Свящ. Константин Корепанов: воспитываем на правильных фильмах о войне

Свящ. Константин Корепанов: воспитываем на правильных фильмах о войне

(4 голоса4.8 из 5)

Пред­ла­гаем нашим чита­те­лям вто­рую часть беседы  свя­щен­ника Кон­стан­тина Коре­па­нова  с веру­ю­щими Успен­ского брат­ства о вос­пи­та­нии муже­ства  у детей и о том, на каких геро­и­че­ских кино-при­ме­рах можно и нужно вос­пи­ты­вать мальчиков. 

Напом­ним,  отец Кон­стан­тин – кли­рик Тро­иц­кого собора Ека­те­рин­бурга, про­рек­тор по учеб­ной работе, пре­по­да­ва­тель, духов­ник Ека­те­рин­бург­ской духов­ной семи­на­рии, свя­щен­ник, широко извест­ный в медий­ной среде, чьи выступ­ле­ния и видео-обра­ще­ния, посвя­щен­ные раз­лич­ным вопро­сам совре­мен­ной духов­ной жизни,  можно уви­деть в откры­том доступе в интер­нете. Слово батюшке.

t1ih4cy2jb8 300x254 - Свящ. Константин Корепанов: воспитываем на правильных фильмах о войне

В центре внимания – не «экшн», а душа

…Недавно  мы  гово­рили об отсут­ствии совре­мен­ных пат­ри­о­ти­че­ских филь­мов. Мно­гие назы­вают два-три отлич­ных совре­мен­ных фильма: «28 пан­фи­лов­цев» и «Т‑34», и с этим нельзя не согла­ситься. Вопрос  в другом.

Вы можете сде­лать этот фильм пат­ри­о­ти­че­ским, если будете смот­реть его вме­сте с ребен­ком. Почему? Потому что ребе­нок видит не то, что видим мы. Мы вос­пи­та­лись в опре­де­лен­ной системе цен­но­стей, на пра­виль­ных филь­мах о войне. И в этом фильме мы видим именно геро­изм солдат.

Ребе­нок, кото­рый вос­пи­тан на аме­ри­кан­ских бое­ви­ках,  в любом кино видит бое­вик. Он не видит геро­изма как тако­вого,  а видит «кру­того мачо», кото­рый делает то, что счи­тает нуж­ным, и у него все получается. 

Он не видит воли этого чело­века, а глав­ное – его любви к Родине. Потому что там она сту­ше­ва­лась. Там эффект «экшн», чтобы пока­зать кар­тинку кра­сиво, подав­ляет глав­ное содер­жа­ние – то, что герой  делает это ради любви к Родине. 

Ребенку надо пока­зать: вот, смотри, вот тут он так делает, рас­ска­зать, про­ком­мен­ти­ро­вать,  то есть пере­жи­вать вме­сте с ним. И тогда будет эффект.

Я спе­ци­ально не пока­зы­вал «Т‑34» детям, они его до сих пор не видели. Жду, когда в интер­нете появится. Может, к Победе покажу. А спе­ци­ально, как только вышел «Т‑34», я пока­зал им «Жаво­ро­нок». Это пер­вый вари­ант, пер­вая вер­сия, черно-белый ста­рый фильм. Ста­рый фильм про то, как на танке бегут из плена. Он очень лако­нич­ный. Там вообще нет бое­вых сцен, там не стре­ляют, там  нет снарядов.

И при всем отсут­ствии спе­ц­эф­фек­тов этот фильм про­из­вел на детей потря­са­ю­щее воз­дей­ствие.  Я  им не пока­зы­вал новые «А зори здесь тихие», сна­чала пока­зал совет­ский вари­ант. Не потому, что он пло­хой – они сна­чала должны вос­при­нять это именно сквозь призму совет­ского фильма.

Также и с «Т‑34» – сна­чала «Жаво­ронка» пока­зы­ваю.  А ещё они недавно посмот­рели «Судьбу чело­века». Я думал, сбе­гут, но дети с таким напря­же­нием  досмот­рели весь фильм, даже млад­шая, дочка.  А ведь там «экшна» вообще нет, и краски очень мрач­ные, совре­мен­ному ребенку тяжело это смотреть.

И все­гда ста­ра­юсь пока­зать совет­ский фильм – при­чем черно-белый, чтобы трудно было вос­при­ни­мать, чтобы чело­век при­вык с дет­ства вос­при­ни­мать это спо­койно. А потом уже – кра­соч­ные вещи, фан­тас­ма­го­ри­че­ские, с буй­ством кра­сок, крови, наси­лия и прочего.

Пони­ма­ете, что делало совет­ское кино? Оно мини­маль­ными выра­зи­тель­ными сред­ствами пере­да­вала именно то, что чело­век больше всего на свете счи­тал цен­ной свою Родину.  И в цен­тре вни­ма­ния режис­сера были не бое­вые дей­ствия, а внут­рен­ний харак­тер человека.

