей младше восемнадцати лет. Исключение составлял только prozak, который начали прописывать в 2001 году, то есть как раз после того, как рост назначений антидепрессантов детям стал очевиден. Это было выявлено через месяц после того, как Управление по контролю за продуктами питания и лекарствами потребовало от фармацевтических компаний снабжать выпускаемую ими продукцию ярлыками, предупреждающими о выявленной зависимости между приемом антидепрессантов и склонностью к суициду в поведении и в мыслях, особенно у детей. По данным обследования, проведенного в 2004 году Medco Health Solutions, крупнейшей государственной организацией по вопросам лекарственных средств, с 2000 по 2003 год был отмечен рост употребления психотропных средств на 49 % — нейролептиков, бензодиазеринов и антидепрессантов. Впервые затраты на эти лекарства (если включить сюда еще те, что помогают при нарушении способности концентрировать внимание) превысили затраты на антибиотики и противоастматические препараты для детей».

И хотя лекарства действительно помогают детям, страдающим от психических нарушений и недостатка способности концентрировать внимание, не использовать природу как альтернативное, дополнительное средство превентивной терапии — большое упущение. Фактически новые данные позволяют предположить, что все эти лекарства стали столь необходимы детям именно из-за того, что нарушилась их связь с природой. Хотя непосредственный контакт с ней не является решением при наиболее сильных формах депрессивных состояний, точно известно, что он снимет тяжесть повседневных стрессовых ситуаций, которые и приводят к депрессиям у детей. Я упоминал исследования Ульриха и некоторые другие, в центре внимания которых были взрослые. В работе «Взаимоотношения человека и природы» (Human Relationships with Nature) Питер Канн упоминает свыше ста научных трудов, где утверждается, что одно из главных преимуществ проведения времени на природе — снятие стресса.

Работа, проведенная специалистами, изучающими влияние окружающей среды на психику, из Корнеллского университета в городе Итаке, штат Нью-Йорк, показала, что комната, из которой открывается вид на природу, помогает защитить детей от стресса и что природа способствует созданию психологического комфорта у детей, живущих в сельской местности. «Наши исследования показали, что одни и те же стрессовые ситуации намного легче переносят дети, которые живут в более благоприятных природных условиях, чем те, кто отдален от природной среды, — говорится в отчете Нэнси Уэллс, доцента кафедры планирования и устройства окружающей среды колледжа экологии человека в Кордеде — Особенно сильно сказывается защитное действие природного окружения на наиболее ранимых детях, переживающих стрессовые ситуации особенно болезненно».

Уэллс и ее коллега Гарри Эванс при оценке влияния природы на сельских детей по системе three through five[31] выявили, что неадекватное поведение, состояние тревоги и склонность к депрессиям гораздо реже наблюдается у детей, дома которых находятся поблизости к природной среде, чем у их сверстников, живущих в удалении от живой природы. И уровень самооценки по основным параметрам у первых гораздо выше. «Даже в сельской местности, казалось бы, при изобилии зеленого ландшафта, чем больше уголков естественной природы, тем лучше для поддержания психической устойчивости детей против стрессов и травм», — отмечают Уэллс и Эванс.

Одна из причин положительного эмоционального воздействия природы, возможно, состоит в том, что ее зеленые просторы не оставляют людей равнодушными: легче строятся их взаимоотношения, рождается общественное взаимодействие. Так, например, проведенные в Швеции наблюдения показывают, что и у детей, и у родителей, живущих в местах, где природа легкодоступна, друзей в два раза больше, чем у тех, для кого пребывание на свежем воздухе связано с транспортными проблемами. Конечно, никто не станет утверждать, что даруемое природой успокоение целиком зависит от социальной активности, на которую она сама вдохновляет. Во время одной из бесед о природе и детстве в аудитории университета в Сан-Диего двадцатилетняя студентка Лорин Харинг так сказала о влиянии природы на ее эмоциональное здоровье:

«Когда я росла [в Санта-Барбаре, штат Калифорния], то жила в доме, за которым находился достаточно большой двор, а напротив через дорогу начиналась бухта. Природа для меня много значила, особенно когда я оставалась наедине с собой.

Она была единственным местом, куда я могла уйти ото всех, когда мне было плохо.

Мой отец умер от рака мозга, когда мне было девять лет. Это был один из самых трудных периодов в жизни для меня и моей семьи. Природа стала единственной отдушиной — только там я могла по-настоящему успокоиться и уйти от мрачных мыслей.

Я на самом деле думаю, что в природе что-то есть. Ведь когда к ней обращаешься, она дает возможность понять, что существует нечто более значительное, чем ты сам. Это позволяет взглянуть на свои собственные проблемы со стороны. Только среди природы я понимаю, что мои проблемы не требуют такого напряжения и не настолько неотложны. Когда ты среди природы — это все равно что ты ушел от мира, не покидая его насовсем».

Ричард Геррманн, фотограф-пейзажист, также признает целительную силу природы, которая помогала ему в сложные моменты жизни. Вот что он мне рассказал:

«Первые воспоминания о том, как мир природы подействовал на меня, относятся к временам детства, которое я провел в Пасифик Гров[32], недалеко от сгоревшей консервной фабрики в Кэннери Роу. Я помню, когда мне было четыре года, я все время смотрел в озерцо, которое образовывалось после прилива, и был зачарован крошечными рыбками, плававшими в мерцающей во-де, анемонами, снующими там крабами. Я не мог отвести глаз.

Я мог часами смотреть на эту лужу. Для меня это залитое водой пространство олицетворяло и совершенство, и спокойствие. Еще я помню, как возвращался после рыбалки отец с полным разноцветной трески мешком. Рыбы казались мне прекрасными. Они олицетворяли для меня морские сокровища.

Ребенком я мог спокойно сидеть на месте не дольше нескольких минут, поэтому школа для меня была большой проблемой.

Но природа всегда давала мне невероятное спокойствие и радость. Я мог спокойно сидеть и ловить рыбу или крабов, проходили часы, а мне это не надоедало, даже если ничего не удавалось поймать.

Позже мне понадобилось такое спокойствие, когда отец погиб в автомобильной катастрофе. Мне было тогда четырнадцать. Я чувствовал себя потерянным, а соблазнов и способов отвлечься в конце шестидесятых было хоть отбавляй. Кругом наркотики. Помню, как я проводил дни за днями в очень болезненном состоянии после перенесенного стресса и нашел утешение, бродя в одиночестве по побережью, поросшему дубовым лесом. Я просто ходил, смотрел на эти деревья… и видел саламандр, и разноцветные грибы, и лишайники. И все для меня обретало какой-то смысл. Я чувствовал, как на меня снисходит умиротворение, которого я не мог найти ни в каком другом месте.

Уже будучи взрослым, я во время презентаций своих работ в местной школе обнаружил, что, показывая подросткам картины природы, могу заставить их сосредоточиться и успокоиться. Близость к природе спасла мне жизнь».

Собственный опыт помог Геррманну найти опору для своей четырнадцатилетней дочери, которая не способна была научиться читать. Он обратился к природе, и она помогла девочке обрести жизненное равновесие и снять стресс. Утешение принесло разведение овец и, как говорит Геррманн, «в школе у нее все изменилось к лучшему».

В другом месте — в городе Уэллсли, штат Массачусетс, — Институт развития детей и подростков с помощью природной терапии получил приз президента Американского общества ландшафтной архитектуры. В 1999 году в интервью специализированному журналу The Massachusetts Psychologist директор института Себастьяно Сантостефано объяснил свое представление о том, как природа формирует психику человека и какую большую роль она может сыграть при оказании помощи детям, пережившим травму. Он выявил, что во время игры на свежем воздухе — не важно, происходит это близ реки или на аллее парка, — ребенок находит «способ разрешить свои проблемы». «У нас есть небольшая горка, холмик… на одного ребенка это место благотворно воздействовало, когда он представлял, что это грядка; для другого холмик был похож на живот беременной женщины, — рассказывал профессор. — Очевидно одно: ребенок по-своему интерпретирует увиденное, придает свое значение этому уголку природного ландшафта. Одно и то же место может быть воспринято детьми по-разному. Как правило, при использовании обычных игрушек или традиционных игр возникают определенные границы. Игрушечный полицейский — это для ребенка полицейский, и мало кто из детей представит себе кого-то другого. Пейзаж дает гораздо больший простор воображению, и вы таким образом предоставляете ребенку возможность выразить себя».

Вернем детям данное природой здоровье

Среди специалистов, занимающихся проблемами здоровья, есть такие, кто прямо говорит о необходимости срочных, научно обоснованных действий. Так, например, Говард Фрумкин из Имори вносит предложение о том, чтобы специалисты в области здравоохранения расширили определение здоровой окружающей среды, не ограничиваясь проблемами загрязнения природы токсическими отходами, и включили в него положения о целительном воздействии природы. Он рекомендует проводить в этом направлении исследования совместно с архитекторами, планировщиками, парковыми дизайнерами, ландшафтными архитекторами, врачами-педиатрами и ветеринарами. Некоторые полагают, что возросшее понимание роли природы в деле улучшения физического и эмоционального здоровья человека должно сказываться и при размещении классов, и при строительстве домов, и при планировке окружающей территории. И как мы увидим в последующих главах, разворачивающиеся научные исследования помогут по-новому взглянуть, в общем-то, на давно известную связь между творческой деятельностью человека и познаниями природы, а также предложить новое направление в терапии при лечении таких нарушений, как, например, синдром рассеянного внимания.

Элейн Брукс объясняла студентам своего колледжа, что каждый из нас — как взрослый, так и ребенок — должен заслужить дары природы, познав ее в действительности и не останавливаясь перед тем, что в условиях города это может оказаться не так-то просто.

Какая горькая ирония в том, сказала мне как-то Брукс, что реальность жизни в прекрасной Калифорнии такова, «что мы редко способны ощутить по-настоящему глубоко и личностно окружающую нас красоту и вместо того проживаем свою жизнь в больших, неуклюже разросшихся урбанизированных районах». Даже если мы едем в горы или пустыню, «обычно проводим весь день в пути, останавливаясь, только чтобы выпить кофе и перекусить. Мы ограничиваемся тем, что видим из окна автомобиля». И все же «вид, ощущение, запахи, звуки природы окружают каждого из нас с самого рождения. Природа — это место, где мы существуем, где нас окружает реальный мир повседневной жизни». Как биологический вид мы жаждем тех самых форм, которые сейчас позволяем стирать с лица земли.

Ученики Брукс благодарны ей за то, чему она их научила. Благодарен ей и я. Она была первым человеком, сказавшим, что мир природы не предлагает нам взамен никаких гарантий. Элейн ушла от нас в 2003 году. Когда она лежала, умирая от опухоли мозга, то погружаясь в глубокий сон, то выплывая из него, ее друзья развесили вокруг на стенах снимки Фэи Авеню Икстеншн и дежурили по очереди у ее кровати. Возможно, путешествуя по маршрутам своих снов, через ветви воображаемого дерева высоко-высоко над саванной Ла-Йоллы она видела будущее.

5. Жизнь наших чувств: природа против всезнающего разума

Иду я к природе за спокойствием и исцелением, Чтоб чувства мои в гармонии с миром запели опять.

Джон Берроуз[33]

Природа нужна ребенку для естественного развития чувств; кроме того, она учит его созидать. Эта необходимость достаточно легко подтверждается: с одной стороны, можно посмотреть, что происходит с чувствами молодых людей, утративших связь с природой, с другой — обратиться к тем необыкновенным превращениям, которые случаются, когда дети, да и те, кто вышел из детского возраста, вступают в прямой контакт с окружающей природой.

Лесное братство

За какие-нибудь несколько недель ватага живущих по соседству мальчишек превратилась в союз настоящих лесных братьев. В экологическом заповеднике Крестридж, растянувшемся более чем на 1000 га в гористой Калифорнии между городами Эль-Кайон и Элпайн, десять членов городского экологического корпуса в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет — за единственным исключением, все мужского пола, все латиноамериканцы, — сопровождаемые двумя женщинами — англоамериканками средних лет, смотрительницами заповедника, отправились в путешествие по диким местам.

Как члены спонсируемой городом организации они посещают благотворительную школу, в которой уделяется особое внимание личному участию в защите окружающей среды. Несколько недель перед походом они провели в этом природном заповеднике, расчищая тропинки, удаляя сорные растения, обучаясь искусству следопытов у офицера в отставке, служившего ранее в легендарном Пограничном патруле[34], и с удивлением обнаруживая иногда в себе некий непонятный эмоциональный подъем. Молодые люди носили униформу: светло-зеленые рубашки, темно-зеленые брюки, брезентовые ремни военного образца. Одна из смотрительниц заповедника была в синей шляпе от солнца, другая — в свободной футболке и бейсболке.

«Вот здесь у нас жилище темноногой древесной крысы», — говорит смотрительница Андреа Джонсон, живущая на горе, откуда хорошо виден заповедник.

Она показывает на сооружение из палок под ядовитым дубом[35]. Гнездо лесной крысы напоминает нору бобра. Оно состоит из множества маленьких закутков, включая специальную внутреннюю уборную, и отделения, где хранятся, освобождаясь от токсинов, припасенные для еды листья. Высота таких гнезд может достигать двух метров. Древесные крысы привлекают незваных гостей, объясняет Джонсон. «Триатомиды. Да-да, они самые!» — восклицает она. Триатомиды — это буквально кровососущие клопы-убийцы.

«Вот и одна из причин, по которой вам не захочется жить по соседству с древесной крысой. Триатомидов привлекает углекислый газ, которые мы все выдыхаем. Соответственно, они кусают людей около рта, — продолжала Джонсон, обмахиваясь рукой от утренней жары. — Эти клопы плотоядны, у моего мужа после укуса на лице остался большой шрам».

Один из участников похода так вздрогнул, что его брюки, по последней моде удерживаемые ремнем низко на бедрах, едва не соскользнули еще ниже.

Миновав логово древесной крысы, смотрительницы ведут путешественников сквозь заросли калифорнийской фуксии и лаврового сумаха в прохладу леса, где ручей впадает в небольшой заливчик. Карлос, высоченный здоровяк с серьгами и бритой головой, ловко перепрыгивает с камня на камень. В его глазах изумление. Он едва слышно восклицает что-то по-испански, склонившись над пятисантиметровой грозой тарантулов — осой с оранжевыми крылышками и темно-синим туловищем, укус которой считается одним из самых болезненных среди всех североамериканских насекомых. Оса не кружит над жертвой. Она набрасывается на паука тарантула, раз в пять превосходящего ее по размерам, парализует и, утащив под землю, откладывает прямо в него свое единственное яйцо и замуровывает жертву, отрезав путь к отступлению. Позднее яйцо развивается в личинку, которая съедает паука заживо. Природа великолепна, но не всегда добра.

Раннее детство некоторых из этих молодых людей прошло в сельской глубинке Центральной Америки или на мексиканских фермах. Карлос, который сейчас работает техником-ремонтником, рассказывает о бабушкиной ферме в городе Синалоа в Мексике: «Знаете, ребята, она держала свиней. У нее была земля. Было здорово».

Несмотря на свою теперешнюю городскую жизнь, эти юные эмигранты первого-второго поколений в детстве были ближе к природе, чем большинство североамериканцев. «В Мексике люди понимают, как непросто получить землю, свой собственный кусок, поэтому знают ей цену, заботятся о ней. Те, кто живет по эту сторону границы, не ценят землю так высоко. Она им легко далась. Слишком жирный кусок пирога, что-то в этом роде». Но еще минута, и «лесные братья» утратили былую серьезность. Начали поддразнивать девятнадцатилетнего паренька с застенчивой улыбкой и шишкой размером с убийцу тарантулов.

«Опять он спал с открытым окном, — замечает кто-то. — Это ведьма из Блэр его поцеловала!»

«Какое там, — смеясь подхватывает Карлос. — Чупакабрас приложился». Это он вспомнил латиноамериканское мифологическое чудовище — наполовину летучая мышь, наполовину кенгуру, с когтями острее бритвы, — которое, по легенде, высасывает кровь у овец и якобы встречается в Аргентине. А может, это был клоп триатомид.

Спустя пару недель Карлос внимательно рассмотрел сделанные им в блокноте наброски растений и животных. Вместе с другими участниками он подсмотрел охоту рыжей рыси, послушал внезапно раздавшееся постукивание потревоженных в своем логове гремучих змей, почувствовал высокую музыку природы. «Когда я приезжаю сюда, то могу дышать, говорит Карлос. — Здесь начинаешь слышать. В городе невозможно услышать что-то одно, потому что слышно все сразу. Там все очевидно. А здесь приближаешься к каждой вещи и понимаешь гораздо больше».

Утрачивая способность чувствовать

Еще не так давно звуковое сопровождение дней и ночей малыша состояло по большей части из природных звуков. Большинство людей вырастали на земле, работали на земле и в ту же землю уходили после смерти. Сильна была связь с землей.

Сегодня жизнь наших чувств в буквальном смысле наэлектризована. Этому прежде всего способствует электроника: телевизоры, компьютеры. Но не только они, и более простые технологии сыграли в этом процессе важную роль. Например, кондиционеры. По данным Бюро переписи США, в 1910 году кондиционеры были только в 12 % домов. Тогда люди широко распахивали окна, впуская в свой дом ночной воздух, слушая ветер и шелест листвы. Ко времени пика рождаемости около половины домов стало проветриваться кондиционерами. К 1970 году их число достигло 72 %, а в 2001-м-78 %.

В 1920 году большинство фермерских хозяйств располагалось на значительном расстоянии от городов, вне зависимости от размера последних. Даже к 1935 году менее 12 % американских ферм было электрифицировано (для сравнения: в городах в это время электричество было в 85 % домов), но уже к середине 1940-х электричеством были обеспечены дома почти на половине американских ферм. В 1920-х фермеры собирались у местных магазинов послушать радио или сооружали собственную радиосеть, объединившись несколькими домами. В 1949 году только 36 % ферм было телефонизировано.

Мало кто из нас согласится сейчас поменять свой кондиционер на веер. Но мы редко вспоминаем о том, какую цену заплатили за этот прогресс: наша способность чувствовать резко и значительно понизилась. Как и мальчики из той компании, мы, люди, испытываем потребность в непосредственных, естественных ощущениях. Чтобы ощутить всю полноту жизни, нам необходимы полные силы чувства. В XXI веке западная культура приняла точку зрения, что мы благодаря вездесущим новым технологиям якобы прямо-таки купаемся в информации. Но в этот самый информационный век нам не хватает именно той информации, которая наиболее необходима. Природа учит нас чувствовать запахи, слушать, ощущать вкусы, видеть то, что скрыто «прозрачной липкой упаковкой, в которую мир завернут как карамелька, да еще с такой тщательностью, что нам до него не добраться». Так охарактеризовал ситуацию Д. Г. Лоуренс[36] в довольно, казалось бы, простоватом, но на самом деле чрезвычайно выразительном описании своего собственного пробуждения навстречу чувственному дару природы. Лоуренс описывает свое пробуждение в городке Таосе, штат Нью-Мексико, обличая «всезнайство» как недостойную замену мудрости и изумлению перед чудом.

«На первый взгляд может показаться, что мир стая маленьким и понятным. Бедный маленький шарик под названием Земля, туристы запросто исходили тебя вдоль и поперек, словно лес или Центральный парк[37]. Не осталось ничего загадочного, мы везде побывали, все повидали, знаем все и обо всем. Мы этот шарик сделали, и теперь с ним покончено.

Все это правильно, но только на первый взгляд. И лишь тот, кто скользит по поверхности и видит по горизонтали, говорит нам, что мы везде побывали, все повидали и все знаем.

Ибо чем больше мы знаем вот так, поверхностно, тем меньше мы устремляемся в вертикальном направлении. Конечно, очень хорошо скользить по поверхности океана и говорить, что ты все о нем знаешь…

А ведь на самом деле наши прадедушки, которые никогда никуда не ездили, имели фактически больше представлений о мире, чем мы, все на своем веку повидавшие. Когда они, сидя в деревенской школе, слушали лектора и просматривали диапозитивы, у них и вправду дух захватывало перед тайной. Мы же, раскатывая на рикшах по Цейлону, думаем: „Я ожидал большего“. Мы действительно все знаем.

Но мы ошибаемся. Такое состояние всезнайства — результат видения мира через ту липкую бумагу, в которую обернула нас цивилизация. А за этой бумагой — мир, которого мы не знаем и узнать который так боимся».

Некоторые из нас, взрослых, замечают в себе это состояние всезнайства иногда в самые неожиданные моменты.

Тодд Мерримен, редактор газеты и заботливый отец, рассказал об одном очень показательном случае, происшедшем с ним во время путешествия с маленьким сыном: «Мы были в горах и проходили через поляну, — рассказывает он. — Я посмотрел на землю и увидел следы пумы. Свежие. Мы сразу же направились обратно к машине. И я увидел еще следы. Я был уверен, что только что их здесь не было. Пума ходила вокруг нас». То был миг напряжения и страха. Все его внимание сконцентрировалось на происходящем вокруг. Позднее он не мог вспомнить случая, чтобы все его чувства были до такой степени обострены. Возможная встреча обнажила в нем самом что-то дотоле неизвестное.

Каким же богатством настоящей жизни он и его сын ежедневно жертвуют ради погружения в малозначимую технологическую действительность? Сегодня Мерримен часто задается этим вопросом — обычно сидя перед монитором компьютера.

Для того чтобы понять, что наши чувства обеднели, совсем не обязательно встречаться с пумой. Фактически информационный век — это миф, хотя автор песен Пол Саймон и писал в своем творении: «Это дни миражей и чудес… Лазеры в джунглях» и тому подобное. Замкнутая в четырех стенах, наша жизнь кажется суженной, как будто она лишилась объемности, простора. Да, мы во всеоружии — каких только приспособлений у нас нет! Мобильные телефоны объединены с цифровыми камерами, связаны с ноутбуками, которые через спутник, висящий где-нибудь высоко-высоко над городом Мэйконом в штате Джорджия, передает нашу электронную почту в любую точку планеты. Конечно, многие из нас (я причисляю к ним и себя) неравнодушны ко всем этим штучкам. Но качество жизни измеряется не только тем, чего мы добиваемся, но и ценой, которую мы за это платим.

Вместо того чтобы меньше времени проводить в офисе, мы работаем еще и в Интернете. На проходящем неподалеку от моего дома шоссе есть рекламный щит, предлагающий банковские услуги в сети. Изображенная на нем энергичная молодая женщина за компьютером говорит: «Мой счет будет оплачен в 3 часа утра». Электроника проникает повсюду, ученые одной из лабораторий Массачусетского технологического института работают над созданием незаметных в доме компьютеров. В Нью-Йорке архитекторы Гизи и Мойган Харири трудятся над проектом цифрового дома нашей мечты, стены которого будут представлять собой LCD-мониторы.

Нас окружают электронные технологии, но мы тоскуем по природе — хотя бы искусственной. Несколько лет назад я познакомился с Томом Врубелем, основателем компании Nature, первой открывшей торговый центр по продаже искусственных растений, цветов и зверюшек. Продукция одного магазина (вскоре разросшегося в сеть, охватившую всю страну) была сориентирована в первую очередь на детей. В 1973 году Врубел и его жена Присцилла обратили внимание на то, что ориентированная на природу торговля приняла конкретное направление — все стремились добраться до самой природы. «Когда ты отправляешься в гору или куда-нибудь еще, что там, собственно, можно делать? Разве что пострелять или поймать что-нибудь, — пояснял Врубел. — Поэтому мы обратили особое внимание на книжки и всякие принадлежности, которыми можно пользоваться на природе».

Супруги Врубели попали в струю, они вовремя почувствовали то, что президент компании Natura Роджер Берген назвал «переходом от ориентации на активность в 1960–70-х к ориентации на знания в 80-е годы». Компания предложила покупателям имитацию природных чудес «для настроения» и поначалу ориентировалась в основном на детей. «Мы выбирали специальные прочные камни с вертикальным срезом, огромные арки. Это создавало ощущение, будто вы попадаете в каньон Йосемит[38]. У входа мы устраивали из камня запруды с текущей водой — вполне модернистские. Это было своего рода архитектурное решение», — объяснял Том Врубел.

Вариант предлагаемой ими «природы» был не только стерильным, но и достаточно причудливым. Посетители следовали по лабиринтам товаров: цветы одуванчика под хрустальными куполами, необычного дизайна кормушки для птиц, надувные змеи и динозавры, сумки с кедровыми веточками с гор Нью-Мексико, «сосновые шишки с медным блеском, отлитые с реальных шишек», если верить табличкам. Слышится плеск воды и шелест ветра, шуршание креветок и шум китовых фонтанов — все это любезно предоставлено покупателям компанией Nature и доступно на видео- и компакт-дисках. Вы можете выбрать и «Записи настроений», в том числе «Спокойствие» длительностью в сорок семь минут. Этот видеоролик с музыкальным сопровождением описан в каталоге как «дающий полное успокоение и позволяющий увидеть прекрасные формы и цвета облаков, волн, распускающихся бутонов и солнечного света».

Врубел искренне верит, что его магазины зарождают в человеке желание заботиться о природе. Возможно, он и прав.

Это направление дизайна сейчас проникает во все торговые точки страны. Например, торговый комплекс в Миннесоте теперь располагает собственным «подводным миром». Джон Бердсли, куратор, преподающий в школе дизайна в Гарварде, в своей работе о современном ландшафтном искусстве (Earthworks and Beyond: Contemporary Art in the Landscape) описывает эту искусственную природу так: «Вы в мрачном северном лесу осенью. Спускаетесь по склону мимо журчащего ручья к застывшему, как зеркало, пруду, полному рыбы, которая водится в пресных водоемах тех мест. У подножия склона вы встаете на движущуюся пешеходную дорожку и попадаете в прозрачный 300-метровый туннель, проходящий через аквариум, вмещающий в себя 4,5 млн литров воды. Вы последовательно оказываетесь в окружении существ из разных экосистем: озер штата Миннесоты, вод Миссисипи, Мексиканского пролива, коралловых рифов».

Продвигаясь дальше, как свидетельствует путеводитель по торговому центру, вы «повстречаетесь лицом к лицу с акулами, скатами и прочими экзотическими существами». Этот уголок «сконцентрированной для вас природы», как характеризует ее Бердсли, является символом более масштабного явления. Он называет его «превращением природы в товар — получившим широкое распространение коммерческим направлением, когда природа рассматривается и используется как приманка для покупателя, как атрибут маркетинговой стратегии, зачастую с употреблением копий и подделок».

Можно действовать с размахом, а можно, как происходит в большинстве случаев, подойти более тонко и продавать природу понемножку, по чуть-чуть. Как отметил Бердсли, новизна здесь только в масштабах и чрезвычайно высокой скорости проникновения в повседневную жизнь. «По меньшей мере вот уже веков пять, с тех самых пор как францисканский монах Фра Бернардино Каими[39] ради паломников, которые не могли дойти до Иерусалима, воссоздал точные копии святынь Священной земли на Сакро Монте, святой итальянской горе в Варалло. Точные копии мест поклонения, в особенности пещер и священных гор, привлекали внимание верующих», — пишет Бердсли. В 1915 году на международной выставке Панамо-Пасифик в Сан-Франциско, по словам Бердсли, была представлена даже миниатюрная железная дорога и все прочие элементы, в точности повторявшие Йелоустоунский национальный парк, вплоть до действующих гейзеров и миниатюрной деревни индейцев племени хопи[40]. Однако теперь «куда бы мы ни посмотрели, хотим мы это видеть или нет, природа реконструируется на потребу публики. Синтетические скалы, видеоизображение лесов, кафе-джунгли».

Торговый дизайн — это лишь один из способов использовать природу в коммерческих целях, но с каждым шагом мы заходим все дальше и дальше и рекламой делаем уже саму природу. Ученые из Университета в Буффало штата Нью-Йорк проводят эксперименты в области генетической технологии, которые позволят выбирать цвет крыльев бабочки. Это заявление, сделанное в 2002 году, навело писателя Мэтта Ричтела на смелую мысль о новом способе рекламы: «Существует масса возможностей перенести рекламу из виртуального мира в мир реальный. Спонсируйте с умом — пришло время природе обрести иную значимость». Реклама теперь штампуется даже на влажном песке пляжа. Ограниченные в средствах муниципалитеты надеются, что корпорации согласятся разместить свои логотипы в парках в обмен на доллары, которые столь необходимы для оборудования общественных мест. «Исключительная популярность» подделок под природу или рекламное использование природы «требует признания и даже уважения их культурной значимости», полагает Ричтел. Однако логическое последствие распространения синтетической природы — обесценивание природы подлинной: у нас зарождаются сомнения — а стоит ли вообще на нее смотреть?

И правда, наше восприятие естественного природного ландшафта часто ограничивается взглядом из окна автомобиля, как заметила Элейн Брукс. Но теперь и этот визуальный контакт под вопросом. Решив отметить полувековой юбилей своего существования в этом материальном мире, моя подруга отправилась покупать себе шикарный автомобиль. Она остановилась на Мерседесе-внедорожнике с системой GPS, которая показывает на приборной панели не только карту местности, но и пункт назначения, и как туда доехать. Однако знакомая знает, когда необходимо остановиться. «У продавца отвисла челюсть, когда я сказала, что мне не нужен на заднем сиденье монитор для дочери, — рассказывала она мне. — Он просто не хотел меня отпускать, пока не понял почему». Задние сиденья с так называемыми развлекательными мультимедийными устройствами очень быстро становятся самыми популярными атрибутами после дымчатых зеркал заднего вида. Объект целевого маркетинга — родители, которые готовы заплатить за спокойствие на заднем сиденье. Торговля оживляется, цены падают. В некоторых системах есть еще и беспроводные наушники с инфракрасной связью. Дети могут смотреть «Улицу Сезам» или играть в Grand Theft Auto на PlayStation 2, не отвлекая водителя.

Почему многие американцы, заявляющие о нежелании видеть своих детей у телевизоров, делают все, чтобы они смотрели его как можно больше? А главное — почему многие люди пришли к выводу, что реальный физический мир не стоит того, чтобы на него смотреть? Возможно, что увиденное на дорожной обочине не очень похоже на пейзаж с открытки. Но вот уже сотню лет представление детей о том, как сосуществуют на земле города и природа, складывается именно во время разглядывания мира из окна автомобиля. Пустующий фермерский дом на отшибе, разные архитектурные стили — здесь не так, как там, леса, поля и озера за острой кромкой дороги… И ведь все это открывалось взору раньше, открывается и сейчас. Это тот самый ландшафт, который мы рассматривали в детстве. Это было наше передвижное кино.

Может, настанет день, когда мы будем рассказывать нашим внукам современную версию конестогской повозки XIX века[41].

— Вы там что делали? — спросят они.

— Да, это правда, мы старательно смотрели из окна машины, — сокрушенно скажем мы.

Скука была полезна: мы пальцами рисовали картинки на запотевшем стекле, глядя на проносившиеся мимо телеграфные столбы. Мы видели птиц на проводах и комбайны на полях. Нас завораживали дорожные происшествия, мы пересчитывали коров, лошадей и койотов, щиты с рекламой крема для бритья. Мы благоговейно всматривались в линию горизонта, когда наше движение сопровождали грозовые облака и дождь начинал стучать по крыше. Мы возили по стеклу свои маленькие пластмассовые машинки и представляли себе, что они тоже, совсем как мы, мчатся в какие-то неизведанные дали. Мы вспоминали прошлое, представляли себе будущее и смотрели, смотрели, как мир стремительно проносится перед глазами.

Мыло — для деток,
Им спать пора…
Но, сэр! Вы ж не тот,
Что были вчера.

Burma-Shave[42]

Неужели раскинувшаяся по обеим сторонам дороги Америка действительно сегодня так скучна? Кое-где — да. Но есть и другие места, где поучительна и красота, и уродливость. Хью Миллиган в статье для Associated Press о путешествии по железной дороге процитировал писателя Джона Чивера[43], вспоминавшего о «мирных картинах», открывавшихся взору пассажиров пригородного поезда: «Мне казалось, что и рыбаки, и одинокие купальщики, и дежурный на железнодорожном переезде, и игроки в мяч, и владельцы маленького парусного суденышка, и старики около пожарной части, увлеченные карточной игрой, — все эти люди заняты тем, что латают дыры, проделанные в этом спокойном мире такими, как я». И эти образы все еще существуют, они не исчезли даже в застроенной торговыми центрами Америке. Там, за стеклом, есть реальный мир, и он для тех детей, кто на него смотрит и чьи родители учат их видеть по-настоящему.

Вспышка культурного аутизма

В тех местах, где недостаток природы ощущается особенно остро, мы наблюдаем явление, которое можно назвать культурным аутизмом. Его симптомы? Ограниченность чувственного восприятия, ощущение изолированности и отчужденности. Жизненный опыт, в том числе связанный и с физическим риском, сужен до размеров электронно-лучевой трубки или до плоской панели, если хотите. Атрофия чувств произошла задолго до того, как мы подверглись атаке компьютеров последнего поколения, телевизоров высокого разрешения и беспроводных телефонов. Городские дети, да и многие из пригородов, из-за недостатка парков или отсутствия возможностей (у родителей не хватает средств и времени, чтобы вывести их за город) оказываются изолированными от природы. Новые технологии ускоряют этот процесс изоляции. «То, что я наблюдаю в сегодняшней Америке, можно охарактеризовать как едва ли не религиозное пристрастие к разным технологическим новшествам во всех сферах жизни», — говорит Дэниэл Янкелович, опытный специалист по социологическим опросам. И эта вера, продолжает он, выходит за пределы простой любви к машинам: «Это иная система ценностей, иное мышление, и оно может ввести в заблуждение».

Эдвард Рид, адъюнкт-профессор психологии колледжа Франклина и Маршалла[44], в последних своих работах выступил с четко изложенной критикой мифа об информационном веке. В работе «Необходимость опыта» (The Necessity of Experience) он писал: «Определенно что-то не то творится с обществом, которое тратит так много денег, не говоря уже о не поддающихся подсчету часах напряженного труда людей, чтобы обеспечить везде и каждому доступ к самой ничтожной крохе обработанной информации, и делает столь мало или почти ничего, чтобы помочь нам самим исследовать окружающий мир». Ни одна из наших ведущих организаций, ни один из деятелей культуры не обращает особого внимания на то, что Рид назвал «ощущениями первостепенной важности», — те самые, которые дают нам возможность видеть, осязать, ощущать вкус, слышать и чувствовать запах. Как считает Рид, мы начинаем «терять способность воспринимать мир непосредственно. Мы дошли до того, что обеднили сам термин „ощущение“. Естественно, беднее стали и те ощущения, которые мы испытываем в повседневной жизни». Рене Декарт[45] утверждал, что физическая реальность столь эфемерна, что люди могут воспринимать только свои собственные внутренние интерпретации получаемой сенсорной информации. «Такое представление Декарта стало основополагающим в нашей культуре», — писал Рид, единственный из многочисленных психологов и философов отметивший как тенденцию последнего времени ускоренное возрастание роли косвенного опыта. Предлагалась и альтернативная точка зрения (представленная экологической психологией или экопсихологией), которая основывалась на идеях Джона Дьюи, влиятельного в Америке педагога-теоретика[46]. Сто лет назад Дьюи утверждал, что культивирование опосредствованного опыта с самого детства ведет к риску деперсонализации человеческой жизни.

Профессор Робин Мур из Северной Каролины, директор программы «Национальная образовательная инициатива», проникнувшись идеями Дьюи и Рида, занялся внимательным изучением современных детских игр. Непосредственное ощущение природы отошло на задний план, пишет он, его вытесняет «вторичное, чужое и зачастую искаженное, дуальное (когда активизированы только зрение и слух) сенсорное восприятие, одномерное представление о мире, навязанное телевидением и другими электронными СМИ». Мур трактует этот вопрос так:

«Дети живут чувствами. Чувственный опыт связывает внешний мир ребенка с внутренним, скрытым от посторонних эмоциональным миром. Так как природа является главным источником чувственного развития, свободная игра и познание окружающей среды посредством чувств в их собственном, конкретном пространстве и времени является необходимым условием гармоничного развития внутреннего мира ребенка. Свободной игрой мы называем такую игру, где ребенок сам активизируется и самостоятельно вступает во взаимодействие. Некоторые дети проверяют себя в контакте с окружающей средой, повышая свой потенциал и воспроизводя некие начала человеческой культуры. Содержание окружающей среды является решающим фактором в этом процессе. Богатое, широкое окружение будет постоянно предоставлять возможность альтернативного выбора для творчества. Неподатливая, безликая среда ограничивает возможности здорового роста и развития как индивидуума, так и группы».

Нам мало известно о том, как новые технологии влияют на эмоциональное состояние детей, но к чему они приводят взрослых, в общем-то, известно. Вызвавшие полемику исследования, проведенные в 1998 году в университете Карнеги — Меллона в Пенсильвании, показали, что люди, которые каждую неделю проводят в Интернете хотя бы по нескольку часов, гораздо чаще страдают от депрессии и одиночества, чем те, кто редко им пользуется. Предприимчивые психологи и психиатры теперь лечат от интернет-зависимости, как это явление было названо.

По мере того как рвется связь с природой, мы все больше и больше физически отдаляемся друг от друга. И последствия тут могут быть более чем серьезные, говорит Нэнси Десс, ведущий ученый Американской ассоциации психологов. «Ни в одной из новых коммуникационных технологий не требуется, чтобы люди касались друг друга, все они и близко не подпускают их к непосредственному взаимодействию. Добавьте к этому видеонаблюдение во время перерывов на работе и в школах, где зачастую запрещается или по крайней мере не приветствуется физический контакт любого рода, и вы поймете, что это настоящая проблема», — говорит Нэнси. Детеныши приматов умирают без прикосновений; взрослые, к которым мало прикасаются, становятся агрессивными. Изучение приматов показывает, что физический контакт просто необходим, например, для процесса мирного урегулирования. «Многие из нас, как ни странно, могут за день ограничиться одним рукопожатием», — добавляет она. Уменьшение непосредственного контакта — только один из побочных продуктов насаждаемой культуры контроля всего и вся, и Десс полагает, что это еще один шаг в сторону жестокости в строго регламентированном обществе.

Фрэнк Уилсон, профессор неврологии школы медицины Стэнфордского университета, специалист по вопросу коэволюции конечности и мозга гоминидов[47], в своей работе «Рука» (The Hand) доказывает, что одно не могло развиться до столь сложного органа без соответствующего развития другого. Он говорит: «Нам, особенно родителям, все время доказывают, как ценен опыт работы на компьютере. Но ведь человеческое существо тем и отличается, что умеет работать руками». Многие знания, которыми мы обладаем, пришли к нам оттуда, где мы что-то делали, создавали, ощущали именно руками. И хотя немало людей склонны считать иначе, клавиатура компьютера, что бы там ни говорили, не дает нам доступа в мир. Как заметил Уилсон, назло разуму мы отрезаем себе руки. Преподаватели в медицинских школах говорят, что становится все труднее объяснять, например, что сердце работает как насос, потому что «теперешние студенты плохо себе представляют, как все происходит в реальности. Они никогда ничего не откачивали, не ремонтировали машину, не закачивали насосом топливо, может, даже никогда не подключали садовый шланг.

Для целого поколения детей непосредственный опыт во дворе, с инструментами в сарае или в поле, в лесу заменен опосредствованным изучением через машину. Эти молодые люди очень смышленые, они выросли с компьютерами, предполагали, что превзойдут всех, но теперь мы понимаем: им чего-то не хватает».

Бездонный сосуд

Нет ничего удивительного в том, что многим молодым людям, взрослеющим в мире узкого, но бьющего через край чувственного потока, свойственно состояние всезнайства. То, чего нельзя найти в Google, не существует. Но есть и другой мир, и он полнее, величественнее, загадочнее, и он стоит того, чтобы ребенок застыл перед ним в благоговении. И мир этот доступен не только детям, но и каждому из нас. Билл Маккиббен в своей работе «Век утраченной информации» (The Age of Missing Information) утверждает, что «определение одной большой телевизионной деревни обманчиво. В этом месте многообразие сведено до минимума, стерто огромное количество информации, чтобы сделать „связь“ доступнее». Вот как он описывает свой опыт восхождения на ближайшую небольшую гору: «Эта гора как бы напоминает, что вы живете именно здесь, в этом месте. И хотя ее размеры невелики, около полутора-двух квадратных километров, я совершил несколько походов, только для того чтобы приступить к изучению ее уникальных уголков. Там есть и голубика, и гонобобель… У тропинки вам встречаются сотни разных растений, а знакомо из них порядка двадцати. Можно всю жизнь потратить на изучение небольшого горного хребта, и когда-то люди так и делали».

Каждый уголок природы — это не только неиссякаемый источник информации, но и неистощимый потенциал для новых открытий. Как сказал Роберт Майкл Пайл[48], «место — это то, что выводит меня за пределы самого себя, за ограниченные рамки человеческой активности, но это не имеет никакого отношения к мизантропии. Чувство места дает возможность наладить со всеми добрососедские отношения. Это пропуск в мир еще более огромный».

Во время моих посещений школ, высших учебных заведений, колледжей дискуссии о чувствах неизбежно приводили к разговору о природе. Иногда я сам поднимал этот вопрос, а иногда студенты переходили к волнующей теме прямо в аудиториях или потом обращались к ней в своих рефератах. В их ответах сквозили некоторая неуверенность, желание разобраться — отчасти потому, что многие, если не все, редко задумывались над этими вопросами. Для них природа — нечто абстрактное: озоновый слой, далекие тропические леса; все это вне области их собственных ощущений. Для других природа всего лишь фон, имеющийся в его распоряжении продукт потребления. Лучше всего такую позицию в отношениях с природой охарактеризовал один молодой человек из города Потомак штата Мэриленд: «Как и большинство сверстников, я использую то, что она мне дает, и поступаю с тем, что получаю, как мне заблагорассудится». Он видел в природе «средство или инструмент. Это то, чем мы пользуемся и восхищаемся, но я живу не в ней. Вернее, природа для меня все равно что мой дом или комната, где все разбросано в полном беспорядке. В ней полно всяких вещей, с которыми можно поиграть. Поиграть и выбросить, сделать все, что хочется, ведь это же твой дом». О чувствах он даже не упомянул, ни о каких проблемах и речи не зашло. Меня восхитила его честность.

Другие молодые люди, когда их, конечно, подтолкнешь, охотно рассказывали о том, какое влияние на их чувства оказывает общение с природой. Один мальчик, вспоминая об испытанных в походе ощущениях, говорил: «Красные и рыжие языки пламени танцевали в темноте, столбы дыма поднимались вверх, обжигая мне глаза и ноздри».

То, что произошло с неукротимым девятиклассником Джаредом Грандо, отец которого работает директором средней школы, — хороший пример для родителей, переживающих за то, что попытки принудительно вывезти детей на природу во время каникул могут отбить у них тягу к природе. Мальчик жаловался на то, что, хотя и считается, что в каникулы нужно уехать как можно дальше от привычного окружения, он, «к сожалению, должен был ехать вместе с родителями! И мои родители, и младшая сестра, и младший брат — все отправлялись в поездку вместе со мной, да еще в этой банке на колесах и к тому же на целую неделю. Большой каньон? Я не спешил на него посмотреть. Я полагал, что лучше оставить это на потом». Когда семья прибыла, Джаред увидел «массивные храмы каньона». Первая его мысль была: «Совсем как на картине». Красота и величие природы его поразили. «Но, рассмотрев каньон с разных выигрышных ракурсов, я уже готов был ехать дальше. Хоть он и был великолепен, я не чувствовал себя его частью. А когда ты не чувствуешь своей принадлежности, каньон начинает казаться просто гигантской дыркой в земле». Но каникулы только начались, хотелось видеть все новые и новые места. После Большого каньона семейство отправилось в национальный парк каньона Уолнат[49] недалеко от города Флагстаф в штате Аризона. Джаред считал, что на Уолнат, как и на Большой, «интересно посмотреть, только и всего».

Девятьсот лет назад индейское племя синагуа строило свои жилища в скалистых углублениях. Протяженностью более тридцати километров, глубже ста двадцати метров и почти в полкилометра шириной, этот каньон заселен грифами-индейками, лосями и дикими свиньями пекари. Зоны обитания видов переходят одна в другую, животные, которые в обычных условиях живут отдельно, смешиваются, кактусы растут рядом с горными елями. Джаред подробно описывал тропинку, по которой они шли, говорил, что кусты там были низкие и росли клочками, так что казалось, будто растут они там уже много-много лет; рассказывал, какой формы были высокие зеленые сосны, каким-то чудом выжившие в расщелине. «Пока мы спускались по тропинке в каньон, небо внезапно потемнело. Начался дождь, к которому вскоре добавился мокрый снег, — записал потом Джаред. — Мы укрылись в одной из старых индейских пещер. Каньон озарялся вспышками молний, и гром гудел в каменных стенах. И пока мы там стояли и ждали, когда закончится дождь, разговорились об индейцах, некогда живших здесь. Мы все думали, как же это они готовили в пещерах, и спали в них, и укрывались в них, совсем как мы сейчас». Он смотрел на каньон через пелену дождя. «И я наконец-то почувствовал себя частью этой природы». Ситуация изменилась. Он погрузился в живую историю. Став свидетелем естественных событий, которые были не в его власти, он с готовностью воспринял происходящее. Он чувствовал себя живым.

Конечно, такие моменты не просто приятные воспоминания. Юности не требуются полные драматизма приключения и каникулы в Африке. Ей нужен вкус, вид, звук, прикосновение или, как в случае с Джаредом, вспышка молнии, и увядающий мир чувств восстановится.

На самом деле всезнайство очень уязвимо. В пламени оно сгорает, и из его пепла возникает нечто действительно важное.

6. Тот самый «восьмой интеллект»

Бен Франклин в детстве жил в одном квартале от Бостонской гавани. В 1715 году, когда Бену было девять, его старший брат без вести пропал в море, но это не напугало мальчика. «Я жил около воды и был то в ней, то около нее; рано научился плавать, управляться с лодкой. А когда я был в лодке или каноэ с другими мальчишками, меня, как правило, делали рулевым, особенно в трудных ситуациях», — писал он позднее.

Эта любовь к воде, интерес к механике и изобретательность привели его к одному из первых экспериментов.

Как-то в ветреный день Бен запускал змея на берегу Милл Понд, водохранилища, защищенного дамбой от прилива. Дул теплый ветерок, Бен привязал змея к стойке, сбросил одежду и нырнул.

«Прохладная вода была приятной, выходить не хотелось. Но и змея хотелось попускать, — пишет биограф X. В. Брэнде. — Он размышлял над этой дилеммой, пока не решил, что не стоит упускать одно развлечение ради другого». Выбравшись из пруда, Бен отвязал змея и вернулся в воду. Как только она подхватила его, уменьшила силу гравитационного притяжения и его ноги оторвались от дна, он почувствовал, как змей увлекает его вперед. Бен подчинился воле ветра, лег на спину, и змей потащил его через пруд без всяких усилий с его стороны, доставляя ему огромное наслаждение.

Испытанное чувство удовольствия, мышление ученого вкупе с почерпнутым прямо у природы опытом помогли решить проблему. Конечно, сегодня многие научные эксперименты переносятся в сферу электроники. Но нет сомнения в том, что экспериментальной основой был и остается непосредственный опыт — как тот, что когда-то доставил удовольствие Бену, подчинившемуся воле мчавшего его через пруд ветра.

Способность к изучению природы: не упустите из виду

Ховард Гарднер, профессор Гарвардского университета, в 1983 году разработал получившую признание теорию множественности интеллекта. Гарднер считал, что традиционное представление об интеллекте, базирующееся на тестировании IQ (коэффициента умственного развития), является довольно ограниченным. Вместо этого для получения более широкого представления об интеллектуальном потенциале человека он предложил рассматривать семь разновидностей интеллекта. Сюда входят: вербально-лингвистический интеллект (способности к лингвистике), логико-математический интеллект (способности к вычислениям/доказательствам), визуально-пространственный интеллект (способности к созданию зрительных образов), телесно-кинестетический интеллект (способность владения телом), музыкально-ритмический интеллект (способности к музыке), межличностный интеллект (способности к общению), внутриличностный интеллект (способности к саморазвитию).

Позже он добавил восьмой тип интеллекта — натуралистический интеллект (способности к изучению природы). Чарльз Дарвин, Джон Мюр[50] и Рейчел Карсон[51] — представители этого типа. Гарднер дал такое объяснение:

«В основе натуралистического интеллекта лежит способность человека распознавать растения, животных и другие составляющие окружающей нас природы (это могут быть и облака, и скалы). На это способен каждый; некоторые дети (эксперты по динозаврам) и многие взрослые (охотники, ботаники, анатомы) особенно преуспели в этой области. Хотя эта способность, несомненно, развивалась в непосредственном контакте с природной средой во всех ее проявлениях, я считаю, что она перешла и на мир предметов, сделанных руками человека. Мы хорошо разбираемся, к примеру, в машинах, обуви, драгоценностях по той причине, что наши предки способны были распознавать хищных животных, ядовитых змей и съедобные грибы».

В своей серьезной и важной работе, значительно повлиявшей на систему образования, Гарднер опирался на открытия нейрофизиологии, позволившие определить участки человеческого мозга, отвечающие за развитие тех или иных способностей. Он показал, что вследствие болезни или травмы человек может утратить ту или иную интеллектуальную способность. У натуралистического интеллекта таких тесных биологических связей не выявлено.

«Будь мне дарована еще одна жизнь или целых две, я пересмотрел бы природу интеллекта на основе новых биологических знаний, с одной стороны, и более полного понимания области знаний и социальных процессов — с другой», — писал Гарднер в 2003 году.

Движение Монтессори наряду с представителями других научных педагогических направлений уже не один год работает в этой области[52]. Однако влияние полученного в природной среде опыта на раннее развитие ребенка нейронаукой изучено недостаточно. Выделение Гарднером восьмой категории интеллекта открывает новую обширную область для научных исследований, и вместе с тем его теорию могут уже сейчас использовать учителя и родители, иначе можно просто недооценить важность приобретенного в природной среде опыта для развития и обучения детей.

Профессор Лесли Оуэн Уилсон ведет курс психологии образования и теории обучения в педагогической школе университета штата Висконсин. Этот университет предлагает одну из первых программ изучения окружающей среды. Она одна из тех, кому нужны более определенные данные из области биологии. Сама Уилсон предлагает перечень черт, характеризующих восьмой тип интеллекта у детей. В частности, она пишет:

«1. У них хорошо развито чувственное восприятие, включая зрение, слух, осязание, обоняние, вкус.
2. Они с готовностью используют свои хорошо развитые чувства для распознавания и классификации объектов природной среды.
3. Они любят проводить время на улице, любят такие занятия, как садоводство, прогулки по полям и лесам, и стремятся как можно больше увидеть, а может быть, даже открыть какой-нибудь природный феномен.
4. Им не составляет труда запоминать то, что их окружает, отметить сходство, различие, подобие и аномалии.
5. Проявляют интерес к животным и растениям и заботятся о них.
6. Замечают в окружающей их природе вещи, которые могут пропустить остальные.
7. Собирают газетные вырезки в альбомы, ведут дневники о различных природных объектах; сюда могут входить и записанные наблюдения, и рисунки, и картинки, и фотографии, и отдельные образцы.
8. С самого раннего возраста проявляют большой интерес к телепередачам, видеофильмам, книгам и прочим вещам, связанным с природой, наукой и животными.
9. Проявляют хорошую осведомленность и беспокойство по отношению к вымирающим видам флоры и фауны.
10. Рано запоминают характеристики, названия и иную информацию, касающуюся отдельных объектов и видов мира природы».