Вот, посмот­рите, ска­жем, «В бой идут одни ста­рики» – как шоу, фан­та­сти­че­ское кино про фан­та­сти­че­скую эскадрилью.

Малень­кий спе­ц­эф­фект – когда узбек поги­бает. Моло­дые сме­ются: отчего он так летит непра­вильно?  Потом выяс­ня­ется, он с тру­дом сажает само­лёт, откры­вает кабину, и когда коман­дир Быков скло­ня­ется над ним, он гово­рит: «Коман­дир, я сел». И умирает.

И вот эта смерть – не в бою, не геро­и­че­ски, нигде не было видно, что он кого-то убил, – вот  эта смерть заво­ра­жи­вает. Чело­век из послед­них сил шёл, только чтобы поса­дить само­лет, чтобы бое­вая еди­ница не погибла. Он не о себе думает.

Если  будет много выстре­лов, сна­ря­дов, крови, то эффект зре­лища засло­нит от ребенка про­стую вещь: а из-за чего дерутся-то? Какая раз­ница? Классно дерутся, глаз ото­рвать невозможно! 

Почему – да неважно! Кра­сиво.  Но мини­ма­лизм выра­зи­тель­ных средств при­во­дит к тому, что ребе­нок смот­рит вглубь, видит суть явле­ния, он пони­мает, что именно про­ис­хо­дит, и  эффекты не застят сути. 

У ребенка именно такое вос­при­я­тие. Он смот­рит на буй­ство раз­ных дви­же­ний, на «экшн». Это его зача­ро­вы­вает, а он дол­жен научиться пони­мать смысл, слы­шать диа­логи, вни­мать харак­теру героя. Как вы его научите, если вы его с дет­ства при­уча­ете смот­реть только ино­стран­ные фильмы?

Вы же все из совет­ского вре­мени, поэтому должны как-то пони­мать, что нельзя пока­зы­вать только совре­мен­ное. Потому что тогда у чело­века будет искажение.

Героизм – это сделать то, что в твоих силах

Конечно, с «Пан­фи­лов­цами» спо­рить не буду, фильм сде­лан очень хорошо, тут ничего не ска­жешь. Но в целом фильмы про войну, мало того, что стали сери­аль­ными, – а ведь  это очень утом­ляет, ребе­нок не может такие долго фильмы смот­реть, – тут дру­гая беда: спа­се­ние Родины заву­а­ли­ро­вано, напря­жен­ность снята.

Там люди про­сто на войне, они про­сто сра­жа­ются. Сра­жа­ются кра­сиво: крас­ные бьют нем­цев, немцы ино­гда бьют крас­ных – как сюжет это инте­ресно. Но где же чело­век, кото­рый  из послед­них сил делает что-то для Родины или для своих товарищей?

Помните фильм «Звезда»? Очень хорошо сде­лан­ный фильм, но, если для детей брать – затя­нут,  хро­но­мет­раж боль­шой.  Там каж­дый сол­дат делает что-то для выпол­не­ния общего дела.  И там важно не спа­сти своих дру­зей, важно не спа­сти себя – важно пере­дать инфор­ма­цию. И каж­дый делает для этого все, что в его силах.

Они больше ни о чем не думают, их инте­ре­сует только это. И это пока­зано – как каж­дый делает вклад в общее дей­ствие. Обык­но­вен­ные люди, ника­кие не герои, самые что ни на есть житей­ские. Но при этом каж­дый делает из послед­них сил, и даже малень­кий шах­ма­тист «Воро­бу­шек», кото­рый настра­и­вает им стан­цию, делает это из послед­них сил, пыта­ясь вер­нуть себя к жизни, чтобы сде­лать, иначе всё пропадет.

Вот это заме­ча­тельно. Фильм тоже нор­маль­ный, совет­ский, там есть немножко сра­же­ния, но глав­ное – цель общая: мы должны сде­лать то, что нужно сде­лать. За ценой мы сто­ять не будем. Глав­ное – выпол­нить долг. Там всё, как в жизни – череда неле­пых оши­бок, какие-то дет­ско­сти, глу­по­сти, но из поля зре­ния зри­теля не выпа­дает глав­ное: они делают всё для того, чтобы выпол­нить зада­ние, и они его выполняют.

Папа, кто тут прав,  или воспитание на своих ценностях

У нас дома пра­вило, что, по край­ней мере, пер­вый раз, какой бы ни был фильм – воен­ный, нево­ен­ный, – мы смот­рим его вме­сте с детьми.

Между про­чим, я спе­ци­ально купил диски Чарли Чап­лина, но всё боялся вклю­чать. Один раз вклю­чил – все раз­бе­жа­лись, но сын досмот­рел «Золо­тую лихорадку».

Посмот­рел,  потом про­хо­дит месяца два, и он гово­рит: «Можно еще посмот­реть?»  Про­шло два года, думаю: повторю. Пока­зы­ваю им «Малыша». Вот это да! Я даже сам такого эффекта не ожидал.

У меня ребе­нок про­сто раз­ре­велся – сын раз­ре­велся, когда у Чап­лина заби­рают ребёнка, отби­рает юве­наль­ная юсти­ция в 30‑е –40‑е годы. А ведь  реально ото­брала – при­шла поли­ция, ото­брала ребенка, мол, он у тебя кушает непо­нятно что и живет непо­нятно как. У меня  сын не выдер­жал этого над­рыва, слезы побе­жали: неужели его отнимут?..

Но Чарли Чап­лин сво­его малыша отстоял, в руки юве­наль­ной юсти­ции не отдал. Они посмот­рели, и бук­вально через два дня при­хо­дят: «А можно еще посмот­реть этот фильм?» Я говорю: «Нет, пер­вый эффект дол­жен остаться, прой­дет какое-то время. Не надо». Пони­ма­ете? А ведь  в этом фильме люди вообще не гово­рят, и сюжет недо­ста­точно «бое­ви­ков­ский».

Когда ты смот­ришь кино вме­сте с детьми, пока­зы­ва­ешь эмо­ци­ями, где надо гру­стить, где надо него­до­вать, про­ис­хо­дит про­цесс вос­пи­та­ния. Так мы встра­и­ваем ребенка  в нашу соб­ствен­ную систему ценностей. 

149873408 300x195 - Свящ. Константин Корепанов: воспитываем на правильных фильмах о войне

Ведь ребе­нок пока не сфор­ми­ро­вался, и фор­ми­ру­ется он долго, у него раз­мы­тая система цен­но­стей. Мои дети все­гда спра­ши­вают про героев фильма: «Папа, кто из них прав», и так до сих пор. Потому что важно, за кого пере­жи­вать, где правда, на чьей сто­роне, чтобы  ребе­нок пра­вильно пере­жи­вал. А если они смот­рят  без вас – пред­ставьте, какая в голове может быть каша.

Есть ряд дет­ских спе­ци­аль­ных филь­мов, совет­ских мульт­филь­мов, где нрав­ствен­ная пози­ция про­пи­сана со всей оче­вид­но­стью, и ребе­нок может смот­реть это без ком­мен­та­риев, без вас. 

Но любой более или менее взрос­лый фильм без роди­те­лей смот­реть нельзя.  Малыш дол­жен почув­ство­вать, на чьей сто­роне правда, за кого пере­жи­вает отец – так он полу­чает навыки нрав­ствен­ного вос­пи­та­ния, он учится сопе­ре­жи­вать тому, кому надо сопе­ре­жи­вать, сочув­ство­вать и него­до­вать тогда, когда надо негодовать. 

Если вы этому его не научите, он и в жизни не будет знать, за кого радо­ваться, кому апло­ди­ро­вать, от кого защи­щаться и кого останавливать. 

То есть фильмы, как и книги, когда вы их чита­ете вслух, должны быть той сре­дой, тем куль­тур­ным фено­ме­ном, вокруг кото­рого выстра­и­ва­ется наше обще­ние с ребен­ком. Вот у нас, напри­мер, во сколько бы я домой ни при­е­хал – деся­ти­лет­ний ребе­нок пры­гает, ска­чет, гово­рит: «Папа, давай читать!»

Ты дума­ешь, как бы до кро­вати доползти, а ска­зать «нет» нельзя. Пару раз ска­жешь – он больше не подой­дет. Потом будешь локти кусать, бегать за ним, гово­рить: «Сынку, пого­вори со мной!» Он ска­жет: «Нет, папа, у меня дела, я устал сего­дня». И поэтому сидим и читаем, и потом вме­сте обсуж­даем (когда силы есть). 

И он посто­янно спра­ши­вает: «А вот это пра­вильно он сде­лал? А вот это он хорошо сде­лал? А как надо было сде­лать? И какой бы я ни был устав­ший, я пони­маю, что польза от этого настолько важна, что пре­не­бре­гать этим никак нельзя. И вот рабо­таем, рабо­таем. А сей­час лучше: дети под­росли, есте­ственно, у нас такая «изба-читальня» в двух ком­на­тах. То есть я с сыном читаю, а матушка с девоч­ками читает свои книги.

Сей­час они «Чет­вер­тую высоту» читают. И нам очень это нра­вится, потому что мы видим, что от этого есть какой-то эффект.

А если не читать, вме­сте не смот­реть – что тогда потом морали читать? А ведь это и есть нрав­ствен­ное вос­пи­та­ние ребенка. Мы при­об­щаем его к чему-то важ­ному через эле­менты худо­же­ствен­ной культуры.