Некоторые учителя, как мы увидим позднее, успешно применяют на практике свои знания о восьмой разновидности интеллекта. И все же при использовании этого полезного списка определений возникает опасность, что взрослые иногда могут неверно истолковать понятие натуралистического интеллекта, выделив его как особый интеллект, который сводится к упрощенному стереотипу: мальчик-натуралист или девочка-натуралист — это те, кто не боится змей и вечно торчит в классе у аквариума (при условии, что ему/ей повезло и таковой в классе есть). Не похоже, что учителя Бена Франклина относили его к этой категории, но обостренные чувства ребенка и способность отмечать естественные природные связи, бесспорно, были связаны с его экспериментами в природной среде. Дети обладают способностью настраивать себя на разные виды обучения, если у них есть соответствующий опыт.

Гарднер привлек внимание к тому факту, что понятие интеллекта не должно сужаться до лингвистического или логико-математического. Далее он подчеркнул, что у детей могут быть развиты несколько или сразу все типы интеллекта, но в разной степени. Первый признак, выделенный Уилсоном — эхо «острота чувственного восприятия». Конечно, какой бы тип интеллекта мы ни развивали у детей, в любом случае мы учим их концентрации внимания, но, как будет показано в последующих главах, при восприятии природы происходит нечто, что особенно благоприятствует концентрации внимания, причем не только потому, что природа интересна сама по себе.

Джанет Фаут, активный участник движения защитников окружающей среды в Западной Вирджинии, рассказывала, что, когда ее дочь была маленькой, она старалась обращать ее внимание на малейшие детали, чтобы разбудить все ее чувства. У самой Джанет тяга к миру природы проявилась довольно рано. Тогда, в начале 1950-х, Джанет воспитывалась в городском доме бабушки. В город бабушка переехала, прожив сорок лет в сельской глубинке. Простой белый домик выходил окнами на одну из оставшихся немощеными дорог Хантингтона. Целые дни Джанет вместе с соседскими детьми проводила на улице, играя в прятки и салки. Росший во дворе серебристый клен низко свешивал ветви, будто предлагая ухватиться за них, обвить ногами и вскарабкаться как можно выше; в его листве было ее тайное место, где всегда можно было спрятаться. «Там я могла затаиться и подумать о жизни, поразмышлять о будущем, там никто меня не беспокоил, и я могла предаваться самым невероятным мечтам». Воспоминания Джанет изобилуют описаниями познаний, приобретенных через чувственное восприятие, через сосредоточенность на объекте:

«Бабушка часто грозилась меня выпороть, если я не пойду домой, и раскидистая ива, что росла в соседнем дворе, предоставляла ей сколько угодно гибких прутьев, чтобы держать меня в повиновении. Не были исключением и дни, когда погода была плохая. То, что мы сейчас называем „плохой погодой“, тогда представлялось благоприятной возможностью. Сама по себе погода меня тогда мало интересовала, но стоило ветру поменяться, как я стремилась этим воспользоваться. Летние дожди гнали меня сначала в дом, где я все обшаривала в поисках купальника, а потом на улицу, где я промокала насквозь в полном обмундировании, если купальника не находилось. Дождевая вода на грязной дороге Двенадцатой улицы имела собственный запах, совсем другой, потому что то была настоящая земля, а не какой-нибудь асфальт, брусчатка или цемент.

Когда дождь был особенно сильным, я направлялась на авеню Монро, где стекавшие отовсюду потоки образовывали постоянный „бассейн“. Вода в нем доходила выше колен. Там я и плескалась. Листья становились кораблями, которые ловко уходили от опасности попадания в водоворот разбушевавшегося водостока. Сильный дождь означал, что настало время готовить мои любимые пирожки из грязи и удивительные соки из стекавшей по желобам воды. Если гроза расходилась в полную силу, с громом и молнией, мы сбивались в кучу на красном металлическом скате главного подъезда и все вместе испускали крики, полные благоговейного страха. Случайным бурям неизбежно сопутствовало резкое похолодание, когда гигантские дождевые капли превращались в ледяные градины. Они-то мне и нравились больше всего: знойная жара летних дней магическим образом исчезала. Град размером с мяч для гольфа напоминал реактивные снаряды, бьющие по воображаемым целям.

Иногда в летнюю ночь, перед тем как лечь спать, я набирала целую банку светлячков, заносила их в свою темную комнату и замирала в восторге от переливчатого, беспорядочно мерцавшего света, который излучали эти удивительные насекомые. Потом я оставляла в комнате только одного, а остальных выпускала на свободу. Притихшая, лежала я в кровати и наблюдала за этой летящей светлой точкой, теперь так же, как и я, оказавшейся в одиночестве, вдалеке от себе подобных. И так, зачарованная и убаюканная этим крошечным сигнальным огоньком, я погружалась в сон».

Практически с самого рождения дочери Джулии Флэтчер мать и дочь вместе проводили время на природе. И не только в горах, но и во дворе своего дома. «Со временем Джулия стала очень наблюдательной, — вспоминает Джанет. — Одной из наших любимых игр было придумывание названий незнакомым краскам, которые мы встречали в природе. „Вот это свечной цвет, совсем как у свечи“, — говорила, бывало, Джулия, когда мы наблюдали за заходом солнца. Я иногда поддразнивала ее, говорила, что она могла бы выдумывать названия новых красок для компании „Крайола“, выпускающей цветные карандаши».

Джанет и Джулия придумывали игры на природе. Бродя по лесу, они прислушивались к «неслышным» звукам. Джанет назвала их «звуками тех, кто не шевелится». В список могли попасть следующие «нешевелившиеся»: сок растений падающий снег восход появление луны роса на траве прорастание семян продвигающийся в земле червяк нежащийся на солнце кактус митоз созревающее яблоко перья умирающее дерево гниющий зуб паук, вьющий паутину попавшаяся в паутину муха лист, меняющий свой цвет нерестирующийся лосось

Но ведь потом список можно и расширить, вывести его за пределы природы, включив в него, например, звук… после того момента, как перестает подниматься дирижерская палочка.

И хотя взрослая жизнь Джулии только начинается, Джанет не сомневается, что развитое у нее с детства внимание к мельчайшим деталям жизни природы сыграло важнейшую роль и в развитии речи Джулии, и в умении писать и рисовать. Она уверена в том, что способность дочери отмечать мелочи сослужит ей хорошую службу. «В отличие от многих сверстников, Джулию трудно удивить всякой ерундой», — говорит Джанет. То, что реально, непреходяще — вид, открывшийся с горной вершины, парящая в воздухе хищная птица, радуга после летнего дождя — вот что производит на нее впечатление, надолго остается в памяти. Сейчас Джулия учится в колледже, и, конечно, влияние матери ослабло. Девушка теперь проводит на воздухе меньше времени. Но она не утратила любовь к природе, уединению, простым радостям жизни. «Эти ценности крепко укоренились в ней в пору раннего детства», — говорит Джанет, то есть в те годы, когда они с Джулией слушали звуки тех, кто не шевелится.

Разберемся в своих чувствах

Один из лучших в мире специалистов по бабочкам Роберт Майкл Пайл начинает знакомить детей с насекомыми с того, что сажает им на нос бабочек, чтобы те стали их учителями и открыли им секреты насекомых.

«Оказалось, что на носу бабочкам сидеть очень удобно, совсем как на насесте, и насекомые какое-то время не улетают. Это почти каждого приводит в восторг: легкое щекотание, цвет крупным планом, тоненький язычок обследует капельки пота на носу. Но за восторгом стоит обучение. Я был изумлен, когда увидел, каким светом загорались глаза детей от непосредственного контакта с живой природой, возможно, первого. Подобное может случиться и со взрослыми, если им напомнить что-то такое, о чем они, сами того не подозревая, давно забыли».

Возможно, восьмой вид интеллекта — это интеллект, заложенный в самой природе, существующий в ожидании своей востребованности.

Вот как расценивает Лесли Стефенс необходимость учиться у природы. Мать, воспитывающая детей в контакте с природой, она росла в Сан-Диего, по ее собственным словам, как мальчишка-сорванец, бродила по каньону Теколот со своим веймаранером по кличке Ольга. В те годы каньон был диким местом. Заросший чапарелем и полынью, он начинался сразу за домами. Койоты и олени часто забредали в пригородные районы. Летом вторую половину дня ее семья чаще всего проводила на Шел Бич в Ла-Йоле, а в августе она каждый год гостила у своей бабушки в Райан Дэм, в районе больших водопадов Миссури в штате Монтана. Когда ей было тринадцать, участок каньона, где она играла ребенком, разровняли бульдозерами и на этом месте построили дома.

Когда она сама стала матерью, вся семья переехала и поселилась на краю другого каньона, который назывался Олений каньон. По ее словам, то был их «маленький заповедник, узкий и глубокий». Ей хотелось, чтобы ее дети учились у этого края другой вселенной, как в свое время училась она. Каньон не только дает духовную поддержку, но и развивает интеллект. Она рассказала, как ее, еще маленькую девочку, каньон научил понимать, что такое кров в широком смысле слова и как «устроен мир».

«Ребенок, которому разрешается свободно бегать на природе, вскоре начинает оглядываться в поисках какого-нибудь укрытия. Он сразу же обследует кусты, решая про себя, подходят ли они для строительства убежища. Деревья, особенно старые, могут послужить башнями замка, а удобные для лазания ветви — его комнатами. По контрасту, при виде необозримых полей или поросших травой и залитых солнцем склонов у ребенка возникает ощущение беззащитности. И только пережив эти два противоположных чувства, дети способны глубже понять каждое из них.

Кроме того, природа учит детей дружить или может этому научить. Конечно, они могут познать дружбу и где-то еще, но это уже нечто другое по сравнению с той, что завязалась в играх на свежем воздухе.

В те годы, когда я была ребенком, тот, кто хотел побыть с друзьями на выходных или после школы, обычно просто шел к старому дубу, что рос у пересыхавшего время от времени ручья.

Для лазания это дерево подходило отлично, и кто-то привязал от одной его могучей ветви к другой толстый канат. Обычно мы подбегали, подпрыгивали, цеплялись за веревку и раскачивались изо всей силы прямо над прозрачными водами ручья, бежавшего через округлые валуны и острые каменные уступы. Я не помню, чтобы кто-то получил травму, и, размышляя об этом, прихожу к выводу, что, может быть, именно благодаря этим своеобразным испытаниям на прочность мы имели представление о собственных силах, знали их пределы. Неофициальная иерархия установилась сама собой, без лишних слов. И все же мы были друзьями, принимали каждого таким, каков он есть. Нам было достаточно того, что мы вместе. Нас связывал этот дикий уголок природы, и мы чувствовали, что сильнее всяких клятв были эти узы — благодаря им мы знали и понимали друг друга».

Эти воспоминания Стефенс напоминают мне об одном удивительном, хотя и неполном исследовании, где выдвигается предположение, что у детей, больше времени проводящих вне дома, больше друзей. Конечно, настоящая дружба вырастает из опыта совместных переживаний, особенно там, на природе, где чувства обостряются. С одной стороны, открывая для себя природу с помощью чувств, человек получает элементарную возможность что-то узнать, на что-то обратить внимание. Но вот умение сосредоточиваться гораздо легче обрести, если самому что-то активно делать, нежели просто размышлять, каким образом это сделать.

Джон Рик, преподаватель средней школы, просветивший меня относительно все увеличивающихся юридических и регламентирующих ограничений на детские игры на природе, рос в 1960-е годы. За домом, в котором жила его семья, начиналась пустошь. В то время на телевидении было только три программы, одна из них шла на испанском. Компьютеров и игровых приставок не было. В свободное время он обследовал землю, многие дети в то время именно этим и занимались. Рик рассказывает:

«Помню, как мой отец все время выходил из себя, когда не находил в гараже лопату. А я брал ее, чтобы раскапывать лисьи норы, которые были настолько глубокими, что туда можно было влезть скорчившись и накрыться фанерой. И мы не жалели времени, чтобы потом замаскировать укрытие, насыпав сверху земли и привалив растениями. В большинстве случаев крыша проседала и сваливалась прямо на нас, но мы выкарабкивались. Были и другие приключения: качели на деревьях, воздушные змеи на веревках длиной метров в шестьдесят. Отец помогал, когда мог, но по большей части предоставлял нам самим пробовать, добиваться успеха или терпеть поражение. Мы узнавали гораздо больше, чем если бы кто-то каждый раз показывал, как все нужно делать. Неудачи развивали у нас способность к настоящему пониманию, что и как происходит. Мы постигли законы физики задолго до того, как нам рассказали о них в классе».

Школа на дереве

Природа стимулирует развитие восьмого типа интеллекта (а возможно, и все остальные) самыми разными путями. Но особую слабость я питаю к домам-деревьям, в которых таится особая магия и которые снабжают нас практическими знаниями.

Рассказ Рика заставил меня вспомнить о собственной карьере архитектора — специалиста по строительству домов-деревьев, которую я сделал в девяти-десятилетнем возрасте. И если я не всегда мог поймать трудный мяч, то вскарабкаться по стволу дерева и прибить гвоздями дощечку я мог как никто другой. Однажды летом я собрал отряд из пяти или шести мальчиков, и мы отправились за «лишними» пиломатериалами на соседнюю стройку. В 1950-х это не считалось воровством, хотя на самом деле называется именно так. Горы отходов, некоторые в застывшей на них бетонной смеси, лежали рядом с вырытыми под фундамент котлованами, которые при сильных ливнях превращались в настоящие маленькие озера. Плотники отвернулись, когда мы увезли на тележке несколько листов фанеры четыре на восемь и два на четыре. Карманы наши топорщились от подобранных на земле гвоздей.

Мы выбрали, казалось, самый большой дуб в округе: ему было, наверно, лет двести. И мы возвели на дереве четырехэтажный дом с наглухо закрытым нижним этажом, на который мы попадали через люк со второго этажа. Каждый из последующих этажей был тщательнее отстроен и более просторным из-за широко раскинувшихся ветвей. Верхний этаж походил на воронье гнездо, куда можно было проникнуть, только покинув третий этаж и пройдя на четвереньках метра три по толстенной ветви. Потом ты попадал на ветку повыше, которая сходилась с первой, по ней и можно было добраться до «вороньего гнезда» — площадки под кроной дерева, располагавшейся метрах в двенадцати над землей. Для того чтобы пользоваться домом, были еще веревки, особые приспособления и две корзины. Дом-дерево стал нашим галеоном, нашим космическим кораблем, нашим фортом Апачи; оттуда были видны все хлебные поля и за ними на севере огромный черный лес. Сегодня в нашем сутяжническом обществе мне даже вспомнить страшно о том доме-дереве.

Я вернулся туда через несколько лет, и оказалось, что со старым деревом все в порядке. Единственным признаком цивилизации были две или три посеревшие фанерки размером два на четыре среди его ветвей. Если вы сегодня ради интереса проедетесь по Среднему Западу или по другим лесным дорогам Америки, то, пожалуй, встретите еще несколько подобных артефактов — скелеты домов-деревьев прошлых лет. Но новых построек такого типа вы увидите немного. А если какие и встретите, то их, скорее всего, построили взрослые — может быть, даже для себя.

Взрослые отобрали у детей право на строительство домов-деревьев, прямо как Хэллоуин (возможно, правильнее будет сказать «вернули себе это право», так как и Медичи в эпоху Ренессанса построил мраморный дом, в центре которого было дерево, и городок вблизи Парижа в середине XIX века был знаменит своим рестораном в доме-дереве). Тщательно продуманные книги для взрослых советуют строителям домов-деревьев размещать доски на основных ветвях ближе к стволу, чтобы дом не боялся ветра и оседания. Рекомендуется использовать не нейлоновые, а натуральные пеньковые веревки, а пол сделать немного покатым, чтобы обеспечить стекание воды. Лестницу не приколачивать к стволу гвоздями, а привязывать к дереву и устанавливать в устойчивом положении. И так далее.

Как бывалый архитектор домов-деревьев я мог бы воспользоваться подобной информацией, а мог бы обойтись и без нее. Дома, которые строили мы, соответствовали нашим запросам. Никто из моих приятелей-строителей не получал травм, по крайней мере серьезных. Наши деревья нас учили. Это они научили нас верить в себя и в свои способности.

Недавно я разговаривал о значении строительства домов-деревьев с образовательной и эстетической точек зрения со своим другом архитектором Альберто Лау, по проектам которого в городе построено несколько школ. Альберто вырос в Гватемале. «Только в обществе изобилия дети могут найти материал для подобного строительства», — качая головой, заметил он. Однако какое-то время спустя он прислал мне список с перечислением всего того, чему, по его предположению, я научился с моими друзьями юности в процессе строительства домов-деревьев:

«Вы узнали самые ходовые размеры строительных материалов: листы фанеры 4×8, доски 2×4 и еще самые разные гвозди.

Возможно, вы узнали, что диагональные крепления делают всю конструкцию прочнее, независимо от того, поставлены ли они в углах или скрепляют основание или пол дома-дерева.

Вы могли узнать, что такое дверные петли, если использовали их для крепления люка.

Вероятно, вы представляли себе, в чем разница между винтами и гвоздями.

Вы научились строить лестницы с перекладинами, раз перебирались по ним с одного этажа на другой.

Вы научились поднимать тяжести с помощью блочных устройств.

Вы узнали, что рамы укрепляют входные отверстия, такие как окна и дверь в полу.

Вероятно, вы научились делать крыши покатыми, как в настоящем доме, потому что поняли, что с покатой крыши вода будет стекать.

Возможно, вы научились вставлять раму узкой стороной кверху, таким образом получив представление о „сопротивлении материалов“ — этот предмет преподают будущим инженерам.

Вы научились обращаться с ручной пилой.

Вы научились соизмерению частей, то есть пространственной геометрии.

Вы научились соотносить размеры своего тела с окружающим миром: рук и ног — с диаметром ствола дерева, вашего роста — с высотой дерева, ног — с расстояниями между перекладинами лестницы, обхвата — с размером люка; научились понимать, до каких ветвей вы можете дотянуться, с какой высоты можете спрыгнуть, не причинив себе вреда, и т. д.»

«И еще одно, — добавил он, — возможно, неудачи научили вас большему, чем просто успехи. Была ли то веревка, оборвавшаяся от слишком большого веса, доска или фанерка, оторвавшаяся из-за того, что вы прибили ее слишком маленькими гвоздями. На практике вы научились самому главному принципу инженерного искусства: любую сложную проблему можно решить, разбив ее на несколько маленьких и простых. Скорее всего, и вы, решая проблему постройки дома-дерева, разбивали ее на простые части: какое дерево выбрать, как на него залезть, в какой его части строить дом, какие для этого необходимы материалы, где их достать, какие инструменты нужны для строительства, где их достать, сколько на это уйдет времени, сколько человек должны участвовать в строительстве, как поднять материалы наверх и распилить их, как построить пол и возвести стены, вставить окна и положить крышу».

Если мне не изменяет память, все последние десятилетия строительство домов-деревьев, как и прочие проделки на природе, традиционно было мальчишеским делом; девочки, принимавшие в этом участие, считались сорванцами. Кстати, значение слова «сорванец» кажется мне двойственным. Ведь на самом-то деле нельзя однозначно утверждать, что девочки слишком скромны и сдержанны для таких проделок. Без длительных наблюдений и научного анализа особенностей восприятия природы детьми невозможно определенно говорить, что девочки в большинстве своем не строили дома-деревья или подземные укрепления и не проводили эксперименты на земле, напоминавшие опыты по химии или физике. Джанет Фоут, например, хотя и не строила дома-деревья, но все-таки делала в кустах укрытия из веток и растений, напоминавшие шалаши.

Когда в разговоре о домах-деревьях с Элизабет Шмит, работающей в социальной сфере, я сказал, что это было занятием мальчишек, она со мной не согласилась и вспомнила вот что:

«Мои родители поженились 2 июня 1948 года, когда отца, летчика военно-морской авиации, перевели после окончания Второй мировой из Колумбии. Ньюйоркцы окунулись в сельскую жизнь Пенсильвании, где отцу, горному инженеру по специальности, было предоставлено место в сталелитейной компании Bethlehelm Steel. Между собой мы называли городок игрушечным, так как все дома компании выглядели абсолютно одинаково. Там я и гуляла с другими ребятами. Мы играли в бейсбол, строили хижины и дома-деревья. И мальчишки и девчонки — все вместе. Я работала не хуже многих мальчишек, но никаким сорванцом не считалась».

В общем, занятия на природе вполне доступны женщинам, в первую очередь, конечно, девочкам. В 2000 году Ассоциация по производству спортивных товаров сообщила, что женщины составляют 44 % участников многодневных и 50 % участников однодневных походов. Если бы сегодня строительство домов-деревьев было так же распространено среди детей, как во времена детства Элизабет Шмит и Джанет Фоут, я затрудняюсь сказать, каков был бы состав детских строительных бригад.

Как оказалось, дочь Альберто, Эрин, студентка Университета Южной Калифорнии, в детстве строила дома-деревья в каньоне Скрипе Ранч. Настало время, когда местная общественность повсеместно стала разрушать дома-деревья и крепости. Но это не заставило Эрин отказаться от своей мечты, зародившейся еще в ее доме-дереве.

«Спокойная мудрость природы не станет сбивать с правильного пути, чего нельзя сказать о городском пейзаже, изобилующем рекламными щитами. В природе ни один образ вам не навязывается. Он просто существует как данность и доступен каждому из нас.

Там, где я жила, всем детям от пяти до четырнадцати разрешалось строить крепости. И это в значительной мере определило мое представление о застройке мира, в котором я живу. Я стала ландшафтным архитектором в основном из-за существующей в обществе потребности возвратиться к естественной природе, которая может органически вписаться в не радующие глаз застройки. Кто сказал, что мини-экосистемы не смогут существовать в центре города? Мы в состоянии создать такой парковый дизайн, который своей неприглаженной хаотичностью будет максимально приближен к природе и в то же время удобен и безопасен для вечерних прогулок».

Идеализм? Возможно, но не будем лишать себя альтернативы. Вернемся к Бену Франклину. Как рассказывает X. В. Бренде, Бен с друзьями любил ловить мелкую рыбешку в Милл Понде. Но когда мальчишки возились в воде, со дна поднималась мутная грязь, а это отнюдь не способствовало удачной рыбалке. Решено было соорудить дамбу, которая заходила бы подальше в воду. Бен приметил камни, сваленные рядом со строившимся зданием, и приказал своим приятелям ждать, когда уйдут каменотесы. «Мальчики подождали, рабочие ушли, и строительство началось, — пишет Бренде. — Через несколько часов упорного труда дамба, к радости и гордости ее строителей, была завершена». Прибывший на следующее утро начальник строительной бригады был не в восхищении. Обнаружить, куда делась пропажа, было несложно, и бригадир сразу догадался, кто виновник исчезновения камней. Мальчики были наказаны и заключены под домашний арест… И как бы юный Бен ни убеждал отца в пользе сооружения, тот настаивал: честность — первейшая добродетель.

Сделался ли после этого мальчик честнее и оставил ли попытки действовать вопреки правилам, не ясно. Ясно одно: для Бена, так же как и для Эрин, природа была тем местом, где силу имели чувства и где учились, что-то непременно делая.

7. Детская гениальность: как природа учит созиданию

Я играл в нашем дворе и говорил с забором, пел песни и мне подпевала каждая травинка…

Вуди Гарфи[53]

Искусствовед Бернард Беренсон[54] вслед за психологом Эриком Эриксоном[55], отцом теории возрастного развития личности, придерживался мнения, что творчество начинается «с присущей детству природной гениальности и „духа места“». Как-то он написал, оглядываясь на семидесятые годы и вспоминая о тех мгновениях невероятного счастья, когда он переставал ощущать собственное существование и «полностью терялся на какой-то миг в абсолютной и совершенной гармонии»:

«В детстве и отрочестве это состояние экстаза овладевало мной где-нибудь среди природы… Серебристая дымка, мерцая, трепетала над липами. Воздух тяжелел от их аромата.

Он был такой теплый, что казалось, будто он поглаживает меня. Я помню… как залезал на пенек и внезапно ощущал, что как будто растворился в его Самости. Тогда я не называл это никаким словом. Вообще, слова были мне не нужны. Он и я сливались в одно целое. Конечно, так бывает у многих детей. Я сохранил этот дар и пронес его через годы».

С Беренсоном согласился бы Робин Мур. Чемпион по играм на воздухе, Мур написал, что природное окружение необходимо для здорового развития ребенка, потому что оно обостряет все чувства и позволяет сочетать элементы неформальной игры с формальным обучением. По словам Мура, активизация всех чувств при занятиях на природе помогает формированию «познавательных структур, необходимых для непрерывного интеллектуального развития» и стимулирует воображение ребенка. Природа обеспечивает его свободным пространством и материалами для того, что Мор называет детской «архитектурой и артефактами». «Свободное пространство и материалы безгранично развивают детское воображение и служат средством для проявления изобретательности и творческого созидания, которые нетрудно заметить практически в любой группе детей, играющих на природе», — говорит Мур.

Ранние теоретические разработки в этой области были сделаны кембриджским архитектором Саймоном Николсоном сыном выдающихся британских художников XX века Бена Николсона и Барбары Хепворт. В 1990 году в опубликованной после смерти Николсона статье лондонская газета Guardian отмечала: Николсон был убежден в том, что творческое начало изначально заложено в каждом, но современное общество подавляет в человеке творческий инстинкт, выдвигая на первый план одаренную элиту, «которая в результате и пожинает все плоды». Николсоновская теория «свободных составляющих» была принята многими ландшафтными архитекторами и специалистами по детским играм. Коротко суть теории Николсона такова: «В любом окружении не только степень изобретательности и творческий потенциал, но и вероятность открытий прямо пропорциональны многообразию и богатству окружающей среды». Игрушка «со свободными составляющими», как определил ее Николсон, делает игру бесконечной. Такую игрушку дети могут использовать по-разному и сочетать с прочими свободными составляющими, активизируя творческое воображение. Типичный перечень свободных составляющих игры в естественной природной среде может включать в себя воду, деревья, кусты, цветы, высокие травы, пруд и его обитателей, песок (лучше, если есть возможность смешать его с водой), все, на чем, в чем или под чем можно сидеть, а также местечки, где можно уединиться и откуда открывается хороший вид. Если выйти за пределы этого игрового ареала к лесам, полям и ручьям, то составляющие станут еще свободнее, еще шире, что в свою очередь будет сильнее воздействовать на развитие воображения.

Кто-то может возразить, что компьютер с его почти безграничными возможностями кодировки является самым бездонным во всей истории человечества ящиком свободных составляющих. Однако бинарный код, состоящий из двух частей — Хн 0, — имеет свои пределы. Природа же, воздействуя на все чувства, располагает невероятно богатыми ресурсами свободных составляющих.

Теория свободных составляющих подтверждается исследованиями игр, в которых зеленые природные районы сравниваются с черными асфальтированными пятачками игровых площадок. Так, шведские ученые обнаружили, что у детей, играющих на асфальтированных детских площадках, игра прерывается гораздо чаще. Она проходит урывками. В то же время на природе дети придумывают целые саги, которые рассказывают и день, и два, и три, сохраняя смысл и обогащая повествование новыми и новыми деталями.

Увеличившееся число работ, в которых рассматриваются творческие игры на природе в противоположность играм в специально оборудованных местах, «подтверждает теорию о том, что зеленые просторы способствуют здоровому развитию ребенка». Этот факт отмечен в обзоре литературы, подготовленном Андреа Фабером Тейлором и Фрэнсисом Куо из Лаборатории научных исследований человека и окружающей среды при Университете в Иллинойсе.

В Швеции, Австралии, Канаде и Соединенных Штатах наблюдения за детьми на школьных площадках, где уголки естественной природы перемежаются с технически оборудованными, показали, что в зеленых зонах дети склонны к более творческим играм. Одна из таких работ доказала, что чем больше на школьном дворе природы, тем больше дети в играх проявляют фантазии и воображения, причем мальчики и девочки участвуют в них на равных. В другой работе отмечено, что в таких условиях детям свойственно больше удивляться. Творческую игру ученые трактуют довольно широко: это игры и с действующими фигурами, и с куклами, ролевые игры на воображаемых полях сражений и далеких планетах, на мифических просторах, где есть феи и королевы, и сложные игры «в резиночку», и конструирование зданий и предметов из подсобных материалов, и исследование окружающего мира.

Кроме того, ученые подметили, что, когда на площадке игровых конструкций больше, чем природных уголков, в детском сообществе социальная иерархия выстраивается под физическим воздействием. После того как на свободной, поросшей травой площадке рассадили кусты, качество игры в этой, как назвали ее ученые, «растительной комнате» сильно изменилось. В детских играх заметно больше стало фантазии, а социальный статус начал определяться не физическим превосходством, а умением владеть речью, творческим началом, изобретательностью.

Анализируя свою работу, Тейлор и Куо отметили, что в некоторых случаях дети сами выбирали место для игры. Если предоставлять им выбор, то при желании затеять игру с элементами творчества они отдают предпочтение покрытым зеленью участкам. Работы Тейлор и Куо показали, что в природной среде у детей значительно повышается способность к концентрации внимания. Ученые также отметили, что дети сами выбирают место, где им хочется играть. Однако в их работах нет доказательств прямой зависимости между игрой на природе и творчеством. И все же тот факт, что дети с творческим потенциалом предпочитают играть на природе, заставляет задуматься: а что же произойдет, если они лишатся возможности подобного выбора, что будет с их творческим развитием?

Природа и выдающиеся творческие личности

Заинтересовавшись вопросом влияния природы на раннее развитие способностей известных творческих деятелей, я попросил моего сына-подростка Мэтью потратить часть своих летних каникул на библиотеку и поискать там биографии для примеров. Он с энтузиазмом принялся за работу. Я предложил оплатить потраченное время, но он по собственному желанию отказался от денег. Поняв, какая большая работа ему предстоит, я стал настаивать:

— Может быть, ты выберешь другой вид компенсации?

— А как насчет StarCraft, пап? — спросил он.

— Видеоигры?

— Компьютерной игры.

Я согласился. Он отправился в библиотеку и скоро вернулся с кипой биографий. Разгоряченный, протянул мне первое из того, что нашел. Это был отрывок из биографии автора научно-фантастических произведений, человека, разработавшего принципы геостационарных спутников связи, известного Артура Кларка. Кларк вырос в Англии, в городе Майнхеде на берегу Бристольского пролива. Мальчик рос, «обозревая Атлантический океан, что создавало у него иллюзию бесконечности пространства», — писал о нем биограф Нейл МакАлер. Там, на берегу, писал МакАлер, юный Кларк «строил крепости из песка и обследовал оставшиеся после прилива озерца».

«Зимой [Кларк] часто возвращался домой на велосипеде, когда уже было темно и дорогу при ясной погоде освещали луна и звезды. Эти звездные вечера и увлекли Кларка ввысь, подарив ощущение космоса и его бесконечности. Безмолвное ночное небо будило его воображение, в голове рождались образы будущего. Он знал, что настанет день, когда человек сделает шаг на Луне, а потом его следы появятся и на красных песках Марса. Даже через пространство, разделяющее Солнце и звезды, проложит он свой путь, а планеты других галактик будут исследованы его потомками».

Позднее Кларк признавался, что единственное место, где он чувствовал себя по-настоящему свободным, — это берег моря и сами его воды, дающие ощущение невесомости.

Я прибавил собранное Мэтью к другим подобранным мною примерам. Жанна д’Арк впервые услышала голос, возвестивший о ее призвании, в тринадцатилетнем возрасте, «когда час близился к полудню тем летом у отца в саду». Джейн Гуделл[56] в двухлетнем возрасте спала, положив под подушку земляных червей (не пытайтесь делать то же самое). Джон Муир[57] описывал, как мальчиком «наслаждался великолепной дикой природой», окружавшей его дом в Висконсине. Сэмюэл Лангорн Клеменс в четырнадцать лет выполнял взрослую работу печатника, но, когда в три часа дня его рабочий день заканчивался, торопился на речку купаться, удить рыбу или поплавать на «позаимствованной» лодке. Нетрудно представить, что именно там он мечтал стать то пиратом, то охотником-следопытом, то скаутом, там и появился настоящий Марк Твен. Поэт Т. С. Элиот, выросший на берегах Миссисипи, писал: «Я ощущаю, что через детство ребенка, выросшего на берегу большой реки, проходит что-то такое, что невозможно объяснить тем, у кого этого не было». А воображение отца биофилии Э. О. Уилсона разгорелось, когда он бродил «в задумчивости по лесам и болотам… [что и развило у него] привычку к спокойствию и сосредоточенности».

В книге «Эдисон: изобретение века» (Edison: Inventing the Century) биограф Нейл Болдуин рассказывает, как маленький Эл — так прозвали Эдисона, — когда семья как-то гостила на ферме его сестры, куда-то ушел. Муж сестры нашел мальчика сидящим на ящике с соломой. Малыш объяснил ему: «Я видел, как из яиц, на которых сидела старая курица, вылупились цыплята. Поэтому и подумал, что если посижу на гусиных яйцах, то из них появятся гусята. Вот я и сел здесь. Раз курица и гусыня могут так сделать, почему я не смогу?» Потом, заметив пятна от яиц на штанишках Эла и увидев, как он расстроен, сестра утешала его, повторяя: «Ничего, Эл. Все нормально. Если бы никто никогда ничего не пробовал, пусть даже и то, о чем все твердят, что это невозможно, никто никогда не узнал бы ничего нового. Поэтому не отказывайся от попыток, и, возможно, настанет день, когда твой опыт увенчается успехом».

Или возьмем Элеонор Рузвельт — одну из самых творчески одаренных личностей за всю историю Америки. В книге «Элеонор и Франклин» (Eleanor and Franklin) Джозеф П. Лаш рассказывает, как «в то время, когда в ее жизни наступил момент расставания с детством, красота природы заговорила с ее пробуждающимися чувствами». Вот что он об этом написал:

«Смена времен года, игра света на воде, краски и прохлада лесов стали для нее много значить, и это сохранилось в ней на всю жизнь. Как она писала полвека спустя, в юности „ничто не доставляло мне столько радости, как согласие одной из моих молодых тетушек подняться до рассвета и спуститься вниз через лес к реке, сесть в лодку и проплыть пять миль до деревни Тиволи, чтобы забрать там почту, и затем плыть, налегая на весла, обратно, чтобы вернуться до того, как вся семья усядется за стол завтракать“».

Она часами пропадала в лесах и полях: читала книги, писала рассказы, полные восторгов и метафор, почерпнутых в самой природе. В «Позолоченных бабочках» (Gilded Butter flies), особенно причудливой истории, упомянутой Лэшем в своей книге, Элеонор случайно описала свое собственное будущее. В этой истории рассказывается о том, как она жарким летним днем лежала на спине в высокой траве и вдруг вздрогнула, услышав невдалеке голоса бабочек. «Из любопытства навострив уши, я стала подслушивать, о чем они говорили». Одна из бабочек пролепетала: «Ах! Ни за что не буду вечно сидеть на этой вот ромашке. Меня ждут в жизни высокие свершения. Я собираюсь многое узнать и много чего повидать. Я не буду растрачивать свою жизнь здесь. Я хочу все узнать до того, как она окончится». Для Элеонор литература, природа и мечты были связаны в единое целое. Можно себе представить, как развивалась бы эта маленькая девочка, не будь в ее жизни общения с природой. Ее хрупкий дар по мере роста нуждался в защите, и нужно было место и время, чтобы услышать его внутренний голос.

У Беатрис Поттер[58] связь между тайной природы и воображением еще более непосредственная. Поттер, одна из самых известных детских писательниц, продемонстрировала способности безжалостного коллекционера. Как рассказывает ее биограф Маргарет Лейн, Беатрис и ее брат «не проявляли особой щепетильности, и некоторые из проводимых ими экспериментов требовали жестокости, которая удивила бы их родителей».

Брат с сестрой «тайком приносили домой многочисленных жуков, жаб, мертвых птиц, ежей, лягушек, гусениц, рыбешек, змеиную кожу. Если с мертвого экземпляра еще не была содрана шкурка, они делали это сами, если же шкуры не было, они деловито вываривали образец и сохраняли скелет». Все, что дети приносили домой, они зарисовывали и раскрашивали, а потом сшивали рисунки, создавая свои книги о природе. Изображения по большей части были реалистичными, «однако то здесь, то там на грязные странички прорывалась фантазия. Шею тритона обматывал мягкий шарфик, кролики ходили на задних лапах, катались по льду на коньках, носили зонтики, разгуливали в шапочках».

Природа предлагает свой источник всем — как знаменитым, так и не очень, и каждый может почерпнуть из него чувство стиля и взаимосвязи. Как отмечает Мур, природа дает детям опыт, «который помогает понять реальность природных систем через непосредственный эксперимент. Они проникают в суть принципов природы — взаимосвязанности структур, цикличности, эволюционирования. Опыт учит их тому, что природа — уникальный механизм регенерации». Понимание этих принципов обязательно для творческого развития, которое необходимо не только в искусстве, но и в науке и даже политике.

Ричард Ибарра, видный политический деятель из Калифорнии и зять умершего лидера рабочего движения Цезаря Чавеса, рассказывая о его неистощимой, казалось бы, силе духа и энергии и о том, как уже в ранние детские годы он был готов к глубокому пониманию естественной, в том числе и человеческой, природы, пишет:

«Он был связан с природой с первых дней своей жизни на ферме на реке Гила. Он всегда чувствовал эту связь с рекой. Какие бы пути ни открывала перед ним жизнь, завершив очередной цикл, он вновь возвращался к той реке, где все для него когда-то только начиналось. Отец учил сына разбираться в земле, в почвах и водах, показывал, как все в мире устроено. Мать рассказывала о травах и о том, что дает человеку природа. Так что ясно одно: его одаренность проистекала из связи с простейшими и самыми основными процессами и системами. Он все мог увидеть с удивительной ясностью, несмотря на сложности и препятствия».

Конечно, не каждый человек, с детства общавшийся с природой, в дальнейшем мог развиваться в каком-то особенном на-правлении. Далеко не всякий ребенок, непосредственно с ней контактировавший, пошел по пути Чавеса, Рузвельта, Поттер, Кларка или — благодарение Богу — по пути Жанны д’Арк. Творческий потенциал питается и из других источников. Когда мы с Мэтью изучили биографии знаменитостей последнего времени, то обнаружили в них гораздо меньше упоминаний о природе. Творческие личности, время которых пришлось на 1970-е годы, в том числе и рок-звезды, редко пишут о природе как об источнике детского вдохновения. Может показаться, что творческое начало развивается и без природного влияния, но при этом совсем в ином ритме.

Природа, творчество и экстатические места

Экономист Торстейн Веблен когда-то предложил альтернативный путь определения серьезного научного исследования. Его результатом, сказал он, «может быть появление двух вопросов там, где до этого был только один». Если исходить из этого определения, то Эдит Кобб — хороший ученый. Она предложила большой набор свободных составляющих и оказала влияние на целое поколение ученых, занимающихся проблемами детства.

В 1997 году после долгих — если не строго научных, то целенаправленных — исследований Кобб опубликовала получившую большой резонанс книгу «Экология детского воображения» (The Ecology of Imagination in Childhood). Хотя у Кобб есть степень Нью-Йоркской высшей школы социальных проблем, она не социолог. Свои выводы она сделала, главным образом, на основании долгих наблюдений за играющими детьми и своих записей. Книга эта — результат многолетних размышлений над фактами, полученными в процессе изучения взаимоотношений детей и природы. За основу Кобб взяла анализ собранных ею в трех сотнях томов автобиографических рассказов о детстве творческих людей самых разных культур и эпох. Она пришла к выводу, что изобретательность и воображение почти всех творчески одаренных людей, жизнь которых она изучала, зародились при раннем общении с природой. Основываясь на собственных наблюдениях за поведением детей, Кобб пришла к выводу, что способность ребенка «сливаться с окружающей средой, превосходить самого себя идет от гибкой детской восприимчивости к природе». Она писала: «Поэт и ребенок в творческом восприятии близки к биологической сути идеи, то есть фактически близки к экологии воображения». Творчески мыслящие люди, полагает она, обращаются к воспоминаниям, чтобы зарядиться энергией и получить импульс к созиданию непосредственно из источника, и источник воспринимается ими не только как свет, озаривший их собственное сознание, но и как живительное родство с окружающим миром. Этот опыт, по убеждению Кобб, человек получает в основном в детстве. «Воспоминания о внезапном открытии существования какой-то потенциальной силы, проявившемся в ранних ощущениях себя и мира, разбросаны по литературе о научных и эстетических открытиях. В автобиографиях причиной такого „пробуждения“ часто называют острую ответную реакцию всех чувств человека на окружающий мир».

Через много лет после того как Эдит Кобб написала свою новаторскую и вызвавшую споры книгу, психолог и эколог Луиза Шаула (которую вдохновила на исследования в этой области «Экология детского воображения») познакомилась с проведенными Кобб исследованиями. Хотя она и обнаружила некоторые изъяны в технике, поставленный в них вопрос ее буквально заинтриговал. Она пришла к выводу, что в теорию Кобб необходимо внести поправки для разных уровней опыта. Вполне возможно, писала она, что у всех детей развитие осознания включает в себя то, что Кобб описывает как динамическое чувство взаимодействия с местом. «Однако только у некоторых детей это ощущение столь сильно, что, перегорая, превращается в воспоминание, которое можно оживить во взрослой жизни». Так, к примеру, в воспоминаниях бизнесменов и политиков детским ощущениям природы отводится гораздо меньше места, чем у художников. Это отнюдь не означает, что полученные в раннем детстве впечатления от природы не способствуют формированию будущего политика или промышленника; возможно, последние просто меньше будут об этом рассказывать. Конечно, по биографиям Эдисона и Бенджамина Франклина можно предположить, что у истоков современного громадья планов и открытий текут воды и высятся леса деревенского детства.

Не отвергая теорию Кобб, Шаула настаивает на том, что взаимосвязь между творческим началом и окружающей средой более сложна, чем та себе представляет. Так, например, о необычном детском восприятии природы «никогда и не говорилось, если ребенок не наслаждался свободой в каком-нибудь прекрасном природном уголке или среди городской зелени». Исключительность не требует театральных декораций, «но может быть подстегнута такой простой деталью, как заросшая травой полянка у крыльца, или тем кратковременным ощущением свободы (на природе), которое дает школьный поход в лес».

Проведенные самой Шаула дальнейшие исследования предполагают наличие глубинной, но лишь слабо осязаемой связи между творческим началом и ранним ощущением природы. «В процессе наших поисков мы обнаружили, что природа важна не только для будущих гениев, и это интересный факт», — говорит она. Так называемые обычные люди тоже рассказывают об исключительных моментах своей жизни, пережитых на природе. «Много нитей должно сойтись вместе, чтобы окончательно сложилось творческое полотно, и ощущение природы — одна из этих нитей».

В своих более поздних работах Шаула изучает «экстатические места». Она использует слово «экстатические» в его первоначальном значении. Подходящим синонимом здесь может быть радость или восторг, однако слово это восходит к древнегреческому ekstatis, что в трактовке некоторых источников означает отстраненность или выход из себя вовне. Эти экстатические моменты восторга или страха (или того и другого вместе) — самые настоящие «радиоактивные сокровища, скрытые в нас; они излучают энергию, которая питает нас на протяжении всей жизни», считает Шаула, а приобретаем мы их чаще всего на природе, когда личность еще только формируется.

Писательница Филлис Тероукс дала трогательное описание экстатического мгновения, пережитого на террасе, когда она смотрела на залитую утренним солнцем разросшуюся траву, на колючки репейника, похожие на «шмелей, подрагивающих на струнах арфы… на золотистые, полупрозрачные, изумительные снопы пшеницы. Свет струился между их колосьями, зажигая холодным огнем росу, собравшуюся у корней. Глаза мои блуждали по траве, и не было тогда, как нет и теперь, тех слов, что могли бы все это передать. И я просто вывесила матрац, не в силах отвести глаз от вида, непонятно почему завладевшего всем моим существом». Тероукс продолжала:

«Могло ли случиться, задаюсь я вопросом (и здесь есть над чем подумать здравомыслящему взрослому), что каждому человеческому существу даются подобные знамения, чтобы вести нас вперед, когда мы вырастаем? Есть ли у каждого из нас маленькая частичка чего-то такого, к чему мы инстинктивно прибегаем в тот час, когда сердце готово разорваться и заставляет нас говорить: „О, да, вот оно что!“ или „О, да, но ведь и это тоже было…“, и мы понимаем, что нужно идти дальше».

Изучая условия, в которых закладывались экстатические воспоминания, Шаула была «поражена зыбкостью почвы» для их возникновения. Экстатическим воспоминаниям требуется место, свобода, развитие и «несдерживаемое проявление всех пяти чувств». Когда все эти условия соблюдены, даже в городах, природа поддерживает нас. И за всеми этими требованиями проглядывает «трудноопределимое и неукротимое, особенное очарование… Такое сочетание обстоятельств нельзя принимать как должное». Экстатические места значат для нас и наших детей даже больше, чем предполагает Кобб. Как объясняет Шаула, экстатические воспоминания дают нам «полные смысла образы, становятся источником стойкости и спокойствия, рождают в нас чувство единства с природой, а в ком-то и склонность к творчеству. Все эти преимущества есть не что иное, как главное достояние любого человека, вне зависимости от того, пойдет он в мире дорогой творческого поиска или нет».

Детская площадка для поэтов

Большинство детей сегодня слишком перегружены, а это приводит к тому, что они утрачивают ощущение чуда. Нет у них и чувства, названного Беренсоном «ощущением места», потому что дети либо играют в видеоигры, либо, напуганные ростом преступности, сидят дома. Если попросить их назвать любимые места, они чаще всего начинают описывать собственные комнаты или чердаки, в общем, те места, где потише. Шаула подчеркивает, что всем им действительно присуще спокойствие и миролюбие. Но вполне возможно найти чудо вне дома, среди природы. Однако электроника или плотная городская застройка не дают детям ни широкого спектра физических свободных составляющих, ни физического пространства для прогулок.

Много лет назад я брал интервью у Джерри Хиршберга, генерального директора и президента Nissan Design International, дизайнерского центра японской автомобильной компании на Калифорнийском побережье в Америке. Когда я задал вопрос о причине существования подобных центров, он ответил так: японцы понимают, в чем их сила, а в чем наша, — у них налаженное высокоэффективное производство автомобилей, нашей же сферой был дизайн. Японцы, сказал Хиршберг, знают, что американское творческое начало сформировалось на основе свободных пространств — нашего физического простора и нашей внутренней свободы. Он не стал подтверждать свой тезис никакими ссылками на ученые труды, и все равно это утверждение прозвучало убедительно. Я его запомнил. Многие из нас, подрастая, были благословлены природой, наделены даром воображения, способным заполнить свободное пространство.

Американский гений был вскормлен самой природой, самим безграничным пространством — и физически, и духовно. Что же произойдет с нашим инстинктивным творческим началом и вместе с тем со здоровьем нашей экономики, когда на долю будущих поколений придется столько ограничений, что детям даже негде будет вовсю растянуться? Кто-то может возразить, дескать, лес как кладезь изобретательности заменен Интернетом. Но ни одно электронное устройство не обостряет все чувства. Так что компания Microsoft не предоставит того, что дает природа.

Природа — самое совершенное из всех совершенств, она полна свободных составляющих и безграничных возможностей, земли и пыли, крапивы и неба, непревзойденных мгновений и ободранных коленей. Что произойдет, если все составные детства сольются воедино, если у детей не останется ни времени, ни места поиграть в саду или проехаться на велосипеде темной ночью, когда дорогу освещают звезды и луна, пройтись через лес к реке, полежать на спине в жаркий июльский день, утопая в траве, или присмотреться к репейникам, которые в лучах утреннего солнца напоминают шмелей, трепещущих на струнах арфы? Что будет тогда?

Творческий потенциал сложно определить или измерить, творчество субъективно по определению. Бесспорно, это ограничивает исследовательские возможности. Отчасти наши изыскания могут зайти дальше обычного — в ареал поэтов, артистов, философов. Природа может служить источником вдохновения для разной творческой деятельности, для разных направлений в искусстве. О застроенном пространстве такого не скажешь. Современные поэты-урбанисты ушли от Вордсворта и романтиков, чьи метафоры рождались в недрах самой природы, чьи ритмы были подсказаны ее цикличностью. Новый язык искусства рожден средой, застроенной человеком, он пришел с улиц и из компьютеров. Эта урбанистическая электронная выразительность творчества существует для иных ушей и глаз и имеет иные, современные ритмы и метафоры.

Родители, которые хотят вырастить детей в духе нового творчества, соотносимого с модерном или постмодерном, поступают правильно, выводя их в этот мир, но не исключая при этом и мира природы.

Природа — гордая, жестокая, прекрасная, эта самая природа предлагает то, чего не может дать ни одна улица, ни одна огороженная забором площадка, ни одна компьютерная игра. Природа знакомит детей с тем, что намного величественнее и значительнее, чем они сами. Именно в ней они могут с легкостью созерцать бесконечность и вечность. Прекрасной ясной ночью ребенок с крыши в Бруклине может увидеть звезды и ощутить бесконечность пространства. Погружение в природную среду останавливает вечную гонку и просто, незатейливо направляет юных к самой сущности вещей: к земле, воде, воздуху и ко всему живому, большому и малому. Без этого опыта, как говорит Шаула, «мы забудем наше место, забудем ту превосходящую его среду, от которой зависит наша жизнь».

8. Нарушения, вызванные природодефицитом, и целительные силы окружающей среды

С трепетным идеализмом думает о своей будущей работе заканчивающая педагогический колледж студентка. Ее настораживает и расстраивает школьная жизнь, с которой она познакомилась на практике. «В школе столько контрольных, а вот для физкультуры времени не хватает, не говоря уж о том, чтобы просто погулять, — говорит она. — В одном из младших классов, где я работала, дети бегали до забора и обратно. В этом и заключался урок физкультуры. Мальчишкам и девчонкам приходилось заниматься на асфальтированной площадке или качаться по очереди на двух качелях». Ей не понятно, почему физкультурные занятия так ограничены, почему нельзя сделать более приспособленную для естественных игр площадку. Ее точку зрения разделяют многие учителя.

Хорошо, что в той школе есть хотя бы каникулы. Дело в том, что федеральные власти и власти штатов, а также руководство местных школ больше интересуются высокими показателями при тестировании, поэтому в некоторых штатах школьные каникулы сокращены наполовину или отменены вообще. Каникулярные перерывы расцениваются как напрасная трата времени, которое можно было бы использовать для учебы. Считается, что ученики слишком расслабляются. Кроме того, их пугает боязнь насилия на детских площадках. К вышесказанному можно добавить, что только в семи штатах начальные школы обязаны нанимать педагога по физическому воспитанию. И это происходит в стране, где 40 % детей в возрасте от пяти до восьми лет подвержены риску кардиологических заболеваний из-за ожирения.

Но есть и хорошие новости. Ученые предложили использовать природу как терапию при лечении расстройства, вызванного дефицитом внимания с гиперактивностью (СДВГ), и применять лечение природой в комплексе или, если воз можно, вместо медикаментозных средств и других видов лечения Некоторые специалисты рекомендуют родителям и учителям проследить за тем, чтобы детям с СДВГ были доступны зеленые природные уголки. Это поможет им концентрировать внимание и снизит симптомы заболевания. На самом деле для данного исследования подошел бы термин с более широким значением — природодефицитные расстройства. Ведь нам необходимо понять, что испытывают многие дети, независимо от того, поставлен им диагноз СДВГ или нет. И опять я пользуюсь термином «природодефицитные расстройства» не с точки зрения науки или клиники. Конечно, ученые-исследователи до сих пор не прибегали к этому термину и не ставили СДВГ в полную зависимость от дефицита природы. Однако собранные научные данные убедили меня, что сама концепция или гипотеза, природодефицитного характера нарушений приемлема, полезна, ибо в ее основе пусть и непрофессиональное, любительское, но все-таки убедительное описание одного из факторов, способного усугубить положение, связанное с расстройством внимания в детском возрасте.

Вначале обратимся к самому диагнозу и предпочтительным видам лечения.

Почти у 8 млн детей в Соединенных Штатах отмечаются психические расстройства, а СДВГ встречается особенно часто. Это нарушение психического развития ребенка чаще всего появляется у детей до семи лет и диагностируется обычно в возрасте с восьми до десяти. (Некоторые Для обозначения этого расстройства пользуются акронимом СДК, тем самым исключая из СДВГ компонент гиперактивности. Однако СДВГ более распространенный медицинскии диагноз.) Дети с таким синдромом беспокойны, у них проблемы с концентрацией внимания, восприятием на слух, выполнением указаний и способностью сосредоточиваться на выполняемой задаче. Они также бывают агрессивны, даже социально опасны, часто страдают от неудач в учебе. Или, как говорят в Американской ассоциации психиатров, «основной чертой СДВГ является постоянная невнимательность и/или гиперактивность, импульсивность… более часто отмечаемая и более серьезно протекающая, чем это бывает у нормально развитых людей». Многие из тех, кто не имеет об этом четкого представления, склонны приписывать симптомы, отмечаемые при СДВГ, недосмотру родителей и каким-то социальным факторам. Но сейчас многие ученые считают, что СДВГ является следствием органических нарушений, связанных с различиями в строении мозга у детей.

Критики утверждают, что рекомендуемые в подобных случаях лекарственные стимуляторы, такие как метилфенидат (риталин) и амфетамины (дикседрин), хотя в ряде случаев и необходимы, но прописываются уж слишком часто (возможно, в 10–40 % случаев). Метилфенидат является стимулятором центральной нервной системы и по фармакологическим свойствам во многом совпадает с амфетамином, метамфетамином и кокаином. В противоположность существующей во всем мире практике использование подобных стимуляторов с 1990 по 1995 год возросло на 600 % и продолжает увеличиваться, особенно при лечении малолетних детей. Между 2000 и 2003 годами диагностика СДВГ среди дошкольников увеличились на 369 %. Диагноз СДВГ ставят как мальчикам, так и девочкам, но 90 % детей, которым назначают медикаментозное лечение, часто по инициативе руководства школы, — это мальчики.

Вот как объясняет ситуацию один из детских психиатров: «У меня сложилось впечатление, что девочки с СДВГ, у которых наблюдаются точно такие же симптомы, как у мальчиков, встречаются не столь часто». Обратите внимание: он подчеркнул, что это его личное впечатление. Многое относительно СДВГ пока остается тайной как в медицинском, так и в политическом плане.

Значительное увеличение случаев диагностики СДВГ и его лечения может на самом деле быть результатом того, что его научились распознавать: СДВГ существовал всегда, только под другими названиями, и не распознавался, из-за чего страдали дети и их семьи. Еще одно объяснение может быть связано с тем, что в его распознавании и не было особой пользы: лет тридцать назад используемые сегодня лекарственные препараты не были так широко известны и фармацевтические компании не распространяли их столь активно. Да и врачи не очень-то им доверяли, но хорошо, что теперь они у нас есть. Однако вопросы об использовании этих лекарственных средств и о причинах, породивших СДВГ, остаются открытыми. В данный момент я могу сказать, что не последним виновником является телевизор. Первая работа, в которой говорилось о связи между просмотром телевизора и вышеуказанным расстройством, была опубликована в апреле 2004 года. В детской больнице при региональном медицинском центре в Сиэтле придерживаются мнения, что каждый час просмотра телепрограмм дошкольником на 10 % увеличивает вероятность того, что у ребенка годам к семи возникнут проблемы с концентрацией внимания и другие симптомы, связанные с нарушениями подобного рода.

Такие данные настораживают. Но телевидение только часть еще более масштабных изменений, происшедших в экологической и культурной сферах. И это, в частности, быстрый переход от культуры сельской к культуре в высшей степени урбанизированной. В обществе, занятом сельским хозяйством, как и в обществе времен освоения новых земель и их заселения или охоты и собирательства, на которое, кстати сказать, пришлась большая часть истории человечества, энергичных мальчишек хвалили за силу, скорость, ловкость. Как я уже писал, еще в 1950-е годы большинство семей были как-то связаны с землей. Дети в этих семьях — как мальчики, так и девочки — всегда направляли свою энергию и силы на дело: выполняли определенные обязанности в фермерском хозяйстве, ворошили сено, купались в пруду, лазили по деревьям, играли в бейсбол. Их не ограниченные запретами игры были погружением в мир природы.

«Восстанавливающее» окружение

Во время похода в горы или в каком-то ином увлекательном путешествии родителям не нужны ничьи заверения и доказательства, чтобы заметить значительные изменения в поведении своих гиперактивных детей. «Мой сын все еще принимает риталин, но он значительно спокойнее, когда не сидит в четырех стенах, и мы серьезно обдумываем возможность переехать в горы», — рассказывает одна из мам.

Может быть, ему просто не хватало физических нагрузок?

«Да нет, в них нет недостатка, он занимается спортом, — отвечает мать. — Но когда он на природе, что-то в нем успокаивается».

Многие врачи и психологи с этим согласны. «Наш мозг приспособлен к жизни, связанной с земледелием, он ориентирован на природу, и сложилось это пять тысяч лет назад, — говорит Майкл Гуриан, семейный врач и автор бестселлеров „Хороший сын“ (The Good Son) и „Мальчишеское чудо“ (The Wonder of Boys). — На неврологическом уровне человек не справляется с тем сверхраздражением, которое обрушивает на него современная окружающая среда. Мозг силен и гибок, поэтому от 70 до 80 % детей приспосабливаются довольно хорошо. Остальные — нет. Возвращение детей к природе может изменить ситуацию. Нам это до смешного понятно, но доказать это мы еще не можем».

Новые исследования могут дать нам эти доказательства.

Исследования основаны на недавно выведенной и подтвержденной супругами Каплан теории о принципах восстановления внимания. Психологи и экологи Мичиганского университета Стефан и Рейчел Каплан вдохновлялись идеями философа и психолога Уильяма Джеймса[59]. В 1890 году Джеймс описал два типа внимания: направленное и привлеченное (то есть непроизвольное). В начале 1970-х Капланы начали девятилетнее исследование для Федеральной службы охраны лесов США. Они вели наблюдение за участниками программы выживания в дикой природе — люди жили в тех условиях до двух недель. Во время этих походов или после них они рассказывали об испытанном ощущении спокойствия и обострившейся способности ясно мыслить. Еще они отмечали, что само нахождение среди природы восстанавливало силы больше, чем любая физическая активность, подобная восхождению в горах, принесшему этой программе известность.

Позитивный эффект того, что Капланы стали называть «восстанавливающее окружение», оказался намного сильнее, чем они сами ожидали. Как подтверждают их исследования, избыток целенаправленного внимания приводит к «усталости направленного внимания», которая проявляется в импульсивном поведении, беспокойстве, возбуждении и неспособности к концентрации. Усталость направленного внимания наступает в результате того, что механизмы подавления нервного возбуждения начинают отказывать, блокируя конкурирующие сигналы. Как объяснил Стефан Каплан в журнале Monitor on Psychology, «если вам попадается среда, в которой внимание распределяется автоматически, направленное внимание отдыхает. А это означает, что среда стимулирует привлеченное внимание». Связанный с природой фактор привлеченное™ способствует восстановлению, он говорит о том, что природа приносит облегчение людям с усталым направленным вниманием. Действительно, согласно Капланам природа может оказаться самым эффективным восстанавливающим и успокоительным средством.

В отчете, представленном Американскому обществу психологов в 1993 году, Капланы рассматривают более 12 тыс. примеров поведения корпоративных и государственных служащих. Те из них, у кого из окна открывался вид на деревья, кусты или большие зеленые газоны, значительно реже испытывали раздражение и чаще — трудовой энтузиазм, чем те, у кого не было таких видов. Это наблюдение, как и подобное наблюдение при снятии стрессов, показало, что для ощущения силы природного воздействия, для повышения способности работать и ясно мыслить человеку совсем не обязательно жить среди дикой природы.

Последующие изыскания подтвердили теорию Капланов о восстановлении внимания. Так, например, Терри А. Хартиг, адъюнкт-профессор прикладной психологии исследовательского Института жилищного и городского строительства при университете Уппсала в Гавле (Швеция), вместе с коллегами сравнил три группы пеших туристов. В группе, постоянно отправлявшейся в походы на природу, было отмечено улучшение способности воспринимать прочитанное, в то время как проведшие отпуск в городе или не отдыхавшие вообще такого улучшения не продемонстрировали. В 2001 году Хартиг наглядно доказал, что природа не только помогает людям поправляться от «естественной психологической усталости и дискомфорта», но и повышает способность к концентрации внимания. Хартиг подчеркивает, что он не рассматривает экстремальные ситуации. Скорее его наблюдения концентрируются вокруг того, что называется «типичными местными условиями». Как описано в Monitor on Psychology, Хартиг попросил участников эксперимента выполнять в течение сорока минут ряд последовательных заданий, разработанных таким образом, чтобы вызвать снижение способности к направленному вниманию. После таких истощающих внимание заданий Хартиг попросил одних участников провести сорок минут, «гуляя в местном природном заповеднике, других — гуляя в городском районе либо спокойно читая газеты и слушая музыку». По завершении этого времени гулявшие в заповеднике продемонстрировали более высокие способности к выполнению заданий по корректуре предложенного им текста, чем все остальные. При этом они больше проявляли положительных эмоций и меньше раздражительности.

Природный риталин

Теория восстановления внимания применима к людям всех возрастов. Однако вернемся к детям, в частности к тем, кто страдает СДВГ.

«Там, где есть зеленые насаждения, у детей выше способность к концентрации внимания, они яснее осознают проблему и успешнее справляются со стрессовой ситуацией», — пишет Нэнси Уэллс, доцент колледжа экологии человека в штате Нью-Йорк. В 2000 году Уэллс провела исследования, которые показали, что близость к природе в целом помогает ребенку сосредоточивать внимание в течение длительного времени. Когда сравнили познавательные способности детей до и после того, как они переехали из места, бедного в природном отношении, в место с большим количеством зелени, «обнаружилось значительное различие в их способностях к концентрации внимания, даже с учетом улучшения жилищных условий», — заключила Уэллс.

Шведские ученые сравнили детей, проходивших лечение в разных условиях: площадка для игр у одних располагалась в спокойном месте, окруженном высокими зданиями, с низкими растениями и мощеными дорожками; другие же, наоборот, по принципу «гулять в любую погоду» играли на площадке в заросшем саду, окруженном полями и лесами. Наблюдение показало, что у детей, заботу о здоровье которых брала на себя природа и которые независимо от погоды проводили на воздухе весь день, отмечалась лучшая координация движений и их способности к концентрации были выше.

Одни из самых важных работ в этой области были проведены научно-исследовательской лабораторией человека и окружающей среды Иллинойского университета. Андреа Фабер Тейлор, Франсис Куо и Уильям К. Салливан обнаружили, что места с зелеными насаждениями стимулируют творческую фантазию играющих детей, повышают их способность к позитивному взаимодействию с взрослыми и уменьшают симптомы расстройств, связанных с низкой способностью к концентрации внимания. Чем больше зелени окружает ребенка, тем полноценнее его отдых. Для сравнения: отдых перед телевизором или на улице, где нет зеленых насаждений, только усиливает симптомы утомляемости.

В семьях, где дети семи — двенадцати лет страдают от СДВГ, родителей и опекунов попросили назвать те детские занятия после школы или во время каникул, которые оказывали на детей особенно благоприятное воздействие и, наоборот, не оказывавшие такового. Им дали условные названия «зеленые» или «незеленые». Походы и рыбалка относились, например, к «зеленым». «Незеленые» включали в себя просмотр телевизора, видеоигры, выполнение домашних заданий. Некоторые занятия, такие, например, как езда на роликах, относились к разряду неопределенных. Подробный рассказ об этой работе слишком обширен, и я не смогу здесь его привести полностью, но важно отметить, что в работе учитывались все нюансы. Ученые выяснили, что зеленые насаждения в повседневном окружении ребенка, хотя бы их вид через окно, снижают симптомы дефицита внимания. Говоря о том, что помогает любая деятельность вне помещения, необходимо добавить, что очень ощутима польза деревьев и травы. Как писал журнал Environment and Behavior, «если сравнить последствия игры на воздухе и в помещении, то очевидно, что после пребывания на природе у детей с СДВГ отмечалась большая способность к концентрации. Чаще всего дети с СДВГ, проводившие время в помещении или вне помещения, но на лишенных растительности площадках, оказывались в более плохом состоянии».

Также было выявлено, что благотворное влияние природного окружения жилых домов чаще сказывалось на девочках (в возрасте с шести до девяти лет), чем на мальчиках. Как правило, чем больше зелени видит девочка за окном, тем лучше она концентрирует внимание, тем реже действует импульсивно и тем больше получает удовольствия. Это помогает ей лучше учиться, справляться с нагрузками, избегать опасностей, проблем со здоровьем и поведением. Больше вероятности, что выбранный путь приведет ее к успеху. Возможно, что, раз девочки (как предполагают некоторые специалисты-психологи) биологически менее склонны к СДВГ, у них и симптомы мягче, и положительная ответная реакция на лечение возникает быстрее, будь то медикаментозный метод лечения или природный.

Основываясь на наблюдениях, университет Иллиноиса опубликовал некоторые советы относительно девочек, адресованные родителям и воспитателям. Эта информация применима и к мальчикам.

Позаботьтесь о том, чтобы девочки учились или отдыхали в комнатах с видом на природу.

Позаботьтесь о том, чтобы дети проводили время на улице среди зеленых насаждений, чтобы в школьном дворе было много зелени. Это помогает детям хорошо концентрироваться.

Высаживать растения и заботиться о деревьях около дома, побуждать к этому домовладельца.

Беречь деревья в вашем районе. Заботиться о деревьях значит заботиться о людях.

В приложении к работе о проектировании жилой застройки в центре Чикаго научно-исследовательская лаборатория человека и окружающей среды рассмотрела также влияние природы на детей с СДВГ из среднего класса. Родители сообщили что симптомы этого заболевания у их детей значительно снижались после прогулок среди зелени. «Можно уверенно сказать, что окруженные зеленью дети более богаты, — говорит Куо. — Но это не исключает того, что даже богатые дети чувствуют себя лучше, проводя время на природе». Вот что написано в отчете:

«Участникам был задан вопрос: чувствуют ли они, как природа воздействует на их детей? Одна из родительниц сказала, что в последнее время стала ежедневно выводить своего ребенка на тридцатиминутные прогулки в парк рядом с домом потому что стояла хорошая погода и „нужно было где-то убивать время“. Потом она добавила: „Когда я взвесила все, то поняла, что отношение моего сына к школе улучшилось, да и учиться тогда он стал успешнее. Я думаю, это оттого, что проводить время в парке очень приятно. Там спокойствие, тишина, умиротворение“».

Еще один из родителей рассказал, что его сын может часами бить по мячу для гольфа или удить рыбу, что, проводя так время, мальчик «отлично расслабляется» и симптомы расстройства внимания становятся минимальными. «Мне сразу бросились в глаза результаты вашего исследования, — сказал он ученым. — Я подумал: да, я это видел!»

То же говорили и другие родители, у которых я брал интервью. Отметив, что симптомы СДВГ у их детей значительно смягчались благодаря природному окружению, они увидели в этом рациональное зерно. Они стали заботиться о том, чтобы их дети больше времени проводили вне помещения, и когда я рассказал им об исследованиях, проведенных в Иллинойсе, они почувствовали себя еще увереннее.

Последние наблюдения, проведенные Тейлором и Куо, тоже поражают воображение. По неопубликованным данным (которые Тейлор определил как «незаконченные исследования»), среди детей с диагнозом СДВГ была зафиксирована гораздо большая способность сосредоточиваться после простой двадцатиминутной прогулки в парке, чем после прогулки по благоустроенным проспектам города и по жилым кварталам.

Исследования в этом направлении будут продолжены, а результатами воспользуются практики. Хотя в принятом сегодня медикаментозном лечении СДВГ достигнуты определенные успехи, включая длительную концентрацию внимания и улучшение способности к обучению, эффект применяемых способов лечения достаточно короток — как в социальном плане, так и в плане образования. Медикаментозное лечение может также иметь нежелательные побочные эффекты: нарушение сна, депрессия и подавление ежегодного роста в среднем на полтора сантиметра в год, что было подтверждено большим исследованием случайной выборки, проведенным Национальным институтом психиатрии. В основе второго способа лечения — поведенческой терапии — лежит обучение детей контролю за вниманием и импульсивным поведением, но этот метод не во всех случаях дает успешные результаты.

Больше времени на природе, меньше перед экраном телевизора, лучше сами игровые площадки на свежем воздухе — все это вкупе способствует сокращению дефицита внимания у детей и, что не менее важно, помогает радостнее воспринимать жизнь. Сотрудники научно-исследовательской лаборатории человека и окружающей среды верят, что их изыскания (при условии повторения и расширения в дальнейшем) указывают на природотерапию как потенциальный третий метод лечения, которым можно или дополнять медикаментозную и поведенческую терапию, или использовать отдельно. Поведенческая и природная терапия при умелом сочетании может научить молодых людей мысленно представлять себе все увиденное и прочувствованное на природе, когда им необходимо какое-то успокоение. Один из психиатров, работающий с детьми с диагнозом СДВГ, рассказывает о собственном опыте переживания легких депрессий. «В детстве я все время ловил рыбу в Мичигане, и это меня очень успокаивало, — говорит он. — Поэтому, когда я испытываю подавленность, я пользуюсь самогипнозом — представляю, будто я сейчас там и ловлю рыбу. Я мысленно возвращаюсь туда». Он называл подобные воспоминания «воспоминаниями о лугах». Хотя он твердо верит в правильность использования сегодняшних медикаментозных методов лечения СДВГ, но считает, что природотерапия может быть еще одним признанным профессионалами средством. И, как подчеркивает Куо, говоря о преимуществах «зеленого метода» при лечении СДВГ, он широко доступен, не имеет побочных эффектов, не вызывает привыкания и недорог.

Несомненно, что природотерапия ослабляет симптомы СДВГ, но верно и противоположное: симптомы СДВГ, по всей видимости, усугубляются из-за недостатка общения с природой. Приняв это во внимание, вполне можно допустить, что для многих детей, прибегающих к медикаментозному методу лечения, он не обязателен, ибо расстройство коренится не столько в самом ребенке, сколько в том, что этот ребенок находится не в естественной, а в искусственной среде. Рассмотрев проблему в таком ракурсе, можно сказать, что расстройство исходит от самого общества, которое просто-напросто отрывает ребенка от природы. Лишить его природной среды и естественного общения с ней равносильно лишению его кислорода.

Было бы полезно широко применять теорию восстановления внимания при планировке домов, классных комнат, составлении учебных планов. Центральный парк Нью-Йорка, первый профессионально разработанный городской парк в Америке, изначально рассматривался как необходимое звено с точки зрения и гражданского сознания, и общественного здоровья. Было создано место, приносящее пользу всем горожанам, независимо от социального положения, возраста или состояния здоровья. Свежим воздухом здесь дышат все. Поскольку существование дефицита природы и вызываемых им расстройств (пусть и на стадии гипотезы) угрожает всем детям (и взрослым), вне зависимости от того, имеют они биологическую предрасположенность к расстройству внимания или нет, природотерапия в плане как социума, так и индивида принесет огромную пользу множеству людей.

Изучение влияния контакта с природой на нарушение внимания, а также на здоровье детей в целом находится пока на начальной стадии и сталкивается со многими проблемами. Это отмечают в первую очередь сами ученые. «Многим интуиция подсказывает, что детям нужна природа, — пишут Тейлор и Куо в обзоре научных исследований последнего времени. — Но кроме интуиции существуют еще и теоретически обоснованные аргументы относительно того, почему человечество в целом и дети в частности могут обладать врожденной потребностью контакта с природой». Да, требуется больше научных исследований, но ждать необязательно. Как считают Тейлор и Куо, «представив ряд статистически подтвержденных положений, указывающих на одно и то же направление и относящихся к разным группам Детей и к разным условиям, мы сможем, несмотря на некоторые слабые места теории, в известной мере принять тот факт, что природа действительно способствует здоровому развитию детей». Если, как утверждает все возрастающее число исследований, «контакт с природой не менее важен для детей, чем хорошее питание и здоровый сон, то необходимо рассмотреть существующие ныне проблемы доступа детей к этой самой природе».

Но даже самые обширные научные исследования не дадут того, что даст прямой, непосредственный опыт. Есть и еще один аспект, который невозможно оставить без внимания, о нем речь пойдет в последующих главах, и касается он духовной жизни ребенка, а следовательно, и взрослого. Есть вещи, которые мы знаем наверняка. Вот какая запись находится на стене в кабинете Альберта Эйнштейна в Принстонском университете: «Не все, что считается, можно сосчитать, и не все, что можно сосчитать, считается». У нас нет времени ждать необходимых научных подтверждении, чтобы действовать согласно здравому смыслу. Мы не можем позволить себе утратить природный дар, даже если иногда кажется, что уже слишком поздно.

Достать палкой небо

В воскресный полдень шестеро подростков собрались у конторы адвоката Дэниеля Ибарры, находящейся неподалеку от моего дома. Эти ребята — некоторые с диагнозом СДВГ — были условно осуждены. Они выглядели так, как обычно выглядят трудные подростки: один в плотно обтягивающей голову белой шапочке и черной водолазке, рыжеволосая девочка с обкусанными ногтями, еще один парень в черной бандане на голове. На шее у него тлинкитский[60] мешочек из тюленьей кожи.

«Теперь будешь носить в нем автобусные жетоны» — шутит один из ребят.

Они только что вернулись после двухнедельного пребывания вместе с учителями в городе Кетчикане и в деревне Кейк на юго-востоке Аляски. Кейк с населением в 750 человек находится на острове, куда паромы ходят только раз в пять дней. Молодые люди были отправлены на Аляску по решению верховного судьи, который проявил интерес к альтернативным методам наказания.

Уже не один год Ибарра мечтал вырвать столкнувшихся с проблемами подростков из городской среды и отправить их на природу. Судья пошел ему навстречу, и он осуществил этот план. Договорился с компанией «Аляска Эйрлайнз» насчет дешевых билетов, собрал пожертвования сокурсников, профессиональных футболистов и местного профсоюза.

Некоторые из подростков, взятых Ибаррой под крылышко, никогда не были в горах и вообще не уезжали из города дальше того места, где уже не слышны выхлопы автомобильных моторов. Для одной девочки самым дальним в ее жизни путешествием была поездка на городскую окраину. И вот внезапно они попали в край ледников и такус (takus) — ураганных ветров, которые приходят непонятно откуда и с легкостью валят леса. Ребята оказались на побережье, где можно встретить и гризли, и морского слона, заплывшего из пролива, и белоголовых орланов, сидящих вдесятером на одной ветке, совсем как у нас воробьи.

Поселения тлинкитов расположены на самом берегу моря и стоят так уже тысячи лет, поэтому жизнь там целиком зависит от морских даров. Хотя у жителей есть проблемы и одна из них — злоупотребление алкоголем, они сохранили то, чего так недостает современной молодежи. Мальчик в черной шапке признался: «Я никогда не видел места, где ночью так темно. Видел тюленей, медведей, китов, лососей, выпрыгивающих из воды. Я ловил крабов и устриц, и мы их сразу же съедали. Я чувствовал себя так, будто попал в прошлое». Девочка в облачении неохиппи добавила: «Раньше я никогда не видела медведей. Я их боюсь, но, когда увидела, никакого стресса не испытала. Я чувствовала спокойствие и свободу. А знаете, что было по-настоящему здорово? Собирать ягоды. К этому можно пристраститься. Прямо как к сигаретам, — усмехнулась она. — Нравится просто собирать. Просто нравится, когда ты среди кустов».

Один из молодых людей сказал, что чуть было не отказался садиться в самолет, когда пришло время лететь домой. Но он вернулся с твердым намерением стать юристом — специалистом по защите окружающей среды.

Они узнали, что такое ша-а-я-дии-да-на (sha-a-ya-dee-da-na), слово тлинкитов, которое можно перевести как «самоуважение», — просто находясь на природе и общаясь с людьми, никогда не отделявшимися от нее.

«Я встретила там мальчика и провела с ним много времени, — сказала одна из девушек. — У него были длинные темные волосы и глаза лучистые, как два черных солнца. Как-то раз я вышла на улицу — было это перед тем, как мы ходили в парилку, — и он спросил меня: „А ты можешь достать палкой до неба?“ Я ответила: „Нет, я слишком маленькая“. Он посмотрел на меня с презрением и сказал: „Ты просто слабая. Откуда ты знаешь, что не достанешь до неба, если никогда не пробовала?“» Когда девушка об этом рассказывала, ее глаза расширились: «Впервые в жизни я встретила четырехлетнего мальчика, который так со мной разговаривал».

Когда она прилетела домой, мать не пришла встречать ее в аэропорт. Девочка вернулась в пустой дом.

«Прошлой ночью я смотрела на деревья и думала о Кейке», — сказала она.

Тот, кто сталкивался вплотную с людьми, пристрастившимися к алкоголю или наркотикам, или с членами банды, знает, какими обезоруживающими и изворотливыми они могут быть. Однако в этот день я не видел в их глазах и тени обмана. По крайней мере на какое-то время — на день, неделю, год, а возможно, и на всю жизнь — они изменились.

Часть III. Благие намерения: почему Джонни и Джинни больше не играют на улице

Наши дети теперь не знают, как читать великую Книгу природы, не умеют учиться на собственном опыте, не представляют, как здраво оценивать и воспринимать периодические изменения на нашей планете. Мало кто из них знает, откуда приходит вода и куда она уходит. Мы больше не соотносим наше человеческое торжество с великой литургией небес.

Уэнделл Берри

9. Время и страх

Теперь, когда мы получили представление об огромной ценности непосредственного общения с природой, настала пора серьезно взглянуть на препятствия, которые необходимо преодолеть для расширения своих возможностей. Некоторые из них носят культурный и институциональный характер: это и рост всевозможных запретов, и тенденции в образовании, исключающие непосредственное общение с природой; есть и такие, что связаны с особенностями застройки городов. Иные преграды более личного характера, например человек испытывает страх или ощущает, как на него давит время. Объединяют институциональные и личные барьеры, как правило, благие намерения тех, кто их воздвигает.

Когда моему сыну Джейсону было девять, я как-то днем забрал его из школы, и мы остановились в соседнем парке поиграть в мяч. На лужайке тренировалась детская футбольная команда. Мы с Джейсоном ушли подальше от центра парка, нашли там свободную поляну и стали перебрасываться мячом. К нам подошла мама одного из одноклассников сына. Я знал эту спортивную женщину, она всеми силами способствовала успеху своих детей в науках и спорте. К себе она тоже была чрезвычайно требовательна.

— Чем это вы занимаетесь? — спросила она с улыбкой. — Поджидаете команду?

— Нет. Просто играем в мяч, — ответил я, перебрасывая мяч Джейсону.

— А… Убиваете время, — сказала она.

С каких это пор играть в парке в мяч стало означать «убивать время»? Конечно, у этой мамы были самые лучшие намерения. Как и у многих из нас. И правда, темп американской жизни ускорился, особенно для детей — ведь мы так стараемся улучшить школы, поднять результаты, повысить благосостояние, перевести образование на рельсы новых технологий. Но наши благие намерения не всегда приводят к тому, к чему мы стремимся.

Может быть, в нашей жизни появилось больше результативности, но стало меньше изобретательности. В своем стремлении ценить и рационально распределять время многие из нас непреднамеренно лишают себя возможности заняться тем, о чем мечталось. Беспокоясь о безопасности своих детей, мы зачастую тратим усилия на то, что делает их более уязвимыми. Общества, в задачи которых традиционно входила организация детского досуга на свежем воздухе, теперь придерживаются иной политики, отдаляющей, по сути, детей от природы. Даже некоторые экологические организации пусть и неосознанно, но все же способствуют ускорению этого отдаления, причем с самыми благими намерениями, рискуя при этом будущим природной среды в целом и здоровьем самой планеты.

Что ж, вернемся в парк.

Рассказывая об этом забавном случае, я отнюдь не ставил цели принизить значение футбола. Конечно, организованный спорт увлекает детей из закрытых помещений на свежий воздух, и эта активность имеет свою собственную ценность. И все же нам нужно лучше согласовывать организованный для детей досуг с ритмом их жизни и общением с природой. Выполнить эту задачу трудно, но возможно.

Восемьдесят процентов американцев живут в крупных го-родах, и в большинстве из них катастрофически не хватает парков. В последнее время существующие парки практически перестали поддерживать. Например, по данным Траста общественной земли, только 30 % жителей Лос-Анджелеса живут в таких местах, откуда до парка можно дойти пешком.

Более того, парки все больше отдают предпочтение тому, что президент международной ассоциации «Право ребенка на игру» Робин Мур называет «коммерциализацией игр». Мур привел данные об усилении «общемировой тенденции к большему инвестированию общественных фондов в спортивных сферах, нежели в многовариантном пространстве для свободных игр». Он добавляет: «Во всем мире развиваются игровые центры на открытом воздухе, которые приносят прибыль. Но пока они предлагают слишком мало возможностей для высокой двигательной активности». Между тем свободные участки земли исчезают, характер развития пригородной зоны меняется. Остававшиеся там свободными участки теперь представляют собой плотные плановые застройки с островками зеленых насаждений, которые охраняются строгими правилами. «В большинстве стран не существует даже общего правила распределения игровых зон», — сообщает Мур.

С 1981 по 1997 год время, потраченное детьми на специализированные спортивные мероприятия, увеличилось на 27 %. В 1974 году в молодежной футбольной ассоциации СП1А было примерно 100 тыс. членов; сегодня в ее рядах около 3 млн подростков. Возросла потребность в игровых полях. Затраты на парковое содержание сокращаются. При проектировании парков дизайнеры стремятся к минимизации расходов. Разнообразие возможностей для игр не очень-то принимается в расчет. Простая полянка с травой или искусственный газон (применяемый в некоторых парках Сиэтла) могут замечательно подходить для занятий спортом, но не для свободной, естественной игры. Если парк разбивается под игровое поле, дети, конечно, наберутся мастерства в футболе, но у них не останется места для самостоятельных игр. Как показали наблюдения, детей, предоставленных самим себе, тянет в заросшие уголки парков, в овраги и к каменистым спускам, к естественной растительности. Деревья и кусты в парке могут быть аккуратно подстрижены, но при этом исчезнут укромные природные уголки, когда-то магнитом притягивавшие детей.

По иронии судьбы, как уже говорилось выше, всплеск ожирения среди детей (вызванный целым комплексом причин) совпал с резким подъемом организованного детского спорта. Это, конечно же, не означает, что спорт способствует ожирению, а вот чрезмерно распланированное и расписанное по времени детство — способствует. В таком лишенном природы детстве отсутствуют жизненно необходимые компоненты.

Чтобы воспринять природу во всей ее полноте, необходимо время. Свободное, нераспланированное, отданное мечтам время. И если родители не позаботятся, это время утечет сквозь пальцы, и совсем не потому, что они пытаются его сократить, а потому что его поглощают преумножившиеся невидимые силы. Потому что наша культура перестает видеть в естественных играх на природе хоть какую-то ценность. Путешествуя по стране с целью собрать материал для работы «Будущее детей»(Childhood’s Future), я просил учеников пятого — шестого классов начальной школы Джерабек в Сан-Диего рассказать об их распорядке дня. Вот типичная история одной из девочек:

«На самом деле у меня мало времени на игры, потому что у меня еще уроки игры на пианино. Мама заставляет меня заниматься ежедневно около часа, а потом еще домашнее задание, на него тоже час потратишь, а потом я занимаюсь футболом, это с пяти тридцати до семи, и получается, что поиграть времени не остается. В выходные у нас обычно проходят встречи по футболу, и на фортепиано нужно позаниматься, а потом я еще должна во дворе сделать кое-какую работу: у меня ведь есть еще и обязанности по домашнему хозяйству. А потом уж я могу поиграть — остается что-то около двух часов или трех. Примерно так».

Меня удивило, как дети понимают слово «играть»: они часто не включают в это понятие ни футбол, ни уроки музыки. Эти занятия для них больше похожи на работу.

Что чувствуют молодые люди, когда у них появляется дополнительное свободное время?

«Что-то вроде свободы, как будто я могу сделать все на свете, все, что мне захочется. Это такое хорошее чувство, — сказал мне один мальчик. — Я понимаю, что нет домашней работы и не нужно идти на футбольную тренировку или еще куда-то, и появляется такое приятное ощущение, что ты можешь выйти из дома и пойти куда-нибудь в поход или поехать на велосипеде».

В классе Кенвудской начальной школы в Майами я спросил, беспокоится ли кто-то о том, чтобы поступить в хороший колледж или устроиться в будущем на хорошую работу. Более половины детей подняли руки. И это были четвероклассники. Серьезная маленькая девочка, нахмурив над очками бровки, пояснила: «Вы же понимаете, это не дело — глазеть в окно и мечтать непонятно о чем. Нужно настроиться на работу, потому что если этого не сделать, то и высшего образования не получишь». Главный вопрос состоит в том, как родители распоряжаются собственным временем, как сочетают свободное время со своей деловой жизнью. В одном из классов в Потомаке в штате Мэриленд очень точно по этому поводу высказалась девятиклассница Куртни Ивине. «Когда люди становятся старше, значение природы гораздо легче просмотреть, — резюмировала она. — Снег — это не только возможность пропустить школу, это еще и настоящее приключение… это снеговики, иглу, игра в снежки». Но для многих взрослых, добавила она, «снег — это просто еще одна проблема. Это скользкие дороги, увеличение транспортного потока, тротуары, которые нужно чистить».

Итак, куда же исчезло время, куда оно переместилось? Исследователи времени часто игнорируют вопрос о его очевидной изменчивости. Однако в последние годы в некоторых работах предложена абсолютно ясная картина распределения времени. Так, например, работы, проведенные в институте социальных исследований Мичиганского университета, показали, что с 1981 по 1997 год время, проводимое детьми (возраст до двенадцати лет) за учебой, увеличилось на 20 %. С ростом организованного спорта увеличение расхода времени на обучение само по себе не так страшно, если бы, как это часто бывает, все вкупе не съедало окончательно свободное время и не отнимало у детей возможности естественной игры.

Что касается взрослых, исследования ученых Стэнфордского университета показали, что с ростом популярности Интернета американцы проводят меньше времени с друзьями и членами семьи, за чтением газет и просмотром телепередач (занятия на открытом воздухе вообще не упоминались). Больше времени они проводят за работой, которую частично выполняют дома. Причем часы работы в офисе при дополнительной работе дома не сокращаются. Кроме того, по данным стэнфордского опроса, проведенное в Интернете время тем больше, чем дольше человек подключен к Интернету. В 2004 году в калифорнийском университете Беркли было выяснено, что американцы тратят 170 минут в день на просмотр телевизора и кино, что в девять раз превышает время, отведенное ими на физически активную деятельность. 101 минуту в день мы проводим в машинах, это в пять раз превышает время, потраченное нами на физические упражнения. Рост городов приводит к тому, что мы больше времени проводим в дороге; количество людей, затрачивающих более 30 минут на поездку до работы, увеличилось с 20 % в 1990 году до 34 % в 2000-м. Физически активному досугу мы уделяем в день в среднем всего 19 минут, то есть 5 % времени.

Означают ли эти показатели, что мы стали ленивы? Профессор эпидемиологии и здорового общественного питания университета Беркли Глэдис Блок считает, что это не так. Мы просто очень заняты. Мы реже берем отгулы и работаем упорнее, чем японцы или европейцы. Как показывают статистические данные, в 2001 году американцы отработали 1821 час, в то время как немецкие рабочие — 1467 часов. (Население штатов в средней части Америки физически малоактивно. В обзорах ученых также отмечено, что афро-американцы менее склонны к физической активности, к активному досугу, чем представители других этнических групп.

В этом находит отражение и тот факт, что большинство афроамериканцев живут в бедных районах, где меньше парков и подходящих для прогулок мест.) Выходные из дней отдыха превратились в дни недоделанных за неделю хозяйственных дел. И, как отмечается в канадском обзоре, ученые выяснили, что оба родителя сокращают время сна, чтобы успеть сделать все, что они обязаны сделать. Нет времени на сон. Нет времени на снег.

Или это только кажется.

Время, отведенное природе, — это не время на досуг

Причины скудости личного времени более сложны, чем причины работоголизма или жадности. Среди прочих факторов следует отметить технологические перемены и стремление работодателей выжать из наемных работников всю энергию до последней капли. Сопротивляться этим силам трудно, особенно когда финансовое благополучие семьи постоянно подвергается опасности. За всем этим стоит одно: мы хотим сделать для наших детей все, что можем. Если оттого, что мы будем больше работать, им будет лучше, — что ж, пусть будет так. Если записать Сьюзи на уроки по игре на скрипке и это будет способствовать развитию ее музыкальных способностей и самодисциплине, — пусть так оно и будет.

Это понятное стремление является одной из причин, почему ставшая очевидной необходимость общения с природой настолько важна для здорового развития детей. Мы можем взглянуть на проблему таким образом: проведенное на природе время — это не часы досуга, это самый существенный вклад в здоровье наших детей (а к тому же и в наше собственное). Американские родители уже привыкли к медиамантре — эгоистичные стяжатели, больше думающие о своих машинах, чем о детях. Тем не менее у большинства родителей очень обострено чувство ответственности, но лишь до того момента, с которого, по их мнению, начинается время расслабления и досуга. И не важно, идет речь об их досуге или о досуге их детей, — здесь они потворствуют собственным желаниям. Если перенести общение с природой из раздела «досуг» в раздел «здоровье», вероятность того, что мы возьмем детей с собой в поход, возрастет, как возрастет и вероятность того, что нам там будет весело. Такое изменение взгляда на природу очень важно. Ставки слишком высоки, и когда дети достигают подросткового возраста, последствия становятся очевидны. Тоня Берман, преподаватель биологии в одной из средних школ моего города, приводит обычный список подростковых проблем. Она встречает таких детей, которые дома недоедают, и таких, кто после школы становится грозой всех соседей. Но все больше и больше сталкивается она с иной бедой. Тоня назвала ее «синдромом суперребенка». «Вы уже слышали о супермамах, — говорит она, — то есть о женщинах, которые во всем стараются добиться совершенства. Они лезут из кожи, чтобы сделать карьеру, бьются из последних сил над семейным обедом, без конца учат детей, подсовывая им карточки с текстами, очертя голову бросаются на благотворительные мероприятия… и так далее». И правда, в последнее время журналы для родителей полны нравоучительных историй о том, как такие супермамы (как, впрочем, и суперпапы) разбиваются и сгорают в один миг. «А как же дети, которые мечутся в том же круговороте и порой вынуждены бежать еще быстрее?»

Когда Берман попросила учеников написать рассказ о том, на что им не хватает времени, одна из девочек-подростков перечислила все пункты своего расписания и свое отношение к каждому. Здесь приведены некоторые из них: «Во время теннисного сезона я играю в теннис; возглавляю клуб общественной поддержки, являясь его президентом; посещаю курсы в колледже, на которых нас учат работе с нетрудоспособными людьми; добровольно выполняю разные общественные поручения, помогаю заботиться о детях, посещаю еще шесть специализированных предметов (для того чтобы иметь преимущества при поступлении в колледж), являюсь по-настоящему хорошим другом, даю советы приятелям, потому что не хочу подводить не только друзей, но и людей вообще».

Во время зимних и весенних каникул эта ученица продолжала общественную работу и занималась, чтобы в следующем семестре сразу включиться в работу. Она гордилась собственной честностью, но внутри у нее все протестовало, когда она видела, что другие ученики — как правило, обманывающие — лучше справляются с контрольными. «Я очень беспокоящийся человек (если есть такое слово), — написала она. — Я принадлежу к числу тех, кто слишком много обо всем думает». После нескольких особенно напряженных недель у нее наступил спад, очень ее испугавший. Что если она не сможет вернуться к прежнему распорядку? Что будет тогда? «Я подумала о самоубийстве. На себя мне было плевать, я скорее была готова навредить себе, чем родителям или друзьям. Я ужасно страдала, и им не следовало знать, что тогда со мной творилось: о моей слабости, о неудачах, о той ненависти, которая была во мне ко всему на свете». Это не просто отражение подростковых страхов, а один из примеров, демонстрирующих причину роста попыток самоубийства среди подростков. Могла ли эта девочка обратиться за помощью к родителям? Она чувствовала, что нет: «Они не представляли, какая я на самом деле, видели во мне только то, что хотели». Она сказала, что ее могло бы не быть здесь сегодня, если бы не такие люди, как миссис Берман, ее учительница биологии, которая вовремя пришла ей на помощь.

Приучение детей к самодисциплине имеет непреходящую ценность в деле родительского воспитания, но не в меньшей мере важно и развитие творческого начала, способности удивляться. Если родители узнают, какую несоизмеримо важную роль в этом плане играет общение детей с природой, им, возможно, легче будет прийти к желательному равновесию. Конечно, многие родители задумываются над тем, как переориентировать детей, и ищут новые пути. Тина Кафка, у которой два сына — студенты колледжа, сомневается в том, что дети так уж много запомнят из расписания, которому она стремится подчинить их жизнь:

«Когда я вспоминаю свое детство, то особенно ярко передо мной встают картины, как я залезала на дерево или как мы играли в пиратов в овраге за домом, а еще как мы съезжали по склонам этого оврага на картонках. Но я поняла только теперь — после того как поговорила со своей мамой и она рассказала мне, как много всяких игр и занятий устраивала она для меня в детстве как приглашала друзей к нам домой, и всякое такое, — что по свободное время, когда я играла в овраге, возможно, заняло совсем немного часов моего детства. Но именно эти часы особенно ярко запечатлелись в памяти. Так и со своими детьми я часто с изумлением отмечаю, что некоторые события, которые я тщательно планировала, довольно быстро стираются событий, которые я сама припоминаю с трудом. Мы, взрослые наших детей очень значительными, на наш взгляд, событиями. Но то, что действительно оседает в их душах, не подвластно нашему контролю. Иногда я начинаю удивляться, почему это мы думаем, что контроль столь необходим».

10. Синдром страшилы возвращается

Сердце человека вдали от природы черствеет. [Лакота] знал, что тот, у кого недостает уважения ко всему растущему и живущему, вскоре в достаточной мере не будет уважать и людей.

Лютер Стоящий Медведь[61]

Страх — самая могущественная сила, стоящая на пути родителей и не позволяющая им дать собственным детям ту самую свободу, которой они, родители, с таким наслаждением пользовались в юные годы. Страх — это эмоция, отделяющая развивающегося ребенка от жизненно необходимой ему природы. Страх перед движением, перед преступлением, перед подозрительными незнакомцами — да и перед самой природой.

Пространство, в котором проходит жизнь ребенка, сжимается все плотнее и плотнее. В 1991 году изучение трех поколений девятилетних детей показало, что между 1970 и 1990 годами радиус вокруг домов j где детям позволяли ходить без взрослых, уменьшился настолько, что в конце периода составил одну девятую того, что существовало в 1970 году. В 2003 году в зимнем выпуске журнала American Demographics компания TNS сообщила, что 56 % сегодняшних родителей признают: им к десяти годам разрешалось ходить в школу пешком или ездить туда на велосипеде. Сегодня только 36 % тех же самых родителей говорят, что их детям следует дать такую же свободу. В независимых работах исследовательско-консалтинговой компании Тейлора показано, что 41 % детей в возрасте от восьми до одиннадцати лет волнует проблема собственной безопасности в своем районе.

Когда Робин Мур, специалист по ландшафту и играм, в 1980 году изучал район залива Сан-Франциско, он объединил свои данные с данными международного исследования и пришел «к одному неизбежному заключению»: увеличение местного и транзитного транспорта «стало одной из основных причин ограничения пространственными барьерами развития детей, что в свою очередь делает невозможным изучение родных мест, в которых живут дети, — включая их естественные характеристики и составные части».

Однако у меня есть «ненаучное» ощущение, что с 1980 года боязнь незнакомцев, а еще сильнее — смутный, необъяснимый страх превысили боязнь транспортного движения. Из-за этого многие дети даже не знакомятся с местами, в которых они живут, не знают местных парков и не представляют, какие уголки природы уцелели на окраинах.

Задолго до того как теракт 11 сентября усилил наш общий страх, я провел день в семье Фицсиммонсов в городе Суортморе в штате Пенсильвания. Они живут в доме викторианского стиля. Качели на веранде перед домом слегка скрипят на ветру. Суортмор — не городок, а идиллия: со старыми большими деревьями, маленькими детьми и широкими пешеходными дорожками, в котором, как позднее рассказал мне Фицсиммонс, существует только одно правило — никто не имеет права обидеть ребенка и причинить вред дереву. Короче говоря, где угодно, только не здесь можно предположить, что встретишь родителей, которые боятся за своих детей. И все же Бет рассказала мне следующее:

«Когда я была ребенком, лес начинался прямо от той улицы, где мы жили, и я обычно вставала утром часов в шесть и шла туда часа на два, на три — собирала голубику. Никто за меня не беспокоился… Ружья и наркотики — вот причина, почему мы запрещаем сейчас детям делать то, что им, возможно, хотелось бы делать. Сегодня полно сумасшедших. Все изменилось. Даже если [моя дочь] Элизабет отправляется в Крам-Крик за колледжем, я заставляю ее брать с собой собаку и проверяю, что она идет не одна».

Я был удивлен, узнав, что в Канзасе страхов не меньше, чем в Пенсильвании. Один папа рассказывал:

«У меня есть одно правило. Я хочу двадцать четыре часа в день и семь дней в неделю знать, где находится мой ребенок. Я должен знать, где он. В каком он доме. В каком конкретно месте. Какой там номер телефона. Я так хочу. Оба моих ребенка знают, что я убежден: в мире полно сумасшедших людей. Так оно и есть. Где только ни встретишь этих безумцев. Полно людей, которых нужно лечить годами, а потом засадить в тюрьму.

Но они на свободе, разъезжают в машинах, с ружьями на сиденьях. И нужно же что-то делать в такой ситуации. Я бы не решился позволить своим детям одним пойти в парк. Да и все говорят, что нельзя оставлять их одних».

То же самое было в Канзасе. Приятная учительница средних лет с горечью говорила о том, что в повседневной жизни неизменно присутствует теперь страх.

«Я недавно стояла в очереди в аэропорту, и маленький мальчик обошел стойку, за которой был кассир, и заглянул за нее. Мама тут же сказала ему: „Хочешь, чтобы тебя кто-нибудь утащил? Зачем ты от меня уходишь?“ А я стояла в очереди за ними и про себя думала, что я ведь совсем не похожа на тех, кто крадет детей. Но мы с раннего возраста учим наших детей всего остерегаться. Мы лишаем их поры невинности. Моим семиклассникам приходится сталкиваться с ситуациями, о которых мы не имели представления, пока не повзрослели. Учить детей осторожности в разумных пределах при общении с незнакомыми людьми очень важно; они должны знать, как сказать „нет“ человеку, который может оказаться одним из тех, кто способен обидеть ребенка. Но наше представление об опасности должно иметь разумные пределы. Нельзя забывать о вреде, который может быть причинен ребенку в тех семьях, где его учат никогда не разговаривать с незнакомыми взрослыми, забывая, что он живет в обществе, где потребность в коммуникации все более возрастает. Действуем ли мы в интересах ребенка?»

Как ни странно, но представление многих американцев о лесах вернулось к тому дремучему и необоснованному страху, с каким наши далекие предки боялись страшилу, прячущегося в ветвях деревьев.

В оцепенении от страха

В начале 1990-х годов Джоэл Бест, тогда профессор и глава департамента социологии в городе Фресно штата Калифорния, занимался исследованиями «страха перед незнакомцами», в частности перед терроризмом на Хеллоуин. Он обратил внимание на рассказы о конфетах, начиненных наркотиками или булавками, бритвенными лезвиями или ядом; изучил семьдесят шесть историй подобного типа и питаемые слухами сообщения, публиковавшиеся с 1958 по 1984 год в New York Times, Chicago Tribune, The Los Angeles Times и Fresno Bee. Он заявил: «Мы не обнаружили ни одного случая, когда ребенок был убит или серьезно пострадал от недоброкачественных конфет. Хеллоуин-садист — это городской миф». В 2001 году Бест, теперь уже профессор университета в Делавэре, привел обновленную им информацию в книге «Проклятая ложь и статистика» (Damn Lies and Statistics): «Каждые два года, начиная с 1950-го, удваивается количество американских детей, застреленных из ружья». Далее следует получивший широкую известность официальный отчет, который обязан своим рождением материалам Фонда защиты детей в середине 1990-х годов. Бест назвал его статистические данные самыми ошибочными из когда-либо распространявшихся в мире. «Если бы это число удваивалось каждый год, тогда после двух детей, застреленных в 1951 году, четверо уже были бы убиты в 1952-м, в 1953-м — соответственно восемь и т. д.», — пишет он. В 1983 году количество застреленных детей должно было бы составлять 8,6 млрд (цифра, почти вдвое превышающая население Земли того времени). В соответствии с подобным неудержимым процессом количество американских детей, застреленных только в 1987 году, превысило бы предполагаемое общее население земного шара со времени появления первого человека. «Чудовищная нелепица» — вот как назвал это Бест.

Я, в свою очередь, назову подобное явление «синдромом страшилы».

На волне паники, охватившей общество при первом исчезновении ребенка лет десять назад, некоторые организации по поиску пропавших детей заявили, что четыре тысячи детей в год убивают неизвестные люди. Это неверно, объяснил Дэвид Финклехор, начальник лаборатории изучения семьи в университете Нью-Гемпшира, проводивший совместно с Министерством юстиции в 1990 году исследование случаев похищения детей, которое считается самым полным и точным по этой теме. Большинство похитителей были не незнакомцами, а членами семьи либо знакомыми этой семьи. Во-вторых, точное ежегодное количество похищений в год составляло двести или триста человек и сейчас остается на этом же уровне.

Финклехор называет эпидемию страха похищения детей незнакомцами «оптической иллюзией», вызванной возросшей тревогой в обществе, широким сотрудничеством органов правопорядка и групп помощи пропавшим детям и шумихой в средствах массовой информации. Обратимся к последним. В 1990 году, изучая в течение пяти лет работу радиостанций Лос-Анджелеса, Фрэнк Гильям, профессор политологии Калифорнииского университета в Лос-Анджелесе и первый помощник директора Центра по изучению американской политики, обнаружил, что в местных теленовостях в обязательном порядке специально для «накачивания» общественного сознания выстраивается «сценарий преступлений», искаженную стенограмму которого мы постоянно храним в сознании. «Вечерние новости, производящие более глубокое и сильное впечатление, чем печатное слово, способствуют распространению расизма и насилия, — говорит он. — Те, кто их смотрит, автоматически связывают преступление с расовой принадлежностью преступника».