Через моё пере­жи­ва­ние, через диа­лог с взрос­лым  ребе­нок встра­и­ва­ется в систему цен­но­стей, и ника­кая мораль, ника­кой класс­ный час, ника­кой урок в жизни этого не заме­нит. Потому что для при­об­ще­ния к цен­но­стям нужно пере­жи­ва­ние цен­но­стей. А худо­же­ствен­ная куль­тура дает для этого самый под­хо­дя­щий материал. 

И, насколько я вла­дею вопро­сом, в про­шлые эпохи делали также. То есть при­хо­дил какой-нибудь Гомер или тру­ба­дур и пел что-то, и все слу­шали. Потом ребе­нок спра­ши­вал, а отец ему отве­чал. Вот так и про­ис­хо­дило воспитание.

Никто лек­ции, беседы не про­во­дил. Если вы про­во­дите беседу с ребен­ком на какую-то тему – зна­чит, вы уже что-то упу­стили, где-то вы «про­ко­ся­чили».

Иногда и палка стреляет

Ино­гда меня спра­ши­вают,  как быть,  когда дела­ются ошибки в вос­пи­та­нии  детей в дру­гой семье?  Вспо­ми­наю строчки Игна­тия Брян­ча­ни­нова, кото­рый гово­рит: миря­нин не имеет права обли­чать дру­гого чело­века. Свя­щен­ник посту­пает, как сам решит, но миря­нину никто такого права не давал.

Если вас спро­сит хозяин семьи: «Слу­шай, не знаю, что с ребен­ком делать» – тогда ему ска­жете. А если не спро­сит, так помо­ли­тесь, это же все­гда ору­дие: «Гос­поди вра­зуми их!» B тогда в сле­ду­ю­щий ваш при­ход отец, может, и спро­сит: «Не знаю, что делать с ребен­ком – может, ты хоть что-нибудь подскажешь? »

Но вот если ты оста­ешься один на один с ребен­ком… Надо посмот­реть. Если вы видите, что ребе­нок вме­ня­е­мый, он с вами выхо­дит на диа­лог, тогда выстройте диа­лог таким обра­зом, чтобы ска­зать то, что вы хотите сказать.

1485606328 3ff1a27ca0 300x200 - Свящ. Константин Корепанов: воспитываем на правильных фильмах о войне

Если он не идет на диа­лог, он закрыт от вас, вы это чув­ству­ете, он не реа­ги­рует на вас – тогда вы вообще ничего не смо­жете ему ска­зать. Он не услы­шит, он не рас­крыт перед вами. А это надо все­гда почувствовать.

Мне запом­ни­лось  из цер­ков­ного дет­ства – когда-то читал житие бла­жен­ной Моники, матери бла­жен­ного Авгу­стина. Она при­стра­сти­лась к вину. У них был вин­ный погреб, и она ходила туда и из бочек нали­вала себе кружку, и так делала регу­лярно. Никто про это не знал – это же не коньяк, она нали­вала обык­но­вен­ное южное вино.

Знала одна слу­жанка. И  вот она одна­жды пой­мала ее на месте и гово­рит: «Ты что, пья­ница, что ли?..»  И ска­зала это с такой издёв­кой, с такой вот внут­рен­ней гад­ли­во­стью, что у Моники навсе­гда про­пало жела­ние ходить в погреб.

Тут полу­чи­лось удачно. В дру­гих слу­чаях могло полу­читься неудачно, но в дан­ном слу­чае, через уста этой слу­жанки, Бог навсе­гда отбил жела­ние у Моники еще в дет­ском воз­расте про­бо­вать вино. К сожа­ле­нию, не все­гда так про­сто всё вра­чу­ется, но ино­гда, как гово­рится, и палка стреляет.

Жертва за други своя

Также меня спра­ши­вают, что я думаю про само­убий­ство на войне, когда остав­ляют для себя послед­ний патрон,  про при­зыв «уми­раем, но не сдаемся».

Во-пер­вых, «уми­раем, но не сда­емся», если вы пона­блю­да­ете, каса­лось только офи­це­ров. Только офи­це­ров. Сол­даты нико­гда этого не делали. Только в какой-то очень отча­ян­ной ситу­а­ции – как пра­вило, это именно отча­я­ние, и про­сто надо не заост­рять на этом внимание.

Пси­хика лома­ется, и мало ли что чело­век сде­лал. А целе­на­прав­ленно это делали только офи­церы, только коман­диры. И вы должны пони­мать, что на это были осо­бые при­чины. Потому что если коман­дир попа­дал в плен и это ста­но­ви­лось известно, его семья в тылу лиша­лась пен­сии, средств к суще­ство­ва­нию, под­вер­га­лась обструкции.