Но разве телевидение не просто рассказывает нам хоть и о неприятных, но все же реальных событиях? «Нет, — говорит Гиллиам. — Насильственные преступления, связанные с расовой принадлежностью, диспропорционально доминируют в местных новостях». В Лос-Анджелесе представленная картина насильственных преступлений ошеломляюще искажает реальность — фактически из преподнесенных публике 30 случаев убийств совершается одно. Некоторые новостные программы стараются поддерживать равновесие в подаче информации о преступлениях. И все же Гильям настаивает, что новости «грузят» нас, навязывая «грубые стереотипы, представляя членов групп расовых меньшинств», формируя общественное мнение и порождая необоснованный страх.

Такой страх, наоборот, может осложнить жизнь наших детей. В 1995 году «опрос недоверчивости» показал, что 47 % участников характеризуют себя как недоверчивых, в то время как в середине 1970-х к этой категории себя причисляли только 40 %. «Люди стали считать социальные контакты более опасными, чем они есть на самом деле», — говорит Линн Гендерсон, клинический психолог, приглашенный на работу в Стэнфорд. Она высказывает опасение, что, предпочитая держать детей дома под строгим контролем, родители тем самым лишают их возможности обрести уверенность в себе и умение ориентироваться в жизненных ситуациях, научиться общаться с соседями, строить цельное общество — а ведь это единственная защита от психопатов.

Чрезмерный страх может повлиять на личность и привести к серьезным изменениям в поведении человека; он может вызывать даже структурные изменения мозга. Это же может произойти и с культурой в целом. Каково будет нашим детям расти в окружении, контролируемом как в социальном, так и в природном планах, среди распланированных систем, в домах, где все регламентируется сообществами в соответствии с заключенными договорами, обнесенными заборами с запертыми воротами, с установленными системами наблюдения? При таком образе жизни ни одна семья не сможет посадить сад! Хотелось бы знать, как выросшие в условиях такого контроля дети будут представлять себе свободу, когда станут взрослыми?

Сейчас родители могут купить своим чадам весело раскрашенный браслет весом меньше ста граммов, так называемый персональный локатор (глобальная система навигации и определения положения GPS), позволяющий определить местонахождение владельца, и запереть его наглухо на запястье ребенка. Если такой водонепроницаемый браслет срезать или снять силой, его непрерывный сигнал трансформируется в сигнал тревоги, который известит операторов срочной помощи. По крайней мере на первый взгляд сопротивление повсеместной слежке за каждым кажется не только бесполезным, но и эгоистичным — мы же все любим наших детей и хотим их защитить. Но эта гарантия свободы, или только ее иллюзия, может оказаться купленной по слишком опасной цене. Представьте себе будущие поколения детей, воспитанные на неизбежности того, что каждый день, каждый миг, в любом месте, где бы они ни находились, за ними неотступно следит электронное око нового мира, в котором забыли, что такое смелость. Такие технологии, может, и сработают на какое-то время, но подспудно они создадут у людей ложное ощущение безопасности и не станут достойной заменой проверенных временем сил, противостоящих преступности: это активная позиция общественности, больше внимательных глаз на улицах и сами дети, которые умеют за себя постоять.

Когда страшилищем становится природа

Страх перед незнакомцами — не единственная причина, из-за которой семьи все более ограничивают жизненное пространство своих детей. Дети и взрослые начинают воспринимать природу как своего естественного врага как страшилище, стоящее не на их стороне, ужас перед которым еще менее доступен пониманию.

Неужели наши отношения с внешней средой так изменились или, если точнее, регрессировали? Первые поколения американцев не были излишне оптимистичны, оценивая свои шансы на выживание в этом величии природы. Когда развивающееся человечество вторгалось на территорию медведей и пум, дикие животные и в самом деле иногда нападали на людей, напоминая нам, почему наши предки видели в природе угрозу.

Величайшие наши парки, когда-то служившие нам убежищем от всех городских проблем, стали восприниматься как места весьма подозрительные — по крайней мере так считают средства массовой информации. Несколько лет назад рабочий из мотеля признался ФБР, что он убил троих посетителей Йосемитского парка[62], а потом прямо в парке обезглавил одного студента-биолога. Другие истории последнего времени окончательно подорвали веру американцев в пользу прогулок на свежем воздухе. В Вашингтонском Олимпийском национальном парке в 1998 году было совершено восемьдесят два взлома автомобилей, отмечено сорок семь случаев вандализма, шестьдесят четыре случая злоупотребления алкоголем и наркотиками, одно изнасилование и одно нападение с применением оружия. Смотрители парка теперь имеют при себе полуавтоматическое оружие. В 1998 году на территории Грейт Смоки Маунтинс[63] душевнобольной ландшафтный рабочий, любитель церковного пения, убил выстрелом смотрителя службы национального парка Джо Колодски. В других местах стреляли еще в двоих парковых смотрителей, один из которых, из парка Орегонз Освальд Уэст Стейт, скончался.

Фильмы подливают масла в огонь. Человек-волк 1930-х годов не идет ни в какое сравнение с ужасом, преподносимым бесконечной чередой фильмов о маньяках в летних лагерях или «Ведьмой из Блэр» — фильмом ужасов, действие которого разворачивается в лесу.

Джерри Шад, известный натуралист и автор серии путеводителей «Пешком по полям» (Afoot and Afield), рассказывающий о дальних районах Южной Калифорнии, неустанно работает над тем, чтобы помочь молодым людям наладить связь с миром природы. Вот что он пишет:

«Каждый семестр я приглашаю студентов с моего курса физики из колледжа в городе Меса, штат Аризона, в поход к горной обсерватории. Студенты должны написать краткий отчет о том, что они узнали или что поразило их больше всего. Из года в год остается все меньше и меньше студентов, которые имеют представление о том, что находится в одном часе ходьбы от Сан-Диего. Все меньше остается тех, кто до нашего путешествия видел Млечный путь. Большинство студентов бывают поражены тем, что они видят и узнают, но все-таки многих из них поход откровенно пугает. Многие говорят о том, как выглядят деревья в сумерки, и говорят почти теми же словами, что и в „Ведьме из Блэр“».

В 1970-х годах беспокойство по поводу загрязненного воздуха, экономии энергии и страх перед незнакомцами соединились с новыми технологиями. Новые дома, рабочие места, общественные здания, школы превратились в виртуальные биосферы, изолированные от внешнего мира не открывающимися окнами. В поисках альтернативного безопасного места для детских игр некоторые родители привозят детей в рестораны фастфуда и отпускают их на бесплатную игровую площадку побродить по туннелям-лабиринтам или поиграть с мячами.

Реальные опасности в природе, конечно же, существуют, но средства массовой информации сильно их преувеличивают. Реальность не такова. Возьмем, к примеру, боязнь бывать в парках.

Джо Колодски был третьим представителем службы парков в США, убитым при исполнении служебных обязанностей, за все восемьдесят два года существования этой службы. Как сообщает The Seattle Times, уровень преступности в Олимпийском национальном парке «нельзя назвать всплеском преступности», если учесть, что в парке бывает 4,6 млн посетителей. Трудно найти город с таким населением, который мог бы похвастаться столь низким уровнем преступности. За прошедший год американские национальные парки посетили 286 млн человек, и лишь единицы пострадали от чего-то более серьезного, чем комариные укусы.

Фактически уровень преступности в большинстве лесопарков снижается. С 1990 по 1998 год число зафиксированных там ограблений сократилось со 184 до 25, убийств — с 24 до 10, изнасилований — с 92 до 29. Йосемитский парк стал практически одним из самых безопасных национальных парков. Убийство молодого студента-биолога, при всей его трагичности, было здесь единственным за десять лет.

Вы боитесь львов, тигров или медведей? Количество нападений ничтожно мало. Или вируса Западного Нила[64]? Но комары, привлеченные ярким электрическим светом, могут принести его в любое помещение. И коричневый паук-затворник — порою более ядовитый, чем любая гремучая змея, — предпочитает жить в помещениях. Он обычно прячется в одежде, оставленной на полу, и кусается только в безвыходном положении, попав между одеждой и кожей ее владельца. Как бы мы ни боялись улиц, дети могут столкнуться с еще большими опасностями в собственном доме. Агентство по защите окружающей среды предупреждает, что загрязнение воздуха в помещении считается угрозой здоровью номер один в ряду национальных бед — оно в два — десять раз опасней загрязнения воздуха вне помещения. В помещении ребенок подвергается воздействию спор токсических плесневых грибков, растущих под коврами, а также бактерий и аллергенов, разносимых домашними насекомыми, равно как и воздействию угарного газа, радона и свинцовой пыли. Уровень содержания аллергенов в новом, наглухо закрытом здании может быть в двести раз выше, чем в помещении старого типа. Журнал Pediatric Nursing публикует данные о том, что через игровые площадки, оборудованные для детей в помещениях ресторанов, могут распространяться серьезные инфекционные заболевания: «Хотя эти коммерческие заведения общественного питания должны соответствовать модели предприятий общественного питания, работающих по принятым санитарным нормам», их принципы работы не соответствуют «рекомендациям по уборке и дезинфекции детских игровых площадок, принятым Центром контроля заболеваний».

Некоторые специалисты считают, что существует связь между играми детей в помещении (не говоря уже о ресторанах фастфуда) и эпидемией ожирения среди детей. По иронии судьбы, поколение родителей, зациклившееся на закаливании, воспитывает поколение физически слабых людей. По данным президентского совета по физкультуре и спорту, Две трети американских детей не могут сдать основные физкультурные нормативы: 40 % мальчиков и 70 % девочек в возрасте от шести до семнадцати лет не могут подтянуться более одного раза; у 40 % детей отмечаются признаки заболеваний сердца и органов кровообращения.

Так где же она, эта самая большая опасность? Вне дома, среди лесов и полей? Или на диване перед телевизором? Одеяло, слишком плотно укутывающее ребенка, может привести к нежелательным последствиям. Мы можем дойти до того, что начнем учить детей, что жизнь слишком рискованна, но вместе с тем нереальна, что есть медицинские (а там, где они не помогают, иные законодательные) средства против любой ошибки. В 2001 году British Medical Journal заявил, что с настоящего момента он категорически против того, чтобы на его страницах появлялись слова «несчастный случай», подразумевая под этим, что, хотя большинство плохих случаев происходит с хорошими людьми, все плохое можно было предвидеть и предотвратить, приняв соответствующие меры. Подобный абсолютизм в мышлении не просто вводит в заблуждение, но и реально опасен.

11. А нужно ли нам естествознание: образование как преграда на пути к природе

Для человека, в естествознании не сведущего, пройтись по проселочной дороге или вдоль берега моря — это все равно, что проследовать по галерее, в которой девять десятых всех картин повернуто лицом к стене.

Томас Хаксли[65]

Вот такую историю рассказывает Дэвид Собел. Сто лет тому назад по берегу моря бежал мальчик с самодельным ружьем, сделанным из свинцовой трубки. Время от времени он останавливался, прицеливался и стрелял в чайку. Сегодня такого рода занятия приведут, скорее всего, к временному пребыванию в заключении в местах для несовершеннолетних правонарушителей, но тогда для юного Джона Муира[66] это был один из способов контакта с природой (кстати, стрелок он был никудышный и, по всей видимости, не убил ни одной чайки.) Муир продолжал в том же духе и в конце концов стал инициатором современного движения по борьбе с загрязнением окружающей среды.

«Каждый раз, когда я читаю своим студентам о том, как Муир стрелял в чаек, они приходят в состояние шока. Они не могут в это поверить», — говорит Собел, один из руководителей Центра образования на основах краеведения Антиохского колледжа в Новой Англии. Этот пример он использует для иллюстрации того, насколько сильно изменилось взаимодействие между детьми и природой. Специалисты в новых областях психологии, связанной с защитой окружающей среды (в центре внимания которой психология людей, посвятивших себя охране окружающей среды, и экопсихология, изучающая влияние экологии на психику человека), заметили, что американцы становятся все более и более урбанизированными, а их отношение к животным меняется самым парадоксальным образом.

Для людей, привыкших к городской жизни, вопросы, откуда берется пища и каковы реальные законы природы, становятся все более абстрактными. В то же время население городов более склонно выступать в защиту животных или испытывать страх перед ними. Хорошая сторона здесь в том, что сегодняшние дети не стремятся убивать животных ради забавы, плохая — в том, что люди настолько оторваны от природы, что либо идеализируют ее, либо боятся. Это две стороны одной медали, потому что человек склонен идеализировать или бояться неизвестности. Собел, один из самых известных мыслителей в области образования и природы, увидел причину подобного явления в экофобии.

Что такое экофобия

По определению Собела, экофобия — это боязнь экологической катастрофы. В своем старом, более поэтичном значении экофобия — боязнь собственного дома. Верны оба определения.

«Пока этноботаники углубляются в тропические леса в поисках новых растений для медицинских целей, экологи, родители и учителя прокладывают свой путь к второклассникам и третьеклассникам, чтобы рассказать им о том, что же такое тропические леса», — пишет Собел в книге «Основы экофобии: вернемся к глубокому изучению природы» (Beyond Ecophobia: Reclaiming the Heart in Nature Education). «От Брэтлеборо в Вермонте до Беркли в Калифорнии школьники… смотрят видеофильмы о положении местного населения, вытесненного из мест своего обитания из-за вырубки лесов и добычи нефти. Они узнают о том, что за время, которое пройдет с конца утренней перемены до начала ланча, более четырех тысяч гектаров тропических лесов будет вырублено, и их место займет скот, предназначенный для гамбургеров фастфуда».

В теории дети «узнают, что, собирая для вторичной переработки газеты и картонные коробки из-под молока, они помогут спасти планету», и, подрастая, будут чувствовать себя ответственными за судьбу земли, «голосовать за кандидатов, включающих в свои программы пункт о защите природы и покупающих энергосберегающие машины». А может, и нет. Не исключено и противоположное, полагает Собел. Если классные комнаты будут завешаны плакатами об экологических злоупотреблениях, мы можем прийти к тому, что это может незаметно породить отчуждение ребенка от природы. В стремлении заставить детей почувствовать ответственность за мировые проблемы мы выбиваем у них почву из-под ног. Не имея достаточного непосредственного опыта общения с природой, дети начинают связывать ее в своем сознании с ужасом апокалипсиса, а не с радостью и чудом. Собел предлагает следующую аналогию этого процесса. В случае физического или сексуального насилия дети учатся уходить от боли. Эмоционально они закрываются. «Я опасаюсь того, что наш во всех отношениях правильный курс обучения экологии просто ведет к тому, что дети отдаляются от природы, вместо того чтобы к ней приближаться. Природный мир подвергается постоянному насилию, и дети не хотят быть к этому причастными».

Для некоторых экологов и преподавателей это утверждение сродни богохульству. Есть и такие, кто согласен с тезисами экофобии. Дети узнают о проблемах тропических лесов, но зачастую не имеют представления о лесах своего района или, как говорит Собел, «даже о поляне, что начинается за порогом школы». Он отмечает: «Детям не так-то просто представить себе жизненные циклы бурундука или млечных растений, то есть тех организмов, которые рядом с ними. А это тот фундамент, на котором можно построить изучение оцелотов и орхидей».

В какой-то мере курс изучения тропических лесов соответствует программе средней и высшей школ, но не начальных классов. Не все преподаватели зашли так далеко, однако они полностью согласны с базовым утверждением Собела о том, что курс природоохранного образования не сбалансирован. Этот вопрос стоит в центре дебатов по поводу учебных планов, особенно в сфере естественных наук. Один из учителей сказал мне: «Сетка расписания, в которой увязываются общегосударственные дисциплины и предметы узкой специализации, трещит по швам, разрываясь между передаваемым из поколения в поколение практическим обучением и обучением исключительно по учебникам».

Если учителям суждено наладить порванную связь между молодежью и миром природы, они, как и большинство из нас, должны противостоять тем последствиям, к которым непреднамеренно привело образование, основывающееся на абстрактно-научном подходе, то есть противостоять экофобии и отмиранию естественно-научных дисциплин. Не менее важна волна реформ образования, базирующегося на тестах, оно стало ведущим в конце 1990-х годов и оставило мало места для традиционного изучения природы на практике. Хотя некоторые педагоги-первопроходцы плывут против течения, участвуя в международных движениях и поддерживая рост образования на базе изучения природы в классе и вне его (о чем будет рассказано в последующих главах), многие образовательные учреждения и тенденции настоящего времени являются, по существу, частью проблемы.

Силиконовая вера

Джон Рик, которого я уже ранее цитировал на страницах, отведенных проблеме вводимых общественностью ограничений на игры, — учитель по призванию, оставивший инженерную профессию, чтобы учить восьмиклассников математике. Он обескуражен тем, что из классов исчезло изучение самой природы, его заменили дискуссии об экологических катастрофах.

Я попросил Рика рассказать, как он представляет себе класс, где царит атмосфера увлеченности естественными науками. «Я все время прихожу в класс, где нет и следа природы, — ответил он. — К сожалению, таковым является сегодня практически любой, в который вы зайдете. Наши классы стали до такой степени индустриализированными, что места для природы не остается и в школьной программе». Школьная программа, принятая после реформы, ограничила многие области уроками чтения, письма и математики. Конечно, это жизненно важные предметы, но, по мнению Рика (и я его разделяю), реформа слишком далеко ушла от того образования, которое принято считать всесторонним. Рик уточнил:

«В обществе, к которому мы готовим наших детей, главной ценностью является жизнеспособность потребителя. О работах Джона Муира, Рейчел Карсон или Алдо Леопольда[67] очень редко (если вообще когда-нибудь) рассказывают детям в средней школе. Даже в тех областях науки, где изучение природы могло бы сыграть важную роль, преобладает механистический, отстраненный взгляд на природу. Как работает сонар летучей мыши, как растет дерево, какой состав почвы способствует быстрому росту урожая? Дети представляют себе природу как лабораторный эксперимент.

Какова альтернатива? Я так и вижу класс, развернутый лицом к природе как в переносном, так и в прямом смысле. Классными комнатами станут лесные угодья, здания будут обращены к природе, территория школы будет покрыта садами. Учиться читать и писать будут по работам натуралистов. Математика и науки будут рассматриваться как способ объяснения загадок природы, как потенциал для удовлетворения потребностей человека; это поможет понять, как все в мире взаимосвязано. Всестороннее образование будет означать изучение базовых принципов, оно приведет к развитию общества, которое, заботливо ухаживая за природой, одновременно вносит свой вклад в процветание человечества. Ценность прогресса не нуждается в патенте. Прогресс измеряется нашей способностью взаимодействовать с природой и нашим умением ее сохранять. Можем мы научить детей, глядя на цветок, видеть его всесторонне: и красоту его, и здоровье экосистемы, и его целебные свойства?»

Наша система образования очарована, прямо-таки загипнотизирована тем, что можно было бы назвать силиконовой верой: близоруким представлением о том, что в высоких технологиях — путь к спасению. В 2001 году «Альянс в защиту детства», некоммерческая организация в Колледж-Парке, штат Мэриленд, выпустила в свет «Фальшивое золото: критическая оценка детства за компьютером» — документ, который поддержали более восьмидесяти пяти экспертов в области неврологии, психиатрии и образования, включая Диану Равич, бывшего помощника министра образования США, Мерилин Бенойт, избранного, но еще не вступившего в должность президента Американской академии детской и подростковой психиатрии, ученого-исследователя Джейн Гудалл. В «Фальшивом золоте» указано, что тридцать лет исследований в области технологий образования со всей определенностью привели к одному: к связи между компьютером и обучением детей (некоторые стандартные тесты показали, что программы «заучивай и практикуйся» приводят к довольно скромному повышению результатов: они дают ученику гораздо меньше, чем занятие с педагогом один на один). Подписавшие «Фальшивое золото» обратились с предложением установить мораторий на использование компьютеров при обучении детей в школах, пока главный врач не даст заключение по поводу опасности воздействия компьютеров на здоровье детей. Удивила реакция общественности. Сразу после опубликования документа был проведен интернет-опрос, участников которого спрашивали, поддерживают они мораторий или нет. Из трех тысяч ответивших с предложением согласились 51 %. И все они — пользователи Интернета.

Однако проблема заключается не в самих компьютерах, а в том, что они оказались средством, зависимость от которого приводит к вытеснению иных путей обучения, в частности через приобщение к искусству и природе. Щедро направляя деньги и средства на электронику, мы допускаем, чтобы менее модные, но более эффективные средства обучения приходили в упадок.

Тот факт, что искусство стимулирует процесс обучения, давно признан. В 1995 году анализ, проведенный Советом колледжей, показал, что студенты, изучавшие искусство более четырех лет, набрали на сорок четыре балла больше по математике и на пятьдесят девять баллов больше по словесности при тестировании на SAT[68]. При этом за прошедшее десятилетие изучение музыки в общеобразовательных школах было сокращено на треть. За этот же период ежегодные затраты на технологические усовершенствования в школах утроились и достигли 6,2 млрд долларов. С начала 1999 до сентября 2001 года на технологические разработки в образовании, по данным Мерил Линч и компании, ушло около 1 млрд долларов. Одна из компаний по разработке компьютерного программного обеспечения сейчас рассматривает как целевую группы детей возраста от одного дня. Кроме того, во многих общеобразовательных школах продолжается сокращение искусствоведческих дисциплин и все меньше и меньше осуществляется проектов, нацеленных на практическое изучение природы вне помещений.

Во многих школьных программах искусство оказалось на задворках Сказать то же самое о предметах, на практике изучающих живую природу, нельзя. Пока нельзя. В последние годы дальновидные преподаватели и природоохранные организации пришли непосредственно в классы и нашли путь к умам молодежи, особенно на начальном и среднем уровнях обучения. Основанное на экспериментах, базирующееся непосредственно на изучаемом месте или ориентированное на окружающую среду образование предлагает многообещающую альтернативу. Сторонники возрождения интереса к изучению искусства в школах успешно доказывают, что искусство стимулирует интерес к математике и естественным наукам. Основываясь на ранее проводимых исследованиях, аналогичные аргументы могут привести и те кто убежден, что изучение природы стимулирует познавательный интерес и помогает решить проблему дефицита внимания.

Однако школы моего округа — шестого по величине в Америке — представляют собой яркое подтверждение синхронности в обучении не хватает. Округ Сан-Диего по размерам и населению превосходящий некоторые штаты в плане экологии и социологии может выступать Америкой в миниатюре. Фактически видов, которым грозит опасность исчезновения, здесь больше, чем в других округах США, расположенных на континенте. Организация Объединенных Наций объявила его одним из двадцати пяти «горячих точек» биологической вариативности. И все же, несмотря на это, ни одна из сорока трех школ округа не ввела курс изучения местной флоры и фауны. Отдельные добровольцы, включая сотрудников местного музея естествознания, делают все, что в их силах. Такое пренебрежительное отношение в порядке вещей не только здесь, но и по всей стране.

Смерть естествознания

Хотя в настоящей волне школьных реформ не отмечается особого дружелюбия к природе, отдельные учителя не без помощи родителей, сотрудников музеев естествознания и прочих добровольцев могут многое сделать для улучшения ситуации и без официальных санкций. И все же, чтобы действовать по-настоящему эффективно, необходима не просто активность преданных делу добровольцев. Надо рассмотреть проблему разрыва в отношениях между учениками и природой. Мы должны сделать все возможное, чтобы поддержать появившееся движение, называемое сейчас «За эмпирическое образование». Мы должны дать отпор силам, мешающим нашему сегодняшнему сближению с природой, среди помех и утрата уважения к природе, и отмирание естествознания в курсе высшей школы.

Несколько лет назад я сидел в беспорядочно заставленном кабинете Роберта Стеббинса, заслуженного профессора в отставке Калифорнийского университета (Беркли), в Музее зоологии позвоночных. В детстве он прошел школу в горах Санта-Моники, где научился, сложив ладони у рта, «кричать по-совиному». Природа для него так и осталась волшебством. Более двадцати лет написанная и проиллюстрированная Стеббинсом книга-справочник «Справочник западных рептилий и амфибий» (A Field Guide to Western Reptiles and Amphibians) остается неоспоримым авторитетнейшим руководством по герпетологии и вдохновляет молодежь на изучение змей. По мнению Стеббинса, наше отношение к природе изменилось из-за переоценки ценностей.

Десять лет он со своими студентами ездил в пустыни Калифорнии, описывая жизнь животных в районах, где часто можно встретить автомобили повышенной проходимости или вездеходы. Стеббинс обнаружил, что 90 % беспозвоночных животных — различных насекомых, пауков и других членистоногих — были уничтожены в изъезженной вездеходами пустыни. Пока мы разговаривали, он вставил слайды в старенький диапроектор. «Посмотрите, — сказал он, — между этими снимками — десять лет». Раны и порезы, шрамы, которые останутся на века. Корка пустыни, вспоротая резиновыми колесами, огромные облака пыли, поднимающиеся высоко в атмосферу; застреленная пустынная черепаха со следами шины, раздавившей ее панцирь; фотографии с воздуха, сделанные около Блита в Калифорнии, — на них древние и загадочные индийские рисунки таких огромных размеров, что их можно рассмотреть только с воздуха. На изображении оленя и по его бокам, и по спине, и через его голову проходят когтистые отметины, оставленные колесами вездеходов. «Если бы только эти люди знали, что делают», — сказал Стеббинс.

Но больше всего его расстроили не те разрушения, которые уже произошли, а то разорение, которое надвигается, та утрата чувства благоговения перед природой или хотя бы элементарного уважения к ней, которое передавалось из поколения в поколение. «Один раз я наблюдал за вездеходами. Я увидел двух маленьких мальчиков, пробиравшихся через дюны. Я побежал за ними. Хотел спросить, почему они не в машине — не потеряли ли они что-нибудь. Они ответили, что у них сломались велосипеды. Я спросил у них, что интересного они увидели в пустыне, не видели ли они ящериц. „Да, — сказал один из них. — Но ящерицы убегали“. Этим ребятам было скучно. Ничего их не заинтересовало. Если бы только они знали…»

Даже занимающимся на природе детям не привилась этика бережного к ней отношения. В одном из классов в Алпине, штат Калифорния, я встретил учеников начальной школы, которые, судя по отчетам, проводили гораздо больше времени на воздухе, чем малыши из других регионов. Некоторые из учеников в классе естественных наук видели рыжих рысей, играющих в горах; один из мальчиков видел пуму на участке, принадлежащем их семье. Многие из этих детей росли в этом отдаленном горном районе, потому что родители старались дать им возможность общаться с природой. Один мальчик рассказывал: «Моя мама не любила город, потому что там мало места отведено природе, поэтому они с папой решили переехать в Алпин. Мы жили в квартире. Моя бабушка живет еще дальше, у нее большие владения. В основном это луга, но есть даже и поросшие деревьями места. Я люблю там бывать, потому что туда приходит детеныш пумы и играет у нее во дворе. Когда я приезжал к ней в воскресенье и мы ходили кормить козлят, то видели рыжую рысь, которая пыталась ловить птиц. Вот было здорово!»

Я был так рад, что встретил детей, которые получали почти такое же удовольствие от общения с природой, как и я, но пока они рассказывали, стало ясно, что почти для половины из них контакт с природой происходил при поездке на маленьком четырехколесном вездеходе. «Мы с папой ехали по пустыне, и в основном не по дороге. Папа гоняет на внедорожниках. Он говорит, что так круто, если ты не на трассе, потому что можно встретить животных, ну и вообще весело, когда разгонишься». Другой мальчик: «Каждый год мы ездим в Юту, у маминого друга там целых три вездехода. Мы ездим на них просто так, повеселиться, но чаще — по ночам, чтобы посмотреть на животных: оленей, скунсов. А если оставить рыбьи потроха и ночью выйти посмотреть, то увидишь пятерых черных медведей — барибалов. Вот здорово!» И третий мальчик: «Каждые выходные мы ездим в пустыню, а там устраивают гонки. Там есть один холм, на который никто не может заехать, потому что он скалистый, так мы все поменяли. Поднимаемся туда наверх, а потом спрыгиваем с этих скал. А там наверху мы видели змеиные норы и змей. А в жаркие дни мы ходим охотиться на ящериц». А одна девочка без тени иронии добавила: «А у моего папы полноприводной внедорожник, и мы ездим по пустыне, а не на природе».

После того как прозвенел звонок и ученики разошлись, Джейн Смит, пять лет проработавшая в школе учителем, трудившаяся до этого в социальной сфере, в раздражении развела руками: «Меня это всегда поражает. Многие ученики не понимают противоречия между вездеходом и землей. И даже после того проекта, над которым мы работали неделю, об энергосбережении, они ничего не поняли. Просто ничего не увидели и до сих пор не видят. Каждую неделю Алпин пустеет. Люди семьями выезжают в пустыни и в дюны. Вот так и получается».

Некоторые из этих детей и их родителей наверняка лучше знают модели внедорожников, чем названия ящериц, змей, ястребов или кактусов в пустыне. Как сказала мой друг биолог Элейн Брукс, «люди редко способны по-настоящему ценить то, что не могут назвать». Или почувствовать. Что было бы, если вместо того чтобы поплыть на Галапагосские острова, испачкать в земле руки и промочить ноги, Чарльз Дар-вин проводил дни, запершись в офисе и уставившись в экран компьютера? Что произойдет, если в лесу упадет дерево, но никто не будет знать его биологического названия? Существует ли оно?

«Реальность — это высшая власть. Реальность — это то, что происходит вокруг, а не то, что творится в вашем сознании или на экране компьютера», — говорит Пол Дэйтон, который годами изучал в основном недокументированные изменения в научном подходе к изучению природы (особенно в сфере высшего образования). Эти изменения придадут форму или, наоборот, исказят восприятие природы, а также восприятие реальности последующими поколениями. Дэйтон — профессор океанографии в океанографическом институте Скриппса в Ла-Йолле. У него репутация всемирно известного специалиста по экологии моря, и начатые им в 1960-е годы плодотворные исследования биоценоза придонного слоя в Антарктике получили широкое признание. Два года назад Американское экологическое общество удостоило Дэйтона и его коллег престижной премии Купера — впервые за исследования океанической системы, за обращение «к фундаментальным вопросам поддержания биоценоза перед лицом проблем, вызванных экологическими отклонениями». В 2004 году Американское общество натуралистов представило Дэйтона к награде Уилсона.

И вот сейчас, в дождливый весенний день, он сидит в своем кабинете и смотрит на Тихий океан, темный и холодный, за дамбой Скриппса. У него в комнате стоит террариум, где живет гигантская сороконожка по имени Карлос, которую Дэйтон кормит мышами. Взгляд Дэйтона на природу полон почтения и уважения, но он ее не романтизирует. Когда он рос в поселке лесозаготовителей, зажатом со всех сторон снегами, семья голодала, если отец не охотился. Немногословному, атлетического сложения мужчине с седеющими волосами, с заразительной улыбкой, с кожей, отполированной холодным ветром и горячим солнцем, Дэйтону, должно быть, временами кажется, что он проспал длинную и тяжелую арктическую ночь и проснулся в незнакомом будущем, где ничто не имеет названий, а природа продается в магазинах или сведена к чистой математике. Он рассказывает, что в большинстве своем элитные аспиранты, занимающиеся экологией моря, не демонстрируют «свидетельств того, что они хорошо подготовлены в какой-либо области естествознания». Мало кто из студентов-старшекурсников, не говоря уже о новичках в морской экологии, «знает хотя бы главные типы членистоногих или кольчатых червей».

Сидящая в нескольких футах от него (и подальше от Карлоса) Бонни Беккер, специалист по биологии моря в службе национального парка в Кабрильо[69], подтверждает точность сказанного Дэйтоном. В последнее время она поняла, что, не-смотря на обучение, может идентифицировать лишь некоторых из более чем тысячи видов морских беспозвоночных, живущих в окресностях мыса Лома[70]. Поэтому Бонни основала неформальную группу обучения, где в основном одни студенты обучают других. «Слово разошлось, — говорит она. — Знаете, это так, когда ты садишься и за кружкой пива учишь меня всему, что сам знаешь о блюдечке (моллюск)». Те люди, которые называют животных или просто знают, как они называются, начинают исчезать. В округах Сан-Диего и Оранж едва найдутся человек десять, которые смогут назвать сколько-нибудь значительное количество морских беспозвоночных, и в основном это музейные работники, или доценты, или правительственные чиновники, которые ведут контроль за сточными водами и водоотводами канализации. Возможности этих людей передать свои знания новым поколениям очень ограничены. «Пройдет несколько лет, и не останется людей, способных идентифицировать некоторые группы морских организмов, — говорит Дэйтон. — Как бы хотелось думать, что это преувеличение!»

То, что мы не можем назвать, может стать причиной беды. «Один паренек из Каталины прислал мне фотографию улитки, которую он нашел, — говорит Дэйтон. — Улитка двигалась на север. Она не должна была оказаться там, где этот молодой человек ее нашел. Значит, что-то происходит с этой улиткой или с окружающей ее средой». Глобальное потепление? Возможно. «Но если вы не знаете, как ведет себя этот вид, вы не уловите и перемен». Легче всего обвинить в таком поголовном невежестве школу, но Дэйтон большую долю ответственности относит на счет того доминирующего положения, которое заняла в высшем образовании молекулярная биология. Непосредственно против молекулярной биологии он, конечно, ничего не имеет; нельзя сказать, что он не сталкивался с профессорами, которые по-иному смотрят на вещи. Но, как он говорит, в современном высшем образовании в сфере естественных наук четко прослеживается одна тенденция: записать все «ологии» — зоологию беспозвоночных, ихтиологию, маммологию, орнитологию, герпетологию — в «раздел наук девятнадцатого века, которому они принадлежат». Через некоторое время после нашего разговора с Полом Дэйтоном в его рабочем кабинете в Скриппсе он представил документ на симпозиуме Американского общества натуралистов, который сейчас пользуется большим спросом. В нем он подчеркивает возросшую угрозу:

«Ушедший век стал свидетелем невероятного провала в вопросах охраны окружающей среды: многие популяции находятся в состоянии упадка, их экосистемы претерпели обширные изменения… Этот экологический кризис совпал с фактическим изгнанием естественно-научных дисциплин из академий. В результате и молодые ученые, и общество в целом лишились возможности изучать те основополагающие принципы, которые позволяют предвидеть уровень развития популяций, а также ответную реакцию комплексных систем на изменения окружающей среды… Группы, работающие в области молекулярной биологии и теоретической экологии, добились больших успехов в своих областях и перешли к специализации по разным направлениям. Специалисты совершили настоящий прорыв в этих чрезвычайно уважаемых мной сферах. Однако… столь суженный подход мало что дает для фактического решения все более обостряющихся серьезных глобальных проблем, таких как упадок популяций, исчезновение видов или утрата среды обитания… Мы должны восстановить естественно-научные дисциплины во всех учебных институтах, обеспечить студентам возможность познавать природу экспериментальным путем и получать знания по фундаментальным естественно-научным дисциплинам».

Какова специфика действий, спросил я Дэйтона, которые должны быть предприняты для улучшения создавшейся ситуации? Его ответ не был обнадеживающим: «Здесь сказывается не только некое высокомерное предубеждение против естествознания и предпочтение микробиологии, тут сама экономика управляет изменениями, так как хорошие классы по естествознанию должны быть небольшими». И все же Дэйтон надеется, что если общество будет иметь представление о реальных масштабах дефицита природы, то это повлияет на политиков, и они будут «настаивать на необходимости изучения в институтах фундаментальных принципов биологии и об обязательном включении конкретных разделов естествознания в систему фундаментальных знаний».

К сожалению, найти специалистов, обладающих достаточным багажом знаний в этой области, для преподавания в таких классах будет трудно. Дэйтон предлагает, чтобы на базе высшего образования «были организованы курсы, и для работы на них нужно подобрать молодых профессоров, готовых послужить общему делу», а также убедить натуралистов старшего поколения взять под опеку студентов, которым «никогда не предоставлялась возможность изучать естествознание». По крайне мере, одна организация, Западное общество натуралистов, сделала шаг в направлении поддержки молодых специалистов. Если система образования и другие силы намеренно или ненамеренно будут продолжать препятствовать тому, чтобы молодые люди изучали природу в естественных условиях, то цена, которую придется за это заплатить, будет очень велика. Большинство сегодняшних ученых свою карьеру, по сути, начинали в детстве, когда охотились на жуков и змей, собирали пауков. Тогдашние дети испытывали благоговение перед природой. А коль скоро такие «грязные» занятия стали ныне исчезать из детской жизни, то как же будущие ученые смогут изучать природу?

«Боюсь, что они и не будут, — говорит Дэйтон, задумчиво глядя на затерявшийся вдали горизонт. — Никто даже и не подозревает, что у студентов забрали всю мудрость этого мира».

Рашид Салахуддин, директор средней школы, который ведет мою недельную программу обучения на природе в местной школе, отмечает, сколь разрушителен страх перед природой. «Слишком у многих детей природа ассоциируется со страхом и катастрофами, у них нет контакта со средой, которая находится за пределами помещения», — говорит он. Салахуддин взял с собой в горы шестиклассников и показал им, как чудесна природа. «Некоторые дети приехали из Восточной Европы, Африки и Среднего Востока. Они смотрят на открытое пространство, на леса как на нечто опасное. Для них все это ассоциируется с войной, с необходимостью прятаться. Или они рассматривают природу исключительно с утилитарных позиций. Это место, где можно набрать дров».

Дети исключительно городские, вне зависимости от их этнической принадлежности, демонстрируют аналогичную реакцию, говорит он. Некоторые из них никогда не были в горах, или на берегу моря, или даже в зоопарке, несмотря на то, что его видно из окон их дома. Некоторые провели все детство под крышей и живут в страхе, поскольку природа у них ассоциируется с соседним парком, где все контролируется бандитами. «Что можно сказать о будущем? — спрашивает Салахуддин. — Природу захватили киллеры, которым до нее нет абсолютно никакого дела. Нам необходимо вернуть ее себе».

12. Откуда прибудут будущие заботливые хозяева природы?

[Имеет ли значение] исчезновение кондора для ребенка, который никогда не видел простого крапивника?

Роберт Майкл Пайл, натуралист

1 я спросил увлеченного своим делом специалиста по проблемам окружающей среды и активного участника создания Южно-калифорнийского речного парка Сан-Диегуито «От гор до океана»: «Когда создание парка будет завершено и обширные пространства земли и воды превратятся в заповедник, смогут ли в нем играть дети?»

«В общем, они смогут ходить сюда в походы вместе с родителями…»

Он помедлил.

Но сможет ли ребенок свободно бродить по этой земле или, скажем, построить дом-дерево? Мой друг задумался: «Нет, думаю, что нет. То есть я хочу сказать, что существует множество более действенных способов, которые помогают почувствовать себя частью природы».

Но когда я спросил, каков его первый опыт взаимодействия с окружающим миром, мой эколог робко ответил: «Я строил форты и дома-деревья».

Он чувствует парадокс, но плохо себе представляет, что можно сделать. Множество традиционных занятий на природе ведет к ее разрушению. Для некоторых строительство дома-дерева или форта-крепости в лесу мало чем отличается от гонок на внедорожниках по дюнам. Разница совсем небольшая: в одном случае вы испытываете радость от общения с природой и это приводит вас в восторженное состояние, в другом — ваши ощущения тонут в шуме и выхлопных газах и вы оставляете за собой следы разрушения, которые не исчезнут тысячи лет.

Понять подобные различия не так-то просто. Но коль скоро забота о природе все больше становится интеллектуальным занятием, никак не связанным с радостью ощущения природы, остается только недоумевать, откуда же возьмутся будущие специалисты по ее охране.

Если экологические группы вместе со скаутами и другими традиционно ориентированными на природоохранную деятельность организациями не растеряют того, что было сделано, и включатся в работу по охране природы, они не смогут игнорировать детскую потребность исследовать окружающую среду. Они должны понять, что здесь не обоитись без запачканных детских ладошек и промокших ботинок. И еще они должны помочь побороть страх, который отделяет детей от природы.

До настоящего времени большинство экологических организаций уделяли детям внимание чисто символически. Возможно, недостаток усердия здесь коренится в неосознанном двойственном отношении к детям, которые не только символизируют и представляют собой перенаселенность планеты. Получается совсем как в стародавней мантре: «И мы увидели врага в лице своего отпрыска» Вот что сказал Теодор Росзак, автор книги «Голос Земли» (The Voice ot the Earth): «Специалисты по охране окружающей среды в общем и целом слишком глубоко ушли в тактику, которая вот уже более тридцати лет служит только для их собственного удовлетворения, а на самом деле приводит к запугиванию и обвинению людей… Я задаюсь вопросом, сколько это может продолжаться… давить и давить на одну и ту же кнопку, вызывая чувство вины. Как говорят психологи, когда клиент приходит к вам с проблемой зависимости от чего-то, то он уже достаточно пристыжен. Нельзя стыдить его еще сильнее».

То, что экологам необходима готовность детей идти с ними рука об руку, — факт самоочевидный, однако очень часто их воспринимают лишь как внешний показной фасад, за которым кипит серьезная работа взрослых по спасению мира. Один из явных просчетов при таком подходе — игнорирование того факта, что именно дети составят круг будущих избирателей, именно их внимание и голос нужно будет завоевать. И нет гарантии, что это получится, ибо в основе их отношения лежит личный опыт, а не рациональные умозаключения.

Возьмем в качестве одного из примеров наши национальные парки.

Добро пожаловать в национальный парк-матрицу

Для нового поколения сама идея о кемпинге в Йосемите кажется странной и напоминает о телепередачах прошлых лет, где Люси, Дэзи, Фрэд и Этель путешествовали в своем пневматическом трейлере. В некоторых больших парках в последние несколько лет отмечается спад посещаемости — тенденция, предшествовавшая по времени террористическим актам 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне. Казалось бы, это снижение могло бы пойти на пользу уставшим от чрезмерного наплыва посетителей и задыхающимся от автомобильных выхлопных газов паркам. Но в этом таится некая отсроченная опасность.

Сначала цифры. Общая посещаемость парков по сравнению с последним десятилетием осталась приблизительно на том же уровне, однако, если посмотреть повнимательнее на статистические данные, можно заметить, что число посетителей восточных городских парков и исторических достопримечательностей возросло, в то время как в основных парках запада посещаемость упала. «Статистика говорит о том, что в последующие два года произойдет дальнейшее уменьшение числа посетителей», — язвительно замечает в статье на эту тему обозреватель газеты Oregonian Майкл Милыитейн. Действительно, в зеркале цифр ситуация выглядит драматично. Посещение Йосемитского национального парка с 1996 года уменьшилось на 16 %. Пик посещений в Большом каньоне был отмечен в 1991 году, в Йеллоустоуне — в 1992 году, а в национальном парке Орегона Крейтер Лэйк — в 1995 году. Число посетителей национального парка Маунт Рэйнир уменьшилось с 1,6 млн в 1991 году до 1,3 млн в 2002-м.

С конца 1980-х годов в национальном парке Карлсбадские пещеры их число снизилось почти наполовину.

Основной причиной такого упадка, я думаю, является та пропасть, которая образовалась между молодежью и природой — переход из мира реальных ощущений к природе виртуальной. Однако анализ состояния национальных парков, проведенный университетом Северной Аризоны, позволил выявить два главных препятствия: это недостаток времени в семьях и широко распространившееся представление, что парки нужны только для созерцания пейзажей время от времени. К другим причинам относятся сократившиеся каникулы и отпуска, уменьшившееся количество экскурсий (от 3,5 до 2,5 дня), увеличение числа эмигрантов, особенно в Калифорнии, у которых ранее не было привычки посещать парки с дикой природой, увеличение платы за вход (на данный момент за въезд одной машины необходимо заплатить 20 долларов) и убеждение, что национальные парки — для богатых (при опросе посетителей Калифорнийского парка выяснилось, что более чем у двух третей их числа доход составляет не менее 50 тыс. долларов в год). На место кемпингу приходят «обзорные туры» — так официально именуется этот вид отдыха в парках.

В 2001 году число посетителей, остановившихся в кемпингах национальных парков, снизилось почти на треть, что оказалось самым низким показателем за последнюю четверть века. Снижение интереса к кемпингу особенно очевидно среди молодых людей до 30 лет; возможно, это результат того, что в детстве их не брали в кемпинг родители. Следовательно, и они не будут приучать к этому своих детей. Один из опросов в Калифорнии, используемый Мильштейном, показывает, что более восьми десятых приверженцев кемпингов приобрели интерес к походам еще в детстве. А ведь теперь в кемпингах более половины опрошенных были без детей.

Так для детей ли сейчас парки? У поколения «Матрицы» хирургическим путем изъяли очарование тайн природы и риска, сопряженного со стремлением их познать. Пока официальные представители работают над тем, как сделать парки более безопасными и доступными для посетителей, вышедшие из дома горожане предпочитают направляться скорее в Диснейленд, чем на дикую природу. Некоторые дети очень разочарованы, что в парке так мало диснеевских чудес. Вот что написал один из учеников средней школы, посетивший национальный памятник Мост-радуга в штате Юта, самый большой в мире мост, созданный самой природой, который ее силами высечен из камня над современным озером Пауэлл более тысячи лет назад: «В каком-то смысле мост меня разочаровал. Он был не так совершенен, как в брошюре». Родители разнообразили отпуск, взяв в аренду гидроцикл.

В этом и кроется опасность. Если при падении посещаемости парков и лесов возраст посетителей будет увеличиваться, откуда появится тот политический электорат, который будет оказывать паркам и лесам свою поддержку? Не было бы большой беды, если бы происходило просто уменьшение количества посетителей. Но дело в том, что явление это наблюдается в тот самый момент, когда развитие общества и его энергетические потребности резко усиливают давление на естественную среду.

Политический ветер сейчас дует в их сторону. Так, например, Служба охраны лесов США при очередном обновлении плана относительно южнокалифорнийского национального парка Кливленд на следующие пятнадцать лет рассматривала несколько радикальных предложений относительно северной трети леса. Они включают в себя затопление каньона с целью создания резервуара размером в 40 га, строительство двух высоковольтных линий электропередач протяженностью 46 и 50 км, проходящей через лес новой магистрали между округами Риверсайд и Орэнж.

Теодор Рузвельт создал Кливлендский национальный лес в 1908 году. С тех пор его площадь сократилась от 800 тыс. га до 170 тыс. га фрагментарных площадей. Если количество людей, преданных делу сохранения этих оказавшихся в опасности лесов, сокращается в такой же пропорции, представьте себе, сколько лесов и парков останется, скажем, году к 2108-му, когда наше разросшееся население в отчаянии будет хвататься за любой клочок пространства?

Исчезающая плеяда ученых

В более широкий круг проблем входит и природоохранная этика будущего, вот почему столь тревожен факт, что специалистов по охране окружающей среды становится все меньше и меньше.

В 1978 году Томас Теннер, профессор университета штата Айова, провел исследование причин, побудивших людей заниматься проблемами экологии. Он составил список рядовых членов и руководящего состава природоохранных организаций. «Куда ни посмотри, чаще всего влияние оказывал приобретенный в детстве опыт жизни среди природы, в сельской местности или в другой, относительно естественной среде», — сделал вывод Теннер. Для большинства этих людей природа была доступна, и играть там можно было в свое удовольствие. Когда они были детьми, каждый новый день предоставлял им возможности новых открытий. «Последующие работы других исследователей подтвердили мои выводы», — сказал он. Изучение природоохранной деятельности в таких разных местах, как штат Кентукки и Норвегия, подтвердили, что полученный в детстве опыт является одной из важнейших предпосылок взрослой деятельности во благо природы. «Однако — непонятно, по какой причине, — не слышно, чтобы экологи выражали беспокойство по поводу отсутствия у детей тяги к природе».

По другим опросам ведущих специалистов по охране окружающей среды, проведенным психологом Луизой Шаула, «больше всего на приверженность делу охраны природы влияют две вещи: долгие часы, проведенные среди запомнившейся дикой или полудикой природы в детстве и отрочестве, и взрослые, которые научили уважению к ней». Детство занятых охраной природы людей и натуралистов полно историй о детском вдохновении, которое впоследствии привело их именно к этой профессии. Отец биофилии Э. О. Уилсон написал об этом в своих воспоминаниях «Натуралист» (Naturalist): «Большинство детей проходят через период увлечения жуками. Я свой так и не перерос. Опыт, передаваемый из поколения в поколение в необходимый момент, а не систематические знания — вот что делает человека натуралистом. Лучше какое-то время оставаться невеждой, не знать названия анатомических подробностей. Лучше провести побольше времени в поиске и мечтах».

Эдмунд Моррис, описывая детские годы будущего президента, известного защитника природы Теодора Рузвельта, говорит примерно о том же:

«Вечно сидевший за книгами Тедди познал „чарующую прелесть“ строительства вигвамов в лесах, сбора лесных орехов и яблок, охоты на лягушек, сенокоса и сбора урожая и легких пробежек босиком по длинным, устланным листвой аллеям… Даже в эти ранние годы его познания о природе и ее законах ошеломляли. Несомненно, многое из этих знаний было приобретено зимой [за чтением]… но каждое лето запас пополнялся длительными часами наблюдений за окружающей его флорой и фауной.

…Интерес Тедди ко всему, что было „любопытного и живого вокруг“, стал настоящим испытанием для старших. Встретив в трамвае, миссис Гамильтон Фиш, он по рассеянности поднял шляпу, из-под которой выпрыгнули сразу несколько лягушек, к общему смятению ехавших рядом пассажиров… Протесты горничной вынудили Тедди перевести музей естествознания Рузвельта из собственной спальни в холл наверху. „Как я буду стирать, — жаловалась прачка, — если к ножкам умывальника привязана каймановая черепаха?“»

Существованием этой черепахи мы обязаны Йосемиту. Как и у Рузвельта, детство писателя Уоллеса Стегнера[71] было заполнено коллекционированием всевозможных живых существ, и коллекционер зачастую не очень-то заботился о сохранении видов — такие были времена. В своем эссе «Поиск места: мигрирующее детство» (Finding the Place: a Migrant Childhood) он описал городок в прериях Саскачевана, в котором провел ранние годы детства. Его домашними животными или временными гостями были совы, сороки и черноногий хорек. Много дней своего детства провел он «выслеживая, стреляя, расставляя ловушки, травя и заливая водой сусликов, которые обосновались на полях пшеницы… Казалось бы, такое занятие не воспитывает высоких моральных качеств и не очень-то развивает ум. Однако на этой почве и выросла любовь к природе».

Как бы то ни было, природоохранные организации столкнулись лицом к лицу с силой, препятствующей их развитию, совсем как газеты, оказавшиеся перед фактом старения их читательской аудитории. Так, средний возраст американцев, выписывающих газеты, перевалил за пятьдесят и увеличивается по мере того, как общее число подписчиков уменьшается. Средний возраст членов клуба Сьерра[72] сейчас тоже около пятидесяти и продолжает увеличиваться. В стране, где молодежь настолько сильно отличается культурно и этнически (у всех разное представление о ценности природы), специалисты, занимающиеся охраной природы, кажутся седыми стариками. Это еще одна причина, побуждающая все природоохранные группы утроить усилия, направленные на при-влечение молодежи, и речь об этом пойдет в следующей главе. Однако подобным организациям сейчас необходимо также задать самим себе вопрос: не способствует ли такому отделению в какой-то мере политическая и культурная линия, которой они придерживаются?

Такой же вопрос должны задать себе и другие организации, занимающиеся проблемами контакта детей с природой.

Скауты будущего

Мадху Нараян была трех месяцев от роду, когда родители, эмигранты из Индии, впервые взяли ее в кемпинг. Еще через несколько лет они путешествовали по западу, разбивая на ночь бивак с палаткой. Нараян полагает, что у родителей тогда было не особенно много денег, а кемпинг был недорогим способом путешествовать. Он давал возможность посмотреть страну, которую они избрали. «Мы ехали много дней, и погода была прекрасной, а потом полили дожди», — рассказывает она. Во время грозы с молниями и громом ветер унес палатку, и они спали в машине, прислушиваясь к порывам ветра, гулу дождя и грохоту, доносившемуся из леса. Даже теперь, в тридцать лет, Нараян вздрагивает, рассказывая эту историю.

Ее становление прошло под воздействием пережитых ею испытаний стихиями и тайны, которая их окружала. Сегодня, отвечая за образование в разросшемся движении девочек-скаутов в калифорнийских округах Империал и Сан-Диего, она хочет дать им возможность непосредственного контакта с природой. Но это не так просто. В основе традиционного представления движения скаутов, как девочек так и мальчиков, лежит восприятие природы как центра всего остального, организационного принципа, смысла существования, но как раз смысл куда-то исчезает.

В штаб-квартире скаутов — лагере Бальбоа в Сан-Диего — городском палаточном лагере, созданном в 1916 году, Нараян и Кэрил О’Брайен, помощник директора регионального Совета герлскаутов, раздают стопки литературы, рассказывающей о программах, которые они разработали для более чем тридцати тысяч девочек-участниц. Впечатляет, но за последние три с лишним года число участниц в регионе не увеличилось, несмотря на стремительный рост населения. Региональный совет действует напористо. Он предлагает, например, посещение городского музея естествознания с ночным наблюдением, программу юного натуралиста, рассчитанную на целый день, иные обычно проводимые в летнем лагере мероприятия. Однако основная часть программ герлскаутов не связана с природой. Сюда входят (наряду с продажей печенья) такие программы, как «Обучение сдержанности», «Борьба с курением», «Обучение гольфу», «Самосовершенствование», «Фестиваль науки», «Самозащита», «Финансовая грамотность». В ближайшее время главный администратор пригласит представительницу деловых кругов, которая объяснит девочкам, как проходить интервью при приеме на работу, расскажет о разработке изделий и маркетинге.

Разница между прошлым и будущим движения герлскаутов особенно хорошо видна на примере лагерей, расположенных в горах к востоку от города: один считается традиционным, со столовыми на открытом воздухе и разбитыми среди деревьев палатками, другой — новый — похож на пригородный район с улицами, освещенными фонарями. «Я была поражена, когда узнала, что девочкам не разрешается лазить по деревьям», — говорит О’Брайен. Ответственность постоянно увеличивается. «Когда я была ребенком, я падала и поднималась, училась решать свои проблемы. Я дважды ломала руку, — рассказывает Нараян. — Сейчас, если родители отправляют ребенка в лагерь без единой царапины, то лучше и вернуть его в таком же виде. От вас ждут именно этого — ответственности за других. Я должна относиться к этому с уважением».

Организации скаутов должны также терпеливо относиться к возмутительному увеличению стоимости страхования ответственности. Явление это характерно не только для Америки. В 2002 году австралийские скаутские организации — герл-гайды и скауты Австралии — сообщили о 500-процентном увеличении за год страховых взносов, что заставило директора-распорядителя выступить с предупреждением: движение скаутов окажется «нежизнеспособным», если страховые взносы будут продолжать расти.

С учетом все возрастающего социального и юридического давления организации скаутов заслуживают похвалы за то, что продолжают поддерживать связь с природой. Нараян под-черкнула, что из двух тысяч девочек, посетивших летние лагеря, большинство всем сердцем полюбили природу, хотя это не всегда проявлялось в чем-то конкретном. «Но теперь мы чувствуем необходимость оборудовать в лагерях технические лаборатории или создать компьютерный центр изучения природы. Дело в том, что люди к этому привыкли», — говорит О’Брайен. Движение скаутов реагирует на то же давление, которому подвергаются школы. Сокращение свободного времени и часов, отведенных общению в семье, приводит к тому, что американцы ждут, что подобные организации возьмут на себя тяжелую ношу общества — научат детей большинству тех социальных, моральных ценностей и политических уловок, которых потребует от них жизнь. Спросите любого бойскаута, и он ответит вам, как трудно это осуществить.

Справедливо это или нет, но имидж американского бойскаута изменился: вместо аккуратненького мальчика, который учится завязывать узлы и ставить палатки, он стал похож на уверенного в себе мужчину, который выступает против гомосексуалистов и изгоняет атеистов. Не только герлскауты, но и бойскауты стремятся идти в ногу со временем и иметь модный прикид. В новом национальном Музее скаутов в Ирвинге, штат Техас, представлены используемые технологии виртуальной реальности, позволяющие посетителям забираться на горы, спускаться по реке на байдарке и даже разыгрывать спасение на горных велосипедах. Представители организации «Доброе отношение к животным» начали кампанию с целью убедить бойскаутов отказаться от наградных значков за рыбную ловлю. В 2001 году Dallas Morning News сообщила о том, что советы бойскаутов по всей стране распродают лагеря, чтобы оплатить счета.

Ни бойскаутам, ни герлскаутам не так-то просто быть «зелеными».

Сегодняшние родители подталкивает бойскаутские лагеря к еще более безопасной деятельности, ко все большему внедрению современных технологий. Скаутам приходится бороться за то, чтобы идти в ногу со временем, чтобы у них было то, что можно предложить каждому. Возможно, это хорошая маркетинговая политика. А возможно, и нет (один проницательный редактор как-то сказал мне: «Книга, написанная для всех, — книга ни для кого»). В то время как границы движения скаутов расширяются, их направленность на общение с природой сужается. Есть и такие родители, а также лидеры скаутов (но их меньшинство), которые начинают выступать за возвращение к природе. «Обычно это те, кто постарше, — говорит О’Брайен. — Те, кто еще помнит былые времена». Могут ли эти взрослые предложить что-то конкретное для развития маркетинговых возможностей в крупных кампаниях будущего? Чем рассматривать природу на слайдах или выступать с предложениями отказаться от не связанных с природой программ в пользу мероприятий, проводимых непосредственно на природе, почему бы не попросить этих взрослых создать целое новое направление в движении скаутов? Интересная возможность, сказала О Брайен. Фактически это имеет смысл не только как маркетинговый инструмент (определить свою нишу и занять ее), но и является своего рода миссией.

Лидеры скаутов подчеркивают, что в основе скаутского движения — образовательная программа, которая формирует характер молодых людей, учит верности традициям, помогать другим, вести здоровый образ жизни, прививает стремление учиться всю жизнь. Основатель движения бойскаутов лорд Бадэн-Пауэлл, несомненно, понимал, что природа — благодатная почва для формирования характера детей и для их здоровья. Лучший способ достичь этих образовательных целей (и тем самым оживить движение в маркетинговом плане) — это вернуться к основе основ движения скаутов, к природе. Именно такой подход поддерживают многие родители и лидеры скаутского движения.

Нараян тоже из их числа. «На моей первой работе, в другой организации, я вывозила больных СПИДом детей в горы. Это были дети, которые раньше не выезжали дальше городских окраин, — говорила она. — Однажды ночью меня разбудила девятилетняя девочка. Ей нужно было выйти. Мы вышли из палатки и посмотрели наверх. Девочка затаила дыхание и вцепилась мне в ногу. Раньше она никогда не видела звезд. В эту ночь я убедилась, какую власть имеет природа над ребенком. Девочка стала другим человеком. С этого момента она начала все замечать. Увидела она и замаскировавшуюся ящерицу, которую все пропустили. Она обратилась к своим чувствам. Она проснулась».

Теория слияния

Защита природы зависит не только от организующей силы и руководящих организаций, она также зависит от качества взаимоотношений между молодежью и природой, от того, как молодые люди связаны с природой и связаны ли они с ней вообще.

Я часто раздумываю над тем, что именно привязывает меня к этому месту, к Южной Калифорнии, кроме хороших друзей, интересной работы и хорошей погоды. Конечно, это не та окружающая среда, что преобразована человеком, не та земля, которая изрезана на куски и изменена до неузнаваемости. Что я люблю, так это парки и старые окрестности города, особенно по утрам, когда все сглажено туманом. Я люблю побережье. Тихий океан, противящийся переменам, сохраняющий свою неукротимость для любителей серфинга Южной Калифорнии. Он надежный, всегда здесь и в то же время таинственный и опасный, а некоторые его обитатели превосходят человека по размерам и по непостижимости их тайны. Я не увлекаюсь серфингом, но коль скоро привязанность моя к океану существует, то ей уже никуда не деться.

Когда я еду на восток в горы через Меса Грандэ, Санта Изабель и Джулиан, я знаю, что это те самые места, которые живут в моем сердце. В них есть тайна, которая делает их непохожими ни на какие другие места на Земле. Однако всегда, да-да, всегда внутренний голос подсказывает мне: не привязывайся к ним слишком сильно. Из-за разрастания урбанизированных пригородных зон у меня появляется чувство, что и поля, и реки, и горы, которые я так люблю, могут исчезнуть, когда я приеду сюда в следующий раз, и по этой причине я не могу отдаться им со всей полнотой. Я думаю о детях, которые либо никогда не ощущали привязанности к природе, либо с самого начала научились не доверять собственным ощущениям. Испытывают ли они нечто схожее с моими чувствами, рождается ли в них такой же отклик?

Бесспорно, детям необходима настоящая привязанность к земле не только для поддержания здоровья, но и для того, чтобы они чувствовали потребность защищать природу, совсем как взрослые; не только в разговорах, но и как граждане, как члены общества, имеющие право голоса.

В течение двадцати пяти лет психолог Марта Фаррелл Эриксон и ее коллеги пользовались «теорией привязанности» (так они называли экологическую модель развития ребенка) как основой для длительного изучения взаимоотношений родителей и детей. Они применяли их для превентивного вмешательства в ситуациях, связанных с повышенным риском. Главным звеном работы Эриксон стало здоровье семьи как основной составляющей здорового общества.

Обычно, говоря о привязанности родителей и детей, мы очень редко наблюдаем отсутствие таковой, даже в тех случаях, когда родители безответственны, ненадежны и редко бывают дома. Скорее, мы имеем дело с привязанностями разного уровня. Например, ребенок, у которого родители хронически неотзывчивы (предположим, склонны к депрессиям), в целях самозащиты, во избежание боли, боясь оказаться отвергнутым, отстраняется, переставая проявлять к родителям интерес. Таким образом развивается то, что мы называем настороженно отстраненной привязанностью.

Я высказал предположение, что аналогичные симптомы дефицита привязанности отмечаются и в реакции людей, у которых слабо развито чувство связи с землей. По собственному опыту я могу сказать, что из-за ускоренного развития той части страны, где я живу, моя привязанность к этому месту довольно непроста. Многие из тех, кто живет здесь уже десятилетиями (я, например, приехал из Канзаса), приросли к Южной Калифорнии телом, но не душой. Исследуя развитие ребенка, мы видим, что теория привязанности основывается на глубинной связи между ребенком и его родителями, представляющей собой комплекс психологических, биологических и духовных процессов, и что без этой связи ребенок чувствует себя потерянным, уязвимым, беззащитным перед лицом возможных патологий в будущем. Я убежден, что нечто подобное наблюдается и в привязанности взрослых людей к месту, что эта самая связь с местом и дает им ощущение принадлежности к чему-то и смысла. Без глубинной привязанности к месту взрослые люди, точно так же, как и дети, чувствуют себя потерянными.

«Мысль о рассмотрении отношений ребенка с природой в ракурсе теории привязанности кажется мне очень интересной», — сказала Эриксон. Затем она добавила:

«Занимаясь в основном изучением проблемы развития детей, мы, кажется, довольно многое упускаем в области восприятия детьми природы. Было бы очень интересно проследить, как ребенок с детских лет воспринимает природу, а затем влияние этого опыта восприятия природы на его дальнейшее комфортное состояние и уважение к миру природы в целом. Комфорт и уважение — вот две вещи, которые являются центральными в вопросе изучения привязанности родителей и детей. Предоставив природным силам возможность успокаивать и смягчать нас в суматохе будней, было бы интересно проследить, как привязанность семьи к природе влияет на качество семейных отношений в целом. Основываясь на собственном опыте, я могу сказать, что для прочных взаимоотношений в моей семье благодатную, живительную силу дал опыт совместного общения с природой. Это и то радостное изумление, которое испытывали мы вместе с едва научившимся ходить малышом, который, отодвинув камень, обнаружил под ним великолепного жука размером с мышь, и наши прогулки в его школьные годы по реке в стареньком каноэ, и наши походы в горы».

Привязанность к земле идет во благо не только ребенку, но и самой земле. Как утверждал натуралист Роберт Финч, «существует такой важный момент в нашем отношении к месту, когда мы, вне зависимости от того, хотим того или нет, начинаем понимать, что нам больше ни до чего нет дела, вдруг убеждаемся против своей воли, что все окрестности, и весь наш город, и наша земля в целом — все потеряно». В этот момент, считает он, местный ландшафт больше не воспринимается как «живой, дышащий, прекрасный спутник человеческого существования, а как нечто, пережившее необратимую духовную смерть. И хотя угасшую жизнь можно поддерживать всевозможными техническими средствами — очищающими сточные воды растениями, „компенсационным“ увлажнением, программой поддержки моллюсков, известковой обработкой прудов с повышенным окислением, гербицидами для… прудов, программой подкормки прибрежной зоны, специально отгороженными местами для птиц, отдельно обозначенными „зелеными зонами“, — она больше не течет, а если еще как-то и продолжается, то уже не по собственной воле».

Когда какая-либо местность подвергается быстрому изменению, которое ведет к нарушению ее целостности, то возникает риск утраты детьми привязанности к этой земле. Если же у детей нет связи с землей, на которой они живут, они не возьмут у природы те физиологические и духовные блага, которые она дает, не смогут ощутить вечную преданность окружающей природе, месту, в котором они живут. Этот недостаток привязанности только укрепляет почву, на которой вырастает ощущение оторванности от первоосновы, ощущение, закручивающее трагическую спираль, в основе которой лежит отстраненность наших детей от мира природы.

Я не хочу сказать, что ситуация безнадежна. Это далеко не так. Группы охраны окружающей среды и во многих случаях традиционные организации скаутов начинают осознавать, какую угрозу природе таит в себе расстройство, вызванное дефицитом общения с ней. Некоторые из этих организаций, как мы увидим, встали на путь восстановления союза детей с природой. Они понимают, что, пока знания о природе обладают живительной силой, страстное желание спасти то, что осталось нам в наследство, будет тем топливом, которое позволит нам выдержать долгий путь. И путь этот пройдет через восстановление зеленых городов к восстановлению утраченной земли и воды. Страсть не получить ни с видеозаписи, ни с CD — она у каждого своя. Страсть к жизни поднимается из самой земли в испачканных ладонях ребенка, она проходит через пропахшие травой рукава в самое сердце. И если мы хотим спасти движение в защиту окружающей среды и саму эту среду, то мы должны спасти и вид, подвергшийся опасности исчезновения: мы должны спасти ребенка, кровными узами связанного с природой.

Часть IV. Воссоединение ребенка с природой

Я опять здоров, я вернулся к жизни вместе с прохладным ветром и кристально чистым горным ручьем…

Джон Муир

Каждый новый год приносит нам удивительные сюрпризы. Мы обнаруживаем, что практически забыли звуки птичьих песен, а когда слышим их вновь, они всплывают словно из снов, напоминая нам о том, другом существовании, которое было в прошлом… Голос природы всегда вливает в нас силы.

Генри Дэвид Торо

13. Возьмем природу домой

Приведя малыша в мир природы, не так важно знать, как чувствовать.

Рейчел Карсон

Сами родители без посторонней помощи не смогут восстановить прерванную связь. Но каждый, кто несет за детей ответственность, равно как и каждый из родителей, и все члены семьи, может идти в этом направлении независимо от того, кто в какие сферы деятельности вовлечен. Педагоги, руководители плановой застройки городов, лидеры молодежных природоохранных движений, специалисты по охране окружающей среды — все эти люди определяют направление третьего рубежа и будут идти либо к окончательному отказу от природы, либо к возрождению связи с ней в новых формах. Родители могут подтолкнуть организации к изменениям, но не должны их ждать.

Уже сейчас родителям трудно найти равновесие, распределить время между работой и решением семейных вопросов. Вполне понятно, что они всеми силами противятся внесению новых пунктов в список их обязанностей. Но проблему можно рассматривать иначе: природа — это противоядие. Снятие стресса, улучшение физического здоровья, более полное ощущение духовного начала, расширение творческого потенциала, радость игры и даже безопасная жизнь — вот те награды, которые ожидают семью, открывшую природе путь в жизнь своих детей.

Дар энтузиазма

Несколько лет назад Джерри Шад пригласил меня и моих сыновей, которым тогда было пять и одиннадцать лет, отправиться в поход с ним и его четырехлетним сыном вдоль речки Коттонвуд в горах к востоку от Сан-Диего. Мы припарковались у шоссе Санрайз и спустились по заросшей тропинке к простиравшейся далеко внизу долине. Тропинка была похожа на тоннель, проходивший через заросли колючего кустарника, карликового дуба и дубильной толокнянки. Ее проложили бесчисленные туристы, которые находили Коттонвуд Крик Фоллз в основном благодаря тому, что прочли путеводитель Шада «Пешком по полям».

Но перед тем как рассказать об этом путешествии, позвольте сказать несколько слов о том грузе, который ложится на родительские плечи. Попросту говоря, многие должны преодолеть уверенность, что если вы устроили для детей ка-кое-то мероприятие, то провести его нужно как следует. Если вылазка с детьми на природу превращается в поиск совершенствования или является выполнением родительского долга, то мысли об этом испортят всю радость похода. Хорошо, если вы побольше узнаете о природе, чтобы рассказать об этом детям, но еще лучше, когда взрослые учатся у природы вместе с детьми, вместе узнают о ней что-то новое. Это гораздо веселее.

Пока мы спускались по извилистой дорожке, Джейсон, мой старший сын, в труднопроходимых местах брал за руку брата Мэтью, а Том, сын Шада, летел вперед. Шад рассказывал, как он рос в долине Санта Клара, теперь известной как Силиконовая долина. В детстве он никогда не ходил в походы. Однако, когда ему было двенадцать, он стал летом спать по ночам во дворе за домом, и его поразило ночное небо, что в итоге вызвало у него желание стать учителем астрономии. Даже став взрослым, он любит спать на простой подстилке под звездным небом среди дикой природы.

Он с волнением говорил о таинственных дальних уголках нашего округа, и особенно о ночном небе. Например, о странных тенях, которые отбрасывает Венера в пустыне. Том и Мэтью пребывали в том юном возрасте, когда больше интересуются следами койотов, чем тенями Венеры. Они тыкали в них палками и придумывали разные названия. Мэтью было интересно, почему мы не встречаем больших зверей.

«Это оттого, что они обладают исключительной силой», — объяснил я.

Мэтью остановился на дорожке.

«Они издалека слышат нас и чувствуют наш запах», — добавил я. Мэтью был поражен. Но ненадолго. Вокруг было так много камешков, которые можно взять для коллекции, а времени на все не хватало. Два малыша, каждый из которых старался возглавить шествие, бросились вперед. Маленькие дети не то, что взрослые: мы с Шадом, недавно познакомившись, были подчеркнуто вежливы друг с другом, Мэтью и Том сразу стали вести себя как старые приятели, обмениваясь и секретами, и дерзостями, как будто знали друг друга уже лет двадцать.

«Я хочу сделать тропу в зарослях, — объявил Том. Он исчез в кустах. — Посмотрю змей, — крикнул он. — Того и гляди, какая-нибудь высунет голову». За много лет отец Тома видел штук двести баранов-толсторогов, одну пуму и множество гремучих змей. В апреле, по словам Джерри, необходимо особенно остерегаться змей. В этом месяце он старается не сходить с тропинок и не прокладывать путь через кусты. Змеи в это время просыпаются голодными после зимней спячки и бывают очень агрессивны.

«Обычно я хожу с Томом в походы недалеко от дома, но и сюда люблю его водить, — сказал Шад. — Здесь он может себя проверить, открыть что-то новое, пойти на риск. Очень важно, чтобы у него сложилось правильное представление о походах».

Вот совет Шада родителям: берите детей в простые, короткие походы недалеко от города, потому что маленьким детям, как правило, надоедает раньше, чем они устанут.

Мэтью первым услышал водопад.

Мы пришли к дубовой роще, где заканчивалась тропинка и речка Котонвуд срывалась вниз через огромную расщелину. Мы прошли вдоль реки к первому из череды водопадов и глубоких озер, которые пополняются при таянии снегов и выходят из берегов после дождей. Мальчики карабкались на валуны и бегали по уступу, и мы с Шадом попросили их остановиться и посмотреть вниз. «Видите темные места? — спросил Шад Тома, указывая на полосы слизи, которые виднелись внизу на скале, обращенной к глубокому озеру. — Не вставайте на них. Они очень скользкие. Вы можете упасть в воду».

Мальчики как ящерицы полезли вверх по камням. Глядя на них, Шад признался с несвойственной ему дрожью в голосе: «Когда я беру с собой Тома, я вижу все по-новому, его глазами». Мы посидели какое-то время на валуне, глядя на глубокое озеро. Мальчики скатывались с валуна как с горки. У обрыва Шад, Джейсон и я встали с краю, чтобы обезопасить спуск малышей. Через какое-то время, порядком уставшие, мы направили Мэтью и Тома обратно на тропу, следуя за ними с полными карманами камешков, которые Мэтью набрал по дороге и заставил нас нести домой.

Том, как всегда, шел впереди.

Отец гордился энергией и уверенной поступью своего сына: «Том может вот так, без остановки, идти до самой вершины горы Коулее. Мы на днях туда поднимались, а потом вернулись домой, и Тому это восхождение дало такой заряд энергии, что он потом около часа бегал еще вокруг дома. Шад улыбнулся. — Я сам удивляюсь тому, что я создал».

В Джерри Шаде меня больше всего поразили не его невероятные знания, а тот энтузиазм, которым он заражает окружающих. Если в нас дремлет такая радость, то мы просто обя-заны ее пробудить. Для родителей, которые раньше упускали возможность установить связь своего ребенка с природой, это не простая задача. И все же возможность существует, и я верю, что большинство родителей ею воспользуются, когда по-настоящему поймут, что природа не относится к разряду вещей, которые «хорошо бы иметь», а является необходимой для здорового роста и развития ребенка. «Для того чтобы поддержать в ребенке прирожденное ощущение чуда, — пишет Рейчел Карсон, — ему нужна компания хотя бы одного взрослого, способного его чувства разделить, способного заново открыть для себя радость, ощутить воодушевление и застыть перед тайной мира, в котором мы живем».

Здесь главное — найти способ вновь открыть в себе радость, восторг и тайну. Андре Малро, министр культуры Франции после Второй мировой войны, когда-то написал (цитируя священника): «Взрослых людей нет». И вправду, никогда не поздно заново открыть детский восторг. Самый лучший способ привязать ребенка к природе — это привязаться к ней самому. Если мамы, папы, бабушки и дедушки проводят время на открытом воздухе, они могут это время увеличить. Они могут увлечься птицами, рыбалкой, ходить в походы, разводить сад. Если дети почувствуют подлинный энтузиазм взрослых, они захотят разделить их интерес, даже в том случае, если в подростковом возрасте они и притворяются, что им это совсем неинтересно.

Чтение книг о природе вместе с ребенком — это еще один способ, с помощью которого взрослый может вернуть себе чувство естественного восторга. Конечно же, чтение — это не непосредственный опыт, однако в отличие от телевизора оно не поглощает чувства и не подчиняет разум. Чтение обеспечивает экологию воображения. Помните ощущение чуда, которое охватывало вас, когда вы впервые читали «Книгу джунглей», «Тома Сойера» или «Гекльберри Финна»? Мир в мире Киплинга, медленная река Твена, ощущение свободы и песок на тайном острове и в глубоких пещерах? Как отмечает Луиза Шаула, специалисты по охране природы и активисты движения постоянно рекомендуют книги о природе и отмечают большое влияние, которое они оказывают на детей.

Как и многие дети 1950-х годов, писательница Кэтрин Крамер выросла на «Властелине колец». Все летнее время она проводила в гостиной загородного домика на неудобной плетеной кушетке. «Мои ноги торчали как у нарисованного кем-то человечка, который не умел сгибать колени». Она перечитывала трилогию. «Может быть, время от времени я и смотрела на квадрат неба за окном, но этим и ограничивалась моя потребность в летней погоде и прогулках. В книгах Толкиена была вся погода, которая мне нужна». Кэтрин особенно ошеломляло то, как Толкиен описывает состояние природы. Вот один из таких прекрасных отрывков:

«Они были на острове среди моря деревьев, и горизонт был туманен. На юго-востоке спуск был очень крутым. Казалось, что под кронами деревьев склоны холма продолжают уходить вниз все глубже и глубже, как берега острова, которые на самом-то деле просто склоны горы, поднимающейся из глубинных вод…

В самой его середине, петляя из стороны в сторону, лениво текла темная река с коричневой водой. Она текла среди старых ив, которые склонялись над ней наподобие арки и падали в нее, образуя запруды и роняя тысячи блеклых листьев. Воздух казался густым, желтел дрожащими отблесками их ветвей, ибо легкий теплый ветерок нежно овевал долину, шуршал камышом и поскрипывал ветвями старых ив».

«Так, страница за страницей, продолжает Толкиен описывать природу, используя в этих описаниях больше английских слов, чем большинство из нас употребляют за всю свою жизнь», — говорит Крамер. Сегодня она читает трилогию своему семилетнему сыну. Она дарит ему не только содержание книги, но через него и свое восхищение миром природы.

Краткая история скуки

Летом родители чаще всего слышат жалобные причитания: «Мне ску-у-учно». Скука — неразлучная подруга страха. Пассивная, с массой оправданий, она может держать детей подальше от природы, а может и направлять их к ней.

В прошлом (по крайней мере, так видится мне сквозь дымку воспоминаний) детей летом скорее тянуло на улицу, а сила, гнавшая их туда, звалась скукой. В жаркий полдень достаточно было одной передачи «Клуб Микки-Мауса», чтобы заманить вас с улицы домой. Но большую часть дня телевидение не предлагало вам ничего, кроме мыльных опер, викторин или очередных ковбойских фильмов, от которых так и хотелось вскочить с дивана и убежать на улицу.

«Что ж, времена меняются», — говорит Тина Кафка, педагог, слова которой я уже приводил. Она мать троих детей. «Не очень-то поддавайся ностальгии, — говорит она. — Если даже все время у детей будет свободным, они не пойдут гулять. Они будут сидеть дома и играть на приставке». Она-то понимает, что распланированная нами деятельность детей не выдерживает никакого сравнения со спонтанными вещами, которые навсегда остаются в их памяти. Тина хочет внести в жизнь своих детей волшебство. И в то же время она реалист. «Сегодня дети не идут просто так на улицу и не гоняют, как раньше, на велосипедах. Их больше интересует электроника, — объясняет Кафка. — Я чувствую себя очень неуютно, когда они постоянно крутятся дома, смотрят телевизор. Но если говорить начистоту, я устала от необходимости все время их развлекать».

Слово «скука» — не из моего лексикона. Многие помнят, как говорили эту фразу их бабушки. Фактически этого слова до XIX века не было ни в чьем лексиконе. Об этом пишет Патриция Мэйер Спакс, профессор кафедры английского языка в университете Вирджинии и автор работы «Скука: литературный рассказ о состоянии ума» (Boredom: The Literary History of a State of Mind). В средние века, считает Спакс, если у кого-либо и проявлялись симптомы того, что мы называем скукой, считалось, что этот человек подвержен апатии или «опасной форме духовного умопомешательства»; в глазах такого человека обесценивается мир и его Создатель. У кого было время потакать собственным слабостям в эпоху чумы, эпидемий и борьбы за существование? Апатия, скука, вялость считались грехом. Позднее стали применять лечение трудом, которое возвращало человеку способность ценить жизнь и «искать свое счастье». Забыв о грехе апатии, мы позволяем себе поддаваться скуке. И надо сказать, пришли к этому вовремя. Профессор Спакс считает скуку вещью хорошей, по крайней мере, на какое-то время. «Если в иные времена скуки не было, — пишет она, — то ведь не было и того захватывающего дух возбуждения и интереса, которые существуют сейчас в современном нашем понимании».

У скуки есть величайшее достоинство: она побуждает к творчеству. Сегодняшние дети заполняют торговые центры, имеют в своем распоряжении все видеоархивы и самые страшные и кровавые фильмы, которые только можно найти. И несмотря на это, они жалуются: «Мне ску-у-учно». Как от сладкого напитка в жаркий день, от таких развлечений жажда мучает их все больше и больше. Они все хотят быстрее, больше и неистовей. Как отметил Роналд Дал, профессор педиатрии Питтсбургского медицинского центра, в одной из статей в газете Newsweek, эта незаметно подкрадывающаяся новая скука является одной из причин возросшего количества психиатрических заболеваний среди детей и подростков. Дал полагает, что этот синдром ведет к изрядному увеличению назначений риталина и «других стимуляторов, позволяющих справиться с невнимательностью в школе, или антидепрессантов, призванных помочь при утрате интереса и радости жизни».

Нам нужно провести четко разграничивающую черту между конструктивным, скучающим сознанием и безрезультативным, притупленным. Дети с конструктивным, скучающим типом сознания, как правило, обращаются к книге, принимаются строить крепость или, включив компьютерную программу рисования, начинают что-нибудь создавать. Это они приходят домой вспотевшими от баскетбольной баталии. Есть некоторые вещи, которые родители или другие занимающиеся с детьми люди могут предпринять для того, чтобы направить скуку в конструктивное, творческое русло. Такие действия открывают природе сердца детей.

Первое.

Скучающий ребенок часто испытывает необходимость проводить больше времени с родителями или с другими позитивно настроенными взрослыми. Действительно, за жалобами на скуку может скрываться желание привлечь к себе их внимание. Родители и другие близкие люди должны быть рядом с детьми. Это они должны ограничить время видеоигр и просмотра телевизора, повести ребенка в библиотеку или на длительную прогулку по лесу, взять его на рыбалку и таким образом помочь оторваться от электроники на такое время, за которое их воображение могло бы восстановить свое прежнее состояние.

Второе.

Выключите телевизор. Любой из родителей, кто наказывал ребенка, лишив его возможности смотреть телевизор и наблюдая затем за его игрой, начинавшейся медленно, но постепенно расходившейся все свободнее, поймет, какая связь между временем, скукой и творчеством. «Необходимо кое-что сказать по поводу про смотра телевизора. Может быть, это происходит из-за того, что он слишком сильно стимулирует слуховое и зрительное восприятие, но детям нельзя предоставлять возможность смотреть телевизор по их усмотрению», — говорит Алета Шустон, один из руководителей Центра исследований влияния телевидения на детей университета в Канзасе.

Третье.

Этот совет годится для летних программ и для времени, проводимого дома. Не переусердствуйте в контроле над временем, когда ребенку можно поскучать. Избыток скуки до добра не доведет, избыток контроля может убить в ребенке конструктивное начало скуки, а с ней и созидательное. «Составляя план, я оставляю [своим ученикам] нераспланированное время, когда они могут про сто что-нибудь покрасить, почитать или помечтать о чем-то, и главное — они могут выйти на воздух, не боясь опоздать или пропустить уроки, — говорит Кафка. — Я понимаю, это звучит парадоксально: планировать нераспланированное время, но делать это необходимо».

Этому помогают проявившие участие руководители. У Кафки лето свободно, так как она педагог. Есть родители, которые работают дома, заняты в домашнем бизнесе, домохозяйки. Однако большинство родителей сегодня не имеют возможности для такой гибкой программы воспитания. И все же если они собираются помочь детям благоразумно воспользоваться скукой, то им необходимо добиться большего (например, гибкого графика работы в летнее время).

Родители также могут помочь в поиске средств, выделенных из дополнительных фондов для программ летнего отдыха детей. Летние детские лагеря — настоящее спасение для многих родителей, особенно родителей-одиночек. Хорошие летние программы — это в буквальном смысле способ выживания для большинства детей, живущих в проблемных районах. Есть программы, предоставляющие простор для буйной фантазии. «Площадка приключений» дает детям в распоряжение (под наблюдением взрослых, которые находятся на значительном расстоянии) свободный участок, где растут старые деревья, есть доски, инструменты, место, чтобы строить и копать. Программы, рассчитанные на деятельность детей на природе под наблюдением взрослых, помогают им исследовать мир самим, без контроля и указаний. Есть подростковые центры, которые позволяют подросткам самим планировать отдых. Такие программы заслуживают особой поддержки.

Больше всего детям нужны взрослые, которые понимают связь между скукой и созиданием, взрослые, готовые провести с детьми время среди природы, готовые так поставить дело, чтобы дети смогли устроить игру по своему усмотрению и войти в природу с помощью собственного воображения.

Природа во дворе за домом и прогулка в лес

Как правило, первый физический контакт с природой начинается с выхода во двор дома. Следующий шаг приводит вас в близлежащий природный уголок (это если вам повезло и вы живете неподалеку). И все же многие люди, живущие рядом с лесами, полями, каньонами и реками, говорят, что их дети никогда не играют в этих местах. И получается так либо из-за того, что сами родители или дети боятся незнакомых людей, либо потому, что детям это просто неинтересно.

Билли Кэмпбелл, врач и специалист по охране окружающей среды из Южной Калифорнии, понимает, что интерес детей к зоне, граничащей с их домом, возникает не сам по себе. Он уверен, что самой большой проблемой, с которой столкнулись дети, является не отсутствие опыта участия в увлекательных походах среди живописной природы, а недостаточный ежедневный контакт с ней. Кроме обычных препятствий Кэмпбелл видит еще и недостаток интереса и считает, что он, скорее всего, связан с тем способом подачи материалов о природе, к которому прибегают средства массовой информации. Замечательные в образовательном плане программы о природе излишне драматизированы и экстремально напряженны. «От этого детям начинает казаться, что в реальной природе не хватает действия. Если они не видят, как медведь гризли раздирает на части маленького оленя карибу, им становится скучно».

Кэмпбелл вырос в лесах. Там он играл в войну, ловил мальков, собирал птичьи яйца, змеиную кожу, жуков. Он считает, что такой опыт вдохновляет и в значительной степени формирует того, кто через него проходит. Недавно к принадлежащей их семье земле присоединилось несколько сотен акров леса, однако Кэмпбелл не заметил, что его дочь Равен, которой сейчас тринадцать, сама заинтересовалась бы тайной этой новой земли. Они с женой сознательно показали дочери скрытые тайны природы.

«Мы брали Равен в дальние переходы еще до того, как она научилась ходить. Пять дней в неделю мы ходили на пруд или к реке. Мы придумывали игры, в которых нужно было бежать вперед, мы изобрели даже язык жестов, чтобы показывать, куда идти дальше. И теперь она так и ходит через лес столетних деревьев несколько раз в неделю — навещает свою кузину (она живет метрах в 230 от нас). Мы собирали всякие сокровища и приносили их домой. Годам к десяти дорога километров в девять с подъемами метров в шестьсот ей была нипочем (пока у нас было что есть и пить; в одном из походов я попал впросак, забыв еду дома). Главное во всем этом то, что для Равен это стало частью ее мира. Эти походы не запомнились ей как единичные вылазки, проходившие раз в год. Она ценит красоту природы. Должно было пройти время, чтобы она поняла, что немного отличается от своих друзей и от остальных членов семьи. Ее кузины обычно начинают хныкать и жаловаться, даже если мы берем их с собой на более короткие расстояния. Леса теперь опять стали всех пугать: в них якобы бродят двуногие хищники, которые похищают детей. Я понимаю, все мы не можем жить на фермах среди сельской природы и все же мы должны найти способ, чтобы сделать природу частью нашей жизни».

Что для одного родителя — легкая прогулка, для другого — тяжелый поход, и это сказывается на детях. Родители должны найти равновесие между демонстрацией природных чудес и насильным знакомством с ними детей. Поездка в магазин, чтобы подобрать подходящее снаряжение для двухнедельного отдыха в Йосемите, не является необходимой и не может служить заменой неторопливого времяпрепровождения на природе, которое ждет вас во дворе.

Шалаш из листьев и травы за домом под ивой, разлившаяся после дождя речушка, да и просто канава, что отделяет двор от дороги, — каждое из этих мест для маленького человечка целая вселенная. В глазах ребенка впечатления от походов в горы и национальные парки зачастую не идет ни в какое сравнение с таинственной привлекательностью оврага в конце тупика. Позволив детям увести нас в их собственные особые места, мы можем заново открыть для себя радость и красоту природы. Изучая эти уголки, мы входим в мир наших детей и даем свое благословение уголкам природы, к которым привязались наши дети. Проявляя интерес или даже некоторого рода почтение к муравьиной тропе, проложенной через волшебный лес, мы передаем детям послание, которое не забудется на протяжении многих десятилетий, а может, даже передастся из поколения в поколение. Возвращаясь к этим очаровательным в своей простоте местам, мы вместе с ребенком наблюдаем за тем, как они меняются в зависимости от времени года, как преображается сам мир, как возвышаются и приходят в упадок королевства живых существ.

«Наша работа состоит не в том, чтобы открывать им очередные „возможности для великолепного образования“, а в том, чтобы развернуть их лицом к тому простому миру, в котором мы живем», — пишет Дебора Чечмен в журнале American Forests, который издает старейшая в стране некоммерческая природоохранная организация. Дебора рекомендует вернуться к тем увлекательным веселым вещам, которыми мы занимались в детстве: «Отведите их на ручей попрыгать через камни, а потом покажите им, что прячется под этими камнями. Сходите на прогулку после дождя и посчитайте земляных червей (они выползают, чтобы подышать воздухом, так как вода препятствует воздуху проходить сквозь землю). Включите свет на крыльце и понаблюдайте, как на него слетятся насекомые (их привлекает ультрафиолет — а почему, ученые еще сами не знают). Сходите в поле (в обуви) и посмотрите, как ныряют в цветы пчелы». Отыщите овраг, лес, поваленные ветром деревья, болото, пруд, свободную полянку, заросший участок и регулярно ходите туда. Чечмен повторяет старую индейскую поговорку: «Лучше узнать одну гору, чем подняться на многие».

В книге «Уроки на городском пустыре» (Lessons from an Urban Wildland) Роберт Майкл Пайл описывает свое любимое место — ирригационный канал около дома, существующий более ста лет. Эта канава, пишет он, была для меня и «убежищем, и игровой площадкой, и местом прогулок, когда тяжело на душе», она была «воображаемой дикой природой, прибежищем в трудную минуту и тем местом, где он родился как натуралист».

Многие из нас помнят маленькие вселенные, которые открывали в детстве, — склон за соседним домом, полосу Деревьев в конце тупика. У меня, как и у Пайла, первым облюбованным местом был каньон, темнеющий тайной овраг. В нем росли вязы, переплетенные вьюнками и зарослями ежевики. Я часами сидел на краю оврага со своей собакой, ковыряя палкой землю, прислушивался к невидимым существам живущим там, внизу, и наблюдал за муравьями, бодро направлявшимися в пропасть. Для четырехлетнего мальчика такой овраг кажется глубоким и широким; он производит на него не меньшее впечатление, чем немного позже, когда он вырастет, произведет на него Большой Каньон.

Таковы «места нашего посвящения в тайну, места, где уничтожаются преграды между нами и иными живыми существами, где земля набивается под ногти и где к нам под самую кожу проникает ощущение места», — пишет Пайл. Такова наша «подержанная земля, доставшаяся нам по наследству среда обитания, где необходимо как следует присмотреться, чтобы найти, за что любить ее». Ричард Мабей, британский писатель, называет такую среду, неразвитую и незащищенную «неофициальной округой». Подобная среда обитания полна своей жизни и здесь есть чему поучиться; за одну только неделю Пайл насчитал в своем овраге семьдесят видов бабочек.

«Может быть, вашему ребенку еще предстоит открыть для себя такое место? Организуйте совместную экспедицию в маленькую неизведанную область. Пусть это будет не принудительный поход, а забавное приключение. Малыш, который зевает, когда вы говорите „Давай сходим погуляем“, возможно, будет заинтересован, если вы предложите ему сходить за хворостом для чая», советует Дебора Чечмен.

Предложите ребенку обследовать участок метров в десять длиной и шириной, что расположен у кромки поля или у пруда, или уголок не обработанного пестицидами сада. Определите границы разных сред обитания: где кончается зона роста деревьев и начинается поле, где камни и земля встречаются с водой. Жизнь всегда у границы. В августе посидите рядышком у края пруда. Подождите. Подождите еще, и вы увидите, как появляются одна за другой лягушки. Напрягите все чувства. Пройдите в октябре по заросшему саду, лесу, полю. Сделайте совместный журнал. Предложите ребенку описать словами и зарисовать, как подуставший шмель, пошатываясь, пробирается по осенним листьям или как две серые белочки бросились собирать мох и прутики для зимних гнездышек. Поспрашивайте друг друга о том, что происходит в этом же самом месте в июне. Как пчелка недавно (хотя для пчелки — очень давно, за это время прошла целая пчелиная жизнь) склоняла цветы, собирая пыльцу? Если ребенку захочется, он может нарисовать очертания листьев или облаков… или лягушек. Позднее, дома, он сможет раскрасить картинки и положить цветы между страницами книги, добавить детали, характеризующие погоду. А еще он сможет написать сказку от имени пчелы. О чем она думала, когда смотрела на него или когда он смотрел на нее? Что она писала бы в своем дневнике?

Сходите «в поход с мотыльками», предлагает Чечмен: «Смешайте в миксере липкую массу из раздавленных фруктов, выдохшегося пива или вина (или застоявшегося фруктового сока) и подсластителя (меда, сахара или патоки). Потом возьмите кисть и вместе с ребенком или двумя выйдите на закате из дома. Нанесите немного этой смеси на разные поверхности. Лучше всего на деревья, но подойдет и любая другая неокрашенная деревянная поверхность. Вернитесь, когда будет совсем темно, и посмотрите, кого вы поймали на свою приманку. Вы, скорее всего, обнаружите несколько мотыльков, множество муравьев, уховертку и других насекомых». Разыщите в Интернете информацию о миграции птиц и последите за птицами. Зимой поищите впавших в спячку насекомых, чернильные орешки или норы животных под расположенными поблизости деревьями. Весной вместе с ребенком наловите головастиков, посадите в аквариум и понаблюдайте, как они превратятся в лягушек. Затем выпустите лягушек на свободу. Навестите их в августе. Поищите гнезда, которые птицы оставляют осенью, а также большие дупла, в которых осенью устраиваются белки (они обычно выводят бельчат зимой).

Садоводство — это еще один традиционный путь приобщения детей к природе. Джуди Седбрук, ведущий садовод университета кооперативного развития штата Колорадо, советует родителям поощрять энтузиазм детей, сажая семена быстрой всхожести и достаточно крупные, чтобы малышам было удобно их сажать. «Маленьким детям хорошо выращивать овощи. Они быстро дают ростки, и их можно есть в процессе созревания. Детей легче уговорить есть овощи, которые они сами вырастили. Если у вас в саду есть место, хорошо бы посадить тыквы. После сбора урожая их можно использовать как украшения или скворечники». Замечательной садоводческой находкой будет дом из подсолнухов. На квадрате со стороной в два с половиной метра родители вместе с детьми могут посадить семена подсолнухов или рассаду в неглубокий ров, чередуя ростки восьмиметровой и четырехметровой высоты. Можно также посадить среди подсолнухов несколько кукурузных початков. Кукуруза отпугивает жуков carpophilus, а подсолнухи защищают кукурузу от гусениц. Внутри посадите ковер из белого клевера. Когда ребенок играет внутри, он оказывается под защитой стен из подсолнухов и «потолка» из пчел, бабочек и других насекомых, которые слетаются сверху на цветы. Содержащие нектар семена местных опыляемых растений вместе с живыми уютными стенами также помогут увеличить количество переносящих пыльцу птиц и насекомых, а ваш ребенок сможет стать не только свидетелем этой крылатой миграции, но и ее участником.

Завладейте временем

Время — это ключ ко всему. Гораздо легче советовать родителям уделять больше времени общению с природой, чем самим родителям умело распоряжаться иссякающим на глазах источником, имя которому — время. И все же проблема не так уж неразрешима. Вот что рассказывает, к примеру, мать-одиночка Тери Конарс о том, как она справилась с проблемой нехватки времени и недостатка знаний о природе:

«Самые ранние воспоминания моего сына во многом связаны с кемпингом. То было время, когда мы жили в студенческих общежитиях; Адаму тогда было лет пять или шесть. Я нашла организацию, которая называлась „Родители без помощников“, и мы стали ходить с ними в турпоходы. Первое путешествие Адаму очень понравилось: мы были в пустыне. У него сохранилось много воспоминаний. Он видел койотов, учился делать иглы и нити из листьев юкки, здесь он впервые по-настоящему увидел звезды. Сейчас ему двадцать, и он говорит, что опыт, который получил тогда, значительно его изменил. Я тоже отлично провела время, но когда пора было возвращаться домой, у меня сломалась машина. Отправляться в путешествие на моей развалюхе было, конечно, слишком отважным или слишком глупым поступком, но я понимала, что мы не одни, и все прошло благополучно. Как мать-одиночка я могла ходить в походы только с группой — и из-за страха перед неизвестностью, и по экономическим соображениям: расход горючего, походное снаряжение, пища и прочие вещи, которые нам тогда были не по карману».

Из других рассказов, которые я собирал годами, один вызывает особый резонанс, возможно, из-за своей простоты. «Моя семья попала в ловушку завышенных ожиданий», — рассказывала одна женщина, член родительского комитета в миссии индейского племени шауни в штате Канзас.

«Наш сын был в стрессовом состоянии. Мы все были в стрессовом состоянии. Мы поняли это в тот вечер, когда наши голоса поднялись на октаву выше и глаза каждого из нас широко раскрылись, и мы стали просто… просто мы вдруг поняли, что это уже слишком. Мы дошли до точки. Мы поняли, что мысленно внушаем нашему сыну, что он должен что-то обязательно выполнить, для того чтобы его любили. И мой муж, и я, мы ведь оба к этому стремились. Он ведь столько работал, и я занималась всей этой деятельностью помимо работы, чтобы меня любили окружающие, и все это было так глупо… Ведь на самом деле наша любовь друг к другу уменьшалась с каждым днем».

И вот члены этой семьи составили список занятий, которые они любят и которые они терпеть не могут, а потом сравнили списки. Сын их удивил. Он, как оказалось, не любил футбол, что было новостью для родителей. А вот работать в саду за домом ему по-настоящему нравилось. И это тоже оказалось сюрпризом для них. И еще они обнаружили, что все вместе любят бывать на природе, ходить в походы, на прогулки, просто так, без какой-то определенной цели. И вот родители сократили время сверхурочной работы и отказались от некоторых общественных обязанностей. Взамен этого они стали вместе подолгу гулять среди деревьев, слушая шум ветра. Они вернули себе время и получили выигрыш, восстановив отношения в семье и контакт с природой. Конечно, для того чтобы преодолеть оторванность от природы, недостаточно просто составить список любимых занятий. И не только от родителей зависит решение вопроса. Родители могут сделать чудо в собственной семье, но полностью преодолеть барьер между ребенком и природой им не под силу. Здесь необходима помощь школы, природоохранных организаций, городских планировщиков и каждого из нас.

14. Столкнувшись с чудовищем: страх заставляет думать

Когда мои сыновья были младше и хотели поиграть в каньоне за домом, полетать там на «тарзанке» или исследовать все повороты ручья, что течет через эвкалиптовую рощу, я просил их ходить не в одиночестве, а с друзьями и брать с собой мобильные телефоны. Против телефонов они возражали, но понимали, что моя бдительность была ценой их свободы.

Пока они росли, я старался как-то компенсировать свой страх, который иногда мог показаться необоснованным. Я придавал большое значение опыту, полученному ими на природе. Я водил их в леса на склонах гор Куямака или в пустыню Анза-Боррего и позволял им убегать вперед, но всегда держал их в поле зрения и слышимости. Я специально отпускал их на природу. Старшего сына я брал с собой в исследовательские поездки, необходимые для моих книг: мы охотились на акул у побережья Сан-Диего, ездили верхом с мексиканскими ковбоями в Байа Рио Санта Доминго. Там мы ловили и выпускали редко встречающегося вида форель, и я смотрел, как Джейсон карабкался на валуны у затерянной речки; он уходил на такое расстояние, что я не мог расслышать его слова, но всегда его видел.

Я шел на риск, но риск под контролем.

Сейчас я беру Мэтью, своего младшего сына, в горы или мы скользим на ялике по соседнему заливу, по мелководью, и он рассматривает скатов, похожих на летучих мышей, или лес из гигантских водорослей, густо заселенный рыбами размером с человека. Сидя на краю лодки, вглядываясь, пока не начнет кружиться голова, в пронизываемую светом темную воду между извивающимися нитями и гигантскими стволами, Мэтью как будто смотрит на бьющееся сердце самой Земли. Я наблюдаю за ним с другого конца лодки; он так захвачен картинами подводного мира, что кажется, будто находится за сотни миль от меня.

Может быть, такие путешествия являются компенсацией за свободу, которой им не хватает, и хотя бы отчасти удовлетворяют их потребность побыть наедине с природой. Я надеюсь, что это так, и верю, что противоядие страху нужно искать в природе.

Мы знаем, что парки способствуют социальным контактам. Траст общественной земли, некоммерческая организация, деятельность которой направлена на охрану природы, полагает, что возможность отдыха в общественных парках и подобных им местах «непосредственно связана с сокращением преступности и особенно со снижением уровня правонарушений среди молодежи».

Парковый дизайн, включающий в себя больше природного окружения, может обеспечить безопасность детей путем изменения поведения взрослых, побуждая их присматривать за детьми. Деревья и трава не просто украшают пейзаж. Они значат гораздо больше. Так, например, в центре комплекса общественных зданий в самом сердце Чикаго зеленые насаждения побуждают детей к творческим играм, а взрослых — к наблюдению за детьми. В 1998 году журнал Environment and Behaviour сообщил, что из 64 площадок на открытом воздухе в застроенных районах Чикаго в местах с деревьями и травой детей (в возрасте от 3 до 12 лет) играло почти в два раза больше, чем в местах без растительности, а кроме того, в играх там было больше творчества. В упоминаемом комплексе насчитывается 57 сотен жильцов, и он входит в первую десятку самых бедных районов в стране.

«С практической точки зрения, изыскание новых возможностей для игры вдохновляет людей, так как игра в общем и целом является важным элементом развития детей», — считает Фрэнсис Куо, одна из руководителей лаборатории по изучению влияния окружающей среды на человека университета в Иллинойсе, занимающаяся изучением этого вопроса.

Однако важна и безопасность. Исследования показали, что в районах с зелеными насаждениями взрослые очень внимательно следят за детьми. Это тоже кое-что говорит о деревьях. Указанные выше исследования показали, как ведут себя большие группы людей, а что можно сказать об отдельном ребенке?

Современная жизнь обедняет наши чувства, сокращая фокус в основном до размеров монитора компьютера или экрана телевизора. Природа же, наоборот, активизирует и развивает чувства, которые, в свою очередь, являются первостепенным и непосредственным средством защиты ребенка. Дети, проводящие на природе много времени и умеющие видеть мир, имеют больше шансов развить в себе психологическую способность к выживаемости, которая поможет им определить реальную опасность. Такие дети, скорее всего, не будут выискивать в жизни опасности надуманные. Игры на природе могут привить инстинктивную уверенность в себе.