То есть в школе объ­яв­ля­лось всем, что отец такой-то девочки, такого-то маль­чика попал в плен, что он пре­да­тель, и это очень тяжело пере­но­си­лось семьей.

Все знали об этом, то есть это не скры­ва­лось, это рас­про­стра­ня­лось через воен­ко­мат. И поэтому, зная этот меха­низм, офи­церы это совер­шали – и это был их послед­ний отцов­ский жерт­вен­ный акт. 

И вот в том, духов­ном смысле этого слова я не счи­таю это само­убий­ством. Они про­сто при­но­сили себя в жертву, потому что это было послед­нее, чем они могли  защи­тить свою семью. Таким обра­зом они ее защи­щали, потому семья полу­чала пен­сию за погиб­шего офи­цера – хоро­шую пен­сию по воен­ным мер­кам, и семья ста­но­ви­лась семьей героев.

В хри­сти­ан­ском пони­ма­нии само­убий­ство – это выс­шая сте­пень гор­дыни чело­ве­че­ской, когда чело­век отвер­гает выс­ший послед­ний дар, кото­рый дал ему Бог – дар жизни и воз­мож­ность пока­я­ния. В отно­ше­нии к офи­це­рам это была не гор­дыня, это была именно жертва, кото­рой они защи­щали свою семью. Страха перед пле­ном не было. Потому что все известно было, это мы только теперь  всё открываем.

filmz.ru f 57493 300x201 - Свящ. Константин Корепанов: воспитываем на правильных фильмах о войне

Коман­диры содер­жа­лись отдельно от сол­дат. И, посмот­рите, ска­жем,  есть очень малое коли­че­ство кад­ров плен­ных коман­ди­ров. Они не так над­лом­лены, как эти самые сол­даты. Коман­диру гаран­ти­ро­ва­лось отдель­ное место, он жил только с коман­ди­рами, были льготы.

Посмот­рите, как содер­жали гене­рала Кар­бы­шева – пона­чалу вообще очень хорошо, потом чуть похуже, но даже на послед­ней ста­дии всё-таки чуть лучше, чем плен­ных сол­дат. До послед­него оста­ва­лась надежда, что он все-таки пой­дет на сотруд­ни­че­ство с немцами.

А для комис­са­ров и ком­му­ни­стов – вообще без вари­ан­тов. То есть сда­вайся, не сда­вайся – все равно рас­стре­ляют. Потому что у нем­цев были в этом смысле выве­рен­ные опре­де­лен­ные принципы.

Они сол­дат остав­ляли без тех сил, с кото­рыми они могли бы орга­ни­зо­вать сопро­тив­ле­ние. В плену кон­цен­три­ро­ва­лось боль­шое коли­че­ство людей, и все-таки они муж­чины и сол­даты, опас­ная «гре­му­чая» смесь. И если им дать коман­дира, дать лидера, то неиз­вестно, как всё повернется.

Поэтому сол­даты содер­жа­лись отдельно, коман­диры – отдельно, чтобы никто не смог орга­ни­зо­вать сопротивление.

Вот, вы при­во­дите один рас­сказ, когда сол­дата окру­жили враги: у него гра­ната, он взры­вает, совер­шает дей­ствие.  Как понять, геро­изм это или нет? С каким помыс­лом в сердце он это сде­лает? Спа­сая дру­гих? Или не желая тер­петь муче­ния, плен?

В чечен­ской войне все­гда ране­ному остав­ляли гра­нату, у них все­гда была одна гра­ната на себе. Потому что плен­ных не брали. Его все равно убьют, но жестоко, по-вар­вар­ски – так он про­сто от этого застра­хо­вы­вался. Я не вижу в этом ничего плохого.

Я вам так скажу. В списке свя­тых есть имя девушки, кото­рая, услы­шав, что за ней при­шли и по сту­пе­ням под­ни­ма­ются, и сей­час ее пове­дут на муче­ния, она, помо­лив­шись Богу, что она не смо­жет выдер­жать муче­ний, выбра­сы­ва­ется из окна.

И, тем не менее, она в святцы попа­дает. То есть, с одной сто­роны, это соблаз­ни­тельно – на фоне тех людей, кото­рые выдер­жи­вали муки. Но Цер­ковь, с дру­гой сто­роны, сви­де­тель­ствует, что важно не это.

Чело­век оце­ни­вает свои силы, он оце­ни­вает свою веру, но он не хочет отре­каться от Хри­ста. Не хочет. 

Она пони­мает, что может не выдер­жать, но она не хочет отре­каться. И вот этот момент Цер­ковь уви­дела, и, кано­ни­зи­руя таких, как Вера, Надежда и Любовь; кано­ни­зи­руя таких, как Ека­те­рина, Вар­вара, Юлия или Татьяна, она, тем не менее, заме­чала и таких.