Гипервосприимчивость на природе: обретение инстинктивной уверенности

Во многих разговорах с родителями и детьми вставал вопрос об уверенности в себе, и в моей записной книжке появились прямо-таки анекдотические свидетельства того, что природа и в самом деле формирует уверенность в себе. Джулия, дочь Джанет Фоут, рассказывает об этом так. Джулия — студентка университета Джорджа Вашингтона, она изучает международные отношения и специализируется на вопросах безопасности и защиты. Джулия прошла кандидатский тест на офицера. Она выбрала карьеру, которая, безусловно, потребует умения справляться со страхом и неуверенностью. Мать и дочь согласны с тем, что природа (при условии небольшой поддержки со стороны мамы) помогла Джулии развить чувство уверенности в себе.

«Когда Джулия была очень маленькой и выходила погулять, вместо того чтобы говорить ей „будь осторожна“, я подбадривая говорила „будь внимательна“. Эти слова не вызывают страх, а гонят его прочь. Ни разу, когда мы были с ней где-нибудь вместе вдали от остальных людей, мы не встретили живого существа, которое заставило бы нас испугаться. Надеюсь, я научила ее здраво мыслить. Так, например, залезая на скалы, неблагоразумно совать пальцы в расщелину, которую ты перед этим как следует не осмотрел.

Я старалась привить ей естественное для здорового человека уважение ко всем живым существам, учила ее, что, как и большинство людей, животные имеют собственную территорию и делают на ней, собственно говоря, то же самое, что и люди, — стараются выжить. Встречаешь ли ты где-то в городе рычащую собаку или сталкиваешься в диких местах с пумой, мой совет один и тот же: медленно отступи назад и не беги.

Я уверена, что, предоставив ей возможность стать „дитем природы“, я помогла ей обострить инстинкт выживания, и не только для жизни в лесу, но и для жизни в большом городе. Люди иногда опаснее всех остальных живых существ и их труднее всего понять. Я всегда учила дочь одной очень важной вещи — умению прислушиваться к своим ощущениям. Это не просто умение выжить в физическом плане. Это способность понять, откуда берется предчувствие неприятностей. Ведь оно реально, и, если хочешь выжить, прислушайся к нему».

Джулия согласна с тем, что приобретенный ею в детстве опыт сделал ее сильнее, внимательнее, стал для нее реальной защитой, когда она выросла.

«Вы спрашиваете, чему я научилась у природы, но сначала я должна рассказать, чему научила меня мама. Поверите вы мне или нет, но я настолько уютно чувствовала себя в природной среде, что мама вынуждена была меня сдерживать. Как-то раз ей пришлось срочно вести меня в больницу и проверять, не подхватила ли я заразную инфекцию после того, как я рассказала, что попила воды из ручья у нашего дома. Мне было тогда семь лет, и я украла у нее лакмусовую бумажку — из тех, что она использовала в научной работе. Я знала, что вода должна иметь безопасный показатель pH и что если такой воды напиться, то ничего не будет, только себе в удовольствие. Я знала, какие растения приятны на вкус, знала, от каких из них, несмотря на приятный вкус, можно заболеть. Существовали для меня и строгие ограничения. Вот самые запомнившиеся: никогда без веревки не залезай на скалу, которая на несколько сотен метров выше тебя. У мамы от этого будет сердечный приступ.

За этим следовало еще одно: нельзя писать во дворе. Однако эти вещи как раз второго плана и практически не актуальны для моей взрослой жизни (хотя я, бесспорно, ценю тот факт, что мама не разрешала мне лично удобрять почву в саду). Природа пробудила во мне какую-то гипервосприимчивость, которую я редко встречаю у людей».

Джулия использует слово «гипервосприимчивость» неспроста. Более часто встречается «гипербдительность», означающая, что вы всегда должны быть настороже, готовы драться или убегать, — скорее ассоциируется с детскими травмами. А вот гипервосприимчивость, приобретенная благодаря природному опыту, может оказаться оборотной стороной гипербдительности, то есть позитивной, побуждающей к особой внимательности. (А когда потребуется, то быть просто начеку.) Всем нам знакомо выражение «уличный опыт». Возможно, для другой, более широкой характеристики молодых людей, умеющих здраво оценить ситуацию, применима несколько другая характеристика — «природный опыт».

Джон Джонс, отец и бизнесмен из Калифорнии, уверен, что от ребенка, находящегося среди природы, требуется принятие решений в таких ситуациях, в которые он не попадает в суженной, структурированной окружающей среде. Она показывает не только опасности, но и возможности. Из ребенка, который физически сформировался в соперничестве с природой, вырастает сильный взрослый. Говорят, что организованный спорт с его ограниченным набором правил формирует характер. Если это правда, а, скорее всего, так оно и есть, то ясно, что опыт, полученный на природе, играет ту же роль, хотя каким образом это происходит, мы пока до конца не понимаем. Природное окружение гораздо более сложная вещь, чем любое игровое поле. Природа тоже предлагает свои правила и свои рискованные ситуации и тонко оповещает об этом чувства.

«Интуитивно я чувствую, что мои дети способны лучше определять, где опасность. Им помогло время, проведенное на природе, — говорит Джон. — У них были все эти переживания, при которых адреналин заставляет кровь быстрее течь в жилах; безлунными ночами они спали, спрятавшись в спальные мешки, и воображая, что творится вокруг. Какие бы нервные клетки при этом ни сгорали и какую бы ответную реакцию преодоления или приспособления ваши дети ни демонстрировали — дайте им возможность воспользоваться этим преимуществом». Он так и не знает, было ли это одной из главных причин того, что они с женой так часто водили детей на разные экскурсии на природу. «В то время мы вообще как-то мало думали о том, что помогает детям развивать чувствительность к окружающему миру. Мы просто это ощущали».

Лесли Стефенз, мать из Южной Калифорнии, которая предпочла жить на краю природного каньона, говорит, что ее семья приняла это решение отчасти оттого, что там очень красиво, но отчасти еще и потому, что у детей в такой среде было больше возможностей естественным образом обрести уверенность в своих силах. Вот что она рассказывает:

«Я думаю, любовь к природе лучше всего прививать детям, когда они еще маленькие. В противном случае они оторваны от природы, боятся ее и, что еще более странно, почему-то не проявляют к ней никакого интереса. Я постоянно наблюдаю это среди многих детей и взрослых, которых мне довелось узнать.

Они не чувствуют себя комфортно на природе. Как только нужно куда-то пойти или что-нибудь обследовать, у них начинается прямо-таки приступ паранойи.

Мамы, которые живут по соседству с нами, спрашивают меня, почему я так глупо поступаю и не беспокоюсь за безопасность своих детей. Они все хотят понять, как это я разрешаю своим мальчикам бегать по каньону без присмотра. Ведь это же очень опасно, говорят они. Они боятся „этих страшных людей“ внизу, и койотов (это среди бела дня!), и, конечно же, змей. Я не встречала в каньоне змей за все эти двенадцать лет, а вот на школьной площадке сторожа то и дело убивают змей. Да, опасности существуют. Могу рассказать вам, как один раз май младший сын и его лучший друг наступили на один и тот же ржавый гвоздь. Только мальчишки умудряются быть такими неуклюжими и так налетать. Они так завизжали, что я подумала, что их змея укусила. Пришлось ехать в травмпункт и сделать противостолбнячный укол. Но ведь точно так же мои дети и их друзья получали травмы и во время организованных спортивных мероприятий. Я думаю, опасность вот в чем: дети становятся агрессивными из-за того, что им все время хочется побеждать. Побеждать еще и еще. Природа является той средой, которая стимулирует развитие внутренней жизни ребенка, потому что она требует от него постоянного осознания всего, что происходит вокруг».

Самое главное из того, что должны делать родители

Я совсем не хочу сказать, что проведенное на природе время становится некоей прививкой против опасности. Подобную теорию, естественно, не могут подтвердить никакие научные исследования. Однако я утверждаю, что дети, проводившие время на природе, оказываются в более выигрышном положении и что некоторые обычные предосторожности, которые мы предпринимаем с целью защиты наших детей, дают меньший эффект, чем предполагалось. Однако чтобы так не бояться за детей, родители могут делать и другие вещи.

Во время очередной волны страха перед опасными незнакомцами корреспондент Си-Эн-Эн Паула Зан спросила Марка Клааса, что можно сделать для защиты детей. Как и многие из нас, Клаас предпочел бы никогда не задумываться над этим вопросом. Лунной ночью 1993 года его дочь Поли была похищена из своего дома в Петалуме, штат Калифорния, и позднее убита. Клаас не отступил. Он стал известным лицом на телевидении, где поднял проблему пропавших детей. Политики выставили его как образец пострадавшего отца, для того чтобы провести калифорнийскую поправку 184 к так называемому закону «тройного удара». Проголосуйте за этот закон, говорил Клаас в один голос с политиками, и вы предотвратите убийство таких же детей, как Поли.

Однако непосредственно перед голосованием Клаас изменил свое решение. Этот закон, заключил он, только переполнит тюрьмы наркоманами и карманниками, но до истоков угрожающей детям опасности этот закон не доберется. Когда Зан спросила, что бы он посоветовал родителям, Клаас ответил, что мы, несомненно, должны признать: если уж преступники могут «похищать детей прямо из спален, то получается, что для каждого ребенка в Америке реально существует такая угроза». Затем он добавил: «Однако мы должны развеять в пух и прах саму идею „страшного незнакомца“ и вместо нее взять на вооружение определенные правила». Родители и дети действительно имеют силу. Дети «должны доверять своим чувствам», — говорит он. «Они должны давать отпор похитителям. Они должны держаться на расстоянии от того, что вызывает у них неприятные эмоции. И конечно, они должны понять, что есть такие незнакомые люди, к которым можно обращаться за помощью».

Другие говорят так. Не просто рассказывайте детям о зле — учите их добру. Учите их обращаться к взрослым, если они чем-то напуганы. Научить естественному доверию к людям гораздо труднее, чем научить бояться, однако это не менее важно. Как сказал Клаас, детям нужна информация, которая даст им возможность себя защитить. Мы, родители, должны преодолеть свои страхи и обсудить этот вопрос с детьми.

Этот совет неприменим в тех случаях, когда детей крадут прямо из дома, однако такие ситуации все же чрезвычайно редки. При возрастающей в обществе агорафобии — боязни открытых пространств, родители больше всего опасаются потенциальной угрозы, идущей извне: с улицы, из торгового центра, из каньона, рядом с которым они живут.

Так как же приспособиться, чтобы и защитить детей, и не лишить их радости общения с людьми и природой?

Клаас выступает со следующим предложением: «Я бы хотел сказать об одной серьезной вещи, которую мы вполне реально можем сделать для детей лет десяти и старше. Мы просто должны попросить их всегда носить с собой мобильный телефон, с помощью которого можно постоянно держать с ними связь 7 дней в неделю и 24 часа в сутки. Я говорю здесь это не для рекламы мобильных телефонов. Я на самом деле верю, что это один из ответов на вопрос, который мы пытаемся решить».

Несколько лет назад, во время предыдущей волны истерического страха перед «страшными незнакомцами», я спросил Дэвида Финклехора, социолога университета в Нью-Гемпшире, о котором я уже ранее упоминал, что, по его мнению, является самым важным из того, что могут сделать родители для защиты своих детей. И он затронул самую суть синдрома страшилы. «Сегодня существует масса программ, их цель — научить людей, как обезопасить жизнь своих детей, — сказал он. — Но я, честно говоря, думаю, что самое главное, что могут сделать родители, это поддерживать с детьми добрые отношения. Они дают ощущение поддержки, так как ребенок с высокой самооценкой, имеющий доверительные взаимоотношения с родителями, реже становится жертвой. Этот факт показали наши исследования. Вероятность того, что преступники захотят иметь дело с такими ребятами, гораздо меньше, ибо преступники чувствуют, что перед ними дети, которые смогут определить, что к чему, и которые не позволят себя одурачить. Наблюдения показали, что большинство детей, ставших жертвами преступников, не находили дома эмоциональной поддержки, или были из неблагополучных семей, или испытывали другие проблемы».

Итак, вот способ противостояния страшиле, который не обязательно связан с природой. Мы должны понять, что самая главная защита, которую мы можем дать детям, — это наша любовь и наше время. Если допустить, что от синдрома страшилы можно избавиться в пять этапов (не считая охраны правопорядка), то нужно предпринять следующее:

Проводить больше времени с детьми; просветить их относительно грозящих человеку опасностей, но в контексте укрепления уверенности в себе, развивая в ребенке сенсорную чуткость, осознание того факта, что есть много людей, которым можно доверять.

Увеличить количество позитивных контактов со взрослыми, к которым они всегда могут обратиться.

Знать своих соседей; участвовать в общественной жизни района, поощрять детей к тому, чтобы у них было как можно больше знакомых среди взрослых, живущих неподалеку.

Если ваш ребенок собирается куда-то, где вы не сможете за ним присматривать, склоняйте его к тому, чтобы он играл с друзьями, а не один (к сожалению, контакт с природой в одиночестве не должен приветствоваться даже в том случае, если альтернативой этому окажется полное отсутствие контакта с природой).

Воспользуйтесь новыми технологиями. Браслеты с передатчиками — это, возможно, и чрезмерная предосторожность, но мобильные телефоны здесь как нельзя кстати. Как раньше дети брали с собой в лес перочинные ножики, сегодня они должны брать мобильные телефоны.

Будучи отцом, я должен признать, что само составление подобного списка кажется мне вещью неадекватной и неудовлетворительной. С одной стороны, мне трудно смириться с тем, что одиночество стало роскошью, с другой — я должен честно признаться, что мой собственный страх является причиной ограничения физической свободы моих мальчиков, от которой я, будучи в их возрасте, получал большое удовольствие. И все же я понимаю, что пришло время поставить страх на место: необходимо признать, что то, что происходит с каждым из нас, не находится в полной зависимости от нашей способности контролировать ситуацию и что в 98 % случаев возможных неприятностей все проходит гладко. Остальные 2 % — это тоже немало. И здесь в какой-то мере нам на помощь приходит природа. Позвольте мне в качестве шестого совета привести несколько нетрадиционное положение: в целях безопасности ребенка сделайте все, чтобы он проводил на природе как можно больше времени. Игра в естественных условиях придает ему уверенность в собственных силах и обостряет его чувства; расширяет его представление о мире и обо всех происходящих в нем процессах, видимых и невидимых глазу.

Хотя у нас есть масса причин для беспокойства за наших детей, может получиться так, что, отделяя их от природы, мы тем самым только подвергаем их еще большей опасности. Верно и обратное: предоставляя их обучение природе, мы делаем их жизнь более безопасной как в настоящий момент, так и в будущем.

Пробуя лед. Открывая красоту

В идеале ребенок учится приспосабливаться и к городу, и к природе. Освоение как одной, так и другой окружающей среды ведет к развитию чувств и здравомыслию. А есть ли что-то особенное в опыте, обретенном на природе, по крайней мере, в отношении обостренности чувств? Исследователей, которые изъявят желание заняться этой неизученной областью, ждут удивительные открытия. Бесспорно, размах и глубина природы плюс к этому тайна, заключенная во всех ее звуках, запахах, видах, гораздо обширнее в сравнении с уже известным коротким списком городских раздражителей. В городской и пригородной зонах много энергии затрачивается на блокирование звуков и раздражителей. Слышим ли мы по-настоящему автомобильные гудки, да и хотим ли мы их слушать? В лесу наши уши открыты: крик гусей над головой вливает в нас живительные силы, а с ними оттачиваются и развиваются наши чувства.

Есть родители, которые видят связь между позитивным природным риском и открывающейся человеку красотой. Так, Дэвид Собел в Нью-Гемпшире намеренно воспользовался природой, чтобы учить свою дочь технике безопасности. Он назвал эти природные уроки «опробованием льда».

«Подобный опыт — это ритуал взросления. Я пытаюсь научить ее оценивать толщину льда и в прямом и в переносном смысле. Мы вместе выходим на лед и оцениваем его плотность, решаем, где просто опасно, а где слишком опасно. Такой опыт помогает дочери научиться оценивать любую ситуацию.

Я делаю это сознательно, ставлю перед собой определенную цель, и это дает свой результат. На льду я учу ее читать трещины — своеобразный способ определять его толщину и структуру, распознавать места, где проходит течение. Именно в этих местах лед тонок. Я учу ее ложиться, когда необходимо пересечь участок с действительно тонким льдом, носить с собой палку. Я учу ее оценивать риск на льду и быть к нему готовой».

Подобный опыт и способность оценивать степень опасности ребенок может получить и в городе в поездках на автобусе и метро. Однако Собел как специалист в вопросах образования детей посредством общения с природой высказывает предположение, что жизненные наставления самой природы обладают особыми непостижимыми и незаменимыми качествами. Он считает, что собственный кинестетический опыт поведения в ситуациях риска непосредственно в природном мире стоит ближе к естественному способу, которым люди тысячелетия познавали мир, и что никакой иной опыт не усваивается столь глубоко.

Слушая его, я вновь мысленно вернулся к явлению, так и не получившему названия, нашедшему выражение в той интенсивности познания и гипервосприимчивости, которую мы получаем от природы и реальность которой не можем доказать. А не связано ли это явление просто-напросто с красотой? С теми естественными формами и музыкальными звуками, которые влекут нас к природе? Собел ненадолго задумался и сказал: да, в этом есть смысл. Он сказал, что часто повторяет слова женщины, пережившей землетрясение 1989 года в Лома-Приета в Калифорнии, в котором погибли шестьдесят два человека и еще три тысячи семьсот получили ранения. Эта женщина уверена, что то землетрясение, вместо того чтобы разрушить ее жизнь, спасло ее. Она тогда находилась в тяжелом психическом состоянии, стояла, по сути, на самом краю жизни, и в тот момент произошло землетрясение. Она сказала, что осмысление такого масштабного природного явления подействовало на нее гораздо сильнее, чем любая терапия. В этом опыте было то, что вернуло ее к реальности. «Из сказанного ею особо выделяется одна фраза, — вспоминает Собел. — Речь идет о диагнозе, который она сама себе поставила. Она сказала, что страдала ранее от „отстраненности от красоты“. Эта мысль вошла в мою плоть и кровь. Теперь я и сам чувствую, когда начинаю переживать состояние „отстраненности от красоты“. Мне решение этого вопроса видится в обращении к природе».

Собел твердо знает, что он не хочет, чтобы его дочь страдала от подобного недуга. Она нашла природу, вступила в мир красоты. Она «понимает» лед. И хотя природный опыт может дать уверенность в себе и улучшить восприятие, многие поколения людей идут к ней не за безопасностью или справедливостью. К ней обращаются за красотой. Это очень просто: лишая наших детей контакта с природой, мы лишаем их красоты.

15. Сказки черепахи: природа как учитель морали

Пусть природа будет твоим учителем.

Уильям Вордсворт

Для моей семьи весна — это в первую очередь торнадо и морские черепахи. Как только из Оклахомы с ревом отправлялся в путь ураган, пересекавший на востоке холмы Канзаса, а на западе Миссури, начиналась миграция коробчатых черепах. Черные асфальтированные дороги и бетонные автомагистрали были усеяны вертушками, ползунками и лепешками. Вертушками мы называли тех черепах, которые во время движения в свою черепашью Мейку получили удар, отскочили от колеса, перевернулись и теперь вращались как детские волчки. Ползунками и лепешками были… какие они были, вы уже сами догадались.

Каждый год мои родители сажали нас с братом в машину, и мы выезжали на дорогу спасать черепах.

Когда мы встречали вертушку или ползунка, отец останавливал машину, мать выпрыгивала, ее белая блузка хлопала на ветру. Она бросалась на дорогу, маневрируя между машинами, и хватала черепаху. Когда она бежала обратно к машине, то иногда несла по черепахе в каждой руке. Мы пристраивали одиноких путешественников на коврике у заднего сиденья, прямо у наших с братом ног. Одна такая спасательная миссия сохраняла жизнь паре дюжин черепах.

Потом отец разворачивался и направлялся домой, петляя между новыми рядами вертушек и ползунков.

Спасенные души высаживались в так называемую «черепашью яму» во дворе за домом. За забором начинались кукурузные поля, а за полями — леса, которые казались бесконечными (по крайней мере, в моем воображении). Мой отец выкапывал под забором яму, огораживал ее сеткой, как для цыплят, присыпал землей края, а затем подворачивал свободную часть, накрывая яму сверху. По краям сетки он клал какие-нибудь грузы — камни или колья. В яму запускали вертушек и ползунков. Каждое лето я часами пролеживал на животе в прохладной тени под забором, разглядывая черепаший мир. Я кормил черепах ягодами и листьями салата, изучал узоры на их панцирях и испещренные прожилками морды, смотрел, как они высовывают головы, как испражняются.

Большая старая черепаха по имени Теодор была моей любимицей. Это была очень осторожная черепаха. С первыми морозами я обычно поднимал сетку, брал черепах и шел с ними в коричневое потрескавшееся поле, где и отпускал своих летних друзей. Всех, кроме Теодора, который период зимней спячки проводил у нас в подвале. Однажды весной Теодор не проснулся. Я плакал, потом завернул его в бумагу и похоронил по всем правилам около черепашьей ямы. На тех похоронах присутствовала и моя мама.

Я часто думал о тех вертушках и ползунках, которые могли бы стать лепешками, и представляю себе других родителей. Мне интересно, ездят ли они за коробчатыми черепахами, усадив на заднее сиденье детей прямо в пижамах.

Сегодня некоторых могут возмутить дети, собирающие черепах. Но если ребенок собирает не тех животных, кому грозит исчезновение, положительные стороны этого явления превосходят тот урон, который он наносит природе. Собирая черепах (и позднее змей, временно живших в террариуме у нас в гараже), я получил неоценимый опыт общения с природой, к тому же это было одно из тех увлечений, которое объединяло всю нашу семью. Биологически мы не так далеки от поколений древних охотников и собирателей, и у каждого члена семьи или клана было свое определенное занятие. Это может придать собиранию черепах излишнюю значимость, но я помню то странное и прекрасное чувство, охватывавшее меня по дороге за черепахами, и еще я помню, как мои родители, брат и я вместе рыбачили. Я чувствовал тогда, что мы — единое целое.

Аргументы в пользу охоты и рыбалки

По причинам скорее эмоциональным, чем логическим, я не занимаюсь охотой сам и не поощряю своих детей. Им неприятна мысль о том, что другие люди охотятся. Должен признать, что логика объяснения разницы между рыбалкой и охотой в моральном аспекте от меня ускользает, но я остаюсь убежденным сторонником рыбалки и нахожу, что она позволяет пойти дальше пассивных наблюдений, которые иногда выдают за общение с природой. В книге «Все унесет река» (A River Runs Through It) Норман Маклин пишет: «В нашей семье не было большой разницы между религией и рыбалкой». В пору моего детства у нас не было большой разницы между карпом и тем, что идет в бачок для мусора. Как и многие, я вырос в семье, где очень любили рыбалку, но подходили к ней просто. На самом деле мы знали о карпе многое, но если не знать, как его готовить, то карп превращается в нечто несъедобное. Говорили, что есть способ сделать карпа нежнее, приготовив его под давлением. И вот мой отец, будучи химиком, экспериментировал в этом направлении. В моей памяти остались смутные воспоминания о взрывах и летавших по воздуху паштетах из карпа.

Я очень рад, что оба мои сына понимают целительные свойства природы. Шестнадцатилетний Мэтью считает для себя рыбалку лучшим лекарством, и я полагаю, она поможет ему дальше идти правильным путем и останется с ним на всю жизнь.

Теперь рыбная ловля перестала быть исключительно прерогативой мужчин. Количество женщин, увлекающихся ею, неуклонно растет. «Мне совсем не нравится, когда это занятие называют ловлей рыбы», — говорит Марго Пейдж, жительница Вермонта, которая называет себя «рыбной мамой». Известный мастер рыбалки, она передала свое увлечение дочери: «Скорее я назвала бы это влечением к воде. Да, все сводится к леске и отблескам света, которые ты видишь в потоке, но на самом деле мы приходим к воде, как приходили к ней люди всегда. Когда ты знакомишься поближе с подводными обитателями, тебя тянет их посмотреть, как-то с ними связаться. Но начинается все с воды».

В каком возрасте лучше всего приучать ребенка к рыбалке? «Лет с пяти, как правило, не раньше», — говорит Хью Маркс. Он проводит семинары по обучению детей рыбной ловле на одном из озер недалеко от Сан-Диего. «Сначала родители малышей сами ловят рыбу, а дети помогают им, сматывая и разматывая катушку». Не начинайте обучение ребенка с технически сложных приспособлений и приемов, советует он. У ребенка, которого подобным образом приучали к рыбалке, процесс может вызывать раздражение и неприязнь. Самое лучшее, если он начнет с простой удочки, а не со стодолларового спиннинга. «Сделайте так, чтобы дети смогли оценить простоту рыбалки. И если они впоследствии войдут в элитарные круги рыболовов, то не смогут говорить, что были такими с самого начала».

Начинайте с рыбы попроще, советует Маркс. Краппи, карпы, бычки, а самое главное — разные типы солнечников, в общем, любая рыба, от которой у вашего ребенка дух захватит, когда он увидит, что поплавок ушел под воду. С целью безопасности отогните вниз зазубрины на крючках. Это поможет вам также не повредить рыбе, которую вы впоследствии отпускаете. Если уж говорить о рыбе, то я рекомендую способ «поймал-отпустил», хотя принести несколько рыбок домой тоже не помешает: если вы почистите их и съедите, ваш ребенок получит ценный урок о происхождении пищи.

Мой старший сын Джейсон ценит рыбалку в основном за то, что благодаря ей можно провести время с семьей на природе. Но у Мэтью определенно есть к ней особая предрасположенность. Карьеру рыбака он начал в возрасте трех лет, выуживая рыбок из увлажнителя воздуха в своей спальне.

Несколько лет назад я попросил его помочь мне со статьей о детях и рыбной ловле. Этот материал был опубликован в Chicago Tribune и еще в некоторых газетах. Он и вправду давал мне ценные советы.

Подскажи для родителей-рыболовов от Мэтью Лоува (12 лет):

  1. Ловите рыбу вместе с детьми.
  2. Разрешайте детям ходить с вами на рыбалку, даже если вам этого не хочется.
  3. Разрешайте им покупать рыболовные принадлежности. Это уже половина удовольствия.
  4. Если ваши дети еще маленькие, берите их туда, где рыбу легче ловить и где она небольшая.
  5. Разрешайте детям рыбачить, сколько они захотят. Дайте им возможность увлечься.
  6.  Разрешайте им отходить от вас и действовать самостоятельно. Когда над тобой постоянно стоит взрослый и командует, то это очень раздражает, действует угнетающе.
  7. Когда ваш ребенок поймал рыбу, хотя бы притворитесь, что вы обрадовались. Рыбалку очень легко испортить, если ребенок почувствует, что у вас нет желания быть здесь и он просто вас утомляет.
  8. Если вы знаток рыбалки, не приставайте к ребенку с непрошенными советами. Хотя в случае с маленьким ребенком такая тактика может оказаться полезной.
  9. Разрешайте ребенку учить вас, как нужно ловить рыбу, участвуйте в рыбалке. Это здорово вас сближает.
  10. Помните, что рыбалка и время, проведенное с семьей, так же важно или даже важнее, чем домашнее задание.
  11. Радуйтесь — в этом заключается смысл рыбалки.
  12. Но что бы вы ни делали, НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ СВОЕМУ РЕБЕНКУ КИДАТЬ В ВОДУ КАМНИ!

Сегодня перед семьями чаще встают проблемы морального плана там, где мы редко с ними сталкивались в прошлом: в вопросах традиционно детских занятий (собирательства, охоты) и их влияния на природу. Эти проблемы пришли вместе с третьим рубежом и явились отражением меняющихся взаимоотношений человека и животного мира. В 2000 году организация «Люди за гуманное отношение к животным» объявила рыбалку «прямым нарушением прав животных». Проводимая антирыболовная кампания была нацелена специально на детей. Выходящим из школ детям активисты движения раздавали специальные листовки о вреде рыбной ловли; другие активисты выступили с протестом в Бруклине, где проходили соревнования по рыбной ловле. Они держали плакаты, на которых ловившие рыбу дети обвинялись в убийстве животных. В 2000 году Дон Карр из организации по защите прав животных (РЕТА) — координатор кампании протеста против рыбной ловли — вместе с Рыбкой Джилл (двухметровый спутник рыболова в костюме рыбы) пытались посетить некоторые школы. «Нас впустили только в одну», — говорит Карр. Изгнанные со школьной территории, они с Джилл устроились неподалеку и принялись раздавать детям литературу с рассказами о том, какое зло таится в рыбалке.

Гвоздем программы одной из антирыболовных рекламных программ стал молодой Джастин Алигата — вегетарианец, активист движения в защиту прав животных, бойскаут. «Наше движение научило меня, что скауты не должны причинять вред окружающей среде и животным. Поэтому я считаю, что не должно быть наград за ловлю рыбы, — сказал он. — Скаут — это тот, кто поступает правильно и меняет мир к лучшему. Именно это я и делаю, поддерживая выступления в защиту рыбы».

Даже без противодействия организации мысль о рыбалке как о приятном времяпрепровождении стала постепенно уходить из сознания наших детей. Хотя и сейчас на рыбалку регулярно ходят 44 млн американцев, средний возраст рыбаков растет, и производители рыболовных принадлежностей всерьез обеспокоены уменьшением в некоторых штатах количества молодых рыболовов. «У каждого ребенка есть горный велосипед, а раньше у каждого была удочка», — говорит редактор издания Sports Afield Джон Этвуд.

Охота — еще одно традиционное занятие на природе. В 1997 году было выдано 15 млн охотничьих лицензий. Это примерно на миллион меньше, чем в предыдущие годы (любопытно, что численность охотников поддерживается благодаря женщинам: количество женщин-охотников за 1990-е годы удвоилось и достигло 2,6 млн). В 1998 году, после волны школьного насилия среди молодых людей (некоторые из них пользовались охотничьими ружьями), обозреватель Ланс Морроу писал: «Иногда в обществе происходит тектонический сдвиг, некое глобальное полуосознанное изменение коллективного решения. Так произошло с курением, которое когда-то, как вы помните, было неким эффектным ритуалом, романтичным признаком взросления. Возможно, то же самое происходит сейчас с охотой».

Что ж, существуют и другие способы передачи детям существовавшего веками опыта общения с природой. И все же, когда любящие природу люди выступают за прекращение охоты и рыбалки, не предлагая при этом равноценной замены, они, по-видимому, недооценивают важность этих занятий для развития детей. А им следовало бы действовать осторожнее и для начала понять, чего они хотят. В любом случае урон, который наносят природе охотники, не идет ни в какое сравнение с теми разрушительными процессами среды обитания животных, которые вызывает загрязнение и разрастание городов. Исключив охоту и рыбалку из жизни человека, мы потеряем голоса многих избирателей и поддержку тех организаций, деятельность которых сейчас направлена на защиту лесов, полей и водных ресурсов.

В центре дискуссии сейчас вот этот вопрос: чувствует ли рыба боль? Не вдаваясь в научные тонкости, позволю себе заметить, что здесь имеет значение, что мы понимаем под болью и страданием вообще. Ответ не так прост, как это может показаться, и однозначным быть не может. В ближайшем будущем над детьми, отправившимися на рыбалку или на охоту, будут сгущаться тучи. И в то же время в мире, все более и более теряющем природную среду, рыбалка и охота остаются чуть ли не последними занятиями, приобщающими молодежь к таинству природы, к ее непростым урокам морали, и ни одна видеозапись не раскроет подобные тайны. Да, с рыбалкой и охотой все не так просто, особенно в моральном плане. Но не проста и сама природа. Ни один ребенок не сможет по-настоящему узнать и оценить ее мир, если природа так и останется для него за стеклом, на экране телевизора или мониторе компьютера.

И еще рыбалка дает ощущение связи поколений. В мире, где дети редко идут дорогой отцов и матерей, занимаясь семейным бизнесом или выбирая родительскую профессию, рыбалка становится любимым делом, призванием, которое передается из поколения в поколение. Во многих семьях именно она связывает старших и младших, даже если интерес к рыбалке угасает.

Мой двадцатидвухлетний сын Джейсон сейчас живет в Бруклине и работает на Манхэттене. Он часами изучает окрестности города и его парки, бродя у кромки воды. Как-то вечером, когда я гостил у него в Нью-Йорке, мы четыре часа бродили по Центральному парку. Мы долго стояли на мосту над одним из прудов, глядя в его темные зеленые воды, неподвижные в тишине вечера. Мы увидели, как мужчина лет пятидесяти прошел по заросшему берегу к воде и забросил удочку. И вдруг окунь захватил приманку, взлетел в воздух и зашлепал хвостом по воде. Все произошло так неожиданно, что мы с Джейсоном рассмеялись, а мне вдруг остро захотелось вернуться в те часы его детства, когда мы с ним вместе рыбачили.

Через какое-то время Джейсон сказал: «Знаешь, папа, когда я бродил по этим районам, где старые кирпичные дома и все так изменилось, то иногда чувствовал себя почти так же, как в детстве, когда изучал каньон, что был у нас за домом».

Мне было приятно, что Джейсон находил природные формы под поверхностью, за которой другие порой не видят ничего.

Травничество и тенденция больше наблюдать и меньше

Для семей, не пристрастившихся к рыбалке и охоте, существует альтернатива. Это охота за растениями, или травничество. Термин этот изначально означал обретение опыта и знаний о том, как выжить среди природы, но теперь используется в более узком смысле для обозначения охоты за растениями и их сбора в естественной среде для употребления в пишу, в медицинских целях или для всевозможных поделок.

Это вам не гербарии, которые собирали ваши мамы, а сложный процесс взаимодействия с природой, который требует от человека терпения, внимания и систематизированных знаний об особенностях разных растений. В травничестве также существует ряд проблем этического характера. Журнал Utne в статье на эту тему «Подпольные сборщики» подчеркнул, что охота за растениями на защищенных участках дикой природы является незаконной. Природоохранные организации советуют родителям и детям поставить перед собой ряд вопросов. Не собираете ли вы растения в зоне, где им трудно выжить? Является ли это растение редким или под угрозой исчезновения? Нет ли рядом с ним растений, относящихся к категориям, которым вы можете навредить? Не питаются ли им местные животные? Расширяется ли это место или уменьшается или остается прежнего размера? Джон Ласт в «Справочнике природных лекарств» (Natural Remedy Bible) советует «собирать растения там, где они хорошо разрослись, потому что именно в таких местах находятся сильные растения» и «всегда оставлять достаточно, чтобы растения смогли восстановиться».

Умелый сбор растений, считает он, может даже «способствовать росту диких растений при помощи прореживания и подрезания». Ценность травничества усиливается еще и потому, что с его помощью разрешаются те нравственные проблемы, которые возникают при приобщении детей к охоте и собирательству. При ответственном подходе травничество напрямую связывает детей с природой, помогает им понять, откуда берется пища, и учит их основам экологии.

Еще более безобидным занятием на природе является наблюдение. Кто-то наблюдает за енотами, обосновавшимися на заднем дворе, другие едут за сотни миль, чтобы полюбоваться редкими птицами. К сожалению, число американцев, наблюдающих за природой обычным способом, по данным Федерального агентства по наблюдению за рыболовством, охотой и дикой природой, сократилось с 76 млн в 1991 году до 66 млн в 2001-м.

Отмечается возрастание интереса только в одной области. Как сообщает World Watch, «наблюдение за птицами стало быстро распространяться как занимательное времяпрепровождение на природе». Традиционно оно было увлечением людей преклонного возраста. В отличие от других занятий на открытом воздухе, наблюдение за птицами завоевывает все большую популярность в определенном кругу молодых людей, сообщает журнал Birding. Отчасти рост интереса объясняется появлением компактных путеводителей и улучшением технологии видео- и фотосъемок, упростивших наблюдение за птицами. Цифровые видеокамеры и фотоаппараты резко сократили затраты на любительские фотографии червяков, жуков и прочей живности. В 2001 году процент увлекающихся птицами молодых людей в возрасте от 16 до 24 лет увеличился с 10,5 до 15,5, в то время как процент любителей птиц среди людей в возрасте от 25 до 39 лет упал с отметки 31,8 до 24,3. Обозреватель сделал вывод, что «в возрасте от 25 до 39 лет, когда семейные проблемы отнимают много времени и сил, люди не могут позволить себе отдавать любимому занятию столько же времени, как несколько лет назад».

Для детей, при обучении которых преимущество отдается аудиометодам, или для тех, у кого проблемы со зрением, наблюдение за птицами может оказаться замечательным способом вхождения в мир природы. Маленький Тедди Рузвельт, у которого в детстве было плохое зрение, мог подражать голосам сотен птиц и сохранил это умение, став взрослым.

Наблюдение за птицами не требует от человека особых усилий или затрат. Журнал Mothering предлагает несколько полезных советов:

«Не бросайтесь в библиотеку. Пусть юный исследователь учится видеть сам и получать информацию самостоятельно… Начертите таблицу, позволяющую записывать наблюдения одинакового порядка о птицах разных видов. Таким образом ваш ребенок научится полагаться на собственные наблюдения и систематизировать знания… Изучение птиц может направить интерес молодого человека и к другим наукам. Почему бы не помочь ребенку посадить в саду несколько рядов бобов с использованием различных компостов и подкормок? Можно также понаблюдать и сравнить развитие трех различных прививок на деревьях. Цель этого — побудить ваше юное создание наблюдать, ставить вопросы и находить ответы».

Является ли наблюдение за дикой природой в XXI веке выражением нашей потребности в охоте? Заместитель редактора журнала World Watch Говард Юф предлагает более сложное объяснение: «Когда от какого-то вида остаются лишь несколько сотен представителей, эти последние, по иронии судьбы, привлекают к себе тысячи людей, тех самых людей, которые, пока эти виды процветали, не обращали на них особого внимания. Вы только посмотрите на толпы, собирающиеся поглазеть на пойманную панду, гориллу или калифорнийского кондора».

Ведение журнала природы тоже очень полезно для детей. Великие писатели-натуралисты Джон Муир и Альдо Леопольд вели журналы природы. Билл Сиппл, эколог Агентства по защите окружающей среды, начиная с одиннадцатилетнего возраста вел журнал — теперь это два тома в двенадцать сотен страниц. Генри Ров Скулкрафт, один из ранних исследователей, пересекший в 1818 году Озаркский край[73], позднее опубликовал подробный отчет о своем путешествии. В его журнале предстают картины, отличные от тех, что мы видим сегодня. Он живо описал пышность раскинувшихся прерий и свои встречи со стадами лосей и бизонов. Более 150 лет рыбаки Новой Англии вели вахтенные журналы и рыболовецкие дневники. Экологические описания, сохранившиеся в тех дневниках, теперь стали ключом, позволяющим найти путь к защите дикой форели.

В составлении журналов природы могут участвовать все члены семьи; они могут послужить причиной и смыслом проведения времени на природе. Линда Чорис, помощник менеджера Миссурийского заповедного отделения Спрингфилдского природного центра, отмечает, что для ведения журнала не требуется специального оборудования, нужны просто блокнот или записная книжка, несколько карандашей и точилка. «И если ваш журнал никогда не будет напечатан как исторический документ, он останется вашим личным отчетом об опыте общения с природой, который позволит вам оживить воспоминания, как только вы откроете его страницы», — говорит она.

Такая работа научит ваших детей терпению и уважению к другим существам, населяющим нашу планету, даже если на эти уроки останется мало времени.

«Это не интернет, это — океаны»

Не так давно я узнал, как один отец, Роберт Ф. Кеннеди-младший, приучал своих детей к природе — он учил их ловить, выпускать и наблюдать. Кеннеди известен как юрист, занимающийся вопросами окружающей среды, работающий в Риверкипер — организации, созданной для защиты водных ресурсов Нью-Йорка. Именно она помогла вернуть жизнь реке Гудзон, едва не превратившейся в грязную сточную канаву. Одним из самых известных достижений Кеннеди стало соглашение о водных ресурсах Нью-Йорка, которое стоит на страже сохранения окружающей среды и действует в интересах потребителей водных ресурсов города, обеспечивая чистоту воды. Будучи главным обвинителем со стороны Риверкипера, президентом Союза защиты водных ресурсов и главным поверенным Совета защиты национальных ресурсов, Кеннеди решал проблемы защиты окружающей среды всего Западного полушария. В свободное время он любит со своими пятью маленькими детьми нырять с аквалангами на реке Гудзон. Сам он называет это «понырять с приятелями».

Кеннеди спускается на дно реки с кем-то из детей, и они усаживаются у давно облюбованного ими большого камня, который защищает от течения. Он держит ребенка за плечи или обхватив руками вокруг пояса (для безопасности и чтобы чувствовать его дыхание), и так они сидят вдвоем, покачиваясь с аквалангами из стороны в сторону. Они сидят на дне у камня, в объятиях водной стихии, танцующей перед ними в убегающем течении, и рассматривают проплывающих мимо рыб: агрессивных окуней и усатых сомов, тропических рыб, выпущенных из аквариумов (обычно рыбу-ангела, иногда морских коньков). А иногда встречался и местный осетр — доисторическое чудовище, покоряющее своей грацией. Для Кеннеди наблюдение за проплывающей мимо рыбой — это возможность раздвинуть границы своего «я»; в этом можно увидеть метафору нашего восприятия природы с детьми.

Раньше я ходил на рыбалку с Кеннеди и затем воспользовался этим опытом как материалом для своих ранних книг. Я брал сыновей, и мы плыли в маленькой лодочке вдоль побережья Калифорнии. Когда мы ловили рыбу, Кеннеди рассказывал мне о своем восприятии природы в раннем детстве, когда он, по его собственному определению, рос в семье как «дитя природы», и позднее это сказалось на его подходе к воспитанию собственных детей. «Когда я рос, то каждый день после обеда проводил в лесу, — говорил он. — Я любил наблюдать за саламандрами, речными раками, лягушками. Моя комната была заставлена аквариумами — просто битком набита — с тех пор как мне исполнилось шесть. Она и сейчас такая же осталась. У меня есть один аквариум на полторы тысячи литров, и весь дом заставлен аквариумами». С детьми он ловит в Гудзоне сомов, угрей, бычков, осетров, полосатых окуней, голубых тунцов и форель, приносит их живыми домой и держит в аквариумах.

Когда мы выходили в море, Кеннеди страстно говорил о необходимости приобщать детей к природе. «Мы — часть природы, мы самые что ни на есть хищные животные и играем в природе свою роль, — говорил он. — И если мы будем отделять себя от природы, мы отделим себя и от истории, и от всего того, что связывает нас в единое целое. Нам не хочется жить в мире, где не будет отдыха с рыбалкой, где нарушится связь человека с временами года, с приливами и отливами, с вещами, которые связывают нас с теми десятью тысячами поколений человеческих существ, которые жили на планете до появления ноутбуков и которые, в конечном счете, связывают нас с Богом».

Природу не следует обожествлять, говорит он, но ведь именно через нее, через природу, мы ощущаем Бога сильнее всего. «Бог входит в нас, передаваясь от одного к другому, через религиозные организации, через мудрецов и через великие книги, через музыку и искусство», но нигде не виден он «так явственно, с такой силой, ощутимой в каждой частице, с такой красотой и радостью, как в своем творении, — продолжает Кеннеди. — И когда мы уничтожаем ресурсы или перекрываем себе доступ к ним, проводя железные дороги по берегам рек, загрязняя их так, что люди не могут ловить рыбу, или придумывая столько запретов, что люди не могут войти в воду, с точки зрения морали это может сравниться разве что с тем, как если бы мы вырывали последние страницы из последней Библии Земли. Безрассудно совершать такие поступки, за которые приходится расплачиваться столь высокой ценой, и мы не имеем никакого морального права перекладывать наши долги на плечи наших детей».

Волна подняла лодку, и чайки последовали за нами, а город стал постепенно исчезать в туманной дымке. «Вода должна принадлежать детям, — говорит Кеннеди. — Вот что связывает нас всех, связывает все человечество, вот что у нас общее. Это не Интернет, это — океаны».

Часть V. Классная доска в джунглях

Не язык художников нужно слушать, а язык самой природы… Чувствовать вещи в себе, саму реальность гораздо важнее, чем чувствовать картины.

Винсент Ван Гог

16. Школьная реформа: ближе к природе

Обучение детей законам природы должно расцениваться как одно из важнейших событий в их жизни.

Томас Берри

Концепция образования, базирующегося на изучении окружающей среды, известна под различными названиями и существует, как минимум, уже столетие. В книге «Школа и общество» (The School and the Society) Джон Дьюи выступает за то, чтобы учащиеся как можно полнее изучали окружающую среду: «Опыт [вне стен школы] имеет свой географический аспект, свою художественную и литературную сторону, научную и историческую. Все исследования начинаются с земли, ибо и сама жизнь обитает на ней». Задолго до возникновения основных принципов образования экспериментальный подход являлся стержневым принципом теории обучения, он получил развитие еще до того, как видеозапись привела в классы ошейниковую змею. Если образование, базирующееся на охране окружающей среды, делает центром обучения вопрос правильного поведения человека в мире, то образование, в основе которого лежит эксперимент, опирается на то, как человек ощущает природный мир.

Значительную поддержку принципу изучения природы в системе образования оказал Говард Гарднер, профессор педагогики Гарвардского университета, который в 1983 году представил теорию многообразия интеллекта. Как говорилось в предыдущей главе, Гарднер выделил семь видов интеллекта детей и взрослых, включающих в себя лингвистический интеллект, логически-математический, пространственный, телесно-кинетический, музыкальный, интеллект межличностных отношений и внутриличностный интеллект. Позднее он добавил в свой список натуралистический интеллект (природную смекалку).

Эта и некоторые другие теории породили новое течение, которое можно было бы назвать природной реформой школы — пока еще небольшое, оно неуклонно растет.

Сейчас в Америке есть компании, занимающиеся разработкой обучающих компьютерных программ, потребительской аудиторией которых являются родители двухлетних детей. Кроме того, большинство американских детей, учившихся в подготовительной школе, познали все ужасы тестирования. Лора Сикало, человек высокообразованный и преуспевший в своей профессии, не представляет, как справиться с той стрессовой ситуацией, в которой оказались ее дочь и ее одноклассники. Дело в том, что учитель начальной школы готовит их к калифорнийской стандартной программе тестирования. «Учительница должна их всему научить, начиная с того, как правильно заполнять форму (например, не ставить в тестах X и не выходить за границы отведенной графы), и до того, как уложиться в отведенное время, — рассказала она. — Дети беспокоятся о впечатлении, которое они произведут на взрослых, потому что взрослые придают тестированию очень большое значение. А ведь этим детям всего семь лет. Почему мы позволяем себе оказывать на них такое давление?» Чтобы школы стали лучше? Может быть.

Пока американцы старательно приучают детей к конкуренции, финская система образования идет по другому пути. По данным Организации экономического сотрудничества и развития на 2003 год, Финляндия обошла 31 страну, включая Соединенные Штаты. Она занимает первое место по уровню грамотности населения и входит в первую пятерку стран по математике и естественным наукам. Соединенные Штаты находятся где-то в середине. «Рецепт Финляндии и очень сложен, и неожиданно прост, — пишет New York Times. — Некоторые из его составляющих могут быть взяты на вооружение (например, меньшее количество ограничений в классах), некоторые — нет (небольшое гомогенетическое население и относительная обеспеченность большинства финнов — вот два из них)».

С точки зрения американских педагогов и методистов, финский подход может показаться противоестественным. В Финляндии дети до семилетнего возраста не ходят ни в какую школу. В Америке они в этом возрасте уже почти взрослые. В Финляндии нет специальных программ для особо одаренных детей, а на обучение каждого ребенка затрачивается меньше средств, чем в США. Финским учителям при выполнении программных требований предоставляется относительная свобода действий; они сами решают, как учить. И финские учителя верят в действенность — представьте себе! — игры. В Соединенных Штатах между тем наблюдается тенденция к сокращению каникул и перемен. А вот в обычной школе в Суутарила, одном из районов Хельсинки, дети просто «разгуливают на свободе. После каждого 45-минутного урока им разрешено выходить на 15 минут на улицу, чтобы выпустить пар», — сообщает Times. В Финляндии также поощряется обучение на природе, и многие занятия перенесены из классов на открытый воздух. «Стержнем обучения является не информация… которую уже разложили по полочкам, а взаимодействие между ребенком и окружающей средой», — постановило Министерство здравоохранения и социального обеспечения Финляндии. Я не сомневаюсь, что американским преподавателям есть чему поучить финских. Но почему бы и нам не перенять у финнов хотя бы две черты — большее уважение к учителям и тот энтузиазм, с которым они внедряют обучение среди природы?

Лорен Шихан, основатель и преподаватель школы Суолоутейл в Хиллсборо, штат Орегон, считает, что многие люди, включая технарей, далеко ушедших в мир электроники, стараются улучшить равновесие как в своей жизни, так и в жизни своих детей.

«Мы убеждены, что занятия на компьютере в классе должны быть отменены до высшей школы, — говорит она. — Дети все равно могут пользоваться компьютером дома или играть в видеоигры у друзей; этот мир никуда от них не уйдет». Однако Суолоутейл отделяет своих учеников от «электронных импульсов, которые поступают к ним постоянно, чтобы их сенсорные способности были в большей степени открыты для происходящего в окружающем мире». Все это, говорит Шихан, создает «моральные основы для свободы выбора взамен постоянной зависимости от электронных средств массовой информации». Несколько сотрудников компании Intel отдали своих детей в эту школу. Эти родители ценят технические науки, говорит Шихан, «однако они понимают, что формирование человека идет не по компьютерной программе».

Что ни говори, Суолоутейл — школа исключительная. Но все может измениться. Вопреки существующему положению вещей число учителей, поддерживающих обучение через непосредственный опыт, постоянно увеличивается. Определения и формулировки этого движения очень непросты. В последние десятилетия оно проходит под разными названиями: общественно ориентированное обучение, биорегиональное обучение, эмпирическое обучение и последнее его название — обучение, базирующееся на окружающей среде. Вне зависимости от названия образование такого типа, бесспорно, станет одним из способов борьбы с расстройствами, связанными с природодефицитом. И главная его идея заключается в использовании вместо классной комнаты окружающей среды, в том числе природы.

Изучение реального мира

Для наибольшей эффективности образовательной реформы учителям следует вывести детей из классов. Такого мнения придерживается Джералд Либерман, возглавивший круглый стол по проблемам государственного образования и окружающей среды. В этих словах отражено стремление перейти к образованию, базирующемуся на изучении окружающей среды.

«Так как экосистемы, окружающие школу, претерпевают такие же быстрые изменения, как и природа всей страны, термин „окружающая среда“ может означать для разных школ абсолютно разные вещи; это может быть и река, и городской парк или садик, отвоевавший себе место рядом с заасфальтированной детской площадкой», — отмечается в докладе круглого стола, озаглавленном «Закрывая брешь достижений». Доклад был опубликован в 2002 году, но по большей части остался без внимания образовательных структур. Круглый стол работал со 150 школами в шестнадцати штатах в течение десяти лет, чтобы определить модели программы, базирующейся на окружающей среде. Он также следил за успехами учеников, проходивших стандартное тестирование. Полученные результаты ошеломляют: предложенный тип обучения дает ученикам знания в области социальных и естественных наук, языков и математики; улучшает результаты стандартных тестов и повышает средний уровень, развивает критическое мышление, умение справляться с проблемами, принимать решения.

Во Флориде учителя и студенты высшей школы Тейлор Кантри для группового изучения математики, естественных наук, биологии, химии и экономики использовали возможность заниматься на близлежащей реке Иконфина.

В Сан-Бернандино, штат Калифорния, ученики начальной школы Кимбарк изучали ботанику и проводили исследования микроскопических организмов и водных насекомых в лагере на берегу пруда, в ближайшей оранжерее и в местном древесном питомнике.

В Гленвуд Спрингс, штат Колорадо, студенты средней школы спроектировали и руководили организацией городского мини-парка. Городские планировщики попросили их помочь в работе над созданием аллеи для прогулок и парка вдоль реки Колорадо.

В средней школе в округе Хантингтон, штат Пенсильвания, ученики собирают данные о протекающей около школы речке. Учитель Майк Симпсон пользуется этим для обучения дробям, процентным соотношениям и статистике, а также расшифровки таблиц и диаграмм. «Мне больше не приходится беспокоиться о практических задачах. Ученики находят их сами», — говорит Симпсон.

Дэвид Собел, который описывает образование на местности как «обучение в непосредственном окружении студента», провел независимое исследование таких работ, включая исследование Организации национального экологического образования и воспитания. Оказалось, что результаты деятельности этих групп аналогичны результатам, полученным Либерманом. Когда заходит речь об умении читать, «святом Граале реформы образования», говорит Собел, то с ориентированным на местную природу, или экологическим, образованием приходится считаться как с «одним из рыцарей в сверкающих доспехах». Студенты, обучающиеся по этим программам, как правило, превосходят ровесников, обучающихся в классных помещениях.

Так, например, в начальной школе Хочкиса в Далласе оценки четвероклассников, обучающихся по экологической программе, на 13 % превысили их оценки при традиционной форме обучения в классе. Техасское отделение Агентства по образованию и оценке успеваемости учащихся назвало достижения Хочкиса «высокозначимыми», после того как сравнило их со средним результатом по штатам, который за этот же период составил 1 %. В математике отмечены аналогичные результаты. В Портленде учителя экологической средней школы работают по плану, построенному с учетом использования местных рек, гор и лесов. Среди прочих видов деятельности они занимаются посадкой местных видов растений и изучением реки Уилламетт. В этой школе у 96 % учащихся знания о решении математических задач соответствуют общегосударственным нормам или их превосходят, в то время как в обычной средней школе это число составляет только 65 %. Экологическое образование может способствовать успеху проводимой школьной реформы. Так, в Северной Каролине возросшие требования дали 15-процентное увеличение числа четвероклассников, получивших оценку «отлично» по принятой в стране системе оценок. А четвероклассники экологической школы в Эшвилле, штат Северная Каролина, показали более высокие результаты: число учеников с оценкой «отлично» увеличилось на 32 %.

Есть ли еще какие-то дополнительные преимущества? Дети, обучающиеся по такой программе, отличаются лучшей посещаемостью и поведением, чем ученики традиционных классов. Высшая школа Литл Фолс, расположенная в Литл Фолс, штат Минессота, сообщает, что среди учащихся по эко-логической программе отмечено на 54 % меньше пропусков занятий, чем среди других девятиклассников. В школе Хочкиса за один год поступило 560 заявлений по поводу дисциплины. Два года спустя, после введения в действие экологической программы, это число сократилось до 50. «Как директор, так и учителя приписывают это уменьшение проблем с поведением тому, что ученики увлеклись учебой», — отмечает Либерман.

Собел рассказывает изумительную историю о преподавателе физики одной из школ, который обучал принципам механики «вовлекая учащихся в реконструкцию соседних дорог, где им для выполнения поставленных задач приходилось разбирать принцип работы блока, уровня, рычага». В один из так называемых свободных дней старшеклассника, когда учащиеся старших классов имеют право пропустить по желанию уроки, один из учеников сказал учителю физики. «Я хочу, чтобы вы знали, мистер Чеч, что я сегодня пропустил все остальные уроки, но пропустить ваш урок я просто не мог. Я так увлечен тем, что мы делаем здесь, что не мог». Когда налицо такие показатели эффективности проводимой реформы, почему бы другим районным школам не задуматься над этой проблемой? Этот вопрос вряд ли появится в наших нормативных тестах.

Сторонники экспериментального или экологического обучения организовали Ассоциацию экспериментального обучения для поддержки профессионального развития, теоретического продвижения и повсеместного распространения этого метода. Сейчас ассоциация насчитывает около двух тысяч членов из тридцати пяти стран. Некоторые уже перешли от слов к делу. Среди самых старых и широко известных считается Фоксфайр, центр которого расположен в Маунтин-Сити, штат Джорджия. Программа «Подход Фоксфайр к преподаванию и обучению» ставит своей целью обучение новичков средней школы сельских районов штата Джорджия базовым знаниям английского языка. Результатом этого опыта стал издаваемый учениками журнал Foxfire Magazine и серии книг о жизни в Аппалачах и народных обычаях. Просуществовавший уже три десятилетия, Фоксфайр предлагает учителям и студентам программы, сфокусированные более на культуре, чем на природе, однако в основе любой работы этого центра лежит природа, которая предоставляет информацию обо всем, начиная со змей и диких растений и кончая охотой на медведя.

В число других активных организаций входят заслужившие уважение Национальная федерация дикой природы и Институт естествознания Роджера Тори Петерсона в Джеймстауне, штат Нью-Йорк. Учителя школы, воспользовавшись программой института Петерсона, посещают летние курсы переподготовки. Вернувшись в классы, они привлекают учеников к изучению обширных окрестностей вокруг их школы.

В журнале Orion более десяти лет публиковались работы таких авторов, как Гари Пол Набхан и Роберт Майкл Пайл из общества «Орион»; массачусетская некоммерческая организация, по словам писателя-эколога и активного ее участника Уилла Никсона, «решила помочь реализовать некоторые из высказанных идей на практике». Теперь «Орион» помогает учителям изучать природу, проводит летние семинары, выделяет средства на походы, оплату книг и «прочих вещей, которые не могут позволить себе школы с ограниченными средствами».

Никсон приводит слова Бонни Данкерт, одной из учительниц английского языка средней школы Санта Круз, получившей помощь «Ориона»: «Я стала водить учеников в походы по пустыням Калифорнии или в Хай Сьеррас. Мы читали книги об этих местах и изучали их флору и фауну. Это незабываемый опыт». Однако она признает, что никогда не думала о том, чтобы предпринять небольшие экскурсии на прибрежные горы и в бухту Монтерей, которая находится рядом со школой. Она считала, что ученики знают и любят это место, однако она ошибалась. Дети рассказали ей, что не испытывают привязанности к родным местам. Устроив небольшой поход в лесок недалеко от школы, Данкерт обнаружила, что 90 % учащихся ее класса никогда там не были. «Они знали о его существовании, но сами никогда там не были, никогда не сидели под красным деревом и не представляли себе, как это место выглядело лет сто назад», — сказала она Никсону.

Данкерт на время оставила дальние походы и перешла к локальному обучению, остановившись на бухте Монтерей. Она уделила больше внимания местным авторам. Например, когда они читали роман Джона Стейнбека «Консервный ряд» (Cannery Row), Данкерт попросила местного морского биолога сходить с учениками в бухту Монтерей к образующимся во время прилива озерцам, которые исследовал Стейнбек. Помимо того, что ученики узнали много нового из области естественных наук, они еще и обсудили с Данкерт значение биоценоза, потому что один из героев Стейнбека представил живность такого же озерца как метафору жизни общества. И этот поход помог классу сформировать свое собственное сообщество. «Один мальчик никогда не снимал бейсбольной кепки, — вспоминала Данкерт. — Его глаза всегда были в тени. Но после этого он снял кепку и начал общаться с остальными».

Другой представитель «Ориона», учитель неполной средней школы в Гомере, штат Аляска, помог сделать программу, которая позволяла восьмиклассникам заканчивать обычные занятия на три недели раньше. За эти три недели они обследовали находившийся неподалеку ледник, изучали гляциологию, морскую биологию, ботанику и историю культуры. «Это не заучивание информации для теста, — рассказывал Никсону учитель. — Когда вы сидите в тишине перед ледником и видите ледниковое озеро, морену, все растения в их последовательности, начиная с лишайников и кончая лесами, и когда вы еще запишете и зарисуете то, что видели, вы ощутите связь с этим моментом времени. Этот опыт становится частью вас».

Джеймс и гигантская репа

Растет число родителей и хороших школ, где понимают важность и волшебную силу передающегося из поколения в поколение тесного контакта детей с природой и видят в нем важную составляющую образования. Есть учителя, которые приходят к идее междисциплинарного, базирующегося на местной природе образования самостоятельно, без постановлений свыше, лишь заручившись поддержкой понимающего директора. В большинстве случаев прогресс в образовании фактически исходит от иконоборческой личности, которой может оказаться и директор, и учитель, и родитель, и доброволец-общественник, прокладывающие собственный курс. Отдельные преданные делу личности и оказывающие услуги организации могут сделать очень и очень многое.

Одна творчески настроенная учительница начальной школы, Джеки Гробарек, описывает свою так называемую «теорию бабочки» в преподавании, основанную на свободной интерпретации теории метеоролога Эдварда Лоренца. В ее основе лежит положение о том, что любые, самые не-значительные импульсы в начале эволюции системы разрастаются благодаря ответной реакции и приводят к значительным последствиям для всей системы в целом (один популяризатор теории Лоренца назвал это «эффектом бабочки», рассказывая о том, что один взмах крыльев бабочки в Бразилии может вызвать торнадо в Техасе). Гробарек описывает практический опыт, отдача от которого видна не сразу:

«Школы относятся к нелинейным системам, и незначительный импульс может привести к очень серьезным последствиям. Этим летом наши ученики выращивали земляных червей, растения, гусениц, а выведенных бабочек отпускали. Так как „детям“, которых выращивали ученики, нужна была еда, то ребята выяснили, что червяки едят мусор, что растения пышно расцветут, если черви разрыхлят землю, а бабочкам для еды нужны особые растения так же, как другие специальные растения нужны им для того, чтобы откладывать яйца. Многое из необходимого было найдено на школьной площадке и в близлежащем овраге. Дети поняли, что наш овраг, который считался досадной помехой и мусорной ямой, на самом деле является замечательной средой обитания. Он зарос диким укропом, который и пища, и приют для гигантской бабочки пяденицы хвостатой. Сейчас мы работаем командами по классам и только на этой неделе вынесли из оврага четыре корзины мусора. Даст ли это детям дополнительные баллы в тестах по чтению и математике? Возможно, но я чувствую, что этот опыт так их изменит, что никакие тесты не смогут этого определить».

Иногда катализатором становится руководство, способное видеть перспективу. В начальной школе Торри Пайнз неподалеку от моего дома увлеченный молодой директор со своими учениками занялись соседним оврагом. «Мы проводим уроки прямо внизу; трогаем, пробуем, нюхаем, выслеживаем. Непросто сделать так, чтобы двадцать шесть детей вели себя тихо, но нам это удается», — сказал директор Деннис Дойл. Он уверен, что обучение детей на природе гораздо более продуктивный способ приобщить их к науке, чем просто учебники. Фактически, объяснил он, в XIX веке изучение природы, как это тогда называлось, в начальной школе преобладало над научным обучением. Теперь, когда изучению природы в большинстве случаев дана отставка в пользу новейших технологических достижений, постоянно увеличивается число педагогов, которые считают, что технически ориентированное обучение по одним учебникам не отвечает требованиям времени.

В начальной школе Торри Пайнз шестиклассники плохо справились с общегосударственным научным тестом, разработанным Национальной ассоциацией учителей. По этой причине Дойл и его сотрудники решились на радикальные меры. Они занялись восстановлением оврага за школой, решив привести его в естественное состояние и использовать как место для занятий и изучения природы. Они хотели помочь детям ощутить на собственном опыте тесную связь с природой, которая была когда-то доступна большинству родителей, а также повысить уровень научных знаний путем индивидуального и непосредственного обучения.

Во время своих вылазок в каньон команды из учителей, детей и родителей удаляли растения, чужеродные для этого ареала, в том числе пампасную траву и солнечник съедобный (более известный как хрустальная травка). Вероятно, его завезли в Калифорнию испанские моряки. Это растение, как объяснил нам присоединившийся к школьной группе сотрудник парка Торри Пайнз, съедобно и отличается выносливостью, богато витамином С и используется для профилактики цинги. Многие считают, что солнечник съедобный, покрывающий землю, препятствует эрозии почвы, однако из-за большого содержания воды в похожих на пальцы листьях может способствовать проседанию крутого склона. В этом месте для солнечника все было кончено. Студенты вернули оврагу его естественных обитателей, в том числе сосны Торрея, юкку, кактусы и чапарель. В классах ученики проращивали семена для дальнейших подсадок.

Как-то в выходные тридцать родителей работали в овраге вместе с детьми. Половина родителей были из района, где живет довольно состоятельная публика, другая половина — из района менее обеспеченного (оттуда школьников привозили на автобусе). И те и другие, вооружившись мачете, сражались с пампасной травой. «Это объединяет людей прочнее, чем любые формальные интеграционные программы», — сказал Дойл.

Дойл старается, чтобы подобные детские вылазки в каньон давали возможность расслабиться, а его взрослый взгляд на природу почти бы не ощущался. Когда в один из дней мы проходили по оврагу за школой, он задавал детям вопросы, однако сам не давал на них ответов.

— Посмотрите на эти веточки, — сказал мальчик по имени Дарен. — Кажется, что одна из них мертвая, а другая жива.

— Почему ты так считаешь? — спросил Дойл.

Дарен пустился в подробные и запутанные объяснения.

— Твоя теория довольно интересна.

Дарен не отставал от Дойла, с воодушевлением проверяя другие веточки. В этом особенном классе воображение ценится выше, чем техническая точность.

В 1999 году я встретил замечательную женщину по имени Джоан Столиар. Она жила с мужем в богемном районе Гринвич-Вилледж. Встречая на улицах Нью-Йорка эту оседлавшую мотоцикл женщину в туфельках на высоких каблуках и с блестевшими как рыбки серьгами в ушах, трудно было представить, что ей за шестьдесят и что она выстояла в двух схватках с раком. За несколько месяцев до того как рак все-таки победил ее, я сопровождал ее во время визита в один из классов средней школы № 318 в Бруклине, где группа семиклассников на занятиях изучала форель. Ученики застыли над аквариумом, где был воспроизведен участок форельного ручья.

Вот уже несколько лет Столиар была одной из предводительниц в кругах, интересующихся традиционно развитой в Нью-Йорке рыбной ловлей. Возможно, она была первой женщиной, вступившей в известный старый клуб рыбаков Теодора Гордона. Она уговорила клуб спонсировать программу «Форель в классе». Им помогли объединения «Траут Анлимитед», Национальный фонд охраны рыбных ресурсов и дикой фауны, Фонд реки Гудзон, корпорация «Водные ресурсы Кэтскил».

Эти программы, начавшиеся в Калифорнии, за последнее время разошлись по всей стране. Их цель — оживить интерес к биологии и соединить детей с природой. Усилия нью-йоркцев направлены на то, чтобы устранить различия между городскими и сельскими детьми, что Столиар назвала «социальным экспериментом по развитию восприимчивости… с двух концов водного туннеля». Несколько сотен учеников из десяти школ в центре Нью-Йорка и из восьми школ северной части штата занимаются выращиванием форели и восстановлением флоры ручьев.

«Эта программа дает возможность городским детям почувствовать природу и понять, откуда берется питьевая вода. Они привязываются к водной стихии», — говорит она. В октябре школа получила несколько сотен оплодотворенных икринок коричневой форели от Департамента по защите окружающей среды. Руководитель отдела разведения форели даже дал им на всякий случай номер своего домашнего телефона. Ученики положили икринки в аквариумы, в которых воссоздана среда форельного ручья.

На двухметровом отрезке ручья, проходящем через Бруклин, вода прогоняется через круглые камни и водоросли, а затем подвергается охлаждению для постоянного поддержания пятнадцатиградусной температуры. Над водой под прозрачным балдахином насекомые выводятся, поднимаются, падают. «Форельная камера» дает замечательные изображения рыб, которые можно увидеть по стоящему рядом телевизору. Ученики заботятся о форели, проверяют температуру воды, уровень pH и другие факторы, которые могут повредить икринкам или рыбам. Как сказала Столиар, дети учатся понимать, что такое «родительская забота».

В январе этого года ученики сообщили о своих достижениях на сайте класса: «Мы видели, как мертвую форель поедали личинки мух, и мы нашли большого малька, у которого изо рта торчал хвостик форели, — вероятно, он съел рыбку, которая была меньше его. Ничего себе обед! Около 42 рыб умерли в 1999 году, но у нас все же осталось 400 рыб». Пока форель подрастает, сельские и городские дети обмениваются письмами и электронными сообщениями, рассказывая о своей работе. «Мы надеемся, что они останутся друзьями на долгие годы, возможно, как и рыбки, которые когда-то поплывут вместе в одной реке», — сказала Столиар. Каждый год, если нежная форель доживает до весны, дети садятся в автобус и едут на север к тому месту, где река течет в Катскил. Там они встречают местных школьников и вместе с ними выпускают рыб на свободу. Восьмиклассница Латойа сказала мне: «Здесь не чувствуется запаха токсичных отходов. Я никогда раньше не видела эту речку. Она здесь такая красивая, такая чистая».

Как-то утром я посетил частную детскую школу в Ла-Йолле, где учителя, родители и дети усердно работали в саду, выполняя рекомендации известного специалиста по садоводству, собиравшегося вскоре зайти к ним. Пока ученики дожидались прибытия Мела Бартоломью, я спросил учеников четвертого, пятого и шестого классов, в которых работает Тина Кафка, что они думают о садоводстве.

«Я думаю, что салат латук, который покупают в магазине, вкуснее того, который мы выращиваем, — сказал Джеймс, скептичный одиннадцатилетний мальчик. — В магазине его как следует промывают. У них есть специальные насадки, через них все время разбрызгивается вода». Джеймс — новичок в садоводстве, это его первая школа. Десятилетний Мэтт тоже выступает с критикой: «В садоводстве вот какая проблема: здесь ничего не совершенствуется, не так как в технике, совсем не как в телевизорах или компьютерах. Все эти садовые инструменты уже давным-давно не менялись». И как настоящий ребенок XXI века он добавляет: «Инструменты должны совершенствоваться». Джеймс и Мэтт — типичные представители современных детей, по крайней мере, тех, кто живет в Южной Калифорнии в домах с небольшими участками на заднем дворе. Сейчас трудно привлечь внимание детей к саду, трудно оторвать их от компьютера.

Прилагая к этому все усилия, Кафка и ее коллега Чип Эдвардс помогли ученикам создать сад по разработкам Бартоломью. Бартоломью, в настоящее время вышедший на пенсию инженер и прекрасный специалист, несколько лет назад написал книгу «Сад из квадратов» (Square Foot Gardening). Эта книга стала бестселлером и легла в основу сериала на канале Дискавери кабельного телевидения. Люди, использующие описанную там систему, отказались от стандартных рядов, имеющих смысл при вспахивании, в пользу посадок на отдельных квадратах со стороной в тридцать сантиметров, каждый из которых обрабатывается отдельно. Ухаживающему за растениями легко достать до любого их них, что облегчает как прополку, так и посадку. Этот метод подходит для детей: руки у них короче, и им труднее дотянуться до растений. Садоводство становится более доступным делом, и повышается вероятность успеха. «Я съел немного салата из нашего школьного сада, — сказал десятилетний Брандон. — Я его помыл и положил соус, и вкус у него получился лучше, чем у того салата, который мы покупаем в магазине».

Его одиннадцатилетний одноклассник Бен добавил: «Редиски из нашего сада мне нравятся гораздо больше. Те, которые из магазина, слишком пряные». А десятилетняя Ариана рассказала, как суслик напал на репу, которую она выращивала в школьном саду: «Он выгрыз все внутри!»

Я обернулся к Джеймсу: «Ну что, ты будешь доедать за сусликом?» — «Нет!» — испугался он.

Как раз в этот момент приехал Бартоломью. Он живет в Олд Филд в Нью-Йорке; это высокий, долговязый мужчина с усами, редеющими волосами и добрыми глазами. Его сопровождала сестра Алтия Мотт из Хантингтон Бич. Они вдвоем основали организацию «Садоводство по квадратам», которая внедряет идею лечебного воздействия садоводства. Они посещают библиотеки, дома престарелых, церкви, школы.

«Мы добиваемся того, чтобы садоводство включили в каждую школьную программу, — объясняет Бартоломью. — Мы пишем программы для всех классов в расчете на разное время года. Нам хочется, чтобы дети общались с другими детьми-садоводами по всей стране; сначала переписывались, а потом связывались по Интернету. И еще мы надеемся, что они принесут любовь к садоводству домой и привлекут к нему всю семью». Уже готовый к работе в саду, в джинсах, Бартоломью сразу направился в школьный сад. Ребята (включая Джеймса и Мэтта, которые казались особенно заинтересованными) уверенно принялись за прополку и полив. Бартоломью так и кружил над ними, улыбаясь, ласково расспрашивая их об урожае.

Кафка, стоявшая в стороне, сказала: «Для нас садоводство — это не просто посадка овощей и забота о них. Это нечто большее. Это опыт объединения. Когда мы в конце дня всем классом выходим в сад, мы радостны и умиротворенны, и неважно, трудный был день или нет». Она рассказала, как одним дождливым утром в понедельник ученики, придя в сад, обнаружили, что он весь разрушен хулиганами-скейтбордистами. «Мы решили, что лучше займемся восстановлением сада, чем расследованием», — сказала Кафка. После того, что случилось, ребята назвали сад «Садом Евы», в честь одной из учениц, которая ушла из школы и по которой они очень скучали.

Бартоломью с гордостью посматривал на работающих вместе учеников. «Для детей очень важно понять, откуда берется пища», — сказал он. Неожиданно Джеймс заявил: «Моя репа готова. Ну и большая же она!»

«Джеймс и Гигантская Репа», — сказал кто-то.

«Бей в барабаны!»

Джеймс хмыкнул и тянул репу, пока она не вышла из земли. Он гордо поднял ее вверх, чтобы все видели, и стер с нее грязь. Потом поднес репу прямо к уху. Постучал по ней, послушал, не пустая ли она. И заулыбался.

Экологические школы

В идеале школьные экологические программы не будут ограничиваться учебным расписанием или походами; они затронут и изначальный внешний вид новой школы, и переоборудование старой с игровыми площадками, основным принципом дизайна которых станет природа, и, как описывалось ранее, экологические школы будут опираться в работе на национальные заповедники.

Движение за естественную среду школьного двора началось в 1970-е годы на волне экологических образовательных программ, таких как проект обучающего дерева и проект WILD, а также успешно развернувшаяся в Великобритании национальная программа ландшафтного обучения. Как минимум, треть из тридцати тысяч британских школьных дворов была улучшена благодаря этой программе. Подобная программа под названием «Земля обучающая» появилась и в Канаде, и в Швеции — Сколаанз Утерум. По данным Службы охраны рыбных ресурсов и дикой фауны США, одного из основных агентств, выполняющих традиционную миссию охраны заповедных зон, к 1996 году в естественное улучшение школ было вовлечено более сорока организаций. Некоторые организации, возникшие в связи с развитием экологического направления в образовании, наладили связь с университетами, музеями и природоохранными организациями. Национальная федерация охраны дикой фауны с сертифицированной программой «Школьный двор» стала лидером в разработке возможностей непосредственного обучения на природе, которое неосуществимо при традиционной форме занятий в классах.

Мэри Ривкин, профессор университета Мэриленда округа Балтимор, один из наиболее последовательных и серьезных ученых в области раннего детского образования, опирается на гипотезу биофилии и на исследования Стефана и Рейчел Каплан способов восстановления внимания, особенно на их работу «О природе, которая рядом», и широком спектре преимуществ, которые она дает детям и взрослым. По мнению Рискин, многие дошкольные учреждения «располагают отличными уличными игровыми площадками, потому что педагоги дошкольного воспитания поддерживают давнюю и прочную традицию содержания растений и животных, к которым дети имеют свободный доступ, и включают игры на открытом воздухе в распорядок дня». Она описывает типичные и идеальные способы озеленения: «Обычно школы начинают с небольших проектов, хотя есть и такие, где принимаются за работу с размахом, особенно в школах новой структуры». Можно начать с садов для бабочек, кормушек и купален для птиц, с посадки деревьев или растений местной флоры. Переходя к большим проектам, можно приступить и к разбивке прудов, к прокладыванию природных маршрутов или восстановлению ручьев и рек. Экологические проекты имеют большую ценность, чем просто красота. Искусственные или естественные реки предоставляют возможность для детских игр на воде. «В землю и песок можно не только сажать, из них можно и строить, для различных поделок может быть использована глина. Некоторые растения можно собирать, — советует Ривкин. — Наблюдение — это только часть процесса обучения. Трогать, пробовать на вкус, нюхать, разделять на части — все это тоже очень важно. Кусты и деревья замечательно подходят для того, чтобы по ним лазить». Если школьный двор надежно закрыт, детям нужны еще и места для уединения: кусты, высокая трава, груды камней. «Круг двухметровых сосен кажется маленькому ребенку настоящим лесом».

Как отмечает Ривкин, помощь с озеленением площадок 108 тысячам школ Соединенных Штатов — это титанический труд, несмотря на растущую поддержку со стороны различных учреждений, включая ассоциации, спонсируемые Американским садоводческим обществом, Североамериканской ассоциацией за природоохранное обучение, Обществом экологических исследований, Бруклинским и Кливлендским ботаническими садами и другими организациями. Все чаще и чаще заведения дошкольного воспитания и ухода за детьми размещаются в офисных зданиях, а это препятствует движению за естественную среду школьного двора. Окружающие многие школы «унылый асфальт и газоны со скошенной травой оказываются основным препятствием для получения знаний в природной среде». И несмотря на это, движение естественного школьного двора «на глазах набирает силу».

Существует и другое движение, переживающее периоды упадка и развития на разных экономических этапах: экошколы, программа которых изначально строится на исследованиях природы. Эта концепция популярна в Европе уже не одно десятилетие. 2800 экошкол существует в Великобритании, Северной Ирландии и Шотландии. Эта же концепция привлекает внимание Дейва Мэсси, регионального координатора Калифорнийского общества содействия экологическому образованию, нового государственного учреждения. Мэсси говорит о том, что руководство районов, где расположены школы, должно бороться за каждый сантиметр площади естественного ландшафта, прилежащего к школе, не только по причине содействия защите окружающей среды, но и в интересах образования. Он дает такие рекомендации: «Нам [необходимо] при разработке плана каждой новой школы учитывать фактор окружающей природной среды и ее доступности для учащихся». Будучи директором начальной школы, Мэсси очень ценит протекающую у школы речку и считает ее лабораторией под открытым небом: «Я вывожу сюда детей дважды в неделю, они изучают тополя, высаживают местные растения».

Есть и иное представление об экошколах — «зеленые» от фундамента до крыши здания, построенные с использованием, например, компактных соломенных блоков и штукатурки, что само по себе является завоевывающей все большую популярность относительно недорогой альтернативой в возведении стен повышенной изоляции. Такая школа сама по себе уже является предметом обучения экологии.

Навстречу движению «За взаимосвязь образования и природы»

Предположить, будто экошколы, озеленение школьных дворов или базирующиеся на природном опыте программы представляют основную силу экологического движения, было бы неверным, хотя их число постоянно увеличивается, и тот факт, что движение растет не только в Соединенных Штатах, но и в других постиндустриальных странах, очевиден.

На пути движения встречаются определенные трудности. Для их преодоления необходима скоординированность действий и связь между разными организациями, инициаторами движения и отдельными школами. Это приведет к наиболее плодотворному сотрудничеству, а при удачном стечении обстоятельств к обретению политического влияния. Сейчас намечается разработка документов, фиксирующих связь между научными достижениями и экологическим образованием. Как утверждает Либерман, просто «быть счастливым и гордым» по поводу своих открытий «недостаточно. Нам еще нужны люди, которые проведут дополнительные исследования, а также те, кто будет работать в классах».

Как и ожидалось, образование, базирующееся на изучении местности, развивает у учеников чувство ответственности и бережного отношения к природе, а также больше привязывает детей к родным местам. И все-таки Либерман выявил неожиданное противодействие экологическому образованию со стороны некоторых структур природоохранного движения. Он полагает, что есть среди организаций подобного рода такие, что видят в молодежи лишь средство донесения информации. «Если вы в большинстве экологических групп зададите вопрос о том, какова цель экологического образования, они ответят, что это замечательный способ донести их послания взрослым».

Природоохранные организации действительно призваны играть важную роль в образовании детей в естественной природной среде. Так, например, популярная в клубе Сьерра программа «Загородные прогулки для бедных» (ICO — Inner City Outings) дает возможность детям из семей с невысоким уровнем доходов выезжать на природу. Отделение этого клуба в районе залива Сан-Франциско организовало первую группу в 1971 году. В 2002 году 46 филиалов клуба Сьерра провели 800 походов для 14 тыс. детей. Это многообещающее начало. Но на момент написания этих строк для всех ICO-программ в Соединенных Штатах существует только две оплачиваемые должности — это национальный координатор и один помощник. Костяк движения составляют добровольцы. Бюджет большинства походов ICO составляет 7 тыс. долларов в год, и, конечно, приобретение палаток и снаряжения зависит от пожертвований спонсоров.

В обзоре Национальной службы рыб и диких животных США отражено, что в поддержку развития школьных дворов вовлечено более сорока организаций. Они, по наблюдениям Мэри Ривкин, направляют свои усилия на то, чтобы школьный двор «стал местом, дающим детям информацию о природном наследии, которое им досталось, и вовлекает молодежь в его охрану». Однако Соединенные Штаты отстают от Великобритании, Канады, Швеции, так что сделать предстоит еще многое.

К счастью, несмотря на возникающие время от времени экономические проблемы, несмотря на многообразие факторов, уводящих детей от природы, во всем мире остаются такие учителя и такие организации (особенно в Канаде, Великобритании и Скандинавских странах, есть они и в Соединенных Штатах), которые продолжают работать над тем, чтобы в каждом классе было больше природных уголков, чтобы больше внимания уделялось «природе, которая рядом», чтобы зеленее становились игровые площадки, чтобы появлялись экошколы нового образца. Вдобавок ко всему движение за эмпирическое обучение со всеми его составляющими работает над усовершенствованным документальным закреплением отношений между экологическим образованием в школах и действиями руководящих органов.

Чем еще можно помочь? Школы могут, не ограничиваясь одноразовыми посещениями, приступить к налаживанию прочных взаимоотношений с центрами природы, экологическими организациями, обществами охраны птиц. Сами организации могут не ждать изменений в финансировании школ, а за свой счет приглашать для дополнительной работы в классах преподавателей-экологов. Они могут объединить усилия родителей, учителей и студентов, а также помочь учителям включить занятия на школьной площадке и в близлежащем парке, поле или овраге в школьную программу. Несомненно, что усилия в этом направлении приведут к повышению эффективности образования. «Одно действие порождает другое — это одна из наших аксиом, — сказал Либерман. — У нас долго говорили о знаниях, которые приведут нас к действию. А мы пришли к выводу, что действие порождает действие». А как же радость восприятия природы? «Радость? Ну, этого нет в программе, — говорит он, смеясь. — Мы — за радость, но измерять ее не беремся».

Повышение уровня образования, экологическая грамотность и возрождение естествознания

Дэвид Орр, профессор экологии Оберлинского колледжа, положивший начало проекту «Мидоукрик», центра изучения охраны природы, призывает к принятию новых требований в вопросах экологической грамотности на уровне колледжа. Орр считает, что причину экологического кризиса нужно искать в том, как мы обучаем будущие поколения. Преобладающая сейчас форма обучения «отдаляет нас от жизни под предлогом превосходства человека, предлагая фрагменты вместо единого целого, превознося успех и карьерный рост, отделяя чувство от интеллекта, практические знания от теоретических и выпускает в жизнь умы, пребывающие в неведении относительно собственного невежества». Другими словами, практика сегодняшнего дня способствует формированию «всезнайства» и сопутствующей этому утрате ощущения чуда.

Орр призывает к иному подходу в образовании, при котором развивается «экологически зрелый интеллект», который, в свою очередь, создает «здоровое, выносливое, жизнерадостное, справедливое и процветающее общество». Он задает педагогам и студентам элементарный вопрос: делают ли четыре года обучения в колледже «выпускников более хорошими жителями планеты или, по словам Уэнделл Берри, „скитающимися профессиональными вандалами“? Внес ли этот колледж вклад в развитие приемлемой региональной экономики или под маркой эффективности ускорил процесс разрушения?» Он представляет себе реформу образования, скорее даже реформацию, которая признает социальное и биологическое отчуждение человека от мира природы и необходимость излечиться от него ради выживания человеческого рода.

Орр полагает, что в колледжах необходимо ставить перед всеми студентами цель добиться экологической грамотности, чтобы у выпускников были базовые знания о следующих вещах: законах термодинамики; базовых принципах экологии; потенциальной емкости экосистемы; энергетике; наименьших издержках и окончательном анализе; как правильно жить в определенном месте; ограничениях технологии; соответствии измерений; рациональном ведении сельского и лесного хозяйств; стабильности экономики; природоохранной этике.

Такая концентрация внимания на экологических реалиях в колледже, как и на любой другой стадии обучения, необходима, однако и при осуществлении такого подхода есть риск, что лежащая в его основе идеология может оказаться безрадостной. А ведь в основе экологической грамотности должно стоять ощущение чуда и радости.

Для того чтобы реформа такого рода по-настоящему осуществилась, возникает необходимость в возрождении естествознания. В предыдущей главе приводился «некролог» естествознанию Пола Дэйтона. Профессор экологии моря считает, что естествознание «изгнали из башни из слоновой кости» и что выпускники факультетов, изучавшие биологию, не знают классической ботаники и зоологии. При превалирующем в науках подходе «запатентуй все или проиграешь» многие студенты после первого года обучения имеют весьма слабое представление (если имеют его вообще) об основных типах или о биологическом жизненном цикле тех самых организмов, которые они изучают.

В язвительном комментарии для журнала Scientia Marina Дэйтон и его коллега профессор Энрик Сала высказывают мнение о том, что некоторые студенты при изучении экологии пользуются учебниками, которые полностью основаны на молекулярной биологии и теоретической биологии популяций. «Эта получившая распространение система лишает студентов ощущения чуда и чувства места, свойственного этой дисциплине. И что еще хуже, есть экологи, никогда не видевшие те популяции или биологические сообщества, которые они моделируют и о которых рассуждают; они неспособны идентифицировать виды, составляющие эти сообщества. Это можно сравнить разве что с хирургом, который проводит операцию на сердце, не имея представления о том, как это сердце выглядит на самом деле». Изучение экологии перешло от описаний к техническим подробностям, и поддержка исследований перешла из сферы «индивидуально-научной в область обширных комплексных научно-исследовательских программ, где каждый из участников играет ту небольшую роль, которая предопределена для него группой». Здесь выше ценится «менталитет группы, чем индивидуальное творчество». Вот что они пишут:

«Без прочной структуры естествознания мы подвергаемся риску подготовить узко мыслящих экологов. Натуралисты ближе к поэтам, чем к инженерам, и именно интуиция, базирующаяся на практическом опыте и здравом смысле, дает возможность творческих открытий. Мы должны донести до студентов мысль о важности интуиции, воображения, творческого начала, должны уберечь их разум от оков непреклонного догматизма и техницизма, коль скоро мы собираемся оживить экологию как науку, которая более чем когда-либо становится оплотом фундаментализма».

Под фундаментализмом Дэйтон и Сала подразумевают ограниченные представления о науке. Когда же я спросил Дэйтона о том, как такая революция, вернее, контрреволюция может быть организована, он ответил: «Я уверен, что и среди специалистов по молекулярной биологии есть замечательные натуралисты. Не могу сказать, что я их часто встречал, но они есть. То же самое можно сказать и о систематиках». И все же его беспокоит вопрос, понимают ли его коллеги-натуралисты, что он имеет в виду. Университеты не могут найти учителей, которые могли бы работать в таких классах, потому что мало кто сейчас знает основы биологии и естествознания. Как же изменить ситуацию? Я вновь обращаюсь к родителям, преподавателям начальных и средних школ, к природоохранным организациям и методистам с призывом задуматься о том, что означают подобные потери для образования, творчества и окружающей среды. Ассоциации оставшихся сторонников естествознания должны возглавить движение. Выживание их собственной профессии связано с еще более масштабной проблемой — проблемой воссоединения детей с природой.

Движение экологического образования на всех этапах обучения поможет учащимся осознать, что школа — это не аналог свободы от тюремного заключения, школа — это широко открытые ворота в мир.

17. Как возродить детский лагерь

Не первый год одна из окружных школ Сан-Диего устраивает для шестиклассников летний лагерь в горах неподалеку. Не одно поколение детей провело время в сосновом лесу. Однако прошли годы, и лагерь перестал быть местом простого времяпрепровождения на природе. Спорт, спортивный азарт заслонили собою все. И все-таки многие дети находят здесь замечательную возможность пообщаться с природой. Мира, теперь уже девятиклассница, так описывает свое пребывание в лагере:

«На самом деле я не очень много времени проводила на природе.

Моя семья не из тех, где думают о кемпингах или о том, чтобы проводить больше времени на свежем воздухе, хотя мои родители и выросли в сельской местности. В основном я всегда была дома. Единственное, что запомнилось, это когда я жила в кемпинге в Паломаре (тогда я училась в шестом классе). Вот там мне было по-настоящему хорошо: людей было немного, и я бродила по неасфальтированным тропинкам… Правда, еда была плохой и разместили нас неудобно, зато походы и прогулки очень веселые. Я чувствовала себя частью этого мира. Иногда мне казалось, что я просто хочу уйти из привычного окружения и поселиться среди природы, жить здесь со своими мыслями и воспоминаниями».

Как и для многих подростков, современный мир иногда кажется Мире слишком большим. Разве можно не считаться с потребностью ребенка в отдыхе, с желанием уйти от Си-Эн-Эн, от школьного стресса, от напряжения в семье? Дисциплина в лагере, конечно, играет свою роль, но здесь, в палаточном городке, всегда ощутима целительная сила природы. Как убедилась на собственном опыте Мира, к воспоминаниям об этих днях можно возвращаться как к лекарству с длительным сроком годности.

Лагерные впечатления — это не только палатки и надоедливые кусачие насекомые. Ощущение природы в лагерях может быть утрачено, если там в попытке угодить всем и вся выхолащивается сама суть их предназначения. Лагерные культурные, политические программы без малейшего намека на расовые различия — это важные попытки сделать мир лучше и добрее. Подобные встречи и дискуссии важны для общества демократии, но у детства век короток. Если мы будем ставить такие вопросы во главу угла, то другое поколение (да и следующие за ним) рискует войти в пору взрослости, так и не обретя в детстве настоящего опыта общения с природой. Огромная ценность программ внеклассного обучения состоит во внимании к тому земному, что знакомо любому человеку: это и проливной дождь, и сильный ветер, и теплое солнце, и темные лесные чащи, а еще это чувства благоговения и изумления, которые вызывает Земля, особенно в детские годы.

Важен и социальный аспект лагерной жизни. «В лучших лагерях повторяют то ценное, что было в лагерях 1940-х годов: это ощущение общей цели», — говорит Мэри Пайфер, практикующий психолог, домашний врач, автор книги «Возвращая к жизни Офелию» (Riviving Ophelia). И все же непосредственное восприятие природы — самая важная составляющая опыта, приобретенного в лагере.

Взрослые, успевшие в свое время насладиться отдыхом в детских лагерях, рассказывают о забавных историях и курьезных случаях; описывают они и некие исключительные мгновения, отмечая, как важно не терять уверенности в себе в опасных ситуациях. Энн Пирс Хокер, которая потом стала фотографом в Си-Би-Эс (ей часто приходится работать с риском для жизни), вспоминает о том, что летний лагерь в Колорадо развил в ней чувство независимости и ответственности:

«Я научилась осмотрительности. Один раз мы пошли в поход на гору Лонгс-Пик, но нас прогнала обратно сильная гроза.

На пути вниз нам встретилась пара путешественников, застрявшая среди камней. У женщины нога попала в расщелину, и она никак не могла ее вытащить. Дождь лил как из ведра, а молнии сверкали где-то рядом с нами. Нам приходилось бежать прямо вниз, без тропинки, которая была слишком извилистой. Мы встретили рейнджера на лошади, спешившего к ним на помощь. Грохотало с такой силой, что у меня звенели скобы на зубах и я закрывала рот руками. Мы все вымокли и были порядком напуганы, когда прибежали к подножию горы и забрались в свой безопасный старенький автобус. Это послужило нам уроком: природа жестко играет с теми, кто идет к ней неподготовленным. Тот урок я никогда не забуду. Иногда я делала ошибки, но основы уважения к ее законам были во мне заложены».

Почему инвестиции имеют смысл

Анализируя публикации на эту тему, Андреа Фабер Тейлор и Франсис И. Куо пришли к выводу, что «некоторые из самых интересных выводов в вопросах влияния природы на развитие человека появились в результате изучения эффекта, который производят экологические программы на самооценку детей и их осознание себя как личности… Интересно отметить, что те четыре исследования, которые включали в себя долгосрочные мероприятия, показали, что участники продолжают еще долгое время (даже через несколько лет) сообщать о благотворном воздействии общения с природой».

Исследования внешкольных обучающих программ для неблагополучных подростков, особенно с диагнозом психических расстройств, показывают их высокое терапевтическое значение. Позитивный эффект отмечается вне зависимости от того, применяются ли они дополнительно к традиционной терапии или как самостоятельное лечебное средство. Они целительно воздействуют даже тогда, когда программа не разрабатывается специально для медицинских целей. Исследования последнего времени доказали, что участники программы «Лечение через приключение» добились повышения самооценки, способности к лидерству, учебе, к развитию личности и межличностных отношений.

«Полученные результаты оказались более стабильными, чем изменения, достигнутые традиционными образовательными программами», — сообщают Дин Берман и Дженнифер Дэвиде-Берман, анализируя такие программы, как «Чистая обитель сельского образования» и «Маленькие школы». Кемпинговые программы использовались для поддержания эмоционального здоровья с начала XX века. В одном исследовании подчеркивается, что чувство собственного достоинства значительнее всего возрастает у детей до десяти лет, однако позитивные сдвиги отмечались и среди других возрастных категорий.

Национальная некоммерческая организация США по вопросам образования «Раздвигая границы достигнутого» поддерживает еще четыре школы природы, два городских центра и разрабатывает программы для начальной и средней школ. Эти программы способствуют развитию личности ребенка через опыт, получаемый в природной среде и через противоборство стихии. Насчитывая более пятисот тысяч питомцев, эта организация ежегодно привлекает к участию в программах более шести тысяч молодых людей и взрослых. Исследования более чем 96 работ, опубликованных между 1968 и 1994 годами, позволяют заключить, что программы организации стимулируют развитие способностей, повышают у подростков деловые качества и чувство уверенности в собственных силах, способность к самоконтролю и самопознанию, независимость, умение делать выбор. К такому выводу пришла Джудит Босс, преподаватель философии университета Род-Айленда.

Весьма благоприятно сказывается полученный в кемпинге опыт на детях-инвалидах. Национальный опрос по проблемам реабилитации и окружающей среды, проведенный в 1994–1995 годах, охватил 17 216 американцев. Сфокусированный на инвалидах анализ этих данных в 2001 году выявил: по участию в программах активного отдыха и иных развлекательных мероприятиях, связанных с риском, они не уступали, а зачастую и превосходили здоровых людей. Есть и другие работы, в которых подтверждается, что нетрудоспособные из-за инвалидности люди активнее участвуют в развлекательных программах, сопряженных с преодолением трудностей; они готовы к риску и преодолению в большей степени, нежели их сверстники без проблем со здоровьем.

Исследования также показали, что инвалиды достигают больших результатов в физическом совершенствовании и позитивных изменений в поведении благодаря полученному в лагере опыту. Одно наблюдение за пятнадцатью участниками кемпинговых программ, разработанных с учетом специальных требований для детей с разными формами инвалидности (это и необучаемость, и аутизм, и отсутствие чувствительности, среднего уровня и достаточно серьезные расстройства познавательных способностей, физическая инвалидность, последствия черепно-мозговых травм), показали, что участвовавшие в них дети продемонстрировали повышение инициативности и самоконтроля, что значительно изменило их жизнь и дома, и в школе.

Весомым аргументом в пользу лагерей и внешкольного обучения может стать целительная сила природы; значение имеет более существенная связь со здоровьем, нежели простая ностальгия по лагерным кострам. По сути, речь идет о необходимости возродить лагеря.

План альтернативного будущего таков: все, кто заботится о детях, а это религиозные и просвещенческие организации, скаутские объединения, представители деловых кругов, деятели искусства, должны найти формы сотрудничества для развития нового направления в системе общественного образования. Каждый район Америки, где есть школы, должен быть связан с одной или несколькими заповедными территориями. Создание и поддержание таких мест обойдется гораздо дешевле, чем строительство еще нескольких лабораторий из кирпича и цемента (хотя и они, конечно же, нужны), и это более необходимо, чем закупка компьютеров нового поколения, которые все равно быстро устаревают. Такие заповедники будут еще и центром возрождения естествознания. Они должны дать дополнительный импульс к пересмотру ставших помехой законов.

Заповедники жизни для детей

Примером возможностей, предоставляемых заповедником для внешкольного образования, может служить остров Вашингтон Бэйнбридж, где Дебби Брейнард со своим мужем Полом Брейнардом, бывшим владельцем крупной компании по программному обеспечению «Алдус», купили около 100 га земли и открыли на ней некоммерческий центр изучения окружающей среды. Seattle Post-Intelligencer написала о нем: «52 млн долларов и 102 гектара экспозиции, которая представляет собой остров из книги о путешествиях Тома Сойера с технологией космических станций и безмятежностью нетронутой природы». Дебби Брейнард назвала это место «волшебным центром обучения», прежде всего для тех, у кого низкие доходы, — для городской молодежи. Это место, где молодые люди вместе с учителями могут остаться на несколько дней и «обучаться естественным наукам, математике, живописи, литературе, техническим дисциплинам и культуре, а также познавать взаимосвязь всех этих предметов», сообщает Post-Intelligencer. Молодежное общежитие под названием «Гнездышко» построено из тесаных вручную бревен с применением энергосберегающих технологий; здесь есть также «грязевая комната». В каменные камины вделаны подаренные музеем окаменелости. Но большую часть времени учащиеся проводят на природе. Этот образовательный центр был назван «самым инновационным в мире центром изучения окружающей среды». И хотя не в каждом обществе найдутся такие энтузиасты, как Дебби и Пол Брейнард, быстрое распространение более простых вариантов заповедников, основанных на принципе близости ребенка к природе, практически достижимо: ведь построить классы из кирпича и цемента тоже стоит денег не меньших, если не больших.

Будущее образования, считает Кэнди Вандерхоф, вне классных комнат. Я шел вслед за ней по прохладному лесу, спускался вниз по склону небольшого оврага и смотрел на устроившихся поодиночке то здесь, то там учеников, которые слушали и записывали. Вандерхоф — архитектор, ее увлечение — дома туземцев. Она задалась целью составить иллюстрированный фотографиями каталог жилищ острова Южного Моря, пока они не исчезли с лица земли. Несколько лет назад она отправилась в Тихуану в Мексике, чтобы помочь получившему международное признание художнику Джеймсу Хаббелу сделать школу из земли, камня и черепицы. В 2001 году Хаббел посоветовал ей стать руководителем программы для подростков в экологическом заповеднике Крестбридж, расположенном на участке площадью более 1000 га в горной местности неподалеку от Эль Кэйона в Калифорнии — в тех же лесах, где я побывал с мальчиками.

Крестбридж представляет собой новый вид парка: отчасти это дневной кемпинг, отчасти природный заповедник. Заказники такого типа создаются по всей стране как образцы, на которые стоит равняться.

Здесь объединили силы три организации-партнера: средняя школа Гранит Хиллз, организация по созданию заповедников под названием Бэк Каунтри Лэнд Траст и компания Хаббела. Во время моего визита Хаббел и его сын Дрю планировали сделать в самом начале тропы «природные ворота выбора, миновав которые, можно сойти с одного пути и встать на путь иной», как объяснил это Джеймс. Конструкция будет «приемлемая», заметил Вандерхоф, из разлагаемой микроорганизмами многократно использованной пластмассы.

Позднее мы прошли через дубовую рощу и присоединились к студентам, расположившимся под такими огромными дубами, что, казалось, росли они еще в те времена, когда Льюис и Кларк строили свои владения. Ребята сидели на гранитных глыбах, где видны были проделанные когда-то в камне индейцами кумейаа желудеобразные углубления в ладонь длиной. Группа слушала Лари Банегаса, создателя сайта kumeyaay.com об истории его народа. Выросший в расположенной поблизости резервации Барона Банегас учит тому, что он называет «традиционным знанием». Он объясняет детям, что кумейаа «не были кочевниками; часть года они жили в горах, а часть — не побережье», и утверждать, что они были пассивны и природа играла с ними, как хотела, было бы ошибочно. Они выжигали чапарель, чтобы освободить место под выращивание растений, пригодных для еды и медицинских целей. Используя осадочные речные породы, строили запруды, чтобы поднять уровень воды и увлажнить почву для водяного кресса, дикого сельдерея и салата-латука. Такие земледельческие работы противоречат мифу об Эдеме, согласно которому индейцы должны были жить среди дикой, нетронутой природы. То, что говорит Банегас, скорее соответствует противоположной теории о жителях Западного полушария до прихода Колумба: считается, что земля здесь была довольно заселенной, и люди были более развитыми, чем мы привыкли полагать.

Интересно, какие знания студенты вынесут отсюда относительно роли человека в природе? Решат ли они, что люди всегда вмешивались в естественный ход вещей, меняя природу по своему усмотрению, чтобы ее сохранить и благодаря этому выжить самим? Ведь именно вопрос об охране окружающей среды в будущем является одним из важнейших для науки.

Немного позже, вечером того же дня, я упомянул об этом в разговоре с Вандерхоф. По вполне понятным правилам, принятым в заповедниках повсеместно, в экологическом заповеднике Крестбридж ни одному ребенку не разрешается построить дом-дерево или крепость, хотя многие из нас, включая специалистов по охране окружающей среды, впервые поняли, что такое природа, когда соорудили свой первый лесной форт. Что же сейчас происходит, если дети не могут унаследовать увлечение отцов, последнее напоминание о котором зарастает травой?

Какое-то время Вандерхоф раздумывала над этим, затем пошла к машине и вернулась с книгой о способах выживания индейцев Калифорнии. Она указала на рисунок хижины, служившей укрытием индейцам кумейаа. Оно было окружено ивами и покрыто камышом и травой. «Вот! — сказала она, улыбаясь. — Вот что ребята здесь могут построить. Разве не здорово?»

Что ж, пусть будет так.

Как мы видим, взросление сегодняшних молодых людей Америки идет на третьем рубеже. Этот рубеж еще не принял окончательной формы, но главные его характеристики мы уже знаем. Среди них и отстраненность от источников питания, и фактическое исчезновение фермерской семьи, и конец биологического абсолюта, и новые амбивалентные отношения между людьми и животными, и сужение открытого пространства в пригородной зоне и т. д. и т. п.