Пусть – да, она сла­бая духом, но она пред­по­чла отдать жизнь, чем создать хоть какую-то воз­мож­ность для отре­че­ния, только бы не отречься – а вдруг не выдержу и отре­кусь?  И вот это Цер­ковь заме­тила и все равно этого чело­века при­чис­лила к лику святых.

Поэтому я бы так ска­зал: надо быть чело­веч­ней. Не вни­кать в то, что думает чело­век – это ведь не наше дело, какой будет суд над этим чело­ве­ком. А важно, что чело­век не сда­ется. Он не хочет пока­зы­вать сла­бость свою.

Он хочет до послед­него сра­жаться и уме­реть в бою, потому что плен для созна­ния тех людей и для тех, кто оста­вался в тылу, и для тех, кто сра­жался на фронте, плен – это позор. Даже если меня сей­час будут пытать. Вот так были вос­пи­таны люди.

С хри­сти­ан­ской точки зре­ния это и не должно кор­ре­ли­ро­ваться, это дру­гая плос­кость чело­ве­че­ского бытия. Но мы должны видеть это и пони­мать, что в этом есть подвиг, в этом есть геро­изм, в этом есть осмысленность.

И, конечно, при­рав­ни­вать их к такому само­убий­ству, про кото­рое мы сей­час гово­рим, Церкви кате­го­ри­че­ски нельзя.

Бессмысленной гибели на войне не бывает

Ино­гда мне задают вопросы про поли­ти­че­ские кон­фликты, про войну в Афга­ни­стане – мол, ребята пошли в армию и стали жерт­вами слу­чай­ной поли­ти­че­ской игры. Бес­смыс­ленна ли их гибель?

Нет, так нельзя рас­суж­дать. Бес­смыс­лен­ной гибели не бывает. Пони­ма­ете, чело­век на войну как-то попа­дает. Он при­шел туда в каче­стве  доб­ро­вольца, кото­рый по при­зыву или ещё как-то, потому что он выпол­няет свой сол­дат­ский долг.  Или воюет по кон­тракту, за деньги, и  это – гру­бая война, в кото­рой смысла ника­кого нет.

С чего ради жерт­во­вать собой? Он попал туда не один. Там есть его дру­зья, и он сра­жа­ется, выпол­няя свой долг. Никто не пошлет сол­дата в это пекло, пока он не дал при­сягу. Он дал при­сягу – стало быть, отве­чает за свои слова.

Раз его Родина отпра­вила сюда, он защи­щает здесь свою Родину, на этом месте. Ска­жем, штурм Гроз­ного был ошиб­кой во всех отно­ше­ниях. Но сол­даты гибли, защи­щая свою Родину, потому что они дей­ство­вали по при­сяге. Вот это важно понимать.

Не важно, что в это время про­ис­хо­дит там. Он – сол­дат, он выпол­няет свою при­сягу. Это настолько прин­ци­пи­ально, что никто нико­гда не судил фаши­стов – про­стых сол­дат, вою­ю­щих по при­сяге. Счи­та­лось, что и они тоже защи­щают свою Родину.

Дру­гое дело,  когда сол­дат – наш или фашист­ский – ста­вился в усло­вия, когда его застав­ляют уби­вать заве­домо невин­ных или заве­домо без­оруж­ных граж­дан. То есть когда он идет по кишлаку и там видит мир­ного граж­да­нина, ему отдают при­каз стре­лять, и он не стре­ляет –  в этом нет ничего, нару­ша­ю­щего его присягу.

Вот, этих людей согнали – бед­ных, без­оруж­ных, разору­жён­ных людей согнали, и гово­рят: теперь ты дол­жен их рас­стре­лять. Тут он может себя спро­сить: что я делаю на этой войне? Нужно мне это или не нужно?

Пока этого не про­изо­шло, он защи­щает свою Родину – не важно, по каким при­ка­зам он здесь ока­зался. Для этого в Совет­ской армии, в Крас­ной армии, нужен  был чело­век, кото­рый ему это объ­яс­нит. По идее, ска­жем,  это мог бы сде­лать свя­щен­ник, если бы он был в частях. Сей­час их снова отзы­вают, увы…

Но кто-то дол­жен, хотя бы его отец – дол­жен напи­сать письмо, объ­яс­нить его сове­сти: пока ты дей­ству­ешь в гра­ни­цах при­сяги и выпол­ня­ешь при­каз – делай. Но если ты видишь, что твои поступки явно без­нрав­ственны и из тебя уже делают не защит­ника, а убийцу, тогда ты прими решение.