И в эту эпоху столь бурных изменений разве мы не можем способствовать возникновению иного рубежа, опережающего время?

Часть VI. Страна чудес: открываем четвертый рубеж

… мы не просто уходим от одного, но всегда вступаем в нечто иное… мы вступили в величайшее из сообществ, которое не есть сообщество одних только людей, но всего того, что вместе с ними участвует в удивительнейшем из приключений, имя которому — жизнь.

Джозеф Вуд Крач[74]

18. Какое образование получил судья Тэтчер: снимаем запрет с естественных игр

Порою кажется, что героям Марка Твена Тому и Геку это все пришлось бы по вкусу: вернулись бы они домой из леса, запустили бы у Бекки PlayStation 2 и принялись бы за видеоигру «Ограбление века». Если бы отцу Бекки, судье Тэтчеру, довелось взглянуть на странные правовые рамки сегодняшнего дня, касающиеся детей, отдыха, окружающей среды, обязанностей землевладельца, его бы, по всей видимости, озадачило множество узаконенных ограничений и обязательств домовладельцев — откуда только они берутся! — судя по которым электрические розетки важнее простой детской игры.

Если бы у него попросили официального совета по этому вопросу, судья мог бы выйти на сайт LexisNexis с сетевой базой данных и как следует все изучить. Вероятнее всего, его внимание привлекло бы одно особенно яркое место в структуре наших законов: так называемые законы, «относящиеся к сфере развлечений», принятые в последнее время во многих штатах.

«Ах, какое удовольствие!» — пробормотал бы он.

Эти законы были установлены для содействия тому, чтобы землевладельцы позволяли людям развлекаться в их владениях. Например, раздел 846 гражданского кодекса Калифорнии должен «сбалансировать потребность в увеличении площадей для отдыха с интересами землевладельцев в плане ответственности перед использующими их землю для развлечений субъектами». В этом статуте говорится, что собственник земли «не обязан соблюдать осторожность и содержать принадлежащую ему недвижимость в состоянии, безопасном для использования кем-либо с целью развлечения, равно как и не обязан предупреждать об опасности вследствие ее состояния». Другими словами, от землевладельца, разрешившего людям отдыхать в его владениях, не требуется гарантии их безопасности. Однако тот же закон не ограничивает ответственности в случаях «преднамеренного или злоумышленного действия», когда необходимо «принять охранные или предупредительные меры из-за опасного состояния, могущего повлечь за собой разного рода увечья, во всех тех случаях, когда разрешение пройти на территорию с вышеуказанной целью было дано скорее с умыслом, чем без умысла».

«Что бы сие могло означать?» — скорее всего, воскликнул бы судья Тэтчер, скосив в недоумении глаза к носу.

Кроме того, закон не защищает землевладельца от судебного преследования, возбужденного «со стороны любого лица, которое оказалось во владениях вышеуказанного собственника по намеренному приглашению, а не по обычному разрешению». Конкретно дети в этом законе не упоминаются, речь идет о прецедентном праве. Однако слова эти можно истолковать следующим образом: тот из родителей, кто побуждал детей к использованию этой собственности или присматривал за ними (или те, чей ребенок пригласил другого ребенка поиграть с ним), несет большую ответственность, чем тот из родителей, который не представляет, кто в этих владениях находится, равно как и родители, давшие общий положительный ответ и ушедшие по своим делам.

При таком повороте дела судья Тэтчер, наверно, откинулся бы на спинку стула, поправил очки и решил про себя, что он, скорее всего, попал в мир иной, а не просто в другой век.

Конечно, разные адвокаты, присмотревшись к этому закону, могут отыскать в нем разные нюансы. Очевидно одно: законность тех или иных действий зависит от того, как интерпретирует закон тот или иной конкретный суд, а суды, мягко говоря, действуют не всегда последовательно. Так, например, в 1979 году в Калифорнии судья из долины Санта-Клара решил, что закон об использовании собственности для развлечений не защищает ее владельца. В том случае девочка упала, переезжая на велосипеде по мосту, являвшемуся частной собственностью. Так как она «не отдыхала», землевладельца сочли ответственным. Понимаете? А в другом случае собственника сочли непричастным, когда ребенок ушибся, залезая на дерево, находившееся на принадлежащей ему земле.

«Попробуй их пойми!» — мог бы воскликнуть судья Тэтчер.

При дальнейшем размышлении он, наверно, покинул бы судейскую скамью и пошел в адвокаты. Почесывая в затылке, он размышлял бы примерно так. И как же теперь расценивать действия Тома, красившего забор, выходивший на дорожку, являющуюся общественной собственностью? А этот случай в пещере с его собственной дочерью? Кто был владельцем пещеры?

«Ого, вот это мысль! — мог бы воскликнуть он. — Бекки, иди-ка сюда быстрее. Я хочу тебя кое о чем спросить…»

Реформа государственного деликта и прочие средства

Большим препятствием естественной игре, занявшим второе место после страха перед страшилищем, стала боязнь ответственности. Одной из задач четвертого рубежа должен стать повсеместный пересмотр законов о земельной собственности и отдыхе, особенно когда дело касается детей. Этот процесс должен проходить публично, к нему необходимо привлечь родителей, детей, специалистов по детским играм и всех, кто может предложить свои рекомендации. Целью этой работы должна быть как безопасность детей, так и обеспечение их права на игру в природной среде. Необходимо сосредоточить внимание на снижении тревоги родителей и детей, а также их страха перед представителями закона, которые, зачастую подсознательно, воздвигают все новые и новые преграды между детьми и их стремлением к естественным играм. Общественные ассоциации должны пересмотреть свои договоры, чтобы определить собственную позицию в вопросе криминализации естественной среды. Такой же вопрос должны поставить перед собой и органы общественного управления. И это вопрос не только буквы, но и духа закона.

Люди должны изменить отношение к этой проблеме. Многие из ограничений, наложенных на детские игры, особенно связанные с защитой природы, вполне рациональны и требуют лишь соблюдения определенных пропорций. Так, например, вместо того чтобы угрожать детям или прогонять их без объяснений, служители парков могли бы сосредоточить внимание на разъяснении природных явлений, помогая детям и их родителям разобраться в том, как получить удовольствие от общения с природой и при этом не навредить ей. Многие сотрудники парков уже делают нечто подобное, когда не перегружены другими обязанностями. Но давайте реально оценим ситуацию. Пока в городах продолжается чрезмерное строительство домов, пока мы не начнем больше думать о парках и игровых площадках, наши национальные парки и пляжи будут разрушаться из-за высокого спроса, что потребует еще более суровых мер. Речь не о снятии ограничений в подвергающихся опасности ареалах. Речь идет о том, чтобы направить силы на создание или сохранение природных мест для детских игр и усовершенствование судебного законодательства, урегулирование вопроса о наложении штрафов.

Один из способов преодоления разногласий, мешающих естественным играм, видится в создании большего количества парков и более надежно защищенных частных детских площадок. Это будут, конечно же, легально защищенные игровые заповедные зоны, что-то вроде заповедника Крестбридж. Преподаватель-эколог Дэвид Собел предлагает создать так называемые «зоны жертвы природы». Игровые резервации, если хотите. «Хорошо, если бы там дети могли создавать помехи экосистеме. Природа игры важнее, и в долгосрочной перспективе это принесет больше пользы окружающей среде, — отмечает Собел. — Считается, что детям нельзя играть в дюнах, так как это приводит к эрозии почвы, что, в свою очередь, ведет к разрушению береговых построек. И все же частично дюны должны быть предоставлены для игр, даже несмотря на то, что это может повлечь за собой некоторые разрушения. Когда я так говорю, у людей округляются глаза. Тот же аргумент можно привести и в пользу домов-деревьев, которые, несомненно, приносят дереву вред, но этот частичный вред не столь страшен, если принять во внимание тот факт, что, играя таким образом, дети узнают о деревьях много нового».

И все-таки даже при создании большого количества игровых зон семьи и их окружение столкнутся со множеством законов, сводов и частных запретов на игры на открытом воздухе. Но выход есть.

Помочь справиться с подобными препятствиями может пример американской ассоциации Скейт-Парк, движения, начатого одной матерью из Санта Моники в 1996 году. Что происходит, когда парк присоединяется к этой организации? Членский взнос для частного парка составляет 40 долларов в год, для государственного — 120. Скейтеры-одиночки вступают в ассоциацию, заплатив номинальный взнос. Взамен они получают медицинскую страховку на сумму 100 000 долларов на время пребывания в санкционированных парках или где-либо еще, а также 1 млн долларов на страхование ответственности в данном парке. Такая организация предоставляет любопытные возможности для неорганизованных игр: клуб Сьерра и другие крупные природоохранные организации смогут когда-нибудь предложить подобную систему страхования.

Есть и другой вариант, когда каждая семья, с детьми или без оных, идет на увеличение страхового обеспечения. Американская ассоциация страхования предлагает стандартный страховой полис для домовладельца, который застрахует ответственность, скажем, на предмет несчастного случая при строительстве дома-дерева, однако домовладельцам все же следует проверить общую сумму рисков по договору страхования. Такой стандартный страховой полис домовладельца предусматривает страхование от несчастного случая только на 100 тыс. долларов. Цена широкоохватного полиса, обеспечивающего страховку в 1 млн долларов, прилагающуюся к страховке домовладельца, является на самом деле довольно скромной — она составляет обычно 200 долларов в год; каждые дополнительные 50 долларов добавляют к страховке дополнительный миллион. Некоторые широкоохватные полисы касаются и неохваченных участков. Проблема здесь в том, что установленная граница при этом составляет 1 млн долларов, в то время как предъявляются иски и на 2 млн долларов. Когда же — при исключении ли реформы правонарушений или при укреплении системы экспертной оценки с целью предотвращения неудобств при решении правовых споров — наступит конец?

Не сдавайтесь

Путаница в законодательстве по вопросам уличных игр будет одной из самых сложных проблем четвертого рубежа. Но для того чтобы побудить законодателей к каким-либо позитивным сдвигам, преграждающая путь к решению спорных вопросов планка должна несколько опуститься.

«Раньше маленький ребенок или подросток, сломавшие руку в соседнем дворе или во дворе школы, получали страховку, оплаченную их отцами, — говорит Джим Кондомитти, отец семейства, из города Эскондидо в штате Калифорния. — Наши родители брали на себя ответственность за происходившие с нами несчастные случаи, наше неосмотрительное поведение или умышленные действия. Сегодня, когда перед глазами начинают танцевать кругленькие суммы денежных компенсаций, мы открываем телефонный справочник и начинаем разыскивать адвоката, который бы выудил их из карманов районных или городских отделов образования или страховой компании».

Во многих случаях шум, поднимаемый вокруг спорных вопросов, страшнее самого ущерба от них. Кондомитти познал это на собственном опыте, когда его отношения с местной общественностью резко ухудшились из-за игры в мяч на улице (такая игра, может быть, и не относится к играм на природе, но все-таки она проходит не в помещении.) Кондомитти основательно изучил все туманные формулировки относящихся к ней сводов законов, принятых местными муниципалитетами, и нашел очень мало законных оснований, если вообще их можно считать законными, позволяющих запретить подобную игру, за исключением тех случаев, когда дети препятствуют движению транспорта или полностью его блокируют. «Родители и дети не должны так легко сдаваться», — говорит он. Да, это уже хорошая новость.

Можно переписать плохой закон, усилить защиту от незаконных нападок, придумать новые типы рекреационных площадок, более того — можно создать большие и маленькие города нового типа, города, где живет природа и где игра под кронами деревьев является нормой — как для детей, так и для взрослых.

19. Природа, вернувшаяся в города

Джулия Флэтчер, дочь Джанет Фаут, переехала из Западной Вирджинии в Вашингтон, чтобы учиться в университете Джорджа Вашингтона. Она подрабатывает развозчиком освежающих напитков в центре Кеннеди, иногда привозит их и на террасу на крыше, откуда открывается вид на реку Потомак. Он действует на нее успокаивающе. Как-то рано утром она обратила внимание на мужчину с двумя детьми. Девочка и мальчик внимательно следили за отцом, наблюдавшим за кружившей в небе хищной птицей.

— Это не гриф-индейка, — сказал мужчина. — Но ты почти угадал. Ну, кто это еще может быть?

Дети снова посмотрели наверх.

— Ястреб, — проговорил мальчик.

— Теплее, — ответил отец. — Но какой ястреб?

— Белоголовый ястреб? — спросила дочка.

— Нет. А какие ястребы летают около воды?

Как рассказывает Джулия, она сама еле удержалась от ответа, но в этот момент мальчик произнес:

— Те, что едят рыбу?

— Точно. Это скопа, — сказал отец. — Что ж, узнаешь его в следующий раз?

Джулия к этому времени уже спешила дальше, но разговор этот не шел у нее из головы. Ее мать уделяла много времени их совместным наблюдениям за природой, и она почувствовала себя такой же, как эти дети с их вопросами. «Мне было по сердцу, что даже в таком городе, как Вашингтон, нашлись дети, которые росли так же, как я, — сказала она. — До этого момента все, кого я ни встречала, производили на меня совсем иное впечатление. Из моих знакомых в университете никто не смог бы узнать скопу. У природы в городе крепкая хватка — в каком-то смысле здесь она мне особенно дорога».

Сейчас увеличивается число экологов, не соглашающихся с тем, что природе в городах нет места. Некоторые предлагают представить город в виде зоополиса. Вот вам и слово, которое еще и рифмуется с «метрополисом», то самое слово, которое использует Дженифер Уолч, профессор Южнокалифорнийского университета и руководитель проекта экологических городов, когда представляет себе городские районы, превращенные в естественную среду обитания благодаря ландшафтному планированию, архитектурному дизайну и системе общественного образования.

Большинству это может показаться преувеличением. Однако прислушайтесь к нашему языку. Мы говорим «пустырь» о городских окраинах, которые отнюдь не пусты, а просто кишат (правда, не человеческой) жизнью. Мы говорим об «улучшении» почвы, которую удобряем различными добавками. Урбанистические теории в большинстве своем игнорируют все виды жизни, за исключением человеческой. Так же поступает и большинство архитектурных школ, чьи выпускники сглаживают все «выпуклости» ландшафта. И все же, говорит Уолч, зоополисное движение (хотя и не всегда задокументированное) возникает во многих городах США, зачастую из чисто практических соображений. Ведь традиционный подход к ландшафту ведет к биологически стерильной, зависимой от воды окружающей среде. В городах засушливых регионов это создает необходимость разведения характерных для данной местности видов растений, которые не нуждаются в особом уходе и вносят свой вклад в создание естественной среды.

Главной движущей силой этого процесса является потребность в биофилии — жизненно важного ощущения глубинной связи с природой. Дэниэл Боткин, президент Центра по изучению окружающей среды в Санта-Барбаре, утверждает: «Если не признать того, что город является частью окружающей среды и непосредственно в ней находится, природа в своем естественном состоянии… которое большинство из нас считают естественным, не сможет выжить». Джон Бердслей из Гарвардской школы дизайна возлагает надежды на урбанистический и пригородный ландшафты нового типа — именно там будут расти наши дети и дети наших детей:

«Необходимо создавать здоровую экосистему в городах и пригородах; ми должны стоять за культуру (как бы сильно ни было противодействие), которая сфокусирована на реальном мире, его насущных проблемах и реальных возможностях. Идет ли речь об аллее для прогулок или тематическом парке — не столь важно. Можем ли мы представить себе эту аллею частью функционального ландшафта, энергосберегающего, решающего водоочистные проблемы, повторно использующего собственные материалы? Можем ли мы представить себе тематический парк, который одновременно дарит радость, многому учит и выполняет свою экологическую функцию? Я не вижу причин, этому препятствующих. Мы создали „природу“, которая продается и покупается, — мы, несомненно, должны суметь изменить ситуацию».

По современной теории экологии, сохранение в городских условиях островков дикой природы, парков и заповедников — мера недостаточная. Вместо этого для экологически здоровой городской среды необходимы естественные природные коридоры для движения и генетического многообразия. Можно представить себе целые урбанистические регионы, развивающиеся в соответствии с этой теорией, регионы с естественными коридорами дикой природы, проходящими в глубь городской территории, в самую душу города, создающие абсолютно иную окружающую среду, в которой будут вырастать дети и стареть взрослые, среду, в которой на смену природному дефициту придет природное изобилие.

Рост зоополисного движения

Идея зоополиса не так нова и утопична, как это может показаться. В 1870-х годах движение «За игровые площадки» ценило городскую природу больше, чем качели и бейсбольные поля. Природа воспринималась как необходимое условие здорового образа жизни рабочих Америки, особенно их детей. Это движение привело к созданию больших городских парков, в том числе Центрального парка в Нью-Йорке. Воспринимаемое как стремление к «здоровым городам», это движение в начале XX века увязывало здоровый образ жизни общества с городским планированием, даже производя расчеты расстояния, на котором должны находиться от домов парки и школы.

Но вот вступили в действие другие силы. Города продолжали закладывать какое-то количество крупных парков и после Второй мировой войны, но обычно это происходило на завершающем этапе строительства. При этом парки становились все менее естественными и были рассчитаны скорее на организованный спорт. Ни дети, ни природа в последнее время не находятся в центре внимания городских дизайнеров. Вероятно, в начале XX века с детьми и с природой считались больше. Но, начиная с того времени, ни игровые площадки, ни парки не успевали за ростом городского населения (судя по размерам отводимой площади). И в то же время эти места общественного пользования становились все боле бесцветными, плоскими, «законопослушными» и скучными — в их дизайне не учитывались особенности естественной природной среды. Уолч отметила, что дебаты по поводу разрастания городов не принимали во внимание природу как таковую: новый тип урбанистического мышления рассматривает жизнеспособность городов только с точки зрения энергоресурсов, транспортных перевозок, обеспечения жильем и инфраструктурой.

До недавнего времени даже писавшие о природе писатели не обращали внимания на города и городские окраины. «Не так давно, еще в 1990-х годах, мы могли прочитать 900 страниц о природе, написанных 94 писателями и собранных Нортоном в книге „Писатели о природе“ (Norton Book of Nature Writing), и едва ли задумывались о том, что множество людей проводят большую часть своей жизни в городах», — сообщает Los Angeles Times в блестящей статье об одном из приверженцев природно-урбанистического движения, натуралисте Дженифер Прайс, авторе книги «Карты полетов» (Flight Maps). В этой книге Прайс утверждает, что «нельзя охранять природу и виды, которым грозит опасность исчезновения, не обдумав, как сделать благоприятными для жизни места, где живут большинство людей». Это движение уходит далеко вперед от системы традиционной охраны парков и приходит к новому представлению о городском планировании, архитектуре и восстановлении утраченного человеком. Times рассказывает о «широкомасштабной и, по всей видимости, непреклонно идущей вперед конгломерации групп общественности, архитекторов, городских планировщиков, инженеров, писателей, служащих и политиков, которые приступили к действию в едином стремлении восстановить реку [систему рек Лос-Анджелеса] и не дать ей превратиться в простую канаву».

Времена меняются. Уолч говорит о восстановлении «былой силы и очарования городов» с помощью возвращения на их территорию животных. Ее взгляды базируются на философии о правах животных. По ее мнению, города выиграют оттого, что восстановят свою естественность, став и городами для животных. «Граница между человеком и животным в последнее время разрушилась, — пишет она. — Критика науки последовавшего за Просвещением периода подрывает представления о разрыве цепи человек-животное и отражает антропоцентрические и патриархальные корни современной научной мысли. Глубокое проникновение в мыслительные процессы животных и их способности открывает невероятную сложность их поведения, в то время как изучение социальной жизни человека, его биологии и поведения говорит о его сходстве с животными. Притязания на уникальность человека становятся в значительной степени безосновательными».

Некоторые из нас (к их числу принадлежу и я) менее комфортно чувствуют себя при мысли о пересмотре взаимоотношений в мире природы. Мы не вполне готовы принять закон о равных правах на жилище с опоссумом. И тем не менее мы признаем, что лишенная естественного природного элемента городская и пригородная среда плохо действует на наших детей и на нашу землю. Больше всяких споров нам необходимо естественное возобновление контактов. Здесь даже перемирие будет прогрессом.

Города и пригороды не настолько лишены природы, как представляется. Их связывают с ней более глубокие корни, о которых мы не всегда знаем. В 2002 году New York Times сообщила об остатках девственных лесов, до сих пор существующих на территории Бронкса и Квинса. 425–450-летнее 23-метровое тюльпановое дерево в Квинсе является старейшим представителем живого мира в Нью-Йорке. В парке Пелхэм Бэй в Бронксе, как сообщает The Times, «редкие птицы и растительность нежатся среди деревьев, произрастающих с XVIII века». Но нелогично обращаться с городскими районами как с заповедниками. «Мы останемся в выигрыше, если поймем, что люди и животные могут сосуществовать во многих местах. В Америке огромной неуправляемой экосистемой является именно пригород», — пишет биолог Бен Бридлав, занятый планированием сосуществующих сообществ.

И в самом деле, все большее сближение диких животных и обитателей городов или пригородов является одной из определяющих характеристик нашего времени, и по иронии судьбы она стала определяющей именно в тот момент, когда молодежь переживает разобщенность с природной средой. Приток диких зверей в городские, пригородные кварталы может повлечь пересмотр представления о том, кто и почему живет в городах. Уолч пишет: «Быстро расширяющиеся границы мегаполисов приводят к появлению хищников во дворах домов и общественных местах, что, как правило, пугает людей, так как они не знакомы с поведением животных и не подготовлены к их присутствию… Появление диких животных приводит к публичным дебатам и конфликтам, к судебным процессам по поводу травм при столкновении с ними, к попыткам их истребления. Одним словом, что делать с пумой, оказавшейся в центре Санта-Моники?» Как отмечает Уолч, идея разрушения природы или ее подчинения непопулярна и многими считается неприемлемой, «однако искусство сосуществования с дикими животными нами еще не освоено».

По утверждению Уолч, рост общественного сознания привел к осознанию того факта, что «традиционное понимание ландшафта порождает биологически стерильную среду, характеризующуюся интенсивным расходом ресурсов, поэтому в некоторых городах, минуя ограничения, принялись за разведение местных видов флоры и фауны, чтобы сократить зависимость от ресурсов и создать естественную природную среду». Уолч также указывает на растущие в городах споры по поводу защиты отдельных диких животных и целых популяций, а также по поводу сохранения городских оврагов, перелесков, живописных болот и иных уголков природы. В то время как наука разглагольствует о сходстве строения человека и животного, Уолч отмечает среди людей рост сочувствия к диким животным и стремление утвердить их права.

Ландшафтный урбанизм — это концептуальное отражение такого мышления. Рут Дюрак, директор Центра городского дизайна университета в Кенте, предлагает следующее определение:

«В ландшафтном урбанизме отражено стремление вывернуть урбанистический дизайн наизнанку, начав с открытых пространств и естественных природных систем, со структурирования городских форм… Идея ландшафтного урбанизма меняет ценности и приоритеты городского дизайна, повышая значение естественных форм и вознося неопределенность и изменчивость выше статики архитектуры. Он возвращается к природной самовосстанавливающейся цикличности и старается вернуть ее в город».

Другой, более популярный термин — это «зеленый урбанизм», более конкретный и стоящий над модным сейчас в Америке «новым урбанизмом», который, по крайней мере, до настоящего момента уделял больше внимания улучшению застройки пригородов, чем экологии городов. Он опережает даже движение за экологические города, центром внимания которого является в основном энергообеспечение. Зеленый урбанизм быстро набирает силу, особенно в Западной Европе.

Зеленый урбанизм: пример Западной Европы

Гек Финн покинул свою территорию и переехал в Нидерланды. Должно быть, это он на фотографии, вот этот мальчик на деревянном плоту, который плывет, управляя шестом, по каналу, очень похожему на речку, так как берега его поросли камышом и ивами, в парке Морра, экологическом поселении в городе Драчтен.

В сегодняшней Америке не часто доведется наблюдать подобную сцену. А здесь люди «склонны считать, что настоящая природа должна быть нетронутой, что надо держаться подальше от крайностей цивилизации и что в этих местах мало общего с обычной человеческой жизнью», — пишет Уильям МакДоноу, архитектор будущего из Шарлоттесвиля, штат Вирджиния, известный в Америке сторонник стабильного, регенеративного общественного дизайна. Странно, но такое мышление приводит в беспокойство как толстокожих массовых проектировщиков, так и чувствительных сторонников защиты природы. Массовые проектировщики хотят представить нам один вариант проекта и назвать это выбором. Некоторые экологи ворчат: «Пожалуй, если люди начнут думать, что могут регенерировать природу в городах, то воспользуются этим как предлогом для расширения застройки пригородов». Может, это беспокойство и обоснованное, но, как полагает МакДоноу, преобладающий городской или пригородный дизайн настолько «непроницаем для природы, [что] слишком легко забыть про уважение к ней, выйдя на автостоянку национального парка».

В это же самое время города и пригороды во многих уголках Западной Европы становятся все более живыми и милыми благодаря мерам по защите регенерирующей природы. И вот Гек, счастливо плывущий по каналу Морра парка, явное подтверждение того, что написано в книге Тимоти Битли «Зеленый урбанизм: уроки европейских городов». В замкнутой системе каналов Морра парка собирающаяся ливневая вода приводится в движение ветряной мельницей и проходит по кругу через заболоченный участок, где заросли камыша и прочей растительности служат естественным фильтром. После этого она настолько очищается, что посетители могут в ней плавать.

Аналогичное датское изобретение называется Het Gioene Dak («Зеленая крыша»), в нем есть внутренний сад — «зеленая природная зона без машин, предназначенная для игр детей и общения взрослых», пишет Битли. В подобном пригородном экологическом поселке в Швеции «обширные лесистые участки и места дикой природы оставлены нетронутыми». Чтобы минимально вмешиваться в природу, дома построены на опорах и, «глядя на них, кажется, будто они спустились из прозрачного воздуха».

Он описывает целый ряд удивительных европейских городов, застроенных по проекту «зеленого города», где половина всех земель отдана лесу, зелени, сельскому хозяйству, городов, где не только сохраняют загородную природу, но и отдельные районы в самом городе отводят под леса, луга, реки. Их окраины, с одной стороны, заселены плотнее, чем наши, но, с другой стороны, они более живые. Каждый их обитатель живет на таком расстоянии от природы, естественной, дикой природы, что может дойти до нее пешком. Совсем не так, как исторически сложилось: что городское, то неестественное, пишет Битли. Зеленые города «просто внедрились в природную среду. Более того, они легко поддаются перепланировке и функционируют естественным способом: они легко обновляются, восстанавливаются с помощью самой природы».

Все более популярными становятся «зеленые крыши». Покрытые растительностью — обычной травой или деревьями, такие крыши дают защиту от ультрафиолетовых лучей, очищают воздух, контролируют сток ливневых вод, поддерживают птиц и бабочек, обеспечивают в доме прохладу летом и служат хорошей изоляцией зимой. Высокая начальная цена такой крыши окупается длительностью ее функционирования. Сверху такие крыши кажутся разбросанными зелеными полями. Архитекторы все больше и больше прибегают к конструкциям, подходящим для «зеленых стен», устроенных из плюща и прочих растений, которые делают здание частью природы и предотвращают появление граффити.

Дизайнеры зачастую создают «дикие в своем естестве» зеленые пространства, говорит Битли, одновременно увеличивая плотность заселения. Этому способствуют не только архитекторы, но и планировщики. В Хельсинки, в Финляндии, например, экстенсивная система зеленого пространства вошла в жизнь в виде нетронутых уголков природы, начинающихся от самого центра города и переходящих в старый северный лес на окраинах.

Около четверти земли в Цюрихе, Швейцария, занято лесом. Большая часть этих площадей отошла городам вместе с дарованными им королевскими поместьями, открытыми для всеобщего обозрения. Однако озеленение этим не ограничилось. Во многих городах восстанавливаются реки и ручьи, берега которых раньше были закованы в бетон или разрушены из-за подземного строительства. Цюрих поставил перед собой цель освободить и восстановить сорок километров протекающих по городу рек и озеленить их берега.

Сеть велосипедных дорожек и аллей связывает окрестности города и основные удаленные места в Дельфте, Нидерланды. Один из планов в этой стране предполагает создание двухкилометрового участка шоссе с экологической крышей, по которой смогут ходить пешеходы, ездить велосипедисты и где будет продолжать свою жизнь дикая природа.

Еще одно направление — это создание или покупка городских фермерских хозяйств. Город Гетеборг в Швеции является владельцем шестидесяти ферм, расположенных на его окраинах. Некоторые из них открыты для свободного посещения. Там вы можете собирать ягоды или овощи, дети могут посмотреть на домашних животных. Есть даже конюшни для инвалидов. Небольшие пастбища для крупного рогатого скота и фермерские постройки размещаются в непосредственной близости от жилых кварталов.

Изменились и школы. В Цюрихе идет перепланировка школ в соответствии с новым дизайном: убираются бетонные покрытия вокруг зданий, высаживаются деревья и трава. С помощью специальной системы зеркал ученики в одном из классов могут следить за аккумуляцией солнечной энергии и жизнью зеленой крыши. Сторонники системы считают такой дизайн в высшей степени эстетичным; и дети, и взрослые в таком природном окружении легче сосредоточиваются и работают продуктивнее.

Пропагандируя принцип зеленого урбанизма в Соединенных Штатах, Тимоти Битли проявляет все больший интерес к вопросу его влияния на детей. В течение нескольких лет, когда они с женой жили в Нидерландах, их поразило, как свободно чувствуют себя там дети: транспорт не представляет для них привычной в нашем понимании угрозы, они запросто гоняют на велосипедах и ездят на трамваях, они не боятся бродить, где им вздумается. Они были поражены тем, что мест для свободных детских игр, где ребята могут копаться в земле, строить крепость или вырыть прудик, становится все больше. «Страха там не было, — говорит Битли. — И еще мы заметили, что там было меньше нареканий в адрес родителей. Мы редко слышали, чтобы ребенок говорил: „О, моя мама не разрешит мне туда пойти“. Может быть, отчасти здесь дело в культуре. Там меньше рекламы, адресованной детям. Но одной из причин, конечно, является дизайн. Теперь, когда мы снова в США и у нас уже свои маленькие дети, мы гораздо лучше осознаем, как важно создавать разнообразные условия для жизни, причем такие, что приближают тебя к природе».

Хотя многие американцы и могут счесть такую экологическую утопию несколько странной, даже угрожающей, зеленый урбанизм Западной Европы доказывает, что альтернативное городское будущее возможно и практически осуществимо. Это дает надежду старожилам американских городов, которые согласны с МакДоноу в том, что города должны быть «укрытием, чистым воздухом, водой и духом; они должны служить делу восстановления и пополнения планеты, вместо того чтобы становиться расхитителями ее богатств и ее разрушителями». Кто знает, если такое мышление распространится по земному шарику, Гек, может быть, еще вернется домой, на свою землю.

Возвращение к зеленой Америке

Два десятилетия назад я навестил Майкла Корбетта там, где он жил, то есть в будущем. Корбетт вместе со своей женой Джуди в 1976 году купили 28 га земли, засаженной помидорами, в небольшом городке Дэвис в штате Калифорния. Там они построили деревню — первое в Америке поселение, которое полностью живет за счет солнечной энергии. Она стала одним из первых в мире образцов зеленого урбанизма.

Пока Корбетт обходил со мной свои владения в двести домов, я никак не мог прийти в себя, потому что все здесь, казалось, было шиворот-навыворот. В деревенских домах совсем не видно гаражей, строения были где-то в глубине, а впереди открытое зеленое пространство, везде пешеходные тропинки, дорожки для велосипедистов. При типичной застройке вам попадаются на глаза выровненные, как в рекламном ролике, дворы, есть множество правил, запрещающих или ограничивающих какие бы то ни было отклонения от основной линии. Здесь я столкнулся с цветочным и растительным изобилием. Виноградные лозы, увивающие крыши домов, разрастаясь летом, дают тень, а зимой, оголившись, пропускают солнечные лучи. Жители деревни производят не меньше продуктов питания, чем обычные фермеры. Вместо ворот и стен участки ограждены садами. Дочь Корбетта Лиза разъясняет: «У нас здесь есть группа детей, которых мы называем сборщиками урожая. Сады специально для них так расположены. Мы выходим и собираем орехи, а потом продаем их на рынке в центре деревни».

В одном месте на краю поселения Корбетт остановился. Заслонив одной рукой глаза от солнца, он указал другой вдаль, за миндальные деревья, где через улицу начинались соседние владения, к деревне не относившиеся. Там все было отштукатурено, так и блестело на солнце белизной. Малыш медленно тащил свой трехколесный велосипед через белую зацементированную автостоянку. «Посмотрите на ребенка вон там, — сказал Корбетт. — Похоже, он очень ограничен в своих действиях. Разве не так? Куда ему теперь идти?»

Недавно я спросил Корбетта, не наблюдал ли он за поведением молодых людей, которые выросли в деревне, и их родителей. «Родителям здесь нравится, потому что за детьми легко присматривать. Здесь нет сквозных транспортных магистралей, что обеспечивает безопасность. Дети проводят время в садах, собирают там урожай. Они знают, откуда берутся продукты питания, и уважают труд. Они с раннего детства проявляют интерес к садоводству и начинают разводить свой собственный садик. Не обо всех старшеклассниках такое скажешь. Интересно, за все двадцать лет, что я здесь живу, ни разу не видел, чтобы кто-то бросался помидорами, да и вообще фруктами».

— Ни разу?

— Нет, ни разу. Ребята, которые не живут в деревенских домах, бросались, но наши их за это прогоняли.

Практически по всем параметрам деревенское поселение добилось успеха. С самого его основания люди записывались в очередь, чтобы здесь жить. Среди них и либералы, и консерваторы, и сторонники свободомыслия (как дочь экономиста Милтона Фридмана); инакомыслие здесь не преследуется. В 2003 году Дэвис, профессор Калифорнийского университета, занимающийся вопросами окружающей среды, сказал Чарльзу Осгуду на Си-би-Эс, что счет за оплату электроэнергии жителя деревень и составляет от трети до половины того, что оплачивают жители соседних поселков. Сюда приезжают планировщики и дизайнеры со всего мира. Проходят годы, и подобные экологические сообщества получают все большее и большее распространение в различных уголках Западной Европы, где зеленый дизайн теперь считается основным направлением развития.

Но в решении одного важного вопроса эта деревня не добилась успеха. В Америке, насколько Корбетту известно, не нашлось ни одного предпринимателя-коммерсанта, который повторил бы его деревенскую модель, и этот факт его очень задевает. Какую-то долю вины он возлагает на внешний вид своего проекта. Но заря только занимается. Влияние городских натуралистов, специалистов по охране природы неуклонно растет, особенно на северо-западе. Пишущий о природе натуралист Роберт Майкл Пайл превозносит натуралиста-урбаниста из Портленда Майка Хаука за его усилия в привлечении артистических кругов к обновлению городов и в восстановлении городских рек. «Говорят (с радостью), что когда реки защищены от водосточных канав, они „начинают светиться“. Мы наконец-то открыли связь между биофилией и нашим будущим», — пишет Пайл. Международная конференция в Портленде под названием «Природа в городе» поддерживает разнообразие экологических систем в городах, а также стремление жителей северо-запада защитить лососевых рыб.

Тимоти Битли сообщает о целом ряде экспериментов в области зеленого урбанизма. Город Дэвис теперь нуждается совсем в ином развитии, чтобы увязать все с системой зеленого велосипедного маршрута, проложенного через город. «Очень важно, чтобы школьники могли из дома ездить на велосипеде и в школу, и в парк, и при этом им не нужно пересекать большие магистрали», — говорит Битли. В Орегоне программа «Зеленый Портленд» призывает к созданию региональной системы парков, природных ареалов с зелеными аллеями и тропинками как для людей, так и для зверей. В 1997 году студенты Портлендского университета обследовали крыши домов и пришли к выводу, что треть из них в центре Портленда пригодна для зеленого дизайна. Подобные изменения дают возможность уменьшить объемы сточных вод на 15 % и приносят городу большую экономию.

Многочисленные анализы выявили те экономические выгоды, которые дает зеленое пространство; многие из них наглядно демонстрируют, как выигрывают оказавшиеся рядом с небольшими городскими парками дома. При условии хорошего дизайна зеленого природного пространства общество получает более высокую отдачу от налога с недвижимого имущества, увеличивая ценность такого соседства и повышая показатели в налоговых ведомостях. Такие экономические стимулы должны способствовать нашему переходу от традиционно разбитых парков (которые дети недолюбливают, отдавая предпочтение заросшим уголкам) к более естественному дизайну маленьких парковых зон. Действительно, такие места с более удачным дизайном должны стать частью нашего образа жизни, воплощением идеи зоополисов.

Хорошим примером зоополиса является известная окружная система Орегона, названная Петлей. Она окружает портлендскую муниципальную зону. Сто лет назад, когда эта система закладывалась, план предполагал разбивку дорожек общей протяженностью в 64 км. Сейчас длина всей системы составляет 224 км, и она до сих пор продолжает увеличиваться. Петля связывает парки, открытые пространства и окрестности города. От нее радиусами расходятся тропинки, по которым можно дойти до загородных мест и до федеральных зон отдыха.

Зеленая архитектура постепенно завоевывает все большую популярность в Соединенных Штатах. В Сан-Бруно в новом офисе сети магазинов «Гэп»[75] сделана зеленая крыша из натуральной травы и полевых цветов, «которая так и сливается с окружающими зелеными холмами», по замечанию Architecture Week. Эта крыша сокращает уровень шумов на пятьдесят децибелов и обеспечивает акустическую защиту от воздушного транспорта. В штате Юта новый двухсотместный конференц-зал при мормонском храме имеет зеленую крышу[76]. В Мичигане дизайнеры мебельной фабрики Германа Миллера сконструировали систему увлажнения почвы за счет использования ливневых потоков. Как считает Битли, самым претенциозным зеленым зданием настоящего времени может быть новый Центр экологических исследований Адама Джозефа Льюиса в Оберлинском колледже, штат Огайо. Здание сконструировано так, что не входит в общую энергосистему. Оно обходится уже использованной водой и генерирует энергию с помощью целой комбинации установок, фотоэлементов, геотермальных насосов и энергосберегающих приспособлений. Ковровые покрытия после их замены подлежат вторичной переработке. Как заметил один из дизайнеров, это здание «более всего соответствует нашему представлению о структуре, функционирующей как дерево».

В Санта Монике, штат Калифорния, есть Роберт Редфорд Билдинг, модернизированное после постройки в 1917 году здание, в котором ныне размещается офис Совета по защите национальных ресурсов, — еще один подобный пример. Здание использует примерно на 60 % меньше воды, чем большинство сооружений, потому что его крыша собирает дождевые воды. Полы в нем сделаны из бамбука, быстрорастущего заменителя традиционной твердой древесины. Ковры — из пеньки. В унитазах используется дождевая вода, в писсуарах вода вообще не используется, так как они оборудованы специальными фильтрами, впитывающими нечистоты.

Удивительно, но одним из лучших образчиков того, что может быть уготовано нам в будущем, представляет Чикаго.

Под руководством мэра Ричарда Дали город вновь возвращается к лозунгу 165-летней давности «Превратим город в сад». Здесь разворачивается впечатляющая кампания сохранения открытого пространства, восстановления природной среды, пригодной для жизни, — зеленые тропы, зеленые берега рек и другие естественные природные участки добавляются к существующим сейчас тридцати сотням гектаров, занятых парками. Цель Дали ясна: сделать Чикаго самым зеленым городом в стране. Под впечатлением от садов на крышах домов в Германии Дали настоял на том, чтобы новая крыша здания городского совета площадью почти в триста квадратных метров была сконструирована под сад и способствовала изоляции здания, впитывала ливневую воду, помогала предотвращать переполнение стоков и действовала как гигантский воздухоочиститель.

«Сад этот уже дал многообещающие результаты. Во время августовской жары температура на крыше-саде колебалась от 30 до 50 градусов по Цельсию, что на 5–20 градусов ниже, чем на черной просмоленной крыше близлежащего здания», — сообщает Нэнси Сигар в Planning, издании Американской ассоциации планирования. Такая крыша стоит примерно в два раза дороже обычной, но и предполагаемый срок ее службы вдвое дольше. Что касается других крыш этого типа, энергосбережение окупает затраты на ее содержание. В саду растет более двадцати тысяч растений, представляющих 150 различных видов, там даже есть два улья с четырьмя тысячами миролюбивых медоносных пчел. В первый год пчеловоды собрали 70 кг меда. Последующие сборы будут упаковываться и распродаваться в городском Культурном центре. Предполагают, что пчелы станут собирать нектар в расположенном поблизости Гранд-парке.

Среди прочих достижений города можно назвать триста тысяч деревьев, посаженных с 1989 года. Муниципалитет также восстановил 45 км бульварного кольца и превратил 8 га неиспользуемой городом земли и отработавшие свое заправочные станции в мини-парки и в 72 общедоступных сада. Со временем подобных садов может стать не менее двухсот. Одно из таких мест с юмором назвали El Coqui — именем уроженки Пуэрто-Рико, древесной лягушки. В этом саду обучаются дети из соседней начальной школы. В южной части Чикаго основан природный заповедник Калумет площадью 1600 га; сюда входят и заболоченные участки, и леса, и прерии. В западном районе Чикаго, в Кейн Кантри, в соответствии с программой защиты фермеров будет выкуплена земля или право на пользование ею.

В то же время в Чикаго развертывается одна из лучших энергосберегающих программ в стране. Сложилась целая сеть дорожек для велосипедистов, связывающая соседние районы, парки и деловые центры. Отлично функционирующая система общественного транспорта позволила сделать так, что автомобиль перестал быть необходимостью для чикагца. Город приступил к выполнению пятилетнего плана, в соответствии с которым 20 % потребляемой электроэнергии будет получено от возобновляемых энергоресурсов и пройдет модернизация общественных зданий. И это уже не мечты лесника-одиночки, а совместные действия 140 общественных и частных организаций, работающих под общим лозунгом коалиции «Вернем Чикаго первозданную природу». Коммерческие структуры не стоят в стороне от общественного движения. Так, в новом универмаге, расположившемся на восстановленной территории, появится крыша с садом.

Озеленение Чикаго вызвало похвальные отзывы даже у обозревателя консервативного толка Джорджа Уилла, который приводит высказывания Дали по поводу благотворного действия цветов. «Цветы успокаивают людей», — говорит сын первого мэра Дали, пользовавшегося расположением горожан, но чья полицейская дубинка в 1960-е годы обрушилась на головы детей-цветов и политической оппозиции.

Изобретательность мэра в последнее время фактически направлена на возрождение этики старого Чикаго. «Каждому нужен дом, в котором есть солнце, звезды, просторы полей, огромные деревья, где улыбающиеся цветы готовы научить вас неколебимой мудрости жизни», — писал в 1930-е годы известный чикагский специалист по ландшафту Йенс Йенсен. Изначально планировщики города ратовали за систему метропарка, «в основе которой естественные природные условия». Исходным результатом этого стало появление городской парковой системы и сохранение 80 тыс. га заповедного леса вокруг города. В плане развития Чикаго в 1909 году говорилось о необходимости «естественных лесов с характерными для них деревьями, виноградников, цветов и кустов, которые растут в этом климате… И там должны быть поляны и другие свойственные природе черты, и люди должны иметь право свободно всем этим пользоваться». План развития Чикаго в этом столетии — это не детское умиление перед природой или откровенно радикальное действие (нельзя забывать о том, что это широко разросшийся Чикаго, а не Калифорния), это продуманный ответ на проходивший десятилетиями процесс урбанизации и ухода от природы. Можно удивляться тому, как далеко мы ушли от жизнеутверждающего взгляда на мир. Однако еще не слишком поздно повернуть назад.

Возможно, самое волнующее воплощение принципов зеленого урбанизма проявилось в предложениях, поступивших от нескольких архитектурных фирм, о создании зеленой зоны на месте взрыва бывшего Международного торгового центра в Нью-Йорке. Предложение опирается на «убедительные доказательства силы природного ландшафта залечить израненное место», по сообщению New York Times. Дизайнеры хотят превратить кратер в больничную палату, где лечат деревья, «в памятник из деревьев, большой сад во впадине, где разрастутся удивительные виды деревьев, цветов и других растений со всего света». Деревья, которые вырастут здесь, «проследуют теми же маршрутами, по которым ездили посетители торгового центра», и будут высажены в парках и на площадках по всему городу. То серьезное значение, которое придается этому движению в наш нестабильный век, — явное свидетельство дальновидности Майка и Джуди Корбетт, основательности их взглядов, которые они уже так давно отстаивают делом на помидорных плантациях.

Новое представление о пустырях: дизайн зеленых городов — детям

До последнего времени новый урбанизм и движение в поддержку городов уделяли недостаточно внимания потребностям детей. Как считает теоретик педагогики Робин Мур, президент международной ассоциации «За право ребенка на игру», в области урбанистического дизайна и его связи с проблемами детства сделано еще очень мало. Исключение заметно лишь в вопросах, касающихся транспорта, его повсеместного распространения и негативного влияния на детей. Так, в городах, где транспорт является серьезным препятствием для свободных детских прогулок, сторонниками нового урбанизма предложены снижающие скорость движения асфальтовые «волны» поперек проезжей части, а также пешеходные зоны для прогулок и шопинга. Эти меры помогают, однако они не всегда (если вообще когда-либо) согласуются с намерениями взрослых расширить доступ городских детей к природе. Даже так называемые зеленые проектировщики не проявляют особого интереса к вопросам контакта детей с природой. Биолог Бен Бридлав упоминает 273 публикации и компьютерные программы, которые предлагают простой, функциональный дизайн природной среды, но «практически ни одним из этих руководств или предложенными в них технологиями никто не воспользовался, потому что „естественная среда обитания“ находится под контролем архитекторов, планировщиков и всевозможных руководителей». Урбанистический дизайн будущего должен быть направлен не только на увеличение пропускной способности дорог, но и, как отмечает Бридлав, на сохранение естественных условий для передвижения диких животных и поддержание жизненных циклов в природе.

Сохранение природных уголков в городских районах еще не означает, что детям будет предоставлена возможность общения с природой. Так, например, в San Francisco Chronicle, о писапа настоящая тридцатилетняя война в Бэй-Эриа, длительный крестовый поход, помешавший превратить береговую линию Восточной бухты в прибрежный парк. «Война эта вспыхнула из-за различного представления противоборствующих сторон о том, каким этому парку следует быть». Самое изнурительное противостояние, по словам Chronicle, было между теми жителями, которые хотели, чтобы было больше игровых полей, и группами, «призывавшими посочувствовать оказавшимся на гране исчезновения ястребам, перелетным уткам и другим представителям животного мира». Артур Фейнштейн, содиректор Национального общества Одюбона «Золотые ворота», назвал этот парк «одной из последних надежд на то, что наши дети увидят мир живой природы».

В тридцатилетней войне можно при желании увидеть и положительное начало: за большой парк сражаются, по крайней мере, такие стороны, одна из которых видит его большой игровой площадкой, а другая — местом непосредственного контакта с дикой природой. Вопрос доступности природы для детей был в центре разгоревшихся дебатов. Есть надежда, что этот и другие будущие парки предоставят детям больше мест, где они смогут промочить ноги и испачкать ладошки. Да, нам нужны игровые поля и парки для скейтбордистов, но оставим их там, где им место, на урбанизированной территории, на многофункциональных школьных площадках например. Цените больше всего уголки естественной природы, береговые линии, поскольку если уж они исчезают, то — за редким исключением — исчезают навсегда. У нас в крови тяга ко всему земному — мы очарованы очертаниями горных хребтов, запахом чапарели и смолистых сосен, мы рады возможности раствориться в природе. Нам необходима ее красота и сила для душевного равновесия. Будущие поколения — какие бы виды отдыха и спорта ни вошли в моду — будут ощущать потребность в природе все сильнее и сильнее.

Сейчас уже есть небольшие, но впечатляющие примеры инноваций и приверженности идее зеленого дизайна. Город Остин, штат Техас, приобрел ферму, переименовал ее в пионерскую и превратил в живой музей истории. «Туда могут приходить дети, узнавать много нового о сельском хозяйстве, ухаживать за животными, — говорит Скотт Поликов, техасский проектировщик и юрист. — Здесь скорее зоопарк… и все-таки это ферма, и дети могут здесь бывать когда хотят». Организация Монтессори возрождает идею «фермерских школ», поддерживая начинание старшеклассников, которые проводят часть учебного года, проходя практику на ферме. В Канзас-Сити в штате Миссури Рэнди Уайт и Вики Стоклин из группы досуга и обучения Уайт Хатчинсона предложили свою помощь в дизайне детских площадок на открытом воздухе — садов приключений. «Детские сады приключений вызывают ощущение дикой природы, — пишут они. — Они сильно отличаются по дизайну от зон отдыха для взрослых, многие из которых предпочитают подстриженные газоны и чистенькие, аккуратные, упорядоченные формы. Сады приключений отличаются более свободным дизайном, потому что дети ценят неухоженные места, приключения и тайны неизведанных мест, ценят дикость и простор, холмы и беспорядочно растущие деревья».

Педагог Дэвид Собел хочет дать новую жизнь пустырям. Он проводит кампанию, объединяя педагогов-единомышленников с группами защитников окружающей среды, ландшафтными архитекторами и проектировщиками для защиты природных зон, детских игровых площадок. Он отмечает, что проектировщики часто просто бросают землю — участки недостаточно большие, чтобы сделать игровое поле, недостаточно удобные, чтобы разбить там мини-парк, но они все-таки достаточно хороши, если увидеть в них островки дикой природы. Собел призывает сделать на этих участках площадки для игр, где будут, например, пруды с лягушками и черепахами, виноградники, где можно собирать ягоды, горки, с которых можно съезжать, холмы, на склонах которых можно копать. Нереально? Но растет число воспитателей и педагогов, создающих прекрасные площадки, таких как Центральный парк в Манхэттене. Дети там могут залезать на камни и съезжать вниз по спиралевидному углублению (с рыхлой землей у основания). В городе Саннивейле, штат Калифорния, игровая площадка находится рядом сзаболоченным уча-стком, детям разрешается там делать раскопки в поисках ископаемых рыб.

Концепция так называемой площадки приключений возникла в Европе после Второй мировой войны, когда дизайнер, наблюдая за детьми, обнаружил, что они не любят играть на «нормальных» заасфальтированных или зацементированных площадках, и выяснил, что они предпочитают возиться в грязи среди всяких послевоенных обломков. Концепция эта нашла понимание в Европе, а несколько площадок приключений было построено и в нашей стране: одна в Беркли, Хантингтон Бич, другая в Ирвине, Калифорния. Площадка приключений в Хантингтон Бич — это бывший заброшенный участок, где дети когда-то создали игровую площадку на свое усмотрение. Сегодня здесь дети от семи лет и старше продолжают возиться в земле и строить форты. На площадке есть и маленький прудик с плотами. По веревочному мосту через пруд можно попасть к качелям со скользящей по кабелю шиной. Есть здесь и водная горка, представляющая собой просто углубление в холме, покрытое пластиком, спустившись по которому дети приземляются в воду на земле у основания. Площадка приключений в Ирвине также предоставляет возможности для разного рода занятий на природе. Здесь можно приготовить пищу на воздухе, заняться астрономией, садоводством. Новички должны сначала пройти курс техники безопасности, и только после этого они могут взяться за молоток и гвозди и заняться строительством форта. Детям до шести лет должны помогать взрослые. В этих местах вы, может быть, и не найдете особ