Ты все­гда можешь уйти из армии, ты можешь заявить, что не будешь участ­во­вать в этих дей­ствиях, и если ты погиб­нешь, ты погиб­нешь как хри­сти­а­нин, за какие-то убеж­де­ния. Может, не погиб­нешь, может, тебя комис­суют, может, тебя уни­зят, но это уже твой выбор. 

В любом слу­чае мы с вами рас­суж­даем абстрактно. А этот вопрос реша­ется все­гда кон­кретно. Вот, есть чело­век, вот именно в этом месте он нахо­дится сей­час, именно этот чело­век выпол­няет этот при­каз. И вот тогда Бог ска­жет, что делать человеку. 

Но, как мне гово­рили люди-участ­ники совре­мен­ных бое­вых дей­ствий, поня­тие Родины там очень сильно зату­шё­вано. Они не осо­знают Родину, они недо­ста­точно юны, чтобы думать о семье. Но у них очень чёт­кое пред­став­ле­ние о том, что они выпол­няют зада­ние и при­кры­вают спины своих дру­зей. И для них это сво­его рода честь.

То есть я выпол­няю при­каз моего коман­дира, кото­рый мне дове­ряет – непо­сред­ствен­ного коман­дира, не гене­рала, сидя­щего в Москве, а моего рот­ного, кото­рый мне дал при­каз. И я при­кры­ваю спины моих дру­зей, это сей­час мой долг. И если для этого потре­бу­ется уме­реть, я умру. А это – вполне кон­крет­ная задача, и в этом слу­чае та хри­сти­ан­ская мак­сима остается.

Смерть… бесполезная или праведная?

Спра­ши­вают: спина друга – это одно, но  не исче­зает вопрос: а зачем я здесь, что я здесь защи­щаю, что я здесь делаю?

По идее этим вопро­сом должны зани­маться спе­ци­аль­ные люди – как полит­руки, кото­рые были  в преж­нее время. Мы не можем здесь его решить.

Когда реально про­ис­хо­дят бое­вые дей­ствия, чело­век уми­рает не абстрактно, не про­сто так, а защи­щая спины своих дру­зей, и в этом смысле кла­дет свою жизнь за други своя. 

То есть выпол­няет то, что велит делать Хри­стос. Он не думает о высо­ких мате­риях, но он хочет, чтобы хоть кто-то из них спасся. Эта жертва не будет пустой, он уми­рает за жизнь дру­гого чело­века. И кто-то из них все­гда выживает.

Как, напри­мер, в шестой роте псков­ского десанта, все равно неко­то­рые выжили. В «Девя­той роте» тоже это пока­зано. Есть хоро­ший фильм «Гро­зо­вые ворота», там это есть: нет поня­тия Родины, оно настолько раз­бито в созна­нии, но то, что я дол­жен остаться вер­ным своим дру­зьям, и я не могу изме­нить при­сяге, я дол­жен сра­жаться и защи­щать тех, кого могу защи­тить – вот это оста­ётся, они за это готовы уме­реть. И я счи­таю, что это смерть праведная.

У мно­гих есть опа­се­ние своих детей отправ­лять в армию – хочется, чтобы они не стали какими-то бес­по­лез­ными жертвами.

Отправ­лять или нет доб­ро­воль­цем на какую-то войну – это, конечно, решать вам самим –это вы при­дете к батюшке, и  он посо­ве­тует вам что-нибудь. А вот если сын уже воюет, то есть при­сягу уже дал – то какие тут могут быть вопросы? Он дал слово. По запо­веди Божией он дол­жен это слово исполнить. 

Если он будет судить о том, кто его сюда напра­вил, он поте­ряет цель­ность, у него не будет муже­ства, чтобы защи­щать ни себя, ни дру­гих. Он ста­нет бое­ви­ком. При­сяга – очень важ­ный эле­мент. Вот это надо пере­жить, прочувствовать. 

При­сяга «делает»  сол­дата, сол­дата-сроч­ника. Сроч­ники дали при­сягу, и с этой точки зре­ния все сол­даты, кото­рые погибли там, погибли не напрасно. Они спасли свою душу. Они выпол­нили свой долг до конца. Пусть при­каз был глу­пым, неле­пым – они не напрасно умерли. Вот что важно. 

С точки зре­ния буду­щего циви­ли­за­ции, Рос­сии, каких-то отно­ше­ний – да, это кажется напрас­ным, но в кон­тек­сте лич­ной судьбы этого чело­века – это не напрас­ная смерть, он испол­нил свой долг до конца.

Бог найдет способ объяснить…

И еще о «напрас­ной»  смерти. Вот, ска­жем, сей­час поеду от вас, буду отъ­ез­жать, засну за рулем, въеду в столб и погибну, не дай Бог…  Слу­чай такой был. В Сер­ги­е­вом Посаде в Лавре был монах, кото­рый всё время хоро­нил, отпе­вал людей, такой подвиж­ник был – в самых неве­ро­ят­ных условиях.

А потом из-за того, что он посто­янно был в напря­же­нии, заснул за рулем и погиб. Так и его, и моя смерть не будет напрас­ной, хотя она ника­кой пользы никому не при­несла. Но я попал туда потому, что я до конца испол­нил свой долг, понимаете.

И Бог поло­жил пре­дел моей жизни, но я испол­нял свой долг. Я не в ресто­ран, ни из ресто­рана воз­вра­щался пья­ный. И поэтому – да, семья будет в горе, – но с точки зре­ния моей жизни это было бы нор­маль­ное завер­ше­ние. Она не была бы пустой.

А, раз не была бы пустой для меня, она не будет пустой  и для моих детей. Бог най­дет спо­соб объ­яс­нить, зачем всё это было нужно.

Вот так, кстати, про­изо­шла тра­ге­дия – есть такая матушка Ната­лья Соко­лова. У нее было пятеро детей, и вот один из них, после­дыш, Фёдор Соко­лов,  стал свя­щен­ни­ком. У неё  все дети стали свя­щен­но­слу­жи­те­лями, один – епи­ско­пом. И он погиб в авто­ка­та­строфе. Погиб потому, что поехал на требу. Не на охоту, не на рыбалку, не в мага­зин – он поехал на требу и попал в аварию.

У него девять, кажется, детей оста­лось. Я как-то смот­рел пере­дачу, и дети гово­рят: мы нико­гда с момента гибели отца не ощу­щали его отсут­ствие в нашем доме. Он все­гда с нами. Даже наобо­рот, стали ост­рее ощу­щать его при­сут­ствие, что тогда его не было, а вот сей­час он как бы есть.

И это – не пустая смерть, хотя это обы­ден­ная авто­ка­та­строфа. Но он ехал на требу, и он был при испол­не­нии. Он – как под­стре­лен­ная птица на взлете, и поэтому Дух Свя­той сви­де­тель­ствует: его смерть не напрасна.

Еще меня спра­ши­вают про фильм Мела Гиб­сона «По сооб­ра­же­ниям сове­сти» и о том, как я отно­шусь к тому, чтобы его посмот­реть с деся­ти­лет­ним сыном.

Мы посмот­рели, нор­мально. Ребе­нок у меня «Вла­сте­лин колец» смот­рел – какая раз­ница? Фильм «Пат­риот» я не пока­зы­ваю. Там есть сцена, кото­рую нельзя смот­реть ребенку, я не смогу ее объ­яс­нить: когда герой тома­гав­ком заби­вает в яро­сти человека.

Этот момент нельзя выре­зать, я обычно про­пус­каю какие-то моменты, а его нельзя выре­зать, он клю­че­вой. И его нельзя объ­яс­нить ребенку. Поэтому я не показываю.

В «Пат­ри­оте» я пока­зы­ваю только послед­нее сра­же­ние, с исто­ри­че­ской точки зрения.

А то, что каса­ется «По сооб­ра­же­ниям сове­сти» – да, пока­зы­ваю, но я комментирую.

Во-пер­вых, ребе­нок не пони­мает раз­ницы между адвен­ти­стами и пра­во­слав­ными. Для него какая раз­ница: хри­сти­а­нин, и ладно.

И там инте­рес­ный момент, кото­рый умница Мэлл Гиб­сон про­во­дит. Во-пер­вых, заметьте: герой  не стре­ляет не по рели­ги­оз­ным сооб­ра­же­ниям, он не стре­ляет по нрав­ствен­ным сооб­ра­же­ниям. Это совсем дру­гое. У него не пунк­тик в голове, он про­сто пере­жил этот акт убийства.

И он не хочет это повто­рять, это его нрав­ствен­ный выбор перед лицом Бога. А во-вто­рых, заметьте: выжи­вает он только потому, что кто-то может уби­вать. Если бы таких людей не было, он бы про­сто не выжил, он бы погиб до того, как совер­шил все свои подвиги. И Мэлл это показывает.

Он всё-таки, слава Богу, не адвен­тист, а като­лик, у него есть свои зубы на адвен­ти­стов, и он пре­красно эти зубы им пока­зал. Язык высу­нул и улыб­нулся во всю свою като­ли­че­скую улыбку. И ска­зал: вы, конечно, молодцы, ребята, но ваш герой выжил только потому, что были люди, спо­соб­ные сра­жаться и убивать.

И это, правда, так. Нужен такой герой, как он, и нужны такие, как его това­рищи. Они все нужны. Но в резуль­тате его подвиг ста­но­вится особо рельеф­ным на фоне  подви­гов  тех людей, кото­рые, вообще-то, закры­вали его своей гру­дью, а он закры­вал их своей…

Соб. инф.

Начало ста­тьи – здесь

Фото из откры­тых источников 

 

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки