Калейдоскоп времён и судеб

Калейдоскоп времён и судеб

Кучина Галина Игнатьевна
(4 голоса: 5.0 из 5)
Содержание

Оригинал

От автора

Эту книгу я готовлю к печати в год столетия со дня страшной революции, изменившей судьбы стольких русских людей, сделавшей их изгнанниками любимой Родины. Но это также год торжества православия — десятилетняя годовщина объединения церквей: Русской православной церкви Московского Патриархата и Русской православной церкви за рубежом. Десять лет назад, после долгого формирования идеи объединения, наконец настал в Храме Христа Спасителя этот долгожданный для нас, мирян, день.

Так сложилось, что поначалу жизнь моя с родителями протекала под омофором Московской Патриархии в китайском Харбине, потом около 50 лет — под водительством Русской зарубежной церкви в Австралии, и вот десять лет назад этот раскол в наших душах закончился. И сегодня мы можем просто сказать, что находимся под омофором Русской православной церкви.

На рубеже своего девяностолетия вглядываюсь я в судьбы и лица любимых людей и хочу хоть чуть-чуть отдать им должное, с особенным благоговением вспоминая свои встречи с иерархами православной церкви. Почти все люди в моем личном калейдоскопе времён и судеб были захвачены вихрем революций и войн. Такое было время.

Так хочется заглянуть вперёд, в будущее, и убедиться, что с Божьей помощью удастся избежать раскола между нами всеми, русскими людьми. Хотя сегодня зачастую мы живём в разных странах, наше православие было, есть и будет нашей объединяющей силой.

Предисловие

Бывают люди, которых называют солью земли, которые не дают опускать руки другим и создают, делают жизнь.

Мне, значительную часть жизни посвятившей возвращению наследия русской эмиграции, повезло. Я встречала таких людей в самых разных странах мира — наших соотечественников, которые никогда не забывали, кто они и откуда родом. Тех, кто, несмотря ни на что, продолжал служить своей, пусть даже утраченной Родине и делал всё, чтобы и они сами, и те, кто их окружал, — конечно, дети и внуки — оставались русскими. Строили церкви, издавали газеты и книги, открывали школы. И всё-таки сумели спасти очень многое из традиций старой, прежней России. Именно благодаря им не распалась связь времён.

Всё это более чем относится к автору книги, которую Вы только что открыли. К Галине Игнатьевне Кучиной.

У неё очень много наград. И медаль Совета Российских соотечественников в Австралии «За усердие», и грамота Австралийской и Новозеландской епархии Русской Православной церкви за организацию помощи детям, пострадавшим в Чернобыле, и благодарность Комитета по внешним связям Санкт-Петербурга за многолетний труд в деле укрепления культурных связей между Санкт-Петербургом и Мельбурном, и благодарность посла России в Австралии В. Морозова за большой вклад в развитие российско-австралийских отношений. Перечислять можно долго. Главное — это то, что Галина Игнатьевна является своего рода символом русской Австралии — тех, кто и на зелёном континенте продолжает считать себя неразделимыми с Россией.

Она беспрерывно организует какие-то акции, чтения, долгие годы была членом редколлегии русского журнала «Австралиада». В далёком Мельбурне, за тысячи километров от среднерусской полосы, Галина Игнатьевна создала Литературно-театральное общество имени певца русских деревень и просёлков, страстного борца за спасение икон Владимира Солоухина. И именно она много лет организовывала и проводила ежегодные Дни русской культуры в этом австралийском мегаполисе.

Всё это, конечно, свидетельствует о примере подлинного, а не показного патриотизма. Но у Галины Игнатьевны есть ещё один дар. Дар талантливого писателя, мемуариста.

У неё уже вышло несколько книг, имевших очень широкий резонанс, — «Минувшее развёртывает свиток. Рассказ о жизни русской австралийки из Китая», «Люди и судьбы в письмах», «Memoires from Galina: The story of a Russian Australian from China», не говоря уже о журнальных статьях, а их около сотни. И вот теперь «Калейдоскоп времен и судеб».

Новая книга, вне сомнений, станет событием для всех, кто хочет прикоснуться к триумфу и трагедии русской эмиграции.

За свою жизнь дочь офицера Белой армии, родившаяся в Маньчжурии и долгие годы жившая в китайском Харбине, видела многое. Судьба сводила её с самыми разными людьми: белыми и советскими офицерами, иерархами Русской зарубежной православной церкви, писателями и поэтами, врачами, которые, несмотря ни на что, выполняли свой долг, учителями Харбина, которым сотни детей русских беженцев обязаны высочайшей культурой и прекрасным знанием истории и литературы своей Родины — России, которую они считали Родиной, но никогда не видели. Галина Игнатьевна застала разные эпохи, в своём доме в Мельбурне принимала знаменитых советских, а на самом деле, конечно, русских артистов. И после этого они долго переписывались, потому что нельзя было не стать очарованными от общения с этой удивительной женщиной.

Всё это огромное полотно будет развернуто перед Вами. Яркая, точная память Галины Игнатьевны высвечивает очень достойных людей, которые, если б не она, навсегда канули в Лету.

И в этом — бесценное значение этой книги. Опыт наших соотечественников, сохранивших Россию за её пределами, нам нужен сегодня, как воздух. Поэтому так важны воспоминания Галины Игнатьевны.

Я от души рекомендую Вам эту прекрасную книгу, наполненную любовью к людям и к нашему Отечеству.

Елена Николаевна Чавчавадзе, заслуженный деятель искусств РФ, лауреат Премии Правительства РФ, кавалер Ордена святой равноапостольной княгини Ольги III степени, автор идеи и продюсер телевизионного сериала «Русские без России», документальных фильмов «Кто заплатил Ленину. Тайна века», «Лев Троцкий», «Пути небесные Ивана Шмелёва» и многих других.

Глава 1. Моя жизнь

Мой папа

Я часто задумывалась о том, почему я, живя почти 50 лет в благополучной Австралии, всеми фибрами своей души стремлюсь к России. Почему я так люблю Россию?!

Нет, это не просто вопрос, а это неразгаданная тайна, на которую я пыталась найти ответ, а поняла всё только сейчас. Потребовалось столько лет, столько волнений и переживаний, споров с людьми, не разделяющих мою беззаветную любовь к России, а всё оказалось просто — эта любовь передалась мне от моего любимого папы. Если во мне есть что-то положительное — это всё от него. Ведь я дочь истинного патриота своей отчизны, офицера Белой армии Игнатия Каллиниковича Волегова. Теперь, когда я сознательно вникла в историю жизни моего отца, прочитав вновь его повесть «Воспоминания о Ледяном походе» [4], я чётко поняла, что иначе и быть не могло. Гены, заложенные моими папой и мамой, крепко сидели во мне и бурно расцвели со временем.

В России я была 8 раз. В мой первый приезд в Санкт-Петербург в 1974 году я прежде всего чувствовала, что шла по улицам, по которым ходил мой папа. Он там жил, дышал этим воздухом, учился в реальном училище, а потом в военном училище. И только после того как эмоции от воспоминаний о моём отце улеглись, я с интересом окунулась в красоты этого города, в эту шкатулку искусства во всех его проявлениях.

Помню, с каким трепетом я стояла у могил Суворова, Чайковского, Римского-Корсакова, Крылова, Натальи Николаевны Пушкиной и многих других. Александро-Невская Лавра, Никольский собор, множество храмов и монастырей посетила я, радуясь возрождению православия в России.

Видела Казанский собор, который кощунственно был превращён в музей атеизма. Сердце моё замирало от ужаса, когда я слушала экскурсовода, ведущего класс пионеров в красных галстуках и разлагающего их детские невинные души антирелигиозной пропагандой. Не следует забывать, что это был 1974 год — советская атеистическая власть! А сейчас в Казанском соборе икона Казанской Божией Матери заняла своё место в иконостасе собора.

Говоря так восторженно о своём отце, я ни в коем случае не хочу умалить достоинство моей мамы. Она была другая. Она была мама и жена и очень тихо занималась бытовыми делами, создавая семейный уют, а папа был мудрым воспитателем. Он терпеливо, несмотря на мои капризы, читал мне вслух выдержки из наших классиков, до понимания которых я ещё не доросла, или, как бы шутя, начинал петь арию Германа, а ведь это всё по крупинкам заходило в мою душу и давало росток.

Помню, как папа в очках на кончике носа с большой книгой в руках ходит за мной и говорит: «Галочка, ты только минуточку послушай…» Я убегаю под предлогом занятости: «Папа, мне некогда, я занята…» Он, не обижаясь, дочитывает то, что наметил донести до моего детского дремлющего сознания.

Дворцы, театры и люди, с которыми мне привелось общаться, радовали меня. Я видела всё самое хорошее, самое доброе, и это хорошее наполняло меня, но нельзя не отметить, что очень многое печалило. Грубость большого количества населения, но и тут я старалась найти оправдание — трудная жизнь, созданная ненавистной мне властью коммунизма, отсутствие бытовых потребностей, стукачество, которое яркой нитью было заметно даже неискушенным, отсутствие манер, явная грубость и многое другое. Помню, как я, уже оказавшись с мужем в Париже, плывя по Сене на небольшом туристическом кораблике, мысленно подводила итоги своего первого посещения России и тихонечко плакала, с грустью вспоминая всё плохое, но рассказать об этом я по приезде в Австралию никому не могла. В своих путевых записках писала только о хорошем, а плохое оплакивала, но не выставляла на осуждение. Больно было за страну и за многое терпящий народ. О плохом не могу. А почему? Теперь мне ответ ясен.

Я — дочь своего отца. Отца-патриота, каким он был, когда боролся с большевиками, и каким остался до самой смерти, о чём ярко свидетельствует его поступок, когда на большом банкете, устроенном консулом СССР, он отказался выпить тост за товарища Сталина. Это был патриот старой России, которым я горжусь и который вложил в меня не словами, а делами любовь к Родине.

Пользуюсь возможностью рассказать о его судьбе.

Мой папа родился в селе Волегово, и только недавно, благодаря папиному двоюродному внуку Евгению Волегову, я узнала историю этой деревни и её названия. Камень Волегов стоит на правом берегу реки, в 109 километрах от турбазы «Чусовая», где в Чусовую справа впадает приток — речка Волеговка. Из-за течения, несущего прямо на этот камень, здесь нередко бились барки. Назван камень в честь деревни Волегово, основанной ещё в 1701 году Строгановыми, поселившими здесь несколько семей крепостных. Население занималось рубкой и сплавом леса. Деревня была довольно большая, располагалась на обоих берегах реки. Она исчезла в 1967 году в связи с проводившейся тогда ликвидацией неперспективных поселений. Сейчас на месте деревни огромное, бескрайнее поле.

Папа, сын крестьянина, закончил реальное училище и курс в Первой Ораниенбаумской школе прапорщиков. Он был офицером, участником Первой мировой и Гражданской войн. В книге [4] «Воспоминания о Ледяном походе» папа пишет:

«Октябрьская революция всколыхнула весь российский народ. Мало было таких людей, которые не принимали бы никакого участия в международных распрях и в Белом вооружённом восстании против большевиков. В первой декаде 1918 года началась демобилизация бывшей Российской Императорской армии на основании декрета большевистского правительства. 28 февраля 1918 года я получил освобождение от несения служебных обязанностей. Удостоверение на предмет увольнения в отпуск уже носил в своём кармане больше месяца. Своим чинам учебной команды не говорил, чтобы не огорчать их своим отъездом. Очень было жаль мне оставлять 212 человек чинов учебной команды, прекрасно дисциплинированных. Все они были хорошо подготовлены быть унтер-офицерами. Интересно отметить, что накануне их выпуска вышел приказ о демобилизации — какая ирония!

Фельдфебель построил учебную команду. Я пришёл с ними проститься. Этот момент я не забуду до самой смерти. Прощаясь, они почти все плакали, за исключением тех, кто стыдился показать свои слёзы. Некоторые из них говорили: „За что Вы нас наказываете, бросаете на произвол?“ Некоторые упрекали меня: „Вы оставляете нас на съедение распущенной толпы!“ А другие просто заявляли, что поедут туда, куда еду я. Я уговаривал их с 9 до 12 часов дня. В 12 часов обед, и они задержали меня пообедать с ними.

Возница на полковой двуколке, которая была приготовлена отвезти меня на ближайшую станцию железной дороги, ожидал меня. И так я с ними расстался с великой грустью на сердце, сознавая, что их я больше никогда не увижу и такой любви мне уж больше не сыскать. Мой возница, не из чинов учебной команды, а солдат из нестроевой роты, который был свидетелем нашей прощальной драмы, дорогой мне говорит: „Товарищ офицер, а что если бы все офицеры были такие, как ты, ведь не было бы ефтово-то. А?“

„А чего ефтого?“ — „Ну, революции“. Дальше я не стал разговаривать с ним, а занялся глубокой думой, как бы на станции залезть в любой вагон не замеченным пьяными солдатами и охраной железной дороги, которая уже была сформирована из местной разнузданной молодёжи. Тут я увидел эшелон, составленный из товарных вагонов. Около вагонов бегают солдаты с винтовками. Оказывается, станционная охрана требовала, чтобы солдаты сдали винтовки, но унтер-офицер показал наган, пригрозил, что, если они не отправят поезд через 10 минут, солдаты разнесут всю станцию.

„А Вы что ждёте, товарищ офицер, садитесь в любой вагон, скоро поедем“.

Я взял свой чемодан и через толпу стал пробираться к вагонам. Слышу, сзади меня огромного роста унтер-офицер взял меня за плечи и говорит: „Давайте я донесу Ваш чемодан и посажу Вас в наш вагон“.

Он был с погонами на плечах. Он, можно сказать, забросил меня туда, как лёгкую вещь, туда же забросил мой чемодан. „Садитесь в угол налево, на нижние нары, там уже сидит один офицер, Вам будет веселей с ним. Можете поговорить, а с нашей братвой не о чем говорить, услышите только одну ругань“.

В углу, на нижних нарах, сидел подпоручик Подкорытов. Мы звали его Шурой. Он — мой однополчанин, и вместе с ним мы в одиночном порядке приехали на Румынский фронт. Боже, как он был рад нашей встрече! Бросился ко мне на шею, выражая этим детскую манеру ласки, свойственную ему. Выехали не через 10 минут, а через 10 часов.

Не буду вдаваться в подробности нашего движения, а отмечу лишь более важные моменты, касающиеся нас с Шурой Подкорытовым и поведения солдат-сибиряков в дороге. Они говорили: „Ораторы на фронте много нам обещали. Только скорее кончайте войну. Вам будет дана земля, никто вас не будет притеснять, как притесняли помещики и правительство. Будете строить свою жизнь как вам захочется“.

Другой говорил: „Приедем домой и увидим, какая там власть. Если такая, как здесь, — власть молокососов, у которых ещё материнское молоко не обсохло на губах, едва винтовку-то поднимает, а тут же лезет указывать нам, фронтовикам, как надо устраивать новую жизнь. Нет, ребята, мы должны приехать домой с оружием — с оружием нам будет веселей с ними разговаривать. Если бы у нас не было винтовок, мы бы уже давно были завербованы. Почти на каждой станции подмазываются к нам с призывами записаться в народную революционную армию“.

Так разговаривали между собой солдаты-фронтовики, которые ехали с Румынского фронта в Сибирь. Из Бессарабии до Урала мы ехали около одного месяца. На больших станциях и городских вокзалах нас с Подкорытовым не выпускали наши сибиряки. Оберегали нас, чтобы не арестовали. Говорили нам, что, если нас увидят, сразу снимут с поезда. Здесь так много этой рвани, все они вооружены до зубов гранатами, даже на них висят пулемётные ленты, ищут офицеров и снимают их с поездов».

Папа слез в городе Кунгуре, а Подкорытов поехал в Екатеринбург. В силу установленных правил декретом народных комиссаров нужно было встать на учёт и получить удостоверение личности. Здесь он был зачислен рядовым солдатом. Далее папа пишет:

«Рядовые офицеры сняли погоны сами, а с некоторых насильно содрали. Конечно, многие не хотели, чтобы большевистская рука осквернила их, бросила бы на пол и топтали их. Тыловые офицеры ещё могли некоторое время скрываться и лавировать, не снимая погон, даже были и такие офицеры, которые открыто заявляли, что погоны даны самим государем и, кроме него, никто их не снимет.

„Данную присягу не нарушу!“ Против этого возник вероломный и зверский лозунг: „Беспощадно бей погоны!“ Действительно, кто попадался разнузданной толпе в погонах — был зверски убит. Когда не стало офицеров в погонах, эта же толпа жаждала крови и кричала: „Бей очки!“ Кто их носил, стали бояться за свою жизнь. Для того чтобы продолжать уничтожение офицеров и русскую интеллигенцию, появился лозунг: „Бей белые, не мозолистые руки!“ Это уже дошло до последнего предела. Жизнь офицеров стала совсем невыносимой. После этого офицеры бежали из городов в деревни, где ещё можно найти временное убежище, где ещё городская разнузданность не свирепствовала. Здесь наша интеллигенция, которая именовала себя „народниками“, увидела подлинное лицо революционной стихии.

Профессора университетов, которые поощряли в своих аудиториях студенческие сходки на тему свободы и прав человека, стали бросать свои кафедры, потянулись за границу примыкать к Белому движению, а большинство из них с поддельными документами уезжали, бросая свою родину в надежде, что Россия переболеет, всё войдёт в своё русло и тогда будет можно вернуться…

Студенты, которые незаслуженно оскорбляли офицеров Императорской армии, называя их политически безграмотными, слепо защищающими императорский трон, убедились в том, что такое революция, как может пользоваться свободой русский человек. Остались в глубоком недоумении, что им делать, что предпринять, к какому лагерю примкнуть. Все их высокие идеи вылетели из головы, остался сумбур и хаос, точно такой же, который свирепствовал на нашей Руси. Шкурный вопрос заставил их идти добровольцами в народно-революционную армию. Многие из студентов командовали полками красных.

В Петрограде по инициативе народных комиссаров был собран съезд, на который были отправлены делегаты от рабочих и солдат, от штаба военного командования и казачьих кругов всех казачьих войск (надо заметить, что казаки хотели возвратиться домой с фронта целыми полками с оружием). Ленин это учёл, и поэтому ему было необходимо иметь голос в поддержку пролетариата. Этот съезд дал большие козыри в руки большевиков. Вынесенные на нём резолюции были в их пользу. Но съезд снял пелену с лица всего казачества, нашел в нём не поддержку пролетарской революции, а подлинных врагов, как и в вернувшихся с фронта офицерах, к которым все городские комитеты рабочих и солдатских депутатов относились с огромным недоверием, видя в них контрреволюционеров.

На этом съезде народный комиссариат получил большие полномочия на право создания Народной революционной армии, которая должна была подавить все внутренние контрреволюционные выступления, а в случае внешней агрессии со стороны капиталистических стран — быть реальной угрозой.

Военнопленные разных стран, которые находились в России, были распропагандированы большевиками, оказались полезными работниками для Ленина по уничтожению русских офицеров, духовенства и интеллигенции.

В деревне жизнь была совсем другая. Мужик-крестьянин занимался своим прежним трудом. Не мог точно определить, что ему даст революция, а своим практическим умом понимал, что от новой власти хорошего ожидать нельзя. Он просто говорил: „Хозяина земли Русской, царя, столкнули, теперь много найдётся хозяев, один другого умнее, и каждому захочется быть хозяином, и пойдёт между ними грызня, а у нас чубы полетят. А что хорошего сделали с войной? Позорно убежали с фронта. Штыки в землю, где это слыхано?“

На почве войны тоже возникали разногласия между крестьянами и фронтовиками. Мнение стариков было довести войну до конца.

Когда большевистская власть добралась до деревни, взялась за мужика-крестьянина, чтобы мужик почувствовал власть только пролетарскую, а никакую другую, чтобы вошёл в союз с городскими рабочими, для этого потребовалась в деревне коренная ломка. В сёлах упразднили волостное управление, заменили советами, а в деревнях сельского старосту — сельским советом. Эти советы были не выборным началом, а просто по назначению. Проталкивали людей из бедноты, неопытных. Эти советы встали на защиту бедноты. Возникли споры между крестьянами-середняками и бедняками. Споры ожесточённые, особенно среди женщин. Например, у одной крестьянки две коровы стельные, не доятся. Она идёт к соседке, у которой много коров. Требует от неё корову дойную, с молоком. Та ей не даёт, тогда женщина, не имеющая коровы с молоком, говорит: „Буду ходить и предъявлять ложные обвинения за проповеди или за преподавание в школе Закона Божия“.

В праздничные дни не стало слышно колокольного звона, службы в церквях стали редкими, в сёлах и деревнях наступило уныние, у мужиков очередные дела по хозяйству стали запускаться, и они совсем опустили руки. При такой обстановке фронтовики прекратили споры со стариками о политике, правда, некоторые фронтовики пролезли в советы, но это были такие люди, которые до войны ничего не имели, а, придя с войны, имели только шинель на плечах, но таких было мало.

С этого времени русский крестьянин затаил глубокую мысль. Мысль у него была одна: как бы не потерять то, что имел, а ожидать от новой власти хорошего не приходилось. Нужно было действовать. Вот тут-то он взял в руки дубину и сказал твёрдое слово: „Или я отстою, что имею, или пусть не достанется ни им, ни мне!“

В это время я жил в деревне, всё это видел и слышал. Надо заметить, что у русского мужика ум природный. Наблюдая за ними, слушая их разговоры, я заметил, что, прежде чем приступить к делу, они приступали к составлению плана действий. План их состоял в следующем.

  1. Точно узнать о восставших оренбургских казаках. Где они и что они собой представляют. Могут ли они им оказать поддержку и располагают ли оружием, винтовками, в которых крестьяне нуждались.
  2. Беспрерывно следить за красными, которые были намерены пройти через их сёла.
  3. Иметь такого человека, который бы знал военное дело.

Мужики говорили: „Нам нужен начальник, которого бы все слушали, а в особенности фронтовики. Не имея такого начальника, нам казаки винтовок не дадут“. Выбор пал на меня. Были другие офицеры, но делегация явилась ко мне. Я в то время был болен, левую руку носил на повязке. Вовремя не была сделана операция, получилось осложнение, в результате чего я чуть не потерял руку.

Делегация явилась ко мне в составе пяти человек, из которых три — старые солдаты, участники Японской войны, и двое солдат-фронтовиков, участников Первой мировой войны, с целью просить меня руководить в вооружённом восстании против большевиков. Я, будучи больным, скрывая своё местожительство, оторвался от мира, не имел никакой информации о ходе событий. Видя их настойчивость понудить меня взять командование, вспомнил случай из русской истории, как Пожарского просил Минин и народ принять над ними руководство. Как же я — простой смертный — буду противоречить голосу народа?

Мне было необходимо уточнить несколько вопросов.

  1. Твёрдо ли они решились на вооружённое восстание, и у всех ли такое единомыслие?
  2. Что побудило их на такой рискованный шаг?
  3. Какие сведения имеют о Красной армии?
  4. Как достать оружие, боеприпасы, фураж для коней, провиант для людей?

Все эти вопросы я им задал, чтобы не сделать опрометчивый шаг и не погубить народ, который доверил мне свою судьбу. Я посоветовал этой делегации обсудить все поставленные мною вопросы с народом и в самое ближайшее время дать мне ответ. С ответом они не замедлили. Быстро разослали гонцов по деревням и сёлам и уже вернулись ко мне не пять человек, а двенадцать. На мои вопросы дали исчерпывающие ответы. На второй вопрос был дан ответ довольно характерный, и я бы сказал — прозорливый. Говорили так: „Не стало царя, нет и правительства. Интересы народа защищал только царь. Вы думаете, что мы, мужики, ничего не знаем? Нет, нутром чувствуем, что пришёл конец. Всё равно — умирать на войне или от голода. А от голода умирать ещё хуже. Вместо царя Германия прислала в запломбированном вагоне Ленина“.

А на пятый вопрос ответили так: „Мы самых лучших коней дадим, не только овес для коней и провизию для людей, но мы можем собрать деньги для выдачи всем участникам восстания жалования“.

Что касается разведки, то её нетрудно было проводить, потому что народ всех сёл и деревень симпатизировал Белому движению».

Папа описывает события 1918–1922 годов, делая очень интересные и яркие зарисовки жизни крестьян, оренбургских казаков, переселенцев, забайкальских казаков. Однако он предоставляет слово и противоположному классу. Папа пишет: «Нельзя обойти молчанием сознание тех людей, которые должны были бы принимать горячее участие в Белом движении против большевиков. Сколько было крупных капиталистов в городе Екатеринбурге, когда был освобождён этот город от красных. Военный комиссариат ещё не успел расправиться с промышленным и коммерческим классом населения. Очень много сохранилось в нём нетронутого капитала, который нужен был для Белого движения. Князь Голицын начал формировать дивизию. Солдат нужно было обмундировать, обуть и одеть, но денежных средств не было. Он обратился к населению с воззванием, с просьбой: „Жертвуйте на нужды формирующейся армии!“, но никто не откликнулся. Второе воззвание было расклеено по всему городу на всех видных местах и тоже не имело никакого успеха, наконец в третьем воззвании он обращается: „Я прошу для тех солдат, которые приносят для своей Родины в жертву свою жизнь. Я прошу у вас денег, которые спасут и вашу жизнь! Враг жестокий, он просить у вас не будет, он придёт и возьмёт у вас всё, что у вас есть, а когда нечего будет у вас взять, тогда он отнимет у вас и жизнь!“

На это третье воззвание поступило пожертвование в размере всего сорока тысяч. А насильственным путём можно было бы собрать не один десяток миллионов рублей. Приблизительно через год всё это было взято большевиками. Мужской пол капиталистов, оставшихся на месте, стараясь ещё сохранить свои капиталы, был расстрелян, а жены их стали любовницами комиссаров».

По счастливой случайности недавно мне посчастливилось увидеть фильм 2016 года «Контрибуция». В этом фильме есть эпизод, напоминающий описанный в книге моего отца. Генерал Каппель обратился с воззванием о сборе средств для формирования и обмундирования Белой армии к богатым предпринимателям. Когда я смотрела этот эпизод, то мысленно видела моего папу в окружении Каппеля и офицеров Белого движения. Результат и последствия этого воззвания в фильме не расходились с действительностью, которую описывает папа.

Далее пишет мой отец: «В городе Пермь был на должности военного комиссара некто Окулов, который форменно занимался уничтожением торгового класса и ненавистной ему интеллигенции. Он считал их всех контрреволюционерами. Второй этаж гимназии был занят его штабом, а нижний этаж был превращён в тюремные камеры с железными решётками, где сидели заключённые в ожидании своей участи. Двор гимназии был обнесён кирпичной стеной. На дворе были аллеи с беседками для учащейся молодёжи. На втором этаже был балкон в виде веранды. Окулов садился в кресло, брал в руки винтовку, приказывая пропускать по этим аллеям бегом очередную жертву, приговорённую к расстрелу, а сам стрелял по движущейся цели в бегущего человека. Подстреленный им падал на землю, а палачи уже добивали его до конца.

Епископа Пермской епархии — если не ошибаюсь, Андроника — замучили. Вывели его на реку Каму в зимнее время к проруби, погружали его в воду, затем вынимали из проруби и замораживали на поверхности, пока на нём не обледенеет облачение. Опять его погружали в воду и делали это до тех пор, пока в нём теплилась жизнь, а когда он преставился, его, обледеневшего, поставили на льду и не разрешали брать для погребения продолжительное время. Когда белые войска генерала Пепеляева взяли город Пермь, была извлечена из нижнего подвала гимназии тысяча трупов в замороженном состоянии. Эти люди не принимали никакого участия в военной жизни. Все они занимались мирным трудом, никуда из города не убегали, надеялись на милость мирной большевистской власти, у которой был лозунг: „Всё народу!“…»

Далее папа описывал жизнь оренбургских крестьян:

«В станицу К. третьего отдела Оренбургского Казачьего войска мы прибыли на отдых в последних числах ноября 1918 г. Вся земля была покрыта снежным ковром. Станица была расположена на плоскогорье. На возвышенном месте красовалось здание станичного управления, а от него книзу, вдоль небольшой речки, параллельно одна к другой, как будто обгоняя друг друга, бежали широкие прямые улицы с новыми домами, стремясь на чистую равнину, в простор, где не видно было ни холмов, ни лесов. Там, очевидно, были вспаханные поля, покрытые снегом.

Несмотря на то, что все лиственные деревья стояли голыми, потеряв свой зелёный наряд из-за суровой и дождливо-ветреной осени, они приобрели белое узорчатое покрывало, но только до первого сильного ветра. Можно было представить, какой красивый бывает этот посёлок в летнее время. В летнее время нам приходилось бывать в некоторых станицах и видеть, особенно с возвышенного места, зелёный ковёр, и в нём точно воткнутые цветы: красные, жёлтые, голубые крыши. Особенно выделялись голубые колокольни церквей с позолоченными крестами.

Дома все „крестовые“, так называли их казаки, что значит — разделённые посредине капитальной стеной. Сам дом имел правильный квадрат, а от средней стены обе половины были перегорожены дощатыми перегородками, и таким образом получались четыре комнаты. Одна из них называлась кухней: с русской печью и вделанным очагом, как в нише, с чугунной плитой и конфорками. Эта кухня была отгорожена заборкой или занавесками, чтобы не было видно хозяйку во время стряпни из коридора и сеней, в которую заходили свои и чужие люди. А вокруг русской печи — проход. Из кухни была ещё небольшая передняя, где раздевались, и там же, ближе к окну, стоял стол, и этот угол служил будничной или рабочей столовой. Для гостей или праздничных дней была отдельная комната из остальных трёх. Оставшиеся две назывались спальнями, а некоторые хозяева одну комнату называли „горницей“.

Квартирьеры отвели мне комнату в доме казака Георгия Дмитриевича. Человек он был крепкого телосложения, в возрасте пятидесяти лет. В разговоре была заметна суровость. На последнем слове фразы делал ударение. Можно подумать, что он на вас сердится, а на самом деле был человек очень доброй души, и за всё время, пока я у него жил, ни разу не заметил, чтобы он вышел из себя или разволновался. Я первое время думал, что он действительной службы вахмистр, а когда с ним разговорился, я узнал, что он вахмистром не был, а был на действительной службе младшим урядником. Обращался к нему я всегда по имени-отчеству, он отзывался всегда как-то не совсем охотно, даже я иногда думал, что он не расслышал меня. Так продолжалось всего два дня. Потом он мне сказал: „Зовут меня Митричем, а Вы все величаете меня. Зовите Егором или Митричем“. За всё время, сколько я жил у него, так и не мог привыкнуть звать его Митричем.

Семья у него состояла из жены сорока восьми лет, сына женатого, который уже пошёл добровольцем в наш полк, невестки, дочери лет двадцати, ещё не замужней, второй дочери лет шестнадцати и младшего сына тринадцати лет, который учился в школе. У всех членов семьи были свои роли. Жена всегда на кухне за стряпнёй, невестка смотрела за скотом, старшая дочь была ответственна за уборку дома, а младшая дочь помогала невестке ухаживать за скотом.

На другой день Г. Д. повёл меня осматривать своё хозяйство. В огороде большой навес, покрытый железом. Под навесом стояли рядами сельскохозяйственные орудия: плуги, борона, сенокосилки с приделанным приводом — самосбросом, грабли, веялка, а у некоторых были и молотилки, и сортировочные машины для пшеницы. Он не причислял себя к зажиточным, считал себя середняком, конечно, большевики назвали бы его кулаком. Под другим навесом такого же размера стояли телеги на железном ходу, один легковой ходок для выезда и несколько саней — розвальни и выездные санки, обтянутые цветным сукном в виде ковра.

Во дворе, ближе к дому, жила птица: гуси, утки, индюшки, курицы. Влево, в глубине двора — свинарники. Там зарылись матка со своими подсвинками в овсяной соломе. Не слышно было ни одного писка или хрюканья, очевидно, были вдоволь напоены и накормлены. Дальше на заднем дворе в стае — три выезженных коня, а в другом сарае две дойные коровы-голландки. Из живности Митрич держал только тот скот, который был нужен для эксплуатации. От коров — молоко для себя, а кони нужны были для того, чтобы отвезти на базар пшеницу и овёс и привезти дров. Остальной скот — гулевой.

Молодых телят, коров и жеребят держал на заимке.

Посмотрел я на хозяйство и спросил его: „Таких-то людей, наверное, в станице мало. У тебя ведь только живой воды нет“. Он улыбнулся, думаю, мой вопрос пришёлся ему по сердцу. После очередной паузы сказал: „Вы мало знаете казачество. У нас таких казаков много. Есть много таких, которые меня с моим хозяйством и продадут, и выкупят. Конечно, есть люди, которые живут похуже меня — это от своей лени. Может, найдутся такие не из наших, у которых земли в нашем наделе нет, и те имеют свой скот. И дома у них не хуже наших“. Я спросил: а кто же не ваши то? „А крестьяне-переселенцы. Их у нас много, даже большие сёла и деревни. Многие из них арендуют землю у нас“. Я спросил: „Нет ли у них с вами вражды? “, на что мне Митрич ответил: „А какая может быть вражда? Мы живём себе, а они себе. У нас свое станичное или поселковое управление во главе с атаманом, а у них волостное правление, во главе у них волостной старшина. Ссориться нам с ним не о чем. Надо ему завести у себя породистую корову, приедет к нам, купит породистую тёлку, а через два года у него уже породистая корова-симменталка или голландка. Также покупают у нас жеребят и коней. У нас купят, а там у себя продадут, так они и разбогатели“.

После этих разговоров с Митричем, когда я увидел своими глазами богатство, которым обладали казаки, мне стало понятно, насколько была богата Россия. Трёхлетняя война с Германией, приход большевиков к власти, уже более четырёх месяцев гражданской войны — ничто не поколебало и не затронуло нашего уральского мужика-крестьянина, также не тронуло оренбургского казака, у которого полные сусеки в амбарах пшеницы и овса, полный двор скота, коней и овец. Также не затронуло рабочего на заводах. Некоторые члены семьи работали на заводах, а остальные занимались подсобным хозяйством. Такова Сибирь, как и всё казачество, именно всё, потому что сибирские, оренбургские, донские и кубанские казаки жили тоже не хуже. Такую Россию с её богатыми районами начали преобразовывать „революционные вожди“. Из здорового, краснощёкого мужика сделали „тень Гамлета“. У этого мужика не осталось ни коней, ни коров, а дворы для скота пошли на топливо».

Как я уже упоминала выше, цель этого рассказа — донести до читателя правду о дореволюционной жизни в России, правду, которая была искажена и изуродована коммунистическими средствами массовой информации, фильмами и историей, которая переписывалась в угоду политическим требованиям, примеров чему есть великое множество.

Теперь мы знаем, как создавались послереволюционные фильмы. Думаю, что нет человека, который не видел фильм Эйзенштейна «Октябрь», в котором нет ни одного кадра, соответствующего действительности. Драматическая картина взятия Зимнего дворца, Путиловский завод, все остальные сцены — это всё фантазия кинорежиссёра. Какой ужас! Какая несправедливость — обманывать мир такими картинами.

А вот, что пишет очевидец, мой отец, о путиловских рабочих в своей книге «Воспоминания о Ледяном походе»:

«Мне пришлось посетить одну семью в Петрограде. Глава этой семьи — токарь Путиловского завода. Образование у него — законченная начальная школа. И что я увидел? Ему 49 лет. Сын — двадцатишестилетний — уже заканчивал Военную Медицинскую Академию. Дочь только что закончила гимназию, по этому случаю у них был устроен вечер, на который я и был приглашён. Квартиру они снимали на втором этаже по Измайловскому проспекту. Квартира из четырёх комнат. Это было в начале 1915 года. В то время, как он мне говорил, на заводе по цехам уже начали подсовывать мастеровым листовки революционного характера. И кто этими листовками увлекался? Исключительно пьяницы, которые с нетерпением ждали получки, а как только получали деньги, шли не домой, а в кабак.

„Вы бы посмотрели, — говорил он, — что делается у ворот завода, откуда они уходят домой с получкой. Там уже их ожидают жёны с детьми, стремятся увести мужей домой или взять у них деньги, которые они получили. Почти всегда их попытка остается безуспешной. Обычно получают вместо денег оплеухи“.

Папа спросил: „Почему же не дают своим женам денег?“ И получил ответ: „А вот почему. Он уже в этом кабаке задолжал. С этой получкой он приходит к хозяину кабака, с ним производит расчёт, а что остаётся у него от получки, если жена не отстаёт, отдаёт остаток ей, а сам остаётся пить. Хозяин ему отпускает в кредит до следующей получки. Семьи этих пьяниц живут в подвальных квартирах — нищенствуют“. Вот таким людям нужна была революция, а не тем, кто умеет жить по-человечески».

Во время моей последней поездки в 2010 году, описанной в очерке «Паломничество по святым местам России», я посетила храм, мимо которого мы часто проезжали, но он не входил в планы нашей экскурсии. Он меня заинтересовал, и, действительно, история этого храма оказалась для меня исключительно интересной, связанной с тем, о чём рассказывал папа. Это храм Воскресения Христова у Варшавского вокзала.

В конце XIX века местность около Варшавского и Балтийского вокзалов была рабочей окраиной столицы. Служащие железной дороги и трудящиеся нескольких заводов составляли население ближайших бедных кварталов. Пыль набережной, кабаки, пьяные рабочие и грязные ребятишки были обязательной составляющей этого мира тяжкого труда и беспросветной нужды. Поэтому, понимая необходимость иметь церковь в этом удалённом от приходских церквей районов, Петербургское общество религиозно-нравственного просвещения ходатайствует перед городскими властями о выделении земельного участка для постройки храма. Первый деревянный храм Воскресения Христова, возведённый в 1894 году, стал поистине лучом света в тёмном царстве простой рабочей жизни. Ведь в нём, помимо богослужений и народного пения, проводились духовные беседы и чтения, на которые народ устремлялся тысячами. Вскоре появились церковно-приходская школа, библиотека и читальный зал. Здесь зародилось Александро-Невское общество трезвости, которое было необходимо тут, как воздух. И сегодня жители Питера на вопрос: «Что это за храм?», отвечают, что это храм, в котором молятся жёны алкоголиков.

Общество трезвости было открыто в 1898 году попечением настоятеля храма, отца Александра Рождественского, и разрослось до 70 тысяч человек. Однако маленькая Воскресенская церковь стала тесна, и государь Николай II утвердил проект трёхпридельного храма архитектора Г. Д. Грима. Каменный храм был заложен 7 августа 1904 года, и, несмотря на трудное время русско-японской войны и кровавых событий Первой революции, праздник Рождества Христова был отмечен в новом просторном храме в 1908 году. Трудно поверить, что такое количество людей потянулось за помощью в храм, в школу, в библиотеку и в Общество трезвости. Я купила в храме старые фотографии с представителями и членами комитетов этого храма, трудящимися в сфере образования и воспитания народа.

От описания жизни рабочих папа переходит к описанию быта сибирского казачества, с которым он познакомился, будучи уже в составе Белой армии:

«Вот уже осень. Наступили заморозки, на смену осенних дождей, можно сказать, проливных, пришла снежная слякоть, которая облепила у коней гривы и хвосты, а у нас папахи. Я уже могу ездить верхом, боли в ноге нет, а поэтому, когда полк в походе, я ехал со штабом полка.

В такое осеннее время мы пришли в одну из станиц Сибирского Казачьего Войска. Посёлок большой, расположен вокруг озера, а потому ни одной улицы в нём не было прямой. По качеству и архитектуре дома выглядели беднее и хуже, чем дома у оренбургских казаков. Такое впечатление могло произойти из-за того, что отвратительная осенняя погода не может вызвать у человека хорошее настроение, а при плохом настроении и цвет розы покажется бледным. На улицах грязь растоптана скотом, а во дворах ещё хуже.

Командир полка занял квартиру в доме священника. Дом этот был вблизи церкви, а я остановился поблизости, в доме казака. Пришли мы в эту станицу уже под вечер, время было холодное, и чуть ли не из каждой трубы шёл дым, разносящий „аромат“ кизяка по всей станице. Хозяйка дома — лет шестидесяти — встретила меня очень ласково, можно сказать, с материнской любовью. Муж её был угрюм и молчалив, даже не спросил какого мы полка. Обыкновенно казаки очень любопытны, любят поговорить.

В доме было чисто и уютно. Комнаты были небольшие, за исключением столовой. В столовой, в стороне от большого стола, стояли мягкий диван и два мягких кресла, обтянутые плюшем малинового цвета, и небольшой круглый столик с курительным прибором. Эта сторона с двумя углами обозначала гостиную, но чем проигрывала эта уютная квартира, так это тем, что потолки её были слишком низки, в особенности, где была соединена гостиная со столовой. Там создавалось впечатление, что потолок вас вот-вот придавит.

На дворе пристройки: амбар, кладовые, навесы для телег и сельскохозяйственных машин и прочее. Всё это выглядело хуже, чем у оренбургских казаков и крестьян Пермской губернии. Хозяйка дома моментально накрыла стол в столовой на одном конце стола на один прибор. Закуску поставила в больших глубоких тарелках. Там были свинина, баранина, большие куски холодного гуся, сальтисон, холодец, несолёные огурцы, сметана, творог. Хлеба, нарезанного, душистого, пшеничного, — целая гора. Тут можно было накормить десяток голодных казаков. Когда я увидел такое обилие закусок, я спросил: „Отступающая-то наша армия не обидела вас в съестных припасах?“ На что она мне ответила: „О нет, у нас проходили все днём, остановятся на часик и опять уходят. Какой-то пехотный полк ночевал у нас одну ночь. Они больше все подсматривали хороших лошадок да покрепче телегу. У нас ведь скот далеко отсюда, на подножном корму, и табуны-то коней тоже там. Правда, забегают солдаты-то, попьют молочка с хлебом, и дальше. Ох, Боже мой, где же теперь мой Митенька? Может, сидит у кого, как Вы, и думает, где же прилечь и заснуть? Еды-то у него много, её везут в обозе сотни. Он ведь у меня командир сотни. Я Вас положу спать в комнату Митеньки на его кровать. Она ведь всё время пустует. Он больше жил, а теперь, можно сказать, живёт в Петропавловске. По слухам, Петропавловск уже заняли эти красные аспиды. Что будет дальше, одному Богу известно. Мы уж дали Митеньке самых лучших коней, а вот если придут сюда красные, отберут добрых лошадок даром“.

Я думал про себя, что вот этот край ещё не тронут, если так говорит сибирская казачка.

Я уже в Митенькиной комнате. Комната небольшая, с таким же низким потолком. В ней односпальная кровать, письменный стол, два венских стула, этажерка, на ней около двух десятков книг — беллетристика, на письменном столе три фотографии под стеклом кабинетного формата. Одна фотография — производство Мити в прапорщики в летней походной форме, вторая фотография — он же в чине сотника в бекеше, шубе сибирского покроя в виде барчатки и в папахе, лихо заломленной на затылке. Третья фотография — девушка с большими, открытыми глазами в жакете в виде венгерки. Воротничок, полы и борта опушены мерлушкой из мелких барашков.

Когда мать Митеньки приготовляла мне кровать, успела рассказать мне о третьей фотографии: „Вы, наверное, думали, что это Митенькина невеста? Правда, эта девушка очень нежная и хорошая, но для нашей-то семьи она не совсем подходит. Она дочь нашего отца Серафима. У них вся семья больше занимается музыкой да пением, а к нашей казачьей работе она не приучена. Нам надо такую, чтобы она не только мне помогала по дому, но чтобы умела и за скотом ходить“.

Когда я ей сказал, что её сын, будучи командиром сотни, будет жить там, где стоит его полк, она сразу опешила и на минуту задумалась, на лице у неё выразился испуг за потерю своего сына, как будто до этого она никогда не думала, что он будет жить от неё отдельно. Оказывается, любовь матери предъявляет права такие, что она не мыслит, чтобы сын её мог жить с женой своей где-то отдельно, пока она жива. Надо заметить, что, если у матери один сын, многие из них так же мыслят, как мыслила мать Митеньки.

Хозяин дома во время ужина даже не зашёл в столовую. На мой вопрос, почему он не ужинает со мной, она ответила, что они в кухне угощаются. Когда я проходил в отведённую мне комнату, я почувствовал запах самогона, и весёлый разговор с моим ординарцем был слышен из кухни.

Не могу умолчать о сибирском казачестве. Оно так же восстало, как и оренбургское казачество. У сибирского казака в 1919 году, несмотря на войны — германскую и гражданскую, дом был, как говорят, полная чаша. Точно такое было богатство, как у оренбургского казачества. Их посёлки и станицы не что иное, как постоянная резиденция для семьи, где они растят детей, а главный капитал у казака-сибиряка наращивался в табунах лошадей и гуртах рогатого скота, гуртах баранов. У оренбургского казака точно так же, но плюсом являлись плодородные земли. Факт налицо, что Россия была богата живностью и злаками, и всё это богатство принадлежало крестьянам и казакам.

В русском мужике до революции мы видели глубокую веру в Бога, веру чистую, веру такую, как только может верить дитя. Всегда в нём присутствовало сострадание к ближнему. Не отнимешь у него и хлебосольство. Эти качества в русском человеке сочетались, они являлись основой для мирной и дружной жизни с иноплеменными народами. А мало ли у нас таких соседей? Укажу только тех инородцев, которые занимались исключительно скотоводством. От Омска, Петропавловска, Челябинска на юг — киргизы, калмыки. От Иркутска на юг — буряты, монголы. Со всеми этими народами наш русский мужик и казак жили в дружбе, взаимоотношения их зиждились на полном доверии. Вследствие свойственной русскому человеку доброты происходило сращивание всех народностей в одну общую семью, и эта семья составляла Российскую империю.

Наш русский народ почти 300 лет находился под игом татар, а когда Россия стала великой — он оставался тем же, каким он был раньше. Он никому не мстил за прошлое. Можно привести много примеров того, что доброта русского человека никогда не угасала. Например, в Уфимской губернии татары пользовались большими земельными наделами. Эту землю они сами не обрабатывали, а сдавали в аренду нашим русским мужичкам. Наши русские обрабатывали эту землю и даже жили на ней. Когда приезжал хозяин этой земли, татарин, к русскому мужику, чтобы получить аренду, он этого татарина сажал за стол, угощал его чаем и называл его князем. Надо сказать, что татары очень любили, когда их называли князем, тогда он и аренду не требовал и только просил на чай: „Моя люби чай чарга“.

Итак, веками у них сохранялись добрые взаимоотношения. Не было между ними ссор, и не поднимали они между собой исторических (политических) вопросов, и также не существовало национальной ненависти друг к другу. Вот таким был русский народ до революции. Даже не зная сам и не подозревая о богатстве своей души».

Отступление Белой армии, Ледяной поход, весь ужас тех событий я не решаюсь описать. Это всё в папиной книге [4], но не могу обойти несколько эпизодов: описания жизни забайкальских казаков и казаков-уссурийцев. Читаю дальше:

«Армия не могла полностью перебросить интендантские склады по железной дороге в одно указанное место, где бы можно было произвести выдачу военного обмундирования воинским частям. Для этого потребовалось продолжительное время, чтобы всех одеть в соответствующее обмундирование. В Читу мы пришли в зимнем обмундировании — на голове папаха, на плечах полушубок, на ногах катанки и ватные брюки, а весна берёт свои нрава, не спрашивая нас, готовы ли мы к встрече с ней. Эта весна была для нас так дорога, как Воскресение Христово. Этот Ледяной поход, полный страданий и лишений, отнял от нас здравое мышление, как будто мы были всё время на застывшей планете, которую солнце уже никогда больше не обогреет. Десятки тысяч чинов Белой армии плюс множество семей военнослужащих и беженцев стали подходить к городу Чите. Подходили двумя путями: один путь — воинские части, которые шли походным порядком, второй путь — это те, которые двигались в эшелонах по железной дороге вместе с больными тифом и выздоравливающими.

Не знаю, с каким радушием принимал нашу армию атаман Семёнов, но квартиры для наших штабов были предоставлены. Чтобы не загружать город, войска были распределены по окрестным деревням. И только здесь войска почувствовали полный отдых, а прошлое казалось ужасным кошмаром.

Солнце нас уже пригревало, физического переутомления не было, воспоминания о прошлом не воскресали, никто не задумывался о том, откуда он сюда пришёл, что он потерял — дом ли свой, где когда-то уютно проводил время со своей семьёй, или то имущество, которое было нажито десятками лет и составляло его богатство, он об этом не думал, а если это и приходило ему на мысль, он старался избавиться от этих воспоминаний, чтобы не подвергать своё измученное сердце страданиям и не омрачать эти долгожданные минуты счастья. Он уже слишком много выстрадал, и эта передышка под яркими, тёплыми лучами солнца была подлинным счастьем. Он не обращал внимания, во что он одет, он не стыдился идти по городским улицам в катанках, несмотря на то что на этих улицах местами уже стояли лужи, а его размокшие катанки уже не имели форму сапога. Носок задран вверх, задник на боку, и идёт на голенище, крепко придерживая винтовку на руке. Он уже не испытывал холода, не слышал свиста неприятельских пуль, он испытывал такое счастье, будто в жизни вряд ли у него были такие счастливые минуты, какие он переживал сегодня.

А посмотрели бы вы, что делалось в эшелонах с семьями, в поездах с больными и ранеными. Открытые настежь двери и окна, все тянулись к солнцу, чтобы обогреться его лучами. Ведь люди ехали в простых товарных вагонах, которые нечем было отапливать.

Когда мы встали твёрдо на землю и оглянулись назад, перед нами открылась картина: весь пройденный нами путь был усеян конями и санями, и он не был узким и прямым, а ширина его была местами около трёх километров. Всё это говорит о том, что люди видят берег, видят село и, как утопающий в море старается скорее доплыть до лодки, так и тут, чтобы не замёрзнуть на блестящем льду, бросали упавших коней и шли пешком, обгоняя друг друга.

Невольно вспоминаются слова Достоевского: „…страдание — это есть жизнь, если бы не было страдания, где же удовлетворение?“

Через некоторое время всё стало входить в нормальную колею, карантин был снят, постепенно полки за полками, дивизия за дивизией преобразовывались, сбрасывали с себя грязную одежду. Из неряшливого солдата превращался в солдата в приличной форме: на голове появилась фуражка, на плечах шинель с погонами, на ногах вместо катанок кожаные сапоги или солдатские ботинки с обмотками. Казалось бы, что значит форма, в которую переоделся солдат? Он остаётся таким же человеком, каким был прежде, но оказывается — нет. Вид солдата стал внушать доверие, что эти солдаты не толпа, а борцы, которых можно вести в любой бой. И действительно, как только все были переодеты, отдохнули, уже эти же люди стали мыслить не так, как мыслили в то время, когда они считали за счастье сменить на себе бельё. Они уже сейчас думали не о праздной жизни, их охватывала одна общая идея о борьбе с большевиками.

Воинская дисциплина была та же, что и в Сибири. Если бы она была создана на принципе одной строгости, тогда надо полагать, что в тяжёлые минуты солдаты могли бы превратиться в толпу, а у нас в армии существовало глубокое сознание долга перед отечеством. Это сознание воодушевляло нашу армию идти на подвиги тяжёлых переживаний, а если суждено кому умереть, то умереть с честью».

«В Забайкалье нам пришлось встретиться с людьми, — пишет папа, — у которых не было единомыслия, что заставило нас обратить на это внимание. Забайкальское казачество в военное время выставляло 14 полков. Все эти полки участвовали в войне против Германии. Для пополнения действующих полков в войске были запасные полки, в которые призывалась молодёжь. На фронте была проведена мобилизация действующей армии, большевики повели усиленную агитацию в этих запасных полках, чтобы из них создать новые большевистские полки в противовес казакам-фронтовикам.

Вот с этим-то молодняком нам частенько приходилось сталкиваться в перестрелках за обладание некоторыми населёнными пунктами. Какая ирония! Эти люди, материально обеспеченные, не испытавшие ни в чём нужды, взяли в руки винтовку и пошли против своих же, чтобы в результате прийти к полному разорению. Так сделали молодые казаки Забайкалья.

На богатство этого казачества нельзя не обратить внимания. Германская война, длившаяся три с половиной года, Гражданская война уже продолжалась около двух лет, а у забайкальского казака богатство не убывало. Система в производственном отношении не изменилась. Прибыль в скоте с каждым годом увеличивалась, и казак жил, по их выражению, как „Царь и Бог“. Из их слов мы слышали, что среди них были семьи, которые не знали счёт своим табунам.

Наш полк стоял несколько месяцев в посёлке X. Когда подъезжаешь к нему, видны невысокие дома, не отличающиеся своей красотой. Невольно думаешь, что здесь люди живут в нужде, а на самом деле выходит точно по пословице: не красна изба углами, а красна пирогами. При размещении наших казаков по квартирам почти в каждом доме было поставлено около пяти человек, и все они перешли на полное довольствие добрых хозяев и хозяек. Как бы эти хозяева и хозяйки ни были гостеприимны, казакам не хотелось злоупотреблять их добротой, поэтому они старались перейти на свой стол, принося мясо, приварок и хлеб. Хозяйки неохотно брали мясо, хлеб и приварок из сухих овощей, подвергали это большой критике и неохотно варили. Хлеб отдавали свиньям, а солдат кормили своим хлебом.

Для Белой армии этот период отдыха в Забайкалье явился наградой за всё пережитое. Я жил на квартире у забайкальского казака Ефимовича. Фамилии его я не помню. Приближался праздник Покрова Пресвятой Богородицы. В доме моего хозяина заметно началась суета, которой до этого времени не было. Утром вся семья стала вставать гораздо раньше. Вся эта активность происходила на кухне и на летней кухне, которая была построена на переднем дворе в виде небольшого домика. Я подумал, что, вероятно, готовятся к какому-то торжеству. Моё любопытство заставило спросить хозяйку. Она ответила, что скоро будет праздник Покрова, поэтому и готовятся. С самим хозяином разговаривать не пришлось, потому что он часто уезжал на две недели к скоту или в гурт баранов.

Приготовление к празднику заключалось в следующем: стали резать свиней, поросят, гусей, уток, кур, а кто имел индюков, так и они попадали под острый нож. На летней кухне оказался огромный стол в виде верстака. На этом столе производились разделка мяса и распределение его на разные блюда. Женщины приступали к стряпне. Очень принято у них варить в масле хворост разной формы.

Дом, где я жил, был разделён на две половины. Почти все дома были построены по этому типу. Входя в дом, вы попадаете в большую комнату, которая называется кухней и одновременно столовой. Вторая половина — тоже большая комната — горница. Обстановка в горнице такова: в переднем углу стоял большой стол, вокруг него дюжина венских стульев, но при необходимости можно поставить и две дюжины. У двух стен по большому дивану и у третьей стены очень широкая кровать, отгороженная ситцевой занавеской. Полы, кровать и диваны не крашены. Видно, что на постройку дома и обстановку много денег не затрачено. Всё сделано своими руками, за исключением венских стульев. Приготовления же к престольному празднику в этой семье как у крупного помещика.

Вот и пришёл праздник. Погода прекрасная, день солнечный, тепло. Раскрылись в домах двери и окна, и стал раздаваться гул общего разговора. Вскоре этот гул превратился в пение старых, традиционных песен, и весь этот казачий посёлок превратился в общий жизнерадостный муравейник. Смешалось всё — песни, гармоники, балалайка, пляска и свист.

Столы ломились от яств и самогона: как у моего хозяина, так и в каждой избе. Рюмки, стопки и даже чайные стаканы наполнялись самогоном. Должен заметить, что их самогон не имел этого неприятного и специфического запаха, свойственного для самогона. Они приготовляли различные настойки, не только брусничные и малиновые, но и из целебных кореньев.

Ни офицер, ни казак не могли избежать этого общего разгула. Отказаться было нельзя. Отказ наносил хозяину большую обиду. Если не зашёл к нему в дом и не отведал ничего из приготовленных закусок или не выпил рюмку настойки, хозяин сочтёт, что он не достоин того, чтобы у него не отведали закусок и выпивки. Праздник этот продолжался несколько дней. Первый день — полная свобода мужчинам. Они шли куда хотели и вели к себе, кого хотели. В этот день у стола увидишь только самую старую хозяйку, и та не присядет, а только следит за порядком. Молодые же казачки знают свою работу в кухне по мытью посуды. На второй день начинается гулянка семейных казаков. Тут уже приглашают семьями в гости. Гостей они приглашают к обеду, чтобы к вечеру освободиться для уборки дома и по двору — напоить и накормить скот, подоить коров, пропустить молоко и прочее. Несмотря на то, что они любили гулять, но хозяйство не забывали. Порядок этих гулянок был установлен не хозяевами, а хозяйками. У тех, у кого было большое родство, праздник продолжался до двух недель. Без причуд, конечно, не обходилось. Те, кто начинал с первого дня пить „по полной“, к концу праздника уже не могли поддерживать компанию, садились на коня и уезжали в степь, на простор, где ветер очистит голову от винных паров.

Ввиду такой грандиозной гулянки, в полку назначалась дежурная сотня. Эту сотню сменяла другая, и так каждые сутки приходилось производить такой наряд. Меня поражало то, что у старых казаков укоренилась военная дисциплина. Пригласит к себе в дом, спросит кто в наряде, тому крепкого не даст.

Когда наследник-цесаревич ездил в Японию, то по возвращении его из Японии на одну из станций Забайкальской железной дороги казак Шестаков согнал табуны своих лошадей в количестве двадцати тысяч, принадлежащих ему одному. Наследник престола осмотрел эти табуны. Шестаков сделал ему подарок в количестве двухсот пятидесяти лучших коней, для выбора которых была организована комиссия специалистов. Отборные кони были погружены и отправлены в Петербург. Этот рассказ не был вымыслом. Уже будучи в Маньчжурии, я лично познакомился с Шестаковым, и он подтвердил, что это верно.

За роскошью забайкальский казак не гнался, несмотря на то, что средства позволяли. Одежду носил такую, чтобы была удобна для верховой езды. Не увлекался постройкой красивого дома. Это его, по-видимому, не интересовало, и соревнования в этом с другими казаками не было, зато соревнование в скотоводстве было развито. Любили выращивать коней-скакунов. Это им доставляло наслаждение. Очень часто устраивали конские бега, во время которых у них был общий праздник. Здесь они закладывали немалые суммы на своих лошадей.

Когда я узнал подлинную жизнь забайкальских казаков, я стал упрекать себя за своё неведение. О казаках я знал только по книгам, а чтобы их узнать подлинно, нужно было с ними пожить. Так и вся русская интеллигенция: мало знала русские народы, населяющие отдалённые части Российской империи, поэтому и не умела ценить своё русское богатство. Её больше влекли идеи Запада.

Бывало, соберутся эти казаки-скотоводы и начинают разбирать политику сегодняшнего дня: „А ведь Бог попутал наши умы. Разве нашему народу нужна революция? Иностранцы, наверное, над нами смеются. Дураки, мол, русские — царя убили…“

Каппелевская армия пришла в Приморье, не имея при себе огнестрельного оружия. Офицеры сумели привезти с собой револьверы не в кобуре, а в кармане. Шашки у офицеров и казаков были при себе. Пехотные полки были расквартированы первое время во Владивостоке, Никольск-Уссурийске и Раздольном, а казачьи полки были размещены по деревням. Население Приморской области состояло из казаков-уссурийцев, из старых, можно сказать, аборигенов и из переселенцев начала XX века. Эти переселенцы приехали из Украины. Сели они на эту землю крепко, основательно обрабатывая её. Построили не хутора, а большие сёла и деревни, которые были заселены земляками. Казачьи полки Оренбургского войска были размещены по этим деревням.

Прежде чем что-то сказать об этом народе, невольно вспоминаются слова великого русского мыслителя и критика Белинского:

„Невозможно представить себе народа без религиозных понятий, облечённых в формы богослужения. Невозможно представить себе народа, не имеющего одного общего языка, но ещё менее можно представить себе народа, не имеющего особенных, одному ему свойственных обычаев“.

Эти люди, живя на Украине, где много земель принадлежало помещикам, мало имели своей земли, а когда приехали в Приморскую область на земельные просторы, здесь они почувствовали свободу. Сами они рассказывали, что, приехав сюда, стали помещиками. За десять лет они успели построить школы и церкви в своих деревнях.

Мы пришли в деревню Павловку во время Великого поста. В это время было уже тепло, только в глубоких оврагах на северной стороне можно было увидеть снег, а на полях уже кипела работа. К страстной неделе посев уже был закончен. Сельскохозяйственный инвентарь был уже составлен под навесом переднего двора. На последней неделе Великого поста ежедневно был слышен колокольный звон к обедне и вечером к всенощному бдению.

На этой неделе говеющих было много, мужчин было больше. Редко среди них встретишь старушек. Женщины уже отговели на первой неделе или на крестопоклонной. Ученики всегда говели на страстной неделе. Как всё было продумано, проверено и строго, как по расписанию выполнялись все обязанности от учеников школьного возраста и старческого. Не было такой молодёжи, которая бы говорила, что будет замаливать грехи, когда состарятся, что часто мы слышим в эмиграции. Всю пасхальную неделю никто не работал.

Наступила Радоница — поминовение усопших. К этому дню была особая подготовка. Готовилось всё то, что любили усопшие за свою бытность. Готовили закуски разных сортов, пекли блины и вареники, крашеные яйца, и, конечно, не обходилось без горилки, запасы которой были в каждом доме. Ехали на кладбище всей семьёй, чтобы отслужить панихиду. В телеги загружали закуски, квас, засолы и всю семью. Приехав на кладбище, расстилали брезент и полога на начинающую зеленеть травку и раскладывали всё, что привезли с собой. Потом ждали священника, который быстро обходил могилки, чтобы отслужить литию. Могилок ещё было мало, больше детских. Кладбище новое, и люди не все старожилы.

Как только батюшка отслужил литию и благословил трапезу, семья приступала к поминовению усопших, начиная с просфоры и кутьи, а после этого начинали выпивать и закусывать. Радоница — это поминовение усопших — принимала форму пикника, поминали усопших друг у друга, и к вечеру уже крепко напивались, душа рвалась к песне и к веселью.

На кладбище петь было нельзя, поэтому, как только садились в телеги, затягивали на все голоса песни, и если лихо неслись кони, то они прокатывались по улицам на своих борзых с песней.

Были и такие люди, которые шли на кладбище пешком. Они возвращались домой, уже крепко подвыпивши горилки, в обнимку по нескольку человек и обязательно с украинской песней. Таков был обычай в день Радоницы.

На Красную горку справляли свадьбы. Время было свободное, особенно у тех, кто не проводил в это время построек, а делал только заготовку строительных материалов, а свадебная гулянка отнимала немало времени. У кого большое родство, свадебное гулянье продолжалось до двух недель. В таких случаях у них существовала определённая система. Весь мужской пол в эти дни до обеда успевал работать по хозяйству около дома, а женщины, в особенности те хозяйки, которые сегодня принимали гостей у себя, были заняты приготовлением закусок. Если начало свадьбы прошло без всяких шероховатостей и дружно, то они с первых же дней решали с общего согласия, у кого и в какой день собираться. Этот план у них не нарушался, ибо, чтобы принять гостей, надо много чего приготовить. „Если у Грицька были такие закуски, а я Павло, чем хуже Грицько?“ Ввиду того, что семьи были большие, гостей в каждом доме собиралось около сорока человек. За стол садились около двух часов дня, а разгонная чарка горилки могла быть только в 11–12 часов ночи. Гулянки, особенно свадебные, любили все женщины. Здесь они могли свободно веселиться и выпить горилки, как и мужики. В это же время они изучали рецепты друг у друга, определяли вкус закусок и печенья, и, конечно, каждая хозяйка старалась не ударить лицом в грязь.

По определению хозяйственных порядков здесь многие матери делали выбор для своего сынка — из которого дома ему можно взять жинку.

Такими же желанными гостями были наши казаки и офицеры. Ведь в каждом доме было таких квартирантов по четыре-пять человек. Большинство офицеров, соблюдая правила вежливости, не хотели своим присутствием нарушать, вернее, стеснять их свободу во время гулянки, но это им не удавалось.

Сама хозяйка наливала две рюмки крепкой настойки, ставила на поднос, подходила к вам, брала одну рюмку, выпивала всю до дна, опрокидывала её на поднос вверх дном и запевала:

Эх, выпила я, похилила,
Сама себя похвалила,
Що я паньского роду
Пью горилочку, як воду!

Этим она показывала пример, как нужно выпить эту рюмку. Не выпить нельзя, обидишь хозяйку, а выпил эту рюмку, значит, ты уже их гость, должен садиться за стол.

Общий вид деревни после Радоницы и свадеб был такой: у кого были свадьбы, там после обеда слышались весёлые голоса и песни, а кто не участвовал в свадебных гулянках, те работали с утра до вечера по дому и по хозяйству. Делали пристройки, ездили за брёвнами в лес, женщины вспахивали гряды в огороде, приготовляли парники для огурцов, сеяли лён, а что за зиму напряли, из этой пряжи надо было ставить кросна и ткать холсты.

У каждого дома на улице стояли козлы высотой в рост среднего человека. На эти козлы закатывали брёвна для распилки на доски. Эту разделку брёвен распиливал сам хозяин. У каждого многосемейного хозяина была своя продольная пила. Двадцатилетний сын вставал на низ, под бревно, и заменял пильщика-специалиста. Распиленный лес на доски разной толщины складывали в штабеля для просушки. Здесь проходили разделка брёвен и постройка домов.

Семьи у этих переселенцев были большие. Совсем не редкость встретить в одной семье трёх женатых сыновей, живущих всех в родительском доме. Всё это объясняется тем, что они приехали в этот край не так давно. Рассуждают они так: надо сначала потверже встать на ноги, а потом уже будем думать о выделении своих сыновей и общими силами будем им строить хаты.

Семейная дисциплина у них была строгая, можно сказать, чуть-чуть похожа на „Домострой“. Несмотря на то, что старший сын своим внешним видом почти похож на своего отца, а без разрешения батьки он ничего по своей личной инициативе делать не будет — всё по указанию отца. Такое явление удивляло многих из нас. В праздничные дни, когда ставили горилку на стол, отец наливал всем рюмки на стол, включая детей 5–6 лет, по рюмке заставлял выпить и этих малышей. Считалось, что, если дети приобщены к горилке с детства, не будут пьяницами, когда вырастут.

Мать — глава над снохами и дочерьми. У неё дисциплина даже строже, чем у отца. У каждой женщины в семье есть определённая обязанность, и никто не смеет её нарушить. Например, одна сидит за кроснами. Кросна — это упрощённый ткацкий станок с бердами и челноками. Такие станки были в каждой семье. Она ткёт холсты, половики, коврики. Другая ходит за скотом, доит коров, пропускает на сепараторе молоко, сбивает сметану на масло. Третья кормит свиней, домашнюю птицу, а мать сама с остальными на кухне у русской печи приучает своих дочек к стряпне и начинает готовить приданое для старшей дочери. Дивчина на возрасте, надо быть готовым к сватовству.

В больших семьях, я наблюдал сам, как во время обеда в рабочие дни младшая сноха накрывала на стол, наливала из большого чугунного котла в большую миску борщ. Все садились за стол и хлебали из этой миски деревянными ложками, а младшая сноха ела стоя, не имея права садиться. Она должна была есть и следить, чего не хватало на столе, как только чего-то не доставало на столе, она добавляла.

Еда у них была неплохая. В скоромные дни борщ с мясом, чаще со свининой, на второе — гречневая каша, залитая молоком. После такого обеда чая не было, подавался квас. Вот здесь и вспомним слова Белинского, которые так подошли бы к переселенцам с Украины: „Если у этих людей отнять религию и лишить их своих обычаев, разве можно бы увидеть в них такую полную жизнь в их материальном отношении, такую стройность семейной тишины, сохранившуюся семейную дисциплину, которая никого не угнетала, ещё более украшала семейную жизнь, свойственные им обращения друг с другом, природная мягкость в произношении слов, которые составляли гармонию“.

Я не слышал, чтобы они между собой ссорились, и не видел раздражённых лиц. Иногда видишь и чувствуешь сам, что уже достаточно причин для ссоры, а получается так, что вовремя переходят на шутки. Я говорю только о людях, крепко выпивших, а среди трезвых даже не услышишь споров. От этих переселенцев я слышал, что кредиты от правительства им отпускались на 49 лет, что давало им возможность развить сельское хозяйство. Они сами говорили, что приехали на поселение, имея в семье работников, они через десять лет становились богатыми людьми.

Теперь посмотрим, как жили старожилы, которые приехали в Приморскую область раньше — по своим проискам. Некоторые работали при постройке Уссурийской железной дороги и остались там на жительство, а многие раньше посылали туда своих ходоков и переезжали туда. Много коммерсантов привлекало к себе Приморье. Они вели там торговлю и оставались там навсегда. Эти старожилы обосновались там давно, они не похожи на переселенцев с Украины.

Семейная дисциплина у них не та, семьи у них гораздо меньше. Женатого сына отец долго при себе не держал, а отделял для самостоятельной жизни. Эти жители тоже занимались хлебопашеством. Много сеяли гречихи, занимались пчеловодством. Жители сёл и деревень, находящихся недалеко от маньчжурской границы, занимались контрабандой. Провозили по лесным тропам много спирту очищенного, около 90% крепости, китайскую чесучу и китайские шелка. Старожилы Приморской области — народ универсальный. Они ремесленники, многие из них имели кузнечные мастерские. Они коммерсанты, рыбаки, охотники. Урожай гречихи там был обильным.

Познакомившись с российским народом и с его материальными богатствами, так и хочется громко сказать: „Россию грабят все, кому не лень. Кто же до этого допустил? Большевики, революционеры, интеллигенция, которая себя считала и открыто называла «народниками», но сама не знала свой народ, а может быть, народ свой они не любили и не хотели знать“.

Сколько было в Сибири народных учителей в школах, которые жили на квартирах у крестьян-сибиряков, чалдонов. Один занимал горницу на полном пансионе, платил в месяц за всё 6 рублей, а жалование получал от 25 до 30 рублей в месяц. Жалование выплачивалось по желанию — в золотых рублях или в кредитных бумажках. И этот учитель, русский интеллигент, был революционером.

Во Владивостоке, в Никольск-Уссурийске и в Раздельном очень много проживало китайцев. Этот народ принадлежал к торговому классу. В упомянутых городах у них были специальные ряды магазинов и лавок со всевозможными товарами. Эти торговые ряды назывались китайским базаром. Царское правительство не запрещало им торговать, а также многие из них обрабатывали землю для посева. Народ очень трудолюбивый. Они жили лучше, чем на своей родине.

Как мне помнится, с 29 февраля у них наступает Новый год. Хозяина с семьёй и меня в том числе арендаторы пригласили на обед. Этот обед продолжался более трёх часов, причём всё это время нужно было беспрерывно есть, потому что блюда сменялись одно за другим, и если Вы не отведали одного или другого блюда, хозяева остаются очень обижены. За столом с нами сидели четыре компаньона, старшие по возрасту, а остальные компаньоны выполняли роль официантов. С полотенцем через плечо подносили из кухни новые и новые блюда.

Китайский Новый год не есть только религиозный обряд конфуцианства и поклонение их многочисленным богам. К Новому году они в обязательном порядке заканчивают все торговые и хозяйственные операции. Производят расчёты по всем долговым обязательствам, закрывают счета дебиторов и кредиторов, производят годовой учёт и баланс переносят в новые книги. Вся работа начинается снова в Новом году.

Празднование китайского Нового года продолжается целый месяц, только бедный класс, который не смог себя обеспечить к Новому году для „чифана“, празднует 15 дней, но последние 3 дня „праздник фонарей» празднуют все. Кухня у всех классов населения превосходная. Готовятся все лучшие блюда по вкусу и количеству. Живя ещё на своей русской земле, я побывал на китайском новогоднем обеде. Не помню, где я раньше прочел об отчёте международной выставки по кулинарии, которая имела место в 1910 году в Париже, на которой китайская кухня взяла первое место, поэтому на этот обед я шёл с большим интересом.

На этом обеде подали холодных и горячих 42 блюда и только после этого приступили к обеду. Во время закусок пили маленькими чашечками „ханьшин“ в подогретом виде. Надо отметить, что запах отвратительный, но стоит пригубить, большими глотками пить невозможно, запах исчезает и открывается звериный аппетит. Очередной обед состоял из 12 горячих блюд: из свинины, рыбы и курицы, обязательно китайские пельмени и последнее блюдо — традиционная рисовая сладкая каша, очевидно, приготовленная в сахарном сиропе. За этим обедом уже выпивки не полагается. После такого обеда на следующий день китайцы пьют только горячий чай. Жители Приморской области с китайцами жили очень дружно. Расовой дискриминации не было. Этому народу революция была не нужна…

Ледяной поход по озеру Байкал привел остатки Белой армии в Китай (Маньчжурию), многие ехали по железной дороге через Сибирь. Оказавшись за пределами России, разбитая Белая армия и поток людей, измученных тяготами отступления — холодом и болезнями, были приняты китайским правительством. Во время отступления многие переболели тифом, многие погибли. Командование Белой армии вынесло решение отступать. 22 декабря 1922 года был для нас днём глубокой грусти. Этот день не забудет ни один человек из участников дальневосточной Белой армии, да и его забыть нельзя тому, кто хотя немного любит свою родину. В этот день только тот не показал своих слёз, кто стыдился их и боялся показать свою слабость другим, а эта выдержка ложилась невыносимо тяжёлым камнем на сердце, отчего у многих произошел „шок“, оцепенение, что выражалось в молчании.

В этот день наш полк отходил в арьергарде, приближался уже к границе Китая. Около 12 часов дня на линии таможенного поста наши цепи Пластунского батальона и офицерского взвода дали последний салют по коннице красных, которая преследовала нас. Салют этот был дан, чтобы отбить конницу, которая могла нас прижать к границе, на которой были расположены китайские войска и где мы могли бы оказаться между двух огней. Конницу красных отбили, она отступила в беспорядке. Цепи наши сомкнули свои ряды, вышли на грунтовую дорогу, ружья на ремень и пошли по дороге к границе спокойным шагом.

И вот пришёл день, когда нам пришлось перейти китайскую границу. Артиллерийская канонада затихла, также стала стихать и ружейная стрельба, когда мы не дошли километров шесть или семь до города Маньчжурии. Изредка где-нибудь услышишь одиночный выстрел, но свиста пуль уже не стало. Это затишье, разбираясь логично, должно бы принести некоторое облегчение, что ты остался жив, а на самом деле получилось обратное. Это даже объяснить трудно. Охватило неожиданно такое чувство, от которого можно только плакать или кричать. Мы не были готовы к этой минуте сказать ПРОСТИ!

Кто не испытал аналогичных переживаний, тому трудно понять, что переживали мы в то время. Уйти со своей родной земли в чужую страну, куда нас никто не звал — было нелегко! Все богатства российские, которые были нажиты веками нашими предками, оставлялись в пользование победителя. Увидим ли мы тебя, Россия, такой, какой ты была — не знаем. С такими тяжёлыми мыслями мы находились в то время все, стараясь незаметным образом заглянуть друг другу в глаза, измерить его чувство страданий.

Подходим к границам Китая, и через Маньчжурию Белая армия движется на Владивосток. За городом Маньчжурия нас встречали китайские войска и отводили в определённый район, где было отведено место для сдачи огнестрельного оружия. Сотню казаков выстраивали в одну шеренгу с винтовками на плечо и с открытыми затворами. Медленно двигаясь сквозь строй китайских солдат, которые стояли шпалерами, наши солдаты сдавали оружие китайским офицерам, которые и указывали куда его складывать. После сдачи оружия полки направлялись в город для расквартирования. Квартиры были отведены в школах, городских театрах и в домах частных жителей.

Продолжительность стоянки в этом городе зависела от погрузки в эшелоны и отдыха коней. Пехотные части грузились и немедленно отправлялись. Конницу погрузить было невозможно — недоставало вагонов, поэтому некоторые полки отправлялись в походном порядке в город Хайлар.

Казакам было жаль расставаться с оружием. Они долго носили его за плечами, чистили и ухаживали за ним. Как за своими конями. Заботились главным образом о походе, о коне и о карабине. Карабин — это вид походной винтовки, но гораздо легче по весу и короче, поэтому этот вид ружья был принят в кавалерии.

Никакое правительство не позволит присутствие чужой вооружённой армии у себя на территории. Какие бы ни были дружественные договоры у Китая с царской Россией, наша армия была обязана подчиниться требованиям правительства трёх восточных провинций. Не сдавать оружия было нельзя, и так наша армия этому правительству наделала много хлопот и принесла большой материальный ущерб.

Для пропуска наших войск через всю Маньчжурию к станции Пограничная были сгруппированы китайские войска из всех трёх восточных провинций на Маньчжурскую железную дорогу. Железнодорожный транспорт был полностью использован для перевозки наших войск. Коммерческие операции по перевозке грузов были остановлены. Пассажирские поезда шли не по графику. На служащих железной дороги легла большая нагрузка, им пришлось работать лишние часы. Целая вереница поездов шла к станции Пограничная, а отсюда отправляли пассажирские поезда и все воинские эшелоны на станцию Гродеково. Это первая станция в Приморском крае.

Во время поездки нашей Дальневосточной армии по китайской территории на протяжении 1500 километров не было никаких эксцессов ни с жителями китайской национальности, ни со служащими железной дороги, несмотря на то что здесь, в Маньчжурии, большевиками была уже проведена большая работа.

Со дня революции прошло уже три года и девять месяцев. После Февральской революции пришла Октябрьская, а потом наступила Гражданская война, которая продолжалась более двух лет. Казалось бы, за такой период времени к России у китайского правительства должно бы быть утрачено доверие, но китайское правительство не нарушило старый договор, несмотря на то, что не извлекло для себя выгод. Белая армия, оказавшись на территории Китая, уже не являлась армией, как защитница старой России, что могло дать право китайскому правительству интернировать её на своей территории, но не пропускать в Приморье через всю Маньчжурию. Ведь прошли десятки тысяч солдат, казаков, офицеров и их семей беспрепятственно.

Если эти два государства — Россия и Китай — воскреснут, встанут на национальные ноги, то это добрососедское отношение Китая к русскому народу Россия не забудет».

В Китае папа смог устроить свою жизнь, и наша семья жила там спокойно и счастливо. Но всем нам, беженцам из России, пришлось покинуть после Второй Мировой войны Китай, ставший коммунистическим. Перед нами тогда стоял выбор: ехать на целину, поскольку Хрущёв «простил» нас и пригласил в СССР, или ехать за рубеж. Для нас с мужем, родителей единственной дочери, выбор был очень сложным. Мой папа прислал нам письмо, в котором писал: «Я, офицер Белой Армии, присягал императору и ехать в Советский Союз я не могу. Я не могу и не хочу изменить присяге, и Тонечка (моя мама. — Прим, авт.) полностью поддерживает это решение». На нас влиять, как он пишет в письме, не имеет морального права — куда нам ехать. Мы были молоды и, поддавшись влиянию советской пропаганды, объяты патриотизмом. Можно было понять наш энтузиазм и стремление ехать на свою историческую родину, встать на русскую землю, прикоснуться к русской культуре, работать на страну. Папино же твёрдое решение остаться в Китае вызвало не только тревогу, но ужас.

Но Господь распорядился нашей судьбой. Случилось так, что мы оказались в Австралии вместе с нашими родителями. Приехав в Австралию, мы все погрузились в поиски работы: я — в госпиталь, Вова сначала был чертёжником, мама пошла на пошивочную фабрику, а папа — на кожевенный завод. Работа была большим благом для всех. Государство нам не помогало в то время. Папа чувствовал себя счастливым, что смог принимать участие в накоплении средств для депозита на покупку скромного жилья. Но радость папы продлилась недолго. У него от химического состава красок для кожи развилась болезнь ногтей, и его быстро уволили. В то время, в 1957–1958 годах, не было никакой защиты для рабочих при несчастных случаях. Мама продолжала работать на фабрике, но недолго. Фабрика сгорела, и мама тоже осталась без работы. Они оба очень переживали и решили купить маленькую ферму, чтобы содержать себя. Денег было мало — ферма в 9 акров, 4 коровы, два озера и недостроенный маленький дом. Когда столкнулись с реальностью, поняли, что ферма может дать семье немного молока, сметаны и творога, но было самое главное — это было здоровье Марины, нашей девочки. Она легко была подвержена простудам, часто продолжительным. Мы с Вовой работали в Джелонге, у меня был дробный график, т. е. я начинала рано утром до часу дня, потом перерыв и снова с трёх часов до семи. Вова работал уже, как инженер, на полную ставку. Ездить каждый день нам на ферму 25 километров на старой машине было нереально. Таким образом, Марина жила на ферме с бабушкой и дедушкой, ходила в деревенскую школу и до сих пор считает, что это было её самое счастливое время. Папа занимался с Мариной, мама играла и кормила здоровой пищей, свежими сливками с добавлением шоколада и называла это мороженым. Здоровье Марины быстро поправилось, но скучала она о нас очень, а обо мне и нечего говорить. Мы приезжали на ферму два раза в неделю и оба страдали. Нелегки первые шаги эмиграции! Долго так продолжаться не могло. Подкопили денег, продали ферму и купили скромный домик в Джелонге. Марина пошла в школу, мы с мужем — на работе, мама ведёт хозяйство, папа ей помогает, наконец, мы все вместе.

Папа очень любил гостей, особенно неожиданных. Он — эстет по натуре. Всегда одет опрятно, побрит, от него веяло чистотой. Сейчас могу сказать — чистотой физической и духовной. Мы жили в доме с оградой и большими воротами, и как только открывались большие ворота (а значит, кто-то приехал), папа моментально переодевался в парадную сорочку и брюки и с радостной улыбкой принимал гостей.

Ещё одна его черта: он внезапно бросил курить, но никогда не запрещал другим курить в его присутствии. Несмотря на то что он никогда не пил, папа всегда заботился о том, чтобы на столе была выпивка, и сам угощал и поощрял тосты. Он был чрезвычайно деликатен.

Более всего страдал папа о потерянной родине, но никогда не входил в бурные политические споры, а тихонько уходил в свою комнату и писал, заполняя одну тетрадь за другой своими воспоминаниями. Я не особенно интересовалась, не вникала в историю его жизни, не задавала вопросов, о чём сейчас очень жалею. Его мемуары [4] мы издали только после его смерти.

Его постигла страшная болезнь — рак горла. И когда я рыдала у его кровати и безнадежно спрашивала: «Почему, почему такая страшная болезнь, которая несёт столько страданий, а не просто сердечный припадок?», он мне говорил: «Галочка, я благодарю Бога, за то, что я сейчас могу подготовиться к смерти, осмыслить свою жизнь». Да, он умер как истинный христианин.

А мы, молодые, легкомысленные, занятые своей жизнью, работой, воспитанием ребёнка, даже не подозревали, какой человек около нас.

Истинный патриот своей Родины, перенесший все ужасы мировой и Гражданской войны. Только сейчас я поняла, почему книга моего отца получила такой резонанс в России и почему она переиздана и в Воронеже, и в Иркутске, и в Чите. Это честные воспоминания очевидца, современника событий, событий страшных и жестоких. Но, описывая их, папа только констатирует факты и даже к врагу остается справедливым.

Спасибо тебе за правду, мой дорогой папа!

Жизнь в Харбине

Был ли на свете город с населением только 40–50 тысяч жителей, который из своей среды мог бы выделить кадры профессуры для четырёх высших учебных заведений, преподавателей для шестнадцати средних школ, для двух зубоврачебных школ, для медицинского техникума, для строительного техникума, для богословских курсов, для высшей музыкальной школы, кадры медицинских работников для трёх больниц, музыкантов для симфонического оркестра, артистов для оперного, опереточного и драматического театров со своим кордебалетом, костюмами и декорациями? Город, который содержал двадцать храмов с причтом в каждом из них и хором. Город, который издавал две-три ежедневных газеты, два еженедельных журнала, причём всё это без всякой помощи со стороны государства и муниципалитета.

В первой половине XX века такой город существовал. Это крупнейший центр русской эмиграции на Дальнем Востоке — Харбин. История Харбина неразрывно связана с историей Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) — южной ветки Транссибирской магистрали, проходившей по территории Маньчжурии (Северо-Восточный Китай) и соединявшей Забайкалье с Владивостоком и Порт-Артуром. Дорога построена в 1897–1903 годах.

Харбин был основан русскими переселенцами на южном берегу реки Сунгари в 1898 году как железнодорожная станция. Одним из основателей города был Николай Сергеевич Свиягин (1856–1924), руководивший строительством КВЖД. Первые харбинские русские были в основном строителями и служащими КВЖД и переехали в Харбин для работы на железной дороге. К 1913 году город был фактически русской колонией для строительства и ремонта КВЖД.

Железная дорога считалась совместным российско-китайским предприятием, которому китайское правительство предоставило землю вдоль всего полотна. Отведённая полоса называлась «полосой отчуждения» (ширина 9 верст по сторонам от линии). В её пределах действовали свои законы и были созданы специальная полиция, суды и органы управления. Харбин был административным центром всей полосы отчуждения. Здесь разместились заводы, банки, фабрики и представительства всевозможных фирм.

В начале 20-х годов центр Маньчжурии стал ещё и центром русской эмиграции. В результате революции и Гражданской войны более ста тысяч эмигрантов осели в Харбине: солдаты и офицеры, участвовавшие в белом движении, члены и служащие правительств Сибири и Дальнего Востока, интеллигенция и самые обычные люди.

Исследователи отмечают, что это был единственный город, где до середины XX века сохранялись и старая русская культура, и настоящий русский уклад жизни. В Советском Союзе традиционный русский уклад был полностью уничтожен, в Париже и Нью-Йорке изменён до неузнаваемости, и только в Харбине всё оставалось по-прежнему: купола православных церквей, рождественские ёлки, румяные гимназистки, катание на санках, поездки на дачи, неспешные беседы за вечерним чаем и обращения по имени-отчеству. Люди ходили на службу и исправно получали жалование. Вокруг Харбина группировалась вся культурная жизнь Маньчжурии. Среди эмигрантов из России оказалось много представителей русской культуры, чьи имена были известны на родине и за рубежом.

В обзоре церковной жизни Харбина протоиерей Николай Карыпов пишет, что жизнь Русской Православной Церкви можно разбить на следующие периоды, соответствующие изменениям во внешнеполитических государственных условиях. Первый период — с 1898 по 1917 год, второй — с 1917 по 1931 год (японская оккупация Манчжурии), третий — с 1931 по август 1945 года, четвёртый — с 1945 до 1960-х годов, то есть до почти полного исхода русской эмиграции из Харбина и других мест Китая.

Расцвет церковной жизни Харбина — это 20-е годы. Строились храмы: Свято Николаевский собор, Софийская церковь, Иверская церковь, Благовещенская и многие другие.

Русское население Харбина имело уникальную способность сохранить многие черты дореволюционной русской церковной жизни. Наша семья не была исключением. Она была патриархальной и традиционной. Соблюдались все праздники, традиции, связанные с этими событиями. Великий пост, Страстная неделя, говение всей школой, благоговейное настроение в соответствии с этими событиями, напоминающими нам о страданиях Христа, а потом — Пасха! Я, как сейчас, помню торжественную заутреню в Свято-Николаевском соборе, последняя Пасха перед нашим отъездом в Австралию. Пасха! Храм ярко освещён, паникадило заливает светом весь храм, белое облачение храма и священнослужителей создают особую красоту света и радости. «Христос Воскресе!» — «Воистину Воскресе!» — слышится по всему храму. Полное ликование! Все счастливы, все улыбаются, и на лицах не видно следов усталости, а ведь сколько сил затрачено для подготовки к празднику, усталости как не бывало. Лица одухотворённые, светлые.

Эту заутреню служил митрополит Нестор, экзарх Московской патриархии, в сослужении с владыкой Никандром и целым рядом священников. Два замечательных диакона — отец Семён Коростелёв (тенор) и О. Овчинкин (бас) — вносили особую торжественность в богослужение. Хор создавал атмосферу неземной красоты. Когда митрополит Нестор после каждого возгласа «Христос Воскресе!» поднимал свечу — хрустальные чётки в его руке переливались всеми цветами радуги. Эту деталь я запомнила на всю жизнь.

Много радости приносил нам этот светлый праздник, а сколько трудов было положено на его подготовку. Генеральная уборка в доме, шторы, салфетки и всё, что украшало очаг, стиралось, крахмалилось, и в те времена, о которых я пишу, это была труднейшая работа. То же самое происходило и во время подготовки к Рождеству.

Выпечка куличей, глазировка, окраска яиц, украшение тортов, приготовление сырной пасхи тоже является важным этапом к подготовке к Пасхе. Тут уже выявляется артистичность каждой хозяйки, а в первый день Пасхи, в воскресенье, накрывается стол для приёма визитёров. Мужчины поздравляют дам. Визиты короткие, нужно поздравить всех, чтобы никого не обидеть. Хозяйки считают, сколько было визитёров, и соревнуются между собой, у кого больше. В дома приходил церковный хор и приносил весть о воскресении Христа, священник с крестом в своём приходе обходил дома и приветствовал взрослых и детей. Детям ставили качели, разрешали залезать на колокольню и звонить в колокола в первый день Пасхи. Дети бились крашеными яичками, съедали их, и вечером детский врач оказывал скорую помощь ребятишкам, которые заболевали от переедания сластей и яичек.

Рождество тоже праздновалось торжественно. Дома, квартиры подвергались тщательной уборке, украшались, и запах свежей ёлочки наполнял дом своим ароматом. Елку украшали в сочельник ночью, пока дети спят, а рано утром уже приходят славильщики. Поют рождественский тропарь, получают сладости, орехи, печенье и деньги. Вечером приходят уже детки постарше со звездой. Это лёгкая конструкция в форме звезды, обклеенная разноцветной бумагой, в которой внутри стоят зажжённая свеча и картинка с изображением младенца Христа в яслях. Они тоже поют тропарь и получают сладости и деньги.

Визитёры приходят так же, как и на Пасху, а следующий день — дамский. Дамы собираются в течение дня, а к вечеру приходят мужья и продолжают праздновать уже за ужином.

Для детей в каждом доме, богатом или бедном, отмечается «ёлка». Установлена очередь, детей много, а «ёлки» должны быть проведены до Крещения, то есть до 19 января. Мамы приводят детей, там уже готовы мешочки с конфетами, орехами, печеньем и обязательно мандарин для каждого ребёнка. Мамы делают бумажные колпаки, и дети в этих колпаках ждут прихода Деда Мороза, который раздаёт детям приготовленные мамой мешочки, после того как они расскажут стишок или споют песенку. Вот так развлекались детки во время святок. Катанье в санках или на коньках было тоже доступно ребятишкам. В роли Деда Мороза обычно выступал знакомый семье мужчина, но детям узнать его было трудно. Борода, усы и брови, сделанные из белой ваты, скрывали лицо.

А затем Крещение. Г. В. Мелихов в своей книге «Белый Харбин» пишет: «До 1921 года „Иорданий“ в Харбине не бывало. На крещение они сооружались по всем харбинским церквям и там же производилось водосвятие. 19 января 1921 года — первая „Иордань“ на Сунгари».

Было очень торжественно, когда крестные ходы из близлежащих храмов соединялись и подходили к Благовещенскому храму. Соединённые крестные ходы в тридцатиградусный мороз под звон колоколов с хоругвями и иконами плавно движутся к Сунгари. Пение объединённого хора, блеск золота икон, хоругвей и облачений священнослужителей вызывают духовный подъём и восторг. Искрящийся под солнечными лучами снег, блеск восьмиконечного ледяного креста, из чистого льда престол и ледяная арка, символизирующая Царские врата с двумя голубями, тоже сооружённые изо льда, с множеством народа создают необыкновенную картину, которую, раз увидев, забыть нельзя. Купель, от которой идёт вырубленный во льду крест, а дальше идёт бассейн-купель для верующих купальщиков.

Наступает торжественный момент. Под пение тропаря «Во Иордане крещающуся тебе, Господи» священнослужитель опускает в купель крест, тонкий слой льда пробивается ломом и высеченный крест наполняется водой. В этот момент выпущенные из рук голуби кружатся над «Иорданью».

В большом количестве верующие, осенив себя крестным знамением, опускаются в купель, в том числе и я. Вокруг купели разложена солома, чтобы не приморозить ноги, при выходе из купели рядом стоящие люди всегда дадут руку помощи, чтобы не поскользнуться. Одеваются разумно. Лучше всего валенки, чтобы быстро всунуть ноги, халат, чтобы под его прикрытием суметь снять мокрый купальник, и домой на рикше! На столе традиционные пельмени. Необходимо отметить, что такое шествие и несметное количество людей на Китайской улице мешали нормальному потоку движения. Городской транспорт нарушал своё расписание, и в разных местах города образовывались пробки. В целях соблюдения порядка чины китайской полиции цепью охраняли этот крестный ход на всём его протяжении. Хочу отметить, что в отдалённых от Сунгари храмах водосвятие тоже происходило в специально сооружённых для этой цели «Иорданях».

Уместно будет рассказать о том, как отмечалась Радоница в Харбине. На десятый день после Пасхи, во вторник, во всех православных храмах города служатся панихиды. После панихиды все направляются на кладбище, чтобы на могилках своих близких отслужить литию и помянуть усопших. По старой традиции приносят с собой кутью, еду, какую-то выпивку. В этот день обычно направляли специальные автобусы, чтобы подвезти публику к Успенскому кладбищу. Священники приезжали из всех храмов города и по завершении всех молитв на могилах усопших, в храме Успения Пресвятой Богородицы служили общую панихиду обо всех покойных и безродных. Надо сказать, что в этот день местные власти обеспечивали порядок движения автобусов, трамваев и пешеходов.

Судьба Успенского храма и кладбища оказалась плачевной, я бы сказала, трагической. Во время «культурной революции» храм был снесён, плитами от снесённых памятников китайцы вымостили улицы, кладбище было выровнено. На его месте разбили парк. Вся история русского Харбина и Маньчжурии в целом была сметена с лица земли. Памятники Успенского кладбища и Покровского унесли огромный пласт истории о великих людях: строителях КВЖД, героях русско-японской войны. На этих кладбищах покоились русские строители городов и посёлков — люди, которые принесли высокую культуру в области промышленности, сельского хозяйства, науки, народного просвещения. Они открывали русские школы, институты, и тысячи выпускников этих учебных заведений сейчас с честью работают во многих странах мира.

Очевидцы рассказывали, как, проходя по улицам Харбина, видели каменные плиты, которыми были вымощены улицы и тротуары, с именами их близких и знакомых.

Хочется закончить обзор нашей христианской жизни там воспоминанием о светлом и великом празднике Благовещения. Этот праздник был очень запоминающимся нам, девочкам. В этот праздник птица гнезда не вьёт, девица косы не плетёт, поэтому мы заплетали косы накануне праздника — выполняли этот наказ буквально!

Любили Вербное воскресенье. Вечером с пучками вербы, украшенными цветами и свечами, благоговейно стояли в церкви во время всенощного бдения, и богослужение, несмотря на чёрное облачение храма и духовенства, освещалось несметным количеством свечей и цветов, как бы предвещало грядущий праздник — Пасху.

А теперь расскажу о светской жизни Харбина тех времен, используя материалы трудов Е. П. Таскиной, Г. В. Мелихова, свидетелей и участников событий и свои личные воспоминания.

Первая русская школа была открыта в Харбине в 1898 году на средства КВЖД, а в 1906 году при управлении дороги учредили специальный учебный отдел. К тому времени насчитывалось уже 16 школ, в которых обучалось 1886 учащихся и преподавало 38 учителей.

В начале 1906 года открылось два коммерческих училища (мужское и женское), известные впоследствии своим высоким уровнем подготовки.

Следует упомянуть, что развитие среднего образования в Харбине шло и по линии частной инициативы. Уже в те годы существовали гимназии Оксаковской и Гинерозовой. В 30-е и 40-е годы в Харбине были английские школы, американская методическая гимназия, поляки имели свою гимназию. Немецкая колония тоже имела свою школу, где дети получали образование на родном языке.

В 1904–1905 годах в Харбине появился первый театр. Он находился на Пристани. Его создателем был русский антрепренёр И. М. Арнольдов. Вплоть до Первой мировой войны Арнольдов привозил в Харбин много знаменитостей. На подмостках этого театра выступали Надежда Плевицкая, Варя Панина, знаменитая Анастасия Вяльцева.

В ту пору в Харбине ещё не существовало сильных актёрских коллективов, и формировали театральную атмосферу города и развивали вкус публики именитые актёры, приезжавшие на гастроли. Грандиозным событием стал приезд в 1909 году Веры Фёдоровны Комиссаржевской. Харбин с восторгом встречал уже всемирно известную драматическую актрису в расцвете своего дарования. В те годы приезжали в Харбин и другие известные актёры — Днепрова, Давыдов, Варламов, Григорий Ге, Рощина-Инсарова. В марте 1911 года на сцене Коммерческого собрания проходили гастроли С. В. Ланского и его труппы. В апреле в Харбине гастролировал П. Н. Орленев. Артист выступал в своей коронной роли царя Фёдора Иоанновича. В мае начал свои выступления артист Императорских театров В. П. Долматов. На гастрольной афише были спектакли «Свадьба Кречинского», «Усмирение строптивой», «Корнет Отлетаев», «Испанский дворянин», «Первая муха» и «Лес» Островского, в котором Долматов исполнял роль Несчастливцева.

Первыми режиссёрами своей самостоятельной драмы в городе были Залесов и Аблов. В составе городской труппы играли многие артисты императорских театров.

В 1911 году центр театральной жизни переносится в Желсоб. Одним из культурных центров Харбина был всем известный и всеми любимый Желсоб (железнодорожное собрание). Здание Желсоба было построено в 1911 году на Большом проспекте. В здании имелись большой зал на 1500 мест с вращающейся сценой, два малых зала, два фойе, библиотека, ресторан с зимним садом. Летние концерты часто проводились в саду, где находилась раковина (сцена) для выступающих.

Расцвет Желсоба прежде всего связан с симфоническим оркестром и оперой. В Харбинском симфоническом оркестре всегда были собраны блестящие музыкальные силы, и по своему составу он смело мог конкурировать с лучшими европейскими коллективами. В период с 1920 по 1924 год ставились оперные спектакли с такими прославленными приезжими исполнителями, как басы Касторский, Мозжухин, брат киноактёра Ивана Мозжухина, сопрано Липковская. Осенью 1927 года с большой группой артистов приехал в Харбин Лемешев. Сезон открылся «Князем Игорем». А через неделю шёл «Евгений Онегин», где Лемешев пел арию Ленского. В Харбине он выступал два сезона — в 1927–1929 годах. В репертуаре преобладала русская классика: «Руслан и Людмила», «Снегурочка», «Хованщина». Из опер западноевропейских композиторов шли «Кармен», «Сивильский цирюльник», «Травиата». Приезжали гастролёры из Европы. В сезон 1929–1930 годов в Харбине пели итальянские оперные артисты Де-Альби и Реалли. Побывала здесь и опера из Неаполя — театр «Сан Карло».

Большой популярностью пользовалось в Харбине и цыганское пение. В январе 1913 года пела популярная исполнительница цыганских романсов А. В. Ильманова, затем состоялся концерт цыганских песен другой певицы — Насти Поляковой. Позднее украшали харбинскую сцену братья Мунцевы. Леонид Мунцев — исполнитель цыганских песен и романсов, а Евгений Мунцев — обладатель великолепного тенора, тонкий исполнитель романсов и оперных арий. Те, кому посчастливилось слышать его, до сих пор вспоминают с восторгом его голос и манеру исполнения. Он был непревзойдённым исполнителем арии Ленского.

В 1912 году в Харбине отмечали 75-летие со дня смерти А. С. Пушкина. В воскресенье, 29 января, было проведено «Юбилейное утро» памяти поэта. Для учащихся всех школ города ставился спектакль «Борис Годунов». В 1937 году — одном из 13 тяжелейших лет японской оккупации Манчжурии — харбинцы отмечали 100-летие со дня гибели поэта. По этому случаю был издан альбом автотипий «Пушкин и его время». Харбин 1911–1913 годов был знаком с лучшими образцами циркового искусства. Здесь в это время выступали А. Л. Дуров, чета Камакич, Л. Ф. Изако.

Надо сказать, что, кроме Желсоба, в городе стали появляться и другие театры, где проводились концерты. В 1913 году открылся театр «Модерн» на Пристани. Появление театра «Модерн» ещё более расширило возможности для работы местных театральных коллективов. Его трёхъярусный зал вмещал свыше 1000 зрителей. Здесь ставились балетные спектакли и оперетты, различные театральные постановки, демонстрировались кинофильмы. В малом зале устраивались камерные концерты. В здании «Модерн» находилась известная в городе гостиница — та, в которой останавливался в 1936 году Ф. И. Шаляпин. Большую драматическую группу организовал режиссёр и артист А. С. Орлов. Около десяти лет вокруг него группировались лучшие артистические силы города. Молодая смена проходила подготовку в студии под руководством бывшей артистки МХАТ Е. Н. Корнаковой-Бринер. В той студии училось много актёров, ставших впоследствии профессионалами. Кстати, её пасынок Юл Бринер писал, что она сыграла огромную роль в развитии его артистической карьеры.

Время создания высших учебных заведений в Харбине — 20-е годы. Железная дорога тогда нуждалась в специалистах высокой квалификации: инженерах, экономистах, юристах, хорошо знающих местную специфику русско-китайского города, экономику края, международное право. В те годы и возникли самые крупные учебные заведения — Харбинский политехнический институт и Харбинский юридический факультет.

В этот период времени лик Харбина резко изменился, сюда стали прибывать беженцы из России в связи с отступлением армии адмирала Колчака, и стали оседать чины Белой армии. Среди прибывших в Харбин были люди разных положений и званий, но большую часть составляла интеллигенция: архиереи и священники, профессора разных российских университетов и преподаватели средних школ, врачи, журналисты, писатели и поэты, артисты оперы, оперетты, балета и драмы. И жизнь закипела!!!

С волной эмиграции в Харбине возросло число артистов и музыкантов, что позволило не только поддерживать на должном уровне культурную жизнь в городе, но и создавать новые коллективы, открывать музыкальные учебные заведения, где, получив образование, молодые люди становились известными. Так, в 1921 году в Харбине открылась первая музыкальная школа, в 1924 году — Высшая музыкальная школа. Знаменитый Олег Лундстрем кончил музыкальный техникум в Харбине, затем со своим джаз-оркестром уехал в Шанхай, а позднее — в Советский Союз. Его творческая жизнь сложилась счастливо. Не каждому руководителю музыкального коллектива удаётся оставаться бессменно на посту более полувека.

В культурной жизни Харбина особое место занимало церковное пение. Несколько раз в году устраивались концерты духовной музыки объединённых хоров. Проведение таких концертов вошло в традицию. Исполнялись духовные сочинения композиторов, чьи имена составляют гордость нашего отечества: Чайковского, Бортнянского, Чеснокова, Архангельского, Гречанинова. Из приезжающих на гастроли хоровых ансамблей стоит упомянуть Донской казачий хор имени Платова под управлением Кострюкова.

Увенчанные популярностью и славой артисты вызывали особый восторг среди харбинцев. Так встречали, например, Александра Вертинского. Всем известно, что Вертинский — особое, уникальное явление в истории русской эстрады. Уникальна и вся его творческая судьба. Он снискал популярность ещё в России до Первой мировой войны, но пик его славы пришёлся на период эмиграции. В 40-х годах он вернулся на родину, продолжал петь.

Но, пожалуй, среди всех гастролёров, представлявших русское искусство в Харбине, наибольший успех выпал на долю Фёдора Ивановича Шаляпина. В Харбин Шаляпин приехал в марте 1936 года. На вокзале певца забросали цветами. В отель «Модерн» он ехал в сопровождении десяти лимузинов. Харбин охватило всеобщее ликование. Великих людей всегда сопровождают овации, цветы, восторги, излияния чувств — такова человеческая природа. Но в ажиотаже и эмоциональном накале харбинцев было ещё и другое — чувство гордости за талант русского артиста, восторг от соприкосновения с великим искусством, сознание принадлежности к русской культуре.

К 40-м годам гастроли прекратились, многие музыканты уехали ещё в середине 30-х годов, однако культурная жизнь не замерла — появились новые молодые силы, успевшие получить образование и проявить себя. Помимо спектаклей, которые харбинская публика старалась не пропускать, оперную музыку исполняли и по местному радио. Летом в 1943 году прозвучала опера «Сказки Гофмана», где пела Ачаир-Добротворская.

Большой отрадой для любителей музыки была также харбинская оперетта. В 40-е годы блистали на сцене Н. Гайдарова (Турбина), А. Лысцова, В. Турчанинов (Лавров). Судьба Лаврова заслуживает того, чтобы на ней остановиться подробнее — она как бы впитала в себя самые драматические черты жизни первой половины столетия. Сын священника, чудом уцелевший в момент рождения (он родился в поезде у больной тифом матери в 1920 году по дороге в Маньчжурию), Лавров получил образование на станции Маньчжурия и в Харбине. После окончания средней школы поступил на коммерческий факультет Северо-Маньчжурского университета, но прекрасные голосовые данные, внешность, обаяние привели его на сцену. Он выступал в ведущих ролях во многих театральных постановках, а в оперетте — незабываемым премьером. Самой яркой ролью в оперетте была роль Данилы в «Весёлой вдове». Пройдёт немало лет, включая годы тяжёлых испытаний (незаконная репрессия в 1945 году, лагеря и подмостки «крепостного театра»), а он, исполнив на родине много ролей, став заслуженным артистом РСФСР и режиссёром музыкального театра в Омске, всё так же будет с блеском играть Данилу в этой оперетте. Из старшего поколения артистов нельзя не упомянуть Н. Е. Энгельгардт. Двадцать с лишним лет она провела на харбинской сцене как артистка и как режиссёр.

В 1938 году в Харбин приехал замечательный актёр и режиссёр В. И. Томский. Он организовал труппу, которая уже в первый сезон сыграла под его руководством восемнадцать спектаклей. В репертуар входили пьесы А. П. Чехова, В. И. Немировича-Данченко, Сумбатова-Южина, Судермана, Ибсена, Островского. В трудные 40-е годы драматическими коллективами Харбина было поставлено много спектаклей на историческую тему. «Правительницу Софью» П. Паленого и В. Крылова поставила талантливая актриса и режиссёр В. В. Панова. Харбин увидел в постановке Томского «Царя Фёдора», «Холопова», «Сказку жизни» и многое другое. Неизменным успехом пользовались у харбинцев пьесы Островского «Доходное место», «Василиса Дементьевна», «Дикарка» и другие. В них блистали своей игрой В. Панова, Л. Тетюкова, О. Яновская, Е. Марулина, П. Дьяков и сам В. И. Томский. В последние годы появилась молодая Т. Бугаева, сыгравшая успешно много ролей. В Мельбурне до недавнего времени жила артистка, которая в молодости прикоснулась к этому миру искусства и имела счастье быть ученицей В. И. Томского, — О. Ф. Винокурова (урождённая княжна Ухтомская). Нельзя не отметить талантливейшую Аллу Светланову, которая не только отлично справлялась с разными ролями, но была автором пьес «Во имя твое», «Мы». Имена режиссеров Томского, Пановой, артистки Васильевой-Лебедевой, Южиной тесно связаны с самим существованием харбинского театра.

После 1945 года, после репрессии Турчанинова и отъезда лирической героини А. Лысцовой, состав оперетты изменился. Роли героев стали исполнять Н. Тол охов и К. Мавридис. Оба актёра обладали всеми данными для оперетты: хорошим баритоном, прекрасным исполнением ролей и сценической внешностью. К. Мавридис ещё много лет радовал публику Сиднея своими выступлениями на сиднейской сцене.

Хочется отдельно рассказать о талантливейшей артистке оперетты Нине Гайдаровой. Субретка Гайдарова покоряла харбинцев своей игрой на протяжении многих лет. Красивая, живая, изящная, она оставила неизгладимый образ в моей памяти. Нина Гайдарова (Турбина) в 1942 году пела в четырёх операх: в опере «Евгений Онегин» (Ольга), в «Пиковой даме» (Полина), в опере «Запорожец за Дунаем» (Оксана), в опере «Фауст» (Нина пела Зибеля). Нина Гайдарова продолжала свою артистическую деятельность в Австралии в Сиднее. Своих поклонников имели и украинские оперетты, ставившиеся на сцене Украинского дома.

Постепенно набирало силы в Харбине и искусство балета. Прикосновением к искусству Терпсихоры харбинцы обязаны прекрасным педагогам и постановщикам: Андреевой, бывшему балетмейстеру российских оперных театров Е. В. Квятковской, в прошлом артисту Императорского московского балета И. П. Феоктистову, питомцу балетной школы при Мариинском театре В. К. Ижевскому. Они воспитали в Харбине целое поколение способных артистов балета, что дало возможность ставить не только танцы, но и отдельные балетные спектакли. Событиями театральной жизни Харбина в разные годы стали спектакли «Лебединое озеро», «Коппелия», «Спящая красавица», «Раймонда», «Щелкунчик» и многие другие.

Прима-балерина Н. Нездвецкая, солистка перечисленных балетов, блистала на харбинской сцене в течение многих лет. О ней писали: «Н. Нездвецкая в „Адажио“ из „Лебединого озера“ вызвала бурю восторга. Она в этом танце выявила все свои блестящие данные — гибкость, ритмичность, чёткость, изумительно мягкую пластику движений, лёгкость и изящество хорошо усвоенной классической школы, выразительность рук — и исполнила созданный ею образ с огнём внутреннего творческого горения». После 1945 года ей довелось преподавать в академии Лу-Сяня, Институте оперы и балета Харбина, Институте искусств города Хэфея и в Пекине. В Австралии Нина Нездвецкая, имея звание профессора, преподавала в Австралийской балетной школе при Австралийском балете, а затем в Викторианском балете.

Одной из учениц Квятковской была известная на Дальнем Востоке Нина Кожевникова. Сейчас она живёт в Австралии. Её имя не забыто. О ней много написано в книгах по балетному искусству японского автора, создателя классического балета в Токио (кстати, сам автор тоже ученик Квятковской).

Хочется ещё сказать несколько слов о программах «Экран и сцена». В праздничные дни в «Модерне» давались киноконцерты, то есть кинофильм и дивертисмент. Дивертисмент всегда был частью праздника, растянувшегося на много часов, а за ним был и кинофильм. Кино в то время для харбинцев являлось не только развлечением, оно было окном в мир. В фильмах того времени всегда побеждало добро и предпочтение отдавалось красоте. Западных кинозвёзд очень любили, особенно голливудских. Читали о них в американском журнале «Фотоплей», светские истории о них печатались в «Рубеже», многие харбинцы даже писали любимым артистам письма и, что удивительно, получали ответы. В то время артисты Голливуда завоёвывали популярность путём переписки с поклонниками и поклонницами из разных стран мира.

Нельзя не упомянуть о харбинской эстраде. Харбинскую публику радовали такие исполнители, как Владимир Соколов, Галина Ициксон, Тамара Фамилиант и неповторимая исполнительница романсов Вера Виноградова. Её необыкновенный тембр голоса, темперамент и манера исполнения всегда вызывали в публике восторг.

Хочется писать о Харбине больше. Это нескончаемая тема, это светлые воспоминания, но приходится заканчивать.

Всегда радуйтесь

Великопостные размышления, прослушивание лекций известных церковнослужителей, таких как митрополит Илларион Алфеев, заставили меня задуматься и переосмыслить свою жизнь. Его беседы о любви, беседы о радости, в которых он цитирует Серафима Саровского, о браке, о воспитании детей и о грехе уныния всколыхнули мою память об одной женщине, которая или в силу своего характера, или следуя учению церкви, всегда радовалась.

Это было в Харбине. Впервые я увидела её в доме моей крёстной. Старенькая, худенькая женщина, улыбчивая и весёлая. Звали её Александра Ивановна. Одета она была всегда в старое чёрное платье, а стоптанные туфли завершали её туалет. Лет ей было за семьдесят. У неё был муж — Сергей Петрович. Он был значительно моложе, преподавал математику в средней школе и получал скудное жалование.

Эмигрантская жизнь для большинства людей была очень трудной. Эта семья явно нуждалась, но жалоб на свою судьбу мы от них не слышали. Моя крёстная была в то время молодой, красивой женщиной, счастливой в браке. Муж её очень любил, они были обеспечены, имели известный в Харбине и за его пределами мыловаренный завод. Но у них не было детей. Конечно, это омрачало их жизнь, но они приняли и несли свой крест безропотно.

Александра Ивановна, маленькая, живая, весёлая старушка, говорила моей крёстной: «Маруся, ты стара душой. Я тебя не понимаю. У тебя любящий муж, а ты не радуешься жизни. Ты для меня стара». А крёстной в то время было 32 года. Но самым забавным было то, как она говорила о своём муже, причём сильно и смешно картавя, не выговаривая букву «Р». «Селёжка — сталик, мне с ним неинтелесно!»

Это были сороковые годы. Мне было лет 12–13. Я была всегда очень впечатлительна и сентиментальна в отличие от моей крёстной, поэтому знакомство с Александрой Ивановной произвело на меня сильное впечатление, и у меня сложилось своё мнение об этой замечательной женщине.

Здоровье у Александры Ивановны было неважное, но она не жаловалась. Жили они в нужде, а зимой — в холоде. У неё были варикозные вены, из-за чего на ногах были болезненные язвы. На ночь Александра Ивановна нагревала кирпич на плите, который потом служил ей грелкой. Ходила она пешком и, как я представляю, испытывая страшные боли. Но, несмотря на это, она постоянно улыбалась и смешила всех окружающих.

Моя крёстная не могла её понять. Она объясняла такое поведение легкомыслием, слабоумием, а я видела в Александре Ивановне просто счастливого человека, которого не сломили ни болезнь, ни нужда, который всегда по-христиански радовался жизни! Какая необыкновенная, замечательная женщина! Память о ней всегда останется в моём сердце.

Медицинский техникум

Итак, гимназия закончена, Ура! Теперь откроется путь в самостоятельную, независимую жизнь в Харбине. Я еду в Харбин для продолжения образования. Мама мне снимет комнату в какой-нибудь русской семье, и я свободна! Птичка готова выпорхнуть из семейного гнёздышка в неизвестность. Как интересно, что меня ждёт в этой загадочной, манящей жизни? Новый город, новые знакомства и стремление к науке, а самое главное — свобода! Так я мечтала, а получилось всё иначе.

Моя мама была по натуре очень спокойная и молчаливая женщина. Она не ввела меня в курс своих планов, тщательно согласованных с папой, поэтому для меня всё, что произошло по приезде в Харбин, оказалось полной неожиданностью, разочарованием, шоком. Помню, как мы стоим с нашими чемоданами перед дверью квартиры моей крёстной, маминой сестры, как открывается дверь, и крёстная с радостной улыбкой встречает нас. Как приятно и как радостно, но радость длилась недолго. Слышу, как мама говорит моей крёстной: «Маруся, я привезла Галю к тебе… Если не возьмёшь её на своё попечение, я её увожу обратно». Я не помню, как я пережила этот «приговор». Из-под опеки родителей я прямо попадаю под опеку крёстной и её мужа — дяди Ромы. Какой ужас! Но между сёстрами было всё решено. Меня оставляют здесь. Мне была отведена кушетка в столовой вместо отдельной комнаты, которая была у меня в Хайларе, место в гардеробе, и мечты об отдельной съёмной комнате у незнакомых людей испарились, как дым. Я так мечтала о самостоятельной жизни, а тут попадаю в абсолютную зависимость, полное лишение свободы, о которой я так мечтала. Отчаянию моему не было предела, но делать было нечего. Пришлось подчиниться, и я осталась в Харбине.

Здесь началась новая жизнь. Новые встречи, новые и старые знакомства. Произошла встреча с моей кузиной Верой Виноградовой, которая приехала в Харбин для продолжения образования. Она поступила на фармацевтические курсы, которые закончила, но работать ей в своей аптеке не пришлось, потому что начались активные сборы за границу. К этому времени она блистала на харбинской сцене как исполнительница русских и цыганских романсов. У неё был необыкновенной красоты голос — контральто, и великолепное исполнение романсов завораживало публику. Успех у неё был головокружительный. Затем я встретилась с Верой Корниловой, которая проводила каникулы в Хайларе, жила у нас, и мы с ней очень подружились, несмотря на то что она была старше меня. Вера познакомила меня со своим братом Володей, и я вспомнила, что в первом отделении начальной школы, когда мне ещё не было и семи лет, Володя мне очень нравился. Нравился до такой степени, что я ела по утрам ненавистную мне кашу только потому, что мама сказала, что Вовочка Корнилов ест кашу каждое утро. Корниловы уехали в Харбин, и мой интерес к Вовочке забылся, и вот ровно через десять лет, после окончания гимназии, мы встречаемся в Харбине. Сразу вспыхнула дружба, я была принята в его семью как своя. Жили они на Пристани в большой квартире, на втором этаже, втроём: мама, Вера Васильевна, Вера и Вова. Отец умер до или во время войны, и смерть его отложила глубокий след на жизнь молодого Вовы. Через 57 лет (Боже, даже страшно произнести!) мы волею судьбы встретились с Володей в Челябинске.

И вот мы в Харбине. Как интересно — первое увлечение в семилетнем возрасте, а сейчас мне 17. Взрослая девушка. Стоит ли говорить о том, что Вова сразу стал за мной ухаживать? Он был прекрасно воспитан своими мамой и сестрой, с ним было очень приятно ходить в кино, на концерты, в театр. К тому же у него был неразлучный друг, тоже Володя, по фамилии Захаров, и мы везде появлялись втроём. В доме у Корниловых были иногда вечеринки, молодёжь очень приятно проводила время. Володина мама, Вера Васильевна, окружала нас своим теплом и заботой.

Поступив в медтехникум, я встретилась с целой плеядой молодых людей. Новые знакомства, новые впечатления. Помню первую Пасху. Крёстная с мужем ушли в гости, оставили меня как хозяйку дома. Пасхальный стол накрыт. Кулич, сырная пасха, торты, печенья, наливки — всё готово для приёма. Визитёры в первый день Пасхи и Рождества — замечательная харбинская традиция. Мужчины с утра одевались, часто их туалет завершало белое кашне. Они делали визиты жёнам своих близких друзей, жёнам сослуживцев или просто знакомым. Выпивали рюмочку, закусывали тем, что приготовлено заботливой хозяйкой, — это может быть кусочек ветчинки с хреном, или кусочек какой-либо дичи, или кусочек холодца. Хозяйка никогда не знает, сколько мужчин придут поздравить её с великим праздником. Именно мужчин, потому что дамы у себя дома принимают гостей. Вечером, по прошествии дня, соревнуются друг с другом, у кого было больше визитёров. Была также традиция принимать хор из ближайшего храма и священника, который посещал дома прихожан, служил короткий молебен, поздравлял с праздником, ему давали кто сколько мог денег, и он шёл в следующий дом. Это было прекрасно. Создавало полную атмосферу праздника. И вот что случилось у меня. Не помню по какой причине, пришлось крёстной с мужем уйти из дома на короткое время, а может быть, они просто хотели доставить мне удовольствие почувствовать себя хозяйкой. Я остаюсь дома и слышу звонок в дверь. Я открываю, и передо мной целая группа моих друзей и знакомых студентов ХПИ вместе с моими «медиками». Сколько их было, я не помню, но в это же время приходит священник. Он служит молебен, ребята стоят, затем подходят к кресту, ищут в своих карманах монетки — все, включая Лёву Бурсука, еврея из очень зажиточной семьи, который тоже тянет руку со своей лептой. Вот так дружно мы жили в многонациональном Харбине! Уживались и дружили русские, поляки, евреи, татары, греки, армяне.

Начались лекции. Как всё интересно! Доктор Успенский — полный, лысеющий, очки на кончике носа. Он был директором техникума и читал анатомию. На зачётах был требователен. Помню, как я сдавала ему первый зачёт по анатомии. Мне досталась по билету лобная кость черепа. Я была совершенно не готова к сдаче этого зачёта по двум очень важным причинам. Во-первых, заниматься было некогда — бесконечные выходы в кино, на концерты и прочее. А во-вторых, у меня не было под рукой черепа, пользовалась только атласом, а у ребят появились черепа и разные кости скелета, которыми они менялись между собой. В медтехникуме был только один скелет на всю аудиторию. Где же ребята достали кости? Один из них, Тима Ануфриенко, говорит мне: «Хочешь иметь череп? Приходи ко мне завтра утром. Не пугайся. Поедем на китайское кладбище, и я тебе достану череп».

Я готовилась к зачётам с Лидой Абламской и Эриком Варболой в доме Лиды. Решение достать череп было нашим общим. Я еду на трамвае к Тиме, он ведёт меня на кладбище. Надо сказать, что китайцы не закапывали могилы, благодаря чему ребятам и удалось обнаружить скелеты. Тима взял длинную палку с железным крючком на конце, с помощью которой он мог доставать нужные кости. Итак, череп приобретён. Успокаиваю свою совесть тем, что этот вандализм совершен на благо науки. Череп завернут в несколько газет, я крепко держу его в руках, опасаясь, чтобы он не выпал из рук во время резкой остановки трамвая. Это повлекло бы за собой целый ряд неприятностей, которых я даже не могла себе представить. У Лиды на плите уже готов бачок с кипящею водой и разного сорта дезинфекции. Прокипятив и сменив несколько раз воду, покрываем череп лаком, и мы оказываемся его независимыми владельцами. Теперь причины не сдать зачёт и экзамен нет. Моя крестная, в доме которой я жила, пришла в ужас, заявив мне, что черепа в доме не будет. Но по истечении какого-то времени я принесла его домой, и он стал постоянной нашей принадлежностью. Стоял и на столе, и на полке, и на подоконнике. Когда мы изучали анатомию органов, приходилось покупать в мясной лавке бычье сердце, которое мы препарировали. То же самое делали с почками и мозгом.

По приезде в Харбин первая встреча студентов, насколько мне помнится, прошла в здании ХПИ. Затем короткое время лекции проходили в здании коммерческого училища. Более продолжительное время мы занимались в здании Красного Креста, и самое последнее и запоминающееся место было в здании Харбинского политехнического института. Нам выделили аудитории, и занятия начинались с 2 часов дня и продолжались до 7 часов вечера. У студентов же ХПИ лекции начинались утром и заканчивались в 2–3 часа дня. Но студенты не покидали института. Вечно что-то происходило — или тренировки, или репетиции, или собрания. Словом, жизнь кипела, и ХПИ был сердцем огромного организма, имя которому НАУКА.

Медицинский техникум выпускал фельдшеров и акушеров, фармацевтов и сестёр милосердия. Преподавательский состав полностью отвечал требованиям, необходимым для подготовки помощников врачей в любой отрасли медицины, будь то хирургия, терапия, детские болезни, ухо, горло, нос, глазные болезни, кожно-венерические и т. д.

Хочется сказать несколько слов о наших учителях. Профессор Шамраев — он читал все химии, как у нас, так и в ХПИ, приходил с трубкой во рту и всегда спрашивал, на чём он остановился на предыдущей лекции. Рассказывали о нём, что он был настолько рассеян, что не раз съедал еду, приготовленную для собаки, вместо своего ужина. У него был сын-красавец — Кир Шамраев — ужасный лентяй, никогда не занимался, и, несмотря на имя, институт ему закончить не удалось, зато как красиво он мог ухаживать за девушками. Помню, как он однажды провожал меня домой после лекций. Когда мы подошли к дому, то обнаружили, что калитка была заперта. Он элегантным прыжком вскочил на забор, открыл калитку и бросил свою шубу к моим ногам, чтобы я вошла во двор. Я, конечно, была впечатлена, но мой кавалер Вова Сухов приложил все старания к тому, чтобы такие проводы с лекций не повторялись.

Доктор Файницкий — живой, полный энтузиазма и любви к слабому полу, читал физиологию и физиологическую химию. Он поразительно походил не столько внешностью, сколько манерами, движениями, мимикой на артиста Александра Борисова, который в советском кино играл академика Павлова. Когда Файницкий нам объяснял рефлекс Павлова, трудно было поверить, что это был не сам А. Борисов, так блистательно исполнивший роль академика. Особенно Файницкий воодушевлялся, когда в своих лекциях касался темы Фрейда. «Как важно врачу-психиатру не перейти в состояние влюблённости к женщине-пациентке, которая, раскрывая перед ним все тайники своего существа, делясь с ним самыми сокровенными мыслями, сама влюбляется в него», — с необыкновенным воодушевлением говорил он. Помню, как он оживлялся. В глазах появлялись искорки озорства, быстрым шагом ходил по аудитории, потирая руки. «Перед психиатром встаёт дилемма, — продолжает доктор Файницкий, — ответить на её чувство, как врач, он не имеет права — закон этики. Отвергнуть её любовь — это может вызвать новые всплески заболевания».

Доктор Успенский — директор медтехникума. Располневший, лысеющий старичок, во всяком случае он таким нам казался. Хотел казаться строгим, но это у него не получалось. Ходили слухи, что он кончил университет с блестящими успехами и многообещающим будущим, но блестящим врачом он не стал. Работал врачом в Лицее Святого Николая, знал всех лицеистов, всегда удивлялся Вове Сухову, как он часами ждал окончания наших лекций, чтобы проводить меня домой. Как я уже писала выше, у студентов ХПИ лекции кончались в 2 часа дня, а у нас в 7 часов, потому что мы только начинали в 2. Он всегда говорил Вове: «Иди в аудиторию и слушай лекции, получишь два высших образования, вместо того чтобы в коридоре ждать свою девушку». Тот факт, что доктор Успенский, окончивший блистательно медицинский факультет, не стал выдающимся врачом, нас успокаивал в тех случаях, когда мы не получали высоких баллов или вообще проваливали экзамен, как я по фармакологии.

Успенский вызывает трёх студентов. Мы вытягиваем билеты и садимся готовиться к ответу. Подходит моя очередь. Мне нужно выписать рецепт геморройных свечей. Рецепт я кое-как выписала, но дозу? Подумав немного, я закатила высокую дозу. У экзаменатора очки с кончика носа упали, он быстро их подхватил и снова водрузил на нос, чтобы ещё раз проверить, что я написала на доске, затем невозмутимо, спокойно сказал: «Слоновая доза, воткни себе, иди домой, позанимайся и приходи снова». Я вышла из класса, окружённая ребятами, и на вопросы, как я сдала, с удивлением сказала: «Выгнал, а за что — не знаю».

Оставил глубокий след в нашей памяти доктор Гольдхамер. В отличие от доктора Успенского, по словам самого доктора, при получении диплома ректор поздравил его с окончанием университета, но сказал: «Дай слово, что ты никогда не будешь практиковать». Но, несмотря на это, из него получился блестящий терапевт.

Доктор Гольдхамер — австрийский еврей, некрасив, но страшно обаятелен. Рыжий, всегда безукоризненно одет. Он менял костюмы каждый день недели, начиная с тёмно-синего. Нам это очень нравилось, потому что другие лекторы, как, например, профессор Шамраев, были всегда в одном и том же пиджаке. Гольдхамер читал внутренние болезни и диагностику. Он говорил по-русски с акцентом и умел пересыпать свои лекции очень остроумными коротенькими анекдотами. Его аудитория была всегда переполнена. Слушали с интересом. Лекции были преподнесены убедительно, описание болезней и симптомов были настолько яркими, что многие из студентов, и я в том числе, моментально обнаруживали эти симптомы у себя. Я даже помню, что у нас читал лекции по местной хирургии кокетливый доктор Юра Кислицин. Он говорил, что во время своего пребывания в университете, слушая лекции, он переболел всеми болезнями, даже женскими! Какова сила внушения! Юра Кислицин — сын белого генерала. Он был красив. Брюнет с голубыми глазами, окружёнными пышными чёрными ресницами. Силу своего обаяния он прекрасно знал и был кокетлив, другого слова я не подберу. Помню, как он, читая лекцию, с самым искренним выражением лица говорил: «Os calkaneus… Как это по-русски?.. Пяточная кость!» Юра Кислицин уехал на «целину» и кончил свою жизнь в Грозном, работая в больнице хирургом.

Доктор Жуковский. Он читал лекции по «Ухо, горло, нос». Говорили, что он вятич по происхождению. Говорил просто, примерно так: «Ухо — это такая ушная воронка» и т. д. Он всегда имел один и тот же объект своего внимания — это была студентка. И мы, и она решили, что он к ней неравнодушен. Читая лекции, он смотрел только на неё. Аудитории не существовало. И вот случилась ситуация, когда нам нужно было обратиться к нему частным образом, чтобы изменить дату экзамена по его предмету. Нам нужна была отсрочка. На успех не надеялись, но попробовать хотелось. Всем классом единогласно решили послать к нему домой эту студентку (кстати, у него была прекрасная квартира на Китайской улице с кабинетом, оборудованным по последнему слову техники и привезённым из Парижа). Она с радостью согласилась и с полной уверенностью в своём успехе отправилась к нему. Что же случилось? Он с удивлением принял её, не проявив никакого особого внимания к ней, как к личности, выслушал просьбу о перемене даты экзамена, эту просьбу проигнорировал и попросил её уйти. И мы, и наша бедная жертва были поражены таким оборотом дела. Почему же он читал лекции, только глядя на неё?

По зоологии читал лекции профессор Никитин. Очень интересный человек, и нас всех без исключения удивлял его живой интерес, энтузиазм, захватывающий его сполна, когда он знакомил нас с физиологией какой-нибудь букашки. Профессор Никитин закончил свою жизнь в Австралии, в Сиднее, оставив много научных трудов.

На третьем курсе мы уже проходили практику. Нас посылали в разные госпитали, где мы сталкивались с врачами, которые не были лекторами нашего техникума. В первую очередь хочется отметить замечательного, необыкновенной доброты человека — доктора Николая Павловича Голубева. Хирург. У него своя больница. Кабинет, операционная, палаты. При входе в больницу вас встречает хорошо, по-европейски одетый китаец. Зовут его Николай Николаевич. Насколько я помню, у него кисти рук были изуродованы. История этого человека такова. Доктор Голубев подобрал его, где-то замерзающего, а морозы в Харбине были лютые. Конечности были отморожены, но человек был спасён. Жизнь этого бедного китайца стала сказкой. Николай Павлович его вылечил, привёл к христианству, был его крёстным отцом и назвал его Николаем. Китаец выучил русский язык, стал переводчиком, заслужил к себе уважение, и вся русская публика знала его как Николая Николаевича. Относились к нему с уважением, и чтобы попасть на приём к доктору Голубеву, надо было обращаться к Николаю Николаевичу. Нужно сказать, что доктор Голубев не щадил себя, работал много, никому не мог отказать, поэтому роль китайца-переводчика приняла форму личного секретаря.

Не могу обойти молчанием такой случай. Мы на практике в больнице, на частном приёме Николая Павловича. Студенты, обвешанные стетоскопами, наблюдаем за пациентом, выслушиваем историю болезни, по ходу приёма доктор нам объясняет состояние больного, даёт послушать сердце, лёгкие, выписывает рецепт, больной кладёт деньги на стол и, поблагодарив, уходит. Заходит следующий. Вдруг Н. П., обращаясь к кому-то из нас, спрашивает: «А этот человек, который только что вышел, не работает ли на железной дороге, или, может быть, кто-то у него в семье работает? Догоните его и верните ему деньги». Доброта этого человека не имела пределов. Он никому не отказывал, ездил на извозчике, делая домашние визиты, лечил бедных бесплатно, был скромен и добр. Уехал Голубев в Австралию и умер в Сиднее в 1965 году. Какова судьба его больницы и его крестника-китайца, мне неизвестно.

Был в Харбине совершенно необыкновенный врач-терапевт Худыковский. Я его никогда не видела, но слышала о нём очень много. По воспоминаниям современников, он обладал необыкновенным талантом. У него было какое-то необъяснимое чутьё в постановке диагноза болезни. Мой муж рассказывал мне такой случай. Тринадцатилетним мальчиком пришёл он в первый день Рождества Христова поздравить свою тётю с мужем. За столом сидит в числе гостей доктор Худыковский. Вова поздоровался со всеми за руку, и доктор сказал ему: «Ты, мальчик, иди домой, ты будешь долго болеть». Едва Вова дошёл до дома, его сразила страшная болезнь. У него обнаружили тиф и дифтерит. Положили в больницу, надежды на излечение не было. Мальчик пролежал в госпитале три месяца и чудом, как говорила мать, по её молитвам, выжил. Доктор Худыковский был бессребреник, жил беспорядочной жизнью. Однажды, когда он был крепко выпивши, его вызвали к больному младенцу в очень богатую семью, которая жила в отеле «Модерн». Худыковский приехал, взглянул на ребёнка и сказал: «Вы думаете, что только Худыковский пьян? Нет, ребёнок тоже пьян». Оскорблённые родители показали ему на дверь. Но оказалось, что ребёнка кормила грудью пьяная кормилица. Вот такие подобные случаи передавались из уст в уста в Харбине. Говорили, что Голубев дружил с Худыковским и часто прибегал к его помощи в постановке трудного диагноза.

По окончании медицинского техникума я получила работу в частной больнице, которая называлась Еврейская больница. У меня была должность ординатора, то есть я принимала нового больного, осматривала его, брала anamnesis morbi, anamnesis vitae, записывала симптомы в историю болезни, ставила свой диагноз, предлагала лечение. Но, естественно, с моим диагнозом и лечением врачи не считались, это делалось ради практики, как бы экзамен, который мне приходилось сдавать каждый день. А потом, после каждого обхода больных с лечащим врачом, я должна была записывать прогресс пациента, изменения в лечении или процедурах, состояние больного и прочее в историю болезни. Работа мне страшно нравилась, у меня был свой маленький кабинет, назывался он ординаторской.

В этой частной больнице работали хорошие врачи: доктор-терапевт Завадский; большой, я бы сказала, грузный, добряк, доктор Гольдхамер, о котором я уже упоминала; хирург, доктор Домбский — надменный циник, человек очень сложный по своему характеру, но хороший специалист. Из Харбина он уехал в Канаду, в Ванкувер, где я впоследствии с ним встречалась много раз. В Канаде он получил права и работал врачом. Он показал мне госпиталь, в котором работал. Мы были очень дружны, встречи в Канаде всегда проходили бурно, в ресторанах и у него дома. Вскоре после нашей последней встречи он умер от рака.

Доктор Чаплик — старший врач Еврейской больницы. Он читал лекции по кожно-венерическим болезням. Доктор Линдер — гинеколог, милейший человек, но с ним нам, студентам, не приходилось сталкиваться. Мы только присутствовали в операционной наблюдателями.

В больнице Красного Креста на практике столкнулись с обаятельным доктором Шультейсом. Немец или австриец, он говорил с очаровательным акцентом по-русски во время приёма, пользуясь тем, что пациенты не понимают русского языка, потому что большинство из них — китайцы, по ходу исследования больного рассказывал анекдоты. Большинство из этих анекдотов были неприличными, я их не понимала, но студенты постарше очень смеялись. Некоторые из них я поняла уже в зрелом возрасте.

Мы проходили практику в разных больницах, и самый продолжительный период был в Железнодорожной больнице. История её восходит ко времени строительства Китайско-Восточной железной дороги. Это был огромный участок, на котором располагались здания разных отделений больницы: глазное отделение, хирургическое, терапевтическое, детское, кожно-венерическое и т. д. В детском отделении царил доктор Бухалов. Лучшего детского врача даже трудно себе представить. Мне кажется, что дети не могли его не любить. Это добродушный толстяк. Маленького роста, он казался почти круглым шариком и, мне кажется, нисколько от этого не страдал. Он тоже читал нам лекции и убеждал, что ребёнок прекрасно разбирается во вкусе пищи сразу после того, как его начинают отнимать от груди и переводить на обычное питание. Много было домашних вызовов у бедного доктора Бухалова в первый день Рождества и Пасхи. Дети, получив рождественские мешочки, объедались орехами, конфетами, пряниками, в Пасху — крашеными яичками. Ведь нужно было побиться яичками, а битое приходилось съедать. Как тут не заболеешь?

Я снова возвращаюсь к первым дням в Харбине. Харбин меня принял очень тепло. Сразу появилось много друзей, и почти все мои друзья были мальчики. В школе я дружила с мальчиками, сидела за партой с мальчиками, доверяла им мои «сокровенные» тайны, которые только могла иметь в своём возрасте, в 14-15 лет. По приезде в Харбин у меня сразу образовался кружок своих друзей: Эдик Аветисов, мой друг, приехавший тоже из Хайлара, Вова Косицин, Олег Чашин, Эрик Варбола. Когда я приходила в техникум, меня уже ждали два-три приятеля, студенты ХПИ. И все эти ребята были моими платоническими друзьями. Я могла с ними делиться своими секретами, со своей же стороны я дарила им искреннюю дружбу, никогда не предав ни одного из них. Девочкам я не доверяла, испытав не раз их предательство.

И вот на фоне моей студенческой жизни появляется загадочная фигура. Дело в том, что дирекция Харбинского политехнического института предоставила несколько аудиторий для медицинского техникума, и наши занятия начинались в 2 часа дня, а лекции ХПИ к этому времени заканчивались. В связи с этим у нас был постоянный контакт — одни студенты приходили, другие уходили, кто-то занимался после лекций, кто-то сдавал зачёты и т. д. В зимнее время после лекций было уже темно. Домой мы шли всегда большой дружной группой. Ой, как же это было приятно. Снег похрустывает под ногами, мерцают городские огоньки, но мы, минуя город, идём короткой дорогой из Нового города на Пристань через железнодорожные пути. Весёлые, счастливые и уставшие, потому что пешком преодолевали большие расстояния, не говоря уже о том, что несли на себе вес шубы и всей зимней одежды.

Загадочная личность появляется везде, где бы я ни оказалась, куда бы я ни шла: всегда в неизменной группе моих друзей за нами следовал кудрявый студент. Я никогда не видела его с книгами или чертежами, всегда или с футбольным мячом, или с коньками, или с футбольными ботинками. Должна сказать, что он был красив. В тот период на экранах кино появился В. Дружников в фильме «Сказание о земле Сибирской». Многие студенты, и я в том числе, считали, что этот студент похож на Дружникова. Олег Чашин мне говорил, что это его близкий друг. С ним он учился в Лицее Святого Николая и закончил его, и он очень хочет со мной познакомиться. Почему-то я отнеслась к этому предложению очень настороженно. У меня уже такая чудная группа друзей, я им доверяю абсолютно, репутация у всех безупречная — и вдруг какой-то студент, небрежно одетый, небрежно причесанный или совсем непричёсанный. Кто он? Нет, я не хочу портить свою репутацию! Так я решила. Но судьба распорядилась иначе.

В один прекрасный день, в перерыве между нашими лекциями, Олег Чашин говорит мне: «Пойдем в зал, посмотрим репетицию „Ревизора“». Как раз идёт первая сцена «Ревизора» Н. В. Гоголя, поставленного талантливым и замечательным педагогом И. А. Мирандовым как музыкальная комедия. Когда мы с Олегом зашли в зал, я сразу услышала слова городничего, произнесённые красивым баритоном: «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить…» и т. д. Олег мне сказал, что это его лучший друг — Вова Сухов, тот, который ходит за мной, как тень, и ищет со мной знакомства. Олег также сказал, что он занят во всех студенческих спортивных и художественных организациях, играет на мандолине, гитаре, организует балы с целью сбора денег на спортивные формы и прочее. Институт ему выделил комнату, где он практически живёт, появляясь дома лишь иногда. Когда я это услышала, меня пронзила мысль: «Несчастная его будущая жена». Этой женой спустя три с небольшим года стала я.

А тогда репетировали «Ревизора» для большого студенческого бала. Надо сказать, что время было ещё неспокойное, ночами ходить по городу было небезопасно, поэтому был введён комендантский час. Нужно было заполнить всю ночь программой, танцами. Как я потом узнала, за программу был ответственным Владимир Сухов. Он сконцентрировал все студенческие силы и таланты: и музыкальные, и вокальные. Выступали солисты, играл струнный оркестр, выступал хор, он даже выпустил спортсменов-гимнастов, но венцом всего концерта был «Ревизор».

В то время начальником железной дороги был генерал Журавлёв, который пришёл в восторг от «Ревизора», да и не удивительно, потому что ставил спектакль И. А. Мирандов. Генерал Журавлёв, отдав дань Бахусу, вдохновился представлением, подозвал к себе В. Сухова и сказал, что хочет, чтобы спектакль повторили в консульстве, и потребовал список участников спектакля, которым он хочет выплатить гонорар. Вова, конечно, не теряя времени, сделал огромный список участников, вписал туда всех закулисных работников сцены, а Журавлёву ничего не оставалось делать, как выписать обещанный гонорар. Для бедных студентов это был праздник — большая материальная помощь.

Вскоре после бала студенты устроили вечеринку в нижнем зале, чтобы поблагодарить В. Сухова и всех участников и устроителей этого большого концерта-бала. Должна сознаться, что к тому времени у меня проснулся интерес к этому одержимому студенту Сухову. Везде я появлялась с Володей Корниловым и Володей Захаровым — ив кино, и на концертах, и на вечеринках, а тут вдруг я решила перестать мучить бедного студента и познакомиться с ним на этой вечеринке. Как сейчас помню, в холле ХПИ были две раздевалки. Здесь всегда было движение — одни приходили, другие уходили, сдавали свои шубы, приводили себя в порядок, чтоб зайти в аудиторию в достойном виде. Проверить швы на чулках было всегда моим ритуалом. В. Сухов уже стоял где-то в холле и не сводил с меня глаз. Я это видела прекрасно и продолжала его мучить. Но в один прекрасный день я намеренно громко, уже поправив стрелочки на чулках, сказала Вове Корнилову, что я принимаю его приглашение на эту вечеринку. Сама наблюдаю за Суховым и вижу, как он просиял. У него появилась надежда познакомиться со мной.

Я довольна, предвкушаю встречу, приехала, как всегда, с двумя Владимирами. Вечеринка была в маленьком нижнем зале. Сухов нас встречает, проводит за стол, и я впервые увидела его в белоснежной сорочке, в студенческой форме, которая, кстати, была очень красива. Он был причёсан, гладко выбрит. Короче говоря, я его в таком виде ни разу не видела: всегда взъерошенный, с мячом, или спортивными ботинками, или коньками в руках. Мне казалось, что вместо расчёски он употреблял пять пальцев, а тут предо мной красавец. Вот сейчас я и познакомлюсь с ним. Но не получилось, потому что студенты спели ему многолетие и преподнесли кубок — трофей за какие-то спортивные победы, наполненный вином. С пением: «Пей до дна», они заставили его опустошить этот кубок. Тут я поняла, что мне нельзя терять время, если я хочу познакомиться с ним сейчас, иначе после этого возлияния он опьянеет, и знакомство будет сорвано. Что делать? Оркестр играет, пары кружатся в танце, посреди зала колонна, примкнув к которой, Вова Сухов взглядом движется за мной, танцующей то с одним, то с другим. Я не знаю, как освободиться от них, чтобы дать возможность Сухову пригласить меня на танец. Решаюсь на обман. Говорю Корнилову, что мне нужно попудриться, быстро выбегаю из зала и моментально возвращаюсь. Сухов, следя за каждым моим шагом, приглашает меня на танец, заказывает вальс, и это было началом нашего романа и концом дружбы с Вовой Корниловым. Мне казалось, что он мне этого не простил, а жаль. У меня были к нему и его семье самые тёплые чувства.

В. Сухов был очень незаурядным человеком. Честный и искренний, непосредственный, шумный, даже громкий, активный, преданный друг, спортсмен, к тому же одарённый музыкально, он был душой общества. Его строгость и резкость в обращении со спортсменами, может быть, была кому-то не по душе. И как я поняла позже, его и любили, и ненавидели. Он не ухаживал за девочками, его даже полковник Седых вызывал к себе на беседу. Спрашивал: «Почему ты не любишь девочек и не доверяешь им в общественной работе?» Он отвечал так: «Да. Я им не доверяю, потому что мы устраиваем бал с целью сбора средств на покупку спортивной формы или мячей, назначаю студенток на работу в буфете, в котором продаются бутерброды, пирожки и прочее. Их приглашают танцевать, а в это время ребята, пользуясь отсутствием девочки, ответственной за продажу пирожков и бутербродов, разбирают их, и доходы от буфета подходят к нулю. Вот поэтому я не люблю девочек», — завершает своё повествование Сухов. А тут вдруг он так унизился! Какой ужас! Он, Сухов, влюбился! Да этого быть не может! И он мне на этой же вечеринке говорит: «Вы что думаете, я вас увидел и сразу влюбился? Давайте напишем договор, что мы с вами не знакомы». «Давайте», — говорю я. Он пишет: «Я, Владимир Сухов, не знаком с Галей Волеговой с сегодняшнего дня». Всё. Оба подписываем документ и расходимся. Возвращаюсь домой с Володей Корниловым. На следующий день я прихожу на лекцию, как обычно, с небольшим опозданием, вижу Сухова опять в парадной студенческой форме и причёсанного, в белоснежной сорочке и с галстуком. Я гордо прохожу мимо и поднимаю руку, чтобы постучать в дверь аудитории, так как лекция уже началась. За спиной слышу его голос: «Нехорошо не узнавать знакомых». — «Простите, я с вами не знакома». Эта комедия повторялась трижды. Как же он не хотел признаться, что он влюбился и больше ничего и никого для него не существует. Он ушёл из всех комитетов, он забросил спорт, стал больше заниматься наукой, потому что наши лекции начинались в 2 часа и кончались в 6 или 7 вечера. Всё это время он ждал меня в институте, чтобы проводить домой. У него появилось время для занятий. К тому же у него была комната в полном его распоряжении. Он не пропускал ни одной нашей перемены, спускался вниз и ждал окончания наших лекций, чтобы вести меня домой. Чаще всего мы все шли группой из Нового города на Пристань, иногда он меня возил на раме велосипеда, но это было не зимой. Скажу честно, что было не особенно удобно, но приятно. Дома нас ждала моя крёстная Мария Фёдоровна с мужем Романом Петровичем. Она нас кормила ужином, Вова сидел долго, крёстная многозначительно зевала, но он намёка не понимал. Наконец приходило время прощаться. Мы оба ждали возможности прощального поцелуя, но очень скоро Роман Петрович стал провожать Вову до калитки сам, со связкой больших ключей. Для нас это был шок, но изменить ничего было нельзя. Строгость была проявлена, и мы подчинились, зато в институте продолжалась комедия. Все студенты, встречая нас вместе на улице или в коридорах института, хором пели: «Сухов, любишь, Сухов, любишь!» Зимой на замороженных стёклах аудиторий были выскоблены слова: «Сухов, любишь!» Я ничего не могла понять. Что происходит? В конце концов, Вова мне объяснил: ребята мстили ему и издевались над ним, потому что до знакомства со мной он всегда устраивал ребятам «разгон» за то, что они пропускали репетиции или тренировки. Обычно он строго говорил им: «Только любить умеете, а на тренировке вас нет!» Вот они и мстили ему сейчас.

Теперь мы с Вовой встречались ежедневно. И вот сейчас, напрягая память, я не могу вспомнить ни одного дня, проведённого без него, кроме каникул, на которые я уезжала в Хайлар к моим родителям. Между нами шла активная переписка, телефонных междугородных разговоров в то время, естественно, не было. Скучали, страдали, но тем приятнее были встречи после разлуки. Нужно ли говорить о том, что, полюбив впервые, Вова бросает всю общественную работу? Будучи на третьем курсе строительного факультета (а я была на первом курсе медтехникума), он делает мне предложение. Конечно, о свадьбе даже думать нельзя. Мне 17 лет. Я убедила его в том, что нам обоим нужно закончить образование — как ему, так и мне предстоят три года учёбы — а после окончания института мы поженимся.

Я была очень послушной дочерью своих родителей, а у Вовы была только мать. Отца он потерял, когда ему было 13 лет, но у него была другая «семья», то есть его верные, неразлучные друзья. Оказалось, что я должна была пройти «смотрины», то есть они решали, подходит ли эта девушка, достойна ли она того или другого. Оказалось, что через эту процедуру проходили все девушки.

Компания состояла из пяти членов с их барышнями, а именно: Николай Воронцов, Валерий Годорожа, Валентин Коростелёв, Виктор Голобоков, Владимир Сухов и Павел Мнацаканьян без барышни (всегда). Он был исключением и был одиннадцатым членом. Компания была основана Н. Воронцовым, называлась «Канитель», и никто и никогда не мог войти в неё. Это вызывало обиды и неудовольствие многих студентов. Не знаю почему, но Коля Воронцов не хотел вводить в нашу «Канитель» никого, а многим хотелось быть в этой группе. Не знаю, какими стараниями ребята получили комнату на втором этаже института, выходившую огромными окнами в двухъярусный зал, которую они назвали «архитектурной комнатой». В ней накрывался стол, и, когда происходили вечера, балы и прочее, из окон этой комнаты, как из ложи, был виден освещенный, сверкающий зал. Танцующие пары кружились под звуки музыки, и какими счастливыми все казались, а жизнь в это время не была лёгкой — но молодость! Всепобеждающая, торжествующая молодость!

Вот на один из таких балов меня пригласил Вова и познакомил со своими друзьями. Я помню, как мы вошли в «архитектурную комнату», как 11 пар глаз были устремлены на меня, приветливые улыбки осветили их лица, и счастливый Вова сказал мне, что я единогласно принята в «Канитель». Могу представить, как феминистки сегодняшнего дня отнеслись бы к подобным «смотринам». У нас с этих проблем не было. Мы не чувствовали себя униженными или ущемлёнными, получали от мальчиков все знаки внимания, всегда с достоинством проходили в открытую для нас дверь. Пользовались всеми привилегиями «слабого пола».

И закрутилась дружба, пошли встречи, поездки на студенческой яхте, концерты, вечеринки и прочее. Заниматься было некогда. Подходят зачёты, экзамены, как я их сдавала — ума не приложу. Одно могу сказать, что я себя не мучила занятиями. Подготовка к экзаменам всегда была групповая. Занималась я всегда с мальчиками, как я уже писала выше — они никогда не предавали. Заниматься было трудно. Учебников было недостаточно. Надеялись на конспекты, отдельные записки, а лекцию полностью записать было невозможно. Ведь в те дни у нас не было современной техники, чтобы записать лекцию. Я составляла конспекты, и почерк, без того плохой, превратился в ужасный. Никто, даже я сама, не мог читать мои записки, но тем не менее общими силами изучали предмет и шли на экзамен и сдавали!

Кончился учебный год, сдали экзамены, практическая работа в госпиталях тоже закончена, окончание медтехникума было отмечено торжественным ужином в ресторане Советского клуба (бывшего Коммерческого училища) и общей фотографией (чёрно-белой) очень низкого качества, доступного в то время. О постоянной работе можно было только мечтать. Большинство студентов продолжали практику в тех больницах, где проходили её во время учёбы, даже не мечтая о зарплате. Мне очень повезло, что мне предложили работу ординатора в Еврейской больнице.

Время было тревожное, переломное, судьбы многих были непредсказуемы. Не знали, что нас ждёт, выбор был — «целина» или «за бугор». В результате много лет спустя мы узнали, что Олег Чашин, уехав в Советский Союз, там закончил медицинский факультет, проработал много лет в Риге на высоком положении старшего врача до самого распада Советского Союза, а потом в связи с русофобскими настроениями в Риге потерял своё положение и трагически умер в поезде на пути из Москвы в Ригу. Об этом мне сообщило телефонным звонком латышское консульство, а затем я получила письмо от его жены. Брак у них был счастливый, как говорил он мне в одном из телефонных разговоров. У меня тоже сложилось приятное впечатление о его жене. Мне она сказала, что Олег был сложным человеком, из-за чего он не мог пережить понижения статуса своей работы в госпитале. Оставаться рядовым врачом ему не позволяла гордость. Она также сказала мне, что, когда он получал мои письма, у него неизменно появлялась улыбка. Очень жалею, что до него не дошло мое последнее звуковое письмо. Наговорила ему я на двух 90-минутных кассетах, потому что не хотела подвергать пытке читать мои письма. Как я уже писала, подчерк у меня был отвратительный. Она спросила меня, как поступить с этими письмами, отправить ли мне обратно, но я ей сказала, что лучше пусть она прослушает их, узнает о нашей дружбе, а потом передаст его сыну Юрочке. Ведь она латышка, а о нашей харбинской жизни она кое-что может узнать из этих писем.

Эдуард Аветисов уехал в Австралию. В городе Брисбене работал в лаборатории. Умер в Брисбене.

Александр Лаврушин уехал в Америку, там тоже работал в лаборатории. Приезжал погостить в Австралию и вскоре после встречи с друзьями в Австралии умер в Штатах.

Павел Суслов после своей запутанной карьеры священника и врача работал в Сан-Франциско. Здесь он начал свою работу с врачом-окулистом — очаровательной женщиной, на которой он вскоре женился. Когда я встретилась с ними в Америке, у них уже было двое детей, а он заканчивал медицинский институт в Мексике. Закончив его, он вернулся в Сан-Франциско, где работал. Печальную новость о смерти его жены я услышала много лет тому назад, а весть о его смерти услышала совсем недавно.

Галя Воробьёва (она была не нашего курса) уехала в Союз. Там ей пришлось закончить медицинский факультет, и она много лет работала в Саратове как гинеколог. С ней я в контакте до сих пор.

Наташа Калабугина-Домбская умерла в Ванкувере. Не знаю, работала она по специальности или нет, но знаю, что её муж, доктор В. М. Домбский, сдал все экзамены, получил лицензию врача в Ванкувере в Канаде и работал до самой смерти. При его жизни в Канаде мы были с ним в постоянном контакте.

Милочка Огарёва уехала в Союз. Жила в городе Салаире, около Новосибирска. Приезжала в Австралию по приглашению её тёти. В Мельбурне жила у меня. Я её очень полюбила, и мы переписывались, но я давно не получала от неё ответа.

Мила Гриценко-Игнатенко работала по специальности много лет в Австралии, в Сиднее.

Я же проработала в Австралии в роли хирургической сестры почти сорок счастливых лет. Вот, пожалуй, и всё, что я могу написать сейчас о нашем харбинском медтехникуме.

Пасхальный подарок

Харбин, 1946 год. Весна! В садах цветёт сирень, и скромные ландыши пробивают путь к солнцу, подняв свои головки и издавая чарующий аромат. Китайцы на тротуарах продают небольшие букетики ландышей. Скромный и бесконечно милый белый цветочек с наклонёнными головками и издающий изумительный аромат, он всегда восхищал меня. Запах настолько нежен, как нежен и сам цветок. Такое сочетание скромности цветка и нежного его запаха — просто восхитительно! Я давно поняла, что мой любимый цветок — ландыш. Я часто задумывалась, почему из всех цветов, самых красивых, таких, как роскошные розы, издающие пряный аромат, гортензии, царственные и величественные орхидеи, ласкающие мой взор и украшающие дом, из всех цветов самые нежные, тёплые чувства вызывает во мне скромный ландыш. Мне всегда импонируют скромные люди, наверное, отсюда и любовь к ландышам.

Возвращаясь к своим воспоминаниям о Харбине, хочу сказать, что он встретил меня не только ландышами и сиренью, но и подарил мне целую плеяду друзей. Самый ярким из них и по внешности, и по способностям, и по характеру был Владимир Сухов. Студент третьего курса Харбинского политехнического института, кареглазый брюнет, обладатель прекрасного баритона, спортсмен и музыкант. Он великолепно играл на мандолине и на гитаре. В компании он был душой общества, садился за пианино и очень умело мог разбудить скрытые таланты всех присутствующих. Обычно это бывало на студенческих вечеринках или домашних встречах. Володя давал возможность каждому проявить себя в пении, декламации, в танце, в юмористических рассказах и всегда умел закончить хоровым пением, чтобы каждый мог принять участие в общем веселье. Он был душой общества в полном смысле этого слова.

Трудно поверить, что этот активный, яркий молодой человек мог быть таким скромным и неуверенным с девушкой, как скромный ландыш.

Познакомившись с ним после многих попыток с его стороны быть представленным, я увидела в этом человеке что-то необычное, непосредственное. Он был беспредельно честен и искренен. Лукавство и хитрость ему были несвойственны. Он всегда говорил то, во что верил, даже если его взгляд на обсуждаемый предмет не совпадал со взглядом его собеседника, независимо от того, кем он был. Своих чувств он не мог никогда скрывать. С ним всё было ясно!

Когда он впервые пригласил меня на танец и положил руку на мою талию, будто электрический ток прошёл по всему моему телу. Что говорить дальше? Он проводил меня домой. После этой встречи Вова сократил всю свою активную, бурлящую деятельность и не отходил от меня ни на шаг. Он ждал, когда кончатся мои лекции, провожал меня домой; выходные дни мы проводили в компании его друзей, которые стали моими друзьями. Ходили в кино, катались на студенческой яхте, ездили на пикники за Сунгари, играли в волейбол, в колечко, ходили на концерты. Не знаю, как хватало времени на занятия.

Во всём этом водовороте незаметно подошла Пасха. Какие цветы мне принесёт мой безумно влюблённый кавалер? Заутреня в Свято-Николаевском соборе. Всё готово к приёму визитёров. Одним из первых приходит Вова — без цветов! Моё торжественное, пасхальное настроение моментально падает. Побыв с семьёй, мы идём на вечеринку к Жене Крупко. Все веселы, счастливы, кроме меня. Я вижу корзину гвоздик, посланную Жене и её сестре Вале от Коли Воронцова. Боже, как я несчастна! У меня от Вовы нет даже маленького цветочка. Такую обиду было трудно перенести. Стоит ли говорить о моём настроении?

Следующий день — пасхальный бал в университете. Я танцую, но с трудом борюсь со слезами от обиды. Ведь мне так мало надо, один цветочек, и я его не получила. Вова не может понять, почему я грустна. Старается развеселить меня, но всё безуспешно. Все мы поднялись в «архитектурную комнату», как называли её ребята. Они отвоевали её у руководства ХПИ, там накрывали стол, готовили стенгазету, а из широкого окна смотрели вниз, как из ложи, в двухъярусный танцевальный зал. И вот в этой комнате Вова, уловив момент, когда все спустились в зал танцевать, как-то неловко, застенчиво даёт мне футляр с пластинками всех самых популярных песен, которыми мы упивались в этот период времени. Не могу поверить глазам своим! А сколько пластинок Шульженко!

— Вова, почему ты не сделал мне этот подарок вчера?

— Я не знал, как подарить. Мне было неудобно.

Удивительно! Он оказался таким же скромным, как мой любимый ландыш. Сколько радости и счастья мне принесли эти пластинки. Я заслушивалась ими, и все мои друзья разделяли со мной эту радость.

Первые самостоятельные шаги и булочки

После окончания медтехникума в 1951 году мы были распределены по разным больницам и госпиталям на практическую работу. Я получила работу в частной больнице «Мишмерес хойлим». Это еврейская больница, в которой были терапевтическое и хирургическое отделения. Работали там «наши светила» — доктор Завадский, доктор Гольдхамер, доктор Чаплик, доктор Шитухин. Это терапевты. Хирурги — доктор Домбский, доктор Кислицин. Помню, что в редких случаях оперировал японец, профессор Уки. Прекрасно помню, что уролог, профессор Уки, удалил пять крупных камней из мочевого пузыря у пожилого мужчины. Мы в то время были ещё студентами и присутствовали на операции, которая велась под местным наркозом. Пациент был в полном сознании. Хирург показал лежащему на операционном столе пациенту эти пять камней идеально круглой формы, что называется, один к одному. Оперируемый был впечатлён идеальной формой камней и пошутил, что этими камушками будут играть его внуки.

Пару дней спустя на обходе больных мы следом за хирургом заходим в палату. Пациент в прекрасном расположении духа, стоя около своей кровати, приветствует нас с добрым утром и замертво падает. Умирает у нас на глазах от тромба. От улыбки до смерти — один момент.

С каждым врачом связаны отдельные интересные случаи. Сейчас они встают в памяти, как будто бы это было вчера. Врачи были интересны как личности. Абсолютно разные: скромные джентльмены, как доктор Завадский и Чаплик, экстравагантный и циничный доктор Домбский, интересный голубоглазый красавчик Юрий Кислицин, обаятельный, вопреки рыжим волосам и некрасивой внешности, доктор Гольдхамер, не менее обаятельный австриец, доктор Шультейс. Он был очень остроумен и при обследовании пациента или пациентки китайского происхождения, которые не понимали русского языка, позволял себе рассказывать неприличные анекдоты, которые понимали только мальчики, а мы, девочки, стояли и наблюдали за реакцией ребят. Но я, склонная к любопытству или просто любознательная, запоминала слово в слово и вечером рассказывала эти анекдоты своему дяде. Он внимательно выслушивал, не входил в объяснения. Несколько лет спустя, когда я уже вышла замуж, он мне рассказал два анекдота. Я страшно смутилась, покраснела и даже возмутилась: «Дядя Рома, как вы можете рассказывать такие анекдоты мне?» А он спокойно отвечает: «Так это же твои анекдоты, ты мне их рассказывала». Какая наивность!..

Вернусь к своей теме. Ведь я начала писать о своей работе, а воспоминания об учёбе уносят меня в студенческие дни. Видимо, они были приятными и настойчиво и ярко встают в памяти. Итак, после окончания медтехникума, получив работу ординатора в этой больнице, я получила свою комнату с письменным столом и стулом, символическую зарплату и очень удобное время. Я уже вышла замуж, справлялась со своими обязанностями жены и хозяйки дома хорошо. И работа, которая начиналась в 10 часов утра, была большой радостью. В мою ответственность входил приём новых пациентов на госпитальное лечение. Я должна завести историю болезни, взять анализы anamnes vite, anamnes morbi, поставить печать с изображением лёгких и сердца и указать на этой печати отклонения от нормы — границы сердца, тени на лёгких, и всё это на основании прослушивания сердца и лёгких. От меня требовалось поставить диагноз, предложить лечение и направить к лечащему врачу. Фактически это был экзамен для меня. Врач принимал больного, ставил диагноз, назначал лечение и обсуждал со мной и другими практикантами данный случай. Это был замечательный метод подготовки студентов для дальнейшей работы. Среди наших студентов были очень способные и талантливые, которые продолжили свое образование в Советском Союзе и в Америке и очень успешно совершенствовались в своей специальности. Я же с интересом и любовью работала в своём кабинете, с докторами проводила обход пациентов, записывала в историю болезни каждого пациента изменения состояния больного, изменение лекарств, процедур и прочее.

В офисе больницы среди других служащих работала высокая, представительная женщина. Она была бухгалтер, которая выдавала зарплату. Была приветлива со всеми, кроме меня. Когда я подходила к её столу, улыбка моментально исчезала с её лица, и без всяких слов приветствия она выдавала мне конверт. Создавалась атмосфера, которую можно было резать ножом. Я отходила, и она снова была приветлива со всеми остальными. Не скажу, что мне было очень обидно, но мне хотелось знать, чем вызвана такая неприязнь ко мне.

Как я уже сказала, я была молодая хозяйка. Первый год замужем, устраивала уют в своём гнёздышке и училась готовить. Моя мама прекрасно готовила, а разного рода выпечка не сходила со стола. Сдобные булочки, пироги, рулеты и прочее пеклись регулярно, зимой замораживались и к чаю быстро подогревались в духовке.

Я задалась целью научиться выпекать сдобные булочки, но первое время у меня были проблемы: то тесто перестояло, то не поднялось. Но я не сдавалась. Моя крёстная жила на одной улице с нами, поэтому я бегала к ней за советом и наконец научилась! Квашня за квашнёй были удачными. У нас в Харбине духовки были большие, на лист помещалось много булочек, рогаликов, рулетов. И вот в один прекрасный день я вынимаю последний лист из духовки — звонок в дверь. Я бегу открывать и вижу перед собой бухгалтера нашей больницы. Я была ошеломлена, и она не меньше. Дама начала извиняться, что она не туда попала, ошиблась адресом, но, когда она назвала имя моей свекрови, я сказала ей: «Нет, вы не ошиблись. Действительно, Александра Николаевна живёт здесь. Она моя свекровь. Сейчас её нет дома, но я думаю, что она скоро вернётся, а пока, пожалуйста, проходите в столовую». Она неуверенным шагом прошла и внимательно рассматривала квартиру. Я предложила ей чашку чая, она согласилась. Булочки и яблочный пирог были на столе. Несмотря на то, что она видела, что я вынимаю последний лист и аромат свежеиспечённых булочек наполняет кухню и столовую, тем не менее она спросила меня: «Это вы сами всё это испекли?» Я рассказала ей, как я училась и какие были первые результаты моей работы. Выпечка оказалась очень удачной. Попробовав всё и выпив чашку чая, она мне сказала: «Пожалуйста, простите меня за моё отношение к вам. Я вас очень не любила. Я считала, что вы очень избалованы и не приспособлены к жизни. Всегда с причёской, маникюром, всегда хорошо одеты. Я никогда не предполагала, что вы на что-то способны. Простите меня!»

Для меня это оказалось открытием. Наконец я поняла, почему она относилась ко мне с такой ярко выраженной неприязнью. Мне стало светло и приятно от такого откровения, и я восхищаюсь этой женщиной, которая, несмотря на свой возраст и положение, искренне извинилась и признала свою несправедливость.

Раз уж я затронула тему булочек, хочется рассказать про один случай. По натуре я очень нетерпеливая. Мне всё хотелось делать быстро, и я находила пути, как ускорить свою работу. Например, выпекать несколько листов булочек в духовке занимает время, так я нашла быстрый выход из положения. На нашей улице, через два дома от нашей квартиры, была русская пекарня Юдиных. Я спросила хозяина этой пекарни, когда они заканчивают последнюю выпечку хлеба. Время оказалось очень удобное, где-то 10–11 часов утра. Могу ли я принести свои листы и в огромной русской печи испечь свои булки за один раз? Всё было решено, а сбегать мне от дома до пекарни пару раз со своими булочками ничего не стоило. И вот однажды в светлое, солнечное утро я несу своё творение в пекарню, а навстречу мне медленной, старческой походкой идёт высокая старая седая женщина. В ней я узнаю актрису Давыдову труппы В. И. Томского. Она меня остановила и спросила, куда это я бегу с ещё не испечёнными булочками. Я объяснила ей, что выпекаю их в пекарне, потому что это быстро, температура в печи такая, какая нужна для выпечки. Артистка Давыдова была впечатлена и сказала мне: «Какая ты молодец, что ведёшь хозяйство. Посмотри на меня, я старуха, ничего в жизни не умела делать и знала только сцену, а теперь состарилась вместе с моим мужем Лавровым, тоже актёром. Ролей для нас уже нет, и мы ведём жалкое существование. Трудно жить на свете в моём возрасте не приспособленной к труду. Когда ты видела меня на сцене последний раз?»

Действительно, это было давно. Но эта встреча утвердила меня, что в жизни всё может быть важно — и профессия, и булочки тоже.

Моя любимая крёстная

На Пятой улице, в доме Антоновых, семейным советом было решено отправить Марусю в Харбин навестить старшую сестру Шуру, которая была замужем за Александром Васильевичем Лупповым.

Луппов был очень интересным человеком, в котором сочетались и глубокое знание профессии (он был провизором), и любовь к народной музыке, струнным инструментам, особенно к гитаре, на которой он играл хорошо. Относился он к музыке трепетно. Впоследствии эта его любовь вылилась в желание организовать струнный оркестр. Но всё это было потом, а пока Александр Васильевич с молодой женой уехал в Харбин для завершения своего образования. В России он учился в Казанском университете на медицинском факультете, но разразившаяся революция выплеснула его с волной эмиграции в Китай. И в пограничном городе Маньчжурии он нашел своё счастье, познакомившись со старшей дочерью Варвары Михайловны, Антоновой Александрой Фёдоровной. Вскоре после знакомства они поженились.

Александра Фёдоровна была очень видной девицей. Тёмная шатенка с правильными чертами лица, стройной фигурой. Она была остроумна, и чувство юмора не покидало её на протяжении всей её жизни. Шура, так её звали в семье, быстро увлеклась Александром Васильевичем, и вскоре после свадьбы они уехали в Харбин, где мужу удалось переквалифицироваться. Будучи знаком с основами медицины, он за короткий срок получил диплом фармацевта. Работал он в аптеке, а Шура оставалась дома, занималась несложным хозяйством. К этому времени у них родилась дочь, которую назвали Верой. Девочка росла здоровым ребёнком, развивалась быстро. Шура легко справлялась с материнством, но, несмотря на личное счастье, живя в большом городе без близких и знакомых, которых она ещё не успела приобрести, всё равно скучала. Ведь она — продукт большой, дружной семьи, в которой остались три сестры, три брата и мать, которые жили в небольшом пограничном городке Маньчжурия. После смерти отца мать была главой семьи и пользовалась абсолютным авторитетом в семье. Это был матриархат. Неграмотная, но природой одарённая незаурядным умом и мудростью, мать была любима и уважаема всеми членами семьи без исключения. Впоследствии зятья прониклись глубоким уважением и искренней любовью к этой старушке.

Муж её, Фёдор Максимович, умер в Маньчжурии от сердечного удара, не дожив до семидесяти лет. Будучи крупным предпринимателем в России, у себя на Урале, он скупал и продавал зерно, лошадей, строил дороги в своём городе, готовил сыновей к продолжению купеческой деятельности, давая им образование и прививая навыки купеческой жизни. Фёдор Максимович трагически вывез свою семью из родного Миасса во время кровавого переворота в надежде вернуться домой, после того как всё там успокоится, но этот исход оказался исходом в полном смысле этого слова — исход в эмиграцию. Вернуться в Россию им так и не пришлось.

Только много лет спустя, уже в 2000 году, я, внучка Варвары Михайловны, поехала в Миасс, познакомилась с родным домом, к этому времени уже абсолютно разрушенным, запущенным и заброшенным.

Фёдор Максимович, пройдя сложный путь, переболев тифом, перенеся все невзгоды этого воистину трагического периода жизни и приехав на китайскую землю с семьёй в девять человек, должен был начать жить заново в трудных, непривычных для этой семьи условиях. Устроились все девять человек в одной большой комнате в отдалённом от города местечке. Привезли с собой несколько сундуков, в которых находилось в основном приданое для дочерей, причём это приданое готовилось только для старшей дочери, а потом пришлось разделить его на четверых. Среди привезённых вещей были две шубы — одна на бобровом меху, другая на лисьем. Вот эти-то шубы и послужили началом их новой жизни в Манчжурии. Они открыли путь и дали возможность начинать своё дело.

Фёдор Максимович продал эти шубы и купил одну или две туши скотины. Обработав, их стали продавать на лотке, затем на вырученные деньги стали покупать молочные продукты у людей, которые обзавелись хозяйством и продавали их тоже. Так, постепенно, включив всю семью в общее дело, он смог открыть свою мясную лавку.

Мечта Фёдора Максимовича дать высшее образование своим детям, женить сыновей не сбылась. Революция разбила, разрушила все планы. В Миассе только старший брат и Шура успели получить среднее образование. Отец заранее покупал дома для своих сыновей, чтобы их отделить, как тогда выражались, хотел поставить их на ноги.

Свой дом он оставил тихо, всё в доме стояло на своих местах, висели иконы, шторы, и только мебель, выписанная откуда-то для домов сыновей, была замурована в амбаре, и, как потом говорили, новое советское руководство обнаружило всё это много лет спустя, а сразу после переворота в доме Антоновых был детский сад.

Началась новая, совсем непохожая жизнь в Маньчжурии со всеми её трудностями и проблемами, но всё побеждающая молодость брала свои права.

Большой поток эмиграции нашел пристанище в этом городе. С постройкой Китайско-Восточной железной дороги там, как и по всей линии железной дороги, было русское присутствие. Железнодорожники получили советские паспорта, а люди из нового потока эмиграции, хлынувшего после переворота, поселились по другую сторону железной дороги, но уживались довольно мирно. Школа существовала, и недоученные дети пошли учиться. Младшая сестра Лиза поступила в гимназию, один из братьев преподавал в школе математику, младший сын Константин открыл мясную лавку в железнодорожном посёлке, старший — Диодор — вёл дело в самом городке. На базаре мясная лавка Антоновых пользовалась хорошей репутацией. Жизнь всей семьи пошла по новому руслу.

Молодёжь встречалась в храме, на вечерах, на прогулках в городском саду. Оказались среди эмигрантов и земляки из Миасса — староверы Катаевы, Горбуновы и другие. На одном из гуляний Шура и познакомилась с Александром. Он был представительный, интересный, чуть склонный к полноте. В отличие от молодой Шуры, немногословен, каждое сказанное слово имело вес. Шура была весела и общительна, говорила, не задумываясь, любила пошутить. Хорошенькая девушка быстро заняла место в сердце Александра Васильевича. Семья одобрила её выбор. Он произвёл очень положительное впечатление на родителей, разница в возрасте была восемь лет, и особую солидность Александру придавали очки. Всё Шуре нравилось, а такая разница в возрасте считалась совершенно нормальной. Александр вскружил голову молодой Шуре так, что свадьбу решили не откладывать.

Маруся тоже подрастала и превращалась в красивую девушку. Стройная блондинка с серыми глазами работала в галантерейном магазине. Там она приобретала опыт, который ей очень пригодился в дальнейшей жизни. Работая среди красивых вещей, она развивала свой природный вкус. У неё была возможность одеваться элегантно, и при своей Богом данной красоте она всегда была замечена в обществе. Захотелось Марусе поехать в Харбин к своей сестре. Она взяла отпуск в магазине, начались сборы. Купили большой чемодан, в который были аккуратно уложены платья, бельё, весь слегка обновлённый гардероб. Ведь едет она в Харбин. Это большой, неведомый город. Что её там ждёт? Варвара Михайловна благословила дочь, и всей дружной семьёй, помолившись, отправились на вокзал. Слова прощанья, неизбежные слёзы, так свойственные антоновской семье, последние напутствия, просьбы писать. Продолжительный, громкий свисток — и поезд тронулся. Провожающие следуют за медленно набиравшим скорость поездом, машут платочками, пока окно с милым личиком Маруси не скрылось и не унесло её в неизвестность.

Откинувшись на спинку дивана, Маруся задумалась. Ведь самостоятельно, одна она едет в неизвестный ей город. Сейчас она почувствовала себя уже совсем взрослой, уверенной и независимой, но страшная мысль вновь нарушила внутренний покой и радость молодой, красивой девушки. Она уже давно стала замечать, что теряет слух. Никто ей об этом не говорил, в семье думали, что она рассеянна или ленива и часто не отвечает на зов, но сама она начала понимать, что глохнет. Из совершенно непонятных чувств она решила скрывать этот порок, не обращалась к врачам и считала, что никто этого не замечает. Может быть, так это и было вначале, но переживания Маруси оставались при ней и явно влияли на психику девушки.

Мелькают станции, немного утомлённая девушка предвкушает встречу с сестрой. Настало время обеда. В вагоне-ресторане приятная атмосфера. Белые скатерти, занавески на окнах, маленькие вазочки с сезонными цветами на столах. Аромат жареных котлет и свежих огурчиков в сметане наполняет вагон-ресторан. Без долгих размышлений она заказывает котлеты с пюре и огурчики. Стакан чая с лимоном и пирожное завершают незатейливый обед, но ей он показался особенно вкусным. Ведь это впервые она самостоятельно едет поездом!

Пролетели пять-шесть станций, проехали Хайлар, где поезд стоял 15 минут. Пассажиры вышли на платформу прогуляться, размять ноги. Предстоит долгий путь до Харбина, 12 часов. Это не страшит Марусю. Она едет в отдельном купе, весной погода в Китае прекрасная, природа оживает, всё вокруг зеленеет. Снова мелькают станции и полустанки. Постепенно пейзажи меняются, становятся всё более и более живописными, степи сменяются холмами, кустарниками, иногда вдали поблёскивает речка. Из равнины и холмистой местности пейзаж меняется на предгорье большого Хинганского хребта. Из окна поезда видны луга, покрытые цветущими пионами и саранками разного цвета. Подъезжаем к станции Хинган, решила Маруся. Поезд стоит одну-две минуты и входит в туннель. Здесь будет станция Петля и знаменитый туннель, построенный русскими строителями. Как интересно!

Маруся была поражена красотой этого края. Один за другим вздымаются ввысь его горные хребты, покрытые могучими лиственницами, густыми зарослями кустарника, орешником. Вспомнились Марусе рассказы об этом волшебном крае, о разнотравье на небольших полянах, о буйно растущих полевых цветах, о ягодах и грибах. Сердце замерло перед въездом в туннель, но когда поезд вырвался из него — о Боже! Нет слов описать эту красоту. Огромная падь в окружении высоких гор. Буйная растительность, а в глубоких ущельях, на самом дне, течёт Ял, чистый, как слеза. Вспомнила Маруся, как ей рассказывали, что в середине июля вся падь Петли сплошь краснеет земляникой. Климат Хинганского хребта считался благоприятным для лечения лёгочных заболеваний, поэтому на Петле был устроен лёгочный курорт КВЖД. Соответственно лечебному профилю этого места, была воздвигнута церковь в честь исцелителя Пантелеймона.

Пассажиры выходят на площадку, чтобы в полной мере налюбоваться Богом данной красотой природы, надышаться этим чистым горным воздухом. Дышать глубоко, дышать всей грудью, дышать до головокружения! А вдали Маруся видит живописно перекинутый через ущелье мост. Это мост шоссейной дороги, но издали он кажется лёгким, ажурным. Картина Хинганского участка КВЖД производит ошеломляющее впечатление.

Действительно, нельзя не согласиться со словами русского журналиста Б. Демчинского, который пишет: «Поражает не столько грандиозность вложенного здесь труда, сколько блестящая победа человеческой мысли, та высшая победа, которая может исторгнуть слёзы умиления…»

Вот, спустившись из туннеля, поезд прошел полный круг, затем, закончив его, делает полукруг, заканчивая его, спускается на уровень долины реки Ял, ныряет под насыпь первого круга, проходит сквозь неё через арочный путепровод и, вырвавшись из этой спирали на волю, на всех парах устремляется в сторону станции Бухэду.

В Бухэду поезд стоит минут двадцать, происходят заправка топливом и смена обслуживающего персонала, пассажиры гуляют по платформе, свисток — и снова в поезд. Следующая станция — Ялу. Здесь женщины продают лесные орехи. Ой, какие же они вкусные! Маруся покупает целый большой кулёк, чтобы привезти в Харбин, а по дороге сама не в силе оторваться от этих даров природы.

Барим. Поезд стоит несколько минут. Дачники встречают поезд. Кто в летних лёгких платьицах, некоторые в так называемых хаузкотах. Для дачников встретить поезд является развлечением. Дамы имеют возможность лишний раз пообщаться, поговорить и продемонстрировать свои летние дачные платья и, конечно, шляпы, предохраняющие от загара. Вдали видна величественная «Екатерина». Эта скала — чудо природы, как лучшим скульптором высеченная фигура женщины в пышном платье, сидящая за пианино.

Поезд летит дальше и наконец подходит к долгожданному Харбину. Пролетает мост, под которым течёт коварная, мутная Сунгари и въезжает на харбинский вокзал.

Маруся видит знакомые улыбающиеся лица, с нетерпением рвётся к выходу, ещё минута, и она в объятиях своей милой сестры. Александр Васильевич держит на руках орущего, чего-то настойчиво требующего ребёнка. Поцелуи, расспросы, быстрые, невпопад ответы, толкотня.

Все быстро направились прямо в зал ожидания, где в углу стоит всеми почитаемая икона святителя Николая, Мирликийского чудотворца. Перед ней несколько подсвечников с ярко пылающими свечами. Маруся благоговейно приложилась к иконе, вероятно, в душе поблагодарила святителя за благополучное путешествие и, кто знает, может быть, вознесла молитвы за своё пребывание в новом для неё городе. Что ей готовит судьба — она не знала, но судьба ей готовила многое.

На извозчике быстро добрались домой. Шура с мужем снимали небольшую, но довольно уютную квартиру. Время подходило к обеду. На примусе был разогрет куриный бульон, изумительный мясной пирог из слоёного теста, коронное блюдо Шуры, был на столе. Свежие огурчики в сметане наполняли комнату своим ароматом. Маруся начала разгружать свой чемодан и дорожную сумку, в которой бережно везла маньчжурский зефир, «дамские пальчики» из кондитерской «Ялама» и, конечно, антоновские песочники. Эти песочники — неподражаемое творение Варвары Михайловны.

Сели за стол. Нескончаемые разговоры, воспоминания, постоянно прерывающиеся криками, требованиями и капризами маленькой Веры. Ребёнок был избалован и неуправляем. Родители с мягким характером не имели никакого представления о воспитании ребёнка. Слова «нельзя» не существовало. Веруське можно всё!

Пообедав и отдохнув, Шура предложила пойти прогуляться в городской сад. Он находился сравнительно недалеко. Погода была великолепная. Ещё не было жары, солнышко светило и радовало, вокруг всё зеленело. Самая приятная пора года. Марусе всё казалось красивым и праздничным. Прошлись по Китайской улице. Витрины магазинов, кондитерских, кафе «Марс», знаменитый «Чурин», «Модерн» — всё она видела впервые. А какие элегантные дамы! Некоторые прогуливались со своими детьми, некоторые спешили по делам, многие ходили по магазинам за покупками. Жизнь кипела на Китайской улице.

Прогулку по набережной Сунгари решили отложить до следующего случая. А сейчас направились, как и задумали заранее, в городской сад.

Деревья, кусты, мостики, ручейки и клумбы со свежепосаженными цветами или рассадой, которая уже начинала набирать цвет, произвели на Марусю яркое впечатление. Незаметно время стало подходить к вечеру, но солнце продолжало греть своими лучами, несмотря на то, что закат приближался. Гуляющих и отдыхающих людей было в саду мало. Были мамы с детишками, дамы с собачками, но мужчин не было, они ещё были на работе, и, как Маруся поняла позже, семьи приходили в сад на прогулку уже после ужина.

Вдруг на одной из аллей Шура увидела знакомую фигуру. Это был Аркадий Иванович Изергин. Удивилась. Это необычное для мужчины время гулять в городском саду. Остановились, поздоровались, познакомили с ним Марусю. Острый взгляд его умных карих глаз пронзил Марусю, а рукопожатие залило тёплой, до сих пор неизведанной волной всё её существо, наполнило негой и волнением, понять это ощущение она не могла и не стремилась. Это было что-то волшебное. Он же не отрывал от неё глаз. Он явно был восхищён её юной красотой, юной стыдливостью. От него не ускользнуло, как залилось краской её прелестное личико.

Выяснилось, что он совершенно случайно оказался в саду в это неурочное для мужчины время. Он был предпринимателем, владел мыловаренным заводом. По делам своей фирмы он был в банке и, возвращаясь на завод, решил сократить путь и пройти через городской сад. После этой встречи и знакомства свидания в саду продолжались. Или Шура умело и чутко организовывала их, или Аркадию Ивановичу удавалось бывать там, где он мог их встретить. Как бы там ни было, встречались часто. Шура, как женщина, видела, что он очень понравился Марусе. Она видела также, что Маруся произвела на него неизгладимое впечатление. Свой интерес к ней он не старался скрывать и стал открыто ухаживать за ней. Дарил цветы, приглашал на прогулки, в кино, но Маруся застенчиво отвечала на его предложения, стараясь найти предлог, чтобы деликатно отклонить приглашения.

Дело в том, что она почувствовала, что Александр Васильевич не одобрял этого знакомства по только ему одному известным причинам, а Маруся, будучи воспитанной в патриархальной семье, считалась со всеми её членами.

Ей было тяжело, она страдала, но молчала. Расстраивалась она очень не только из-за того, что чувствовала неприязнь Александра Васильевича к Аркадию, но и потому, что мысль о том, что она теряет слух, что она глохнет, не покидала её и тревожила. Она всеми силами старалась скрыть свой, как ей казалось, страшный недуг. Аркадий Иванович видел, что Маруся к нему неравнодушна. Нет, это не то слово. Это слишком легко и просто. Он почувствовал, что чувство к нему в ней гораздо глубже, чем лёгкое увлечение, а сам он полюбил её с первой встречи. Он решился на отчаянный шаг и сделал ей предложение. Она не ожидала такого быстрого поворота в своей судьбе. Зарделась от счастья, которое моментально было омрачено мыслью об Александре Васильевиче: он не благословит её на этот брак.

Шура огорчалась не меньше неё, потому что хотела счастья своей сестре, она знала о её переживаниях из-за потери слуха, а муж, флегматик по натуре, спокойно молчал. Она не могла понять его неприязни к Аркадию, знала, что Маруся в силу своего воспитания, правильного или неправильного, не пойдёт против воли Александра и тем самым разрушит своё счастье. Близкие могли только подозревать, как страдала Маруся, а страдала она ужасно. Она поняла, что любила и была любима. Шура со свойственным ей тактом нашла нужный момент сказать своему мужу, что Аркадий сделал предложение Марусе. Реакция была, к сожалению, ожидаемая. Он был против, не имея конкретных причин, не входя в обсуждение этого вопроса. Бедная Маруся не спала ночами, она потеряла аппетит, ничто её не радовало и не интересовало.

Аркадий оказался настойчивым и решил бороться за своё счастье. Он вторично сделал ей предложение, получил отказ без объяснений. Находчивая Шура послала письмо в Манчжурию Варваре Михайловне и просила её приехать. Решительная, мудрая женщина не замедлила со своим приездом. Приезд мамы был большим событием. Вся семья встречала её на вокзале, везла домой.

Раннее воскресное утро. После прекрасной весны, которая принесла и прелесть нежного ландыша, и красоту пионов, лилий и саранок, так щедро растущих на широких просторах, лето незаметно вступает в свои права. Дома белой скатертью накрыт стол, на котором уже закипает самовар, свежеиспечённые сдобные булочки, колбасы, сыр и знаменитые «жулики» уже вызывают аппетит.

В нескончаемых, бессвязных разговорах садятся за стол, вопросы, ответы. Сёстры возбуждены, довольны встречей с мамой, от которой не укрылась грусть Маруси. Нельзя было не заметить, что она значительно похудела, и скрыть ей свои страдания от зоркого взора мамы не удалось. Варвара Михайловна была решительной женщиной и, не теряя времени, прямо спросила Марусю о причине её грусти. Шура моментально пришла на помощь и рассказала матери об Аркадии, о его повторном предложении и отказе Маруси под влиянием своего мужа. Варвара Михайловна, не теряя времени, выразила желание познакомиться с Аркадием. Он был приглашён на ужин, на который явился с букетом цветов и коробкой шоколадных конфет.

Атмосфера за столом была напряжённой, несмотря на все старания Шуры создать непринуждённую обстановку. Александр Васильевич, как всегда, был немногословен, Маруся с трудом боролась с подступающими предательскими слезами, Варвара Михайловна спокойно наблюдала за Аркадием и Марусей и вдруг, подняв рюмочку традиционной водки, сказала: «Я очень рада, что приехала к вам, рада знакомству с Аркадием Ивановичем и предлагаю выпить за нашу встречу». Лёд раскололся. Аркадий Иванович почувствовал, что у него появилась надежда на так безжалостно уходившее счастье. Он не стал ждать другого момента или случая. Решительно взглянув на Марусю, он встал и сказал: «Варвара Михайловна, я полюбил вашу дочь с первого взгляда и имею надежду, что она тоже питает ко мне тёплые чувства. Я просил её руки дважды и дважды получал отказ без объяснений причины. Тем не менее я чувствую, что ваша дочь разделяет мои чувства, и не понимаю, что может препятствовать нашему счастью. Я прошу у вас руки вашей дочери».

Маруся зарделась, слёзы подступали к её серо-голубым глазам, она выскочила из-за стола, чтоб их скрыть, но мама нежно подозвала к себе, обняла и сказала: «Я вижу, что вы любите друг друга. Любовь — это великий дар, который дан не каждому. Я отдаю вам мою дочь, берегите её, и я не сомневаюсь в том, что она будет вам верной, доброй и любящей женой. Бог вам в помощь, я вас благословляю». Маруся преобразилась, счастьем осветилось её милое личико, а Аркадий не мог удержать нахлынувших на него чувств. В глазах его было счастье, он весь сиял и даже не пытался скрывать своих чувств. Он порывисто встал из-за стола, подошёл к Варваре Михайловне, поблагодарил её за доверие, обещал вечно любить Марусю и заботиться о ней. Она обняла его, поцеловала просто, по-матерински и с этого момента стала для него матерью.

Аркадий стал бывать у них в доме часто, почти ежедневно. Началось обсуждение свадьбы. Была назначена дата, и венчаться решили в Благовещенском храме. Отец Поликарп был духовным отцом Аркадия и теперь стал духовным отцом Маруси. Заказан был подвенечный наряд, день свадьбы приближался. Сёстры активно готовились к свадебному ужину, который предполагалось устроить в доме Шуры, в тесном кругу семьи и самых близких друзей. Задача сложная, но для сестёр, воспитанных мудрой Варварой Михайловной, ничего невозможного не было. Они все были прекрасные хозяйки. Жарились окорока, дичь, пеклись торты и различные печенья и прочее.

Маруся тяжело переживала свою глухоту. Непреодолимое желание скрыть свой недостаток мучило её и приносило глубокие страдания.

Аркадий с ещё большим энтузиазмом вёл своё дело, развивал мыловаренный завод и приобретал известность на харбинском рынке. Свою квартиру он обставил необходимой для молодой хозяйки мебелью. Невеста же, в свою очередь, приложила руку к созданию уюта, на что может быть способна только женщина. Шторы на окнах, салфеточки и скатерти вряд ли свойственны мужчинам. Маруся со всем справилась блестяще, тем более что жених имел материальную возможность воплотить задуманное в действительность. В общем, гнёздышко для новобрачных было готово, и свадебный ужин решили проводить не в квартире Шуры, а в квартире Аркадия.

Наступил день свадьбы. Невеста была прелестна. Шура, конечно, была свахой, благословляли посажённый отец Александр Васильевич, мама Варвара Михайловна и приехавшие из Манчжурии сёстры Тоня и Лиза.

Венчание было торжественным, как всегда. В харбинских храмах вообще были прекрасные хоры, и хор в Благовещенском храме не был исключением. Особую торжественность придавало свадьбе грянувшее с высоты клироса «Гряди, гряди, от Ливана невесто». Слёзы умиления выступали на глазах присутствующих.

Венчание закончено, гости едут на свадебный ужин. Нарядно накрыт стол, изобилующий закусками, салатами, винегретами, солениями и маринадами. Шампанским встречают новобрачных. Тосты, тосты и бесконечные тосты. Затем чайный стол, свадебный торт — и гости начинают понимать, что пора разъезжаться и оставить новобрачных. И вот тут для Маруси наступил мучительный момент. Чрезвычайная скромность, застенчивость и полное незнание плотской жизни мешали ей принять своё новое положение жены, принять интимные отношения, как это должно быть. Она не могла перешагнуть границу от невинного ухаживания к интимным отношениям. Несмотря на старания Шуры, которая пыталась как-то подготовить её к новой жизни, ничего не получилось. К чести Аркадия, он оказался нежным и терпеливым мужем. Он понял и оценил всю чистоту и невинность своей супруги. Он дал ей время и возможность привыкнуть к нему, привыкнуть к мысли, что он её муж, и осознать смысл супружеских взаимоотношений.

Постепенно всё встало на свои места, и жизнь молодых приняла форму счастливого семейного союза. Маруся не была оторвана от своей семьи. Мама продолжала гостить в Харбине, сёстры тоже не торопились разъезжаться. Встречались ежедневно то у Изергиных, то у Лупповых. Маруся, одарённая мудростью от природы, быстро нашла путь понимания к своему мужу. Он был волевой человек с крутым характером. Она быстро поняла это, наблюдая за его отношениями с братом, который являлся компаньоном в их общем бизнесе. Маруся поняла, что муж не совсем доверяет своему брату. Видела, как брат унижает жену, не стараясь скрывать своей связи с другой женщиной. Больше того, заставляет своего уже взрослого сына целовать руку своей любовнице и в Прощёное воскресенье просить у неё прощения. Такое унижение и разочарование в отце вызвало трагический поворот в жизни сына. Он начал пить.

Аркадий полюбил Марусю, что называется, с первого взгляда и пронёс эту любовь до самой смерти. Она отвечала ему сполна, счастье казалось безоблачным, но тайна, которую она бережно хранила в своём сердце, омрачала её семейную жизнь. Её слух ухудшался, она это чувствовала, старалась скрывать в первую очередь от мужа и от всех, с кем общалась. Настал момент, как рассказывала мне крёстная, когда она поняла, что этот секрет ей скрывать уже непосильно. Однажды вечером в их уютной квартирке при мерцании лампады перед образами на кушетке сидел Аркадий. Маруся подсела к нему, положила голову на его колени и после длительного молчания решилась начать: «Аркаша, я хочу тебе сказать то, что скрывала от тебя так долго. Мне очень тяжело нести в себе эту тайну». А он ей отвечает: «Маруся, милая! Не говори. Я знал это с первого дня нашего знакомства, но чувства мои к тебе не меняются и никогда не изменятся. Теперь, когда ты сама мне сказала, что потеря слуха тебя так волнует, я поведу тебя к лучшим докторам. Будем надеяться на их помощь. Если же восстановить слух невозможно, будем переживать это вместе. Как видишь, мои чувства к тебе нисколько не изменились. Твоя болезнь, как ты её называешь, не остановила меня настойчиво добиваться твоей руки. Ты для меня всё, ты моя жизнь, ты мой друг и милая, верная, любимая жена». Тихое счастье наполнило всё существо Маруси, и она залилась слезами радости. Он нежно гладил её белокурую головку и осушал её милое личико своими поцелуями.

Время летело, Аркадий много работал, завод был на его плечах: брат полностью отдался своему увлечению этой ужасной женщиной, игнорировал свою жену, сына и работу на заводе. Крупные разговоры с братом не имели никакого успеха. Особенно неприятно было наблюдать эту пару в храме, кощунственно молящимися и «работающими» на благо нуждающихся. А в действительности брат Аркадия содержал эту вдову, отнимая всё у жены и сына. Отношения между братьями ухудшались с каждым днём. Эта женщина была в церковном комитете, и брат тоже занимал какой-то общественный пост. Церковный совет не мог допустить таких открыто вызывающих отношений. Им вынесли предупреждение, что работать в храме на благо ближних они не имеют морального права. Раскаяния и покаяния не последовало, и они были исключены из церковного совета.

Настал счастливый момент в жизни Маруси и Аркадия. Она беременна! Какое счастье! Как только прошли первые моменты восторга и радости, состояние Маруси омрачилось страшной интоксикацией. Утренняя тошнота и рвота доводили её до полного изнеможения. Доктор не мог помочь ничем, рвота продолжалась, она едва стояла на ногах, держалась за стенку, пищи принимать не могла никакой. Худела, слабела, и доктор сказал мужу: «Хотите иметь ребёнка или жену? Перед вами стоит выбор». Аркадий, не задумываясь, ответил: «Ребёнка я очень хочу, но не хочу и не могу потерять жену, спасите её». Пришлось прервать беременность. Эта история повторялась три раза. Три раза Маруся беременела, три раза приходилось прерывать беременность. Пришлось смириться.

Жизнь протекала по установившемуся руслу, дело развивалось, любовь между супругами крепла. У них было много друзей, а ещё больше знакомых. Родственники из Манчжурии и Хайлара приезжали часто. Маруся с радостью всех встречала и уделяла всем много времени. Аркадий же был занят бизнесом, требующим максимум времени и энергии для его развития и успеха. Вечерами садились за стол, и за ужином велись бесконечные разговоры. После ужина обычно шли на прогулку по Китайской улице, всегда ярко освещённой, — театры и кино работали постоянно. Театральные афиши сменялись часто. В кинематографе обычно ставили два фильма, а в перерыве между ними всегда была концертная программа. Выступали артисты балета, певцы. А уж когда приезжали Марусины сёстры, то театральные постановки не пропускались. Тут была труппа В. Томского, В. Пановой, Ю. Хороша. Балет в Харбине был на очень высоком уровне. Ученики знаменитой Квятковской продолжали работать в лучших традициях русского балета. Оперетта в Харбине также процветала, работали такие выдающиеся артисты, как Турчанинов, Лысцова, Гайдарова, Энгельгард (режиссёр). В Харбине были симфонический оркестр, опера, хоры светские и духовные. Во время Великого поста проходили духовные концерты. С такими солистами, как протодиаконы С. Коростелёв, диакон Овчинкин, В. Емельяненко и другие, эти концерты пробуждали самые возвышенные чувства и подготавливали народ к великому празднику Светлого Христова Воскресения. Маруся старалась не пропускать концертов и всегда с радостью водила своих приезжих гостей в театр, а они, напитавшись духовной пищей, ехали к себе домой, полные впечатлений о Харбине и обо всём, чем этот замечательный город радовал их каждый раз.

Харбинские храмы оставляли глубокий след в памяти всех родственников, приезжавших, как тогда говорили, «с линии». Великолепие храмов, церковные хоры под управлением таких выдающихся регентов, как Попов, Распопов, Троицкий и другие, производили неизгладимое впечатление, которое осталось на всю жизнь.

Муж Маруси щедро жертвовал на нужды храмов. Иверский и Благовещенский всегда получали денежные пожертвования и мыло. То ли сама Маруся стала интересоваться работой завода, то ли муж начал постепенно вводить её в курс дела, но она стала ему незаменимой помощницей. Выйдя из купеческой семьи, она быстро освоила искусство мыловарения. Она была горда, что в те дни, когда сам Аркадий в силу каких-либо обстоятельств не мог лично заказывать и привозить ингредиенты для изготовления мыла, она выполняла эту работу блестяще, за что получала похвалу и доверие мужа. Впоследствии ей этот опыт очень пригодился.

Счастье, хотя и не было безоблачным, продолжалось недолго. В любви и согласии супруги прожили 15 лет, и вдруг разразилась гроза. Аркадий серьёзно заболел. Болезнь страшная — рак лимфатических желёз. Положение безнадёжное, в те времена врачи отказались лечить. Маруся была убита. Какая-то искра надежды манила её в Тяньцзинь, где был Рокфеллеровский институт.

Преодолев все трудности, она везёт мужа в Тяньцзинь. Помещает его в больницу, сама снимает комнату недалеко от госпиталя и лелеет надежду на его выздоровление. Но страшная болезнь лечению не поддаётся. Аркадий умирает, а с ним умирает счастье Марии. В возрасте 33 лет она остаётся вдовой. Умер он на Страстной неделе, и хоронили его в Страстную субботу. Несмотря на такой день, когда все люди заняты подготовкой к великому празднику Святой Пасхи, народу проводить Аркадия Ивановича в последний путь собралось много, что говорило об уважении и почтении к нему.

Маруся была неутешна в своём горе. Она носила глубокий траур. Варвара Михайловна и вся семья, проживающая в Манчжурии и Хайларе, настойчиво приглашали Марусю приехать к ним. После продолжительных уговоров она решилась оставить могилку и приехала в родительский дом на несколько недель. Постепенно острота переживаний и страданий начала сглаживаться, но вся последующая жизнь её до глубокой старости проходила в воспоминаниях о жизни в полной любви и согласии с любимым мужем.

Я пишу всё это со слов героини моей повести. Не проходило дня, чтобы она не вспоминала отдельных эпизодов из их знакомства и последующей супружеской жизни.

После смерти мужа Маруся долго не находила себе места. Страдала, ездила ежедневно на кладбище, но от полного отчаяния её спасла работа на заводе. Аркадий Иванович, узнав о прогнозе своей болезни, сразу стал активно подготавливать жену к жизни без него. Брату своему он не доверял. Он хорошо знал, что если со своей собственной семьёй он поступает бесчестно, то Марусю он обязательно обманет в их деле. Он оставил завещание. Мария осталась равноправным партнёром в мыловаренном заводе. Василий Иванович, брат Аркадия, был возмущён, но воля покойного должна была быть исполнена. Аркадий подготовил жену ко всяким неожиданностям со стороны брата, и, хоть она была трудолюбивой и способной, ей было нелегко нести ношу, которая по плечам мужчине. Но она справилась. Сохранила дело, не дала брату Аркадия обмануть себя. Он не мог ей этого простить.

Шура с мужем и Верой к этому времени уже давно жили в Хайларе, и Маруся осталась в Харбине одна. Мудрая мама Варвара Михайловна очень беспокоилась за свою овдовевшую дочь и советовала ей не отвергать руки благородного человека — Романа Петровича Протодьяконова, которого семья Антоновых знала по Манчжурии. Теперь он жил в Харбине и работал на электрической станции. Революция выбросила его с незаконченным высшим образованием за пределы родины, и он тоже разделил судьбу русских эмигрантов. Познакомившись с Марусей в доме общих друзей, он стал встречаться с ней чаще и в конечном итоге сделал ей предложение. Она не могла решиться на второй брак, пока не вмешались старшая сестра и Варвара Михайловна. Они убедили её, что оставаться одной нельзя. Роман Петрович — очень порядочный человек, с безупречной репутацией и будет ей хорошим мужем. После долгих колебаний она решила принять предложение. Венчание было тоже в Благовещенском храме, и тот же отец Поликарп их венчал. Они прожили долгую, спокойно-счастливую жизнь. В их жизнь, как крестница, со временем влилась я, будучи дочерью Марусиной сестры, Антонины Фёдоровны Волеговой. По окончании гимназии мама привезла меня в Харбин для продолжения образования. И крёстная взяла меня на попечение. У неё появились новые интересы — к моей учёбе, моим друзьям, к моему жениху Володе Сухову, который крёстной очень понравился. Позже крёстная сыграла немаловажную роль в моей судьбе. Крёстную я называла покровительницей нашей любви с Вовой. Моему замужеству они радовались, мой ребёнок доставлял им большое удовольствие. Роман Петрович очень полюбил Марину, делал ей разные игрушки — кукольную мебель и многое другое. У него были золотые руки, он радовал Марину и меня своими поделками.

Когда у нас с мужем появилась возможность покинуть Китай, мы в свою визу вписали крёстную с мужем и, конечно, моих родителей и свекровь. Все приехали в Австралию и работали, стараясь встать на ноги в этой прекрасной стране. К этому времени здоровье Романа Петровича пошатнулось и стало резко ухудшаться. На своих плечах Маруся вынесла все трудности жизни в Австралии. Работала на фабрике, которая изготовляла футляры для ювелирных украшений, и жертвенно ухаживала за больным мужем.

Оставшаяся в Китае семья Антоновых долго не могла получить разрешение на выезд в Австралию. Но когда получили и приехали в Австралию, младшая сестра Лиза, которая никогда не была замужем, решила жить с Марусей. Два брата, «никогда не успевшие жениться», как все над ними посмеивались, жили в семье младшего женатого брата.

Роман Петрович медленно угасал. После его смерти Лиза, Диодор и Николай воссоединились и стали жить одной семьёй. И опять на долю Маруси и сестёр выпали тяжёлые испытания. Одного за другим они хоронили своих близких. Последней умерла Лиза. Крёстная осталась одна. Здоровье её тоже подкосилось, заболело сердце, появился артрит, и я уговорила её переехать к нам. Я тоже к тому времени потеряла своего мужа, прожив с ним тридцать лет. Я жила одна с мамой в очень уютном и красивом доме, но, для того чтобы перевезти туда крёстную с её вещами, в этом доме было недостаточно места. Решили продать и мой дом, и дом крёстной, и купить общий, большой. Мне очень хотелось обеспечить хорошую старость своей крёстной, скрасить её трудную жизнь, дать немного счастья, чтобы она вместе с сестрой, то есть с моей мамой, доживала свои дни, окружённая заботой и любовью. Марина с мужем и детьми искренне любили старушек, отмечали их именины всегда семейно и торжественно. Отец Марининого мужа Василия был священником, протоиереем. Он всегда служил молебен, и потом всей семьёй садились за праздничный стол. Но это тоже продолжалось недолго. Года через два ушла из жизни моя мама, и я осталась с крёстной.

Я благодарна моей крёстной за всё, что она для меня сделала! Три года я жила у неё, согретая любовью и заботой. Крёстная всегда хотела казаться строгой и старательно скрывала свои чувства, но я знала, что она меня очень любила, и я платила ей тем же. Крёстная много рассказывала о своей жизни в России, рассказывала всё до мелочей, что рисовало полную картину их жизни в России. Она давала мне много простых жизненных, практических советов. Как же они пригодились в моей жизни!

Милая, любимая крёстная! Память о тебе буду хранить до конца дней моих!

Дорога в эмиграцию

В дачном посёлке Хакэ, на ветке Китайско-Восточной железной дороги, меня застала война. Тёмными тучами летели самолёты на Хайлар, стройными рядами отступала японская армия, и с русскими песнями входила Советская Армия в Маньчжурию (северный Китай). Все детали этого дня я подробно описала в моей книге «Минувшее развёртывает свиток», а сейчас вспоминаю тот восторг, который охватил нас, когда услышали русскую речь, русские песни. Для меня, впечатлительной пятнадцатилетней девочки, это было и радостно, и страшно. Страшно за своего любимого папу. Ведь он был офицером Белой армии, воевал против большевиков до последнего момента, до последней точки, которая обозначилась в Маньчжурии. Он оставался верным присяге, истовым монархистом. Какова будет его судьба?

Нужно сказать, что уже в 20-х годах в Харбин и на станции железной дороги хлынул первый поток первой волны эмиграции — как на Запад, так и на Восток. Это были остатки разбитых войск адмирала Колчака, генерала Каппеля и атамана Семёнова. Одним из этих эмигрантов был мой отец, офицер Белой армии. Книгу моего отца «Воспоминания о Ледяном походе» я издала в 1991 году, и она дважды была переиздана в журнальном варианте издательством «Подъём» в Воронеже и издательством «Сибирь» в Иркутске.

Были и гражданские лица, подхваченные вихрем революции, как семья моей мамы, которая, по рассказам, слышанным мною, не собирались покидать Россию навсегда. Они надеялись вернуться домой, думая, что жизнь в России войдёт в прежнее русло, но этого не случилось. Среди этой волны было много интеллигентных, образованных людей, впоследствии определивших культурный уровень жизни Харбина.

В это время в Харбине, воистину русском городе на китайской земле, встречали Красную Армию на Соборной площади с цветами. Митрополит Нестор, экзарх Московской патриархии, служил молебен в Николаевском соборе, народ ликовал. Казалось, что все забыли о трагических днях кровавого переворота, о всех ужасах, постигших Россию. Просто радовались первому дыханию отчизны.

В то время мало кто знал об историческом событии, которое произошло в храме Св. Алексея на Кривой улице (около бывших коммерческих училищ) в Новом городе, настоятелем которого был отец Илья Новокрещёных. В 1945 году в храм зашли два лётчика, офицеры Советской Армии. Они узнали в иконе святителя Николая, по их словам, «старца», заградившего путь их самолёта, который не смог двигаться более вперёд при нулевой видимости. Как они поведали, была дана команда эскадрилье самолётов с полной боевой готовностью бомбить Харбин, но среди густых облаков они увидели святителя Николая с распростёртыми руками, преграждавшего им путь. На Харбин не упала ни одна бомба!

Радость продолжалась недолго. Начались массовые аресты. Ловили на улице или под предлогом какого-то собрания собирали людей в машины, затем загружали в теплушки и отправляли по назначению. Так, известный премьер оперетты В. Турчанинов, по рассказам харбинцев, был приглашён на банкет после выступления в оперетте, арестован и прямо в смокинге был увезён в Советский Союз. Впоследствии на страницах книги «Неизвестный Харбин» Елены Таскиной я прочла: «Популярный артист драмы и оперетты В. Турчанинов (Лавров) в 60-е годы получил звание заслуженного артиста РСФСР, будучи актёром и режиссёром Омского музыкального театра». После этого «Смерш» унёс огромное количество ни в чём неповинных людей. Но шквал арестов прошел, и жизнь постепенно входила в нормальное русло.

Культурная жизнь Харбина и до того была на высоком уровне, но с приходом Советской Армии она обогатилась фильмами, песнями о войне. Мы впервые услышали К. Шульженко, стихи К. Симонова. Возобновились концерты в Коммерческом собрании, переименованном в Советский клуб, была проведена полная реставрация Железнодорожного собрания, в штат которого были приглашены лучшие силы города.

КВЖД перешла в руки советских специалистов, шефство над Харбинским политехническим институтом тоже взяла на себя КВЖД. В институте жизнь кипела. Молодёжь была объята патриотическим духом. Открылся Союз советской молодёжи, в который я по непонятной мне интуиции так и не вступила. Но под влиянием общей ситуации и настроения мы с мужем, как и очень многие студенты, решили ехать в Советский Союз. Муж мой был очень яркой личностью в студенческой среде. Он был красив, у него был прекрасный баритон, он был выдающимся спортсменом, держал первенство в течение двух лет по прыжкам с шестом, был великолепным волейболистом, играл в хоккей, баскетбол, в колечко (деккоит). Играл в струнном оркестре на мандолине, на пианино и создавал настроение на любой вечеринке, короче говоря, был душой общества. Поэтому вполне понятно, почему мы стремились на родину наших предков, в страну, которая вырастила наших родителей, о которой нам так много рассказывали. Ужасы революции и последующие зверства как бы стёрлись в нашем понимании. Весь экстаз русского присутствия на китайской земле взял верх над осознанием того, что перенёс русский народ в годы коммунистических злодеяний.

Но… Увы! Все заявления на въезд в Союз от тех, кто хотел ехать, отклонялись без объяснения причины. Некоторые уходили «под проволоку», то есть нелегально, и, как выяснилось позже, попадали сразу в лагеря. Затем стали просачиваться слухи о том, что все арестованные «Смершем» обвинены по 58-й статье и сосланы по месту назначения. Некоторые молодые женщины годами ждали своих мужей, некоторые выходили замуж вторично, а некоторые остались одиночками. Судьбы были искалечены, но пришёл Хрущёв — открылась целина, и снова волна патриотизма захлестнула молодёжь. И снова начались волнения. Много разногласий в семьях привели к трагическим разводам: муж хочет ехать, жена — нет, или наоборот. Некоторые видели явную опасность на основании уже полученных сведений о судьбах людей, которые попали в лагеря. Но были и оптимисты, которые, не имея за собой никакой вины, были уверены в том, что им ничего не грозит. Они ехали с радостью, и к этой категории я смело могу отнести нас с мужем, но судьба решила иначе.

Когда мы объявили моим родителям о нашем решении ехать на родину, мы не знали, как они отнесутся к этому. Они жили в Хайларе, в другом городе, телефонной связи не было, только писали письма, но почта работала отлично. Вскоре после нашего решения мы получаем письмо от моего папы, который пишет очень неровным почерком, явно очень взволнован: «Дорогие Галочка и Володя, получили ваше письмо, узнали о вашем решении. Но, простите меня, я ехать в Советский Союз не могу, я присягал Императору, я остаюсь верным своей клятве, но в то же время я не имею права решать вашу судьбу. Моё решение полностью разделяет Тонечка (это моя мама. — Прим. авт.)». Я в страшном замешательстве, волнении бегу в строительную контору, где работал мой муж, вызываю его и дрожащими от волнения руками передаю ему письмо. Что он скажет? Неужели мне придётся оставить своих престарелых родителей в Китае, в котором ряды русских людей катастрофически редели? А что с нами? Если мы не поедем в Советский Союз, за границей у нас никого нет, что ждёт нас? Мой муж читает письмо, я в волнении слежу за выражением его лица, пытаясь уловить его мысли, но он спокойно говорит: «Твоих родителей мы оставить в Китае не можем». Как он, так и я знали, что китайцы решили, что они могут справляться в своей стране без русских специалистов и открыли им дорогу и в Союз, и за границу. Многие стали подавать заявления на выезд в Чили, в Бразилию, а у нас не было никаких связей.

Но судьба направила нас на правильный путь. Помню ясно, как будто бы это было вчера. Мы в переполненном фойе Советского клуба в ожидании начала фильма. В это время все спрашивали друг друга: «Куда вы едете?.. Получили ли вызов?.. Сняли ли вас с учёта?..» Всё это обсуждалось свободно и открыто. И сейчас в клубе эта горячая тема обсуждалась громко, и вдруг мы слышим зычный голос Николая Бутвилло, нашего друга, Вовиного соученика по лицею и соратника по спорту. Он стоял в противоположном конце фойе, но голос его ясно был услышан нами: «Вовка, куда ты решил ехать?» Не менее зычным голосом мой муж отвечает ему через головы всех присутствующих людей: «Не знаю, у нас никого нет заграницей». «Я тебе дам адрес отца Андрея Каткова, напиши ему. Он выписывает людей из Китая в Австралию», — громко отвечает Бутвилло.

Отец Андрей был воспитанником Лицея Святого Николая, как и мой муж и Николай Бутвилло, только отец Андрей был старшим лицеистом. По окончании лицея он принял сан священника и был направлен в Рим.

Моё повествование будет неполным, если я не скажу об истории Лицея Святого Николая. Начало лицею было положено в 1929 году, когда архимандрит Фавиан с благословения и с помощью папы Пия XI открыл приют для детей, пострадавших от советско-китайского конфликта. Вскоре группа педагогов, имевших большой опыт в России, разработала учебную и воспитательную программу, в результате чего лицей был зарегистрирован в Отделе народного образования как закрытое среднее учебное заведение для мальчиков и юношей. Эта программа базировалась на программе дореволюционных лицеев царской России. В результате отличная учебная программа и строгая дисциплина превратили Лицей Святого Николая в одно из ведущих учебных заведений Харбина.

В то переломное время на священников Русской католической церкви в Австралии была возложена миссия помощи русским в Китае, нахождения спонсоров, организации вызова, визы, помощи по нахождению квартиры и работы по приезде в Австралию.

И этот разговор в ожидании фильма в Советском клубе перевернул нашу судьбу. Написали письмо, через два месяца получили письмо от отца Андрея с номером визы. Обрадовались и опечалились одновременно. Ведь мы родители пятилетней дочери. Мы ответственны за её судьбу. Мы оказались на чужбине не по нашей вине и не по вине наших родителей, а сейчас мы решаем судьбу нашей девочки. Мы лишаем её родины, и мы за это ответственны.

Но все упорнее стали просачиваться слухи о том, как встретила Родина патриотов, о многих трагических судьбах уехавших на целину. Слухи были печальные, и мы, положившись на волю Божию, решились ехать в незнакомую Австралию. При помощи миссии отца Андрея мы получили визу не только на нас с дочерью, но и на моих родителей, на мать моего мужа и моих тётю и дядю. Мы везли с собой пять потенциальных стариков, их жизнь была спасена. Жизни в Советском Союзе они бы не выдержали.

Начались сборы и волнения. Снимут ли с учёта? Советское правительство стало удерживать поток людей за границу. Стали снимать с работы в расчёте на то, что люди переменят решение, будучи без работы, и поедут на целину. Были такие. Моему мужу и инженерам-строителям пока увольнение не грозило, потому что активно строились заводы. Многие же, оставаясь без работы, оказывались в безвыходном положении.

Как бы мы ни были молоды и беспечны, всё-таки волновались: снимут ли с учёта и когда? И вот пришёл день, Вова влетает домой, видно, что он приятно взволнован и говорит:

— Галка, нас сняли с учёта. По секрету мне позвонила Ляля К., жена председателя Общества советских граждан, и сказала: «Я случайно на письменном столе мужа увидела ваши фамилии. Вова, это секрет, никому не говори, пока не получишь официального сообщения».

Кстати сказать, её муж по убеждению уехал в Советский Союз, а она сама приехала с дочкой в Австралию.

Вот тут Харбин оказался верен себе. Всегда говорили, что в Харбине новости и сплетни распространялись с молниеносной быстротой. Очень часто искаженные и невероятно гипертрофированные. И сейчас, несмотря на то что Вова получил секретное сообщение прямо из кабинета начальника отдела, я моментально, надев сапожки и шубку, лечу на Китайскую улицу. Помню, как по заснеженному тротуару поскрипывают мои сапожки, я бегу в магазин, где уже давно подсмотрены вещи, которые мы должны купить только тогда, когда получим разрешение на выезд. Деньги уже получили от родителей и подкопили свои, и сейчас можно их свободно истратить на всё нужное для Австралии, чтобы первое время не нуждаться в одежде, а устраивать свою жизнь в новой стране.

Интересно то, что как только я выскочила на Китайскую улицу, все, кого я встретила, поздравляли меня со снятием с учёта. Откуда они узнали? Ведь это был строгий секрет!

Итак, пошли приготовления к нашему отъезду. Прощальные встречи, вечеринки, походы в китайские рестораны или, как мы грубо их называли, «харчёвки», напутственные молебны. Наступил день отъезда. Уезжаем поездом в Тяньзинь, а оттуда пароходом в Гонконг, из Гонконга в Австралию.

Сейчас, переосмысливая нашу жизнь в Австралии и сопоставляя с жизнью, которая нас ожидала на целине, куда попали многие из наших знакомых и друзей, я поняла, что нам посчастливилось, что судьба привела нас сюда. Здесь мы смогли воспитать дочь в любви к русской культуре, на православной основе. Здесь мы смогли сохранить любовь к отчизне, и благодаря милости Божией мы смогли посетить Россию много раз. В последней поездке в Россию Марина познакомилась с родственниками двух наших родов: Антоновыми по маминой линии и Волеговыми — по папиной. Они с мужем провели некоторое время на родине наших родителей на Урале. И что же Марина сказала? «Я почувствовала себя деревом, корни которого на Урале, а листва в Австралии».

Австралию мы очень любим, но с глубоким сожалением понимаем, что для правнуков ассимиляция неизбежна. Удивительно другое — в каждый мой приезд в Россию я слышу от своих друзей, что мы больше русские, чем они. Конечно, это не так, но справедливости ради, я могу смело сказать, что нам легче любить Россию, потому что жизнь у нас значительно легче. У нас есть возможность сегодня ездить в Россию, и тем, кто интересуется её культурой и историей, можно удовлетворять свои интересы.

Хочу закончить своё повествование словами нашего харбинского поэта Ачаира (А. А. Грызова):

Не сломала судьба нас, не выгнула,
Хоть пригнула до самой земли,
А за то, что нас Родина выгнала,
Мы по миру её разнесли!

Мой путь в профессии

По приезде в Австралию мои поиски работы удачно завершились получением работы в госпитале Sacred Heart (Святого Сердца). Это католический госпиталь, принадлежащий ордену Missionary sisters of Sacred Heart. Конвент, а в русском понимании — женский монастырь, ведёт огромную работу в своём госпитале. На руководящих постах — монахини. Госпиталь огромный, многоэтажный, сверкающий блеском наполированных полов и белизной одежды монахинь и всего персонала, что впечатляет и радует взор. Работала я в этом госпитале и с удовольствием, и в то же время в большом напряжении. Не знала языка, не знала людей, было нелегко. Но знания, полученные мною в Харбинском медицинском техникуме, мне помогали в моей работе. Я мыслила по-русски, старалась понять поведение и мышление англоговорящих пациентов, коллег и докторов. Постепенно училась, но времени для самообразования совершенно не было. Тем не менее, у меня сложились очень хорошие отношения с монахинями и с персоналом. Работала я в родильном отделении, пациентки приходили и уходили, а монашки занимали, как я выше сказала, все руководящие должности в каждом отделе госпиталя.

Не хочется вспоминать все трудности, которые являются неотъемлемой частью эмиграции, а хочется пробудить воспоминания о трудовой, продуктивной жизни, в которую мы вошли и достойно трудились в новой стране.

Мой муж Вова уже получил специальность инженера, его диплом был признан, и в поисках лучшей работы для него мы решили переехать в Джилонг. К моему счастью, мы узнаём, что в Джилонге есть небольшой госпиталь — филиал Sacred Heart, в котором я моментально получила работу. Из-за того что Вова пока оставался в Мельбурне, отрабатывая положенное время до увольнения, у меня не было жилья. Игуменья женского монастыря, она же директор госпиталя, предложила мне комнату при их конвенте, на что я с радостью согласилась. Жила я на полном пансионе без каких-либо волнений о транспорте и питании. Завтрак, обед и ужин подавались мне так же, как и сёстрам-монахиням. Белая форма, наглаженная и накрахмаленная, каждое утро доставлялась в мою комнату.

Я приняла эту работу как отдых, с ужасом вспоминая, как в Мельбурне мне приходилось идти в госпиталь на работу в 5:30 утра пешком после бессонной ночи. Я в то время страдала бессонницей. Волнуясь о том, чтобы не проспать на работу, я засыпала тяжёлым сном почти под утро. Поэтому здесь, в конвенте, я оценила те прелести жизни, о которых сейчас с любовью вспоминаю. Бессонницы как не бывало, и начинала я работу с энтузиазмом и радостью.

Первый день моей новой работы ознаменовался радостной встречей. Поднимаюсь на второй этаж и не могу поверить своим глазам — сестра Gerald, монахиня, которая была старшей сестрой родильного отделения в Мельбурне и с которой меня связывают воспоминания о наших сложных отношениях. Я погрузилась в работу, она доверяла мне полностью, и я всегда оправдывала её доверие.

В один прекрасный день мне предлагают перейти в операционную. Нужно сказать несколько слов о нашем госпитале. Это двухэтажный дом, принадлежавший когда-то богатой австралийской семье. На первом этаже была приёмная — небольшая гостиная, в которой монахини принимали посетителей, и для них всегда приносили серебряный чайный сервиз и изумительное печенье, рецепт которого я не только храню, но и использую до сих пор. На этом этаже было три палаты, в основном для терапевтических больных, но часто их заполняли и хирургическими пациентами. Дальше располагалась часовня, затем столовая для монахинь (refectory). Они там собирались на трапезу и на беседы. Затем — большая комната, это столовая, а за ней кухня. А во дворе у прежних владельцев были постройки для прислуги. Вот они и служили комнатами для монашек, и в одной из них жила я. Хозяйственные комнаты — прачечная, кладовая и прочие — были тоже в надворных постройках.

На втором этаже была операционная, перед ней маленькая комната, в которой стояли единственный автоклав и кровать для пациентки или пациента, ожидающего своей очереди. Три хирургические палаты были расположены тоже на втором этаже, но иногда не хватало кроватей, и нам приходилось переносить больных через trap door. Это вырезанная в полу операционной дыра, крышка которой поднималась, как это делалось в подполье. Два доктора — хирург и анестезиолог — и две сестры на носилках переносили прооперированного больного по ступенькам на первый этаж. Эта процедура проходила всегда с чувством юмора. Врачи терпеливо переносили все неудобства, зная, что их ждёт работа в новом, построенном по последнему слову техники госпитале.

Этот госпиталь носил статус временного, проект постройки на этом участке нового госпиталя уже подошел к завершению, и начиналось строительство, поэтому примитивные условия в сравнении с современными госпиталями не пугали высоких специалистов-хирургов. Они смотрели в будущее и временно мирились с некоторыми неудобствами нашего маленького госпиталя.

Вот сюда я и попала, где пришлось мне многое познавать. А как?

Пока я знакомилась с докторами и своими новыми обязанностями, я ничему не научилась. Сестра Захария, главная сестра операционной, была немка по происхождению. В свои 70 с лишним лет не приняла ни одной таблетки — ни от головной боли, ни от других недугов, потому что она просто от них не страдала. Она по лестницам не ходила, а летала. На разговоры и общение, как и на всё остальное, она время не тратила. Она представила меня первому доктору и разрешила мне ассистировать при удалении миндалин. И пошло, и поехало. Миндалины, зубы, зубы, миндалины. Мне это уже надоело. Все другие операции проводила она сама. В один прекрасный день я попросила её дать мне возможность быть ассистентом хотя бы при удалении аппендицита. Она долго думала, потом говорит: «Завтра доктор Томпсон будет оперировать. Он джентльмен и обойдётся с тобой снисходительно. Операция — аппендицит». Я обрадовалась. Название инструментов по-английски я не знала. Название тканей я знала по-латыни, но самое главное — у меня был учебник на русском языке «Общая хирургия» академика Быкова. Вот тут-то мне академик помог. Книга прекрасно иллюстрирована и с полным, последовательным описанием хода операций. Я изучила весь ход операции, выучила названия инструментов по-английски, и когда, подготовив руки и облачившись в стерильный халат и перчатки, я уверенно, без волнения приступила к организации инструментов и игл с кетгутом на моём столе, заметила, что моя бедная монашка волновалась не на шутку. Она пыталась дать мне какие-то указания, но я была абсолютно готова к тому, чтобы торжественно вручить скальпель хирургу. Как же я была довольна, что привезла эту замечательную книгу, она мне по-настоящему открыла вход в хирургию.

Операция прошла блестяще. С тех пор сестра Захария не боялась за меня и с радостью давала мне ассистировать при серьёзных операциях, как-то: и удаление жёлчного пузыря, и резекции кишечника и грыжи, и гинекологические, и урологические операции. И перед каждой операцией я изучала её ход по Быкову. Благодаря этому учебнику я знала каждый следующий шаг хирурга, и ему не надо было просить нужный инструмент — он был уже у него в руке.

Вот так я приобретала знания в старом госпитале, как мы его называли, под руководством строптивой сестры Захарии. Отношения у нас с ней остались прекрасные. Среди докторов я заслужила доверие, уважение и приобрела авторитет.

Так мы работали, узнавали друг друга, крепилась дружба, создавалась семейная атмосфера, но подошло время переходить в новый госпиталь.

Только в наш век оказалось возможным закончить операции в старом госпитале в пятницу, перевезти всех пациентов и начать оперировать в новом госпитале уже в понедельник! В субботу и воскресенье бульдозером разрушили старый госпиталь вместе с надворными постройками, как будто его и не было. Осталось несколько кустов роз, которые мы взяли себе. Они долго-долго они цвели в моём саду, напоминая о сложном и в то же время счастливом периоде моей жизни.

Первый день в новом госпитале. Прекрасно, просторно, окна во всю стену, что очень важно для персонала. Существовало мнение, что работники операционных должны видеть небо во избежание депрессии. Так это или нет, я не могу утверждать, но работать целый день, не видя неба, при электрическом свете очень неприятно.

Тут пошла другая жизнь. Штат был увеличен за счёт светских сестёр, приток врачей тоже значительно увеличился. Вдруг и тут для меня открылась новая школа. Работая с монахинями, я не слышала двусмысленных разговоров или анекдотов. Ругательных слов или жаргона вообще не существовало. Здесь же я стала улавливать некоторые незнакомые слова, и, гонимая свойственной мне любознательностью или любопытством, я спрашивала значение того или иного слова. Всё это обычно сопровождалось улыбкой со стороны врачей. Некоторые, более смелые, пытались мне объяснить значение слов, другие же на основе моих вопросов развивали тему с большим преувеличением. Потом об этом очень красочно рассказывали в других госпиталях. Таким образом, «слава» обо мне разнеслась по всему городу довольно быстро. Но я даже не подозревала об этом очень и очень долго.

Я привыкла к новой обстановке в прекрасном госпитале, и работа покатилась по новому руслу. Общая хирургия, гинекология, пластические операции, ортопедические, ухо, горло, нос и хирургия полости рта проводились в моей операционной. Аналогичные операции, проводимые с другими хирургами, шли во второй операционной, а в третьей проводились постоянно глазные операции и небольшие срочные.

Работали мы с 8 утра до того времени, пока не закончим список. Чаще всего заканчивали работу около 5 часов вечера или позднее, затем две сестры оставались на вызове. Иногда, возвращаясь с работы, я получала вызов на срочную операцию, иногда на две, а если среди ночи случалось кесарево сечение, то 4–5 часов приходилось проводить в операционной, а утром в 8 начинался следующий день. Это было сложно. Даже теперь, по прошествии многих лет, ложась спать, я с радостью думаю: «Как хорошо, что ночью меня не вызовут на срочную операцию!»

Становится понятным, что при таком темпе трудовой жизни, которая тесно сплетается с личной жизнью, наполненной тоже немаловажной ответственностью, времени для чтения оставалось мало. Газеты я вообще не читала, новости кое-как схватывала из телевизора, а жажда знания того, что происходит в мире, была велика. Я нашла хороший способ, ведущий меня к познанию.

Кевин Колеман был прекрасным хирургом. Любил пофилософствовать, что я заметила без особого труда. Я была его постоянным ассистентом. Как только главная часть операции подходила к концу, весь материал, употребляемый при операции, был подсчитан и проверен двумя сёстрами трижды, я, как бы невзначай, задавала ему вопрос о каком-то политическом событии, о котором я слышала по ТВ вчера. Он спокойно, медленно, подумав, высказывал свою точку зрения. Незаметно вступал в разговор анестезиолог в типично английской манере. Говорил: «А я думаю, что …» За ним вступал в разговор другой врач, присутствующий на операции в роли ассистента, со своим мнением. Таким образом, на выбранный мною вопрос я слышала мнения трёх умных людей. На основе этого я могла составить своё собственное мнение. Зачем мне газеты?

Обычно меня интересовали программы Monday Conference. На следующий день я поднимала вопросы, которые меня интересовали, и обсуждение услышанной вчера программы продолжалось в операционной.

Вторник — лёгкий день. Операции короткие, присутствовали два-три доктора. Особенно я любила обсуждения с доктором Франком Конали. С ним я любила поспорить. Франк — правоверный католик, и я всегда начинала темы скользкие, часто религиозные, иногда исторические. К чести Франка, должна сказать, что он никогда не отходил от своих убеждений и строго католических взглядов. Некоторые из них я в чисто русской манере оспаривала, но он всегда оставался джентльменом, никогда и ни в чём не проявлял ко мне недружелюбия. Он назвал вторники «Galinas conference», и мы оба ждали новых тем, новых споров, новых впечатлений.

Любила я заводить Кевина Колемана. Он, конечно, тоже был католик. Монашки перед ним преклонялись, сёстры его боялись и не любили. Он привык к работе со мной. Я знала его, я читала его мысли, я позволяла вольности, которые не позволил бы ни один другой врач или сестра.

В один прекрасный день мне взбрело в голову вспомнить главу из Евангелия, где говорится: «Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл Я принести, но меч… » Кевин говорит: «Никогда этого Христос не говорил…»

Я спокойно иду в другую операционную, где Брайн Макэй даёт наркоз. Он баптист. Библию знает наизусть. Я быстро к нему с вопросом: «Брайн, какой евангелист и в какой главе написано, что Христос сказал: „Не мир пришёл Я принести, а меч…“?» Он моментально отвечает: «Евангелие от Матфея, глава 10, стих 34». Я возвращаюсь в свою операционную и спокойно говорю: «Евангелие от Матфея, глава 10, стих 34». Удивлению Кевина не было предела. Возразить нечего. И так я спорила с ними о чём угодно, лишь бы поспорить.

В один период жизни я увлеклась продукцией «Нютриметик». В эту продукцию в основном входят косметика и витамины. Изучить всё о пользе и свойстве витаминов я не успела, да и не стремилась, к тому же у нас был хирург-ортопед — абсолютный фанатик витаминов. До такой степени он верил в силу витаминов, что своему новорожденному ребёнку положил под язык таблетку какого-то витамина! Это он рассказал мне сам, и я пришла в ужас. Но тем не менее спор о пользе витаминов был очень увлекательным. Я отстаивала важность приёма витаминов, а большинство врачей считали, что это выкачивание денег. Если питаться правильно, то мы получаем все витамины в продуктах, которые доступны в такой стране, как Австралия. В тот день, когда оперировал этот фанатик, я затеяла спор в своей операционной о пользе витаминов. Но чтобы доказать полезность того или иного витамина, нужно знать, чем они замечательны. На изучение этого предмета я не тратила времени. Зачем? У меня был отличный источник информации. Я начинаю беседу, и, когда меня спрашивает собеседник о важности какого-то витамина, я незаметно оставляю операционную в подходящий момент, когда могу это сделать, бегу в другую операционную, собираю всю информацию о том тли ином витамине и, удовлетворённая своими знаниями, возвращаюсь и важно заявляю моим докторам, какую пользу мы извлекаем от принятия витаминов.

Это я делала ради удовольствия, а не потому что хотела показать, насколько я сведуща в этих вопросах. Мне просто доставляла удовольствие их реакция, их манера спорить. Это был не русский спор, когда мы часто говорим одновременно, что-то доказывая друг другу. Они спокойно обмениваются мнениями, не перебивая друг друга и не повышая голоса. Мне это очень нравилось.

Нравились мне споры политические и особенно на религиозные темы. Секс открыто не обсуждался. Иногда доктора тихонько обменивались каким-то анекдотом, но никогда не рассказывали их в присутствии женского персонала. Должна отметить, что они всегда были джентльменами в полном смысле этого слова. Как ни странно, среди докторов очень много агностиков. Воинствующих атеистов не встречала. Эта тема чаще всего обсуждалась с анестезиологом Билом Кросби. Я понимала, что он просто заводил меня. Начинал разговор всегда он, и весь разговор носил полушутливый характер. Но однажды он мне сказал: «Галина! Вы верите в Бога, и я вам завидую. Я хочу верить, но не могу». Что можно на это ответить?

И вот сейчас, вспоминая годы моей работы, а проработала я в этом замечательном госпитале более тридцати лет, я испытываю глубокое чувство признательности, благодарности и любви к людям, которые были у истоков моей жизни в Австралии. В первую очередь к ним относятся монахини, о которых я написала отдельную книжку, доктора и весь штат госпиталя, начиная от коллег-сестёр и кончая работниками кухни, уборщицами и другими служащими. По-видимому, атмосфера всего госпиталя в целом отражается на работниках, на их настроении, на их солидарности к месту работы. Думаю, что большинство служащих, в том числе и я, испытывали чувство принадлежности к этому госпиталю, а ведь это очень важно.

Уже многие ушли в лучший мир и, что обидно, ушли далеко не в старом возрасте. Вечная им память! Вечная слава монахиням, которые несут порой непосильный труд, работая во имя Бога на благо человечества. Совмещать духовную дисциплину и административную работу огромного госпиталя — гигантский труд, и только с Божьей помощью они справляются.

Одной из особенно приятных обязанностей в госпитале у меня было устройство вечеров с ужином и танцами — dinner dance. Меня пригласила к себе в кабинет монахиня, директор госпиталя (director of nursing), и попросила организовать dinner dance. Мне была дана полная свобода выбора помещения, меню, оркестра, и я могла не заботиться о расходах. Я с радостью взялась за это приятное дело, но по эмигрантской привычке сразу подумала о лотерее, чтобы собрать какие-то деньги на госпиталь. Вот тут меня остановили, сказав, что никаких сборов делать не нужно, люди придут отдыхать и получать удовольствие, и, купив билет на этот танцевальный ужин, они уже помогают госпиталю.

Я моментально активно взялась за организацию этого вечера. Я выбрала Aberdeen Chateau — элегантное старинное здание с хрустальными люстрами, паркетными полами, огромным камином и окнами, выходящими в сад. Меню выбирать было совсем нетрудно — два выбора на первое, второе и десерт. Оркестр я выбрала самый популярный в то время, потому что все танцевали, а лотерею я тоже устроила, но без продажи билетов. Я обзвонила аптеки, которые снабжали наш госпиталь медикаментами, и от них получила духи, рестораны пожертвовали ужин на двоих, таким образом, эта лотерея внесла оживление и радость, потому что духи всегда были французские, а рестораны — первоклассные. Но самое главное, к чему я стремилась, — объединить весь обслуживающий персонал госпиталя. Я заметила, что элемент снобизма присутствует в австралийском обществе, поэтому мне хотелось сгладить преграды между высококвалифицированными врачами, хирургами, специалистами-терапевтами и всем персоналом госпиталя, включая работников офиса, кухни и всех обслуживающих работников, и, конечно же, включить в жизнь госпиталя жён наших врачей. Мне это удалось. На этих вечерах все были равны. Публика была одета соответственно мероприятию, веселились все вместе. Столы были круглые, на десять человек, и я просила жён врачей организовать столы, пригласить и их друзей. Таким образом, все организовывались в группы близких друзей по работе и, соответственно, в группы приглашённых гостей. Все мои друзья из Мельбурна приезжали на эти вечера и получали большое удовольствие. Ввиду того что первый вечер был очень успешным, эта работа легла на мои плечи, и я несла её легко, просто и радостно. Каждый год проходили эти встречи, вплоть до рокового года — года смерти моего мужа. Прошло много лет после того, как я оставила свой родной госпиталь, переехав в Мельбурн, но таких вечеров больше никто не устраивал, о чём мне при каждой встрече говорили коллеги.

Рождество в Австралии

Прилетели мы в Австралию в августе, сентябрь здесь — начало весны. Быстро летят дни за днями, и вдруг мы видим, как преображается город. На главных улицах появились гирлянды цветов, а вечерами подсветка создает чарующее настроение, украшая улицы, заполненные озабоченными, вечно торопящимися куда-то людьми. Появляются ёлки, вертепы, в витринах магазинов выставки на тему Рождества, и всюду звучит рождественская музыка.

Что происходит? Ведь до Рождества ещё 3 месяца? У нас, русских, время перед Рождеством — это время строгого поста, и собственно праздник начинается только в сочельник, 6 января. Все гулянья, концерты, рождественские приемы у нас происходят после 7 января. Начинаем понимать, что это западный мир, само Рождество здесь отмечают на западный манер 25 декабря и начинают к нему готовиться за три месяца, в том числе и православные греки, число которых в Австралии очень высоко (Мельбурн является третьим городом в мире по численности греков). Они тоже отмечают Рождество по новому стилю.

За пару месяцев до Рождества в торговых центрах города водружается трон с восседающим на нём Санта-Клаусом, где с ним может сфотографироваться любой ребёнок и тут же получить фотографию. Нужно сказать, что в западном мире образ Деда Мороза ассоциируется с образом святителя Николая, щедро раздающего подарки детям и отвечающего на их письма. Город ликует, светская жизнь кипит, театры переполнены, концерты и гулянья повсюду. Все большие торговые дома украшены атрибутами праздника — наряженными ёлками, сверкающими подарками, цветами и вертепами. В самом большом торговом доме Myer все витрины в художественном оформлении последовательно освещают весь путь Святой Семьи. На это оформление витрин люди приезжают специально посмотреть и запечатлеть на фотокамеру. Многие украшают свои дома разноцветными лампочками, создавая из них рождественские картины, а в одном районе города целый бульвар утопает в огнях. Каждый дом представляет собой образец искусства и фантазии.

Несмотря на то что Австралия — страна многонациональная и официально секулярная, Рождество является самым главным, ярко отмеченным в календаре праздником. В разговоре обывателей постоянно слышишь, сколько недель или дней осталось до Рождества, купили ли все подарки, отправили ли поздравления, куда едете на рождественские каникулы. Родственники съезжаются на праздник со всех уголков страны, он объединяет семьи, все заняты покупкой подарков — в магазинах большие сборы.

Но на второй день Рождества, к вечеру 26 декабря, всё закончено: гаснут яркие витрины, город возвращается в обыденную жизнь.

За два дня до Рождества магазины открыты 24 часа! Толпы людей покупают подарки, и часто бывает так, что после Рождества их меняют или передаривают. Подходит Рождество. Семьи собираются на обед у родителей жены, на ужин у родителей мужа или наоборот. Прежде всего, звучат поздравления, открываются подарки. Горы обёрточной бумаги, безжалостно смятой и разорванной, заполняют пространство, и только после получения подарков семья приступает к рождественской трапезе.

По английской традиции рождественское меню состоит из жареной индюшки, пудинга, рождественского торта, мелкого печенья, всех сортов орехов, сезонных фруктов, конфет и прочего. Всё рассчитано на зимний английский климат, но ведь у нас Австралия. В это время уже жаркое лето, и горячий обед становится всё более неприемлемым. Стали менять меню. Вместо индюшки — омар и дары моря. Овощи, фрукты, мороженое всех сортов, но Christmas cake остаётся неизменным. Это кекс с изюмом, орехами и всякими специями, выдержанными в коньяке. Кекс печётся за несколько недель до Рождества, потом поливается коньяком и выдерживается до самого Рождества.

Из-за климата появилась новая традиция в Австралии. Все-таки было трудно расстаться с традиционным меню с индюшкой, поэтому хитроумный народ решил, что можно повторить празднование Рождества в холодное время года, то есть в июле, когда у нас зима, и объявить второе Рождество — Christmas in July — на европейский манер, с горячей индюшкой и пудингом, облитым заварным кремом и коньяком. Так и сделали. Гулять так гулять!

Со мной произошел курьёзный случай, о котором даже стыдно вспомнить. Я работала в католическом госпитале. Шефом в кухне госпиталя была монахиня, которая изумительно готовила и делала потрясающую выпечку. Перед Рождеством продавали билеты на розыгрыш Christmas саке. Вдруг меня вызывают в кухню и торжественно сообщают, что я выиграла главный приз, которым являлся Christmas cake.

Я с благодарностью и радостью взяла его. Попыталась поднять, оказалось, что он очень тяжёлый, а из-за ингредиентов — ещё и очень дорогой. Не представляю, сколько он мог стоить.

Короче говоря, я с трудом донесла его до лифта, спустилась на свой этаж и пригласила весь обслуживающий персонал в комнату на чашку чая с рождественским кексом. Все обалдели, кроме меня. Я пытаюсь его резать, меня останавливают, что-то объясняют, но я неумолима. Русское гостеприимство берёт верх. Как я поняла позже, это традиционный кекс, который разрезается на маленькие кусочки в день Рождества, а не на такие огромные куски и не за три недели до праздника. Теперь мне стыдно об этом вспоминать — Ignorant new Australian! Так называют новоприбывших эмигрантов, приехавших в Австралию.

Иногда приходилось слышать, что семейные рождественские обеды не всегда бывают очень счастливыми и весёлыми. Из-за того что семьи собираются вместе только раз в год, часто выясняются отношения, иногда приводящие к скандалам, но в большинстве случаев это радостный день, ведь только в один день в году семьи стараются объединиться. А на следующий день, 26-го, будет Boxing Day, все торжества окончены, в магазинах максимальные скидки. И люди отправляются за покупками, все стремятся в магазины, чтобы поменять ненужные подарки или воспользоваться большой скидкой.

Начинается снова коммерция. Многие не пропускают этой возможности и скупают всё, включая рождественские атрибуты по сниженной цене, чтобы на следующий год обеспечить себя рождественскими карточками и подарками и сократить расходы в следующем году. Где же здесь думать о душе, о значении этого дивного праздника, о рождении Христа, Спасителя Мира?!

После того как в Мельбурне был основан миссионерский православный приход Московского патриархата, было решено праздновать оба Рождества. Это разрешило проблему в смешанных браках, устранило проблему с детьми. Как нашему русскому ребёнку объяснить, почему у всех детей Австралии праздник уже начинается, у них в домах стоят ёлки, а нам нужно ждать до 7 января, чтобы встретить Рождество? Как важна ёлка детям и как им хочется верить, что Дед Мороз именно в сочельник принесёт ёлку и подарки!

Избежать предрождественские торжества взрослым просто невозможно, потому что везде на работе обязательно устраивается party (встреча), в которой невольно принимаешь участие. В госпитале, в котором я проработала более тридцати лет, уже за две недели до Рождества врачи приносили подарки, в основном шампанское, печенье, шоколад и прочее. В последний день работы в операционной отправляем последнего пациента в палату, recovery room (комната, где происходит наблюдение за оперированными больными) превращается в праздничный зал, куда собираются доктора из всех госпиталей, закончив свой рабочий день, — в основном хирурги, анестезиологи. А мы, сёстры, заранее приготовив обильный стол разнообразных закусок, принимаем гостей. Я всегда была хозяйкой торжества и по настоятельной просьбе коллег приносила всеми любимые пельмени. Бутылки шампанского открывались одна за другой, пробки летели в потолок, на котором долгое время находили продавленные ими следы. Я очень любила открывать бутылки. Открывая бутылку, я уже пьянела, а выпив бокал, чувствовала, что весь мир празднует со мной, а я с ним. Все счастливы, веселы, от усталости трудно проведённого дня нет и следа. Сколько серьёзных операций проведено в этот и все предыдущие дни, сколько жизней спасено, сколько помощи оказано больным, и сколько радости этот дружный коллектив врачей и сестёр несёт пациентам. Атмосфера в нашем госпитале была необыкновенно хороша, а в предрождественское время полна любви и восторга.

Но это было в прошлом. Сейчас, с введением строгого контроля в сфере безопасности на дорогах, люди стали более осторожными и «возлияния» стали умеренными, символическими.

Меня очень радует, что перед Рождеством в главном парке города на сцене амфитеатра Sydney Myer Music Bowl (сцена в форме раковины) проходит большой благотворительный концерт Carols By Candle Light в пользу слепых Royal Victorian Assosiation for Blind с участием лучших сил страны — музыкантов, вокалистов, которые жертвуют свои таланты на эту организацию. Для многотысячной аудитории выступают хор слепых детей, хор взрослых, молодые участники страны и звёзды эстрады, все лучшие таланты Австралии и часто приглашённые гости. Особенно трогательно звучит неизменная «Silent night, Holy night», когда весь народ, расположившийся на лужайке, поёт вместе с солистом со свечами в руках. Потрясающая картина, когда тысячи свечей сливаются с музыкой и пением этого замечательного песнопения.

Традиция этого благотворительного концерта имела начало в Мельбурне. Вход был свободен, но с годами Carols By Candle Light приняли такой головокружительный успех, что из-за бурного наплыва людей пришлось сделать вход платным, и сейчас билеты раскупаются с такой быстротой, что далеко не все могут попасть на это замечательное мероприятие. Прямо перед сценой установлено несколько рядов стульев, которые обычно заполнены людьми более старшего возраста, и в случае непогоды они не промокнут, а будут находиться под навесом. Дальше же на пригорке — огромная открытая лужайка, предоставленная народу. На травке удобно устраиваются семьи с детьми, наряженными в рождественские колпаки, со свечами, фонарями, флажками, с бутербродами и закусками, неизменным шампанским или пивом — целое море людей, ликующая толпа! Все сидят на раскинутых, привезённых из дома шезлонгах или одеялах и слушают замечательный концерт. Чтобы получить это удовольствие, нужно приехать много раньше до начала концерта и найти парковку для машины. А из-за огромного количества людей — более десяти тысяч — часто невозможно запарковаться поближе. Из-за этого приходится нести всё в руках, чтобы обеспечить себе удобства и получать эстетическое удовольствие от концерта. Отдавая должное Баху, хочется и выпить, и закусить, и ребёночка накормить, как на пикнике. Ведь большинство людей — молодые семьи.

Тема концерта всегда рождественская. Эта традиция распространилась по всем городам Австралии. Сейчас стали проводить подобные вечера в парках в разных районах города, что очень удобно, учитывая расстояния большого города. Очень широко раскинуты города в Австралии. Жизнь людей в австралийских городах не сосредоточена в центре в многоэтажных домах. Больше половины австралийцев живут в собственных домах, поэтому в городе масса микрорайонов, в которых и свой муниципалитет, и театр, торговые центры, госпитали, аптеки, школы, детские сады и свой член парламента. Мы не пропускали эти концерты и продолжали их в уютной гостиной у себя дома с неизменным бокалом шампанского и лёгкой закуской.

Необходимо заметить, что Новый год в Австралии абсолютно не отмечается. После Рождества он проходит совсем незаметно. Да, люди встречают Новый год в семьях, с друзьями, в ресторанах, но без всякой помпы. Это личный праздник в каждой семье. В нашем храме вечером, накануне Нового года, служится молебен, после которого за чашкой чая и бокалом шампанского или любого вина мы поздравляем друг друга с Новым годом. Иногда люди приходят на молебен уже одетые нарядно, чтобы ехать встречать Новый год в кругу друзей. Некоторые собираются в домах, с балконов которых видны фейерверки, молодёжь гуляет в парке и на улицах города, где теперь ведётся контроль за употреблением алкоголя.

О травмах

Великая балерина Майя Плисецкая в своей биографической книге посвятила главу травмам, полученным на сцене во время её блистательной карьеры. Прочитав её книгу, я захотела написать об одной моей травме. Цель описания этого — передать поведение людей, принимавших участие в этих неудачных случаях, которым я подвергала себя зачастую благодаря своей торопливости или, честно говоря, глупости.

Вспомнился такой день. Я записалась на курсы рисования. Хотелось мне освоить работу с акварелью. Лекции проходят в Monash University, начало лекции в 11 часов. Университет занимает огромную территорию. Здания различных факультетов разбросаны по всей огромной площади, и места для парковки распределены строго по отношению к тому или иному зданию. Я, не зная и не ознакомившись с парковкой, нашла себе место и ставлю свою любимую красную машину в единственно свободное место. По-видимому, я так обрадовалась тому, что нашла место, что впопыхах поставила ногу на газ и моя Lezer быстро двинулась вперёд, а я, неизвестно почему, попыталась выскочить из машины и хотела поставить на её тормоз, но это сразу не получилось, машина стремительно двигалась, резко врезалась в барьер, отделяющий место стоянки от кустов, а затем в кустарник. Я всё-таки до тормоза добралась, но какой ценой! Левую ногу ободрала, чулки — в клочья, кровь и боль, но боль несильная. Повреждены только мягкие ткани.

Но трагедия на этом не заканчивается. Я лежу где-то между моей машиной и соседней, подняться с земли и встать нет никакой возможности. Ни одной души вокруг. Мобильных телефонов в то время не было, да если бы и были, то кому звонить и как определить моё местонахождение. Где-то послышался звук автомобиля, но нет, это далеко. Стала кричать: «Help, help!» Голос вопиющего в пустыне. Смотрю на близстоящее многоэтажное здание. Оно довольно далеко, чтобы увидеть людей в нём, но, к моему счастью, меня увидели. Через некоторое время среди ряда аккуратно запаркованных машин ко мне пробирается мужчина среднего возраста и в недоумении спрашивает, что случилось? Моя машина стоит криво, у меня одна нога в машине, другая наружу, дверь не открывается больше, чтобы мне вытянуть ногу из машины. Оказалось, что близстоящая машина принадлежит ему, и из окна он увидел, что вокруг его автомобиля происходит что-то подозрительное. Он вышел из кабинета, в котором работал, чтобы спасти свою машину. Увидев меня в безвыходном положении, он отвёл свой автомобиль и дал мне возможность полностью вылезти и встать на ноги. К счастью, я ногу не сломала, но на его белой машине остался след от моей красной. После тщательного осмотра он обнаружил, что вмятин и других повреждений не оказалось, но тем не менее он пригласил меня в кабинет, чтобы обменяться адресами на всякий случай. Он оказался американцем, что-то преподавал, я уже не вникала в разговор, потому что торопилась на мою первую лекцию, ничто и никто не могли меня остановить. Красную полоску на его автомобиле он мне простил, не потребовал денег, и я, поблагодарив его, побежала искать нужное мне помещение, но это было нелегко. На пути мне постоянно встречались студенты, идущие в разных направлениях. Вид мой, по-видимому, вызывал удивление, потому что все встречающие меня на пути студенты останавливались и участливо спрашивали, что случилось со мной, не нужна ли помощь, но я смущённо отвечала, что со мной всё в порядке, только могли бы они объяснить мне, где находится нужное мне помещение. Они снова удивлённо смотрели на меня, на мою окровавленную ногу, разорванный чулок и объясняли, где находится скорая помощь и доктор, и настойчиво отправляли меня именно туда, но я должна быть на лекции! И я нашла помещение, несказанно обрадовавшись, залетаю в класс. Все сидят перед мольбертами с кисточками в руках, преподаватель что-то объясняет, и вдруг все в недоумении соскочили со стульев, окружили меня, опять посыпались вопросы со всех сторон: «Что случилось?» Моментально чашка чая, которая в австралийском обществе является первым средством во всех экстремальных условиях, и, конечно, настоятельно посылают меня к врачу. Я пообещала, что пойду к врачу после урока.

Теперь я почувствовала себя спокойной, на урок успела, хотя и с опозданием, даже нарисовала три эвкалиптовых дерева, и это получился не самый плохой рисунок, и после всех добрых слов сочувствия я направилась в Unity house, где расположены киоски, кафе, столовые, аптека и первая помощь. Я купила колготки, зашла в дамскую комнату, привела себя в порядок, выбросила разорванные колготки, надев новые, и появилась в кабинете врача. Он осмотрел мою кровоточащую ногу, спросил, когда и при каких обстоятельствах это произошло, и, услышав, что это произошло 2 часа тому назад, удивлённо спросил, почему я не пришла сразу, но я ему спокойно сказала, что я опаздывала на мой первый урок. Тут он взглянул на меня так, что я помню его взгляд до сих пор. Он уже ничего не говорил. Обработал раны, дал справку и отправил меня, провожая долгим, многое говорящим взглядом.

Подруга. Рассказ об очаровательной даме

Очаровательная и медленно стареющая дама, до сих пор не потерявшая долю кокетства, проснувшись, обрадовалась дуновению свежего воздуха и ярким лучам солнца и моментально решила ехать на пляж. Выпив чашку кофе и наскоро съев тост с сёмгой, она быстро собралась, чтобы не терять ни минуты прелести этого волшебного, солнечного утра. Надела купальный костюм, поверх которого она очень элегантно носила пляжную накидку, пляжные сандалии и шляпу. И, казалось бы, всё, но нет. Нужно взять с собой книгу и виноград. Солнечные очки завершали её туалет. И вот наша дама в своём автомобиле BMW. В приятном волнении и ожидании великолепного дня на пляже быстро рванула автомобиль, и её пляжная сандалия, соскользнув с ноги, предательски нажала на акселератор. Автомобиль помчался полным ходом, но… дама не растерялась. Она увидела перед собой автомобиль и быстро решила, что этот автомобиль остановит её от катастрофы. Да, так и случилось. Она врезалась в этот автомобиль, разъярённый водитель выскочил из машины и обрушился на неё целой тирадой обвинений, но наша дама, не теряя спокойствия и шарма, присущего ей, спокойно говорит: «А вы спросили, как я себя чувствую в результате этого эпизода?» Мужчина буквально ошалел, вылупил на неё глаза, а дама спокойно говорит: «Скушайте виноград, вам будет легче».

Второй эпизод с этой очаровательной дамой был таков. Приехала она навестить свою дочь, а дочери подбросили котёнка. Котёнок очаровательный, и дочь предложила своей маме его взять, но маме не до котёнка. «Нет, нет и нет, мне некогда ухаживать за ним, кормить», — все уговоры оказались безуспешными. Но котёнок действительно был хорошенький, пушистый, и в конце концов дочери удалось уговорить мать взять его. Мама в растрёпанных чувствах ехала через парк и не заметила, как превысила скорость. Останавливает её огромного роста полицейский и вежливо спрашивает: «Мадам, вы превысили скорость, и я хотел бы узнать, куда вы так спешите?» — «О да, простите меня, но мой бедный котёнок голоден, и он всю дорогу мяукает, и я не заметила, что превысила скорость. Прошу прощенья». Полицейский проявил чувство юмора и сказал: «В таком случае я заберу у вас котёнка». Дама проявила невероятную быстроту. С поспешностью в открытое окно протянула котёнка в руки полицейского и рванула автомобиль. А в переднее зеркало она увидела растерявшегося полицейского, его огромную фигуру с маленьким котёнком в руках. Стоит ли говорить о том, что записать её номер и выписать штраф он не успел.

Эта очаровательная дама умела собирать вокруг себя людей, особенно мужчин. Будучи обаятельной и с только ей одной присущим акцентом, она рассказывала истории из своей жизни, которые забавляли австралийцев. Надо сказать, что русские, интересные по образованию и воспитанию люди, в кругу австралийского общества являлись экзотикой. Поэтому неудивительно, что дочь этой дамы, кстати, сама обладающая чувством юмора и умеющая привлекать к себе аудиторию, привела свою маму в очень популярный паб, чтобы похвастаться своими друзьями, а сама пошла заказать напитки. Возвращаясь к столу, она увидела свою маму, сидящую на высоком стуле, окружённую молодыми людьми, внимательно и с восхищением слушавшими её рассказы на английском языке с обворожительным русским акцентом.

Радость выхода книги в России

Получаю сообщение, что пришёл тираж моей книги из Санкт-Петербурга. Так неожиданно быстро. Доставили несколько коробок. С трепетом раскрываю первую коробку. Беру в руки родную книжку, книжку, которая прошла через сердце, которая впитала в себя мои самые добрые, светлые чувства к тем людям, о которых я писала.

Книжка скромно оформлена. Обложка белая, на разбросанных письмах лежит ручка. В правом углу обложки название: «Люди и судьбы в письмах», Галина Кучина. На обратной стороне обложки разбросаны конверты и скромная фотография автора.

С нескрываемым чувством радости держу её в руках и думаю: «Как хорошо, что я решила открыть судьбы героев этой книги широкому кругу читателей. Было бы несправедливо держать весь этот клад у себя и не дать возможности познакомить читателя с теми кусочками истории, которые не описаны ни в одной книге».

Сердечно благодарна моим вдохновителям, которые направили меня на этот путь — отцу Игорю Филяновскому, Валентину Григорьевичу Распутину, Леониду Фёдоровичу Южанинову, Валентине Андреевне Семеновой, Леониду Николаеву. Валентин Григорьевич указал мне на то, что письма представляют общественный интерес как свидетельство эпохи 50-х годов XX и начала XXI столетия, как отражение времени в нашей жизни, где бы мы ни находились, заброшенные волею судьбы. Мне стало понятно, что эпистолярный жанр на фоне развивающейся современной связи утрачивает своё былое значение, но у меня хранятся незабываемые образцы.

Открывая письмо, в котором на четырёх-пяти страницах изложены изящным, литературным языком замечательные, нужные, глубокие мысли, дающие заряд энергии, заставляющие прочувствовать их значимость, невольно сознаёшь, что они поднимают добрые, светлые чувства к автору этих строк.

Ведь когда мы пишем письма, мы или искромётно, быстро выкладываем свои мысли на бумагу, как обычно делаю я, или спокойно, обдуманно делимся своими переживаниями или радостями. В своих письмах мы отдаём частичку себя и получаем то же взамен. Мы сопереживаем вместе, поэтому я никогда не выбрасываю писем. Я, наоборот, часто возвращаюсь к ним.

Работая над этой книгой переписки с друзьями, я пережила свою жизнь заново, вновь вспомнила каждого и счастлива, что дала возможность читателю прикоснуться к судьбам этих замечательных людей. Эта книга — переписка с моими милыми друзьями, оказавшимися в разных концах света, это рассказ о первых шагах эмигрантской жизни, о их становлении в новой стране, эти письма — достоверные документы истории.

События последних лет

Прошло много лет после того, как я поставила точку в своём повествовании о моей жизни, но время не останавливается. Мировые события с невероятной скоростью развиваются и, конечно, сказываются на судьбе моей семьи, уже очень немаленькой.

Действительно, за эти года у нас произошло многое. После двенадцатилетнего вдовства я встретила замечательного человека Вадима Юрьевича Кучина и в феврале 1984 года вышла за него замуж. Вместе с ним вошли в мою жизнь его два сына — Вадим и Александр с семьями. Мы прожили вместе одиннадцать счастливых лет, но в сентябре 2005 года мой муж, к несчастью, умер от сердечной болезни. Его сыновья в это тяжёлое для меня время были рядом со мной. Они стали незаменимой поддержкой и остаются до сих пор близкими и дорогими мне людьми.

Моя дочь Марина с мужем Василием — это моя опора. После некоторых размышлений, как мне устраивать мою жизнь после смерти Вадима, я решила принять предложение моих детей построить себе дом на их участке. Оставаться одной в большом доме было мне нереально, и я с свойственным мне энтузиазмом активно занялась проектом и осуществила его довольно быстро. Главная сложность была в том, как переехать из большого дома, со всем его содержимым, в сравнительно небольшой. Пришлось отказаться от большой мебели, избавиться от менее любимых вещей, но расстаться с библиотекой, картинами и другими любимыми вещами я не смогла. Я создала свой мир в новом доме и обрела полное счастье, живя рядом с дочерью и зятем. О большом проданном красивом доме не скучаю и, даже иногда проезжая мимо, не испытываю тоски. Это — прошлое. А теперь я живу настоящим, и полной жизнью вместе с любимыми детьми и внуками.

В семье моих детей произошло много счастливых событий. Моя старшая внучка Елена — та, с которой мы ездили в Россию в 2001 году, вышла замуж за Джино Виджелантэ и подарила мужу и семье двух очаровательных девочек, Амилию Лучию и Джиану Антонию, и мальчика Эдуарда.

Серёжа — второй ребёнок в семье Толмачёвых, женился на Хэда Миллер. У них сейчас двое детей — Адам и Людмила. Третий ребёнок в семье — Тамара. Я бы назвала её Тамара прекрасная, потому что она, воистину, красивая девушка и не обделена умом. Она пока не встретила героя своей мечты, но похоже, что и не торопится.

Все мои внуки очень дружны между собой, общаются постоянно, но что меня особенно радует, что они дружат и с внуками Вадима — моего покойного мужа.

В заключении могу сказать, что вся моя бурная жизнь, насыщенная встречами и работой с исключительно интересными и талантливыми людьми, отражена в моих книгах. Цель написания моих воспоминаний- пройти свою жизнь заново, вспомнить все детали чувств, переживаний, радостей и горестей, вновь вспомнить мои взаимоотношения с людьми, письма которых я публиковала, дать возможность читателю познакомиться поближе с этими замечательными личностями.

В своём уютном доме, вблизи моей семьи теперь наслаждаюсь я общением с правнуками, детской речью, смехом. Всё закономерно. Танцы и домашние концерты остаются в памяти и в записях, и я хочу сказать, что моё кредо — помнить прошлое, жить настоящим в надежде на доброе, светлое будущее.

Надеюсь, что я исполнила свой долг перед близкими мне людьми, а теперь принимаю новую роль покоя, осмысления и удовлетворения от жизни, которую мне щедро уготовил Господь

Глава 2. Мои друзья

Бригадир крепости Квинсклиф

Военная крепость Fort Queenscliff (крепость Квинсклиф) была построена в 1860-х годах и считается самой большой и хорошо сохранившейся крепостью в Австралии. Крепость является стратегическим оборонительным пунктом при входе в Port Phillip Вау (Порт Филлип бай) который даёт открытый вход кораблям в города Geelong (Джилонг) и Melbourne (Мельбурн). После Крымской войны Австралия опасалась русских, французов и американцев и старалась оборонять восточное побережье Австралии (Сидней, Ворнабул, Мельбурн).

Но, обороняясь от русских в 1860-х годах, в 1970-х годах высший военный состав крепости «сдался» русским. А случилось это так.

Жена одного полковника австралийской армии и я работали в госпитале в операционной. Мы были почти одного возраста, наши интересы вне работы совпадали, что и привело нас к дружеским отношениям. И кто мог предполагать, что русские в лице семьи Суховых окажутся самыми близкими друзьями высшего офицерского состава этой крепости?

Дело в том, что в Квинсклифе был колледж для обучения офицеров. Старший военный состав распределяли по разным точкам на два года. Их переезды с семьёй обеспечивались финансовой поддержкой, а также помощью в организации переезда. Точки назначения для высшего состава были Канберра, Сингапур, Мельбурн, Англия. Понятно, что такие условия работы не являются идеальным образом жизни для укрепления семьи. В основном, с моей точки зрения, страдали дети. Выбор школы в новом месте пребывания, приобретение новых друзей, привыкание к новой обстановке, групповым занятиям, спорту и прочее, связанное с постоянными переездами, зачастую оборачивались психологическими проблемами. Но тем не менее карьера выбрана, приходится переносить все трудности. Интересно отметить, что браки между военными и медицинскими сёстрами не редкое явление. Так получилось и с нашими друзьями.

В операционной госпиталя, в котором я проработала почти 30 лет, штат служащих постоянно пополнялся, и среди новеньких оказалась Мюриал — женщина моложе меня, очень приятная в обращении, ответственная, уверенная в себе. Мы работали в разных операционных, но тем не менее очень быстро сблизились и нашли много общего. Муж её, полковник австралийской армии, преподавал в колледже Квинсклиф. А бригадир крепости был большой любитель всего русского. Не могу судить, насколько серьёзным у него было чувство к России, но то, что он искал встречи с нами, говорит, что интерес к России у него определённо был. Он стал добиваться знакомства с нами и очень хотел быть в русском доме.

Мюриал со свойственными ей организаторскими способностями быстро устроила нам встречу у себя дома. Пригласила нас в Вовой на ужин, куда были приглашены и бригадир с женой. Должна признаться, что мой муж не очень любил встречи, где нужно говорить только на английском языке — куда проще на русском! Но тут отступать было некуда. Разгар австралийского лета. В то время были в моде мужские safari suits — это костюмы для жарких стран, мы часто видим их в старых фильмах о раскопках в Египте, и я хорошо помню пробковый шлем, который носил мой папа в Китае в очень жаркую погоду. Над этими костюмами современная молодёжь смеется, а сами носят в летнее время безобразные штаны с рядом карманов по обе стороны этих штанов. Даже самый привлекательный мужчина, стройный, с хорошей фигурой, безобразит себя, скрывая все атрибуты своей мужской красоты под этими страшными штанами.

Подъехали к дому, звоним. Открывает дверь хозяин дома… и тоже в safari suit. Зашли в дом, познакомились с бригадиром и его супругой. Бригадир был одет в штатское. Быстро завязался непринуждённый разговор. На столе фондю, в котором мы будем жарить дары моря — креветки, кусочки разных рыб, нарезанные, лежат в мисочках перед каждым прибором. Рядом салаты, лимончик и соус для морской еды. Совсем неожиданно внимание моего мужа привлекла гитара, которая стояла в углу комнаты, как бы в ожидании принять участие в нашем обществе. Мой муж, познакомившись с присутствующими и оценив неформальность этой встречи, оживился, увидев гитару, и попросил разрешения хозяина поиграть. Полилась музыка. Вова пел русские песни, а Конрад, тоже аккомпанируя себе на гитаре, пел австралийские (country music) и английские. Создалась приятная, непринуждённая обстановка. Выяснилось, что бригадир хотя и деликатно, но настаивает на том, чтобы мы пригласили его в гости.

За этим у нас дело не стоит. Назначаем дату встречи, и я занялась приготовлениями. Меню должно быть русское, причём самое народное. Правда, гречневую кашу я не варила, но пельмени были. Борщ и голубцы были оценены по заслугам, но мне важно было всё сделать на высоком уровне — русская гордость. На столе серебро и хрусталь, хоть крестьянский борщ с голубцами с сервировкой стола не сочетаются. Но гости хотели именно русский стол, пришлось удовлетворить их желание. И, конечно, неизменная водка. Их нужно научить, как её пить. Обязательно тост, затем, чокнувшись, пить до дна! И так мы чокались, пока не подошло время для чаепития из самовара. Мужчины ушли разжигать самовар в сад. Самовар тульский, с трубой, но уголь разжигаться не хотел. Вспомнили о старом способе — сапог. Но где его взять? В Австралии никто не носит сапоги, и Вова вспомнил, что была пара сапог для театрального кружка, в деятельности которого мы принимали участие. Ура! Сапог есть, и работа закипела. Пока Вова разжигал самовар, бригадир проходил через муки опьянения водкой, а бедную жену его, Мюриал, я нашла в ванной комнате. Почему она спутала ванну с кроватью, осталось неразгаданной тайной.

Но вся эта драма прошла незамеченной довольно быстро, и все получили огромное удовольствие от чаепития с русским тортом около кипящего самовара. Звучала русская музыка, шёл оживлённый разговор, а потом, расположившись удобно в креслах и на ковре, ели фрукты, слушали музыку и продолжали беседу.

В этот вечер мы с мужем убедились в том, что английское воспитание и военная дисциплина помогли нашим гостям выйти достойно из создавшейся ситуации. Ведь они не умеют пить водку до дна, не подозревая крепости её, они пьют её, но пьют в виде коктейля, смешанную с соками, апельсиновым или томатным, или пьют вино, пиво. Поэтому для них этот визит был «боевым крещением».

Хочу признаться, это не сделало нам чести, но мы просто удовлетворили их желание познакомиться с русским застольем. Это случилось один раз. Мы встречаемся и дружим до сих пор. Наша дружба непоколебима. Они разделили все радости жизни с нами, и когда наступило горе — смерть моего мужа, они были неотступно со мной. И сейчас, по прошествии многих лет, мы остаёмся близки.

Одно не удалось им — совершить путешествие со мной в Россию. Они с большим интересом следили за моими поездками, рассматривали фотографии, расспрашивали и внимательно выслушивали мои впечатления, которыми я щедро делилась, и планировали поездку вместе, однако сложившиеся обстоятельства не позволили осуществить эту мечту.

Архимандрит Георгий Брянчанинов

Об отце Георгии Брянчанинове в разных изданиях уже много написано, но я не могу не написать о нём. Он был большим другом моей семьи, учился вместе с моим мужем в Китае, в Лицее Святого Николая, в юности, и потом в Мельбурне они возобновили эту дружбу, которая перекинулась и на меня. Мне хочется здесь написать о нём как об общественном деятеле — эта его деятельность проходила как-то незаметно, как бы сама собой. И только сегодня, оглядываясь назад, я понимаю, какую значительную роль сыграл он в судьбе сотен русских эмигрантов, какую проводил огромную работу для сплочения русской молодёжи, людей среднего поколения и пожилых людей.

В первую очередь для русской молодёжи конца 50-х и начала 60-х годов он открыл двери своего дома в Kew. Дом принадлежал Ватикану и куплен был для церкви и для проживания священника, а также для приёма гостей, связанных с жизнью прихода. Католический приход был небольшой, в основном 2–3 семьи, приехавшие в Австралию из Рима. Но русские люди, которые приехали из Китая, как мы, включились моментально в поиски дома для этой цели. И удалось купить большой старинный дом в престижном районе Kew, в котором на первом этаже были сооружены церковь, столовая, кабинет, а на втором — огромный зал, пять спален, ванная комната. Работа над устройством церкви тоже закипела. Две большие передние комнаты были соединены, для чего пришлось разбить стену и укрепить потолок солидной деревянной конструкцией (балкой). Начало положено, и все новоприехавшие из Харбина и дети первой эмиграции, которые знали отца Георгия в Риме, принимали активное участие в сооружении этого храма. Он не принуждал никого ходить к нему в церковь, которая была тут.

Дом был окружён прекрасным садом с небольшим домиком для садовника и теннисной площадкой, которая оказалась главной причиной популярности отца Георгия. Дело в том, что отец Георгий предложил русской молодёжи пользоваться площадкой. Она с радостью приняла приглашение, из теннисной площадки сделали волейбольную и стали собираться регулярно, причём число молодёжи росло. Они встречались, влюблялись, женились, и сейчас эта бывшая молодёжь, уже убелённая сединой, с любовью и благодарностью вспоминает отца Георгия, который дал возможность знакомиться, играть, пользоваться кухней и отдыхать.

Особенно близка к отцу Георгию была семья Бесединых. Он помогал им после войны в лагере, помогал с детьми, а теперь в Австралии эти «бывшие» дети строили ему этот храм. Это были Анна и Александр Беседины и их родители. Беседины были постоянными гостями и друзьями отца Георгия.

Вновь прибывшие лицеисты Владимир Сухов и Венедикт Бантос помогали тоже, строили дружно, но шумно, потому что мой муж, Владимир Сухов, имел пылкий характер. Решается вопрос с несущей балкой. Сухов, как инженер-строитель, сделал правильные расчёты и громко убеждал отца Георгия в том, что никакой опасности нет, балка выдержит ожидаемое давление крыши. Согласились. Поставили заупокойный крест, выточили из дерева куски в виде камней, чтобы создать Голгофу. Знамёна из харбинского Лицея Святого Николая тоже стояли в этом храме, но самое главное — мощи святителя Николая в застеклённом ковчежце находились в этом храме.

Иконостас тоже был выполнен руками Александра Беседина и его друзей. Службы проходили регулярно, но мы приезжали на престольный праздник и на Рождество по новому стилю, потому что католики придерживаются этого стиля, а мы всегда с нашей православной церковью оставались в Юлианском календаре. Мой муж, обладатель прекрасного баритона, всегда пел в хоре у отца Георгия и читал «Апостол».

В то время русская колония оказалась без дома для проведения культурных мероприятий. Отец Георгий, получив какую-то сумму денег из Ватикана на ремонт своей церкви, использовал эту сумму по назначению, что-то ремонтировал, но в основном модернизировал огромный зал на втором этаже, купил рояль, поставил новую мебель и сделал этот зал возможным для проведения встреч и концертов. Очень много русских концертов прошло в этом зале, много лекций прослушано в стенах этого дома, и в нём находили приют простые путешественники и случайные «туристы». Вспоминаю выставки картин, помню, как я привела И. Горбатову, хранительницу Оружейной палаты, которая была в числе сотрудников выставки Фаберже. Сколько интересного Ирина рассказала нам о своей работе и впоследствии общалась с нашими туристами в Москве.

Торжественные праздники, на которые собирались люди, любящие отца Георгия, всегда заканчивались застольем. Дамы приносили свои любимые блюда, стол был всегда полон вкусных пирогов, салатов и всех сортов мяса, курицы и прочего, а отец Георгий всегда любил побаловать гостей припасённой заранее красной икоркой. Когда он уже не мог водить машину сам, он просил меня возить его делать покупки. И вот, точно по его указанию, как он хотел — вот эти цветы в вазы, около аналоя, а эти цветы в вазы около Царских врат, столько бутылок лимонада, столько бутылок сока, а бутылка водки у него уже припасена для стола дома. Всё он помнил, и по примеру прошлых лет накрывался стол.

Приезжали новые люди. Помню ясно, когда приехали Юра и Белла Мутерман. Первое моё знакомство с ними было тоже у отца Георгия. Приехали Майя Менглет и Леонид Сатановский, первый спектакль у отца Георгия. Аня Ларионова не раз радовала нас там на импровизированной сцене, а Соня Бантос с бубном в цыганском костюме полностью перевоплощалась в страстную цыганку, восхищая аудиторию в его концертном зале.

Всё наше, русское, было в стенах этого дома. Даже моя идея о создании Общества любителей русской словесности им. В. Солоухина тоже воплотилась в стенах дома отца Георгия. А случилось это так: совершенно неожиданно мне сообщили из Сиднея, что появилась возможность привезти в Мельбурн знаменитого профессора Цветова на один день. Нужно моментально собрать людей и организовать встречу. Где?.. Конечно, у отца Георгия. Возражений не поступило, он моментально занялся расстановкой стульев, столов, я — на телефоне, и к назначенному часу зал был полный. Профессор Цветов, специалист по писателям-деревенщикам, в Австралию приехал по приглашению Г. Логунова. В Сиднее Цветов выступал со своими лекциями по радио SBS, писал статьи в газете «Единение», и я не пропускала ни статьи, ни радиовыступления. А тут, познакомившись с ним лично, я твёрдо решила, что должна бросить клич нашей общественности и основать Литературное общество, и на следующий день мы уже приступили к делу.

Наталья Аксёнова сделала фильм «Корни судьбы» о жизни отца Георгия. История о нём записана радиостанцией SBS, Симой Цискиной. Я же никогда не забывала его и писала о нем в моих книгах [1–3]. Приятно вспомнить общение с этим человеком, но ещё было бы приятнее посидеть за столом и поговорить. Он очень любил людей и столько сделал для нас всех!

Монахини Sacred Heart Hospital

Получилось так, что после приезда в Австралию моими близкими знакомыми и друзьями стали монахини католического госпиталя. Дело в том, что нам, эмигрантам, было непросто найти работу, и помог мне отец Андрей Катков, католический священник, окончивший Лицей Святого Николая в Харбине (тот самый лицей, где учился и мой муж). Он занимался помощью русским эмигрантам, приехавшим из Китая, с устройством на работу, с поиском квартиры и так далее. Когда мы приехали в Мельбурн, у нас не было ни родственников, ни знакомых — один отец Андрей. Поезд медленно подходит, и я вижу стоящего на платформе красивого мужчину с изумительно красивыми, лучистыми глазами. Он был одет в чёрный костюм, аккуратно подстриженная бородка прикрывала его белый воротник. Чёрная шляпа завершала его туалет. Это был отец Андрей. Он встретил нас доброй улыбкой, тёплыми словами приветствия, передал коробку конфет и повёз нас на квартиру, которую снял для нас в Кобурге.

Отец Андрей не любил терять время, поэтому уже назавтра была намечена программа поиска работы для меня. Общественным транспортом (машины он не имел и не водил) он приехал за мной и повёз меня в близлежащий католический госпиталь Sacred Heart Hospital. Открыв до блеска начищенные двери, мы оказались в холле. Полы, как мне показалось, были гранитными, в правом углу возвышалась статуя Христа в натуральную величину, а прямо — галерея, ведущая в капеллу. Позже, когда я уже работала в госпитале, я присутствовала при ночном пасхальном богослужении. С чувством волнения я видела, как монахини, одетые в парадную одежду, с зажжёнными свечами в руках шли из капеллы по этой галереи. Зрелище очень трогательное.

Возвращаюсь к описанию холла. Как и дверь, так и до блеска начищенные полы и стёкла окон не могли не оставить приятного впечатления. За конторкой сидела улыбчивая и приветливая молодая монахиня в белоснежной одежде. Отец Андрей обратился к ней и попросил свидания с матроной — mother superior. Молодая монашка разочаровала нас тем, что матрона уехала и свидание может состояться только завтра.

С чувством глубокого сожаления о несостоявшейся встрече мы вышли из госпиталя, и я потеряла всякий интерес искать работу в другом месте. Но отец Андрей мыслил иначе. Мы весь день ездили по госпиталям, но вакансий нигде не было, и я не была этим огорчена. Ждала завтрашнего дня.

Утром следующего дня мы приехали снова в Moreland. Теперь уже нас встретила сама mother superior (игуменья), принесла на серебряном подносе сверкающий серебряный чайный сервиз и изумительное печенье. Кстати, рецепты этих печений я сохраняю до сих пор и щедро делюсь ими с моими друзьями.

Ура! Меня взяли на работу.

Госпиталь, который принадлежал монахиням ордена MSC (Missionary sisters of Sacred Heart), был частным госпиталем с безукоризненной репутацией. С финансовой точки зрения проблем не было, госпиталь был на самоокупаемости за счёт монахинь. Они не получали зарплаты, в чём и была огромная экономия.

Однако это был не только госпиталь. Это был женский монастырь, который, в отличие от мужского, назывался конвентом. Живя в конвенте, исполняя все правила монастырской жизни, сёстры несли послушание по работе в госпитале. Их назначали на самые различные должности согласно их квалификации и способностям, поднимали уровень их образования, и таким образом монахини жили в миру, работая с людьми, и в то же время неся и исполняя все монастырские обязанности.

При госпитале была трёхгодичная школа для подготовки и образования медицинских сестёр. Эти девочки слушали лекции, а практику проходили в госпитале.

Монахини начинали день с ранней молитвы (мессы), завтрак проходил тоже по монастырским правилам — одна из монахинь читала Священное Писание или выдержки из книг духовного содержания, остальные завтракали и после общей молитвы расходились по точкам своей работы. И так, строго по расписанию, проходила их монастырская жизнь. В программу входил retreat — это отпуск на определённое время, монахиню отправляют в какой-нибудь отдалённый конвент или дом, принадлежащий монастырю, где она может полностью отдаться молитве и внутреннему созерцанию, получить духовную поддержку от священника или старшей монахини. Я не могу глубоко вникать в детали, потому что я не была свидетельницей подобного отшельничества, знаю об этом только с отдельных слов сестёр, но помню, что они всегда ехали с удовольствием и любили это уединение от мирских тревог.

Итак, меня взяли на работу в этот госпиталь. Сказали прийти через день и дали отцу Андрею адрес места, где можно приобрести униформу. Купили. Белая форма, красивая шапочка, красная накидка, белые ботинки и чулки — просто картинка! А работа довольно унизительная — nursing aid (помощница медсестры).

Определили меня в родильное отделение на третьем этаже. Опять эти начищенные коридоры, тридцать палат, утопающие в цветах, потому что роженицам приносят много букетов, а в центре этажа — письменный стол, за которым сидит полная, цветущая монахиня с милой и искренней улыбкой. Я не ошиблась, это была улыбка не вынужденная, не улыбка вежливости, её улыбка исходила из самого сердца. Меня знакомят, зовут её сестра Джозеф.

Я проработала под её шефством несколько месяцев и ни разу не видела её злой, раздражительной или несправедливой. Она всегда светилась добротой, радостью. Ответственность на сестре Джозеф лежала большая: тридцать пациенток и столько же младенцев. Она была всегда доброй, приветливой и лёгкой в общении. На протяжении многих лет я не теряла связи с ней, несмотря на то что сама работала уже не в родильном отделении, а в операционной, и не в Мельбурне, а в Джилонге. Она тоже получала другие назначения, но всё равно наши пути пересекались в разных случаях жизни, пока однажды мне не позвонила моя подруга, которая сообщила, что сестра Джозеф умерла и похороны состоятся сегодня. Я взглянула на часы, у меня было полчаса. Я помчалась на похороны и не опоздала. Как сейчас помню, это был солнечный день. Конвент, в котором она находилась в последние дни своей жизни и где совершались литургия и отпевание, был переполнен людьми. Здесь были священники, монахи и монахини, врачи, знакомые и друзья, люди, когда-то работавшие с ней в госпитале, как я. Здесь я увидела служащих из разных филиалов госпиталя. Это было celebration of life. Одна из бывших сестёр, о которой я буду писать позже, сказала: «It is tipical for Jozef, that what she liked». Мне показалось, что покойная заслужила все тёплые слова, сказанные о ней на этой церемонии. Вся любовь к ней, которая была явно выражена общим настроением и отдельными выступлениями, подчёркивала достоинство этой скромной женщины.

И вот пришло время замены сестры Джозеф. На её место назначили сестру Джералд. Она была полной противоположностью Джозеф. Высокая, стройная, не очень интересная, но и не страшная, не очень привлекательная, но и не отталкивающая. Светлая, предполагаю — блондинка, так как волосы мы не можем видеть, они скрыты под головным убором хабита. Детали этого головного убора я постараюсь описать позже, когда буду описывать нюансы монастырской жизни.

При встрече и знакомстве с Джералд особенно бросались в глаза её порывистость и энергия. Она быстро ходила, быстро реагировала на всё происходящее, быстро работала, быстро соображала, быстро решала и приводила в исполнение свои решения. Примеров этому я могу привести много.

При знакомстве с ней меня сразу поразил её поступок, который я строго осудила и, не умея говорить по-английски, всё же старалась донести до её сознания свою мысль. На каждый этаж госпиталя из аптеки приходила посылка с лекарствами, выписанными докторами для пациенток. Открывала посылку всегда старшая по этажу сестра, в данном случае Джералд. И что я вижу! Она распечатывает посылки не с помощью ножниц или ножа, которые находятся в ящике письменного стола, а крестом, который висит у неё на шее. Кресты монахини носили все одинаковые, серебряные, размером 10–12 см. Я — уж не знаю каким набором слов — говорю ей, что крест — это святыня. Как можно употреблять его вместо ножниц? Она удивлённо посмотрела на меня и сказала, что это так удобно, он у неё всегда под рукой, острый, и им легко распечатывать конверты.

В мои обязанности входила самая неквалифицированная работа — смена постельного белья, уход за цветами, в которых утопали палаты рожениц, вынос горшков и судна, раздача еды. Вскоре мне это ужасно наскучило, и я решила ускорить темпы моей работы, чтобы закончить всё, что я должна сделать, и таким образом выкроить время для работы, связанной с прямым уходом за пациентками. К моему счастью, одна из старших сестёр-студенток не очень рвалась к престижной работе, она с явным удовольствием отдавала её мне, а сама разбирала цветы, исследовала мочу, выжимала соки для пациенток, а я в это время развернулась. Делала процедуры, измеряла давление, температуру, затем раздавала лекарства, а Джералд наблюдала. Вот в один прекрасный день она мне и говорит: «Садись и пиши рапорт». «Как? Я не умею писать по-английски», — взмолилась я. «Научишься». Мне пришлось ей рассказать о состоянии здоровья всех тридцати рожениц, указать на те проблемы, которые я заметила, отметить прогресс в выздоровлении роженицы или в кормлении ребёнка. Она, зная своих пациенток, по-видимому, была согласна с моими наблюдениями и, полностью доверяя мне, заставила меня писать рапорт для следующей смены дежурства. Оказалось, это не так трудно. Существенных изменений в состоянии здоровья не было, потому что это не терапевтическое или хирургическое отделение, а родильное, и я справилась со своей новой задачей довольно легко. Но с её характером было много сложнее.

До того как она стала доверять мне работу медсестры, она часто доводила меня до слёз. Как мне казалось, Джералд была жестока, раздражительна и несправедлива. Иногда она кричала, и я не знала почему. После таких приступов злости я чувствовала себя обиженной и оскорблённой, так что готова была бросить работу совсем. Но в один прекрасный день сестра Джералд завела меня в комнату, где хранилось постельное бельё, аккуратно разложенное по полкам. Там мы брали комплекты простыней, наволочек и полотенец. Всё было белоснежное, отглаженное и разложенное правильными стопочками. Но это уже детали, от которых я не могла отойти, описывая порядок, с котором велась работа госпиталя.

И вот монашка закрывает дверь и говорит мне: «Сестра Сухова, я хочу попросить у вас прощение за своё поведение. Я знаю, что я неоднократно обижала вас совсем незаслуженно, я видела упрёк в ваших глазах, я понимала, что вы не могли мне ответить из-за незнания английского языка, но я прошу, чтобы вы поняли меня. Войдите в моё положение. На мне ответственность за тридцать рожениц и столько же младенцев. Мой персонал состоит из студентов и таких, как вы. Сестра Бовенда — итальянка, по-английски говорит плохо. Другая — мальтийка, владеет языком чуть-чуть лучше, и вы. Я сознаю серьёзность своей ответственности, но положиться полностью ни на кого из вас не могу. Мои нервы не выдерживают, и я срываю своё раздражение на вас. Если сможете, простите меня». Я была поражена, что монахиня с большим стажем как в монашеской, так и в медицинской сфере, смогла осознать свою вину и просить прощения! Естественно, что это объяснение кончилось объятиями и слезами примирения, мы остались дружны на многие-многие годы.

После этого она начала обучать меня писать и проводить все процедуры и заодно избавила меня от горшков и цветов. Она увидела во мне потенциал и в дальнейшем сыграла немаловажную роль в моей трудовой карьере.

В Джилонге был филиал нашего госпиталя, и её перевели туда, и вскоре наши пути вновь пересеклись там.

В госпитале Sacred Heart мне пришлось познакомиться ещё с несколькими сёстрами. Иногда мне приходилось работать в младенческой. Обычно эти дежурства были ночными. Тридцать младенцев и старшая сестра монахиня Дамиан. Высокая, худая немка лет пятидесяти, спокойная, строгая. Там у меня появилась проблема. Меняя пелёнки, я наколола палец английской булавкой, и у меня началось заражение. Естественно, с нарывом на пальце я не могла обслуживать младенцев, а о том, чтобы перевести меня на время в другое отделение, почему-то никто не догадался. Я показала свой палец сестре и попросила её обратиться к любому врачу, а их в течение дня и ночи приходило довольно много — кто принимать роды, кто по вызову, если появлялись какие-либо проблемы с пациентами. Короче говоря, я попросила её получить рецепт антибиотика, потому что заражение у меня пошло уже стрелкой по лимфатическим путям. И что же она мне сказала? «Вам нужно дома мыть посуду в очень горячей воде. Это поможет рассосаться нарыву». Я чуть не упала от такого совета. О гигиене было напрочь забыто, но типично немецкая экономия взяла верх над здравым смыслом. Если бы она посоветовала держать руку в горячей воде, было бы понятно, но мыть посуду с заражённым пальцем — это уже верх экономии. В конце концов, я получила антибиотик и поборола инфекцию.

Стоит вспомнить о том, что в те годы, а это 60-е годы, австралийских мальчиков через несколько дней после рождения подвергали операции обрезания. Это не было религиозным ритуалом, как у евреев или мусульман, это делалось из чисто гигиенических соображений. Австралийцы объясняли это тем, что в жаркой стране есть опасения получить фимоз или парафимоз. Во время войны некоторым австралийским солдатам приходилось переносить эту операцию по необходимости в зрелом возрасте, но это были единичные случаи, а потом уже родители новорожденных мальчиков стали требовать проводить эту операцию на своих детях, и в конечном итоге она стала рутинной. Матери хотели, чтобы все мальчики в семье были одинаковы, не отличались ни от отца, ни от братьев. Было много разных способов проведения этой операции, были изобретены различные специальные инструменты, и как бы ни старались облегчить это варварское вмешательство в тело новорожденного ребёнка, всё равно это несло колоссальный стресс и опасность для жизни ребёнка. Статистика того времени говорила, что один случай в году имел летальный исход — кровотечение или смерть от наркоза, поэтому старались делать эту операцию без наркоза. Каждый день мне приходилось держать это крошечное существо, орущее от боли, и силой своих рук держать раздвинутыми ножки, а локтями держать ручки. Я всегда думала, что если бы матери видели такое издевательство над их младенцем, то отказались бы от этой традиции моментально.

В госпитале в Джилонге была очень пожилая женщина-врач. Как говорили, она участвовала во Второй Мировой войне, и она придумала способ, облегчающий боль ребёнка. В марлю она заворачивала 1-2 изюминки, вымоченные в коньяке, завязывала марлю и давала ребёнку вместо соски. На какое-то время ребёнок успокаивался, по-видимому, алкоголь вместе со сладкой изюминкой отвлекал его. Этот способ мы назвали по её имени: «Anesthesia dr. Мас-Gra».

Для меня эта тема была большим полем полемики с докторами. К тому времени я уже немного говорила по-английски, во всяком случае достаточно, чтобы донести своё мнение до них, но всё было безуспешно. Наконец много лет спустя настал мой звёздный час, когда те же врачи, которые горячо защищали необходимость этой операции, под влиянием нового веяния в области медицины или придя к здравому смыслу, учтя опасность, о которой чётко говорила статистика, стали ярыми противниками операции. Иногда им приходилось с трудом убеждать закоренелую в своих убеждениях мать не подвергать опасности ребёнка, а просто учить его соблюдению гигиены. В таких случаях они говорили: «Эта глупая мать требует обрезания…» Я не упускала случая напомнить им, что когда-то мне приходилось их, врачей, убеждать в том же.

Ещё я столкнулась в кухне с сестрой Деаркарой. Это была довольно скромная монахиня, по-видимому, без специального образования, но с большим талантом в области кулинарии. Она заведовала кухней и готовила изумительно. Всё, что выходило из её рук, удивляло красотой презентации и удовлетворяло вкусовые потребности каждого. С её работой шефа я ближе столкнулась уже в Джилонге, где мне пришлось жить какое-то время в конвенте.

Хочется мне упомянуть ещё об одной монахине, звали её Астрид. Дело в том, что орден MSC (Missionary Sisters of Sacred Heart) немецкий, поэтому более старые монахини приехали из Германии, а потом уже стали принимать в него австралиек. Астрид же была немкой. В то время вышел фильм, не помню его названия, с участием Ингрид Бергман, которая играла учительницу-монахиню. Так вот, Астрид по своему виду напоминала Ингрид Бергман: красивая, статная, с очень приятным голосом. Работать мне с ней не приходилось никогда, потому что она была либо в хирургическом, либо в терапевтическом отделении, но издали я всегда любовалась ею.

Так началась моя работа в этом госпитале в Мельбурне, где мы прожили 18 месяцев. Мы с мужем оба работали, дочь Марина ходила в детский садик, а мама с папой остались не у дел и чувствовали себя неполноценными в том смысле, что не могли помочь в становлении нашей жизни. Хотелось приобрести крышу над головой, о машине ещё и не мечтали. В этой связи появилась идея приобрести небольшую ферму для мамы с папой. Мне повезло в том смысле, что у нашего госпиталя был филиал в Джилонге и меня без всяких проблем перевели туда. Мужу же нужно было остаться в Мельбурне примерно на пару месяцев по работе. Мама с папой приехали на ферму, где были недостроенный дом и четыре коровы, а меня монахини поместили в одной из комнат старого дома, буквально за стенкой от их жилой площади. Госпиталь помещался в старом двухэтажном здании, когда-то принадлежащем богатой австралийской семье. Дом был превращён в госпиталь, а хозяйственные постройки — в конвент для монашек. Одна комната была выделена для меня. Вот это и послужило моему близкому знакомству с жизнью монахинь. Мы жили одной семьёй. Общались друг с другом, но их духовная жизнь оставалась для нас недоступной. Они завтракали, обедали, ужинали у себя в трапезной, а нам было слышно, так как двери и стены были очень тонкими, как во время еды одна монахиня читала истории из Священного Писания. После завтрака все выходили на свои «посты» и начинался трудовой день.

Я начинала свой рабочий день в 9 часов утра. Меня ждали уже наглаженная белоснежная форма и горячий завтрак на столе. Начинала я работу «на этаже», то есть в хирургических палатах. Неожиданная встреча! Сестра Джералд! Тёплая встреча, объятия, приступаю к работе. Работа здесь была уже поинтереснее. Послеоперационные больные, нужны уход и сострадание, которого у меня, к сожалению, не было к роженицам. А тут люди, которые нуждаются в помощи и внимании. Я включилась в работу с удовольствием, как вдруг меня переводят в операционную. Оказалось, что Джералд, которая всегда видела во мне потенциал, рекомендовала меня в операционную. И меня взяли! Тут-то я столкнулась с необыкновенной монахиней. Ей было в то время 70 лет. Немка, маленького роста, энергия бьёт ключом. По единственной лестнице в два пролёта не ходит, а летает. На пустые разговоры время не тратит. Экономит всё, что можно и нельзя, даже воздух, которым мы дышим, готова экономить. Резиновые перчатки хирургические проверялись надуванием, и каждая дырочка заклеивалась заплаткой. Сейчас это недопустимо в операционной. Каждая марля стиралась, стерилизовалась и шла снова в употребление. Она часто говорила, что «weste is a sin» («расточительность — великий грех»). Однажды она задрала подол своего хабита и показала мне чулки, которые были заштопаны и перештопаны и которые она носила с 1929 года, то есть с тех пор, как их орден приехал в Австралию из Германии. Но при всей экономии постельное бельё, униформа, хабиты для монашек, головные косынки — всё блистало чистотой, белизной. Питались они тоже очень хорошей и здоровой пищей. Только один день в неделю, в пятницу, готовилась рыба для всех — для пациентов и всего штата. Есть мясо в пятницу считалось смертным грехом.

До меня сестра Захария вела операционную с другой сестрой, с которой я так и не встретилась, потому что её куда-то перевели.

В отношении меня у сестры не было никакого особого подхода, всё было просто, чётко, не грубо, но и не совсем вежливо. Как бы по-немецки раздавалась команда. Я на это не обращала внимания и старалась освоить язык хотя бы в рамках своей работы.

Нужно сказать, что госпиталь был маленький — всего тридцать кроватей, операционная очень примитивная, раковины для мытья рук прямо в операционной, лампа старого типа, другая передвижная, один автоклав. Этого было недостаточно для продуктивной работы без перебоев. Были случаи, когда автоклав начинал «шалить» и наступали минуты волнения. Несмотря на то, что госпиталь был маленький и примитивный, в нём оперировало много выдающихся хирургов. Они закрепили своё положение здесь, а новый госпиталь уже строился по последнему слову техники. Здесь мы доживали последние месяцы.

Мне сестра Захария поначалу давала возможность ассистировать только при маленьких операциях — удаление миндалин, аденоиды, обрезания, удаление зубов и прочее, но мой учебник на русском языке «Общая хирургия» академика Быкова помогал мне в развитии моей карьеры операционной сестры, а в дальнейшем уже сложилась и моя собственная репутация в этой отрасли.

Сестра Захария пробыла в операционной недолго. Её послали в отпуск, и вернулась она уже в роли mother superior. Конечно, она получила назначение по заслугам и по выслуге лет, но она не осчастливила остальных монашек, потому что в ней не было сострадания и понимания их недугов. Сама она обладала исключительным здоровьем и энергией, за всю свою жизнь она не приняла ни одной таблетки аспирина или какой-либо другой таблетки, поэтому, где же ей было понять молодых монахинь, страдающих или головной болью, или определёнными болезненными симптомами каждый месяц. Она оставалась чёрствой к их недугам.

После сестры Захарии появилась на горизонте нашего маленького госпиталя ещё одна сестра — Кармелия. Небольшого роста, с округлыми формами, которые можно только угадывать под складками её хабита, изумительно красивыми карими глазами, нежной комплекцией, правильными чертами лица. Ей было лет 30 с небольшим, австралийка родом из Квинсленда. По её лицу мне казалось, что она могла бы сыграть в фильме Анну Каренину, но в характере её, который я узнала позже, проработав с ней несколько месяцев, сходства с Анной я не нашла. Кармелия была гордой, высокомерной, спокойной монахиней. Всех окружающих она держала на дистанции, причём эта дистанция менялась от степени важности человека, с которым она общалась. Я это хорошо чувствовала и никогда не стремилась приблизиться. Она вела себя высокомерно, не допуская никаких шуток. Однажды случилось нечто необычное. Она снизошла до того (конечно, с позволения игуменьи), что позволила удалить нарост на мизинце ноги одному из наших докторов. Операция, маленькая и незначительная, оказалась чреватой осложнением — кровотечением. Никакие тугие бинты, никакие повязки не могли остановить кровотечения. Пришлось открывать операционную ночью, и когда я пришла по вызову и увидела её в белом ночном одеянии и белой полотняной шапочке, которую монахини носят под накрахмаленным головным убором, то она с достоинством королевы сказала мне: «Вы удостоены чести видеть меня в ночном одеянии». Вот так «скромно» она меня встретила, а врачу сказала: «Я люблю красные розы». Послал он или нет ей красные розы — история умалчивает.

Скоро её перевели на первый этаж. Там были палаты хирургических пациентов и терапевтических. Ухаживала она за ними достойно, придавая большое значение туалету. Три раза в день обмывала больных, натирала спины больных спиртом, засыпала пудрой, и через три часа начиналась эта процедура снова, что очень облегчало состояние лежащих больных. Но всё это делалось спокойно и с полным сознанием собственного достоинства.

Впоследствии, когда одна за другой монашки стали покидать конвент, она также оставила конвент и вышла замуж за адвоката.

После Кармелии прислали к нам монахиню Анжелинду, и началось «веселье». Насколько могут быть люди разными! Анжелинда была высокая, стройная, сильная немка. Сильная — и по характеру, и физически. У неё была одна ужасная манера, которая возмущала всех докторов. Она при разговоре, как бы шутя, хватала людей за руку, за предплечье и, как она сама говорила, сжимала легко, но они от боли старались вырваться из её цепких рук и потом уверяли, что она неизменно оставляла синяки. Может быть, они преувеличивали, но слава о её сильной руке распространилась с быстротой молнии по всем госпиталям Джилонга. Она была очень энергична, трудоспособна и явно неравнодушна к противоположному полу.

Удивляла она меня и своими религиозными взглядами. Святых она не признавала. Считала, что есть Христос и Божья Матерь, а святые — это букет цветов. Я приходила в ужас, когда она ставила статую святого Иосифа на пол перед нашим единственным автоклавом, который часто ломался, и говорила святому: «Мы идём обедать, а ты делай своё дело. Следи за автоклавом, чтобы всё было простерилизовано!» Я была в шоке, но она считала, что может молиться своей матери, которая умерла, работая до последней минуты с варикозными венами на ногах и неся разные недуги безропотно, а не святым. Близость мужчин ей была необходима. Свой бурный темперамент она даже не скрывала.

Время летело. Мы работали в довольно примитивных условиях. А позади нашего госпиталя воздвигался новый огромный госпиталь в три этажа с тремя операционными, с родильным, хирургическим и терапевтическим отделениями. Переезд из старого госпиталя в новый произошёл молниеносно. В пятницу мы кончили оперировать в старом, в субботу его разрушили бульдозерами, и в понедельник мы открыли все три операционные в новом. Перенесли пациентов, разместили в новых палатах. Какая метаморфоза и с какой быстротой! Тут уже пошла несколько иная жизнь. Конвент в новом госпитале отвечал всем требованиям комфортабельной жизни. Часовня, личная гостиная и столовая монахинь были элегантно обставлены. Я имела честь быть приглашённой игуменьей на чашку чая, в их «святая святых». Никому заходить в конвент не полагалось.

Игуменьей и матроной в новом госпитале была сестра М., милейшая монахиня, необыкновенно добрая, доступная и не лишённая чувства юмора. Она была молода, возраста её я не помню, да и вообще, монашки в большинстве случаев не имеют возраста. Рассказала она мне, что перед постригом в миру у неё была страсть к шляпкам, и когда они приходили к нам в гости, она неизменно просила меня показать ей все мои шляпки. Мне приходилось их демонстрировать, устраивать настоящий парад, что я делала с огромным удовольствием. В это время они были уже «раскрепощены» и могли принимать приглашения в частные дома. У нас они расслаблялись, прекрасно проводили время. Очень тепло относились к моей маме, а с моим мужем Вовой чувствовали себя, как с со своим близким другом. Он умел создать непринуждённую обстановку, играл на гитаре, однажды даже поднял их на общий танец, о чём мне напоминают фотографии. Славные молодые монашки, весёлые и счастливые в своей жизни, получали невинное удовольствие в кругу близкой и любящей их семьи. Для меня было большой радостью создавать для них приятное времяпровождение и доставлять невинное удовольствие.

Очень славная монахиня была сестра Хелена. Немка, немолодая, перенёсшая несколько операций бедра и колена и из-за этого не очень активная в работе госпиталя. У нас с ней были довольно близкие, доверительные отношения. Помню, как она спрашивала меня, кого я люблю больше всех, кто является первым в моём сердце, а я, не задумываясь, отвечала: «Дочь Марина», с чем она не могла согласиться. Неизменно говорила мне, что первым должен быть муж, а потом ребёнок. Часто журила меня за то, что я оставляла свою сумку открытой. Всегда говорила, что если что-то будет украдено из моей сумки, то это будет моим грехом, потому что я ввожу в соблазн другого человека.

Ещё одна сестра, Марилия, была пожилая красивая немка. Строга и до крайности, граничащей с патологией, чистоплотна и аккуратна. Она держала безукоризненный порядок на складе снабжения, которым она заведовала. Всё должно блестеть, весь материал снабжения разложен по шкафам стопочками, вымеренными линейкой. Всё, что стерилизуется, отмечено наклейками, все наклейки на шкафах, указывающие на содержимое, по одной линии и ни на полмиллиметра выше или ниже. Сама она сияла свежестью и чистотой. Но суждено ей было умереть от рака кишечника со всеми последующими неприятными осложнениями. Я видела её перед смертью в госпитале, смиренно несущей свой крест, уготованный ей Всевышним.

В какой-то период времени director of nursing (матроной) была сестра Питер. Австралийка среднего возраста, скромная и добрая. Трудно что-то сказать о человеке, с которым вплотную не работаешь и который тебе лишь улыбается и приветствует добрыми словами. Однако встал в моей памяти яркий случай Рождественского праздника (предрождественской вечеринки).

После нашего переезда в новый госпиталь, перед Рождеством, доктора начинали приносить шампанское, шоколад, печенье, и это, естественно, вызвало идею проведения предрождественской вечеринки. Меня мои коллеги направили к «высшему руководству» за разрешением провести это мероприятие. Предложение было встречено благосклонно, разрешение получено, все доктора оповещены. После завершения всех операций, в день закрытия операционных на рождественские дни, решено было собраться и встретить Рождество. Стол изобилует яствами, принесёнными нами из дома, шампанское в холодильнике, настроение праздничное, в recovery room (комната, в которой оперированные пациенты просыпаются от наркоза), после того как последний пациент отправлен в палату, открываются бутылки шампанского, пробки летят в потолок. С каждой открытой бутылкой настроение улучшается, все веселы и счастливы. Вдруг меня подхватывает на руки Кевин Колман и под пение «Хава нагила» танцует со мной. Надо сказать, что Кевин Колман — ведущий и уважаемый хирург, а для наших монашек — царь и бог, католик, которого знает весь город и имя которого вызывает трепет и страх у молодых сестёр, если им приходится работать с ним. Он нетерпелив и требователен. Короче говоря, мы так развеселились, что забыли, что на этом же этаже находились палаты с больными пациентами и наш шум может их побеспокоить. И вдруг заходит сестра Питер со строгим выражением на лице. Должна сказать, что Кевин растерялся и понёс меня в противоположную сторону, а сестра покраснела, строгости её как не бывало, и она с доброй улыбкой говорит: «Мистер Колман, я пришла сказать „шуш — потише“, но что я вижу!» Мы, конечно, не отпустили её без бокала шампанского. Выпила она его или нет, я не помню, по всей вероятности, нет, но всё было прощено. Эти рождественские встречи продолжались ежегодно много лет, до самого моего отъезда в Мельбурн.

Сестра Люси — молоденькая, предположительно брюнетка. Ведь волосы закрыты, можно только догадываться о цвете волос. Она работала в офисе. Мне с ней не приходилось сталкиваться по работе, но она была очаровательна, с неизменной улыбкой и хорошими манерами.

Сестра Mary de Sales — молоденькая, неопытная монашка — была назначена ответственной за все операционные. Опыта не было, её свежие теоретические знания требовали практики. Трудно ей было, но она, не стесняясь, обращалась ко мне со всеми проблемами, не считала унизительным учиться практическим методам в работе с нашими, порой темпераментными и избалованными, опытными сёстрами и хирургами. Она не выделялась яркими «отклонениями», как вышеописанные сёстры, была спокойной, послушной монахиней и, судя по её поведению, была скромна и несла послушание смиренно.

Так хочется вернуться к прежним дням. Большой госпиталь совмещал в себе не только операционный театр, палаты хирургические, терапевтические и родильные, но и конвент и Nursing school (Школу медсестёр) с комнатами для студенток. Моя память сохранила только портреты девушек-монашек. Мужчины в то время не привлекались к этой благородной профессии, но сейчас много мужчин работают в этой сфере (это male nurse), и мне кажется, что они работают по истинному призванию, что очень ценно. Ведь в этой профессии сострадание и любовь являются главными двигателями.

Вернувшись в прошлые дни работы с монахинями, вспоминаю некоторых особенные детали одежды монахинь. Их головной убор был очень сложным и абсолютно непрактичным для ухода и обслуживания пациентов. Как я упоминала ранее, волосы были острижены. На голову надевалась белая шапочка, затем — сильно накрахмаленный головной убор, а по обеим сторонам головы — тоже сильно накрахмаленные пластины, которые не позволяют им смотреть по сторонам, а видеть только перед собой, причём уши закрыты тоже. Как же сестра может выслушивать сердцебиение ребёнка в утробе матери? Как она вообще может продуктивно работать, не имея возможности видеть окружающей обстановки? Как она может быстро оказать помощь пациенту или пациентке, путаясь в длинных, до самого пола складках одежды? Всё это было причиной послания в Ватикан с прошением разрешить сменить некоторые детали хабита. Помню, с каким нетерпением все ждали этого разрешения и получили! Крахмальные заслонки были отменены, остался головной убор, закрывающий волосы (высокая крахмальная шапочка), а сверху надевалась белая лёгкая косынка. Белый хабит — это госпитальная форма, а парадная — чёрный хабит, чёрная косынка, а шапочка белая. Длину хабита разрешили приподнять на 1–2 дюйма. Боже, сколько было радости! Как быстро они освободились от оков, которые так мешали продуктивной работе.

Вообще, эти монашки просто чудо! Доктора рассказывали разные случаи из своей практики в старом госпитале в Джилонге. Однажды при операции удаления миндалин у ребёнка открылось сильное кровотечение. Штат был ограничен, одна сестра ассистирует (стерильная), другая — скаут, та, что руководит всем ходом операции. Скаут-монашка исчезла из операционной в самый нужный момент. Хирург узнаёт, что она убежала в часовню молиться. Вот до какой степени они уповали на помощь Божью, а не на свои силы. По-видимому, Господь услышал её молитву — всё обошлось благополучно. Кровотечение остановилось.

Появились новые послабления в жизни монашек. Их стали отправлять на отдых к морю. В отдалённом месте у них была дача в Сорренто. Но для пляжа им нужны были простые летние платья и купальные костюмы, которых у них не было. Я приняла активное участие и старалась собрать пляжный гардероб из своих вещей для тех монашек, которые подходили по росту. С миру по нитке — голому рубаха. Так и тут. Кое-что купили, кое-что получили от нас, и они стали уезжать в отпуск на отдых, но ретрит оставался по-прежнему в практике монашествующих.

Время шло. Или современные нравы, или что-то в уставе конвента послужило поводом, я не могу судить, но приток новых монахинь не только сократился, но совсем прекратился, а уже, казалось бы, установившиеся в своём выборе служения Богу стали уходить из конвента. Уходили монахини в возрасте 30–35 лет. Мне кажется, что они сталкивались с биологической проблемой. Чувство, что биологические часы подсказывают, что это последний шанс испытать материнство, заставляло их пересмотреть свою жизнь и выбрать иной путь. Конечно, гормоны в этом возрасте тоже играли значительную роль.

Первой ушла сестра Джералд. Она мне сказала, что с волнением ждёт разрешения из Ватикана. Ответ получила. Мы ещё долго переписывались, и в одном из писем она написала, что вышла замуж за «бывшего брата», то есть за бывшего монаха. Сестра Кармелия, как я уже писала, вышла замуж за юриста. Самая темпераментная, которая не могла даже скрывать своих пристрастий к мужчинам, сестра Анжелинда, уйдя из конвента, поехала с группой медиков на войну во Вьетнам. Из нашего города Джилонга уехали туда хирург Б. Вотерхауз и анестезиолог Др. Дарби. Анжелинда поехала тоже. Там она встретила хирурга-американца, показывала мне фотографии с ним, но брак не состоялся. Вернувшись в Мельбурн, на ступенях храма в Брансвике встретила Била и после короткого знакомства вышла за него замуж. Было у них двое детей, и оба они были счастливы, но прожить долгую жизнь вместе им не удалось. Бил умер от рака.

Яркой личностью была молодая сестра Томас. Голландка по происхождению, хорошенькая, не красавица, но очень привлекательная, живая, энергичная, с чувством юмора. Рассказывала мне, как она, будучи студенткой, прогуляв назначенное время для возвращения в колледж, тихонько по балкону залезала в окно своей комнаты, а иногда убегала на вечеринки тоже через окно. Но, несмотря на живой и светский образ жизни, решила посвятить себя Богу, как они говорят, получила «call to be bride of Christ». И эта молоденькая девушка пошла в монастырь, в конвент. Рассказывала ещё мне, как на ступенях конвента она докурила последнюю сигарету и в сопровождении семьи переступила порог конвента. Дальнейшая её судьба очень интересна, она и трагичная, но в то же время счастливая.

Сестра Томас заведовала родильным отделением и со всей пылкостью своего характера отдавалась своей работе. Кроме этого, она вела семинар по безопасному периоду против зачатия — «Vatican rulet», как мы в шутку называли этот метод календарного исчисления. И случилось самое невероятное. У одной мамы-католички родился преждевременно ребёнок — девочка. Точно не знаю, насколько преждевременно, но знаю, что такие дети обычно не выживают. Сестра Томас со всем пылом своей натуры отдалась выхаживанию этого ребёнка, применяя все доступные меры ухода за ним, а священник в это время занимался матерью этого ребёночка, оказывая ей моральную и духовную поддержку. Мать страдала, переживала, потому что ребёночек был на грани жизни и смерти. Короче говоря, сестра Томас и священник проводили много времени вместе, что привело их, не побоюсь этого слова, к безумной любви. Вскоре разразился скандал — она беременна. Естественно, ей пришлось уйти из конвента, а священник ушёл за штат. В то время католическим священникам жениться было нельзя, да и сейчас только поговаривают, что по исключительным причинам будут разрешения на брак, но на практике я этого не встречала.

Итак, они повенчались. Родилась девочка, за ней другая. Я видела Томас, теперь её звали Рея. Выглядела она великолепно. Счастливая, довольная своей судьбой. Муж её работал в социальной сфере, принося пользу людям. Много лет я ничего не слышала о них, но надеюсь, что они счастливы.

Мне пришлось наблюдать настроение Томас в какой-то период времени. Помню, прибегает она к нам на третий этаж. Операции закончены, все операционные уже приготовлены для следующего дня, я сижу за письменным столом и жду своего часа покинуть работу. Прилетает Томас. «Гали, — они меня так звали, — поздравь меня, я уже 11 лет в конвенте!» И показывает мне своё серебряное кольцо. Это как бы обручальное с самим Христом. Счастливая, улетает. Через какой-то период времени приходит грустная, печальная, ни искры той свойственной ей энергии. Говорит, что ей тяжело. Всё её раздражает, особенно старая монахиня, у которой ужасные застольные манеры. Всё ей не мило. По-видимому, в это время и разыгрывалась вся драма её жизни.

Сестра Розария — последняя из близких мне монахинь, англичанка по происхождению и по воспитанию. Очень корректная, ужасно добрая, любящая и всепрощающая, но практически не способная нести нагрузку старшей сестры трёх операционных. Она просто не справлялась со своими обязанностями на руководящем посту, но духовно была высока по всем меркам морали. Мы с ней были очень дружны до самой её смерти. Умерла она от лейкемии в Мельбурне, когда я уже не работала в госпитале.

При всей трудоспособности монахинь ордена MSC, в силу того что количество монахинь очень сократилось после ухода многих из них в мир, госпиталь стал нести большие материальные потери. Коммерческого образования у наших монашек не было — только медицинское и, конечно, духовное. В бизнесе они оказались слабы. Госпиталь стоял на грани продажи государству, но католическое общество — как духовенство, так и врачи, в основном Кевин Колман, о котором я писала выше, — приняли срочные меры и передали госпиталь в руки сестёр St. John of God. Они были сильны в бизнесе, быстро поставили руководство госпиталя на правильные рельсы и не только сохранили его как частный католический госпиталь, но расширили, заново усовершенствовали внутреннее устройство, развили его деятельность, установив лаборатории, рентгеновские кабинеты, современное оборудование и многое другое. Также изменили фасад здания, и госпиталь громко заявил о себе и стал достойным украшением города.

С монахинями этого ордена мы тоже сблизились, и не только на профессиональном уровне, но более на чисто человеческих отношениях.

Первым директором госпиталя стала сестра Корнелия. Она была строга и для многих неприступна, но была хорошим организатором. Узнав о том, что я устраивала раз в год большие вечера для персонала, она пригласила меня к себе на собеседование и попросила продолжить светскую деятельность. Для меня это было сплошным удовольствием. Я, по своим эмигрантским понятиям, предложила проводить вечера не только развлекательные, но и с пользой — собирать деньги в пользу госпиталя. Но меня тут же остановили. Никаких сборов и лотерей — только развлекательный вечер: музыка, танцы, изысканное меню и, конечно, соответствующее помещение. Я с радостью согласилась. Мне дали «зелёный свет», и я выбрала старинное здание с камином, хрустальными люстрами, паркетными полами. Выбрала меню, обзвонила аптеки, которые снабжали наш госпиталь лекарствами, и попросила прислать что-то для подарков гостям. Обычно нам присылали французские духи, и мы просто дарили их тому, кто выиграл счастливый билет. Местные рестораны присылали ваучеры на ужин на двоих, и счастливчики, выигравшие их, уходили с улыбками на лице. Но основная цель этих вечеров для меня заключалась в том, чтобы объединить весь коллектив госпиталя, чтобы все были вместе и чувствовали себя одинаково комфортно: уборщицы, повара, служащие конторы, медсёстры, доктора, священники и монахини. Впервые в истории госпиталей весь штат веселился в обществе врачей, хирургов и духовенства. Мне хотелось смягчить снобизм, который существовал в нашем сообществе, и цель была достигнута.

Эти вечера имели большой успех, все их ждали. С удовольствием принимали участие, получали удовольствие. А для меня это была приятная обязанность, которую я исполняла с радостью.

Однажды перед Рождеством сестра Корнелия пригласила меня к себе на собеседование и сказала: «Пожалуйста, не откажите в любезности быть хозяйкой рождественского вечера, который я хочу провести в большом зале. Я хотела бы, чтобы вы пригласили всех врачей-хирургов, оперирующих в нашем госпитале, с их жёнами и персонал госпиталя». Ей моя идея объединения всех работающих, по-видимому, понравилась, поэтому и жён она тоже решила пригласить в нашу огромную семью. Ведь они так мало видели своих мужей дома. Жёны не раз мне говорили: «Вы проводите с нашими мужьями больше времени и имеете больше контактов, разговоров, обмена мнениями и обсуждений, чем мы. Потому что они после длинного дня операций и послеоперационных визитов приходят домой уставшие, не способные на общение». И как это ни звучит парадоксально, но это так и было.

Настал рождественский вечер. Стали съезжаться приглашённые, те, кто находился на работе, переодевались, а кто был на дежурстве и мог забежать только на несколько минут, приходили в форменных халатах.

Отметили этот день замечательно. Я наслаждалась своей ролью: встречать гостей, знакомить, развлекать и угощать. Монашки постарались и устроили настоящий бар, пригласив профессионального бармена, на столах были расставлены холодные закуски, а горячие блюда привозились из кухни. Все были довольны, благодарны и веселы.

Но пришло время, и сестра Корнелия была направлена руководством на другую должность в Перт, прислали новую монахиню — сестру Сарто. Это был ангел на земле. Столько доброты, любви было сосредоточено в одном человеке. Она умела наслаждаться лучом солнца, пением птиц, цветком и травкой и так же искренне любить людей.

В моей жизни она вместе с другими сёстрами приняла очень трогательное участие. Когда меня постигло горе — неожиданная смерть моего мужа (он умер от сердечного удара) и последующие переживания, они молились и сами, и вместе со мной в госпитальной капелле. Нет слов, насколько трогательно было их отношение ко мне.

Я похоронила мужа в Мельбурне, зная, что моя жизнь будет продолжаться в этом городе. Моя дочь, зять и внуки живут здесь, но уйти из госпиталя я долго не могла. Я даже хотела перейти на неполную рабочую неделю и приезжать из Мельбурна, но это было нереально. Дорога между городами длинная, занимает около двух часов. Подвергать себя опасности, посоветовавшись с мамой, я не решилась. Пришлось объявить об уходе. Больно было, жаль было покидать любимую работу, которая стала для меня вторым домом. Проработав в госпитале почти тридцать лет, я всех любила, и меня любили. Но я уже купила дом в Мельбурне, пора было его реставрировать и переезжать. Сказала о своём решении сестре Сарто. Она не удивилась. Сказала, что они знали, что теряют меня, но тем не менее понимают, что я должна воссоединиться с семьёй. Тут же она сказала, что если мне нужно будет приехать в Джилонг по каким-то причинам или я захочу вернуться, то двери госпиталя для меня открыты в любое время.

Мой последний день в операционной был отмечен так, что он остался в моей памяти навсегда. Я приехала на работу как обычно, зная, что после окончания работы будут торт и шампанское, как у нас было положено для всех уходящих. После окончания работы меня пригласили в комнату, где оказалось множество закусок, тортов, фруктов и, конечно, шампанское. Затем из кухни стали присылать горячие блюда. Один за другим подходили доктора с замечательными подарками, с цветами. Группа анестезиологов подарила мне французские тарелки с «Голубым мальчиком» и «Розовой девочкой» работы Гансбера. Хирурги подарили мне большой чёрный опал изумительной красоты, переливающийся всеми цветами радуги. Но дороже всех подарков для меня были слова, которые сказал Кевин Колман при вручении подарка. Они были ценнее самого камня, который был застрахован на очень высокую сумму. Он сказал, что этот опал сверкает, освещает и радует своим светом так же, как Галина освещала нашу скучную трудовую жизнь в операционной.

Подходили доктора постепенно, закончив свою работу в других госпиталях. Те, кто ещё продолжал работать, звонили и прощались по телефону. Какие чудные люди! Как я их любила, и сколько радости было пережито в стенах госпиталя! Сейчас многие из них уже в лучшем мире, даже те, кто был моложе меня. По-видимому, стресс и ответственность за жизни людей сократили их жизненный путь.

Монахини решили попрощаться со мной в их личных покоях. Они пригласили меня к себе на чашку чая и сделали мне подарок — настольную лампу. Стоит ли говорить о том, что все подарки у меня бережно хранятся? Кольцо с опалом я ношу редко. Очень уж он красив и нежен, с ним обращаться нужно очень бережно.

Своё слово сестра Сарто сдержала. Когда я оказалась в Джилонге, чтобы продать своё поместье, я позвонила ей, чтобы предложить повидаться. А она пригласила меня приехать и поработать в операционной хотя бы недельку. Я очень обрадовалась и моментально согласилась, думая, что, может быть, нужно кого-нибудь заменить, допустим, кто-то уходит в отпуск. Примчалась в госпиталь, «Кого заменять?» — спросила я. Увы, все на местах. Сестра Сарто говорит мне с улыбкой: «Пойдите сначала на первый этаж, пообщайтесь со всеми, но имейте в виду, что вас ждут на всех трёх этажах». Вот так я провела незабываемую неделю, участвуя в нескольких операциях с моими старыми знакомыми хирургами. Никогда не забуду я свой госпиталь, мою любимую работу и друзей.

Нина Михайловна Кристесен (Максимова)

Моё первое знакомство с Ниной Михайловной произошло в 1957 году, когда мы эмигрировали из Китая в Австралию. Приехали мы, как многие харбинцы, при содействии Uniting church. В то время приехавшим из Китая помогали Зарубежная православная церковь и Католическая церковь, но от государства мы не получали никаких пособий. И вот, для того чтобы найти работу, мне понадобился перевод с русского языка на английский моих документов об образовании. Мне посоветовали обратиться в Русское отделение Мельбурнского университета, что я и сделала моментально. Подсказали, что обратиться надо к Н. М. Кристесен.

Я приехала в Мельбурнский университет. Среди разбросанных на огромной территории университета зданий я легко нашла «Бабел билдинг» и неуверенно прошла по коридору, пытаясь найти кабинет Нины Михайловны. Нашла, тихонечко постучала в дверь и услышала милый голос: «Войдите». Это была она. Как сейчас, помню маленькую, изящную женщину, стоявшую в глубине кабинета около письменного стола, одетую в элегантный, но скромный костюм.

По её виду я поняла, что она собралась уходить.

Нина Михайловна выслушала мою просьбу, извинилась за то, что она очень спешит в аэропорт. Она ничем не проявила своего неудовольствия по поводу того, что я пришла без предварительного звонка и нарушила её планы, и взяла на перевод мои документы.

Когда я приехала в следующий раз забрать перевод, я познакомилась с ней ближе и уехала с чувством глубокой симпатии, благодарности и признательности к ней. Это чувство не оставляло меня на протяжении всей моей жизни, а только усиливалось и развивалось.

Позже наша дочь училась на русском отделении Мельбурнского университета, основательницей которого была Нина Михайловна, поэтому нам приходилось встречаться довольно часто. Каждая новая встреча приносила мне новые впечатления, и чувство уважения и восхищения к этой милой женщине росло. Особенно меня удивляли её скромность, простота в обращении. Вот, например, недавно я обнаружила розовый конверт с запиской Нины Михайловны, в которой она пишет следующее:

«Дорогая Галина Игнатьевна, большая просьба к отцу Владимиру: сделать мне ещё одного ангелочка. Мои австралийские знакомые в восторге от его бумажной скульптуры и забрали у меня то, что он мне так щедро подарил. Я тогда поставлю его в стеклянный шкаф вместе с сувенирами из России и никому не буду давать — пусть сами к нему обращаются.

Надеюсь видеть Вас в недалёком будущем. Мне ещё не удалось вырваться из дому. Но, может, через неделю смогу дать Вам более точные сведения о пушкинском спектакле.

Сердечный привет Вадиму, извините ради Бога, опять забыла отчество. Ваша Нина Кристесен».

О чём же говорит эта маленькая записка? Сделайте вывод сами, дорогой читатель.

Общение с Ниной Михайловной всегда происходило «живьём». Встречалась я с ней очень часто, по телефону общались постоянно, знакомство с ней я очень ценила, потому что любовь и уважение к ней у меня были безграничны. Думаю, что она это чувствовала, потому что, не стесняясь, обращалась ко мне с любой просьбой, зная, что для меня выполнить её было радостью и честью. По её просьбе я проводила концерты, а после её смерти я задалась целью провести особенный большой концерт в Melba Hall, посвящённый памяти Нины Михайловны. Мне захотелось включить в программу концерта всех, кто в какой-то степени был связан с Ниной Михайловной. Тут выступал мальчик, участвующий в Пушкинском литературном конкурсе, созданном Ниной Михайловной; бывший студент Нины Михайловны, Том Готт, вёл концерт на чистейшем русском языке; бывший студент, ныне лектор русского языка при Мельбурнском университете, Роберт Линдельберг, выступал с воспоминаниями о Нине Михайловне; наконец выступал профессор Олег Альбертович Донских, безгранично уважающий и любящий Нину Михайловну. На концерте выступили лучшие силы музыкального и вокального мира Мельбурна.

Вот что конферансье концерта Том Готт рассказал о знакомстве с Ниной Михайловной:

«В начале 1970 года я поступил на отделение русского языка и литературы в Мельбурнский университет. Первые четыре года я был студентом, а потом поступил в аспирантуру. Будучи аспирантом, я некоторое время преподавал в отделении. Самые яркие воспоминания того времени связаны, конечно, с Ниной Михайловной Кристесен. Почему я стал изучать русский язык? Собственно, и решение изучать русский язык я принял, когда познакомился с Ниной Михайловной, а, вернее, даже раньше — когда услышал её голос. Произошло это так. Я, молодой человек, выпускник школы, должен был решить, какими предметами заниматься на первом курсе университета. Я очень интересовался языками, в школе учил французский язык и латынь. В университете мне хотелось начать изучать другой, совсем новый язык. Я стал ходить на различные летние языковые семинары, но ничего такого, чтобы задело душу, не находилось. Кто-то мне сказал: „А вы сходите на четвёртый этаж здания «Бэйбл» (так называлось здание, где преподавали европейские языки) и поговорите с заведующей отделением русского языка. Может быть, что-нибудь из этого выйдет…“ Я поблагодарил за совет. Поднялся на лифте на четвёртый этаж и вышел в коридор. Одна дверь была приоткрыта, и оттуда был слышен женский голос. Кто-то разговаривает по телефону и повторяет одно слово: „Да. Да-да. Да-да-да“. Нежный женский голос как будто летит куда-то. Этот голос, это непонятное мне слово… И я сразу влюбился в русскую речь, в русский язык. Я заглянул в кабинет, увидел улыбающуюся женщину: „Входите, мальчик, чем я могу вам помочь?“ И в этот самый момент я понял, что нашел свой „родной“ иностранный язык, и уже предчувствовал, как приятно будет заниматься в отделении, которым заведует такой ласковый, интеллигентный, добрый человек, как Нина Михайловна.

Ни разу в течение последующих пяти лет я не пожалел о своём выборе. Нина Михайловна прекрасно понимала, что нельзя раскрыть богатство русского языка и литературы, не создав по-настоящему русской атмосферы в отделении, что надо создать кусочек русского мира на территории Мельбурнского университета. Она окружала себя преподавателями, которые так же страстно, как и она, любили всё русское. Так и получилось, что в отделении создалась такая обстановка, что студенты не только учились грамматике и лексике, но и принимали живое участие в русской жизни отделения. Нина Михайловна была основательницей отделения по изучению русского языка при Мельбурнском университете, после чего русский язык стали преподавать во всех университетах Австралии».

А вот что вспомнила Софья Яковлевна Визеридж:

«Говорить о Нине Михайловне трудно и даже немного кощунственно, ведь сама она выражала своё отношение к людям не словами, а делом, и в первую очередь тем, что помогала всем, кому могла. Причём она помогала не только тем, кто непосредственно обращался к ней за помощью, но и тем, кого к ней посылали друзья и знакомые, зная, что она не откажет. Это особенно ярко вспоминается теперь, когда люди стали то и дело взвешивать, кому надо и кому не надо помочь».

Летом Нина Михайловна со своими студентами пользовалась домом в Шорхеме на побережье океана. Дом принадлежал её другу, известному искусствоведу и художнику Мак Каллуму. Это была летняя школа. Студенты должны были говорить только по-русски, и за каждое английское, нечаянно оброненное слово взимался символический штраф. Там я увидела, с какой любовью Нина Михайловна относится к своим студентам. Это была воистину материнская любовь к каждому из них. Она суетилась на кухне, чтобы их накормить, собирала их на пляж, на прогулки. После завтрака бывали уроки русского языка, а затем ходили собирать ягоды, грибы или на берег купаться. Вечером, после ужина, все собирались в гостиной. Мы с мужем были приглашены в один из выходных дней и получили огромное удовольствие от царившей там атмосферы. В гостиной рассаживались на стульях, креслах, а студенты, конечно, устраивались на полу. Звучала музыка. Читали стихи, пели песни. Этот единственный вечер, проведённый в студенческой компании, мне запомнился навсегда.

Мой муж, Владимир Михайлович Сухов, обладал прекрасным голосом и довольно хорошо играл на гитаре. В этот вечер он смог увлечь всех своим пением. Помню, что я по просьбе Нины Михайловны читала стихи К. Симонова «Ты помнишь, Алёша…», «Жди меня…». Студентка Аня Кобызева привезла с собой аккордеон, играла на нём и пела русские песни. Студенты читали стихи и снова пели. Ах, какой был прелестный вечер! Там же была мамочка Нины Михайловны, Татьяна Семёновна. Утром она повела меня в дом господина Мак Каллума, познакомила с ним и его женой. Здесь я получила огромное удовольствие от знакомства с таким интересным и в то же время простым и доступным человеком. Он показал мне свои картины. В студии были разбросаны разные зарисовки, скетчи, там же без рамы, небрежно прислонённая к стене, стояла одна из ранних работ Тома Робертса. На мольберте стояла незаконченная работа самого художника — морской пейзаж. В кухне, куда мы вернулись из студии, шла оживлённая беседа между Татьяной Семёновной и женой художника. Предметом обсуждения был маленький аквариум с рыбкой, камушками и ракушками.

Помню студенческие спектакли, душой которых была Нина Михайловна. Поставленная М. С. Стефани «Сказка о царе Салтане» прошла на сцене Мельбурнского университета с большим успехом. Работали над этим спектаклем все: и студенты, и преподавательский состав. Ольга Фёдоровна Винокурова, урождённая княжна Ухтомская, многолетний секретарь русского отделения, работала над произношением участников спектакля, а потом передавала их режиссёру М. С. Стефани, а её муж, Виктор Яковлевич Винокуров, руководил музыкальным оформлением спектакля. Марина, моя дочь, обычно бывала конферансье на всех студенческих концертах и справлялась с этой ролью великолепно, так хорошо, что обратила на себя внимание молодого человека, который однажды после спектакля пришёл за кулисы, познакомился с ней и вот уже 40 лет выступает в роли её мужа и отца трёх совершеннолетних детей. Нина Михайловна, конечно, была почётным гостем на свадьбе Марины и Васи, и из серебряных бокалов, подаренных ею, пьют шампанское до сегодняшнего дня.

Не раз Нина Михайловна приглашала меня на ланч в университетскую столовую и всегда знакомила с интересными людьми, иногда её муж Клем, когда ему позволяло здоровье, разделял с нами эти встречи. На одной из таких встреч Клем с увлечением рассказал мне, как он встретился с «Ниночкой», влюбился в неё с первой встречи и с энтузиазмом стал изучать немецкий язык, который она преподавала.

Я не только уважала Нину Михайловну, я любила её. Я восхищалась её скромностью, деликатностью, чуткостью, щедростью её души. Ведь она была добрейшим человеком, а скромность её меня просто сражала. Помню её рассказ о том, как она оказалась свидетельницей репетиции Мстислава Ростроповича. Это происходило в доме Корнея Чуковского в Переделкине. Нина Михайловна скромно сидела в уголке комнаты, тихонечко наслаждаясь игрой великого мастера. Она оставалась незамеченной, но счастливой. Боже, какая скромность, совершенно не свойственная мне! Может быть, поэтому я её так любила. Или ещё один из её рассказов. Опять на даче у Корнея Чуковского. За обеденным столом она обратила внимание на сумрачного мужчину, это был Александр Солженицын во время гонений на него. Она не решилась заговорить с ним, представиться, молча и скромно сидя за столом. И это глава русского отделения Мельбурнского университета! Определённо, у неё было много вопросов о литературе, которую она преподавала, о его творчестве, но она не посмела войти в мир его переживаний и нарушить его.

В августе 2001 года я с внучкой Алёнкой ездила в Россию. Я была как раз в доме Корнея Чуковского, когда мне позвонил муж из Австралии и сказал: «Галюша, Нина Михайловна тебя не дождалась».

Быть в этом доме после сообщения о смерти Нины Михайловны было ужасно трудно. В каждом уголке этого дома я ощущала её присутствие. Ведь она очень дружила с Лидией Чуковской. Я с трудом боролась со слезами, экскурсовод как-то странно смотрел на меня, вроде ничего грустного в его повествовании не было, а я плачу. Мне пришлось рассказать ему о причине моих слёз. Я в тот день вспомнила рассказ Нины Михайловны о её первой, случайной встрече с Чуковским в Чеховском домике. Это был 1957 год, работала она в Оксфорде и очень было ей соблазнительно поехать в Россию. Однажды вместе с группой студентов они пошли в домик Чехова. Там была экскурсия для школьников, и учительница, показывая им картинки, что-то рассказывала. Нина Михайловна вспоминала:

«Я прислушалась к тому, что она говорила детям, мне не очень понравилось. Мне показалось, что можно больше сказать, интереснее. Детишки зевают. Видимо, это отразилось на моем лице. А рядом, немножко позади меня, стоял высокий человек, и вдруг он спрашивает: „Вы думаете можно иначе рассказывать?“ Я удивилась, как он читает мои мысли, и говорю: „Да“.

Учительница с детишками вышли, мы со студентами и этот человек остались в зале, и он вдруг произносит: „Подумайте, ведь тут Лика ходила“. И начинает говорить так, что мы заслушались… На другой день мы должны были пойти в университет на встречу с Корнеем Чуковским. Нам с писателями было встречаться очень трудно, но не с Чуковским, потому что ему разрешали встречаться с иностранцами. Я ожидала увидеть какого-то профессора, а тут нам навстречу идёт этот человек из чеховского музея. И мы все засмеялись: получилось, как будто специально подстроено для пьесы какой-то. Мы уже оказались знакомы. Потом мы встречались, я бывала у него в Переделкино».

Дело в том, что Нина Михайловна просила меня провести концерт в Мелба Холле, чтобы отметить переход русского отделения из Университета имени Монаша снова в Мельбурнский и чтобы привлечь внимание профессуры университета, русской общественности и потенциальных студентов к русскому отделению. Перед моим отъездом в Россию я снова позвонила Нине Михайловне. Она была уже смертельно больна, но подтвердила свою просьбу. Я тогда хотела к ней сразу приехать, чтобы всё детально обсудить, но она сказала: «Деточка, сейчас не приезжайте. Вы возвращаетесь из России 21 августа, я вас дождусь». Но она не дождалась.

После смерти Нины Михайловны мы вместе с Олегом Альбертовичем Донских и моей дочерью Мариной Толмачёвой решили организовать этот концерт, который волею судьбы оказался посвящённым уже светлой памяти Нины Михайловны. Помню сцену Мелба Холла, портрет Нины Михайловны, вазу её любимых цветов, проникновенные слова её любимых учеников и коллег. Я счастлива тем, что на мою долю выпала честь организовать этот памятный концерт.

Вот ещё эпизод, связанный с ней, с её вниманием к людям. Нина Михайловна была поклонницей таланта Иннокентия Михайловича Смоктуновского. Когда МХАТ с пьесой Чехова «Чайка» был приглашён правительством Виктории, Нина Михайловна, зная, что я в дружбе со Смоктуновским и что я встречаюсь с ним и другими артистами МХАТа, попросила пригласить её ко мне на приём, который я для них устраивала. Она мне очень деликатно напомнила, что он очень любит кедровые орешки. Я последовала её совету. И как было приятно видеть, как он ходил по моей большой гостиной с блаженной улыбкой на лице, держа в руках вазочку с кедровыми орешками в то время, когда остальные гости с бокалами в руках развлекались кто как мог. Звучала тихая музыка, и лились бесконечные разговоры с приезжими знаменитостями. Среди них были В. Невинный, Б. Щербаков, Е. Киндинов и, конечно, И. Смоктуновский. Он был очень тронут и благодарен за орешки, но я сказала ему, что в этом заслуга Нины Михайловны. Она подсказала мне, чем ему можно доставить удовольствие. Кстати, Смоктуновский при всей своей славе был исключительно скромным и благородным человеком. Думаю, что эти черты его характера импонировали Нине Михайловне.

Когда была издана книга моего папы, Игнатия Каллиниковича Волегова, «Воспоминания о Ледяном походе», я попросила Нину Михайловну сделать презентацию книги. Презентация проходила у всем мельбурнцам хорошо известного добрейшего отца Георгия, который всегда охотно предоставлял помещение для всяких культурных мероприятий. Собралась публика. Были приготовлены буфет, вино, прохладительные напитки, на отдельном столе разложены книги. Вдруг Нина Михайловна заволновалась, что недостаточно стульев, чтобы всех присутствующих посадить. Оказалось, что она приготовила презентацию на 20 минут. Если бы я только знала! Ведь я даже не подумала принести магнитофон, а видео в те годы ещё широко не употребляли. Как я жалела, что не останется памяти о её словах для мамы. А моя мама уже была больна и не выходила из дома.

И что же делает Нина Михайловна? Прежде всего, она берёт букет роз, преподнесённый ей моим внуком Серёжей и тут же говорит, что этот букет роз она посылает моей мамочке. Кроме того, она сообщает мне, что она «специально для вашей мамочки» полностью повторит всё, что она сказала о книге у меня дома. Так она и сделала. Благодаря этому у меня осталась память об этом знаменательном дне для моей семьи, для меня, память и о доброте Нины Михайловны. Для меня она является примером, которому хотелось бы следовать, но не всегда удаётся. Когда муж Нины Михайловны, Клем, серьёзно заболел и требовал её постоянного внимания, она иногда обращалась ко мне с просьбами. Так, она позвонила мне в 1991 году и попросила заняться Артёмом Рудницким (о нём и событиях, происходящих в это время в России, я писала в своей книге «Люди и судьбы в письмах»).

В год двухсотлетнего пушкинского юбилея Нина Михайловна попросила меня организовать концерт в Мелба Холле. Он состоялся 28 мая 1999 года. В первом отделении принимали участие профессор Московского университета им. М. В. Ломоносова С. Г. Тер-Минасова, профессор О. А. Донских, доктор Роберт Лагерберг. Публике была представлена сцена из «Барышни-крестьянки», прозвучала декламация из «Евгения Онегина». Были музыкальные и вокальные номера. Концерт прошел на высоком профессиональном уровне. Надо отметить, что это, как и многие другие мероприятия, финансировала Нина Михайловна. Она же заказала роскошные букеты. По убедительной просьбе Нины Михайловны я со сцены благодарила всех, как-то был связан с русским отделением.

Мне посчастливилось знать Нину Михайловну на протяжении многих лет. Каждый раз её пример доброты, любви, щедрости и скромности воодушевлял меня. Она беззаветно и жертвенно любила своего мужа Клема. Она воистину материнской любовью любила своих студентов, но, несмотря на это, была строга и требовательна с ними. Всем известна её безграничная любовь к русской культуре, языку, традициям, и она старалась привить эту любовь всем людям русского и нерусского происхождения. «Литература является частью нашей души», — говорила Нина Михайловна.

Нина Михайловна основала русское отделение в Мельбурнском университете. Она создала журнал Melbourn Slavonic Studies (сейчас — Australian Slavonic and East European Studies’), серию «Русские в Австралии», Пушкинский литературный конкурс. Она финансировала все мероприятия из своих собственных средств. Её щедрость, казалось, не имела предела. Она оказывала моральную и материальную помощь всем, кто в ней нуждался.

Я уверена, что этой замечательной женщине было доступно понимание смысла жизни.

Посол Моисеев

В конце 2001 года в Австралию прибыл новый посол Российской Федерации, Леонид Петрович Моисеев, с супругой Галиной Петровной. Так сложилась судьба, что нам пришлось встретиться и познакомиться на концерте, посвящённом памяти всем известной замечательной женщины Нины Михайловны Кристесен-Максимовой.

Эта встреча воистину оказалась судьбоносной. Концерт проходил в Melba Hall при консерватории Мельбурнского университета. Это очень престижный зал, и я проводила в нём большинство наших концертов, посвящённых Дню русской культуры и другим знаменательным датам. Несмотря на то, что посол приехал в Австралию за пару дней до этого концерта, он принял моё приглашение. Вот что он пишет в своём письме ко мне:

«Если мне не изменяет память, Галя Кучина впервые вошла в нашу жизнь в Мельбурне, куда мы прибыли чуть ли не на второй день после нашего приезда в Австралию. Ещё не были вручены верительные грамоты генерал-губернатору, ещё мы не обосновались как следует в нашей уютной резиденции на Красном холме в Канберре» [2].

С этого момента началась череда наших замечательных встреч — и в Мельбурне, и в Канберре. На все мероприятия в Канберре, когда собирались послы разных стран, официальные лица и активисты русской общественности, занимающиеся той или иной деятельностью, мы с мужем были приглашены, поскольку я была основателем и председателем Литературно-театрального общества им. В. Солоухина.

Помимо торжественной части, концерта и русских закусок, на таких мероприятиях всегда было что-то особенное: Галина Петровна каждый год подготавливала или выставку фотографий, или показ русских народных костюмов, или выставку потрясающих пасхальных яиц, или поделок из бересты, давая возможность иностранным гостям ознакомиться с русским искусством.

Когда же все послы и иностранные гости разъезжались, начинался настоящий русский праздник! Все русские гости приглашаются в резиденцию посла. Там русский дух, там Русью пахнет! В столовой огромный широкий стол сплошь заставлен закусками. Водка и вина разносятся сотрудниками посольства. Не обходится без тостов, также не обходится и без пельменей.

Забота о культурной и душевной стороне этих приёмов всегда была на Галине Петровне. Много сил и любви она вкладывала в организацию подобных мероприятий. Здесь, в резиденции, мы слушали вокалистов, музыкантов, и всё это было в тёплой и дружественной обстановке. Очень приятно было общение с сотрудниками посольства и их жёнами в резиденции.

Особенно запомнился мне приём Валерия Ахунова. Когда общество им. В. Солоухина пригласило из Петербурга старшего сотрудника Русского музея Валерия Михайловича Ахунова, он провёл в Мельбурне четыре исключительно интересные лекции с показом фильмов о шедеврах Русского музея. Все лекции проходили в переполненном зале, и мы решили, что встреча с ним будет интересной и для русских в Канберре. Созвонились с послом, и вот мы с профессором Ахуновым в Канберре. С каким энтузиазмом встретила его публика!

Это общение быстро привело нас к дружбе. Не просто к дружбе, а к такой, что, уезжая из Австралии, они мне сказали: «Вы для нас ближе родственников». Вот прошло уже 16 лет с нашей первой встречи, а связь наша продолжается. Много мы пережили вместе и радостных, и грустных дней. Мой муж, Вадим Юрьевич Кучин, очень полюбил семью Моисеевых, и это чувство было обоюдным, мы часто встречались у нас дома или в ресторане. Когда же внезапно наступила смерть Вадима, Галина Петровна и Леонид Петрович были большой моральной поддержкой для меня.

Леонид Петрович — китаист, и Галина Петровна тоже работала в Китае, там они и познакомились. Мы тоже из Китая, мы там родились и все любим китайскую кухню. Харбин — это наш город, и мы очень часто ходили в китайские рестораны, но культура поведения была разной. Мы вели себя непринуждённо, заказывая наши любимые блюда, шумели, а Леонид Петрович, владеющий китайским языком как своим родным, тихо, спокойно заказывал нам совсем незнакомые блюда. Всё было так красиво, так благородно и элегантно, что я невольно сравнивала наше поведение в китайских ресторанах Харбина с этим. То же самое было и в Москве. Звонит Леонид Петрович. Слышу шум, спрашиваю: «Где Вы?» — «В метро. Буду у вас в 6 часов». Я в недоумении. Почему посол в метро? Как выяснилось, он из-за московского трафика не смог бы приехать к назначенному времени. Приезжаем в китайский ресторан, где нас уже ждёт Галочка, а после ресторана они приготовили сюрприз — билеты в театр на пьесу В. Распутина «Живи и помни». Всё учтено: и Солоухин, и Распутин, и деревенщики — это мои любимые писатели, это отзвук Общества имени В. Солоухина. Да и в этом обществе Леонид Петрович сам оставил яркий след своим выступлением о жизни и творчестве выдающегося русского философа И. А. Ильина. Домой нас уже везли на посольской машине с флагом.

Сейчас мы общаемся только по телефону. Леонид Петрович пишет мемуары, его верная подруга около него, готовая помочь в любую минуту. Я получаю приглашения приехать к ним на дачу, но, к сожалению, здоровье не позволяет свободно и легко летать, как я это делала раньше. Знаю, как к Рождеству украшается ёлка в саду их дачи, знаю, когда он посадил тюльпаны и с каким нетерпением ждёт, когда и каким цветом они расцветут. Мы ведём длинные беседы, пишем короткие письма по интернету, вспоминаем прошедшие годы и встречи с замечательными людьми.

Татьяна Николаевна

Меня безудержно притягивают к себе интересные, талантливые люди. Одной из них является Татьяна Николаевна Домская. Помню, как впервые я увидела её на территории Железнодорожной больницы в Харбине. Я была студенткой на практике, было мне лет 16–17. Огромная территория была застроена зданиями, в которых были расположены разные отделения, как-то: хирургическое, терапевтическое, глазное, детское, инфекционное, кожно-венерическое и разные служебные помещения.

Помню, это был прекрасный день. Я шла из одного отделения в другое и увидела интересную даму в зелёной шляпе и леопардовой шубке. Этой красавицей была Татьяна Николаевна Домская, жена нашего известного хирурга. Общаться с ней в Харбине мне никогда не приходилось. Мы, молодые студенты, жили своей студенческой жизнью, а их жизнь для нас была далека и непонятна, её муж был для нас просто «светилом».

Но совестью и гордостью нашего общества в Харбине был доктор Николай Павлович Голубев. Слава о нём была как о блестящем хирурге. Я тоже имела честь быть его пациенткой, он удалил мой аппендицит, когда мне было 11–12 лет. Но вспоминаю, что у Николая Павловича был свой госпиталь и он очень часто не брал денег со своих пациентов. Ассистентом у доктора Голубева был только что приехавший из Шанхая молодой врач, закончивший французский медицинский институт «Аврора». У него не было опыта, и Голубев принял его под своё крылышко, что сыграло немаловажную роль в карьере новоприезжего доктора В. В. Домского. Вот этот доктор и станет мужем Татьяны Николаевны. А сам Голубев с супругой позже уехал из Китая в Австралию и умер в Сиднее в 1965 году.

С Татьяной Николаевной я познакомилась только в Сиднее, в доме общей знакомой. После этой встречи у меня появилось непреодолимое желание встречаться с ней, и, к моему удивлению, она ответила мне тем же. Всё, что я буду писать о ней, мне известно из её рассказов, навеяно глубокими впечатлениями, которые я получала от каждой встречи с ней. Даже сейчас, иногда перечитывая её письма, я испытываю глубокий интерес к ней и грусть о потере этой воистину уникальной женщины.

Я очень интересовалась её прошлым, её яркая жизнь в Харбине и Шанхае не оставляла меня равнодушной. Между нами завелась активная переписка. Она писала много и интересно. В то время я выступала в роли ведущей (конферансье) в Русском театральном кружке. Мне всегда был нужен свежий материал, и она щедро снабжала меня им. Оказалось, что наши вкусы в выборе материала для концертов очень совпадали, и много стихов и рассказов, посланных ею, я успешно использовала в концертах.

Биография Татьяны Николаевны очень интересная. Родилась она в очень зажиточной семье. У неё была сестра, с которой она была очень дружна. Насколько я помню, они были разные, но их объединяла любовь к России и людям. С её сестрой Ниной я была знакома, но такой крепкой связи, как с Таней, у меня не было. Нина хорошо писала стихи и юмористические куплеты на тему дня, но главным её кредо так же, как и Татьяны Николаевны, была любовь к России и людям, живущим в Союзе. У них были родственники в Советском Союзе, и Нина, работая на двух работах, всё своё жалование тратила на посылки своим родственникам.

Татьяна Николаевна тоже тратила свои скудные средства на помощь близким, живущим в Советском Союзе, и гастролирующим артистам из России. Татьяна Николаевна любила Россию безгранично и страстно, любила русское искусство во всех его проявлениях. Она вырезала стихи и статьи любимых ею поэтов и писателей, зачастую переписывала от руки поэмы и стихи и присылала мне по почте. Теперь, как никогда, я ценю её труд, ведь в то время не было компьютеров, а она своим ровным, красивым почерком писала и присылала мне. Я храню их до сих пор.

Она покупала огромные букеты цветов выступающим артистам, причём только тем, к кому у неё лежало сердце. Она не полюбила Майю Плисецкую, а Нину Сорокину ставила на пьедестал и цветы посылала именно ей, а не Плисецкой. Мне кажется, что она входила в суть человеческой натуры, сочетая её с талантом. Она увидела в Нине Сорокиной достойного человека и талантливую балерину. Кстати, её мнение о Нине Сорокиной я полностью разделяю. Мне посчастливилось принимать её в моём доме, и она оставила глубокий след в моём сердце. С восторгом она вспоминала Ирину Плотникову, которая получила первый приз на Первом фортепианном международном конкурсе в Сиднее.

Не только к людям искусства тянулось сердце Татьяны Николаевны. В 1989 году по инициативе Веры Николаевны Буровниковой Татьяна Николаевна, как близкий друг семьи Буровниковых-Максимовых-Гартунгов, присоединилась к помощи русским людям, особенно детям в Курске. Наладили гуманитарную помощь детским домам в Курске. В течение четырёх-пяти лет отправлялись контейнеры с одеждой, сладостями для детей, медикаментами, и только когда отправка посылок в Курск прекратилась из-за дороговизны пересылок и оплаты пошлины, В. Н. Буровникова и Т. Н. Домская организовали благотворительную помощь во Владивосток. К ним присоединилась К. Н. Муценко.

Когда кто-то ехал в Россию, Татьяна Николаевна покупала груду сувениров и просила раздавать их первым попавшимся людям. Она просила делать это и меня, и многих других. Быть такой щедрой прекрасно, если есть на это возможности, но у неё их не было. Собрать деньги на депозит, чтобы купить дом, у них с сестрой не получилось. Они нанимали квартиру. Нина работала в офисе, а по вечерам официанткой в каком-то ресторане. Тане тоже приходилось работать в ресторане, но потом она предпочла работу в доме престарелых и побочно прирабатывала, делая пельмени на продажу. О её пельменях говорили: «Будут мелки, как орешки, аппетитные пельмешки». Этими пельмешками и пирожками она угощала своих гостей, гастролирующих в Сиднее.

После обеспеченной и интересной жизни в Харбине и в Шанхае, казалось бы, им трудно было адаптироваться к скудной жизни в Австралии, но они сами выбрали этот путь и никогда не жаловались. Татьяна Николаевна (друзья её звали ТатНик) с радостью удовлетворяла моё любопытство, рассказывая о своей артистической карьере в Шанхае, о жизни в Харбине.

Одним из её рассказов был рассказ о её романе с Юлием Бринером — киноартистом с мировым именем. Семья Бринеров была известна как в Китае, так и за его пределами. И сейчас можно в интернете найти Юлия Бринера, поющего цыганские романсы, но романсы он пел до того, как к нему пришла слава после выпуска фильма «King and I», в котором он играл сиамского короля.

В Харбине за обворожительной, зажигательной Таней ухаживал старший Бринер (дядя Юлия), и Таня заскучала. Её кавалер заметил это и сказал: «Таня, из Швейцарии приехал мой племянник погостить, он хорошо играет на гитаре и поёт цыганские песни. Я позвоню ему и попрошу приехать с гитарой». На набережной реки Сунгари был одним из популярных ресторан «Миниатюр». Вот туда-то и приехал молодой Бринер. Таня мне говорит: «Знаете, Галка, он не произвёл на меня особого впечатления, но когда зазвенели струны гитары и он запел…» Татьяна забыла своего поклонника, и с Юлием они провели весь летний отпуск в Харбине. Они гуляли, пили, пели и танцевали и в ресторанах, и на набережной, их окружали люди, веселились вместе с ними, они собирали народ, всех угощали, когда кончались деньги, как бы шутя обносили людей, им бросали какие-то монеты в шляпу, и они снова кутили. Иногда Таня прибегала домой и из буфета тихонько, чтоб не заметил отец, вытаскивала бутылку коньяка, и снова они угощали окружающих их людей.

Это продлилось всё лето. Юлий уехал обратно в Швейцарию, Татьяна — в Шанхай. В Шанхае было общество, называемое ХЛАМ (Содружество художников, литераторов, артистов и музыкантов). Это объединение было основано в 1933 году. ХЛАМ был типичным объединением русской шанхайской богемы: литераторов, артистов, художников, журналистов и прочих людей, имевших отношение к искусству. Члены ХЛАМа собирались по средам, чтобы весело и оригинально провести время. Эти встречи чередовались с вечерами и бенефисами отдельных членов ХЛАМа. Все приезжающие в Шанхай артисты считали своим долгом посетить заседания содружества, на котором узнавали последние новости литературно-художественной жизни. В ХЛАМе выступали и гастролёры, среди которых было немало мировых знаменитостей. В январе 1936 года содружество торжественно встретило Ф. И. Шаляпина. В 1937 году «хламисты» удостоили звания «почётного рыцаря шанхайской богемы» А. Вертинского.

Члены ХЛАМа предавались не только развлечениям. С 1937 года они стали проводить литературно-музыкальные заседания, которые вскоре получили название «Вечера у зелёной лампы». На них слушались серьёзные доклады об искусстве, литературе, поэзии. При этом продолжали устраиваться различные посиделки, конкурсы, розыгрыши. Татьяна Николаевна, естественно, была активным членом этой организации.

Функционировала шанхайская оперетта. Таня была субреткой, псевдоним — Невская. По рассказам свидетелей, она была зажигательной, потрясающей актрисой. Было много интересных знакомств, поклонников, в том числе и А. Вертинский. Но в разгар своей карьеры она встретила молодого, только что закончившего медицинский институт «Аврора» доктора, Домбского Владимира Марьяновича. Он был молод, хорош собой, влюбился в Татьяну, и они вскоре поженились. Ему нужно было начинать работу в Харбине, и Таня оставила свою богему в Шанхае и поехала с ним в Харбин.

Как я писала выше, доктор Н. П. Голубев пригласил его к себе в больницу, и он выступал в роли ассистента, а потом, приобретя опыт, стал хирургом и работал в госпиталях Харбина.

Нужно сказать, что Домбский на харбинском горизонте был фигурой видной. Высокий, стройный, импозантный, я бы сказала, интересный. Он закончил медицинский институт в Шанхае на французском языке, знал английский, карьера его развивалась быстро, он приобретал известность, но вместе с тем он был циничен, горд, для многих недоступен. Его цинизм иногда не имел границ. Он постоянно заводил любовные интрижки, чем оскорблял жену. Она была старше его и, может быть, поэтому особенно переживала его измены, но в один прекрасный день она собрала его вещи — одежду, книги, медицинские инструменты, вызвала извозчика и отправила (вот не помню, по какому адресу, может быть, в больницу) их, написав ему, что это конец их супружеской жизни. Она его любила, но терпеть измены и унижения она не могла. Пожертвовала своим положением и начала самостоятельную жизнь.

Устроилась на работу в Харбинский политехнический институт секретарём одного из факультетов. Конец войны, военные заполонили Харбин, «военные душки» в почёте, песни войны звучат во всех уголках Харбина, театры, собрания, оперетта — всё живёт, студенческая жизнь кипит, и на одном из концертов мы слышим в исполнении хора замечательную песенку: «Татьяна Николаевна, запятая, я чувства к вам питаю. Запятая». Эта милая песенка была посвящена Татьяне Николаевне композитором и дирижером хора, который влюбился в неё. Содержание такое. Он решил послать ей телеграмму, но пока он писал, она оказалась очень длинной, поэтому ему пришлось сократить до: «Татьяна Николаевна, люблю Вас, точка…» Мы, студенты, слушали эту песенку с удовольствием, особенно потому, что знали, кому она посвящена.

Настало время нам уезжать из Харбина — кто на целину по зову Хрущёва, кто за моря. Вот тут-то в нашей далёкой Австралии спустя много лет мы и встретились с замечательной Таней. Годы шли и не пощадили Татьяну Николаевну. Жить становилось труднее. Квартиру, к которой они с сестрой привыкли, пришлось оставить, потому что хозяин продал дом. Получили государственную квартиру. Я уезжаю в очередное путешествие — Париж, Монако и Россия. Вернувшись, узнаю о смерти Татьяны Николаевны. Было очень грустно и обидно, что я не проводила её в последний путь. Умерла она в апреле 1992 года.

Двое учёных

В один прекрасный день мы с мужем были приглашены на ужин к нашим давним приятелям — Флоре и Борису. Сидим за столом, ведём общий разговор на самые отвлечённые темы. И вдруг я говорю: «Боря, мы познакомились с профессором химии Ефимом и его женой Леной». Он меня спросил, где мы познакомились, я отвечаю: «В церкви». «В церкви? — удивился Борис. — Учёный, профессор — ив церкви?!»

Надо сказать, что Борис — атеист, я бы даже сказала — воинствующий. В его сознании не укладывалось, что профессор может быть в церкви.

Я ему сказала, что Ефим — крещёный еврей, жена у него русская, тоже очень верующая, и, кстати, к вере её привел муж.

Борис был поражён и возмущён: «Галя, вы умная женщина и верите в Бога?» — «Да, я верю». Я прекрасно понимаю, что убеждать его в существовании Бога бесполезно. Я говорю и Флоре — она тоже атеистка, — и Борису как бы шутливо: «Знаете, мне так уютно, спокойно и радостно быть в обществе верующих великих умов — Ньютона, академика Павлова, профессора медицины, знаменитого хирурга Войно-Ясенецкого, архиепископа, святителя Луки Крымского и многих других. А вспомните об Эйнштейне…» Борис был ошеломлён! Спрашивает своего будущего зятя, сидящего здесь же, за столом: «Как это возможно?» Но тот очень кротко, осторожно говорит, что Эйнштейн был тоже верующим.

Прошло несколько недель. Борис и Ефим встречаются у нас дома. Встреча была приятной и интересной для обоих. Борис покинул Союз уже 16 лет тому назад, а Ефим приехал в Австралию на работу по контракту. Оказалось, что они учились и работали в одном и том же институте. Ефим приехал много позже, но тем не менее, будучи в Москве, он слышал о Борисе, потому что тот был выдающимся и запомнившимся учёным.

Помню, как стоят эти два учёных профессора и спорят. Борис говорит Ефиму: «Как ты, учёный, можешь верить в Бога?» А Ефим отвечает ему: «А как ты, учёный, можешь не верить?»

Интересно, не правда ли? Не всем дано.

Борис умер скоропостижно у себя на работе. Похоронен был по еврейскому обряду, хоть и был атеистом, а по матери — русским.

Ефим с Леной живут в Москве. Во время всех моих приездов в Москву я с ними встречаюсь, и нас связывает крепкая дружба — так же, как и с женой Бориса Флорой. Во время моей последней поездки в Россию Ефим организовал поездку в Осташкове, в Нилову пустынь и в Торжок. Встретились мы с ним в Софрино и на его французской машине помчались к ним на дачу, где нас уже ждала Лена. На пути на дачу Ефим говорит мне: «Ты знаешь, какое счастье иметь возможность принимать участие в восстановлении храма. У нас в деревне совершенно разрушенный храм. Священник молодой, который предпочёл окормлять маленький новый приход в полуразрушенной церкви, вместо того чтобы служить в доходных приходах. Мы с Леной помогаем материально, покупаем утварь, подсвечники и прочее. А сейчас, как только получим разрешение производить кедровое молоко, будем продавать его на „Славянском базаре“, и весь доход с него пойдёт на восстановление этого храма». «Молюсь каждый день, — продолжает Ефим, — за отца Михаила Толмачёва, который утвердил меня в вере».

Я удивилась и говорю ему: «Да, но ты ведь был уже верующим, когда пришёл в храм к о. Михаилу?» — «Крещёным, да. Но к твёрдой вере пришёл только по молитвам и духовному направлению отца Михаила».

Вот так по-разному сложились взгляды и судьбы двух друзей, двух талантливых учёных.

Алевтина Николаевна и Храм Христа Спасителя

Теперь хочу познакомить читателя с замечательной женщиной, скромной, не ожидающей никаких похвал и признаний, — Алевтиной Николаевной Филатовой, регентом московского храма «Всех скорбящих радость» на Ордынке. Обладательница великолепного меццо-сопрано, закончившая Петербургскую консерваторию, ученица известного мастера церковного пения Николая Васильевича Матвеева, она приехала с церковным хором в Австралию для сбора денег на восстановление Храма Христа Спасителя. В России нашлись спонсоры, которые привезли этот хор в 1990 году. По ранее сложившейся практике, приезжающих артистов распределяют по домам. Все принимаем их у себя. Ко мне записали «баритона», фамилию не помню. Приезжаю в назначенное время в Русский дом, чтобы забрать гостя, знакомлюсь с приехавшими. В это время приезжает телевизионная съёмочная группа, все направляются в верхний зал, и после приветственного слова, трогательно произнесённого Алевтиной Николаевной, хор грянул «С нами Бог» Черноокова. Пели с таким чувством, с таким духовным подъёмом, что я, не помня себя, вся в слезах умиления и восторга, забыв о «баритоне», бросилась к Алевтине Николаевне и пригласила её к себе. Она сказала, что их ещё не определили и что она не одна, а с мужем. Я говорю: «Тем лучше, у меня двуспальная кровать, и вам будет удобно». Итак, едем ко мне. Мама встречает гостей.

Алевтина Николаевна дала концерты в Мельбурне, в Сиднее, Аделаиде, сбор от них пошёл на Храм Христа Спасителя.

22 сентября 1992 года был освящён закладной камень храма-часовни в честь иконы Божией Матери «Державная». Протоиерей Владимир Регине, настоятель православной общины воссоздаваемого Храма Христа Спасителя, на освящении сказал: «Часовня названа в честь иконы Божией Матери „Державная“, обретённой в 1917 году — в год отречения от престола государя императора Николая II. С этого времени Россия находится под защитою Богоматери, и нам важно не утратить это заступничество». Во время моего пребывания в России в 1992 году мы были на месте закладки камня, где регулярно читались акафисты, в 2000 году уже величественно возвышался над Москвой Храм Христа Спасителя, и чуть в стороне стоит часовня в честь иконы Божией Матери «Державная». Меня Господь привёл присутствовать на великом освящении Храма Христа Спасителя.

Восемь раз я была в России и всегда старалась увидеться с ней.

Дружба же с этой замечательной женщиной продолжается много лет и поддерживает меня.

Вера Кальман и Зоя Сасон. Две актрисы

Судьба улыбнулась мне, дав возможность встретиться и познакомиться с двумя легендарными женщинами — Зоей Валевской (Сасон) и Верой Кальман. В декабре 1991 года ушла из жизни моя милая мама. Я очень тяжело перенесла потерю, и мои дети, то есть дочь и зять, решили, что мне нужно куда-нибудь съездить, сменить обстановку, развеяться. Предлагали поехать к друзьям, в Канаду, или на север Австралии, и потом у них вдруг появилась идея отправить меня к их очень дальней родственнице Зое Сасон в Париж. Идея была подхвачена всеми присутствовавшими на семейном обеде, зять моментально позвонил Зое в Париж, и моя судьба была решена.

Я не возражала, но решилась на это не сразу, как бывало раньше. Подумав, я сообразила, что от Парижа до Москвы всего четыре часа полёта, да ещё мои знакомые, имевшие нуждавшихся родственников в России, попросили меня отвезти им деньги, я поняла, что мне необходимо ехать, на меня возложена серьёзная миссия.

Надо напомнить читателю, что 1992 год в России был очень трудным. Для многих он был голодным, поэтому помощь из-за границы была нужна всем. Короче говоря, я решила ехать. Позвонили Зое, назначили день полёта — и я в Париже.

Прилетаю на аэродром Шарля де Голля. Беру такси и приезжаю на улицу Христофора Колумба. Зоя встречает меня в своей крошечной квартире. Высокая, статная, видно, что в молодости была красива. Манеры безукоризненные, приятная в обращении. Квартира на первом этаже, и после наших австралийских просторов кажется странным, что люди, проходящие мимо по тротуару, мелькают прямо перед глазами. Окна квартиры напротив открыты, и не следует открывать своё окно, если вы не одеты или в неглиже. Мне всё видно, что происходит в их квартире, а им, естественно, видно, что происходит у нас. Квартира в своём роде очень интересная. Мебель — отдельные стулья и кресла стиля Людовика XIV — очень старая и очень неудобная.

Париж и Зоя — это не Россия и не наши русские друзья. Никто тебя не встречает, ты предоставлен сам себе. Но ожидать от Зои, чтобы она встречала, было бы несправедливо, потому что она очень и очень преклонного возраста. Её возраст — загадка. По книге «Кто есть кто» ей должно было быть около ста лет. По её рассказам, она женщина без возраста. Когда я взглянула в книгу «Очерк истории кино СССР» Н. А. Лебедева, то заметила, что легендарный артист советского кино Н. Черкасов был только начинающим, а Зоя в то время была уже на главных ролях.

Бесспорно, самое интересное — это сама Зоя, её альбомы и портреты, развешанные по стенам. Она на них в ролях всегда ведущей актрисы в разных фильмах, снятых уже в Европе. Мне особенно понравился один из её портретов, написанный маслом (не знаю имени художника). Она в зелёном платье, и украшает её красивую шею и грудь изумительное колье с огромным изумрудом, окружённым крупными бриллиантами. Заметив, что я любуюсь этим портретом, она принесла мне толстую книгу аукционов Кристи, где это колье сфотографировано в натуральную величину и под фотографией приведены имя его владельца, описание колье и цена, за которую оно продано.

Будучи красивой и талантливой женщиной, она имела много поклонников и обожателей. Первым её мужем был еврей, банкир. Зоя в присущей ей манере рассказывала мне о знакомстве с ним. Она со своей мамой отдыхала в Одессе, и на пляж совершенно неожиданно подкатил длинный лимузин, из которого вышел интересный мужчина. Они познакомились и очень быстро между ними вспыхнул бурный роман. Вернувшись в Москву, они поженились, помню, что мне Зоя рассказывала, что они жили в гостинице «Метрополь», он задаривал её драгоценностями, шубами, на шкурках меха стояли печати с её именем. Но по не зависящим от них обстоятельствам им пришлось срочно уехать, оставить все драгоценности в сейфе, даже не имея возможности попрощаться с мамой. Этого мать ей не могла простить всю жизнь.

Жизнь Зоя прожила яркую, насыщенную впечатлениями, но и переживаний было тоже немало. Этот муж через два года трагически умер при непонятных обстоятельствах.

Мне кажется, главным её переживанием было то, что мать не простила ей измены и обмана, и ей никогда не пришлось встретиться с матерью, хотя она стремилась её выписать в Париж, купила большую квартиру, но мать отказалась приехать. После её смерти Зоя продала половину этой квартиры и осталась в меньшей её части. Она мне говорила, что не могла найти в жизни покоя из-за того, что не произошло примирения с мамой. Но она постоянно была в контакте с оставшимися родственниками, с дочерью племянницы, с которой я тоже познакомилась, будучи в Петербурге в 2003 году. Родственники в Советском Союзе всегда нуждались, и Зоя очень щедро им помогала. Её даже называли доброй феей.

У Зои была потрясающая карьера. Вначале в Петербурге она была балериной. После серьёзного заражения ноги из-за педикюра она должна была оставить балет и нашла себя в кино. Уже оказавшись в Европе, она снималась в немецком кино, во время войны в Англии она в чине офицера армии пела и ездила с труппой развлекать солдат, была знакома и дружна с Имре и Верой Кальман, пела в оперетте «Наталка Полтавка». Готовилась ещё к какой-то оперетте Кальмана, я не помню какой, но помешала война.

С Кальманом и его женой она была связана крепкой дружбой, которая продолжалась и после смерти Имре. Я лично была свидетельницей этой дружбы, потому что была гостьей у легендарной Веры Кальман.

Познакомившись с Зоей, при первой возможности я поехала в музей импрессионистов Орсе (d’Orsay). Там, насладившись вдоволь, не торопясь, осмотрев все картины, я не заметила, как подошло время закрытия музея. Выходя, я услышала русскую речь, это оказались работники кино из Москвы. Мы, конечно, моментально познакомились и, разговорившись, незаметно дошли до Елисейских полей, и я оказалась уже почти дома. Один из моих новых знакомых — Миша Мошкин — предложил мне поехать на следующий день на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Я с радостью согласилась. Сама я туда бы не попала, так как нужно было ехать разными видами транспорта, поэтому я была благодарна Мише за его приглашение.

Зашли в церковь, нас встретил старенький священник с доброй улыбкой и указал путь в контору, где мы взяли план кладбища, но живой контакт со смотрителем оказался много приятнее. Узнав, что мы русские, он направлял нас по всем могилам, которые, как ему казалось, были интересны. Он как бы указывал адрес, где покоятся Бунин и Лифарь, Твардовский и Новиков, Коровин, академик живописи, Мозжухин, киноартист. Многие из них умерли в богадельне и забвении. Печально было сознание того, что великие люди русской культуры нашли место упокоения на чужой земле. Невольно вспомнила слова поэта Алексея Ачаира: «За то, что Родина нас выгнала, мы по свету её разнесли…» Это горькая правда.

Осмотрев кладбище, поклонившись могилам известных нам людей, приехали домой, и я познакомила Мишу с Зоей. Для него это была ценнейшая встреча. Зоя представляла для него большой интерес, потому что он работал в архивах кино, и по приезде в Москву он отыскал те фильмы, в которых она снималась, но, к сожалению, имя её не было в титрах, не было ее фотографий. Вообще информации о её биографии не было, как изменницы родины. Тем не менее фильмы представляли для него большой интерес. Она рассказала ему историю своей творческой жизни, подкрепляя всё рассказанное фотографиями. После этой встречи Мише удалось сделать телевизионную программу в России о ней и её жизни в кино (на Ленинградской кинофабрике, как она называлась).

Прожив несколько дней в Париже, осмотрев всё, что можно, в отведённое судьбой время, мы с Зоей по приглашению Веры Кальман поехали в Монте-Карло. Там сняли квартиру и отдыхали две недели.

Жила мадам Кальман на самой верхней точке Монте-Карло. Там улицы идут террасами. Её дом знаменит (его называют романовским), в стиле растреллиевских построек. Квартир там много, и одну из них занимала она, встретившая нас мадам Кальман. Небольшого роста, изящная, элегантная. Одета безупречно. На ней был чёрный шерстяной костюм, на шее красовалось роскошное колье из трёх ниток крупного жемчуга, а на пальце — кольцо с большим изумрудом, окружённым крупными бриллиантами. Легко уловимы черты прежней красоты. Парик, искусственные ресницы, макияж, но всё сделано безукоризненно, в меру — ни размазанной губной помады, ни сдвинутого парика, всё идеально.

С ней живет компаньонка, а возит её женщина-шофёр. Сама она уже не управляет машиной, как раньше. В квартире у неё полный порядок, и видно, что за всем следит она сама. Увидев ниточку на ковре, она медленно наклоняется, чтобы её поднять. Говорила мне, что перед своей очередной поездкой в Швейцарию она распорядилась вычистить медные украшения на камине и сетку перед камином. Мне кажется, что это отношение к порядку и чистоте неподвластно возрасту. Не все в такой глубокой старости следят за ниточкой на ковре.

На камине стоит какая-то часть сервиза из белого фарфора с широкой золотой каймой, на которой выпуклым золотом отпечатаны ноты из оперетты Кальмана «Принцесса цирка».

Мне было забавно наблюдать за этими двумя дамами-подругами. Мы все трое сидим в белых креслах в гостиной Веры. Она говорит Зое, указывая пальцем на её живот: «Зоечка, тебе нужно похудеть». Зоя, закинув одну ногу на другую, в туфлях на каблучках, шаловливо болтая ногой, говорит: «Зато посмотри, Верунчик, какие у меня ножки!» Мне мадам Кальман тоже дала пару советов. В то время я была в форме. Не страдала от излишнего веса, была вдовой, и мне Вера говорит: «Галочка, вам нужно похудеть на полстопы, и не вздумайте выходить замуж. Заведите любовника». Я посмеялась, поблагодарила за совет и сделала всё наоборот. Вышла замуж и прибавила в весе больше, чем полстопы.

В одной из комнат на трёх стенах висели тесно развешенные портреты её покойного мужа, детей и друзей, в числе которых Марлен Дитрих, Грета Гарбо, Тайрон Пауэр, Анна Стэн (русская эмигрантка, подруга Зои и Веры) и многие, многие другие, а из молодых — Элизабет Тейлор и Пласидо Доминго, с которым, по её рассказам, она ездила в Россию. Замечательные портреты членов её семьи — мужа и троих детей. Сын жил в Нью-Йорке, и при мне, когда он позвонил, она долго с ним разговаривала.

После нашего первого знакомства Вера пригласила нас на ужин. Зоя сказала мне, что ей не хочется идти: «Скажи, что у меня болит голова». Я, взяв такси поехала одна. Встречает меня Вера словами: «А где Зоечка?» Я сказала, что Зоя извиняется, приехать не может из-за головной боли. «Ну, так и лучше», — последовал ответ. По-видимому, они не особенно скучали друг без друга.

Стол был накрыт. Закуска, белое вино искрилось в бокалах, компаньонка Веры, исполнив свою несложную миссию, скрылась в кухню или в свою комнату, а мы приступили к ужину, и полилась беседа. В этот вечер Вера была одета в свободное платье с большим шарфом на плечах и без парика, а голова была туго повязана малиновым платком. Я взглянула в окно на ночное Монте-Карло и была восхищена его видом.

За ужином Вера рассказала мне всю историю своей жизни — от страшной бедности до сегодняшних дней. Рассказала, как бедные эмигрантские девочки в кафе заказывали одну чашку кофе на двоих и сидели, выжидая окончания спектакля, чтобы попасться на глаза великим мира сего — богеме. Так она и познакомилась с Кальманом. Сейчас я привожу разговор с самой героиней. Она рассказывала мне, как в очередной раз она с подружкой делили одну чашку кофе на двоих, хозяин кафе стал требовать деньги, которых у них не было, произошёл скандал. В это время зашёл в кафе Кальман. Спросил, что происходит, заплатил и спросил Веру, может ли он чем-то помочь. Вера сказала: «Да, можете. Дайте мне работу в вашем театре. Сегодня я потеряла работу, и мы с мамой бедствуем. Нам не на что жить». Кальман спросил:

— Вы танцуете?

— Нет.

— Вы поёте?

— Нет.

Он был озадачен, говорит Вера, но тем не менее попросил её завтра прийти в театр. Вера продолжает: «Вы знаете, Галя, у меня были очень красивые ножки, да и сама я была хороша. Нашли для меня работу. Сделали большой круг, с которым я, проходя по сцене, показывала, какой номер программы публика увидит». Чёрные чулки, высокие каблучки и красота девушки покорили Кальмана, и как Вера рассказывает: «Занавес закрылся, и мы стали мужем и женой». С женитьбой он не торопился, но когда узнал, что Вера носит под сердцем ребёнка, они поженились, родился сын, а затем дочь и вторая дочь. Кальман был счастлив. Первый раз он не был одинок. Красавица жена, трое детей, большой круг знакомств. Судя по фотографиям в Зоиных альбомах, я вижу Веру на всяких вечерах, приёмах. Венгерские вечеринки Вера устраивала у себя в национальных костюмах, в общем, жизнь кипела, и случилось то, что Кальман не ожидал. Вера влюбилась в французского дипломата и сказала мужу, что она его бросает и оставляет детей с ним.

Вот тут история имеет три версии. Я расскажу о версии, которую мне поведала сама Вера: «Я с близким другом приехала в аэропорт встречать своего любовника. Этот друг принёс большой бокал коньяка и попросил меня выпить. Я очень удивилась, выпила, он настоял, чтобы я выпила второй бокал, и затем я услышала по громкоговорителю сообщение о крушении самолёта, в котором летел мой любовник. Едва оправившись от шока, я увидела семью, детей, мужа, которые окружили меня заботой и просили вернуться в семью, что я и сделала».

Версия её подруги: он не ожидал, что флирт может вылиться в страшную драму. Разбить семью, лишить детей отца — он не смог взять на себя ответственность и решил исчезнуть.

Википедия не вдаётся в детали, просто говорит, что она вернулась к мужу после того, как он перенёс инсульт, и осталась с ним до последних дней его жизни. Мне хочется верить в ту версию, которую поведала мне сама Вера. Она была на тридцать лет моложе своего мужа.

Я спросила её о фильме «Верушка». Он был поставлен с её одобрения, и она была консультантом. По её словам, ей предложили самой играть роль, но она отказалась, потому что не считала себя хорошей актрисой.

Когда я вернулась домой после ужина, Зоя меня спросила: «Ну, что она тебе рассказала?» Я с энтузиазмом всё повторила, но Зоя сказала: «До такого-то момента всё правильно, но потом было всё иначе». Версия Зои описана выше.

Много они мне обе рассказывали о своих подругах, которым досталась судьба эмигранток. Выбившись из страшной бедности, многие из них сделали блистательную карьеру. Русские женщины пользовались успехом, о каждой из тех, о которых я слышала от Зои или Веры, можно было бы писать книгу.

В один прекрасный день Вера повезла нас в Ментону и дальше в Сан-Ремо. Так мы пересекли границу с Италией. Была католическая Страстная пятница. Приехали в старый-старый городок. Мальчишки на улице играли в мяч, итальянки сидели около своих домов на скамейках, никакого приготовления к Пасхе не чувствовалось. Зашли в храм, поставили свечи, помолились и поехали обратно. Верин шофёр жила в окрестностях Ментоны, ближе к Монте-Карло. У неё была семья — муж и дочь. Дочь делала успехи в живописи, и Вера спонсировала её, веря в талант девушки. Вера привезла всем членам семьи пасхальные подарки и приложила к ним деньги. Вообще, меня удивила её организованность в таком возрасте. Каждую поездку, в которую она брала нас, она делала свои дела по пути, кому-то что-то привозила, с кем-то встречалась. Когда мы остановились выпить кофе, я заметила, как искусно она кокетничает с официантом. Русскую бабулю в таком возрасте трудно представить кокетничающей с мужчиной.

На ужине у Веры я была в Великую субботу по католическому календарю. Монако, Монте-Карло — католическое государство. Не дождавшись такси, я решила идти пешком. Это очень легко, потому что со всех террас-улиц спускаются эскалаторы или лифты либо устроены лестницы. Я быстро вышла на главную улицу, которая ведёт к казино, к отелю и на главную площадь. Меня поразили бурное оживление, движение, музыка, развивающиеся шарфы, шампанское (только пробки летели!).

Я всё это фотографировала, а потом спросила прохожего, что происходит. Оказалось, что были футбольные соревнования и команда выиграла. Я не могла представить себе, чтобы мы, русские, в Страстную субботу праздновали победу в матче, который состоялся именно в субботу в полночь, когда у нас идут заутреня и пасхальная литургия. Это меня поразило. На следующий день, в воскресенье, я пошла в церковь на литургию. Я каждый день проходила мимо этого собора и в этот раз зашла. Народу было много, но храм не был переполнен. А ведь это был первый день Пасхи. Невольно сравнила с нашими храмами и тем патриархальным духом, присущим русским, и подумала: «Через две недели будет наша православная Пасха, и я буду проводить её с Алевтиной Николаевной в монастыре в Коломне. Это не поддаётся никакому сравнению».

Итак, пишу дальше. В Монте-Карло я уже всё посмотрела, была на премьере балета, театр прекрасный, сходила в Музей кукол, обошла и Монако, и Монте-Карло, даже заставила себя пойти в казино. Старалась присмотреться к игре в рулетку, но ничего не поняла, а спросить у кого-нибудь постыдилась. Разменяла самую малость денег и стала ставить их на машинку. Не могла дождаться, когда в машине останется последняя монета. Мне было скучно. Я думаю, что более идиотское времяпрепровождение придумать трудно. Я осмотрела весь интерьер казино, прошла по всем доступным мелкому игроку залам, но там, вероятно, есть залы для крупных игроков. Ушла с чувством, что поставила галочку: «В казино я была».

А вот все магазины мод я обошла днём с большим удовольствием. Пригляделась к одной накидке, отделанной крашеной лисицей. Очень она мне понравилась, и цена была доступной, к моему удивлению, несмотря на то что это Кристиан Диор. Продавщицы были очень вежливые, надевали на меня то одну, то другую, а я в это время соображала, что за покрой у этой накидки и как она отделана. Вежливо попрощалась и сказала, что подумаю, и подумала… Решила, что мне ещё нужно ехать в Москву: хватит ли денег? Хорошо, что подумала, потому что потом в Москве я истратила все мои деньги с гораздо большей пользой — для помощи людям. Это лучше, чем если бы потратила на себя.

Съездила в Монако, посетила государственный музей Гримальди, зашла в собор, видела надгробие принцессы Грейс. Около дворца есть интересный музей, посвящённый Наполеону. Всё, что связано с ним, начиная от распашонок и детских заштопанных носочков, которые носил Наполеон, — всё было там. Походила по лоткам, магазинчикам, но в музей рыб почему-то не пошла. Не прельщают меня рыбы.

Мадам Кальман доставила мне большое удовольствие, прокатив по Лазурному побережью по дороге в Ниццу. Вид моря и побережья был потрясающим, акварельным. Удовольствие я получила огромное, и завершилось оно бульваром Царевича, который ведёт в Свято-Николаевский храм в Ницце. Это изумительный храм в русско-ярославском стиле XVI–XVII веков. Ещё вдова императора Николая I приезжала в Ниццу для поправления здоровья со своей свитой. Великий князь Николай Александрович, который тоже находился в Ницце на излечении, умер здесь на руках у своего отца, императора Александра II, в присутствии матери и невесты — молодой датской принцессы Дагмары. Тело покойного было перевезено в Санкт-Петербург, а на месте смерти великого князя была построена часовня в византийском стиле, которую расписал известный русский художник К. Нефф.

Как известно, принцесса вышла потом замуж за брата своего покойного жениха, великого князя Александра, будущего императора Александра III. При крещении принцесса получила имя Марии Фёдоровны.

Русская знать приезжала в Ниццу, и появилась необходимость построить большой храм, потому что старый, основанный императрицей Александрой Фёдоровной, перестал отвечать требованиям русских, приезжавших для лечения в Ниццу. После того как император Николай II остановился на одном из нескольких вариантов новой постройки, он подарил для его возведения землю, принадлежавшую лично ему. Профессор архитектуры Императорской академии художеств М. Преображенский руководил постройкой, тонко учитывая материалы и краски, климатические условия и особенности природы Ниццы. Внутреннее оформление храма восхищает своими иконами и фресками. Он получил статус собора, что необычно для церквей, находящихся не на русской земле. Я осталась очень благодарна Вере за то, что она дала мне возможность увидеть этот замечательный храм.

В общем, две недели, отпущенные на Монте-Карло, показались мне длинными. Всё, что было в моих финансовых возможностях, я увидела, а остальное время мы с Зоей отдыхали, она научила меня играть в карты, и игра называлась «крокодил». Это единственная игра, которую я запомнила и даже научила играть в неё своих друзей в Мельбурне, только им не понравилось название, и я переименовала её в «Монте-Карло».

Помимо игры в карты, я слушала бесконечные Зоины рассказы. Один из них таков. Однажды Зоя во время войны пошла в ресторан в Лондоне с одним из своих мужей (за свою длинную жизнь она похоронила их несколько). Как полагается светской даме, она была одета в вечернее платье, меховое манто и прочее. Поужинав, послушав музыку, они пили кофе, после чего собрались домой. Зоя всегда пьёт только одну чашечку кофе. Они выпили кофе, официант предложил ей вторую, и ей самой было непонятно, почему она согласилась. Пока она пила эту вторую чашку, в дом, где они жили, попала авиабомба, и он был полностью разрушен. Если бы не эта чашка кофе, они бы погибли.

Свои рассказы Зоя обычно сопровождала выразительными жестами. Вот что ещё она мне рассказала: «Иду я однажды по улице Парижа, вдруг останавливается длинный лимузин, — и она показывает, какой он длинный. — Выходит мужчина и говорит: „Мадам, король Фарук, который сидит в лимузине, приглашает вас с ним поужинать в ресторане «Максим»“. Я отвечаю этому мужчине: „Скажите вашему королю Фаруку, что я его приглашения не принимаю“». Я спросила, почему она не приняла приглашение. «Потому что я не хочу быть в списке его многочисленных любовниц», — был ответ, но я не унималась: — «Да, но почему он остановил машину на улице и, не зная тебя, пригласил на ужин?» «Деточка», — она меня так называла, — ножки! Он увидел мои ножки!» И много-много историй она мне рассказывала, и я с удовольствием слушала её.

Для семьи, оставшейся в Советском Союзе, она была доброй феей. Её поклонники не отказывали ей в просьбах, и много раз она выручала родственников из бедственного положения.

При жизни она устроила себе место упокоения на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, её могила оказалась около могилы Р. Нуриева.

Как я уже писала, московский работник кино старался с какой-нибудь оказией посылать к ней своих знакомых, когда они ехали в Париж. Одной из них оказалась моя Марина, которая из своих деловых поездок привозила письма от Миши Мошкина и мне. Марина, как всякая русская душа, пришла на кладбище и увидела на памятнике надпись: «Зоя Валевская». Она расстроилась, но, вернувшись в гостиницу, решила позвонить Зое и, с облегчением услышав её крепкий голос, поняла, что памятник заказан заранее. Однажды Зоя сама приехала на кладбище и увидела на своей могиле шёлковые цветы. Она с ними в руках сфотографировалась (у меня есть эта фотография), потом взяла букет домой, разделила его и расставила у себя в квартире по разным вазам.

Вернувшись из Монте-Карло, Зоя заболела. Я заволновалась и настояла на том, чтобы она вызвала доктора. Зоя лежит в постели и говорит мне: «Деточка, зажги настольную лампу на этой тумбочке, под портретом лампу потуши, нет, под портретом зажги и на тумбочке оставь зажжённую тоже». Когда я всё сделала по её просьбе, я увидела эффект. Пыли, которая лежала толстым слоем, не стало видно, освещение создало полную картину уюта, и вся старинная, скрипящая мебель Людовика XIV выглядела просто великолепно.

Зоя не могла признаться в своей немощи. Гуляя по улицам Монте-Карло, она останавливалась, принимала позу и восхищалась видом, на самом же деле она давала себе возможность отдохнуть и снова набраться сил. Если ей трудно было встать со скамьи в парке, а рядом с нами был мужчина, она кокетливо поднимала ручку, как бы давая ему возможность прикоснуться к ней, на самом же деле — помочь подняться со скамьи. Это я заметила в Булонском лесу, куда нас возили на прогулку её друзья.

Зоя скучала, когда я уходила из дома. Она не могла понять, почему я бегаю по музеям и галереям. Она всё уже видела сто раз и не хотела понять, зачем я еду в Лувр, или к Инвалидам, или в Музей импрессионистов, или в музей Родена. Мне повезло, потому что я увидела выставку Тулуз-Лотрека. Она была совсем недалеко, я быстро нашла её и получила огромное удовольствие.

Читатель моих скромных трудов может удивиться, что я называю Зою на «ты» и без отчества. Ведь возраст её подходил к ста годам, но ей хотелось оставаться навеки молодой. Это было её желанием, и я не хотела её огорчать. Она сразу попросила меня звать её на «ты» и объявила своим друзьям и знакомым, что я её племянница. Скончалась Зоя в 2005 году.

Леонид Губин — обыкновенный необыкновенный человек

Это будет рассказ о человеке с большим любящим сердцем. Я много лет была с ним знакома, но о силе его доброты не догадывалась. Это Леонид Михайлович Губин, простой и скромный, долго работающий поваром в Русском благотворительном обществе имени Святого Праведного Иоанна Кронштадтского в Мельбурне. В Австралию он приехал с семьёй из Санкт-Петербурга. Там он учился в Ленинградском торговом институте на экономическом факультете. Как часто случается в эмиграции, не смог найти тут работу по специальности, поэтому пришлось ему работать поваром, но стремление сделать что-то доброе, хорошее для России не покидало его.

О его благотворительных делах я узнала лишь тогда, когда стала приглашать Леонида Михайловича организовывать буфет на проводимые мною разные культурные мероприятия — концерты, лекции, встречи. Оказалось, что он и его помощники всегда работали безвозмездно и выручку от буфета отдавали тем, кто в этом нуждался.

По его рассказам, первая попытка сделать что-то нужное и полезное для России появилась у него ещё в 1990-е годы, когда настоятель Богородице-Успенского храма в Данденонге отец Михаил Протопопов организовал паломническую поездку своего прихода в Россию. В этой поездке он познакомился с неким человеком и поделился с ним своим желанием чем-то помочь людям в России. Тот сразу предложил построить приют для «афганцев», то есть тех, кто пострадал от войны в Афганистане. По возвращении в Мельбурн приход нашего храма собрал 10 тысяч долларов для строительства приюта. Леонид связался с этим человеком, а тот потребовал деньги без каких-либо гарантий, заявив: «Если не пришлёте денег, „наедем“ на ваших родственников в России». Что делать? Пришлось выслать деньги и закончить отношения.

Однако, несмотря на эту неприятную историю, Леонид продолжал думать, как осуществить свои намерения. Леонид Михайлович рассказывал: «Я в то время занимался тренировкой ездовых собак лаек (lusky). На одном православном сайте я нашёл обращение монаха из небольшого города Ней в Костромской области. Монах просил о помощи нейскому детскому дому. Условия жизни детей в нём были ужасны, детей унижают, они голодают. Надо было удостовериться, так ли это. Я связался с Пятым каналом петербургского телевидения. Те связались с Оптиной пустынью, послали туда журналиста. Оказалось, что всё правда». Тогда Леонид решил поехать туда сам. Приехал в Нею, познакомился с молодым монахом отцом Варфоломеем, бывшим преподавателем физико-математического факультета Московского государственного университета. Пришли в детский дом — и всё оказалось так, как описывалось.

Отец Варфоломей устроил для детей воскресную школу, а при ней молельню. После воскресной службы и занятий для детей устроили обед. Пока ходили за тарелками, дети съели весь хлеб. Когда сказали, что на второе будет мясо, дети недоуменно переглянулись, они не знали, что это такое. Леонид стал расспрашивать окружающих, и ему рассказали обо всех ужасах происходившего. Девочек отдавали «напрокат» чеченцам — владельцам кафе, предпринимателям. За неповиновение детей били головой об стену. В основном дети были из неблагополучных семей, матери занимались проституцией, давали детям водку, чтобы они спали. Дети были неуправляемы.

Нельзя было допустить существование такого детского дома. Отец Варфоломей использовал свои связи, ему помогли расформировать этот детский дом. Некоторых детей отправили в семьи Костромы, Москвы и Санкт-Петербурга. Самых трудных, которых не брали, пришлось взять отцу Варфоломею. Определить девочек помогла монахиня мать Параскева, тоже образованный человек, она закончила Московский авиационный институт. Оставшихся девочек пытались определить в семьи в Нее, но дети оказались очень жестокими, их уже успели развратить. Их отправили в монастырь, и только монахини сумели с ними справиться. Чеченцы иногда «наезжали», но с помощью ФСБ их удалось остановить. Они хотели сделать из детей шахидов — людей, жертвующих жизнью за ислам при совершении террористического акта.

Леонид долго жил вместе с ними и рассказывал:

«Мальчики жили в доме при монастыре. Мы вместе пекли пирожки, продавали, люди помогали. Набрали двадцать тысяч долларов. Построили два дома, отремонтировали ферму, но сложности в общении с ребятами оставались. Они не верили ни одному нашему слову. Обсудили и решили для воспитания детей использовать собак. У меня уже был такой опыт. На свои деньги я выписал из Америки лучшего в мире тренера по собачьим упряжкам. Стали тренировать ребят. Лайки — особенные, „человеческие“ собаки. Их воспитывать не надо. Они могут выкопать из-под снега еду, проехать через воду. Задача была познакомить собак с ребятами. Мы купили сани, особые повозки. Ребята начали ездить. Но лайки таковы, что если их после службы не приласкать, не поблагодарить, не погладить, не поцеловать — второй раз они этих людей не повезут. Так оно здесь и получилось. Кто не благодарил собак, тех они не везли. Пытались поменять собак — то же самое. И ребята всё поняли. С этого времени началось их перерождение. Построили питомник, потом приглашали участников международных соревнований. Американский тренер с Аляски (главный судья соревнований на Аляске) привёз своих гонщиков. Они приехали уже на свои деньги.

Ребята стали более управляемыми, начали хорошо учиться. К лайкам прибавились собаки-маламуты. Это огромные, сильные животные, несколько этих собак могут вытащить застрявший гружёный самосвал.

Построили дом для туристов. Приезжали дети с синдромом Дауна, лечились в этой зоне здоровья. Это была канистерапия — лечение психических заболеваний общением с собаками. В деревню приехала семья врачей помогать. У самих пять детей и взяли ещё пять сирот. Впоследствии глава этой семьи принял священнический сан и стал батюшкой в этом приходе. В свободное время от работы врача и службы священника он помогает доить коров. Жена не может дождаться его к завтраку, потому что он после дойки коров в коровнике стихи пишет — никто не мешает, счастлив».

Сегодня детский дом при монастыре развивается. Купили сенокосилку, трактор, устроили собаководческое хозяйство, козью ферму, отправляли детей во Францию учиться сыроделию.

Отец Варфоломей регулярно пишет в Мельбурн Леониду об успехах детского дома, о пополнении поголовья коров, овец, кур, уток. О работе на полях и об организации продажи молочных продуктов их фермы и в Костроме, и в Москве. О том, как живет собачий питомник, основанный Леонидом. Многие ребята приезжают на собачьи гонки во время каникул или в отпуск, участвуют в сенокосе.

В своих письмах отец Варфоломей рассказывает о тех ребятах, которые уже вышли из детского дома. Мальчики отслужили в армии, учатся в разных городах в высших учебных заведениях (аграрный, ветеринарный институты, университет), и в колледжах (авиационный, кулинарный, индустриальный). Кое-кто уже закончил обучение и работает. Интересно, что многие продолжают работу, которой занимались в детском доме: работают с животными или с детьми.

Вот слова из письма отца Варфоломея Леониду: «Часто вспоминаем Вас добрым словом. Подвигнуть нас на фермерские дела без Вашего участия и помощи было бы невозможно».

Действительно, с нами в Мельбурне живёт человек, которого можно поставить как педагога рядом с основателем Санкт-Петербургской академии прикладного искусства А. Штиглицем или основателем Костромского индустриального училища Ф. Чижовым.

Мои близкие друзья

В один из зимних австралийских вечеров мы с мужем были приглашены на ужин к нашему другу Виктору, который жил в семье совсем нам чуждых, но очень милых людей. Рита, хозяйка дома, швейцарка, а муж её, Люц, — немец. Семья очень гостеприимная и хлебосольная. Виктор снимал у них комнату. Как он говорил нам, ради того чтобы иметь практику в немецком языке, который он изучил в Германии, будучи в числе «перемещённых лиц» после Второй Мировой войны.

Виктор был одинок, скупо делился своим прошлым, по-видимому, много пережил и в силу своего характера был и остался очень нерешительным. Он занимал очень высокое положение в фирме, в которой работал, продолжал своё образование, получил учёную степень в области химии, совершенствовал немецкий язык, интересовался музыкой. Он имел постоянный абонемент в театр, но своей личной жизни не устроил, хотя на его жизненном пути встречались замечательные женщины. Виктор решил жить в семье в уже обустроенных условиях. Всех это устраивало. Рита — прекрасная хозяйка, у себя в Швейцарии закончила курсы hospitality. Она прекрасно знала, как принимать гостей, приехавших из другого города. Мы с Володей приезжали из Джилонга в Мельбурн и после встреч оставались на ночь. Рита предоставляла полный комфорт, как в лучшем отеле, то есть кровать, все туалетные принадлежности и все удобства. Поэтому, не волнуясь о возвращении домой ночью, мы ужинали далеко за полночь, и данная встреча не была исключением.

В этот незабываемый день мы познакомились с очень интересной парой, приехавшей из Москвы, — это Борис и Флора. Виктор познакомился с ними вскоре после их приезда, потому что он очень много помогал новоприезжим с поиском работы, устройством на квартиру, с оформлением документов и прочим. Ведь в то время не было служб, обслуживающих иммигрантов, как сейчас, поэтому Виктор активно и безвозмездно помогал всем, кто сколько-нибудь нуждался в его помощи. Он даже выписывал «невест», помогая им приехать в Австралию, с которыми потом никогда не встречался, а сам не осмелился жениться и по сей день влачит одинокую жизнь.

Так мы подружились с Борисом и Флорой. Борис — профессор химии, а Флора имеет учёную степень в области химии. Как выяснилось, они учились в одном институте и, будучи очень молодыми, влюбились, женились, приехали в Австралию с двумя детьми — мальчиком Илюшей и девочкой Анютой. Анютка — очаровательная девочка с совершенно русским лицом, несмотря на то что родители — евреи, мы прозвали её «русским сувениром». Но потом выяснилось, что мать Бориса была русская и её гены, по-видимому, сыграли свою роль.

Эта встреча была очень интересной и эмоциональной для нас, и наше знакомство стало продолжаться. Встречались и у нас в Джилонге, и в Мельбурне у Виктора, и у Флоры с Борисом. Борис уже работал по специальности стараниями Виктора, работала и Флора, дети учились. Время шло, приобрели дом, знакомство продолжалось, однако расстояние между Мельбурном и Джилонгом не позволяло нам встречаться так часто, как хотелось бы.

Настал 1981 год, который принёс мне неожиданный удар. Ушёл из жизни мой Вова. Умер скоропостижно, играя в свой любимый волейбол. Мы с ним приехали в Сидней на юбилей нашего друга Алёши Белоножкина, провели его на высоком уровне, а последующие дни отдыхали — ездили на пляж, мужчины играли в биллиард, в волейбол. И вот в кругу своих друзей, на волейбольной площадке, Вова упал, и его настигла моментальная смерть. Именно о такой смерти он всегда мечтал — моментально, не мучаясь, не страдая. Но для христианина умереть без покаяния!.. Одно утешает меня, что Вова сознательно никогда не обидел ни одного человека. Он был честным, прямым, лукавство ему не было свойственно никогда. Он был вспыльчив, страшно любил спорить, всегда громко в силу своего голоса и характера, но никогда не оскорблял и не унизил ни одного человека сознательно. Людей он любил, был всегда душой общества. Сердечный приступ у Вовы был. Первый звонок прозвенел во время нашей поездки в Россию, и в Киеве, во время экскурсии, на пути во Владимирский собор на бульваре Шевченко, он почувствовал лёгкую боль в груди. На следующий день в Киево-Печерской лавре ему пришлось останавливаться несколько раз. Вспомнилось мне, как мы, возвращаясь из Лавры с Ритой и Колей Воронцовыми, с которыми совершили нашу первую поездку на историческую родину, шли в кино посмотреть нашумевший фильм В. Шукшина «Калина красная». У меня есть ужасная привычка: гуляя, забегать вперёд, а потом возвращаться к спокойно гуляющей компании. Так было и тут. Я увидела, что на здании висит вывеска «Амбулатория». Несмотря на то, что я уже назначила для Вовы встречу с врачом у себя в гостинице на завтра, я забежала в амбулаторию. Там я увидела дежурную и спросила, можно ли моему мужу показаться дежурному врачу сейчас, у мужа, как он говорит, спазмы в грудной области. Дежурная сестра отвечает: «Ведите немедленно». Я выбегаю из амбулатории и говорю Вове, что врач готова его принять. Он без возражений последовал за мной. Воронцовы остались нас ждать. Врач — пожилая женщина в белом халате и высоком белом колпаке, которые у нас в Австралии носят повара, — отставила пациентку, которая находилась в её кабинете, и моментально начала осмотр Вовы. «Сердечная недостаточность, — говорит она, — таблетку под язык, горчичник на область сердца». Я осторожно спрашиваю, не нужно ли нам возвращаться домой, в Австралию, потому что нам ещё предстоят Питер, Львов, Лондон, Париж, Рим. Врач посмотрела на меня презрительным взглядом и строго произнесла: «Если вы не заставите мужа таскать чемоданы с вашими нарядами, то путешествие можете продолжать». Меня как ушатом холодной воды облила. Я была очень скромно одета — синий костюм, удобные для путешествия синие туфли, — и тут вдруг чемоданы с нарядами! Вове эта женщина очень понравилась. Он очень часто вспоминал её с глубокой благодарностью за участие и прямоту, которая явно ему импонировала.

На следующий день мы поехали в клинику на приём к кардиологу. Из нашей гостиницы, по-видимому, прислали все данные о нас, потому что врач обращалась к нам по имени и отчеству. Очень внимательно осмотрела Вову, сделала кардиограмму, прописала нужные медикаменты и сказала, что продолжать путешествие мы можем, но без излишнего напряжения. Обратилась ко мне: «Галина Игнатьевна, вы хотите показаться?» — «Нет, благодарю вас, я совершенно здорова». — «А всё-таки лучше, чтобы я вас проверила, воспользуйтесь случаем, пока вы здесь. На что вы жалуетесь?» — «Но мне действительно не на что жаловаться, вот разве на то, что ноги опухают, но это ведь понятно. С самолёта на самолёт — нормально». Врач не унимается. Прослушала сердце и спрашивает, часто ли я плачу. «Каждый день», — говорю я. «Почему вы плачете каждый день?» — удивляется она. — «А как же мне не плакать? Я первый раз в России. Иду по Красной площади, и вся история передо мной, в Третьяковской галерее я вижу картины художников и портреты писателей, с которыми нас знакомили наши учителя в школе, и дома наше воспитание было в духе русской культуры. Тут, в Москве, я впервые, здесь каждый уголок дорог сердцу, о театрах я только читала, а сейчас я в Большом слушаю „Бориса Годунова“. Как же здесь не плакать от радости и умиления?!»

Выслушав мою тираду, врач прописывает мне тинктуру валерьянки — пить по несколько капель — и микстуру на воде, чтобы я выпила её в течение трёх дней, потому что она может испортиться. Микстуру мы с Колей пили вместе. Он тоже оказался очень чувствительным и эмоциональным при своём исключительно тихом характере.

Всё наше оставшееся путешествие старались проводить спокойно, но встреча во Львове с друзьями юности, конечно, не прошла без эмоций. Подумать только, что мы не виделись почти 20 лет после той крепкой дружбы, которая связывала нас в молодости, особенно ребят. Ведь они учились вместе, занимались спортом, влюблялись, женились. Каждая девушка, включая меня, проходила «смотрины» и, получив одобрение ребят, принималась в нашу или, вернее сказать, в их компанию.

Во Львове жили наши дорогие друзья, Женя и Валя Коростелёвы. В Советский Союз они уехали с владыкой Никандром, который был призван к служению на родине Патриархом Алексием I, ему в управление была отдана Архангельская область. Семья Коростелёвых тесно связана с владыкой. Отец Валентина, протодиакон Семён Никитич Коростелёв, служил в Свято-Николаевском соборе, настоятелем которого был владыка Никандр (в миру Леонид Николаевич Викторов). Прожив в Архангельске пять лет, после смерти владыки семья Коростелёвых выбрала местом жительства Львов. Вот тут мы встретились.

Собственно говоря, вся поездка в Союз 1974 года была задумана нами для встречи с Коростелёвыми. В 1972 году я с дочерью Мариной была в Канаде. Это была наша первая заграничная поездка, и совершили мы её в Ванкувер по желанию Марины. Она окончила университет, и в виде подарка мы ей пообещали заграничную поездку. Она выбрала Канаду только ради того, чтобы познакомиться со своим крёстным Валерием Годорожей. Он вскоре после крещения Марины в Харбине уехал с семьёй в Бразилию, а затем в Канаду. Такой же путь прошли и Рита с Колей Воронцовым.

Приехав в Ванкувер, испытав радость встречи после такого продолжительного времени, Коля решил, что мы, то есть Суховы, Воронцовы и Годорожа, должны поехать в Союз, чтобы встретиться с Коростелёвыми. Для них выезд из Союза невозможен, а мы должны поехать. Лера и Оля по некоторым причинам поехать не смогли, а мы из Австралии и Воронцовы из Канады организовали свой приезд на свою историческую родину. Воронцовы прилетели днём позже, а всё остальное путешествие вплоть до Лондона провели вместе.

И вот знаменательная, незабываемая встреча! Валя — обладатель прекрасного тенора, Вова — не менее прекрасного баритона. В доме есть и пианино, и рояль. Стол ломится от изысканных закусок, дом украшен цветами, все нарядные и счастливые. Поцелуи, объятия, слёзы радости — как это было прекрасно. Выходит из своей комнаты отец Семён. Мы почему-то его звали Семён Никитич, а за глаза — Сеничка. Протодиакон Семён был нашей гордостью. Своим прекрасным голосом и видом он украшал службу. Сейчас постаревший, но всё ещё красивый мужчина. Зазвучали студенческие песни, воспоминания, тосты, подарки. Женина мама была приглашена из Челябинска для подготовки к встрече заграничных гостей.

Провели во Львове три дня. Три радостных счастливых дня. Вове больше не удалось встретиться с Коростелёвыми, но я с дочерью Мариной ездила в Россию в 1985 году, и мы встретились ещё раз, но в этот раз основным было желание Марины познакомиться с Лерой — сыном Коростелёвых. Они росли вместе в Харбине, Лерочка был немного старше, а теперь уже мужчина, муж, отец своего сына Николая, а Марина — мать трёх замечательных детей: Алёнки, Серёжи и Тамары. И эта встреча была очень трогательной, но не такой бурной, как первая, потому что Вовы уже не было с нами.

Всё оставшееся путешествие мы провели спокойно. Вернее, Вова брал только короткие экскурсии, 2–3-часовые, а остаток дня отдыхал в отеле. Мы находились в отеле «Метрополь», поэтому мне было легко бегать самой по театрам и галереям.

Встречались с нашим другом Вовой Соколовым и его женой Ириной, с Ираклием Ионотамовым, приехавшим из Тбилиси специально встретиться с Вовой. Поездом поехали в Лондон, доехав до Брюсселя, пересели на пароход — ив Лондон. Там уже нам пришлось распрощаться с Ритой и Колей, а сами отправились в Рим и Париж. В Риме была встреча с владыкой Андреем Катковым и Вовиным бывшим воспитателем, отцом Павлом Шалеем, который просидел в советских лагерях десять лет.

Вернувшись домой, Вова провёл курс лечения, бросил курить, и жизнь потекла нормально. О сердечном приступе больше не думали. И вдруг такой шок! Интересно то, что случилось это в самое спокойное время. Никакого стресса, мы только что вернулись из Аделаиды, где провели неделю на даче со своими друзьями. Вернувшись, поехали в Сидней, и с нами ехал Виктор на юбилей Алёши. Настроение было прекрасное, но спорили много. В основном о политике. Накануне своей смерти Вова и я, оставив компанию за столом у Белоножкиных, куда собрались доедать и допивать после большого приёма, поехали к моей троюродной сестре Оле Кузнецовой, которая привезла свою маму из госпиталя, в котором она находилась уже несколько лет в полном беспамятстве, не зная, где она. Но в этот день, в день именин Марии Ивановны, Оля привезла её к себе домой и пригласила несколько её подруг. Вова фотографировал её и говорил мне, что это её последние фотографии перед смертью, хотел их оставить для Оли. И какая же ирония судьбы! На следующий день Вова умер, а Мария Ивановна пережила его на несколько лет.

Похоронив Вову в Мельбурне, зная, что моя жизнь будет здесь, ближе к моей семье, я купила дом, и мы с мамой переехали в Мельбурн.

К этому времени Борис, о котором я писала выше, бросил свою научную работу, решив больше не открывать своих патентов, и перешел в бизнес. Открыл склад строительных материалов, Флора работала с ним, помогая ему во всех его начинаниях, дети уже выросли, Илья закончил медицинский факультет, женился, начал практику, Анютка тоже пошла по медицинской линии. Тоже закончила университет с блестящими результатами.

В воспоминаниях знакомые имена встают передо мной, как бы напоминая: «А я ведь тоже был с вами в Солоухинском обществе…» Да, был, Миша! Это наша мельбурнская звезда — Михаил Яровой. Познакомилась я с ним в 90-х годах на конкурсе поэтов. Меня очень тронуло одно из его стихотворений, посвящённое в то время его девушке, а может быть, уже жене. Я познакомилась с ним сама, подошла, представилась, пригласила на очередную встречу нашего общества. Он пришёл, заинтересовался, нам удалось поговорить о поэзии, и я поняла, что он мог бы поделиться своими знаниями с аудиторией. Мы заговорили о Максимилиане Волошине. Я предложила ему прочитать лекцию, и он это сделал, и сделал очень успешно. Я знала, что он исполнитель бардовской песни, но я не знала, на каком высоком уровне он в этом жанре. Он приходил на разные встречи, иногда пел со своей дочкой, потом выступил с лекцией на очень сложную тему: «Двенадцать» Блока.

И так продолжалось наше знакомство. Он приглашал меня на его концерты, и я видела, как он развивается и растёт как артист. Всегда радовалась за него. После выпуска моей книги «Люди и судьбы в письмах» в 2014 году он спросил меня, может ли он прийти на презентацию моей книги с гитарой. «Миша, конечно!!!» Своим выступлением на презентации он мне сделал огромный подарок. А совсем недавно я слышала его в новой программе, посвящённой юбилею Владимира Высоцкого «Спасибо за наши души», и поняла, что он ещё и отличный драматический артист.

Как часто мы видим способности и таланты людей, которые вдали от нас, и не замечаем тех, кто с нами. Так и тут. Я не хочу сказать, что я не замечала или не оценила способностей персоны, о которой хочу написать, но просто всегда думала: «Она здесь, она рядом, успею сказать о ней». Эта она — Соня Бантос, моя подруга. Я знаю её много-много лет, и на протяжении всей её и моей жизни она тянулась к сцене. Ни семья, ни дети, ни работа не погасили в ней этой любви. И это понятно, потому что она очень талантлива. Она подлинная артистка. Мы все грешим тем, что не замечаем талантов около себя. Справедливо говорится, что в своём отечестве пророков нет.

Соня замечательно, с задором и темпераментом исполняет цыганские песни, особенно хороша в русских народных песнях. Из каждой русской песни она создаёт спектакль, но в спектаклях она была просто блистательна. Помню, что с большим успехом она исполнила роль Раневской в «Вишнёвом саде». Она часто выступала в сценах из Островского, Чехова, ставила небольшие пьесы, работая с Театральным кружком. Невозможно забыть одну из них, я даже уверена, что если бы Станиславский сидел в зале, он сказал бы: «Верю!» А было это так: Театральный кружок, в котором я была постоянным конферансье, готовил большой концерт и в ноябре-месяце ставил его на мельбурнской сцене, а потом мы ехали с этим концертом в Сидней и Аделаиду. Соня всегда выступала на этих концертах как солистка. Пела романсы, цыганские и русские народные песни в зависимости от программы. А в этот раз затеяла поставить небольшой скетч в одном лице, играя скандальную старуху, у которой украли сумку. Об этом знала только я, потому что я должна была ей немного подыгрывать. Идёт концерт, вдруг в зал врывается старуха и требует остановить концерт, потому что у неё украли сумку. Я конферансье. Останавливаю концерт, она с трудом взбирается на сцену, а устроители концерта — все свои ребята. Все знаем друга, побежали в панике убирать её со сцены и вызывать полицию, пока не поняли, что это представление. Какое же было у всех удивление, что не узнали свою Соню. Настолько она вошла в образ скандальной старухи! Я считаю, что она должна была утвердиться как актриса после сыгранной ею роли.

Для своих детей она тоже создавала условия для выступлений: и дома, и в детском садике. А по мере того как они взрослели, она уже создавала спектакли и включала их в свою программу. Нельзя забыть также её детских спектаклей и рождественских ёлок, которые она устраивала, работая в воскресной школе при храме Покрова Пресвятой Богородицы. Это были очень трогательно. Очень многое она делала абсолютно безвозмездно, но всегда профессионально.

О Марлен Дитрих

Раскрыв полученную газету «Единение» (N° 40, 05.10.07), увидела я статью со странным заголовком «Я никому ничего не должен!» и две фотографии — Марлен Дитрих и Константин Паустовский. Стоит ли говорить, что я с интересом погрузилась в чтение этой замечательной, с моей точки зрения, трогательной истории, написанной с глубоким пониманием лучших и чистых проявлений души человека, в данном случае «легендарной звезды», как пишет автор.

Она считала своим долгом поцеловать руку писателя Константина Паустовского, написавшего рассказ «Телеграмма», который ей довелось когда-то прочитать. Автор статьи повествует о том, что в одном из краеведческих музеев на Алтае он увидел фотографию — красивая женщина, склонившаяся над сидящим в кресле К. Паустовским и целующая ему руку. Он был несказанно удивлён этой фотографией, но сотрудница музея, заметив его сомнение, подтвердила: «Да, это Марлен Дитрих и Константин Паустовский». Автор отмечает, что на все предложения со стороны руководства правительства СССР «легендарной звезде» посмотреть в Москве всё, что она хочет, включая «Лебединое озеро», она ответила, что хочет встретиться с Паустовским. Начались волнения. Он больной, старый и лежит в какой-то больнице. Ехать на встречу он отказался, по-видимому, из-за состояния здоровья. Сначала просили, потом заставили. Привезли на концерт, после которого Марлен Дитрих на сцене, увидев Паустовского, встала на колени и поцеловала ему руку в знак благодарности за его талант. Какую параллель проводит автор этой статьи между личностью женщины, которая выполнила свой душевный долг, поцеловав руку писателя, и всей страной, брошенной в омут бесчестия, воровства и полной потери понятия о морали? «Но, слава Богу, модная среди олигархов фраза — „Я никому ничего не должен“ — выходит из моды в России. Всё моднее быть честным и добрым. И, возможно, скоро вообще станет модным иметь некий долг. И ещё моднее — исполнить его», — заканчивает своё повествование автор статьи О. Е. Осетинский.

Эта статья коснулась глубин моей души. Чувство долга всегда было приоритетом моей жизни, но разглядеть столь трепетно бьющееся сердце такой женщины, такой звезды, как Марлен Дитрих, при всём своём воображении я бы не смогла. Моментально нахлынули воспоминания о гастролях Марлен Дитрих в Мельбурне.

Да, она была звездой! Афиши, газетные статьи, телевизионные клипы поднимали интерес к этой легендарной звезде. Помню, как я поймала себя на мысли о том, что она держится на «старой славе», но тем не менее я решила поехать на концерт, увидеть своими глазами знаменитую, но увядающую Марлен Дитрих.

И вот выходит она: белое, облегающее потрясающую фигуру платье, колье из сияющих брильянтов, на плечах и до самого пола манто из множества белых лисиц. Запела: чуть хрипловато, бесстрастно, чудовищно эротично… Я была потрясена. Поворот головы, движение тела, казалось, что каждый палец руки выражал своим движением чувства исполнительницы. Такой тонкости и совершенства исполнения мне не приходилось видеть никогда. Элегантным, неторопливым движением руки она снимает манто и уходит со сцены, медленно унося за собой облако белых лисиц. Зал театра гремел от аплодисментов. Восторженная публика, в том числе и я, провожала актрису, следуя за ее автомобилем. Потом мы узнали, что это был последний концерт Марлен Дитрих. В Мельбурне она сломала ногу, и занавес опустился навсегда.

Евгений Светланов и Валерий Климов

Событие года! А было это в 1986 году, 20 апреля. Государственный симфонический оркестр под управлением Евгения Светланова в Мельбурне! Реклама и в газетах, и на телевизионных каналах, и по радио. Билеты заказаны, еду на концерт. Концертный зал переполнен. Атмосфера ожидания чего-то необыкновенного… Медленно, спокойно идут на сцену музыканты, занимают свои места. Входит Светланов. Стройный, одухотворённый, светлый, всем своим видом подтверждающий свою фамилию — Светланов. Зал замер. Взвилась рука с волшебной палочкой, и полилась божественная музыка.

Играли «Праздничную увертюру» Шестаковича. Все 115 оркестрантов творили чудеса под вдохновенным руководством гениального Евгения Светланова. Я не могла оторвать взора от него. Это неистощимая энергия, энтузиазм и элегантность в каждом движении. Его светлый и добрый облик является вдохновенным источником, дарящим людям радость и жизненную силу. Восторженные аплодисменты долго не смолкали. Много раз пришлось Е. Светланову выходить на сцену, пока не вышел артист с мировой известностью — Валерий Климов.

Выступления Валерия Климова на Западе, особенно в Америке, вызывали бурный восторг, и нам, жителям Австралии, удалось испытать радость слышать талантливейшего скрипача и поражаться, как в огромном зале, на сцене которого находилось более ста оркестрантов, слышен звук такого маленького и нежного инструмента, как скрипка. «Он — воистину скрипач огромного таланта, большой духовной силы, незаурядного мастерства», — как сказал о нём композитор Арам Хачатурян. Играл Климов «Violin concerto in D minor» Хачатуряна. Эта божественная музыка уносила в неизведанный мир радости и покоя.

Зал гремел от восторженных аплодисментов. Концерт окончен, я с подружками стремительно лечу к выходной двери для артистов. Выходят музыканты, некоторые из них бережно несут свои инструменты, другие неуверенно приглядываются к окружающей публике. Мы, не теряя ни минуты, знакомимся, благодарим за доставленное нам удовольствие, выражаем восторг от концерта и незаметно возникает вопрос: можно ли пригласить их в гости? На оживлённых лицах музыкантов появляются улыбки, строятся планы — как и когда осуществить встречу. Их так много, а нас всего три женщины — подруги, которых связывает любовь к искусству и любовь к России и соотечественникам.

В самый разгар разговора появляется мужчина, роль которого даже мы, не искушенные в нюансах советской жизни, поняли позже, но, к нашему общему счастью, уже до его появления мы успели составить план. Мои подруги подъедут в назначенное время и заберут столько музыкантов, сколько они смогут поместить в три автомобиля. Я остаюсь дома, накрываю стол, подготавливаю всё для встречи. Дело в том, что весь оркестр был размещён в двух отелях. Они мне сказали, в какой отель нужно приехать за ними. Кстати, мы всегда так делали и принимали артистов балета, цирка, артистов эстрады, и подобные встречи всегда проходили в моём доме, двери которого были обычно открыты для друзей.

К назначенному времени подходят одна за другой машины, гости входят несмело, я с радостью приветствую их, и очень быстро восстанавливается атмосфера доверительная и непринуждённая. Стол наполняется закусками, салатами и прочими блюдами, приготовленными и привезёнными подругами и друзьями. Когда устраивались подобные спонтанные встречи, то все приносили что-то к столу, и застолье всегда получалось обильным, а после одного-двух тостов уже становились друзьями. Так и тут. Из разговора с одним музыкантом выяснилось, что у нас есть общий друг — главный дирижер Московского цирка, который сразу после гастролей попал в госпиталь с симптомами порока сердца и продолжительное время пробыл в Мельбурне. С ним мы все близко познакомились и старались помочь ему в процессе выздоровления. В очередной раз выяснилось, что мир тесен.

Сергей Красавин, играющий на фаготе, рассматривая мой дом, заинтересовался иконами. У меня в каждой комнате в переднем углу иконы. Он задаёт мне вопрос: «Вы верующая?» Я говорю: «Да, я верующая, а вы?», на что он отвечает: «Да, я верующий. Я пришёл к заключению, что во что-то надо верить. Многие верят в коммунизм, кто-то — в Бога. В коммунизм я не верю, а в Бога верю, но не так, как мой крёстный. А знаете, кто мой крёстный?» — «Ну, где же мне знать!» — «Мой крёстный — Никита Михалков. Вот он истинно верующий. Мне очень жаль, что я не знал вас раньше, я бы привёз вам старинную икону». Я ему сказала, что это невозможно, на что он мне уверенно ответил, что он нашел бы способ это сделать.

Веселье у нас продолжалось. Ели, пили, пели и танцевали, прозвучало много тостов, и подошло время прощаться. Завтра второй концерт, и ребята не могли долго понять, почему я не смогу быть на этом концерте. Я объясняю, что по радио я слышала, что билетов больше нет. Полный аншлаг.

«Какие билеты? Мы вас проведём без билета. Мы не позволим вам покупать билет». (Кстати, билеты были очень дорогие.) Но они при всей своей доброте не могли понять, что если уже нет свободных мест, то посадить даже одного человека уже невозможно. Слышать не хотят, что я не буду завтра на концерте. «Хорошо, — объясняю я, — я запишусь на лист тех, кто отказывается от билета в последний момент».

Раз обещала, значит нужно данное слово сдержать. Приезжаю в театр за два часа до начала концерта. Действительно, нет ни одного билета. Ставлю своё имя в надежде, что кто-то откажется от своего билета, и вдруг вижу Мишу-скрипача. Он спокойно идёт со своей скрипкой. Увидел меня, обрадовался, что я ещё раз получу несказанное удовольствие от предстоящего концерта, но я его разочаровала, что билетов нет. Миша и я — люди из двух миров. Он не может понять, что такое может случиться. Не успокаивается, говорит: «Галя, возьмите скрипку и идите со мной». Я уверенной походкой со скрипкой в руках прохожу все коридоры и оказываюсь на сцене. Он меня знакомит с менеджером сцены, который меня приятно поразил и своими манерами, и тем, как он одет: костюм, белая сорочка, галстук, не так, как одеты наши работники сцены. Между нами возникла очень оживлённая беседа, как вдруг появляется тот господин, с которым мы познакомились вчера. Менеджер знакомит меня с ним: «Познакомьтесь с очаровательной дамой…» — «Мы уже познакомились вчера. Она увела всех солистов к себе, не пригласив меня». Мой новый знакомый, менеджер сцены, опешил, он не знал всей истории, но тем не менее сказал ему, что должны провести меня в зал. Я скромно стою и спрашиваю, как мне себя вести, а мой вчерашний обиженный «друг» говорит мне: «Вы спрашиваете меня, как вам себя вести? Это вы, которая устроила у себя приём для солистов и не пригласила меня! Стойте здесь и ждите!» Причём всё это было сказано строго, без намёка на шутку. Он не знал о том, что я лично не приезжала за музыкантами. Я ждала их дома, и мы не знали, кто был размещен в двух отелях. В этом отеле были солисты, а остальные были в другом отеле неподалёку, и их увезли смотреть какой-то фильм по инициативе самого управляющего. И фильм этот им не понравился, поэтому он был страшно недоволен.

До начала концерта времени оставалось много, музыканты подходят и очень бережно кладут свои инструменты на отведённое для них место. Вдруг заходит на сцену Валерий Климов, узнал меня, несмотря на то что вчера встреча была молниеносная, на лестнице (он поднимался, а я спускалась), но тем не менее с очень приветливой улыбкой сейчас успел мне сказать, что рад меня видеть.

Мне было очень интересно наблюдать за тем, что происходит на сцене. Беседа наша продолжалась, я уже чувствовала себя спокойно, независимо, хотя положение у меня было не очень привлекательное. Стою, как бедная родственница в ожидании подачки, как вдруг быстрой походкой подходит мой вчерашний знакомый, так обиженный на меня, и говорит: «Пошли, следуйте за нами». Я вижу Е. Edgley, за ней идут статная интересная дама и молодой господин. За ними иду я. Нам ставят четыре кресла, потому что, как я говорила раньше, ни одного свободного места в зале не было. Дама оказалась женой В. Климова.

Играли увертюру П. И. Чайковского «Ромео и Джульетта». В зал полились дивные звуки музыки, но моё внимание полностью во власти Светланова. Его поворот головы, его движения, сильные, энергичные, сменяющиеся нежными, плавными и сопровождающиеся улыбкой, меня просто обворожили. А как он даёт понять оркестрантам, что он доволен ими, благодарен, и сам аплодирует им по окончании исполнения увертюры!

Меня очень заинтересовала жена Климова. На следующий день я узнала от Сергея Красавина, что она сама знаменитая певица — Раиса Бобринева, заслуженная артистка РСФСР, после стажировки в «Ла Скала» концертировавшая по всему миру, выступавшая в крупнейших концертных залах, в том числе в Карнеги-холле. Она оставила свою карьеру (может быть, на время) и полностью делит успех мужа, заботясь о нём и создавая ему условия для творческой работы, в чём я и убедилась. Ещё до начала концерта она говорила, что в их номер поступают телефонные звонки, которые нарушают отдых Валерия Александровича. Она искренне возмущалась и отключила телефон.

Когда концерт Климова был закончен, его жена вместе со всей аудиторией неистово аплодировала. Восторженные аплодисменты постепенно стихали, она продолжала аплодировать, и снова поднималась новая волна аплодисментов. И это продолжалось три раза. Я пригласила её на бокал шампанского во время антракта, но она сказала: «Что вы? Я бегу поздравить мужа с успехом!» И она действительно бежала.

Е. Светланов поразил публику и в очередной раз показал свою гениальность. Он начал балет «Гаяне» Хачатуряна и ушёл со сцены. Оркестр играл без дирижера, но когда закончил, Светланов входил на сцену с радостной улыбкой и долго аплодировал своим оркестрантам. Раиса Михайловна, глядя на него и восхищаясь, с волнением сказала мне: «Ведь он каждый раз постепенно умирает, отдавая столько эмоций и энергии!» А я была другого мнения. Мне кажется, что он каждый раз заряжался новой энергией. Не знаю, кто прав.

Александр Малинин

Хочу рассказать о Саше Малинине. Эта встреча произошла на чисто деловой почве. Он на гастролях в Мельбурне. Мне нужно было взять у него интервью для нашего радио. Приезжаю в отель, провожу беседу и тороплюсь домой. Малинин говорит: «Здесь так скучно, мы никого не знаем…»

В любом другом случае я была бы очень рада пригласить его к себе и собрать моих друзей, но именно в этот день состоялась судьбоносная встреча с человеком, который прилетел из Сиднея ко мне с предложением руки и сердца, а тут Малинин, интервью. В этот период времени я была вдовой. Мой муж умер, и я двенадцать лет не собиралась торопиться выйти снова замуж, но господин, который прилетел из Сиднея, оказался очень решительным, смелым, и случилось так: «Пришёл. Увидел. Победил».

Мне ничего другого не оставалось, как пригласить Малинина к себе. Он оживился. Сегодня встреча не состоится, потому что у него два или три интервью для газет, а завтра решили собраться у меня. Как всегда, собираю своих друзей, и приезжает Малинин с тремя музыкантами. Случилось это в день рождения Саши. Сидели за столом, водрузили свечку в торт, пели многолетие, сыпались анекдоты, и когда перешли в гостиную, раздались первые звуки фортепиано (играл Александр Бобров), и начался концерт. Это было для нас всех неожиданным подарком. Саша пел много, но самым незабываемым был романс «Нищая», который он ещё не пел на сцене. Собственно, это была премьера в моем доме для меня и моих друзей.

На следующий день он давал концерт в Национальном театре. Нужно ли говорить, что концерт прошел блестяще. С ним и его женой Эммой мы провели ещё один вечер в китайском ресторане и встречались как старые друзья в его следующий приезд в Австралию.

У меня осталось самое светлое, чистое воспоминание о встрече с ним. Мне кажется, что он хороший и верный друг, хороший семьянин, прекрасный отец. В моем представлении он в ореоле славы, но тем не менее остаётся светлым, добрым и милым человеком.

Георгий Степанович Жжёнов

В минуты внутреннего созерцания и осмысления прожитой жизни я всегда прихожу к одному и тому же заключению, что моя жизнь наполнена встречами с замечательными людьми, с многими из которых знакомство переходило в многолетнюю дружбу. К числу этих людей относится Георгий Степанович Жжёнов.

Люди искусства всегда возбуждали во мне живой интерес и восхищение, граничившее с преклонением. Перед искусством и талантом я преклоняюсь. В один прекрасный день мне судьба подарила ещё одну незабываемую встречу.

По приглашению общественной деятельницы русской колонии в Сиднее К. Н. Муценко-Якуниной в Мельбурн приехал с концертом Николай Никитский — прекрасный исполнитель русских песен и романсов. Николай Соколов, известный композитор и пианист, аккомпанировал Никитскому, я вела концерт. По окончании очень успешного концерта, весёлые и счастливые, едем ко мне. Настроение прекрасное, заслуженный успех, атмосфера радости, веселья и музыки наполнила дом. Быстро был накрыт стол, я даже не успела переодеть свое вечернее платье, в котором вела концерт, как прозвенел телефонный звонок. Мои друзья Винокуровы и Наташа Николаева спрашивают, можно ли приехать ко мне сейчас. «О да, конечно, милости просим. У меня полон дом народа, празднуем и веселимся после успешного концерта». Николай Соколов играет на фортепиано, и под волшебные звуки музыки наши доморощенные певцы и певицы устроили нам второй концерт, а Николай Никитский отдыхал и слушал наших исполнителей. И вот в разгар этого веселья приезжают мои друзья и представляют мне ГС. Жжёнова, Н. Быкову с мужем, Н. Стотского и Леонида Зверинцева.

Музыка, пение сменились беседой за столом, зазвучали стихи, и всё это записано у меня на кассете и на видео. В любой момент я могу вернуться в тот волшебный вечер.

Георгий Степанович читал стихи, долго и внимательно рассматривал мои акварели и очень деликатно сказал мне, что хотел бы получить от меня мой австралийский пейзаж. Я была очень тронута и в то же время смущена, потому что к своим работам я отношусь весьма критически, и вдруг Жжёнов захотел иметь мою картину! Я с радостью предоставила ему выбор и с ещё большей радостью подарила ему свои эвкалипты. Он же подарил мне свою книжечку «Омчагская долина» с такой надписью: «Гале Суховой — очаровательной и гостеприимной хозяйке — с симпатией и дружбой! Г. Жжёнов. Мельбурн, 1990 г.».

Эта книжка меня вдохновила на то, чтобы я начала писать историю своей жизни — «Минувшее развёртывает свиток…», которая опубликована в 2005 году в Иркутске в журнале «Сибирь».

Уехал Жжёнов, и примерно год спустя я получаю письмо от него из Ставрополя, где он был на гастролях. Пишет: «Вспоминаю всех вас (харбинских русских) с уважением и с благодарностью за то, что сохранили в своих сердцах благородную память о России. В этих же традициях и детей своих воспитываете — это здорово! Надумаете посетить Москву — як Вашим услугам вместе со своей недвижимостью, движимостью и финансами. Имейте это в виду. Надумаете — дайте знать. Пишите мне, буду рад. Ваш Георгий Жжёнов. 19.7.1991. Ставрополь».

1992 год. После смерти моей мамы, которую я очень тяжело перенесла, моя дочь и зять решили, что мне нужно куда-то уехать в путешествие, и отправили меня сначала в Париж, где жила дальняя родственница моего зятя, а потом в Москву.

Прилетаю в Москву, встречают меня Алевтина Николаевна Филатова с мужем и двое знакомых учёных, с которыми я познакомилась в Мельбурне во время их работы в Австралии в области биологии. Приятно отметить, что все были готовы принять меня у себя дома, Павел даже переселил детей в другую комнату, чтобы предоставить мне комнату, но я, естественно, не стала стеснять его семью, а остановилась у Алевтины Николаевны — с ней и её мужем меня связывает многолетняя дружба.

Она очень обрадовалась, узнав, что завтра день моего ангела, а через несколько дней — день рождения. Она распорядилась, чтобы я пригласила всех моих знакомых. А кто же мои знакомые? Это артисты и учёные, которые приезжали в Австралию с выступлениями или по работе.

Итак, звоню И. М. Смоктуновскому. Узнаю, что он в Париже на гастролях. Жжёнов приглашён. Следующий — Женя Киндинов. Звоню, слышу: «Галочка, где вы?» — «В Москве, надеюсь увидеть вас сегодня в 7 часов». Артём Рудницкий, ныне профессор, приезжает с цветами, как и Женя Киндинов, оба с гвоздиками. Я не зря упоминаю цветы. Ведь это был страшно тяжёлый 1992 год. Голодный год. Но цветы, по-видимому, являются неотъемлемой частью этикета русского мужчины.

Встречи, приветствия, оживлённая беседа. Звонок, открываю дверь — и на пороге Георгий Степанович Жжёнов с женой Лидией Петровной. Они преподносят огромный букет пионов. Георгий Степанович обладает способностью или, скорее, талантом создать атмосферу простоты и непринуждённости. В его присутствии люди чувствуют себя просто, уютно, раскованно и забывают, что перед ними сам Жжёнов, любимец всей страны. А знает его страна по множеству фильмов, в которых он снимался, по множеству спектаклей, в которых он играл, и по тем страшным 17 годам, которые он, ни в чём не повинный молодой мужчина, провёл в сталинских лагерях.

В качестве подарка он преподносит мне свою книгу «От „Глухаря“ до „Жар-птицы»» с дарственной надписью: «Дорогой Гале Суховой от всего сердца. Г. Жжёнов, 1992 — Москва». Оживлённая беседа за столом, Жжёнов читает стихи, Киндинов вспоминает Австралию. Жжёнов пригласил меня на первый день Пасхи в «Славянский базар», но меня увозят в Коломну, в Свято-Троицкий монастырь, и встреча в «Славянском базаре» не состоялась.

Георгий Степанович пригласил меня на свою дачу в Икшу слушать соловьёв. Дача находится в чудном месте — лес, озеро, дачи космонавтов. Рядом дача знаменитого С. Н. Фёдорова, В. Терешковой и через маленький мостик от дачи Жжёнова — дача А. А. Леонтьева. С ним он очень хотел познакомить меня, но на даче во время моего пребывания его не было. На даче Жжёнова я почувствовала себя как дома. Архитектура постройки напоминала мне мой собственный дом в Австралии. Много дерева, ступени, и вся атмосфера мне так близка и знакома. Дача прекрасная, в ней можно жить в течение целого года.

Время пролетело незаметно. Подкатила ночь, а мы всё ещё сидим за столом, он читает отдельные главы своей книжки, рассказывает, как строил этот дом, комнату за комнатой, о своей семье, дочери Юле и внучке Полинке. Соловьёв я не слышала. Или они не пели, или я была увлечена рассказами Георгия Степановича. Незаметно подошло время уезжать в Москву. После дачи многоэтажка, лестничная клетка показались скучными, но в квартире впечатление сразу же изменилось. Книги, картины, портреты отражают людей, живущих в стенах этого дома. Тут же я с радостью заметила свои эвкалипты. Очень скромные, но мне приятно, что Георгий Степанович выбрал именно их.

Мне повезло, я попала на премьеру его спектакля «На золотом озере». Увидеть Жжёнова на сцене было для меня событием. Ведь я не жила постоянно в России, а во время своих приездов, которые обычно бывали вне театрального сезона, я многое теряла. Георгий Степанович после спектакля познакомил меня с артистами, режиссёром и их поклонниками.

В 2000 году я ездила в Россию с мужем. Прошло восемь лет после нашей встречи. За весь этот период были редкие письма и телефонные разговоры. Приезжаю и застаю Георгия Степановича с молодым талантливым художником, накладывающим последние штрихи на его уже законченный портрет. Встреча была приятной, тёплой и по-жжёновски простой. Он показал мне свои награды, скульптуры за различные роли, которые он играл. Приносил он их одну за другой и ставил на кухонный стол, за которым мы пили чай. Очень ему по душе была награда от Церкви за его телевизионную программу «Николай II — шесть вечеров с Георгием Жжёновым». Эту программу я видела и моментально позвонила ему в Москву, поздравила, поблагодарила его, а он мне сказал: «Галя, вам-то известна правда о последнем царе, а у нас этой правды не знали, поэтому мне хотелось её донести до нашего народа». И ему это удалось. Церковь наградила его за эту картину огромной иконой Георгия Победоносца, написанной известным иконописцем отцом Михаилом. За другой фильм, тоже о Николае II, Георгий Степанович был награждён премией Тэффи. У него была масса наград и призов, которые трудно было уложить на специальные подушечки и расставить, когда провожали его в последний путь.

Дальнейший контакт между нами был только по телефону. Очень радовался рождению внука, которого назвали Георгием, и дедушка стал его восприемником.

Последний разговор с Георгием Степановичем был в день его юбилея. Я его поздравила, он был тронут вниманием, сказал, что президент хотел приехать к нему домой, чтобы поздравить, но он отклонил намерение В. В. Путина, объяснив, что кошка, к несчастью, разодрала шторы и мебель. Поэтому поздравление президента произошло в Кремле. На мой вопрос, как он проведёт сегодня день, он просто ответил: «Играю спектакль, как всегда. В театре артисты, вероятно, поздравят». Как потом выяснилось из разговора с его дочерью Юлей, для него было очень важно играть до конца.

Только Жжёнов и никто другой смог отклонить визит президента. Это человек с большой буквы. В нём сочеталось много талантов — прекрасный артист, необыкновенно талантливый писатель, который увлекает за собой читателя, описывая и самые простые, и самые тяжёлые и трагические моменты жизни. Живой язык, лёгкость изложения трагических моментов и неизменное чувство юмора, особенно в описании его детства и периода жизни после того ада, который он мужественно перенёс и остался, как и был, честным человеком, характерны для него.

Сердце его перестало биться, но он продолжает жить среди нас в своих фильмах, в своих книгах, в нашей памяти. На самом деле, Господь оказался милостив к Георгию Степановичу. Он взял его до великого горя, которое он бы не смог пережить: это внезапная, безвременная смерть его любимой внучки Полинки. Эта молодая девушка на пике своей жизни, удавшейся карьеры на глазах своих друзей за чашкой кофе умерла от тромба. Лидия Петровна, бабушка Полинки, как они её звали, говорила мне, что Георгий Степанович не перенёс бы её смерти. Он её безумно любил. В своих письмах он всегда писал о ней, и когда он был на гастролях в Мельбурне, а она только родилась, он покупал здесь всё детское для неё, как он называл, «шмотки», а потом писал, что она выросла из всех «шмоток». Теперь смерть Полины оставила незаживающую рану у всей семьи. Особенно тяжело маме Юлии. У неё осталось два сына, а Полиночку положили в могилу дедушки на Новодевичьем кладбище, где я бывала не раз.

Протоиерей Игорь Филяновский

Я всегда испытывала повышенный интерес к талантливым людям. Меня магнетически тянуло к ним. Судьба была очень щедра ко мне и дарила мне встречи с такими людьми: с писателями и поэтами, с артистами эстрады и кино. И зачастую эти встречи переходили в крепкую и продолжительную дружбу, как это случилось с Г. С. Жжёновым, с И. М. Смоктуновским, с М. Н. Задорновым и замечательной женщиной Валентиной Толкуновой.

Сейчас я хочу написать о не менее замечательном человеке, смыслом жизни которого является служение церкви. Я говорю о скромном протоиерее Игоре Филяновском.

30 лет тому назад в Мельбурне был основан миссионерский приход Московского патриархата. Протоиерей Михаил Толмачёв и его семья были у истоков основания этого прихода Святой Троицы. Поэтому, когда в 1988 году из Москвы прислали нового священника с семьёй, они на первое время поселились в доме сына Михаила Толмачёва, моего зятя Василия и моей дочери Марины.

Я горела желанием поскорее познакомиться с новым священником и, познакомившись, пришла в восторг. Он с интересом слушал мои рассказы о жизни, о встречах с «великими», а сам был исключительно скромен. Только послушав его проповеди в храме, мы поняли какой огромный потенциал ума, знаний и мудрости хранится в этом молодом скромном священнике.

Я в то время активно работала в основанном мною Обществе любителей русской словесности имени Владимира Солоухина, ежегодно проводила Дни русской культуры и вела активную просветительскую работу — и вдруг такое знакомство! Я, конечно, сразу приглашаю его выступить в нашем обществе. К моей несказанной радости, он соглашается, только сразу уточняет, на какую тему. А мог он — на любую!

Собираю людей, приходит отец Игорь с книжкой в руке, я замечаю несколько закладок в книге. Знакомлю его с публикой, устанавливаю микрофон, все сидят в ожидании, и он начинает свою первую лекцию. Она была посвящена В. Солоухину. С какой быстротой, с какой точностью он входит в глубины темы, зал заворожён. Книга с закладками лежит нераскрытой и нетронутой. Эта феноменальная память, быстрота мысли поразили всех. Он так щедро дарил свои знания, свою мудрость, что мне уже не было труда в дальнейшем собирать людей на лекции. Приходили русскоговорящие всех наших общин, если выступал Филяновский. Диапазон его знаний велик: литература, история, искусство, иконопись, философия. И в каждой лекции присутствует духовность.

Общество того времени было расколото. Мы попали в лоно РПЦЗ, а тут священник Московского патриархата, и мне приходилось восхищаться тактом и поведением отца Игоря.

Особенно запомнилась одна лекция на очень острую тему в то время, а именно: «История Русской церкви XX столетия». Помню, это был воскресный день. Отец Игорь приехал прямо из церкви, отслужив литургию, больной этой отвратительной простудой, которая безжалостно косит многих. Садится, как всегда, за стол, я ставлю микрофон, он начинает лекцию. Зал полон в основном русскими людьми, только что пришедшими из своих «зарубежных» храмов. Должна сознаться, что я немного волновалась, не зная, как публика примет историю недружественной «Сергианской, советской церкви», как некоторые столпы нашего общества не стеснялись называть Русскую православную церковь московского патриархата.

Но случилось то, что случилось. Отец Игорь провёл эту лекцию настолько тактично, умно, что в течение почти трёх часов не возникло в зале ни одного спорного вопроса. Люди слушали о всех трудностях выстаивания православной церкви в богоборческой стране с огромным интересом. Думаю, что не один человек вспоминал слова отца Игоря в период встреч на высоком церковном уровне и соборов, решающих объединение церквей.

Ясно помню день лекции. День был холодный, зал не был отоплен по каким-то техническим причинам, и ни один человек не вышел на протяжении трёхчасовой лекции.

А потом я часто приглашала отца Игоря на наши традиционные концерты Дней русской культуры и концерты, посвящённые писателям, поэтам или композиторам, сказать приветственное слово. Это «слово» переводилось на английский язык и вкладывалось в программу для англоговорящей публики. Отец Игорь за все годы ни разу не отказал мне в просьбе выступить с лекцией, с докладом или просто со словом приветствия на этих традиционных концертах. Иногда я чувствовала себя виновной, что эгоистично отнимаю его ценное время в своих интересах, в интересах моего любимого общества, но совсем недавно мне случайно попалось его интервью, в котором он говорил, что тот период был для него очень значимым в том смысле, что он имел возможность знакомства и общения с новой аудиторией в новой для него стране.

Я очень благодарна отцу Игорю за то, что он поставил меня на путь творческий. Это только его заслуга. Познакомившись со мной, слушая историю моей длинной жизни, историю людей, встречавшихся на моём жизненном пути, он так умело и незаметно сказал мне: «Пишите». И я стала писать, чтобы все, кому попадёт моя книжка, узнали о замечательных людях нашей эпохи.

Сейчас, когда я закончила свою общественную деятельность, отец Игорь является моим духовным отцом и, надеюсь, очень близким другом. Он помог мне пережить много житейских невзгод и страданий. Большое счастье иметь другом такого человека в своей жизни, а ещё важнее иметь такого священника, настоятеля нашего храма Святой Троицы. Отец Игорь сплотил так много молодёжи, молодых семей, которые становятся многодетными. Все эти прихожане в большинстве своём молодые, полные сил и желания воспитывать своих детей в духе православия.

По понедельникам отец Игорь проводит духовные лекции, евангельские чтения. Вот уже более шести лет при его приходе Святой Троицы действует культурно-просветительский центр «Истоки». Центр проводит свои занятия по субботним и воскресным дням, работая во многих направлениях: православная культура, архитектурная мастерская, народное творчество, живопись, рукоделие и домоводство. Ведётся кружок юного техника, существуют театральная студия и детский хор. Центр координирует Анна Донец, и ей помогают преподаватели из числа наших же прихожан, самоотверженно вкладывающих свои силы и умение в наше подрастающее будущее.

Не могу не сказать о том, что отец Игорь проводит много времени в госпиталях и тюрьмах. Везде, где нужна его помощь, он там. О моём личном опыте говорить не буду, это слишком личное, но не могу промолчать о том, что он был около моего умирающего мужа до того момента, пока не остановилось его сердце, сопроводив его молитвой в лучший мир. Но, чтобы не заканчивать мой рассказ на печальной ноте, скажу, что многие роды, особенно если они были сложными, тоже не проходили без его молитвы.

Помню, как мы лепили пельмени у меня дома для церкви. Сейчас, смотря на фотографии, вспоминаю, как это всё происходило. Ставились два стола, вокруг стулья. Огромный таз мяса. Отец Игорь, засучив рукава, месит тесто. Слава Райкунов (теперь дьякон, отец Святослав) раскатывает, а все женщины, вооружившись мисками с мясом, ложками и листами, быстро лепят пельмени, а я едва успеваю ставить листы в морозильник. Работа сопровождалась интересными разговорами, и эти «пельмени» вспоминают до сих пор. Но мне пришлось переехать в новый дом ближе к своим детям, и это милое занятие закончилось, оставив очень приятное воспоминание у всех.

В работе по ремонту и восстановлению храма отец Игорь трудится как чернорабочий. Все объединены вокруг него. Он отец, и он душа прихода. Можно ещё очень много и бесконечно говорить о нём, но я остановлюсь. О нём скажет история.

Мария Биешу

Живя в Джилонге, мы лишали себя многого, а именно — общения с артистами. Мы не пропускали русских концертов, балета, все гастролирующие труппы со всего мира мы видели на мельбурнской сцене, но общение с артистами было лишь в рамках театра и кулис. Только уже в Мельбурне открылась новая страница в моей жизни — встречи, знакомства и дружба с великими артистами.

В то время мне посчастливилось познакомиться с Марией Биешу. Она приезжала по приглашению викторианского правительства, выступала в концертных залах Мельбурна и была приглашена в Джилонг. Австралийское общество культурных связей обратилось ко мне с просьбой помочь в общении с певицей, хотя были и официальные переводчики. Я с удовольствием приняла приглашение и на концерт, и на приём после концерта. Концерт был потрясающий. Пела она изумительно и покорила австралийское общество, долго не смолкали аплодисменты. Во время приёма публика благодарила её, восхищалась ею и особенно была тронута тем, что она пела на бис. С точки зрения сдержанных австралийцев, это был щедрый дар.

После концерта нас привезли в старинный дом и пригласили в небольшую комнату, большую часть которой занимал рояль. На рояле была огромная открытая книга с именами приглашённых гостей на протяжении многих лет. Последний автограф был Марии Биешу. Появилось несколько новых лиц, по-видимому, из администрации, были произнесены речи благодарности и за приезд звезды, и за концерт, сопровождавшиеся шампанским. Лёгкий разговор, и вдруг нас приглашают перейти в другой зал. Я была поражена количеством людей, стоявших по обе стороны длинной дорожки, и размером комнаты. Очень большая комната в старинном доме в New Town. Я поняла, что мне нужно идти с Марией, чтобы переводить ей восторженные и благодарные отзывы о её выступлении. Особенно они благодарили за то, что она щедро подарила на бис три романса, на что она с типично русской простотой и непосредственностью сказала: «В России я обычно пою на бис третье отделение. Вы мало аплодировали». Австралийцы были удивлены, они боялись быть бестактными к певице и не хотели утомлять её дальше. Слишком скромны по нашим рамкам, я так думаю.

Мы с мужем провели с ней и её пианисткой Наташей три дня и у нас дома, и в ресторанах, и в походах по магазинам, но самые милые воспоминания связаны с домашними встречами.

Мария Биешу жила в Winsor hotel. Она была приглашена правительством, поэтому пребывание её и её аккомпаниатора были оплачены, как я понимаю, правительством Виктории. Она мне сказала, что получает очень солидный гонорар за свои выступления. Она очень хотела купить минковый жакет и кольцо с хорошим опалом. Этого мы не смогли сделать в один день, но после концертов в Сиднее, вернувшись обратно в Мельбурн, она мне показала и кольцо, и жакет, которые купила в Сиднее.

Так вот, после возвращения в Мельбурн, в воскресенье, мой муж поехал в Сидней и привёз двух дам к нам в Джилонг. Удобно расположившись в гостиной, Мария попросила меня поставить пластинку нашей австралийской дивы John Satherland. Мария с бокалом коньяка, закутанная в русскую шаль, полулежит на диване, в то время Наташа, пианистка, оживлённо рассказывает о своей жизни в Москве, о работе в Большом театре, о гастролях и очень откровенно о своей личной жизни. В то время её волновало нахлынувшее чувство к мужчине, в которого она была влюблена, но страшно боялась того, что сможет допустить очередную ошибку, закончив роман браком.

Дальнейших встреч с Марией Биешу не было, до Молдовы я не доехала.

Смоктуновский

После внезапной смерти моего мужа, Владимира Михайловича Сухова, я переехала в Мельбурн, чтобы быть ближе к дочери, зятю и их детям. Купила дом на «разумном расстоянии» от детей, как советовал муж. Он говорил мне, что нужно жить не очень далеко друг от друга (чтобы в случае необходимости быть полезной), но достаточно отдалённо, чтобы не быть непрошеной гостьей со своими указаниями и советами. Он как будто чувствовал, что уйдёт из жизни первым. По первому зову детей я там, без приглашения не приезжаю, и у нас сохраняются хорошие отношения на протяжении многих лет. И с этого времени я стала позволять себе путешествовать.

Итак, прилетаю в Москву, 1985 год. В те времена мы должны были жить в отеле, причём не по своему выбору, а куда направят. Мы жили в отеле «Космос».

В первый же день своего пребывания я постаралась исполнить поручения, передать письма и сувениры, привезённые мною. Звоню И. М. Смоктуновскому. Ответила жена, сообщив, что Иннокентий Михайлович уехал по делам, а вечером они едут на дачу, но она попросила позвонить позже. Звоню позже. Иннокентий Михайлович был уже дома, их поездка на дачу отменяется, а он приедет в «Космос», чтобы увезти нас к себе. Встречу назначили в фойе. В те времена приглашать гостей в номер было нельзя — советская система. Помню, как он спросил: «А вы меня узнаете?» «Конечно», — уверенно ответила я, представляя его в своём воображении с длинными волосами, каким видела его на афишах «Царя Фёдора». Он спросил, как я буду одета, потому что в холле всегда много туристов. Как найти незнакомую женщину в этой пёстрой толпе? Ведь в те времена нельзя было общаться так, как это делается во всем мире, то есть пройти прямо в занимаемый вами номер.

Короче говоря, после долгих поисков я уже в отчаянии обратилась к швейцару с вопросом, не видел ли он Смоктуновского. С каким интересом я наблюдала, как этот швейцар поднял остальных служащих отеля на ноги отыскать Смоктуновского, потому что он видел его сам, а сейчас тот затерялся в толпе. Нашли! Нашли друг друга. Высокий, стройный, в белой рубашке, с очаровательной улыбкой идёт к нам навстречу сам Смоктуновский: «А вы мне сказали, что вы в синем платье с белыми цветами, а Марина — в белом. Вас я видел, но синий цвет показался мне чёрным, а около Марины я ходил и тихонько говорил: „Марина, Марина“, а она не откликалась». Ну вот, слава Богу, нашли друг друга. Везёт он нас к себе. В то время он жил на Суворовском бульваре. Приезжаем, встречает нас супруга, Суламифь Михайловна, очень милая дама. Помню, что она была с аккуратно уложенными волосами и в длинном летнем платье. Блондинка, хотя этот факт не является постоянным признаком современной женщины. Но мне показалось, что она натуральная блондинка с прекрасными густыми волосами. На тарелке были аккуратно разложены пирожные, но Иннокентий Михайлович скрылся в кухню, быстро нарезал хлеба, овощей, достал из холодильника фаршированные кабачки и ещё что-то, постоянно извиняясь, что холодильник пуст, потому что они предполагали сегодня вечером уехать на дачу. На столе моментально появилось всё и даже бутылка коньяка. Когда мы ехали из отеля к ним, Иннокентий Михайлович спросил меня: «Галя, а что вы пьёте?» Я ответила, что пью всё, чем он найдёт возможным угостить. «В таком случае будем пить коньяк». Суламифь Михайловна ожидала нас гораздо раньше, поэтому приготовила только чай, и Иннокентий Михайлович, взяв инициативу в свои руки, создал приятную, незабываемую атмосферу спонтанного, искреннего приёма. Позже приехал его сын Филипп, который, как я поняла, получил актёрское образование. Иннокентий Михайлович хвалил его за исполненную им роль в каком-то спектакле. Но я почувствовала, что, несмотря на похвалы, сыну в тени гениального отца жить очень трудно.

Сидели мы долго. Дача была забыта. Помню, как Суламифь Михайловна говорила, что стабильность семьи является девизом её жизни. Отказавшись от своей карьеры, она посвятила жизнь Иннокентию Михайловичу и семье. Он же ходил из комнаты в комнату, разыскивая свои пластинки, которые хотел подарить мне. Нашел «Моцарта и Сальери» и «Царя Фёдора», которые теперь для меня бесценны. Очень мне понравилась фотография Смоктуновского в роли Чайковского. Сходство потрясающее. Уже после этого я видела фильм «Чайковский». Не перестаю восхищаться этим талантом. Ясно помню, как он вёл нас по двум комнатам, по-видимому, это были кабинет и столовая. Он снял с полки небольшую иконку целителя Пантелеймона и сказал: «Галя, возьмите». Потом я узнала, что он верующий, а тот факт, что в холодильнике были только овощи, навёл нас на мысль, что он постился, потому что в это время был Успенский пост.

Проходит много лет. По приглашению правительства штата Виктория приезжает труппа МХАТа. Привозят «Чайку» А. П. Чехова. Я прихожу домой с работы, а мама мне говорит, что звонил какой-то артист, фамилию не уловила, но на букву «С». Сказал, что позвонит позже. Боже, неужели Смоктуновский? Действительно он. Даёт мне свои координаты, я спрашиваю его, как он хочет провести вечер: в кругу нашей семьи или в компании с моими друзьями? Он мне сказал, что ему хотелось бы побыть в кругу семьи. Его желание было исполнено. Очень мило провели вечер за ужином, задушевные разговоры, воспоминания. Уже далеко за полночь я увезла его в отель, и во время пребывания театра в Мельбурне я сопровождала его на все мероприятия и приёмы. Он оставался неизменно галантным, всегда ждал меня около дверей своего отеля, а если ехали куда-то со всей труппой, то он открывал дверь моего автомобиля, помогал выйти из него и представлял меня всем артистам. Я не зря останавливаюсь на этих деталях, ибо не всем свойственна такая манера поведения. Он был утончённым джентльменом.

Моя последняя встреча с Иннокентием Михайловичем состоялась в Москве в 1992 году. Мы отмечали тогда мои именины три дня в семье моего большого друга, Алевтины Николаевны. Хотелось позвать всех московских друзей, и первым делом я звоню Смоктуновским. Суламифь Михайловна, Соломка, как её звал Иннокентий Михайлович, говорит, что муж в Париже с театром и прилетит послезавтра. Два дня мы праздновали «своей семьёй», а на третий день уже вернулся из Парижа Иннокентий Михайлович и с дочерью Машей приехал поздравить меня. Он привёз мне книгу «Смоктуновский» автора Е. Горфункель с трогательной дарственной надписью: «Милая, славная Галя, Вы так со мной возились в Мельбурне, что единственной благодарностью за всё это может быть только нежность. С нежностью, Иннокентий».

В этот период он был очень обеспокоен сложившимися трудными обстоятельствами и в стране, и в своей семье. Говорил, что ему приходится много работать, брать любые роли — плохие и хорошие — с целью заработка. Нужно помогать сыну, у которого уже семья, и дочери, у которой постоянной работы нет, а случайные роли, которые она получает, не обеспечивают средствами для существования. У Маши, которая пять лет занималась в Большом театре балетом, карьера не сложилась из-за того, что её вес превышал требуемую норму (но, как она мне сказала сама, после того как ей пришлось уйти из балета, она похудела). Маша произвела на меня впечатление очень милой барышни, очень любящей своего отца. Она заботливо к нему относилась во время этого визита, неизменно называя его папочкой. Вообще, Иннокентий Михайлович был окружен заботой жены и дочери. Суламифь Михайловна жаловалась, что он слишком много работал. По-видимому, чувствовала, что ему нужен отдых. Ушёл из жизни преждевременно. Уже в 2000 году на Новодевичьем кладбище я положила цветы на его могилу.

Михаил Задорнов

Хочется рассказать о моём необычном знакомстве с Михаилом Задорным. Я слышала о нём, о его остроумии, наблюдательности и проницательности и твёрдо решила, что с ним ни за что не буду искать знакомства после его спектакля в Мельбурне, но судьба распорядилась иначе.

В зале, наполненном до отказа, с огромным успехом прошёл этот концерт Михаила Задорнова. Два часа он держал публику в состоянии неослабевающего подъёма и интереса, постоянные взрывы смеха прерывали его выступление. Он полностью владел аудиторией.

Обычно после спектакля любители сцены, к которым, несомненно, отношусь и я, встречаются с артистами за кулисами. «С Задорновым не пойду знакомиться ни в коем случае, — сама говорю себе. — Просто страшно, заметит что-нибудь и высмеет моментально». Подхожу к застеклённому киоску с книжками и кассетами, желая купить их, жду, когда кто-нибудь подойдёт, и этот «кто-нибудь» — сам Задорнов. Спускается по лестнице, как сейчас помню, в длинном пальто табачного цвета. Холодно-голубые глаза. Передо мной стоит дама, выбрала книжку, он ей молча подписал, и я оказалась лицом к лицу с ним! Он положил ручку, посмотрел на меня очень внимательно и спросил: «Вы давно в Австралии?» Я сказала, что приехали мы в 1957 году из Китая. «Вы приехали со староверами?» — «Нет», — отвечаю я. — «Всё понятно, белая эмиграция!» Как мне показалось, мы оба оживились, он спросил меня о родителях, я ему сказала, что мой папа был офицером Белой армии, воевал против большевиков, прошел Ледяной поход, мама с родителями оказалась тоже в Маньчжурии, там они поженились, и там началась моя жизнь. Тут произошло что-то непредсказуемое. Он просит мой телефон и спрашивает, может ли он мне позвонить, потому что его интересует судьба моего отца: его отец Николай Задорнов — писатель и китаевед, и им обоим эта тема очень близка и интересна. Я ему сказала, что я издала папины «Воспоминания о Ледяном походе», и его интерес ещё больше возрос. Я даю ему свою визитную карточку, он золотой шариковой ручкой подписывает кассету: «Дорогой Галочке от Миши». На другой стороне: «В России все юмористы Михаилы». (Это был 1991 год, и Михаил Горбачёв был у власти.) Ко дню нашей следующей встречи, когда я приехала за ним и его женой в отель, чтобы привезти их к нам, в Москве произошел путч. Мы с ними у меня дома следили по телевидению за развитием событий, а он звонил своему отцу в Ригу, чтобы узнать подробности происходившего. Время было напряжённое, он волновался. Стоит ли говорить о том, что впечатление от этого знакомства осталось ярким на всю жизнь. Он увёз с собой книгу моего отца, говорил мне, что его мечта — написать книгу о Колчаке.

В 1992 году я приезжаю в Россию. Звоню своим друзьям, все собираются ко мне на именины, но Задорнов в Риге. Вельда, его жена, сдаёт выпускные экзамены. Встреча не состоится. Позже звонок. Это Вельда приглашает к себе на обед, встречает меня на станции метро, привозит к себе в квартиру, очень красивую и просторную. Самое яркое впечатление на меня произвёл кабинет. Вдоль двух стен — застеклённые книжные шкафы, посередине кабинета — огромный письменный стол и удобное кресло. Я сижу за этим столом и говорю Вельде, как приятно чувствовать себя, сидя за столом, за которым работает сам Задорнов. Она мне отвечает: «Галя, мне жаль вас разочаровать, но он мало работает за этим столом. В основном он пишет в поездах между Ригой и Москвой. В данный момент он в Риге у постели своего больного отца, но на следующей неделе приезжает в Москву, даёт концерт — и билет для вас уже приготовлен».

Мы с Вельдой очень приятно провели время, пообедали с бокалом-двумя отличного вина, послушали музыку, поговорили по душам, и она отвезла меня домой.

Когда же мы приехали на концерт, я страшно волновалась, как он будет выступать с юмором в такое трудное для людей время. Ведь в стране, и даже в Москве, в 1992 году было очень трудно в том числе с самыми основными продуктами. Сижу и переживаю. Выходит он на сцену, начинает говорить, публика затихла. Думаю: «Всё, провал, не до смеха». Но как же я ошиблась! Зал всколыхнулся, волна смеха прокатилась и уже не смолкала. Тут я поняла, что русский народ абсолютно непредсказуемый. Может смеяться на голодный желудок, может смеяться над собой — и как это чувство юмора помогало выживать «советскому», так и теперь помогает уже русскому человеку.

За кулисами произошла очень трогательная, тёплая встреча. Объятия, поцелуи, сразу же «ты» и просьба разрешить переиздать книгу моего папы. Они с отцом, Николаем Задорновым, решили, что с моего согласия переиздадут её сами, но отец его вскоре умер, и эта идея осталась неосуществлённой.

После этого мы встречались ещё раз в Австралии. Прилетел он в Мельбурн больной. Не был уверен, сможет ли провести концерт, тем не менее пригласил меня и оставил свободный вечер, чтобы приехать к нам на ужин. Когда я зашла к нему в грим-уборную перед концертом, у него был врач, который делал ему укол антибиотика. У Миши был грипп в полном разгаре, я не представляла, как он выйдет на сцену, но случилось невозможное. Он, как бы на втором дыхании, начал своё выступление и, не останавливаясь, держал аудиторию в течение трёх часов! Его выступление прерывалось взрывами смеха и аплодисментами. После концерта мы ещё долго разговаривали в грим-уборной, но встретиться за обеденным столом у нас дома не удалось, потому что он отменил сиднейский концерт и рано утром следующего дня улетел на Золотое Побережье греться и лечиться от страшной простуды.

Больше мы не встречались. Я продолжала смотреть и слушать его выступления. Из последних интервью я поняла, что он серьёзно болен. И очень скоро все узнали, что Миша ушёл из жизни. Тяжело было терять ещё одного друга, но радовало то, что он вернулся к истинной вере, принял чин соборования и причастия.

Какая глубина в этом человеке! Необъятный юмор, пытливый ум и глубина духовной мысли, которая привела его к истинной вере перед концом его жизни.

Профессор О. А. Донских

Хочется сказать о замечательном человеке, Олеге Альбертовиче Донских, который оставил глубокий след в памяти русских людей Австралии. Он появился у нас в Мельбурне в 90-е годы и буквально оживил нашу культурную жизнь. Много было у нас замечательных людей в литературном обществе имени В. Солоухина, но человек таких энциклопедических знаний, ума, ораторского таланта, энергии и трудолюбия стал для нас подлинным представителем новой, современной русской культуры.

Он одарил нас целым фейерверком замечательных лекций, вот их неполный перечень: сатира в русской поэзии, поэзия XVII–XIX веков, Карамзин, Ломоносов, великий князь К. Р., Тредьяковский, Державин, Баратынский, Крылов, Жуковский, Языков, Лермонтов, Аксаков, Хомяков, Леонтьев, Розанов, генерал Краснов и много-много ещё.

Олег с удовольствием и неизменной улыбкой выступал на Днях русской культуры, организовывал презентацию новых книг.

Его очаровательная супруга, Нина Ильинична Макарова, так же известный деятель культуры, кандидат культурологии, (PhD Monash, Australia), в настоящее время доцент кафедры философии Новосибирского государственного университета. У нас в Мельбурне она прочла нам целый курс лекций по иконописи. Помню её первое выступление в Русском доме. Я приветствую публику и извиняюсь, что лектор опаздывает. Вдруг из задних рядов подымается молодая изящная блондинка и говорит скромно: «Нет, я давно здесь». Мы были поражены и её лекцией, и красотой, а ведь у неё было в ту пору уже двое взрослых детей.

Мне очень повезло встретить этих замечательных людей на моём жизненном пути. Очень печально, что он покинул Мельбурн вместе с семьёй, но я радуюсь, что он занял заслуженное место в науке у себя на родине, в Новосибирске. Сегодня он — доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой философии Новосибирского государственного университета экономики и управления, профессор Новосибирского государственного университета. Мы поддерживаем связь, и я бесконечно благодарна ему и его супруге за радость прикосновения к настоящей культуре, к искусству России.

Валентина Толкунова

Валентина, Валя, Валечка Толкунова! Это олицетворение покоя, мира и доброты. Она и её брат Серёжа прожили у меня больше недели. Я ни разу не видела её взволнованной, нервной, неуравновешенной. Она своим присутствием вносила полную гармонию покоя и тихой радости, именно тихой. Вот, к примеру, могу провести параллель с Леонидом Сметанниковым. Он тоже вносил радость своим появлением в обществе, но это другая радость — бурная, шумная, тоже очень нужная и полезная для общества. Он поёт и танцует, рассказывает анекдоты и одновременно обслуживает моих гостей, раскладывая еду по тарелкам, он тут же с песней готовит салат, не пропуская случая сказать что-нибудь приятное хозяйке. С ним скучать не приходилось. Весело, бурно! С Валей же я получала полное удовлетворение от того душевного мира, который она могла создать в окружающей её ситуации. Она провела ряд концертов в Мельбурне, и после последнего концерта все мои друзья собрались у меня, чтобы попрощаться с ней. В гостиной, утопавшей в цветах, преподнесённых ей на последнем концерте, все расположились в удобных креслах вокруг неё и разговаривали, пели, рассказывали анекдоты.

Перед концертом, вероятно, она тоже волновалась, что свойственно каждому артисту, но её волнение ни в чём не проявлялось. Она спокойно сидела и выбирала украшения — бусы, серьги, в то время как её великолепный аккомпаниатор Д. Ашкенази сидел в перчатках, согревая руки, и тоже не проявлял ни малейшего волнения. Это тоже необыкновенный человек. Музыкант высочайшего класса, тонкий, чуткий, блестящий аккомпаниатор! А какой он интересный человек! Мне очень нравились его анекдоты, короткие, остроумные, причем, рассказывая их, он оставался невозмутимым, без улыбки, казалось, лишённым каких-либо эмоций.

С Валентиной у нас поддерживалась связь до самых последних её дней. В 2000 году мы с мужем, будучи в Москве, провели с ней незабываемый вечер. В 2001 году я была в России со своей внучкой Алёнушкой. Валя приехала к нам, и встреча была хотя и короткой (она только что вернулась с гастролей, а мы уже уезжали домой), но очень приятной и тёплой. Телефонная связь между нами была постоянная.

Вдруг слышу дурную новость о болезни Вали. Сразу к телефону. Говорит её мама. На вопрос о здоровье Вали отвечает спокойно, что все разговоры преувеличены, сейчас Валечка занята на концерте, завтра на другом. Делаю вывод, что слухи действительно преувеличены. Но сама Валя была со мной очень открытой, говорила мне: «Помнишь, Галочка, как мы сидели на тахте после концертов и разговаривали. Я бы так хотела поговорить с тобой по душам на этой тахте в твоём чудном доме». А это были действительно чудные вечера. После концерта, после стояния на высоких каблуках у неё ноги уже не чувствовали ничего, и её брат Серёжа делал массаж, а мы говорили и говорили. Она многое мне рассказала, но о болезни — ни слова. Даже когда я услышала, что появилась статья «Прощай коса, обнаружена большая мозговая опухоль…», на мой звонок она отвечала: «Галочка, не волнуйся, всё преувеличивают. Коса на месте, удалили маленькую опухоль…» Почему она так тщательно скрывала свою болезнь, я не знаю. Всё время думала о людях. Не хотела волновать близких.

И так мы потеряли ещё одного близкого друга. Этот светлый человек оставил неизгладимый след в моём сердце.

Незабываемые встречи

Люди искусства всегда возбуждали во мне живой интерес, граничащий с преклонением. Перед искусством и талантом я преклоняюсь. Увидеть живых служителей Терпсихоры, наслаждаться театром, опереттой, концертами — симфоническим и эстрадными — у нас бы ла возможность в Китае. В Харбине были драматические труппы, насколько я помню, были труппы В. И. Томского, В. Пановой, Ю. Хороша. Артисты приезжали с гастролями в Хайлар — провинциальный город, где проходило моё детство. Там мы знакомились с Островским и Чеховым, с балетом. Но когда мы приехали в Австралию, перед нами открылись новые горизонты — встречи и знакомства с артистами кино и сцены из России. Эти встречи стали возможными и реальными, но и тут пришлось пережить кое-какие разочарования.

Помню рекламу в газетах, по телевидению: «Большой балет» — Майя Плисецкая, Нина Сорокина, Юрий Владимиров и другие артисты, композитор Родион Щедрин.

Нужно сказать, что мы жили в Джилонге, который находится в полутора-двух часах езды от Мельбурна. С трудом достаём билеты на премьеру. Майя Плисецкая танцует «Кармен-сюиту» на музыку Ж. Бизе — Р. Щедрина. Не понимаю отчего, потому ли, что не смогли достать хороших билетов и смотрели «с высоты птичьего полёта», или не было особо возвышенного восприятия, но этот балет на меня не произвёл ожидаемого впечатления, зато Сорокина с Владимировым в балете «Пламя Парижа» просто потрясли.

По окончании программы пошли за кулисы. Мой муж живо беседует с Ниной Сорокиной и её мужем Юрием Владимировым, знакомит меня с ними, слова восхищения и восторга звучат за кулисами. Здесь же переходит от одной группы людей к другой высокий, обаятельный Родион Щедрин. Знакомимся, и я со свойственной мне наивностью приглашаю их в гости. Родион Щедрин принимает приглашение с благодарностью и знакомит меня с Феликсом Ивановичем, который является администратором и организатором. Время артистов в его руках. Он очень вежливо сказал, что Майкл Эджли хочет показать заповедник в Хиллс Вилле, затем банкет и прочее. Тем не менее он взял мой телефон, но на поездку в Джилонг времени, естественно, не оставалось. Когда я увидела Майю Плисецкую, которая появилась примерно через час и гордо, быстро прошла мимо, не одарив никого знаком внимания, мне стало не по себе. Ведь за кулисами только мы с мужем были «случайными» поклонниками. Там были представители посольства, каких-то организаций и прочие. Ни взгляда, ни улыбки не подарила дива ожидавшим её поклонникам.

Щедрин же произвёл очень приятное впечатление. Он никого не оставил без внимания, со всеми живо разговаривал, переходил от одной группы к другой, а Нина Сорокина была приветливой, разговорчивой и готовой принять приглашение. В будущем с ней меня свела судьба дважды. Оба раза я принимала артистов «Большого балета» у себя дома, и Нина Сорокина была с ними.

Теперь о Светлане Брейкиной. Это мой хороший, искрений друг, артистка Московского театра юного зрителя. Познакомились мы в Австралии, когда она привезла свою дочь на операцию. Русская общественность, готовясь к традиционному концерту Дня русской культуры, пригласила её поставить спектакль. Она любезно согласилась и поставила спектакль — сложный, не развлекательный, а заставляющий задуматься о России. Все наши местные силы были привлечены к участию в этом концерте: певцы, декламаторы, драматические артисты, музыканты. Работать с ней было интересно и полезно.

Жила Светлана с дочерью в австралийской семье, но много времени проводила у меня. Мы очень подружились. Она приезжала в Мельбурн ещё раз для повторной операции дочери, жила у нас, а после этого я с мужем в 2000 году и с внучкой в 2001 году жили у неё в Москве. И Светлана, и её муж, Ю. В. Комаров, врач по профессии, предоставляли нам безграничное гостеприимство и окружали нас нескончаемой заботой.

Великий дар судьбы — иметь другом Бориса Андреевича Столярова, научного сотрудника Русского музея, профессора, который посвящает мне два-три дня своего драгоценного времени и, встречая с цветами, даёт личную экскурсию по Русскому музею, ведёт по улицам Петербурга, рассказывая об истории многих дворцов и известных домов, о «кварталах Достоевского», Мраморном дворце, Михайловском дворце. Знакомя меня с Некрополем Александро-Невской лавры, Борис Андреевич пригласил гида — научного работника, специалиста именно по Некрополю.

Несказанно обогатил мою жизнь Валерий Михайлович Ахунов — научный сотрудник Русского музея. Он ввёл меня в мир искусств и талантов, открыл двери таких музеев, которые ещё не были открыты для широкой публики, как например, покои великого князя Константина Романова. Это дало возможность сидеть за письменным столом поэта К. Р. и держать в руках книгу его стихов, побывать в Академии художеств, принимать участие в конференции в Эрмитаже, быть в театрах и не чувствовать себя туристкой, заброшенной счастливой судьбой, а быть как бы частью жизни Петербурга, окружённой вниманием и заботой моих милых друзей Аллочки и Валеры. Валерий Михайлович Ахунов был приглашён в Австралию для проведения лекций о Русском музее. Его талант увлечь слушателя, личное обаяние, энтузиазм и знание предмета способствовали огромному успеху. Залы были переполнены. Выступал он в Мельбурне, Канберре и Сиднее. Печатая эти строки, я ещё и ещё раз убеждаюсь в том, что этот клад, это богатство общения с такими людьми превыше всяких материальных благ.

Когда после двенадцатилетнего вдовства я вышла замуж за Вадима Юрьевича Кучина и вновь вошла в роль жены и хозяйки большого дома, то в нём постоянно происходили встречи — как семейные, так и с друзьями и приезжающими из России артистами. В тот период времени наши импресарио привозили артистов эстрады или целые спектакли. Например, такой случай. Телефонный звонок, я отвечаю. На другом конце провода женский голос:

— Это вы Галя Кучина?

— Да, я.

— А я Марианна Вертинская. Мы сегодня играем в Мельбурне спектакль «Коварство и любовь», с Ларионовой и другими артистами прилетели в Мельбурн. Прилетели из Сан-Франциско, где нас встречал и уделил много времени ваш друг Дима Степанов. Он очень просил меня позвонить вам и пригласить вас на спектакль.

Что говорить? Конечно, мне было очень приятно такое внимание от Марианны Вертинской, а ещё приятнее сказать ей, что мы с мужем уже купили билеты и увидимся в театре. После спектакля последовало приятное знакомство. Ларионову я видела в фильме «Анна на шее», а тут вживую эту необыкновенную красавицу увидела в первый и последний раз. Вскоре после этих гастролей она умерла.

Как всё это было просто в те времена. Артисты приезжали, мы старались помочь как могли. Устраивали приёмы, возили и показывали достопримечательности, возили по магазинам, общались, и со многими устанавливались дружеские отношения, иногда нерушимые, иногда переходящие в семейную дружбу, как случилось у меня с Алевтиной Филатовой, И. М. Смоктуновским, с Г. С. Жжёновым, с М. Н. Задорновым. Этих замечательных людей среди нас уже нет, они ушли в лучший мир, но их семьи остались, и с ними я общаюсь сегодня.

Только что отгремели концерты Валентины Толкуновой, как появились афиши предстоящего концерта Клары Новиковой и Ефима Шифрина. Не помню, по какой причине я не могла пойти на этот концерт, но это было так. Я на него не попала, но мне нужно было отправить книжку, и меня попросили переслать эту книжку с Кларой Новиковой в Москву.

Я еду в отель, намереваюсь оставить эту книжку с сопроводительным письмом в отеле с просьбой передать её Кларе Новиковой, но, к моему удивлению, консьерж отеля даёт мне номер комнаты Клары и направляет прямо к ней. Я немного растерялась, потому что мне казалось неудобным встретиться с артисткой, потому что я не была на её концерте. Обычно я никогда не пропускала никакие концерты и спектакли, присылаемые к нам из России. Но делать было нечего, пришлось идти с чувством неудобства, но и любопытства.

Постучала в дверь. Дверь моментально отворилась маленькой, симпатичной, улыбчивой, довольно молодой, изящной (я сразу прикинула образ тёти Сони) женщиной. Она сразу дала мне почувствовать, как будто бы мы старые знакомые, знали друг друга всю жизнь. Мои несуразные извинения и объяснения повисли где-то в воздухе. Она начала мне рассказывать о своих впечатлениях об Австралии, о людях, с кем она встретилась, о докторе, который принимал роды её дочки Машки, живущем сейчас в Австралии, и я с ним тоже знакома, и, как бы спохватившись, знакомит меня с скромно сидящим в кресле своим коллегой Ефимом Шифриным. Он меня поразил своим поведением — полная противоположность Кларе. С широкой улыбкой, типично шифринской, он поприветствовал меня, спокойно достал из кармана аудиокассету своих выступлений и тут же подарил её мне, сказав: «Вижу, что у вас тут будет много разговоров, а я пойду в свою комнату, немного отдохну и потом вернусь». Как он мне понравился! Так просто, так тепло. Нечасто удаётся людям в первые минуты знакомства с известными артистами испытать такое приятное чувство.

Клара рассказала мне много из её творческой биографии, о реакции родителей на её выбор профессии, продемонстрировала мне, как ей приходится менять фигуру для роли тёти Сони, и многое, многое другое. Заинтересовалась книгой, которую она с удовольствием согласилась взять и передать, а книга была моего папы — «Воспоминания о Ледяном походе». Вот тут она попросила копию для своего мужа. Она сказала мне, что её муж — известный журналист Зерчанинов, если мне память не изменяет, и тема Гражданской войны его интересует. Мой папа был в рядах Белой армии, в рядах Колчака.

На следующий день я приехала опять в этот отель, взяв с собой книгу и девушку-киевлянку, которая жила у меня после чернобыльской катастрофы. Ей было 16 лет, сейчас она счастливая мама двух детей мальчиков и жена любящего мужа, с которым познакомила её когда-то я. Ей было чрезвычайно радостно познакомиться с знаменитой киевлянкой Кларой Новиковой и Ефимом Шифриным. Фотографии, сделанные с ними, гордо красуются сегодня на видном месте в квартире Таниной семьи в Австралии, где она живёт.

Когда МХАТ был приглашён викторианским правительством в Австралию, я организовала приём для артистов. Попросила Иннокентия Михайловича пригласить артистов по его усмотрению, а я пригласила своих друзей. Он пригласил Женю Киндинова, Бориса Щербакова с женой Таней, Вячеслава Невинного. Б. Щербаков был заинтересован моим домом. Дом был действительно интересным. Четыре уровня, потолки и стены большой гостиной из кедрового дерева. Огромный камин под медным покрытием и подиум, на котором у меня всегда выступали артисты, а на диванах и лестницах, ведущих наверх, могли сидеть гости, как в театре. Теперь, когда я вижу по интернету дом Бориса Щербакова, я понимаю, почему он так интересовался моим домом, он строил сам свой дом. Он благодарил меня за приём, особенно за виски с «ямочкой». Не он один, но и Саша Малинин тоже лазил под дом и на его верхний уровень. А Вячеслав Невинный так мило вошёл в нашу компанию и украсил наши встречи. Помню, как мы стояли с ним на балконе, он смотрел на окружающие дома и сады и спросил меня: «Галя, у вас такой большой дом и сад, и всё так ухожено. Кто это всё делает?» Ответ был однозначен: «Я». Он был поражён, но это была чистая правда. Меня Господь наделил добрым здоровьем и безудержной энергией, и только в 2002 году, после травмы, я потеряла способность наслаждаться своей энергией.

А сколько было интересных коротких, однодневных, но запоминающихся встреч! Эдита Пьеха оставила очень приятные воспоминания от встречи. Вика Цыганова и её муж — тоже. Её непосредственность, её искренность и простота в обращении покорили меня, а особенно её нежность к моему любимому коту Чижу Галиновичу и к австралийскому небу. Очень оно напоминало её небо в Хабаровске.

А какие встречи и какая дружба была с артистами цирка! Главный дирижёр цирка, Борис Поражетский, внезапно заболел — сердечный приступ. Пролежал некоторое время в госпитале, а окончательно оправиться ему уже помогали мы, новообретённые друзья. С ним, с его переводчицей Наташей, менеджером цирка наше знакомство продолжалось до смерти Бориса. Он был замечательным человеком, был душой общества, чем очень напоминал мне и моей дочери Марине моего мужа. Я ясно помню, как мы всей семьёй пошли в цирк, и все были поражены сходством в манерах и поведении главного дирижёра Бориса с моим мужем, Владимиром Суховым, только с той разницей, что Борис был блондином, а Вова — брюнетом. В 1985 году я с дочерью Мариной была в России. Бурные проявления радости от встречи, поход в цирк на Цветном бульваре «на высоком уровне». На следующий день ужин в ресторане «Будапешт» и знакомство с его милой женой Ниночкой. Вспоминаю её очень тепло. Она просто светилась любовью к своему Боречке и благодарила, что мы не оставили его одного в чужой стране во время своего выздоровления. В Австралии у него был первый звоночек, но после этого он прожил ещё много лет. С Ниной и их дочерью я была на связи до самой смерти Нины. В 1992 году я была в России опять, но в то время он работал в Париже с Олегом Поповым, и мы уже с ним не виделись.

Не могу умолчать о замечательной и трогательной дружбе с Владимиром Ванасяном. Познакомилась я с ним много-много лет тому назад, когда он приезжал в Мельбурн с Московским цирком. Я и мои друзья широко общались со всеми гастролирующими артистами МХАТа, балета, цирка и с артистами эстрады. Многие из них стали моими близкими друзьями, и Володя не оказался исключением. В Мельбурне мы гуляли, показывали ему город, устраивали приёмы, помогали с покупками. А когда я приезжала в Москву, то Володя принимал меня у себя на даче или в московской квартире, и я проводила время в кругу его семьи: жены Оли, двух дочек, Оксаны и Алёны, и замечательной его тёщи Лидии Петровны. В Москве Володя организовывал поездки в Абрамцево, в Коломенское, в театры. А в те дни, когда он работал, давал мне шофёра, который возил меня по историческим местам, которые я хотела посетить. Были поездки на природу, на катере по Москве-реке, и всегда с шампанским. А на даче — ужин с белыми грибами в сметане, прямо из леса. Общаемся до сих пор по телефону и интернету всегда со взаимной симпатией и любовью.

Пока мои мысли на волнах цирка, яркое воспоминание встаёт в моей памяти — это Никулин. 1992 год. Я провела две недели в Париже и две в Монте-Карло. Из Парижа я прилетела в Москву. Обычно я оставляла один день на встречи с людьми, которым я должна была передать письма или деньги от родственников или друзей, живущих в Австралии, и в этот раз я обзвонила всех, в том числе и Ю. Никулина. Ему я привезла его любимый сыр и орешки из Парижа. Приходит Никулин в куртке и с облегчением говорит, что наконец-то нашёл квартиру. Всё правильно записано у него — и номер, и этаж, но он искал не тот корпус! Своим присутствием в «корпусах» он вызвал большой интерес у жильцов. Ещё бы! Никулин! Приехал и пригласил на следующий день в цирк. Жаль, что общение с ним оказалось коротким, потому что он уезжал в Японию, но даже короткое знакомство оставило глубокий след в моей памяти.

1992 год был судьбоносным для меня. Я встретилась с Леонидом Николаевым. Способ знакомства в те времена — самый обычный. В трудные времена для России люди из Австралии старались помогать своим близким или знакомым, посылая деньги. Когда я ехала в Россию, то я брала передачу, адрес и номер телефона, звонила, передавала деньги, в некоторых случаях ехала с ними в «Берёзку» и на валюту покупала для них, что им было нужно. Письмо к Леониду было послано нашим общим другом с целью знакомства. Из Москвы я еду в Петербург «Стрелой», утром на вокзале меня встречает молодой застенчивый человек. Это был Лёня Николаев. Знакомимся, он везёт меня в дом своей мамы, угощает завтраком, и мы, не теряя времени, мчимся по делам: в банк — менять деньги, в Русский музей на встречу (для меня первую) с профессором Борисом Соляровым, которому я тоже привезла письмо. Лёня организует ужин в ресторане Строгановского дворца, Борис ждёт с букетом гвоздик и предложением поводить меня по музею. Для меня это сказка. К вечеру я уже полна впечатлений, а предстоит ещё ужин. На следующий день уже оба — Лёня и Борис — везут меня в Петродворец. И так каждый день — дворцы, храмы, музеи, рестораны, дача, всё как в сказке. Лёня был в то время начинающим бизнесменом. Он говорил мне, что можно делать деньги из воздуха, и он начал. Сейчас он очень успешный человек. Работает с Китаем, поставляет медицинскую аппаратуру для госпиталей, имеет большой штат служащих, каждый раз, когда я приезжала, предоставлял мне автомобиль с шофёром или возил меня сам. Я как-то выразилась, что он носил меня на руках, что нашло подтверждение на одной фотографии. Борис с грустью рассказывал мне о прошлом Константиновского дворца. Он был сейчас без стёкол, разрушенные строения, заросшие сорняком, вокруг лужи. И вот тут-то Лёня подхватил меня на руки и переносил через эти лужи. Когда я была в Питере в 2003–2004 годах, меня опять повез туда Валерий Ахунов — было трудно поверить, что за такой короткий период Константиновский дворец уже блистал во всей своей прежней красе.

Вот так началось наше знакомство с Лёней. Каждый раз, когда я приезжала в Петербург, я останавливалась у Лёни и его жены Ирочки. Он очень много работал, работал день и ночь, и я потеряла надежду, что они когда-нибудь выберутся в Австралию. Но всё-таки удалось! Приехали на пару недель и привезли мою первую изданную книгу «Минувшее развёртывает свиток». Он полностью финансировал издание этой книги и, больше того, взял у меня адреса моих друзей и знакомых, проживающих на территории бывшего Советского Союза, чтобы по почте разослать мои книги. Вот так благодаря этому человеку моя первая книга вышла в свет. Я удивлялась, что его жена Ира разделяет его альтруизм в отношении меня, но она мне просто сказала: «Мы вас любим». Увы, я по-царски отплатить им не смогла. Они приехали во время знаменитого Melbourn cup, я хотела доставить им удовольствие на высоком уровне, но у меня не получилось так, как мне бы хотелось. Но они были довольны, а самая главная радость — это то, что после визита в Мельбурн у них родилась вторая дочка Даша (первая — Саша). Дашу они зовут австралийкой. Сейчас, подводя итоги своей жизни, я уверенно могу сказать, что более крепкой и искренней дружбы, чем у меня с этой семьёй, быть не может. И до сих пор он не равнодушен к моей писательской судьбе и помогает мне во всём. В том числе — с изданием этой книги в России.

Да, много было за эти годы незабываемых встреч. Стоит ли говорить о том, что все эти встречи с людьми искусства, культуры России украшают и обогащают жизнь?

Большая дружба продолжается по сию пору с Володей Ванасяном и его милейшей семьёй, с Борисом Праздниковым — массажистом балета Большого театра, с Ниной Сорокиной — солисткой Большого театра.

Встречались мы с Нани Брегвадзе, с Ириной Горбатовой, с Эдитой Пьехой, с Инессой Галанти.

Последняя встреча моя в Мельбурне была за столом гостеприимных хозяев Ольги Фёдоровны и Виктора Яковлевича Винокуровых с Вениамином Смеховым.

Валентин Распутин

«При мысли о писателе Распутине невольно приходит — и не в одну, наверное, голову — образ могучего лиственя из „Прощания с Матёрой“ — неохватного… цельного и литого… отовсюду заметного и знаемого всеми. Подобно древу-исполину, питаемому соками родной земли, давшей силы взметнуться вверх, в самое поднебесье, русский писатель-сибиряк вобрал в себя животворные токи своей родины, идущие от могучей, суровой, но и щедрой на красоту и богатства сибирской природы, от людских характеров, круто замешанных в трудностях лада с „выдираемой“ у тайги почвой, самобытного языка, созданного народом, более трёх веков назад обжившим берега Ангары-реки», — такими словами начинает Валентина Андреевна Семёнова свою статью «Читать Распутина, слушать Россию».

Нетрудно представить, что я, идя на встречу с писателем, имя которого с начала 70-х годов прошлого века зазвучало на весь мир, испытывала волнение. Мы с ним только говорили по телефону до этой встречи. Но каково же было моё удивление, когда на мой неуверенный звонок мне открыл дверь с приветливой улыбкой сам Валентин Григорьевич Распутин. На какой-то момент я остановилась на пороге его квартиры, но он, проведя меня в прихожую, обнял и поцеловал, как родного, знакомого человека. Всё моё волнение рассеялось моментально. Он показался мне человеком чрезвычайно скромным, спокойным и очень простым в обращении.

Мы долго сидели в его кабинете, в углу которого над его письменным столом висели иконы. Книжная полка, два кресла дополняли декор его скромного кабинета. Он показал мне свою рукопись. Пишет он настолько мелким почерком, что читать без увеличительного стекла невозможно. Это бисерный почерк в полном смысле этого слова. Пожаловался, что из-за этой манеры писать, он рано стал терять зрение. Я сказала, что его письма я читаю в очках и с лупой, и вот что он мне ответил: «Галя, я вам пишу гигантскими буквами, а свои рукописи пишу вот так. Мне кажется, что я могу написать больше. Писать нетрудно, а прочесть невозможно». По-видимому, великие люди имеют свои особенности.

Валентин Григорьевич удивил меня своим гостеприимством. В лучших традициях России мы пили чай в кухне. Брусничный пирог и свежие ягоды незаметно подкладывались на мою тарелку гостеприимным хозяином, в моей памяти остался большой круглый заварной чайник. Потом с книжной полки Валентин Григорьевич достал книгу повестей и рассказов «Нежданно-негаданно» и подписал: «Галине Кучиной, родному человеку, на добрую память о встрече в Москве. В. Распутин. 15.09.2003».

Много лет мы с ним переписывались и перезванивались. И когда наш знаменитый литературовед Южанинов опубликовал свою переписку с моей скромной особой и настоятельно рекомендовал мне издать всё эпистолярное собрание моей переписки с многими-многими значительными людьми русской культуры, я впала в раздумья и искушения. Вот тогда-то я имела долгий разговор с Распутиным, и он однозначно и настоятельно порекомендовал мне заняться этим, благодаря этим двум моим друзьям появилась книга «Переписка с друзьями».

А какими проникновенными словами он благодарил всех членов нашего литературного общества, выразивших соболезнование ему и его жене в постигшем их страшном горе — трагической смерти дочери: «Оно не то, чтобы тронуло нас с женой, но и укрепило для последующей жизни, и продолжает укреплять до сих пор. Низкий поклон Вам за эту коллективную поддержку. Многажды, когда становилось совсем тяжело, раскрывал я эти листки с подписями и вглядывался в них, как в какую-то волшебную грамоту…» Милый, искренний, он и сегодня будто рядом.

Да простит меня Валентин Распутин за то, что я открыла для читателя несколько строк нашей личной переписки, но они ярко иллюстрируют великого писателя как человека добрейшего, смиренного и благодарного за протянутую руку в тяжёлую минуту.

Владимир Шевченко и его фильмография

Познакомилась я с этим удивительным человеком через его дочь, Ларису Шевченко, живущую в Мельбурне. В то время мне пришлось участвовать в издании 4-го тома «Австралиады», темой которого была работа общественных и благотворительных организаций, история русских людей в Австралии. Материал мы собирали долгие два года, но к моменту издания я оказалась единственным ответственным лицом из всех ранее назначенных в редколлегию и была просто погребена под грудой материала, написанного от руки разными авторами, представленным в виде вырезок из газет и журналов.

Нужно было всё разобрать по рубрикам, отпечатать и отредактировать. Денег на печать не было, однако некоторые богатые люди нашей общины откликнулись, и мы собрали необходимую сумму. Я кинулась искать помощников, и вот в их числе оказалась молодая женщина Лариса Шевченко, блестяще образованная, окончившая МГИМО. Мы с ней не так много взаимодействовали, но чувство взаимного уважения осталось и укреплялось во время наших последующих встреч. Во время одной такой встречи в нашей церкви Покрова в Брансвике она и познакомила меня со своими родителями, Владимиром Ивановичем и Ольгой Николаевной.

Затем, в 2013 году, в Русском доме был организован просмотр его фильма «Царственный Дом Романовых и их эпоха», а в 2017 году — фильма «Всемирно известный и неизвестный Константин Маковский». Я начала понимать, что передо мной настоящий художник своего дела, истинный патриот и глубокий знаток истории. Присутствующие на премьерных показах люди были ошеломлены: столько прекрасного, столько настоящего увидели мы в этих фильмах. Я пригласила Владимира Ивановича с супругой на обед, и ещё с порога он заявил: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет».

Чем больше мы беседовали, тем больше нам казалось, что знали друг друга всю жизнь — настолько близкими оказались наши взгляды и на прошлое России, и на ее настоящее. Постепенно я узнала, что Владимир Иванович служил своей Родине в двух ипостасях: 21 год в органах внутренних дел, организовывая службы охраны государственных библиотек, а по окончании службы — как издатель и редактор исторических книг, а также как создатель исторических фильмов. Первым результатом его изучения истории Российского государства стало иллюстрированное издание «Династия Романовых» с историческими очерками и генеалогическим древом, которое было издано 120-тысячным тиражом в 1991 году впервые в России. Затем были книги для детей, комплект открыток «Русская история в картинах» и много-много еще…

За свой творческий труд Владимир Иванович был награждён в 1997 году главой российского императорского дома Романовых великим князем Владимиром Кирилловичем Владимирской медалью. Он стал настоящим историком и искусствоведом, сотрудничая с издательством «Белый город», создал такие роскошные иллюстрированные книги-фолианты, как, например, «Романовы. Триста лет служения России». История русского дворянства, русская охота, армия, орнаменты, люди Смуты — все переломные моменты русской истории волнуют его и находят воплощение в его изданиях. Это совершенно удивительные книги и по содержанию, и по роскошному оформлению: «Древности Российского государства» — об академике живописи и археологе Фёдоре Григорьевиче Солнцеве; «Народы Российской империи».

Постепенно он осваивает киносъёмку и начинает снимать фильмы — всегда исторического или православного содержания. Его фильмы озвучивает народный артист России Леонид Кулагин, это серия фильмов о первых русских князьях, серия фильмов об истории Смутного времени, фильм о Великой Отечественной войне, об истории украинского народа, о трагической судьбе нашего последнего императора Николая II.

Владимир Иванович заинтересовался моей скромной особой как свидетельницей жизни русской эмиграции в Харбине и на австралийской земле и сделал фильм «По волнам моей памяти. Галина Кучина», который тоже сегодня можно найти в интернете.

Удивляют его неиссякаемая энергия и интерес к самым глубинным явлениям нашей истории, возможность показать нам их с новой стороны и всегда сопроводить свой рассказ великолепным изобразительным рядом.

А я счастлива иметь такого замечательного друга, благодарна ему за внимание, за постоянный контакт и с большим вниманием слежу за его новыми работами. Советую всем познакомиться с его удивительными фильмами, фильмами студии «Владиш», которые мы сегодня можем найти в интернете.

Анатолий Документов

Идёт обычная воскресная служба в нашем храме. Все свои, все знакомые, кроме одной пары. Вероятно, гости из России, приехали навестить друзей или родственников.

Помню, что это был очень приятный день — солнечный, ясный, нежаркий, ласкающий при малейшем дуновении ветерка. Литургия закончилась, традиционное чаепитие тоже не затянулось, люди стали расходиться, и я увидела эту новую пару, неуверенно, как мне показалось, направляющуюся к выходу с территории храма. Я решила спросить их, нужна ли им помощь. В этот момент мы оказались под сенью большого, развесистого дерева. Я представилась, и моментально завязался разговор. Это были Анатолий Николаевич Документов и его супруга Наталия Ананьевна Селиверстова. Они оба пианисты, а Анатолий Николаевич ещё и композитор. Приехали они из Костромы по визе воссоединения семьи.

Когда я спросила их, каким образом они попали в нашу церковь, Анатолий Николаевич сказал, что он открыл телефонную книгу, нашёл «Русские православные церкви» и записал адрес ближайшего храма Святой Троицы. И вот они у нас — до сегодняшнего дня. Как же я воодушевилась тогда! Какое счастье! Ряды культурных людей прибавляются, я сразу поняла, что эти люди готовы служить искусству и здесь, в незнакомой им Австралии… На этой первой встрече под тенью огромного дерева произошло тёплое общение, и, как выяснилось позже, появились влечение и симпатия друг к другу.

У меня рождается много идей, планов, я привожу их к себе домой (в то время у них не было ни рояля, ни автомобиля), я приглашаю их познакомиться с Литературно-театральным обществом имени В. Солоухина, основателем и председателем которого я являюсь, мы строим планы их выступлений. Вскоре я узнаю, что Анатолий Николаевич даёт сольный концерт в Melba Hall.

Скоро наше знакомство перешло в дружбу. Постепенно я поняла, что меня магически влекло к ним не только их высочайшее музыкальное мастерство, но и особый строй их души. Я узнала, что Анатолий Николаевич закончил Московскую консерваторию и аспирантуру по классу профессора Льва Николаевича Оборина и, как композитор, закончил Нижегородскую консерваторию по классу профессора Аркадия Александровича Нестерова, имеет диплом Международного конкурса композиторов в Токио. Им написаны пять опер: полнометражные — «Козьма Минин» и «Тартюф» (по Ж.-Б. Мольеру), две камерные — «Неоконченный этюд», «Пора завершения», и детская — «Неслыханное чудо». Работал в кино с Никитой Михалковым. Много гастролировал как пианист. Имеет два концерта для фортепиано с оркестром, «Симфонические картинки» по А. Н. Островскому, много камерных сочинений — виолончельные, скрипичная, фортепианные сонаты, пьесы для фортепиано, квартет, романсы и песни, а также ряд хоровых сочинений, в том числе духовных. В России он имел успех, многое исполнялось и было приобретено Министерством культуры РФ.

Здесь же, в Мельбурне, они организовали музыкальные классы и начали концертную деятельность. Дали много концертов в Русском доме, играя в четыре руки вместе с Наташей. Кроме того, началась серия благотворительных концертов в пользу нашего храма Святой Троицы. На этих концертах Наталия обыкновенно рассказывает о композиторах, их творчестве, и рассказ этот сопровождается блестящим исполнением музыки. Они познакомили нас с музыкой Бетховена, Россини, Чайковского, Шопена, Моцарта, Римского-Корсакова, Брамса, Грига… И эта просветительская благотворительная деятельность продолжается по сей день.

На больших концертах, таких как День русской культуры или День России, А. Н. Документов выступает постоянно, украшая эти концерты своим мастерством и талантом. Даёт он в Мельбурне и персональные, сольные концерты, снискав известность среди австралийской публики. Им было исполнено десять разных программ, и каждая была посвящена какому-нибудь композитору — Бах и Гайдн, Моцарт, Бетховен, Шуберт, Шуман, Григ, Брамс, Чайковский, Рахманинов. Исполнялись также и свои сочинения. Не могу не поделиться с читателем, что эта чета одаривает меня персональными концертами прямо в моём доме на все знаменательные даты, доставляя несказанное удовольствие моей семье и друзьям. Спасибо за ваш щедрый дар!

Но более всего поразила меня его упорная многолетняя работа над оперой «Козьма Минин». Она не поставлена до сих пор, и он проигрывал мне только отрывки. Это настоящая РУССКАЯ музыка, по глубине которую можно сравнить только с оперой Глинки «Жизнь за царя», да и по сюжету они близки, отражая несгибаемую волю и силу духа русского народа во времена страшных испытаний.

Эта опера в двух действиях и четырнадцати картинах сейчас готова к постановке. Как бы это могло быть интересно и необыкновенно — дать нашим людям услышать через музыку историю родной земли, погрузить их в мир свершений и раздумий великих собирателей русской земли Козьмы Минина и Дмитрия Пожарского. Анатолий Николаевич даже либретто к этой опере написал сам, сделав его по историческим хроникам И. Е. Забелина и С. М. Соловьева и книге П. Берёзова.

Все сочинения Анатолия Документова объединены мотивами народной и духовной музыки, и все сюжеты связаны с историей России, он продолжатель музыкальных и патриотических идей композиторов «Могучей кучки», Свиридова, Гаврилина. В музыке его звучит русская душа. Его опера «Козьма Минин» кажется мне интересной для публики именно теперь, когда Россия переживает трудное, судьбоносное время.

Легендарный Николай Дроздов

Я много слышала о Николае Дроздове, смотрела его замечательные репортажи, но никак не думала, что смогу с ним когда-либо познакомиться. Но вот узнаю внезапно, что в эти рождественские дни, 9 января 2018 года, в Русском доме Мельбурна состоится встреча наших соотечественников с учёным и путешественником Николаем Николаевичем Дроздовым. Оказывается, он приехал к нам вместе с Владимиром Балашовым, представителем Российского географического общества в Австралии, с которым они уже много лет совершают экспедиции по нашему континенту, только на один день в Мельбурн.

Я конечно, не смогла удержаться, очень хотелось увидеть этого легендарного человека. Не знаю, каким чудом оказалось возможным организовать эту встречу, ведь он сообщил только за три дня до приезда, что будет в Мельбурне и согласен прийти в клуб «Эрудит» Русского дома. Я приехала заранее, и что же я вижу — море людей! На встречу пришло около 300 человек, и наш Русский дом не смог вместить всех желающих. Люди сидели на полу, стояли вдоль стен и проходов. Мы открыли все двери, все окна — и эти места снаружи были тоже заняты желающими услышать его.

Сказать, что его все мы хорошо знаем, это неточно. Нужно прямо сказать, что все мы его любим. Да, пожалуй, слово «ЛЮБОВЬ» полнее всего отражает чувства, которые переполняли пришедших на встречу людей. В нём и уважение, и доверие, и восхищение этим необыкновенным человеком, его знаниями, его самоотверженным трудом, его личностью. Он вне политики, вне национальных и возрастных групп, он открыт для всех. У него множество регалий: советский и российский учёный и зоогеограф, доктор биологических наук, кандидат географических наук, профессор МГУ популяризатор науки, общественный деятель, телеведущий и радиоведущий, член совета Русского географического общества, путешественник, актёр, сценарист, писатель и журналист. В этом году путешественник Николай Дроздов решил отметить 50-летие своей передачи «В мире животных» экспедицией в Австралию. В середине этой экспедиции он сделал остановку на сутки в Мельбурне и подарил нам всем настоящий праздник. Он рассказал нам, живущим в Австралии, столько замечательного об особенностях её животного мира, ведь он является и знатоком, и фанатом австралийской природы. Оказывается, даже его диссертация посвящена австралийской пустыне, он изучал её, будучи ещё совсем молодым человеком, проходил практику в университете Монаша.

Он рассказывал нам о своей жизни, о путешествиях и очень-очень много о нашей Австралии. Рассказывал с такой любовью и страстью, что не хотелось расходиться. Добротой, мудростью и любовью одарил нас этот чудесный человек. Напоследок он предложил нам спеть что-нибудь вместе с ним и начал с самой, как он сказал, популярной австралийской песни «Waltzing Matilda», а потом мы пели вместе «Что то замерло все до рассвета», «Подмосковные вечера», и почему-то ощущение близкой Родины не покидало нас — и взрослых, и малышей. Целый час после выступления присутствующие осаждали его просьбами фотографироваться, надписать автограф — и для всех у него нашлись и время, и улыбка, и доброе слово.

А потом мы вместе пили чай в Русском доме и ещё добрых три часа беседовали. О чем? Обо всём. О самом главном.

Глава 3. Мои путешествия

По Западной Австралии

17 февраля 2010 года, в 3 часа дня, Марина и я вылетели в Перт. Полёт был приятный, неутомительный и недолгий. Всего 4 часа. Прямо из аэропорта нас привезли в отель, где мы удобно расположились, приняли душ, поужинали и решили отдохнуть, чтобы быть свежими на следующий день.

В 7 часов утра, после завтрака, нас повезли по городу показать некоторые достопримечательности. Вскоре выехали на дорогу, ведущую во Фримантл. Поездка туда была на автобусе, а обратно мы плыли на небольшом пароходе, и это было восхитительно. День был чудесный, солнечный. Но мы не испытывали жары. Проезжали по реке Swan river. На борту парохода была дегустация вин, а по приезде в Перт нас подвезли к шведскому ресторану на поздний ланч. Еда была бесподобная, не слишком большой ассортимент, но очень вкусная.

Я решила ехать в отель отдохнуть, а Марина пошла прогуляться по городу и вернулась с билетами в театр. Что идём смотреть — не сказала. Сюрприз!!! И действительно, она меня приятно поразила. Оказалось, что Малый художественный театр Санкт-Петербурга привёз на International Art Festival пьесу «Жизнь и судьба», поставленную директором Львом Додиным по книге Василия Гроссмана. В пьесе было занято тридцать артистов. С полной силой и отдачей актёрами были показаны страшнейшие сцены сталинских и немецких лагерей. Личные переживания учёного и его семьи, его матери, которая в продолжение пьесы призывала сына к совести. Её воззвание сопротивляться режиму. Его стремление к науке и в то же время понимание своего долга перед страдающим народом доводили его до безумия. Кульминационный момент его переживаний, когда он получает страшный телефонный звонок от Сталина: «Желаю успеха в вашей работе».

Пьеса шла три с половиной часа с английскими субтитрами. По окончании пьесы зал замер… и вдруг разразился аплодисментами! Вызывали артистов семь раз, если не больше. Я была горда за русских актёров. Вызвать такой резонанс у англоговорящей публики — значит многое.

19 февраля, рано утром, мы выехали на Mankey Mia. Это замечательный курорт на берегу Индийского океана, который вырабатывает своё электричество, но не это важно. Важно то, что утром приплывают дельфины и служащие их кормят три раза. Дельфины приплывают семьями. У них даже есть имена. Трогать их публике не позволяют, а кормить разрешают. Марине удалось покормить их рыбкой. Гордый великан спокоен, никто и ничто его не волнует, он даже позволяет себя фотографировать.

Устроились в отеле. В ресторане на ужине познакомились с нашими туристами и удивились разнообразию акцентов — здесь были англичане, шведы, японцы и, конечно же, австралийцы.

Обслуживающий персонал в основном молодёжь из разных стран Европы. Здесь слышна и чисто английская речь, и английская речь с французским и немецким акцентом. Жара была ужасная. Утро начиналось с температуры 38–40, а к разгару дня — 48–52 градуса! В отеле и в автобусе температура нормальная, так что мы не были изнурены жарой. Кормили нас везде очень хорошо. В основном мы старались есть рыбу или просто салаты, но пост соблюдать было трудно. После завтрака мы отправились в Denham Shark Bay Western Australia. Замечательных омаров мы ели в ресторане, стены которого были облицованы мелкими ракушками, которые на дне океана складываются в твёрдую массу, приобретая твёрдость камня или кирпича.

В Shark Вау мы увидели необыкновенное чудо природы — строматолиты, которым 3,5 миллиарда лет. В Австралии эти строматолиты самые большие и самые старые в мире.

Дальше едем в Kalbari. Красота неописуемая! Едем по взморью, море спокойное, волны разбиваются о камни и белой пеной рассыпаются одна за другой, создавая восхитительную картину величия природы. Проезжаем на озеро Pink lake. Оно действительно розовое. Трудно понять, но это так.

Murchison river и скалы с причудливыми формами — то окна, то мост, просто захватывает дух! Не нужно ехать в Италию на Капри. Чудеса творения у нас здесь, в Австралии. Закат солнца — это необыкновенная красота. Перламутрово-оранжевый, почти красный шар солнца утопает в воде, а перед закатом я увидела серебристо-перламутровое небо. А наутро мы увидели ещё одно чудо природы — Pinnacles. Температура плюс 50 градусов.

В понедельник отдыхаем в Перте. Марина ушла в город, вернулась с кучей покупок, а я отправилась в картинную галерею на выставку Мак-Габена. Я его очень люблю, он один из моих любимых австралийских импрессионистов. Затем я пошла в музей, «познакомилась» с динозаврами, с ехидной, змеями, дикими кошками и первыми поселенцами Западной Австралии.

Вечером у нас была очень приятная встреча с родственниками Толмачёвых. Абсолютно очаровательный район… Набережная искусственного озера, окружённого красивыми домами и ресторанами. Потрясающая картина. Тишина, закат солнца, и с наступлением темноты весь берег этого озера освещается огоньками. Красота неописуемая, особенно когда находишься в ресторане с приятной компанией своих друзей, хорошей закуской и отличным вином. На следующий день едем в тур по Mapgaret River. Первая остановка — Vinery Xanadu. Дегустация вин, купили подарки Серёже и Джино. Потом едем в National Park. Смотрели птиц, держали на руке страшных хищников и фотографировались с ними, проезжали по красивейшему лесу. Мне напомнил этот путь наше русское разнолесье. Увидели огромные (уму непостижимо) многовековые деревья, а затем пещеру!

Это неописуемое впечатление. Дойдя до последней площадки, я даже не подозревала, что Марина волновалась за каждый мой шаг. Описать пещеру невозможно, нужно видеть.

Следующая незабываемая остановка была в Mount Scot, там мы увидели необычный памятник — HMAS Sydney II Memorial. Это был необыкновенно красивый памятник в виде серебряного кружевного купола. Конструкция эта представляет собой разрезанный пополам огромный шар, и линия разреза держится на шести колоннах. Но само фантастическое кружево купола как бы соткано всё из летящих чаек и производит магическое впечатление. Необыкновенное чувство овладело мною, никогда я не испытывала подобного волнения при виде памятников или монументов.

Позже мы узнали историю этого памятника. Он был заложен в память о корабле HMAS Sydney, погибшем без следа в Южном океане, на западном побережье Австралии, 57 лет тому назад и унёсшем с собой жизни 645 человек. Говорят, что во время закладки памятника огромная стая чаек налетела на собравшихся. По преданьям моряков, чайки — это души погибших, они летают между небом и водой, не дают нам забыть их. Видимо, в момент открытия они прилетели выразить свое одобрение дани памяти погибших людей.

Этот купол душ произвёл на меня неизгладимое, магическое впечатление, хотя тогда я ещё не знала истории этого монумента. Почему такое яркое впечатление? Поразила меня и бронзовая фигура женщины, стоящей с левой стороны монумента и смотрящей в просторы моря в ожидании близких.

Наутро за нами прислали водителя, и мы с Мариной маленьким автобусом были доставлены к пароходу на пристани в Фримантле. Наш пароход Pacific Sun небольшой, довольно старый. Декор парохода — ардеко. Удивительные зеркала с изображением Нептуна, морских волн, колонны и гранитный пол — всё переносит нас в период 50-х и начало 60-х годов, что мы застали, приехав в Австралию. С каютой нам повезло: она предназначена для четырёх человек, а нас только двое, очень удобно и просторно. Мы провели время на корабле с большим комфортом.

Меня немного удивила публика. Здесь и семьи с маленькими детьми и подростками, здесь и люди среднего возраста отдыхают, используя свой отпуск, и пожилые люди, как я. Что меня поражает и с чем я не могу смириться — это небрежность и разгильдяйство в одежде. Понятие о красоте и изяществе абсолютно отсутствует, не существует. Осталось только стремление к удобству. Даже элементарное понятие о приличии в одежде абсолютно отсутствует. Когда видишь молодёжь в коротких майках вне зависимости от габаритов фигуры, открывающих голые животы, а мужчин в безобразных штанах с рядом карманов, обезображивающих фигуру мужчины, становится страшно. Трудно представить, что молодой человек или девушка с определённым уровнем интеллигентности не посмотрит на себя в зеркало и не поймёт, какую часть тела нужно прикрыть и какую показать. Удобство и мода взяли верх над разумом. Достоевский говорил: «Красота спасёт мир», а Рерих повторил его слова. На какое же спасение мира мы можем рассчитывать, если понятие о красоте напрочь ушло из понимания молодёжи? Страшно!

По святым местам России

29 июня 2010 года наша группа паломников отправилась по святым местам России. Организатором паломничества был протоиерей Гавриил Макаров, настоятель Свято-Николаевского собора в Брисбене. В общей сложности паломников было 34 человека из четырёх городов Австралии: Брисбена, Сиднея, Мельбурна и Аделаиды.

Все мы встретились и познакомились в аэропорту Бангкока. У меня оказалось несколько человек знакомых, но очень скоро все стали близкими и дорогими, по-видимому, потому что нас объединяла одна цель — вера и желание прикоснуться к святыням России. Для многих это была первая такая поездка.

В Москве нас встретил Андрей Борисович Ефимов, доктор физико-математических наук, профессор, заместитель декана миссионерского факультета Свято-Тихоновского гуманитарного университета, и молодая девушка, студентка вышеуказанного университета, Екатерина Фигуркова. Андрей Борисович и Катя сопровождали нас на протяжении всего путешествия, неся нелёгкую работу по исполнению очень напряженного графика путешествия. На всех остановках в отелях нужно было предъявлять паспорта, оформлять жилье, даже если останавливаться приходилось на несколько часов ночного отдыха, весь багаж, которым были обременены все без исключения, нужно было выносить из автобуса или поезда и вносить в отель. Вот тут я почувствовала помощь и доброту людей. Несмотря на то, что средний возраст паломников был довольно солидный, я была самой старшей в группе, одна, с огромным чемоданом и несколькими сумками. Я испугалась: «Как я справлюсь?» Однако вижу, что мой чемодан везёт Андрей Борисович, на переходах и ступеньках подаёт руку помощи, и так во время всего путешествия. Помогали друг другу все без исключения. Даже молодой мальчик Киприян лет двенадцати тоже помогал спуститься по ступенькам автобуса. Это было очень трогательно.

Прилетели в аэропорт Домодедово. Загрузили нас вместе с багажом в автобус и, сделав небольшую экскурсию по городу, повезли в ресторан на обед. После обеда по совету Андрея Борисовича нас привезли в лес, а водитель при въезде в этот потрясающей красоты разнолиственный лес угощал нас свежей клубникой. Длинная аллея привела нас в Серафимо-Знаменский женский скит в Домодедовском районе у села Битягово. Этот скит занимает особое место среди монастырей Подмосковья. Его история связана с двумя очень яркими историческими личностями — схиигуминьей Фамарью (грузинская княжна Тамара Александровна Марджанова или Марджанишвили) и великой княгиней Елизаветой Фёдоровной.

Посещение Серафимо-Знаменского женского скита было нашим первым шагом к познаванию истории монастырей, обителей и храмов на нашей многострадальной родине.

После посещения скита едем в аэропорт, чтобы лететь в Екатеринбург.

К этой поездке я немного подготовилась. Мои родственники по маминой линии (Антоновы) живут в городе Миассе, а родственники по линии Волеговых, моего папы, живут в Екатеринбурге. Я сообщила моим родным в Миассе и в Екатеринбурге о нашей программе. К восьми часам утра приехал мой племянник Юра с женой Таней, своим зятем Андреем и его дочкой Машей. Мама Машеньки, Алёна, приехать не могла из-за работы. Сейчас из-за экономического краха, который постиг мир и Россию в том числе, люди боятся потерять работу. Итак, долгожданная встреча, объятия, поцелуи, но время терять нельзя.

Едем в Храм на Крови. Этот храм-памятник возведён во имя Всех святых, в земле Российской просиявших, на месте убиения святых Царственных страстотерпцев. Храм поражает своим величием. Место позора и трагедии России преобразовалось в дом Божий, и появляется надежда, что по молитвам Всех святых, в земле Российской просиявших, Русь вернёт себе имя «Святой». Перед храмом великолепная скульптура К. Грюнберга — крест и император Николай II со своей семьей. Туда я ехала без особых эмоций, без настроенности на что-то возвышенное, святое. Ехала просто с интересом верующего человека увидеть вновь выстроенный храм и вспомнить тернистый путь Царственных мучеников. Но когда я зашла в храм, у меня слёзы хлынули градом, хотя я ещё ничего не успела увидеть, кроме иконостаса изумительной красоты, паникадила и огромной иконы Царственных мучеников на правой боковой стене. В храме пусто, только на боковом клиросе батюшка исповедует молодую женщину. Сверху доносится песнопение. Я взволнована, мысли путаются, но одна ясно и упорно звучит во мне: «Не получил славу земную, получил славу небесную». Эта мысль не оставляет меня. Если я приняла канонизацию царской семьи в 2000 году умом и сознанием, в послушании решению Церкви, то сейчас я приняла её сердцем.

Внутреннее пространство верхнего храма поражает светом, лёгкостью и высотой. Блеск белого, дымчато-розового и бледно-зелёного мрамора создаёт свежую, лёгкую атмосферу. Мягкие переливы красок дивных икон придают особую прелесть красоте храма. Огромная высота купола и тяжёлые золотые паникадила с двуглавыми орлами не нарушают общей светозарной гармонии в храме. С высоты купола простирает свои руки Богородица — Оранта (молящаяся). С высоты другого купола — Христос Пантократор. Здесь, где пролилась кровь святых Царственных страстотерпцев, где была предпринята попытка окончательного разрушения России, совершился акт покаяния и началось возрождение российских традиций. Даже самая бурная фантазия и смелое воображение не могли бы представить того, что произошло и происходит в России за последнее время. Тысячи и тысячи людей стекаются в этот храм, прося — кто о заступничестве, кто о прощении, а кто с тем, чтобы отдать дань уважения этому чудо-храму, построенному в течение трёх лет.

Прикладываемся к мощам преподобного Серафима Саровского, к иконе Пресвятой Богородицы «Троеручица», пребывавшей в Ипатьевском доме во время заточения царской семьи. Икона была привезена из Канады и в день освящения Храма на Крови передана О. Н. Куликовской-Романовой в храм. На этом торжественном акте в Екатеринбурге её сопровождало более двух тысяч человек. Я помню эту небольшую тёмную икону, которая лежала на аналое, и каждый, подходящий к кресту, мог свободно её взять. Так и случилось. Приехав в Австралию, я услышала в сводке новостей, что икона украдена. Однако в очень скором времени она была возвращена в храм, и сейчас она стоит в застеклённом киоте.

Далее едем в мужской монастырь в честь святых Царственных мучеников. В невероятно короткий срок здесь были построены кельи, братский корпус и семь храмов: храм Царственных страстотерпцев, храм во имя преподобного Серафима Саровского, третий храм во имя святого преподобного Сергия Радонежского, надвратный храм в честь Иверской иконы Божией Матери «Умиление», храм во имя святителя и чудотворца Николая, архиепископа Мир Ликийских, и храм в честь иконы Божией Матери «Державная». 10 февраля 2003 года архиепископ Викентий совершил закладку первого камня в основание нового храма во имя святого Иова Многострадального. 19 мая, в день рождения святого страстотерпца царя Николая II, крестным ходом был торжественно перенесён в монастырь крест-мощевик, принадлежавший царской семье. Появились и другие святыни — Фёдоровская икона Божией Матери и икона Николая Угодника, тоже принадлежавшие царской семье.

Мы сразу направились к Ганиной Яме, куда были сброшены Царственные мученики. Там стоят большой крест, лампада и уйма цветов. Отец Гавриил отслужил акафист, паломники вознесли горячие молитвы и с чувством глубокой скорби пошли осмотреть другие храмы.

Хочется закончить эту страницу словами преподобного Серафима Саровского, который пророчествовал: «Будет царь, который меня прославит, после чего будет великая смута на Руси, много крови потечёт за то, что восстанут против этого царя. Ангелы не будут успевать брать души, все восставшие погибнут, а Бог царя возвеличит». Как сбылись эти слова! Всматриваюсь в лица и вижу благочестивых, верующих людей. Сердце сжимается от тоски и осознания случившихся злодеяний и в то же время радуется и ликует от того, что идёт возрождение. Верю, что Россия воспрянет!

Вот здесь, гуляя по тропинкам монастыря с моими родственниками, я вновь прикоснулась к своим уральским корням. Родилась я в Китае, так почему же в России я чувствую себя как дома? Таня привезла с собой полный обед: и обязательный компот, и квас, и салаты, и курочку, и сладкое — в общем, всё, о чём только может мечтать путешественник-паломник. Однако самое трогательное было то, что она заметила, что я без носок и немного стёрла ногу, и в руке у неё вдруг появились носочки на выбор! Это меня спасло от возможной травмы.

Встреча была очень приятной. Юра привёз мне акварель Храма на Крови, а другую, написанную маслом, пришлёт позже, потому что она ещё не высохла. Он очень талантливый художник и резчик по кости и дереву. Совмещает искусство с работой на машинном заводе, с семейными обязанностями и очень воодушевляет внуков в развитии их способностей. Маша хороша в живописи, занимается музыкой.

На следующий день мы ездили в Алапаевск. Две нити на сегодняшний день связывают Алапаевск с мировой культурой: Романовы и Чайковский. Гениальный русский композитор прожил здесь подростком два года, когда его отец был главным управляющим Алопаевскими железоделательными заводами. В особняке, где композитор писал свои первые сочинения, в 60-е годы открыли музей. Сохранились даже рукописи и рояль, к которым прикасался композитор.

Алопаевск же является местом зверской трагедии для великой княгини Елизаветы Фёдоровны и князей царской семьи: Владимира Палей, трёх сыновей великого князя Константина Константиновича, Иоанна, Константина и Игоря, а также великого князя Сергея Михайловича. С ними вместе принял мученическую смерть Фёдор Михайлович Ремез — секретарь великого князя Сергея Михайловича.

Первой остановкой в Алопаевске была Напольная школа, где прошли их последние дни.

Немолодая женщина, очень скромно одетая, тихим голосом проникновенно рассказывала о последних днях царственных узников, проведённых в стенах этой школы. Ясно помню начало её рассказа: «Мы находимся в школе, которая была основана по указанию императора Николая II для обучения неграмотных. Как видите, царь стремился к уничтожению безграмотности в стране…» Она подробно и с чувством глубокой скорби рассказывала о том, как проводили последние дни своей жизни узники, как Елизавета Фёдоровна попросила дать им кусочек земли, где они выращивали овощи и цветы, как они, работая на этом кусочке земли, создали уютный уголок, как они трудились и молились, как жители Алапаевска часто смотрели на узников. Вначале им разрешали гулять, ходить в церковь. Жили они одной дружной семьёй, в которой царила любовь. Глядя в окно на этот кусочек земли, обработанный узниками, легко представить и прочувствовать ту гармонию и душевный настрой, который царил среди них. Речь женщины мне напомнила тихое журчание ручейка. Тихо, спокойно, благоговейно она открывала страницу за страницей книги последних дней их жизни, пока не подошла к роковой дате — 17 июля, когда совершилось ни с чем несравнимое злодеяние. Узники сознательно готовились к смерти и просили Господа укрепить их, и чтобы их тела не остались на поругание коммунистам, а были бы с честью похоронены православной церковью. Только после того, как Белая армия адмирала Колчака заняла Екатеринбург и Алапаевск, была найдена шахта, а было это в октябре — с 8-го по 11-е. Тела мучеников после медицинского осмотра были обмыты, одеты в белые саваны, положены в простые деревянные гробы и 18 октября поставлены в кладбищенскую церковь для совершения панихиды. На следующий день с многочисленным духовенством процессия двинулась в Троицкий собор, где были отслужены литургия и отпевание мучеников.

Народу было так много, что храм не мог вместить всех. Стояли на площади, и длинной и долгой вереницей шёл народ прощаться. Народ рыдал. После прощания гробы на руках были перенесены в склеп, который находится с правой стороны алтаря, и там они пребывали год. Когда Красная Армия стала наступать, возникла необходимость перенести останки в безопасное место. Получив разрешение от адмирала Колчака, отец Серафим, игумен Серафимо-Алексеевского скита, с помощью двух послушников поставил восемь гробов в товарный вагон Восточно-Сибирской дороги и отправился по направлению к Чите. Путь был долгий, трудный, и только в августе отец Серафим с помощью русских и японских офицеров доставил гробы в женский Покровский монастырь. Но и здесь тела мучеников не нашли упокоения. Надвигался красный террор, и лютой зимой тела мучеников направились к границе Китая, перенеся невероятные трудности, достигли Пекина и были встречены начальником Русской духовной миссии, архиепископом Иннокентием. Советские банды на границе с Китаем напали на поезд и хотели сбросить гробы. Сбросили гроб великого князя Иоанна, но китайские власти подоспели вовремя и остановили это возмутительное кощунство. Гробы были временно поставлены в склеп, пока не был сооружён склеп у храма преподобного Серафима Саровского. Во время «культурной революции» в Китае миссия была закрыта, а кладбище превращено в парк. Таким образом, могилы князей были утеряны, но сейчас, когда восстановились хорошие отношения между Россией и Китаем, последний обещает полное содействие в нахождении могил.

Стараниями Виктории, сестры великой княгини Елизаветы, гробы великой княгини и келейницы Варвары были перевезены в Иерусалим, в храм Святой Магдалины. Во время всего длинного пути от Пекина до Иерусалима при гробах неотлучно находились отец Серафим, два послушника и члены следственной комиссии Н. А. Соколова и А. П. Куликов.

Так много и подробно хочется написать об этих страшных днях нашей истории, но приходится ограничивать себя, чтобы не выходить из рамок отведённого места для публикации.

Дальше мы едем в Троицкий собор. В советские времена там была пекарня, а в 90-е годы он был передан церкви. Экскурсовод рассказывает нам о том, как она встретила на руинах этого собора, среди щебня и камней, человека — немолодого, с седыми вьющимися волосами. Представился он просто — Иван Данилович. Он с энтузиазмом говорил, что этот собор будет скоро восстановлен. Ей показалось это невозможным, несбыточным, но он оказался прав. Собор восстановлен, роспись закончена, осталось в какой-то части собора положить пол. Иван Данилович играл важную роль в восстановлении Алапаевска — не только храмов, но и многих культурных центров, за что получил много наград от патриарха Алексия II. Он сам лично со своей супругой уже в престарелом возрасте клал крышу на одном из храмов.

Далее мы едем на место убиения узников. Там стоят часовня и Поклонный крест. День был тёплый, солнечный, радостный, если бы не напоминание об этой страшной трагедии. Но радостно было, потому что мы смогли прикоснуться к святым мученикам и помолиться на месте их зверского убиения. Отец Гавриил служил акафист, и тихое пение паломников поднималось ввысь с их молитвами.

Вернулись в Екатеринбург, где у меня предстояли встреча и знакомство с моими родственниками по папиной линии Волеговых. Только благодаря интернету сын моего племянника, с которым у меня предстояла встреча, нашёл Волеговых. Нашёл папину книгу «Воспоминание о Ледяном походе», а потом нашёл и меня по моим воспоминаниям «Минувшее развёртывает свиток».

И вот сегодня вечером мы встречаемся на территории Нового Тихвинского монастыря, который примыкает к нашей гостинице. Подъезжаем на автобусе, я выхожу и вижу: стоит мужчина лет шестидесяти в светлых джинсах, подтянутый, спортивный, в белых туфлях и солнечных очках. Я сразу обратила своё внимание на него, заметила лёгкую улыбку, и моментально мы оказались в объятиях: «Игорь!» — «Галя!» Мы сразу узнали друг друга. Неподалёку в парке на скамье сидели его жена и дочь, а вскоре пришла его сестра Галина. Вот тут, в Екатеринбурге, после десятилетий полного незнания о семье благодаря современным технологиям узнаём, что у нас целая плеяда Волеговых на Урале и моя двоюродная сестра в Москве. Встреча была очень приятной. Все они приехали прямо с работы. Когда я спросила о роде их занятий, они ответили, что все, то есть Игорь, его жена Валя, дочь Лена, сестра Галя, работают в научной сфере, связанной с математикой. У всех два высших образования. Игорь работает на руководящем посту на каком-то предприятии. Вообще, то окружение, с которым я в России сталкивалась, все были с двойным высшим образованием. Они не так обеспечены материально, как мы (я говорю о своих родственниках), но в сравнении с ними я считаю себя неучем.

Игорь передал мне дополненное семейное древо, благодаря которому я получила некоторые уточнения о семье и роде занятий предков моего отца. Хотелось мне, чтобы родственники моей мамы и папы встретились, но обстоятельства не позволили. Тем не менее знакомство произошло по телефону и по интернету. Я очень рада, что нашла свои корни, и с чувством полного удовлетворения передаю семейное древо Антоновых и Волеговых своей дочери Марине.

Из Екатеринбурга едем в Санкт-Петербург и, не заезжая в гостиницу, прямо едем в Царское Село. Екатерининский дворец, как всегда, поражает своей красотой. Фасад дворца сияет великолепием своего убранства. Наличие золота особенно поражает в интерьерах дворца. Золотая анфилада связала единой цепью все залы дворца, созданные гением Растрелли. Не только стены дворца, но и двери украшены золочёной резьбой. Янтарная комната тоже входит в Золотую анфиладу. Описать красоту этой комнаты трудно. Красота необыкновенная. Я чувствовала себя как бы находящейся в большой янтарной шкатулке, обогретой теплом, исходящим от янтаря.

Дальше едем к Александровскому дворцу. Это постоянная резиденция последнего императора Николая II и его семьи. Они прожили в этом дворце двенадцать лет, вплоть до ссылки в Сибирь.

С трепетом вхожу в Александровский дворец. Ведь это был дом августейшей семьи, там царили любовь, радость и в то же время страдания из-за неизлечимой болезни наследника Алексея. Страдания матери императрицы Александры Фёдоровны мы видим в её глазах на всех картинах и портретах. Кабинет императора отличается невероятной скромностью: письменный стол, в нише портрет императора Александра III, отца Николая II, бильярдный стол, тренога для фотографического аппарата, по стенам — диваны, качалка, столики для газет и журналов. Всё очень просто.

Возвратившись в Питер, в 18:00 отплываем на Валаам. По Ладожскому озеру подплываем к центральному острову Валаамского архипелага. Дух захватывает: обрывистые гранитные скалы, дремучие леса и величественный Спасо-Преображенский монастырь, история которого насчитывает не одно столетие. По преданию, Андрей Первозванный, просвещая славян и скифов, дошел до Валаама, разрушил бывшие здесь языческие капища и установил каменный крест. Всех скитов на Валааме насчитывалось тринадцать. Но только с декабря 1989 года на Валааме возобновилась монашеская жизнь. Сейчас Валаамский Спасо-Преображенский монастырь является ставропигиальным. С 2009 года священноигуменом Валаамского монастыря являлся патриарх Кирилл. Расскажу о паломниках. После всех волнений и проблем с багажом в конечном итоге мы оказались на корабле «Великий Новгород». Корабль невелик, но мне кажется, что все были уже довольны, что «приземлились», хотя это слово не подходит, так как мы оказались на воде, а не на земле. Здесь получили заслуженный отдых, собрались на ужин, ближе познакомились с нашим экскурсоводом Еленой. Всё начиналось с молитвы — и перед вкушением пищи, и после. За столом, как это всегда случается, общались, знакомились. Вечером на палубе был концерт классической музыки — скрипка и виолончель, а на следующее утро — долгожданная экскурсия по Валааму.

Нас разделили на две группы и дали нам двух экскурсоводов. Я попала к Ивану. Это молодой семинарист Петербургской духовной семинарии с очень хорошими манерами, с приятной открытой улыбкой, и одет он был, в отличие от нас, очень опрятно и, я бы сказала, элегантно. Привёл он нас в Воскресенский скит. Провели обзорную экскурсию по территории монастыря, осмотрели каре, которое заключает в себе кельи, помещения для паломников и хозяйственные постройки. Удовлетворённые видимым, горим желанием поехать в Коневский скит. После обеда уже на маленьком кораблике едем в этот скит, расположенный на берегу Коневского озера. Это место считается одним из самых красивых мест Валаама. Храм в честь Коневской иконы Божией Матери и жилые помещения на берегах Коневских озёр были восстановлены в 2003 году. Была очень приятная прогулка, Ладожское озеро было тихим, чайки сопровождали нас до самого берега, солнце обогревало своими тёплыми, не палящими лучами. Было время для осмысления видимого и для подготовки к новому восприятию духовной жизни, царящей на Валаамском архипелаге.

Следующий день я ждала с нетерпением, думаю, что многие тоже разделяли моё чувство предвкушения чего-то необыкновенного, поедем в храм на литургию, а вечером в одной из комнат на пароходе отец Гавриил исповедовал желающих. Вступаем в Свято-Преображенский собор. С чувством благоговения прикладываемся к Валаамской иконе Божией Матери, затем направляемся к мощам преподобных Сергия и Германа, основателей монастыря. Идёт литургия. Прислушиваюсь к хору и слышу голос знакомого тенора. Действительно, перед самым причастием с клироса спустился Дима, и эта короткая встреча вернула воспоминания о встрече в Мельбурне. Валаамцы в составе пяти человек с большим успехом пели на концерте Дня русской культуры в прицерковных залах, и мы принимали их у себя дома.

После литургии нас пригласили на концерт в небольшой храм, который в данный момент находился на реставрации, но для паломников поставили скамейки, и мы с огромным удовольствием прослушали несколько духовных произведений. Тут я встретила ещё одного знакомого — Олега, обладателя замечательного баритона. Он, зная, что я буду на литургии, приготовил два диска мне в подарок. Хотелось увидеть Мишу — бас, но он приедет в день нашего отъезда.

Прогулка по территории была исключительно интересной. Среди высоких деревьев в глубине леса расположены скиты и поклонные кресты, часовни. Мы посетили Скит преподобного Александра Свирского. Он жил в пещере, в которую мы благоговейно заходили и молились. Перед пещерой стоит поклонный крест, к которому паломники взбирались по каменным ступеням, чтобы приложиться к нему. Узнали о жизни преподобного и услышали о тех чудесах исцеления, которые люди получали у его мощей. С глубокой верой шли поклониться святому и помолиться, неся свои радости и горе, ища утешения и исцеления. Священник открыл для нас раку, поднял стекло, чтобы мы могли приложиться к руке и ноге святого. Люди благоговейно прикладывались и молились.

Я думаю, что не я одна, наполненная духовной радостью, с новыми силами отправилась в Тихвинский монастырь, в котором находится главная святыня — Тихвинская икона Божией Матери. Происхождение монастыря напрямую связано с чудотворным образом Богородицы, по преданию, написанным апостолом и евангелистом Лукой. Икона исчезла из Константинополя и по воздуху в сиянии явилась сначала морякам над Валаамскими островами, а затем, в 1383 году, над берегом реки Тихвинки. По молитвам духовенства и верующих икона сошла на руки молящихся. Сразу начали строить храм, а затем монастырь. И вот под звон колоколов наш автобус прибыл в Успенский монастырь. Нас встретила молодая женщина-экскурсовод, которая с энтузиазмом стремилась рассказать нам историю возникновения монастыря во всех подробностях, а мы с нетерпением стремились войти в храм и приложиться к святыне, которая только в 2004 году была передана американской епархией России. После долгих лет советского беспредела и разрушений святынь она была перевезена в Псков, затем в Латвию, из Латвии в Америку, где тщательно хранилась в Чикаго. По завещанию епископа Иоанна, хранителя этой иконы, она должна была возвратиться в свой дом, в Тихвинский Богородичный Успенский собор, только тогда, когда рухнет советская власть и разрушенный ею монастырь будет восстановлен для возвращения святыни. И этот долгожданный день наступил. Икона совершила весь путь, останавливаясь во многих городах России. Её сопровождали тысячи и тысячи людей. Она была встречена в Москве патриархом Алексием II в Храме Христа Спасителя, затем в Петербурге и наконец у себя дома, в маленьком Тихвине.

Приехав в этот монастырь, как я уже говорила раньше, мы стремились попасть в храм, а во дворе велись активные садовые работы. Теперь я поняла, что это была активная подготовка к празднованию годовщины явления иконы над Ладожским озером. Это событие отмечается 9 июля, а мы приехали 6 июля. Вся территория монастыря ухожена, все постройки, принадлежащие монастырю, отреставрированы. Садовники работают в саду, косят траву, поливают цветники, чистят дорожки. Видно было, что готовятся к предстоящему торжеству.

Из Тихвинского монастыря едем в Петербург. Приехали поздно. Устали. Поместили нас в гостиницу, и всё было бы сносно, если бы не пришлось идти с чемоданами по коридору, как мне показалось, целый километр или даже больше. Но усталость как рукой сняло, когда получила сообщение от Валеры Ахунова, который просил позвонить срочно по телефону. Он и Лёня с Ирой ждали меня утром, а мы приехали поздно вечером. Я отрываюсь от группы и встречаюсь с друзьями.

Санкт-Петербург. Среда, 7 июля. Литургия в Иоанновском монастыре на Карповке. «Как Ноев ковчег среди бушующего моря городского соблазна, стоит Свято-Иоанновский монастырь в Санкт-Петербурге. Сюда, к гробнице батюшки Иоанна Кронштадского, приходят те, кто хочет хотя бы на несколько минут забыть тяготу земную, укрепить веру и надежду», — такими словами начинается описание монастыря. Великому молитвеннику и светильнику церкви отцу Иоанну Кронштадскому монастырь обязан своим возникновением. Пришли сюда и мы.

Строительство монастыря началось в 1900 году. В 1923 году обитель была закрыта, но через десятилетия страданий, забвения и запустения монастырь возродился в 1989 году. Тысячи паломников стекаются со всего мира, чтобы помолиться святому угоднику и приложиться к его святым мощам.

После литургии паломники направились в Кронштадт посетить квартиру, в которой жил отец Иоанн. Я в этот и следующий день отделилась от группы, чтобы встретиться со своими друзьями, и получилось так, что мой друг В. М. Ахунов привёз меня в Кронштадт в то самое время, когда наша группа паломников была в квартире отца Иоанна. Очень приятно было находиться в комнатах святого, казалось, очень близкого нам, несмотря на то что история отделяет нас как от святого Иоанна, так и от царской семьи на целое столетие. После посещения квартиры отца Иоанна Валера повёз меня показать Кронштадт. Храм, к сожалению, был закрыт и стоял в лесах. По-видимому, приступили к полной реставрации. Время, проведённое с моими друзьями в Петербурге, незабываемо, как всегда. Об этом я напишу позже.

Блаженная Ксения. Впервые я была на Смоленском кладбище в 1974 году, ещё до прославления святой. Часовня была закрыта и недоступна для посетителей. В какой-то период времени там старались сделать мастерскую, но рабочие по непонятным, необъяснимым причинам работать не смогли. Сейчас же часовня открыта, стоит нескончаемая очередь посетителей, почитающих блаженную Ксению. Люди стараются войти в часовню, чтобы помолиться и поставить свечу. Сделать это трудно. Все подсвечники заняты, и пламя горящих свечей уносит пламенную молитву ввысь. Из-за большого наплыва людей икона блаженной Ксении стоит вне часовни, и подсвечники не вмещают принесённых свечей.

Следующая остановка в одном из величайших музеев мира — Эрмитаже. Основу музейного комплекса составляют пять исторических зданий, включая Зимний дворец — резиденцию русских царей. Эрмитаж хранит около трёх миллионов экспонатов. Среди сокровищ Эрмитажа работы Леонардо да Винчи, Рафаэля, Микеланджело, Тициана, прекрасные коллекции произведений Рембрандта и Рубенса, большое собрание картин импрессионистов и постимпрессионистов. Описать богатство его собраний невозможно.

Казанский собор — наша следующая остановка. Сейчас я вспоминаю чудовищную картину, когда в 1974 году я была в Казанском соборе, который в те жуткие времена безверия был Музеем истории религии и атеизма. Помню, с каким тяжёлым чувством я зашла в собор, увидела людей, читающих на стендах и стенах антирелигиозные лозунги и фразы известных людей, бесстыдно вырванные их контекста. Видела и слышала пагубные антихристианские объяснения экскурсовода, которая вела пионеров. Сердце моё замирало от ужаса. Что внедряли в юные сердца детей и подростков «великие вожди красного террора»! Теперь, отбросив грустные мысли о прошлом, захожу в этот замечательный собор, построенный по проекту Воронихина. В 1990 году Казанский собор был передан церкви и возрождён. Главной святыней собора является Казанская икона Божией Матери, которая после долгих странствований, после восстановления Казанского собора была возвращена на своё место и находится в иконостасе собора. Перебирая в памяти свои впечатления, сравнивая экскурсию по Музею атеизма и посещение восстановленного собора, я с радостью могу сказать, что никакая тёмная сила, никакой красный террор не убьют веру в душе русского человека. С надеждой думаю, что те дети, которым в музее навязывали идеи атеизма, теперь, повзрослев и осмыслив жизнь, стали верующими людьми.

Исаакиевский собор своим появлением обязан Петру I, потому что царь родился в день Исаакия Далматского. Убранство собора поражает красотой. Малахитовые и лазуритовые колонны иконостаса, росписи известных художников — всё говорит о величии храма.

Далее едем в Петропавловскую крепость. Это уникальный образец русского оборонительного зодчества начала XVIII века. В этом архитектурном ансамбле соединилось несовместимое — суровая мощь и монументальное величие с лёгкостью изумительного собора святых апостолов Петра и Павла, на шпиле которого на недосягаемой высоте парит над городом ангел — символ Санкт-Петербурга и его хранитель. В 1733 году, в престольный праздник Петра и Павла, здесь был освящён собор, построенный по проекту архитектора Трезини, который стал усыпальницей российских императоров.

Невозможно не восхищаться красотой храма Спаса на Крови, построенного на месте смертельного ранения императора Александра II его сыном, императором Александром III. Строительство храма продолжалось 24 года. Храм не являлся приходским и не был рассчитан на массовое посещение. В нём проводились отдельные службы, посвящённые памяти Александра II. Храм включает в себя обширнейшее собрание русской мозаики того времени, богатую коллекцию самоцветов, ювелирной эмали, цветных изразцов, отличающихся высоким мастерством исполнения. Внутреннее убранство храма поражает своей красотой. Все иконы выполнены в мозаичной технике, которая знаменует начало нового этапа в развитии русского мозаичного искусства. Паломники были потрясены увиденным.

Затем посетили Александро-Невскую лавру. Это первый монастырь Петербурга, основанный Петром I в 1710 году. Приложились к мощам Александра Невского, но увидеть кладбище Лавры не удалось.

Побывали в Петергофе с его знаменитыми фонтанами, парками, Екатерининским дворцом и Монплезиром. Прогулялись по Нижнему парку, расположенному по берегу Финского залива, с павильонами, шуточными фонтанами Петра I. Уставшие, но, удовлетворённые, вернулись в город и после ужина выехали на поезде в Псков.

Псков — один из древнейших и красивейших городов России. Многое из того, что лежит в основе российской государственности и национальной культуры, берёт начало на псковской земле.

Приехали мы в Псков рано утром, разместились по своим комнатам и после завтрака направились в Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь. Обитель находится на дне глубокого оврага и является неповторимым историко-православным центром, а также неподражаемым архитектурным ландшафтным ансамблем. Она особенно хороша на фоне безоблачного неба. Бурная растительность, деревья и кусты самых разнообразных цветов — от ярко-зелёных до золотистых. Огромный многовековой дуб и беседка с источником святой воды. Люди толпятся, чтобы накачать воды, напиться и унести домой. Видно, что делают это с глубокой верой.

Один из монахов повёл нас в пещеры, где мы с маленькими свечками в руках медленно продвигались, пытаясь прочитать на стенах пещеры имена захороненных людей. Выйдя из пещер, любовались красотой ландшафта, пили святую воду из колодца и с нетерпением ждали разрешения посетить Успенский храм, который был в состоянии реставрации, но нас впустили, и мы могли приложиться к святыням. При выходе из храма всех паломников встретил игумен Тихон, радушно всех нас принял, благословил и подарил нам иконки. Высокий, с улыбкой, очень простой, даже с лёгким чувством юмора, со всеми поговорил. Я не заметила даже тени аскетизма. Мне показалось, что он очень добр и доступен.

Прибыли в белокаменную, златоглавую Москву. Поместили нас в гостиницу «Университетская». Подъезжая к ней, полюбовались видом Москвы с высоты Воробьёвых гор, увидели МГУ и после завтрака отправились в Кремль. Вся история Руси мгновенно встаёт в памяти и воскрешает события, постигшие нашу отчизну. Успенский собор, в котором совершалось венчание на царство, а также захоронение митрополитов и патриархов. Благовещенский собор, в котором сохранились бесценные иконы и росписи Андрея Рублёва и Феофана Грека. Архангельский собор — место захоронения великих князей и одного императора, Пётра II, поскольку смерть настигла его в Москве.

Вышли на Красную площадь. Казанский собор, разрушенный большевиками, был восстановлен за три года. Иверская часовня вызвала воспоминания молодости: ведь у нас в Харбине была точная копия Иверской часовни перед Свято-Николаевским собором. Мы на пути в университет заходили в эту часовню почти ежедневно, чтобы приложиться к Иверской иконе Божией Матери и к иконе Николая Чудотворца. Помню, как в один из моих приездов в Россию в Казанском соборе шла служба — всенощное бдение. Пел хор, и пение его через рупор доносилось на Красную площадь. Шёл лёгкий дождик, а душа наполнялась необыкновенным чувством покоя и тихой радости. Гуляя по Кремлёвской площади, мысленно перевёртывали страницы нашей истории. И трудно было решить: больше ли радости было пережито в Кремле или больше трагических событий?

Храм Василия Блаженного (собор Покрова, что на рву), уникальный памятник русского зодчества, вызвал разные чувства у паломников, но Храм Христа Спасителя, построенный в честь победы над Наполеоном в 1812 году, вызвал только восторг и восхищение. Восстановленный в течение четырех лет в прежнем величии, он заставляет преклониться перед гением русского народа, перед неиссякаемыми талантами строителей, художников, мастеров.

На следующий день, утром, мы попали на литургию в храм Николы на Берсеневке. Служил настоятель, монах Данилова монастыря, строго по канону и без сокращений, но храм принадлежит Московской патриархии. Храм древний, вначале он был деревянный, но в 1493 году в этом храме начался пожар, который бушевал так сильно, что перекинулся через реку и опустошил Кремль. Сейчас же этот каменный храм поражает своей красотой. Зайдя в храм, мы обратили внимание на то, что по левую сторону стоят женщины и девочки, все, как одна, в сарафанах и белых платках на голове, а по правую — мужчины. Какое-то особое благоговение и покой царили в храме.

Далее мы едем в Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет. По дороге в автобусе профессор Андрей Борисович Ефимов рассказывает нам о Свято-Тихоновском университете, о храме Николы в Кузнецах и о работе паломнического центра, о задачах, которые стоят перед молодёжью. Мне хочется закончить это повествование словами Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла: «Сочетание образованности, интеллигентности, современности, глубокой веры и традиционной церковности является неким паролем для многих современных православных людей. Свято-Тихоновский университет открывает возможность людям вне зависимости от их социального положения и пола получить богословское образование и стать полезными церкви».

Из Москвы едем во Владимир. Главным въездом во Владимир являются Золотые ворота с надвратной церковью Положения риз Богородицы. При этом храме мы были встречены замечательными женщинами, которые приготовили нам обед. Ещё одна замечательная женщина, наш экскурсовод Александра Фёдоровна, рассказала, что повар этой столовой по собственному желанию встаёт рано утром, идёт на рынок за продуктами и сама готовит трапезу. Немолода, очень скромна, наотрез отказалась принимать благодарность и фотографироваться.

Дальше едем в Успенский собор. Этот белокаменный собор захватывает дух. Красота необыкновенная. Собор построен Андреем Боголюбским в 1158–1161 годах. «Днесь светло красуется» храм на холме-пьедестале, царствуя над городом и окрестностями. Трудно представить, что в XII веке можно было создать такое великолепие! Высота собора более 32 метров. В 1408 году внутренние стены храма расписал фресками великий мастер «умозрения в красках» Андрей Рублёв. Нигде нет его гениальной живописи на столь значительной площади — свыше 300 кв. метров. Образы композиции «Страшный суд» полны не ужасным предчувствием адских мук, а созерцательным покоем и пасхальной радостью грядущего Воскресения. Восхищают мелькающие в окнах витражи, резьба, золото и многоцветье наружных росписей, но самое главное — святыни: Иверская икона Божией Матери, мощи Андрея Боголюбского, частица мощей Александра Невского, частица мощей молодого князя Глеба и князя Георгия.

Нельзя оставаться равнодушным, увидев Дмитриевский собор, построенный в 1197 году местными мастерами. Уникально декоративное убранство собора — полторы тысячи резных камней.

Следующий поход был совершен к церкви Покрова на Нерли. На луговом просторе на взгорке мы видим нежный силуэт древней церкви. Само название говорит о том, что она построена на реке, при впадении Нерли в Клязьму. Эта церковь Покрова Пресвятой Богородицы поражает изяществом архитектурной формы, грацией силуэта, резным декором. Мы приехали на автобусе. Андрей Борисович сказал, что нас за мостом будет ждать лошадка, запряжённая в телегу, которая довезёт нас до церкви. Перейдя мост, мы поняли, что лошадка отдыхает, а нам предстоит длинный путь пешком до церкви, которая так и манит к себе. Несмотря на сорокоградусную жару, мы идём пешком, навстречу нам идёт группа женщин, поющих духовные песнопения. Идут твёрдым шагом, энергично, тем самым придавая нам силы на подвиг. Сейчас, когда я смотрю фотографии, то дивлюсь — какая красота!

Едем в Муром. По дороге наш гид Валентина Фёдоровна рассказывает нам об этом древнем, сказочном городе. Подъезжая к городу, видим в городском парке 800-тонный бронепоезд «Илья Муромец». Проезжаем мимо дома художника И. Куликова, ученика И. Репина, мимо дома русского учёного В. К. Зворыкина, который изобрёл иконоскоп. Он же отец телевидения, хотя и предсказывал, что это открытие не принесёт пользы человечеству. Теперь перед нами развёртывается необыкновенно красивая, завораживающая картина старинного, сказочного города Мурома. Максим Горький сказал: «Кто не видел Мурома с Оки, тот не видел русской красоты». И действительно, мы стоим на набережной, перед нами Ока, пляж запружен купальщиками в столь жаркий день, а по другую сторону Оки — сказка со всеми храмами, луковичными и шатровыми покрытиями, золотыми, голубыми и зелёными куполами.

Вот перед нами Спасо-Преображенский монастырь, самый древний, имеющий начало в 1096 году. Тогда это был деревянный храм, и летописи не оставили подробных сведений. Но известно, что в 1552 году, во время военного похода на Казань, в Муроме побывал царь Иван Грозный. Молился он почитаемым муромским святым: благоверным князьям Петру и Февронии, просветителям муромской земли, благоверному князю Константину и чадам его в деревянном храме Преображения Господня. Как повествует предание, царь Иоанн дал обет возвести каменные храмы, если победит безбожных татар. 2 октября Казань пала, и царь сдержал своё слово. В честь низложения Казанского ханства в городе один за другим встали красавцы-храмы: Благовещенский, Николо-Можайский и Спасский, который дошёл до нас в первозданном виде. В советские годы постройки Спасского монастыря подвергались перестройкам и разрушению. На территории монастыря находилось военное ведомство, и только в январе 1995 года стараниями Советского фонда культуры и председателя правления этого фонда Д. С. Лихачёва монастырь был передан церкви.

Когда мы подъехали к монастырю, сопровождающая нас экскурсовод Валентина Фёдоровна сказала, что она была в монастыре до его реставрации, и, приехав через год, она не могла поверить своим глазам. Всё сияло! Все работы были закончены, храмы восстановлены в былой красоте. Рядом с собором стоит храм Покрова Пресвятой Богородицы, построенный в 1691 году. Среди святынь обители есть особо почитаемая икона Богоматери «Скоропослушница» и икона преподобного Серафима Саровского с частицей мощей. В 2006 году появилась ещё одна реликвия — рака преподобного Ильи Муромца с частицей мощей.

Троицкий женский монастырь был основан в XVII веке. Сначала это была старая деревянная церковь, а потом купец Богдан обратился с просьбой к правящему епископу основать здесь женскую обитель, которая впоследствии стала монастырём. С купцом произошла интересная история. Однажды он шёл из обители домой, его встретил незнакомый мужчина и спросил, не он ли Богдан Цветной. Он ответил: «Да». Мужчина снял шапку, вынул крест и сказал ему: «Этот крест хочет быть с тобой». Оказалось, что мужчина нашел этот крест на полу в храме, взял его и очень почитал. Ночью ему послышался голос, чтобы он отдал его Богдану Цветному для женской обители. Голос прозвучал трижды и очень строго. Так Богдан Цветной получил этот крест-мощевик. В нём было двадцать мощей. Крест он передал в общину, которая впоследствии стала женским монастырём. В храме Троицкого монастыря находятся мощи князя Петра и княгини Февронии — покровителей любви и благополучия в браке. Напротив Троицкого собора стоит Свято-Благовещенский мужской монастырь, построенный в XVI веке. Муром был купеческим городом, а купцы любили храмы и монастыри, щедро жертвовали, строили и украшали храмы. Храмов было до революции тридцать семь, а монастырей — семь.

Мы видим на самом берегу Оки замечательный храм во имя святителя Николая — Никола Набережный, а в народе называли его Никола Мокрый, потому что часто вода подходила к самым стенам храма. Эта церковь была построена на средства священника, возведшего храм в память о своём отце, который был тоже священником. Храм обветшал, и построили каменный, несмотря на то что при Петре I каменные храмы строить было запрещено, потому что весь камень шёл на строительство Петербурга.

Проезжая по городу, остановились около памятника Илье Муромцу, издали посмотрели в сторону села Карачарова, где родился Илья. Увидели водонапорную башню, торговые ряды и остались под впечатлением былинного русского города, который живёт верой, сказаниями и дыханием земли русской.

И наконец многолетняя мечта моей жизни свершилась: наша группа приехала в Дивеево! Разместили нас в прекрасной гостинице, в комнатах которой были вентиляторы. Это давало нам возможность не мучиться в сорокоградусную жару и не вставать ночью, чтобы принять холодный душ. Но это деталь, о которой упоминаю вскользь. Замечательно то, что публика была в основном пожилая, но никто не заболел, и после трудного, изнурительного дня на следующее утро все были свежие, весёлые, готовые к новым подвигам. Итак, мы в Дивеево. Это четвёртый удел Богородицы. Первый удел Богородицы — Иверия, второй — святая гора Афон, третий — Киево-Печерская лавра. Дивеевская земля — особая святая земля, которую Царица Небесная взяла в последний, четвёртый свой удел. Разместившись в гостинице, мы пошли в Троицкий собор. Архитектором собора был Ф. И. Резанов — ученик академика К. Д. Тона, завершившего строительство Храма Христа Спасителя в Москве. Поэтому усматривается некоторое сходство Троицкого собора с московским храмом. С трепетом и верой подходим к мощам преподобного Серафима Саровского. Святые мощи Серафима Саровского были обретены в Музее истории религии и атеизма в Санкт-Петербурге. Торжество передачи святых мощей состоялось 11 января 1991 года. Святые мощи прибыли в Дивеево, в Троицкий собор. Специальная процессия крестным ходом двигалась из Москвы, останавливаясь во многих городах. Мощи сопровождали архиереи, духовенство и тысячи людей во главе со Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексеем II.

В Троицком соборе мы отстояли вечерню и исповедовались. Отец Гавриил исповедовал паломников из Австралии, но местные жители, увидев священника, подходили с просьбой исповедовать их тоже, и их было много. Утром была литургия в Преображенском соборе, где мы все причащались, и отец Гавриил сослужил с местным духовенством.

За Преображенским собором — начало святой Канавки, особой дивеевской святыни. Канавка — это стопочки Божией Матери, как говорил батюшка Серафим. Когда Царица Небесная явилась преподобному Серафиму, она указала ему, как обнести место общины канавкой и валом, причём сделать это непременно трудами сестёр общины. За три с половиной года, работая даже зимой, рубя землю топорами, сёстры закончили Канавку, и лишь только закончили, как батюшка скончался, будто и ждал этого. После вечерни мы видим, как монахини длинной вереницей пошли по Канавке. Чувство необыкновенного покоя испытывала я, когда шла по Канавке вместе с нашими паломниками, читая «Богородице Дево, радуйся» 150 раз. Нужны чётки, чтобы не отвлекаться от молитвы, отсчитывая 150 раз. У конца Канавки отведено место с землёй и лопаточкой, чтобы набрать землю, что мы и сделали. Я привезла землю с Канавки и песок от преподобного Александра Свирского.

Остаток дня после литургии мы гуляли по территории этого воистину святого места. Бродили по тропинкам среди кустов и клумб с цветниками, ухоженными трудами монахинь. Хотелось бы рассказать о всех жёнах дивеевских, начиная с преподобной Александры, о строителях и украшателях, но это невозможно сделать в рамках моего скромного повествования.

Едем в Саров. В церковной лавке купила рубаху. Все говорят об источниках, о погружении, люди надеются на излечение, ждут чуда. Что же? Надеяться можно, но способна ли я на горячую молитву, на то, что она будет услышана? Подъехали к источникам. Там очень красиво оформлены в русском стиле бассейны, если можно их так назвать. Вода ледяная. Не каждый может сразу окунуться три раза с головой и притом успеть перекреститься при каждом погружении. Я не смогла. Я быстро окунулась три раза и радостная вышла из воды. Попросила Валентину Фёдоровну облить мне голову из ковша, и тут я почувствовала силу ледяной воды. Чистейшая, кристальная и очень-очень холодная. Несмотря на то, что я в Крещение в Харбине купалась в проруби при температуре минус 30, мне эта вода показалась ещё холоднее. Людей масса. Все набирают воду вёдрами. Лица радостные и счастливые. Блажен, кто верит. Вот это Россия. И как можно её не любить?!

А какое чувство испытываешь, когда едешь по дороге, по обе стороны которой берёзовые рощи или разнолиственные леса! Красотища необыкновенная. И мы едем по этим дорогам в Мордовию, в Рождество-Богородичный Санаксарский монастырь. В автобусе прохладно, работает кондиционер. Подъезжаем к монастырю, основанному в 1659 году по инициативе Луки Евсюкова, который владел землёй в живописнейшем месте у истока реки Мошки, где сосновый бор подступает к небольшому озеру Санаксар.

После обеда, предоставленного нам монахами, нас повели в храм. Приложились к мощам преподобного старца Феодора и к мощам его родного племянника, праведного воина Феодора Ушакова — великого флотоводца, адмирала Российского императорского флота. Успели приложиться к чудотворной иконе Владимирской Божией Матери, минутное посещение церковной лавки — и спешим в автобус, чтобы ехать в Москву, в Троице-Сергиеву Лавру, в путь, который оказался очень длинным. Если мне память не изменяет, ехали одиннадцать часов до первого открытого кафе под Москвой. Было три часа ночи. Обслуживающий персонал сказал: «Накормим». Однако когда они увидели тридцать четыре человека, то на какой-то момент растерялись, но потом засуетились, и началось обслуживание. Видимо всё, что у них было в морозильнике, пошло на столы. Были котлеты, были сырники со сметаной, селёдка с картошкой, салат, чай, кофе, и после поехали дальше. Совсем под утро мы подъехали к Троице-Сергиевой лавре.

Привезли нас в замечательную гостиницу, дореволюционную. Солидная постройка, гранитные полы, мраморные лестницы, хрустальные люстры, в большой гостиной два огромнейших ковра с очень красивым рисунком на светлом фоне, светло-кремовая мягкая мебель расставлена вдоль трёх стен. Входные стеклянные двери широко распахнуты, а на стенах целый ряд патриархов, портреты которых вставлены в одинаковые рамы. Комнаты тоже удобные, чистота безукоризненная, но не было кондиционеров, а жара 38–40°C. Мы чуть-чуть отдохнули, приняли душ и отправились на завтрак. Трапезная тоже заслуживает особого внимания. Белые скатерти, хорошая посуда, меню умеренное, но вполне достаточное. Всё красиво подано девушками и мальчиками, одетыми в белые блузки и рубашки. На стенах большие иконы.

Идём во всемирно известную Троице-Сергиеву лавру. Я была уже здесь четыре раза. Но быть в России и не побывать в очередной раз в этой колыбели духовной жизни Руси просто невозможно! День был великолепный. Мы сразу пошли в собор Живоначальной Троицы, который поражает величием и стариной, красотой древнерусского и византийского искусства. Помолились и приложились к мощам Преподобного Сергия. Нам удалось попасть в Никоновский предел, где лежат мощи Никона Чудотворца, где, по монастырскому преданию, стояла келия Преподобного Сергия, в которой было ему явление Божией матери с Апостолами Петром и Иоанном Богословом. Мы также посетили трапезную и храм преподобного Михаила Малеина, в котором обычно проходили поместные соборы. Величественно стоит собор Успения Пресвятой Богородицы, сверкая голубыми и золотистыми куполами на фоне лазоревого неба. Колодец над открывшимся источником, и стоит длинная очередь верующих с сосудами за святой водой.

Осмотрели храмы — храм в честь сошествия Святого Духа на апостолов, церковь в честь Смоленской иконы Божией Матери «Одигитрия», храм святого Иоанна Предтечи, храм Преображения Господня. Осмотрели Духовную семинарию, посмотрели могилы Годуновых, забрались на стену, которая окружает обитель с переходами и бойницами, посмотрели с высоты птичьего полёта на окружающую местность, на Москву. Затем едем в Покровский монастырь в Хотьково. Обитель основана в 1308 году и первоначально заключала в себе старцев и стариц. По преданию, устроителями монастыря были Кирилл и Мария, родители преподобного Сергия Радонежского. Здесь же они скончались и погребены. Более подробно описаны мои впечатления в книге [1] «Минувшее развертывает свиток».

Поездка в Свято-Введенскую Козельскую Оптину Макариеву мужскую пустынь. Оптина пустынь — это духовный центр России. Ещё в начале XIX века этот маленький монастырь не был широко известен, а в конце XIX века он стал одним из самых знаменитых монастырей. Пустынь приобрела всенародную известность, расцвела и окрепла. Люди всех сословий шли именно в эту обитель. Сюда ехали князья, простые мужики и бабы, студенты и деятели русской культуры. В Оптиной пустыни не было прославленных святынь, она не отличалась шедеврами архитектуры и не была отмечена историческими событиями. Чем же влекла к себе Свято-Введенская Оптина Пустынь? Влекла она к себе своими старцами. Это были живые родники духовности. Преподобные старцы Лев, Амвросий, Анатолий, Нектарий, Никон были почитаемы во всех уголках России. К старцам шли как к врачам душ. Отец Павел Флоренский назвал Оптину Пустынь «духовным санаторием израненных душ».

Главный храм обители — собор в честь Введения Пресвятой Богородицы во храм. После возвращения монастыря церкви в 1987 году собор был восстановлен первым и в 1988 году был освящён.

Прошли годы, приближался юбилей — Тысячелетие Крещения Руси. Оптина пустынь была возвращена церкви. Сейчас там более ста монахов. Скит Иоанна Предтечи является сердцем Оптиной Пустыни, отсюда исходила та благодатная сила, которая освящала жизнь насельников. В это святое место нужно пройти через лес, а пройдя через Святые врата, мы видим среди цветущих цветов и зелени храм Иоанна Предтечи, скромный, неброский, украшенный белыми колоннами. Храм освящён в 1822 году. Мы были удостоены чести войти в келью преподобного Амвросия. Трудно было ощущать, что я нахожусь в келье великого подвижника, к которому приходили люди всех сословий в поисках духовной поддержки. Зашли в сени «хибарки», как называли свои кельи монахи, затем в самую келью. Стены белые, занавески, простой деревянный аналой, диванчик, коечка, небольшой письменный столик, полка с книгами, полы крашеные, деревянные. Вот и всё убранство. А сколько людей простых и великих переступали порог этой «хибарки»!

В Петербурге я отделилась от группы паломников на два дня, чтобы побыть со своими друзьями. Как я уже писала выше, мы встретились с группой в Кронштадте, и после этого два дня я провела с Валерой Ахуновым, Ирочкой и Лёней Николаевыми. Валера, как всегда, был превосходен во всём, чтобы он ни делал или ни организовывал. И тут он остался верен себе.

Он приглашает нас на ужин в ресторан отеля Ambassador. Встречаемся в новой квартире Лёни и Иры, осматриваем ее, восхищаемся вполне искренне и заслуженно, потому что восхищаться есть чем. Прекрасная квартира, отдельные спальни для двух девочек с полным техническим оборудованием (компьютер, телевизор и прочее). В комнатах гранит и бронза, всё выполнено с изысканным вкусом, в альковах стен китайские вазы, скульптуры и орнаменты. Балкон с видом на Александро-Невскую лавру.

С Лёней я знакома с 1992 года. Он тогда начал свой бизнес, как принято сейчас говорить, с микроскопов, а теперь работает с Китаем, поставляет современную аппаратуру для госпиталей. Работает много и самоотверженно, чему я являюсь живым свидетелем.

Выпили шампанское, обменялись подарками и отправились в ресторан. На второй этаж ресторана поднимались по стеклянной лестнице. Огромная часть стен ресторана — стекло, и перед вами потрясающий вид на Санкт-Петербург. Крахмальные скатерти, огромными веерами среди хрустальных бокалов и стаканов стоят крахмальные салфетки. С безукоризненными манерами обслуживает официант, и невольно вспоминаются серые дни 1976 года, когда в ресторане «Метрополь» или гостинице «Ленинградская» приходилось терять много времени из-за неумения и недостатка опыта официантов. Ужин был на славу. Казалось бы, всё просто: салаты, грибочки в сметане, бефстроганов, но как приготовлено! Валера был расстроен, что не было стерляди, а если он что-то задумал, то это должно осуществиться.

На следующий день мы с ним едем в Гостиный двор за покупками. Они с Аллочкой, его женой, которая в это время была в Москве, задумали купить мне янтарь, но чтобы я выбрала сама. Выбирать мне не пришлось, выбрал сам Валера янтарные часики, которые я ношу с удовольствием. Я купила кое-какие подарки — зонтики, платки, туфли, после сели выпить чашку кофе. Как сейчас там всё красиво! Отведённое место для кафе окружено пальмами в горшках, круглые столики, играет тихая музыка, бутерброды, пирожные, кофе, какао, чай — всё к вашим услугам. Но Валера не забыл про стерлядь! Едем в ресторан «Дом рыбы». Валера заказывает стерлядь со всякими соусами в малюсеньких тарелочках, мой любимый салат — редис с луком в сметане, шампанское. Это был незабываемый ланч. Стерлядь я ела впервые.

Едем дальше. По пути мы заезжаем в храм Воскресения Христова у Варшавского вокзала. История его возникновения мне показалась очень интересной. В конце XIX века местность около Варшавского и Балтийского вокзалов была рабочей окраиной столицы. Служащие железной дороги и трудящиеся нескольких заводов составляли население ближайших бедных кварталов. Пыль набережной, кабаки, пьяные рабочие и грязные ребятишки были обязательной составляющей этого мира тяжкого труда и беспросветной нужды. Поэтому, понимая острую необходимость иметь церковь в этом удалённом от приходских церквей районов, Петербургское общество религиозно-нравственного просвещения ходатайствовало перед городскими властями о выделении земельного участка для постройки храма. Первый деревянный храм Воскресения Христова, возведённый в 1894 году, стал поистине лучом света в тёмном царстве простой рабочей жизни. Здесь же зародилось Александро-Невское общество трезвости, которое было необходимо тут, как воздух. Я помню из рассказов своего папы, как бедные жёны рабочих приходили получать жалование своих мужей, пока они их не пропили. Только сейчас я поняла, где именно это происходило. Когда мы проезжали мимо этого храма, на мой вопрос: «Что это за храм?», мне отвечали жители Питера, что это храм, в котором молились жёны мужей-алкоголиков.

Мы ознакомились с храмом, поставили свечи. Валера купил крестики для нашего храма в Мельбурне, привёз меня к Николаевым, а сам полетел в Русский музей. До сих пор он руководил работой в музее по телефону, но появилась необходимость появиться ему «живьём». Ира с Лёней взяли меня на круиз на корабле по каналам. Это было очень приятно — видеть «Петра творенье», сидя на открытой палубе кораблика и дыша относительно свежим воздухом, а также быть в обществе своих близких, любящих и любимых людей. Это счастье. С корабля идём в ресторан «Чехов». Там и декор, и одежда официанток, и меню в виде небольшой книжечки — всё того времени. Ужин был тоже русский — пирожки, суп, русская закуска. К сожалению, наша встреча подходила к концу. Валера подъехал после того, как устроил свои дела в Русском музее, они отвезли меня в гостиницу, и пришлось распрощаться.

По программе паломники из Москвы выезжают в Курск после посещения Оптиной Пустыни и Шамордино. Передо мной встала дилемма. Нужно решать: или ехать в Курск и не встретиться со своими кровными родственниками, или пожертвовать Курском и встретиться с моей двоюродной сестрой и её сыном и со многими друзьями, с которыми мне даже не довелось поговорить по телефону. После долгих размышлений я решила, что семья важнее, обидеть их я не хочу и не могу. Будет ли ещё возможность приехать в Россию? Скорее всего, нет. Я решаю оставаться в Москве.

Племянник мой был очень доволен моим решением. Два дня я в его распоряжении. Из гостиницы «Университетская» меня увёз к себе Витя. Алевтина ждала за торжественно накрытым столом. Разговоры, обсуждение дальнейших планов, ленивое настроение, потому что изнуряющая жара измучила всех без исключения. Потом приезжает Павел — сын Августы Клементьевны, моей двоюродной сестры. Высокий, красивый, улыбчивый и в то же время серьёзный, он усаживает меня в автомобиль с кондиционером! Это счастье! Мы снова функционируем, мыслим, другими словами — живём. Едем к моей кузине Августе. По дороге он мне рассказывает о своей жизни, о семье, о дочери Насте, внучке Вареньке и о том, как они сейчас «выживают». Дело в том, что в России никто не был готов к такой жаре. Это аномалия природы. Дома без кондиционеров. Например, его жена Вероника и дочь Настя утром после всех необходимых процедур, связанных с двухлетним ребёнком, уходят в лес, чтобы в какой-то степени спастись от жары. Там проводят целый день и на ночь снова возвращаются в раскалённую квартиру. Не только вентиляторы, но и простые ручные веера были раскуплены в Москве моментально.

Приезжаем к Августе. Приятная встреча. Не знаю, будут ли ещё такие встречи. По инициативе Павла была приготовлена окрошка. В такую жару о горячей пище даже не хотелось думать. Охлаждались малюсеньким вентилятором, передвигая его от одного к другому. Наговорившись вдоволь, отправляем Павла домой, сами ложимся спать в ожидании новых встреч, новых впечатлений, и они оказались очень интересными.

Мне хотелось ознакомиться с работами Ильи Глазунова. Богатейшая коллекция его работ поразила меня, но, как всегда это бывает, для полного и глубокого рассмотрения и восприятия каждой картины не хватило времени. Понятно, что главной темой творчества И. Глазунова является Россия, породившая его и давшая ему импульс к творчеству. Огромные полотнища «Многовековая Россия» и «Великий эксперимент» впечатляют, так же как и «Древняя Русь». На меня произвело впечатление открытие Глазуновым русской литературной классики — Достоевского, Лескова, Некрасова, Гончарова, А. Толстого, Мельникова-Печерского, Куприна, Блока. Иллюстрации к их произведениям невольно заставляют вспомнить когда-то прочитанное и возбуждают желание заново перечитать наших классиков. Мне понравились портреты, с моей точки зрения, потрясающие. Все узнаваемые, независимо от того, в какой манере они выполнены: или детально тонкие мазки, или широкие, смелые, так написан один из портретов жены художника. Выйдя из галереи, я почувствовала полное удовлетворение и стремление к большему познанию истории своей страны и литературы.

Дальше едем в ресторан. После долгих обсуждений и выбора кухни остановились на испанском варианте и не ошиблись. Это был воскресный день, играли два гитариста. В этот день на другом континенте, в Австралии, родилась моя правнучка. Назвали её Иоанной. Естественно, пили за её здоровье, за здоровье родителей и всех родственников, как полагается, и после вкусного ужина поехали гулять по Москве. На набережной Москвы-реки, как раз напротив Дома музыки, остановились и восхищались изумительной картиной. Дом музыки освещён, пароход «Ласточка» плывёт по реке, тоже весь в огнях, и все большие здания, и Храм Христа Спасителя, и мост — всё освещено, просто сказка! И вдруг начался фейерверк. Павел смеётся, говорит: «Это в честь рождения вашей правнучки». Я не знаю, кого встречали с такой помпой, но мы оказались невольными свидетелями этого события. Всё было прекрасно, радостно. Но всему приходит конец. Пришло время ехать домой в раскалённую квартиру.

Следующий день — встреча с моими друзьями. Володя присылает водителя из своей фирмы за мной (Володя работает директором какой-то строительной фирмы), и мы едем, забрав Володю из офиса к ним домой. Ольга ждёт нас: холодное шампанское на столе, встреча, объятия, поцелуи. И все едем в грузинский ресторан, но на пути в ресторан мои добрые друзья привозят меня в Патриаршее подворье, храм Живоначальной Троицы в Свиблово. Храм был закрыт, но внешний вид его поразил меня своим величием. Как мне показалось, храм отреставрирован полностью. Это замечательное подворье с храмом Живоначальной Троицы оказалось последним аккордом в моей паломнической поездке и, может быть, именно поэтому оставило глубокий след в моих воспоминаниях.

После посещения подворья меня привезли в парк изумительной красоты. Здесь тоже было сочетание свободно растущей природы на берегу устья реки Яузы с изящно переброшенным мостиком и площадкой для отдыха, огороженной чугунной оградой. На площадке расположены скамеечки. По обе стороны реки — дорожки для прогулки. Даже в такую жару, которую пришлось пережить москвичам этим летом, здесь было приятно и от свежести леса, и от протекающей воды, вся атмосфера располагала к покою и удовольствию. Но, несмотря на духовную пищу, твёрдо зная, что не хлебом единым сыт человек, мы всё-таки отправились в ресторан. Ужин был заказан в грузинском ресторане. Очень было приятно снова встретиться с друзьями и за бокалом вина и хорошим ужином провести вечер в разговорах и воспоминаниях. Не перестаю удивляться, как всё изменилось. Рестораны были всегда, но обслуживание в ресторанах советского времени не поддаётся описанию, зато сейчас не уступает ни одному ресторану на Западе или у нас, в Австралии.

На следующий день мне опять дают водителя на целый день, и я успеваю попасть на три выставки: одна — французские импрессионисты, затем выставка Рафаэля, но там были только одна его картина и одна — Гойи, и выставка из запасников музея. Всё происходило в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Я, конечно, успела посмотреть всё, но меня ещё понесло в Коломенское, чтобы посмотреть строящийся дворец царя Михаила Федоровича Романова. Дворец деревянный, древнерусской красоты. Мне кажется, что снаружи он закончен, но кое-какие работы ещё продолжались. По-видимому, он был не совсем готов.

И ещё одна встреча в Москве с заместителем директора Дома русского зарубежья имени А. Солженицына. Игорь Владимирович прислал за мной машину и встретил меня в Доме русского зарубежья, познакомил с сотрудниками, показал библиотеку, театр, архив и все прилежащие помещения, включая зал, в котором происходят встречи, презентации и прочие события. Я вынесла очень приятное впечатление от всего виденного и надеюсь на встречу с Игорем Владимировичем в Мельбурне. Хотелось бы собрать архивный материал русской эмиграции для этого музея.

Вся поездка по святым местам, несмотря на все трудности, прошла благополучно. Повидалась я и со своими родственниками, и с друзьями. Но в последние дни моего пребывания в России я простудилась. Мои друзья старались меня лечить, но простуда очень коварна: пока она не отнимет положенного времени, она вас не оставит. Так и получилось со мной. На этом я заканчиваю своё повествование.

От Ванкувера до Токио

После смерти моего мужа, Владимира Михайловича Сухова, закончив все необходимые дела, связанные с законом в этой стране, я определила своё будущее — жить в Мельбурне, где живёт моя дочь с мужем и двумя детьми. Нужно было покончить с Джилонгом, купить дом в Мельбурне, что я и сделала. В купленный дом по закону можно войти через три месяца и только тогда приступать к ремонту и переезду. Как только схлынула волна работы, организации и устройства новой жизни, жгучая боль раны, нанесённой внезапной смертью моего мужа, открылась снова. Уставшая физически и опустошённая духовно, я почувствовала потребность быть среди моих близких друзей. А где они? В Канаде. Звоню Воронцовым и спрашиваю их, в Ванкувере ли они сейчас, и если да, то могу ли я прилететь к ним через пару недель. Ответ был незамедлителен: «Ждём!»

Встречают меня Рита, Коля, Оля и Лера Годорожа — мои милые, старые, добрые друзья — друзья юности, с которыми провели самые счастливые дни нашей юности в Харбине и продолжаем эту дружбу, несмотря на то что судьба раскидала нас по «белу свету».

Должна сказать, что именно в это время все мы были приглашены на свадьбу дочери нашего общего друга в Сан-Франциско, и Рита говорит мне: «Галка, мы можем поехать в Сан-Франциско. Но там ты встретишь столько друзей и знакомых. Рассказывая им всем о смерти Вовы, ты не получишь отдыха, так тебе необходимого. Я предлагаю проехаться по Британской Колумбии. Погода великолепная, получим удовольствие вместе, наберёшься сил, которые тебе очень понадобятся в становлении твоей жизни в Мельбурне».

Сказано — сделано! Собираемся в путь. По дорогам Канады в хорошую погоду в кругу своих близких друзей ехать одно удовольствие. Коля распределял время таким образом, чтобы переезды были неутомительными. Останавливались в отелях, в дачных домиках, а вечером, нарядившись, едем на ужин. Изумительной красоты Банф, утопающий в зелени старинный отель влекут нас, а аромат вкусной и красиво сервированной пищи полностью удовлетворяет нас и располагает к близкому, доверительному разговору. Воспоминания о харбинской юности и событиях в наших судьбах сегодня бесконечной чередой проходят в наших беседах. Мы ещё молоды, хотя и прожили полвека, у нас ещё много сил идти вперёд, жить, творить, любить, воспитывать внуков, отдавая им беззаветную любовь.

Lake Luize поражает своей красотой, и вся British Columbia оставила неповторимое впечатление. Пришло время возвращаться в Ванкувер. Там меня ждали встречи с моими близкими друзьями, которые помогли мне пережить тяжёлые моменты потери мужа. Это были Оля, Лера, Рита и Коля. Спасибо вам, дорогие!

Но пора собираться домой, в Австралию. Там меня ждут большие дела. Время подходит к тому, что я могу вступить в права на купленный дом и начать большой косметический ремонт, но прежде чем вылететь в Австралию, я лечу в Токио, к моим друзьям, легендарному доктору Евгению Николаевичу Аксёнову и его жене Кате.

Собираемся в аэропорт. С ужасом узнаю, что у меня перевес багажа. Целая огромная коробка, помимо большого чемодана и ручной клади. На коробку Коля шутя приклеивает большой подарочный бант. При сдаче багажа возникает совершенно разумный вопрос: «Что у вас в коробке?» «Сувениры вашей страны», — отвечаю я. Чиновник улыбнулся и пропустил, не штрафуя меня за большой перевес. Оля смеется, говорит, что я сэкономила много денег и нужно отметить это обстоятельство. Времени до посадки у нас было достаточно, и мы пили — кто джин с тоником, кто что-то другое, и это помогло нам развеять грусть расставания. О самом главном никто не подумал, а именно: разменять деньги — доллары на иены.

Поцелуи, объятия, последнее «прощай», и я в самолёте. Лететь до Токио не очень долго. Прислушиваюсь к голосу пилота. Уже пора приготавливаться к посадке, но пилот что-то говорит, я не слушаю: последние штрихи макияжа, новая минковая шапочка на голове, лайковые перчатки, туфли. Всё готово для выхода на японскую землю, а капитан всё говорит и говорит. Я наконец решила прислушаться к его словам и встрепенулась. Оказывается, благодаря ужасному снегопаду самолёт не может приземлиться. Нет посадочной площадки, и он крутится над Токио. Все полёты отменены, отели переполнены, все дороги от аэропорта до Токио заметены снегом. Вот это да! Пассажиры уже стали волноваться. Не знаю, сколько прошло времени, но пилот сообщил, что посадочная площадка нашлась и самолёт приземляется. Начали нас выпускать прямо по приставленной лестнице в снег и ветер. С трудом дошли до зала ожидания, а встречающий, как я думала, народ ждал внизу. Я, неисправимая оптимистка, не волнуюсь и уверена в том, что среди чёрных японских голов я увижу блондина Женю и его шофёра, который был седой, белый, как лунь. Но, к моему великому разочарованию, я не увидела ни блондина, ни седого. Что делать? Женя переехал в новый дом, а у меня только телефонный номер его клиники, а сейчас ночь. Оказалось, что мы кружились над Токио почти столько времени, сколько летели из Ванкувера до Токио.

Вдруг я услышала, что автобус идёт до какой-то точки. Все ринулись к автобусу, и я со своим багажом. Чемодан был очень большой, коробка с сувенирами, ручная кладь и сумка — для одной маленькой женщины багаж был непосилен, но в таких критических ситуациях приходится удивляться, откуда берутся силы. Оказавшись в автобусе, вздохнула с облегчением, но это было только минутное облегчение. Меня ждала другая проблема. Водитель требовал оплаты в иенах, а у меня доллары. Никакие уговоры не могли убедить его взять доллары, я в растерянности обращалась к стоявшим около меня пассажирам с просьбой поменять мои деньги на иены — помощи не было ниоткуда. Кончилось тем, что автобус довёз нас до какой-то точки, сбросил всех и меня тоже, и начались новые хождения по мукам. Я кинулась к телефону. Кто-то посоветовал звонить по какому-то номеру. В трубке слышу пьяный мужской голос — голос, который слышала часто в детстве в Хайларе во время японской оккупации Китая. Молодая пара англичан, пара из Новой Зеландии и я метались в полной растерянности. Что делать? Ночь, всё заснежено, под толстым слоем снега едва вырисовываются контуры припаркованных машин. Каким-то чудом подъехало такси. Водитель согласился довести нас до вокзала. Все ринулись в машину. Англичанин был с женой и с гитарой. Все сели, а я осталась без места.

— Куда вас посадить? Места нет.

— К вам на колени, — последовал незамедлительный ответ.

Я с гитарой на коленях у англичанина доехала до вокзала.

По ступеням огромной лестницы я тащила свой багаж до окон кассы. С радостью достаю свои деньги, чтобы купить билет в Токио, с меня опять требуют иены. Боже, что делать? Я чуть не в слезах, и что же? Ко мне подходит молодой японец и спрашивает меня, что случилось. Я говорю, что меня должен встретить доктор Аксёнов, но его я не увидела в аэропорту, на что мне молодой человек говорит, что эта стихия, этот снегопад закрыл все дороги и ваш друг не мог вас встретить. Цепи на колёса автомобилей раскупали с такой быстротой, что опустошили все магазины. Целая группа летела на похороны владельца или директора (точно не знаю) «Макдональдса», отменили этот полёт, а друзья этого молодого японца должны были лететь в свадебное путешествие в Америку и тоже сняты с самолёта.

Японец говорит мне, что он хотел бы предложить мне ночлег, но своих друзей, только что поженившихся, он вынужден взять к себе и поместить в своей маленькой квартире, а мне, учитывая мою проблему, он покупает проездной билет до Токио и просит стоящих рядом двух мужчин помочь мне в пути с моим багажом. Я с глубокой благодарностью приняла помощь самарянина, с помощью того же японца села в поезд, и я со своим багажом едва успевала переходить из одного вагона в другой, благо, что платформы на одном уровне с входом в вагоны и чемодан на колёсах легко передвигать из вагона в вагон, но если бы был один чемодан!

В конце концов, мы увидели тусклые огоньки и поняли, что приближаемся к Токио. Поезд остановился. Ночь, холод, снег моросит, но на вокзале удалось поймать такси. Вдруг у меня появилась идея. Я своим спутникам, новозеландцам и англичанам, говорю, что надо ехать в Imperial hotel. Я в этом шикарном отеле была однажды. Моя приятельница, Светлана Остроумова-Бринер, приглашала меня туда на ланч, и только этот отель я знала в Токио, потому что во все мои приезды в Токио я останавливалась у Жени Аксёнова.

План готов к исполнению! Сказав в такси: «Imperial hotel», подъезжаем, и что я вижу? Две бедные японочки стоят под зонтом в своих нарядных кимоно и корчатся от холода в ожидании такси. Я же, полностью собравшись, уверено захожу в лобби, прямо направляюсь к администрации и, не представляясь, достаю американские доллары и прошу обменять на иены. Японцы — народ вежливый — моментально удовлетворили мою просьбу. Затем я обращаюсь к обслуживающему меня человеку с просьбой позвонить доктору Аксёнову и сообщить ему, что я нахожусь в отеле, и спросить, что мне делать. Этот услужливый человек, даже не спрашивая меня, являюсь ли я гостьей отеля, звонит Аксёнову, как я вижу, с глубоким уважением и, постоянно кланяясь в процессе разговора, получает инструкции от Жени.

А инструкции были таковы: посадить меня в такси, дать указания, до какого места меня довезти, там меня встретит Женя, он сядет в автомобиль и облегчит путь такси, потому что там улочки короткие и запутанные. Я распрощалась с моими спутниками, которых вежливо попросили оставить отель, потому что они не его гости, но они всё-таки немного согрелись. Им пришлось выйти и вместе с двумя японочками ждать такси под снегом на улице. Меня же с моим багажом усадили в такси, дав точные указания доставить по назначению. Вот такое чрезмерное уважение к докторам я увидела в Японии, но вполне возможно, что имя русского доктора было известно и администрации отеля.

Итак, я приехала. Женя и Катя заботливо уложили меня спать, до утра оставалась пара часов. Позавтракали вместе, Женя уехал на работу, а мы с Катей отправились в парикмахерскую, там привели мои волосы в порядок, а затем пошли по магазинам. Мне с моими деньгами, собственно говоря, делать в этих магазинах было нечего, только посмотреть витрины, наполненные творениями Ив Сен-Лорана, Кристиана Диора, Гуччи и других. Но зато мы попали на выставку французских импрессионистов. Я считаю, что нам очень повезло, потому что выставка была именно в этом торговом центре. Случайно я оказалась свидетельницей торга картины Ренуара — небольшой портрет. Двое мужчин: один — японец, по-видимому, покупатель, а другой — европеец, как мне показалось, представитель этой выставки. Как-то всё это было просто и необычно, среди публики. Завершили свою прогулку в шикарном французском ресторане. А завтра воскресенье, Женя свободен от работы, и мы запланировали ехать в церковь.

Женя — очень верующий человек и на короткой ноге со всем духовенством в Токио, включая митрополита Николая. Это японец маленького роста, и когда я впервые увидела его в соборе, то он перед престолом стоял на подиуме, но в этот раз меня повезли в маленькую церковь, предварительно облачив в одну из многочисленных Катиных шуб, потому что снег ещё не унимался и сыпал свои изумительной красоты снежинки, которые можно было разглядеть на окнах вагона. Машина Жени стояла в гараже, потому что шофёр не успел купить цепи на колёса, поэтому все пользовались поездом.

После литургии была чашка чая в маленьком прицерковном зале, на чаепитии присутствовали митрополит Николай, священник Московской духовной семинарии, другой священник из Ленинградской семинарии, диакон Василий, с которым мы впоследствии встретились в Казанском соборе в Петербурге в 2003 году, и молодой диакон-японец.

После чашки чая всей этой компанией отправились на вокзал. Все были приглашены на освящение офиса одной русской прихожанки, мужем которой был японец. Ехали в Иокогаму. Другой город, но транспорт до такой степени отточен и усовершенствован, что этот переезд из Токио до Иокогамы показался очень лёгким и быстрым.

Приехали. Всей вереницей идём в дом, в котором двери широко растворились гостеприимными хозяевами. Заходим, все снимают обувь, хозяйка раздаёт тапочки. Я с нескрываемым страхом спрашиваю: «А как же потом надевать мокрые туфли?» — «А кто вам сказал, что ваши туфли будут мокрыми?» Заходим в столовую. Огромный, широкий стол полностью заставлен всякими закусками. Золотилась икра в большом количестве, стояли салаты, рыбные и мясные закуски, напитки на всякий вкус, а затем на столе стали появляться японские блюда, а после них — китайские. Горячие блюда готовил сам хозяин. Причиной этого торжества являлось освящение школы, выпускающей машинисток и стенографисток. Школу освятили, и все были приглашены за стол.

Вот сейчас, вспоминая этот обед, я не могу объяснить, чем было вызвано настроение, которое царило за столом. Велась интересная, интенсивная беседа о погоде, о церкви, о литературе, и даже трудно вспомнить, каких тем не коснулись собеседники. Должна сказать, что в тот период времени нам удалось познакомиться с творчеством Солженицына. Впервые в Австралии появились «Раковый корпус», «В круге первом» и мои любимые «Крохотки». Я всегда включала «Крохотки» в свои выступления на концертах, когда выступала в роли конферансье. И тут был оживлённый разговор, в котором принимали участие почти все сидящие за столом. Меня попросили прочесть что-то из моего репертуара. Я рассказала «Утёнка». Должна сказать, что Женя перевёл его на японский язык моментально, не упустив ни одного слова, но, что поразило меня особенно, он прочёл его со всеми нюансами моего прочтения. Эта встреча осталась в моей памяти на много лет, до сегодняшнего дня. Атмосфера, царившая в тот день в этом доме, просто неописуема. Ведь мы встретились впервые в Токио с разных концов света — Москва, Петербург, Австралия — и сошлись в одно целое! Этот стержень русскости, по-видимому, нас объединяет. Даже в азиатской Японии мы чувствовали, что нас объединяет русская православная культура.

Незабываемый день в Нью-Йорке

1972 год. Наша дочь Марина, закончив университет, получает в подарок заграничное путешествие. По её желанию летим в Ванкувер, где живут наши милые друзья и Маринин крёстный, с которым она хотела познакомиться. Её крёстный Валерий Годорожа вскоре после её рождения и крещения уехал из Харбина с семьёй в Бразилию, а затем в Канаду. Мой муж отказался ехать в Канаду зимой и отправил нас с Мариной одних.

Прилетев в Канаду в самый разгар предрождественских празднований и праздничных развлечений, насытившись радостью встреч после многолетней разлуки с нашими друзьями, мы с Мариной полетели в Америку.

Первой остановкой у нас был Нью-Йорк. Как всё ново, необычно, немного страшно! Нам сопутствовали страшные истории о бандитизме, наркотиках, убийствах и всех ужасах, которые мы видим в средствах массовой информации, но почему-то я не подумала, что в этом городе также живут нормальные и обычные люди, о которых не пишут в газетах, не рекламируют нормальные семьи по телевидению. Несмотря на все страхи, мы хотели взять тур по городу, попасть в театр, познакомиться с достопримечательностями этого воистину необыкновенного города и, конечно, посетить Метрополитен-музей. Первый поход мне хотелось совершить именно в музей, но… нет! Прежде всего, мы должны исполнить поручение нашей любимой и глубокоуважаемой Нины Михайловны Кристесен (урождённой Максимовой). Нина Михайловна — основательница русской кафедры в Мельбурнском университете, а Марина — её студентка.

Поручение заключалось в том, что мы должны были навестить профессора Унбегана и обязательно купить букет цветов для него и его жены. Я думаю, что Нина Михайловна не совсем учла ситуацию и, живя в Австралии, забыла о том, что в Америке была зима. Как доставить цветы в такую погоду? В цветочном магазине обошлись с нами довольно милостиво, завернули букет белых гвоздик в несколько листов толстой, но мягкой бумаги, и мы, довольные первым успехом на американской земле, отправились в музей.

Ввиду того что это была наша первая поездка заграницу, понятно, что это был первый музей, который мы посетили. Впоследствии, слава Богу, судьба нас не обделила, и мы познакомились с мировыми шедеврами в музеях разных стран и разных городов мира.

Итак, мы в музее. Проходим зал за залом — и египетский, и греческий; поднимаемся выше и попадаем в зал Рубенса. Огромные полотнища его картин с мощными фигурами женщин меня поразили, но фигуры не вызвали эстетического удовольствия, а с темой картин ознакомиться не успели. Попадаем в зал Джона Констэбля. Это мой любимый художник. Его картины меня очаровывали палитрой красок: золотистые, с красными переливами осенние листья, вода, небо, особенно мне нравились его облака. Да и вообще, все картины, виденные мною, вызывали спокойное восхищение.

Насладившись его творчеством, мы переходим в зал французских импрессионистов: Ренуар, Моне, Мане, Делакруа, Тулуз-Лотрек и другие. Тут произошло со мной что-то странное, не поддающееся описанию. Как будто весь зал наполнился светом. Эти светлые, я бы сказала, звучащие краски работ Ренуара меня ошеломили. Я прикоснулась к новому, до сих пор неизведанному мне миру прелести цветов, смелых мазков, составляющих замечательные картины: портреты, пейзажи, натюрморты. Неотразимый Сезанн своими отчётливыми, уверенными мазками рисует великолепные пейзажи, а скромный Дега со своими балеринами радует взор, Делакруа, Каро и Тулуз-Лотрек впечатляют. Увидев импрессионистов, я поняла причину их появления в искусстве. Появилась фотография, необходимость детальных и точных портретов отпала, дав художникам свободу создавать образы в свободной манере. Заметно, как исчезает связь с реальным изображением мира, и виден уход в индивидуальную передачу впечатлений.

Я вспомнила, как много лет тому назад меня водил по Русскому музею старший сотрудник музея, теперь профессор — Борис Андреевич Столяров. На следующий день он принёс мне в подарок альбом Коровина, который мне пришёлся по душе. Я спросила:

— Боря, почему вы выбрали именно Коровина?

— Галя, я же видел вашу реакцию, я видел, как вы воспринимаете и реагируете на творчество импрессионистов.

Осталось несколько недосмотренных залов, но неожиданно входим в зал Эль Греко. Перед нами «Распятие». Здесь громко прозвучала вся драма случившегося. Тёмно-синие, тёмные, почти чёрные краски оставляют тяжёлое впечатление. Тёмные облака предвещают грозу, становится страшно. «Видение Иоанна Богослова — пятая печать Апокалипсиса». Простёртые ввысь руки апостола Иоанна, опять сгустившиеся тёмные облака, удлинённые фигуры заставляют содрогнуться. Во всём зале царит атмосфера печали и страданий.

Но время напоминает нам о том, что нужно торопиться. Ведь нам ещё нужно ехать в неизвестный мир нью-йоркского района Greenwich Village.

Выходим из музея с адресом в руках, ловим первый автобус. Водитель не находит нужным помочь нам. Нам нужно знать, какой автобус идёт в Greenwich Village. Один водитель (белый) не проявил никакого интереса к нам. Другой водитель (чернокожий) — то же самое. Мы уже начинали отчаиваться, день подходил к концу, а как мы попадём туда вечером? И вдруг к нам подходит дама в котиковой шубке, в скромной котиковой шляпе. Я заметила, что на ней были чёрные лакированные туфли. Я, как сейчас, вижу её перед собой. Дама старше среднего возраста и обращается ко мне и Марине: «Девочки, я вижу, что вы волнуетесь. Что за проблема? Могу ли я вам помочь?» Мы обрадовались, что нам протягивают руку помощи, и наперебой начали говорить ей, что нам нужно обязательно сегодня выполнить поручение и встретиться с профессором Умбегауном вот по такому-то адресу. Дама мило улыбается и говорит: «Девочки, вам повезло. Я живу в тех краях и доставлю вас до нужного вам адреса, но с тем условием, что вы согласитесь со мной поужинать в каком-нибудь ресторане». Несмотря на то, что на нас свалилось счастье быть доставленными к Унбегаунам да вдобавок приглашение на ужин, какая-то доля подозрения всё-таки вкралась: почему она вдруг заинтересовалась нами? Я вдруг вспомнила один русский фильм «Об этом забывать нельзя» (фильм 1954 года с участием Сергея Бондарчука, Лидии Смирновой и др.), который произвёл на меня очень сильное впечатление, и эта дама по своему виду мне напомнила персонажа этого фильма, которая играла добрую подругу семьи, а оказалась шпионкой. Её целью было разрушить мир и любовь этой семьи, внести проблемы и создать невыносимую атмосферу, чтобы герой фильма (Бондарчук) не мог закончить книгу, издание которой было неугодно правительству. Мне вдруг стало стыдно за свои мысли и подозрения, я постаралась их отогнать и предаться воле судьбы. И правильно сделала. Нам пришлось сменить один вид транспорта на другой, потом ещё проехать на такси, и в конце пути мы оказались на территории Greenwich Village. С помощью этой дамы, имя которой было Mrs. Nash, мы нашли многоэтажный дом, который занимали преподаватели университета. Зайти туда можно было только с разрешения службы безопасности. И мы в апартаментах профессора Унбегауна и его жены.

Профессор очень обрадовался, получив весточку от Нины Михайловны. Мадам Умбегаун была тронута прекрасными гвоздиками. Она поведала нам о своей грустной жизни, которую она проводит здесь, в Нью-Йорке, в мире науки, в полной изоляции. Дело в том, что она не владела английским языком. Знания французского и русского ей трудно было применить в таких условиях. Она чувствовала одиночество. Марина с профессором углубились в разговор о Мельбурнском университете, о коллегах профессора и, конечно, о Нине Михайловне. Извинившись, он сел за письменный стол и сразу написал рекомендательное письмо Марине на право писать диссертационную работу в Мельбурнском университете. Это было полной неожиданностью.

Время летело, уже стемнело, пришло время расставания. Приветы, тёплые пожелания Нине Михайловне. Больше о профессоре и его супруге я узнала из книги О. Донских «Остров Элтам».Теперь нам предстояло сдержать обещание и поужинать с нашей замечательной новой знакомой. Она нам предлагала выбор ресторанов, мы же предложили ей выбрать самое близкое и скромное кафе, но она выбрала китайский ресторан.

Сели за стол. Она долго и внимательно смотрела на нас и сказала, что вчера был её день рождения, а сегодня ей Бог послал двух австралийских девочек, которые согласились разделить с ней её праздник. Она продолжала называть нас австралийскими девочками, зная, что я мать Марины. «А завтра я увижу своего брата и скажу ему, что я была не одна. Хоть и не в день рождения, а на следующий день, но со мной были две добрые австралийские девочки», — сказала она. Трогательные слова запали в мою душу, и я никогда не забуду эту милую женщину. По-видимому, она страдала от одиночества, если встреча с нами её так обрадовала.

Теперь нам предстоит путь обратно, в самое сердце Нью-Йорка, в «Командор отель». Она всё предусмотрела. Довела нас до метро, снабдила точным количеством монет, объяснив подробно и ясно, какие и где нам нужно делать пересадки и сколько монет опускать в автомат, пока мы не доедем до 5-го авеню в свой отель.

Стоит ли говорить, какое чувство к этой милой женщине мы испытали и продолжаем испытывать до сих пор. Она дала нам свой адрес. Уже на следующий день мы отправили ей письмо, сообщили о нашем благополучном возвращении, послали ей несколько сувениров (открыток) с засушенными австралийскими цветами. Марина, вернувшись в Австралию, продолжала переписываться с ней в течение нескольких лет. Mrs. Nash послала Марине учебник мужа. Много лет спустя Марина писала работу на тему Lifestyle, делая ссылку на его книгу.

А нашей доброй случайной знакомой мы продолжали писать, но, не получив ответа на последнее письмо, с грустью подумали, что она ушла в лучший мир.

От Суздаля до Джилонга

Попался мне под руку томик Георгия Степановича Жжёнова «От „Глухаря“ до „Жар-птицы“», подаренный мне при нашей встрече в Москве. Перечитала несколько страниц, в очередной раз удивилась. Как он мог описывать грустные и трагические истории своего детства так, что трудно оторваться от книги! Как просто, по-человечески он говорит с читателем! Мне в жизни повезло, потому что в один из моих приездов в Москву он пригласил меня поехать с ним на их дачу в Икшу послушать соловьёв. Я, конечно, моментально согласилась, а в последнюю минуту выяснилось, что Лидия Петровна, его супруга, поехать не могла, и мы поехали вдвоём.

Послушать соловьёв нам не удалось, потому что мы провели весь остаток дня и вечер за интереснейшей беседой. Он читал выдержки из своей книги, рассказывал о своей личной и театральной жизни, о дружбе с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским, о проблемах в их отношениях, о своей любимой дочери Юлии, внучке Полине, а я слушала и слушала. И сейчас с радостью вспоминаю все нюансы нашего знакомства, которое перешло в дружбу как с ним, так и с Лидией Петровной.

При нашей первой встрече в Австралии он мне подарил свою маленькую книжечку «Омчагская долина», а у меня попросил мою акварель и выбрал скромную картину — молодое эвкалиптовое дерево. Я была польщена его желанием иметь моё скромное «творение». Жжёнов подвигнул меня писать о своей жизни, о встречах, событиях в моей жизни, и сейчас, в очередной раз, почему-то я вспомнила об одном случае, о котором не думала и не вспоминала в течение многих лет, но вдруг воспоминание о нём явилось передо мной, как будто это было вчера. Встретились мы с ним в 1974 году. Это наша первая поездка в Россию, в то время называемую Советским Союзом, и в Европу.

Мы с мужем остановились в Москве, в гостинице «Метрополь». Там же и бюро по обслуживанию туристов, там же «Берёзка». Предлагают поездку в Суздаль с французской группой. У Вовы в Киеве уже был сердечный приступ, поэтому он решил отдохнуть, а я поехала с туристами в поездку по Золотому кольцу. О Суздале и Владимире я сейчас писать не буду, потому что я подробно описывала виденное и пережитое в своих путевых записках. История нашей страны принята сердцем и душой, а теперь я спущусь с высот древней культуры в сегодняшний день.

Остановившись в пути, не доезжая до Суздаля, за чашкой чая из огромного самовара я познакомилась с некоторыми туристами, в том числе с двумя молодыми иностранцами. Они оказались шведами. Интересовались историей России. По специальности они те, что называют сейчас saleman (агенты, продающие медицинские препараты, инструменты и прочее). Разговор для меня оказался очень интересным, так как в данный момент они рекламировали мягкий пластиковый инструмент для удаления варикозных вен. Вот это да! Удаление вен — это же моя стихия!

Я избавлю читателя от моего описания этой операции, но без излишней скромности скажу, что у меня был дар ввести этот инструмент в вену и одним махом удалить варикозную вену. Доктора это знали и давали право завершить главную часть операции мне. Операция называлась streeping of varicose veins, а я получила нелестное прозвище — the best streeper in Geelong.

Мы, естественно, обменялись адресами с иностранцами, я дала им адрес нашего госпиталя, и к моему возвращению в Австралию мы получили образцы. Я без труда убедила наших хирургов, что нам стоит приобрести этот инструмент, таким образом, русская культура и шведское изобретение сложились вместе в Суздале, чтобы дать возможность применения современных хирургических инструментов в Джилонге.

Иерусалим. Тайна открыта

Сегодня мне вспомнился экстраординарный случай, который произошел в Иерусалиме. В 1988 году мне удалось совершить долгожданную поездку на Святую Землю. Прилетев в Иерусалим и чуть-чуть ощутив себя на земле, где произошла великая драма человечества, я поняла, что каждый день здесь наполняет душу и сердце, казалось бы, уже давно знакомыми историями из Священного Писания. Но сейчас они уже не были историей, они были в моём представлении реальными событиями, которые ощущались с полной силой реальных событий, пусть двухтысячелетней давности, на каждой пяди этого маленького государства.

Проведя около двух недель на высоком подъёме духовного ощущения и восприятия, мы спустились в обычную жизнь маленькой страны. А дело в том, что моя знакомая дама Катя, с которой я разделяла скромную комнату в отеле Mount of olives («Оливковая гора») на арабской стороне города, должна была передать посылку своему знакомому, живущему в Иерусалиме. Отель находился рядом с храмом Вознесения и «Русской свечой». Катя связалась с означенным господином, и в день, свободный от экскурсий, он приехал за нами на своём автомобиле.

Должна признаться, что он долго колебался, явно ему не хотелось подъезжать к нашему отелю, и он стремился встретиться с Катей в центре города, но она категорически отказалась, так как города не знала, такси брать боялась, и кончилось всё тем, что он приехал за нами. Я никогда не была с ним знакома, о нём ничего не знала и поэтому была с боку припёка. Господин оказался очень симпатичным, из разговора выяснилось, что у нас много общих знакомых, потому что он по окончании Харбинского политехнического института с семьёй уехал в Израиль. Он еврей, а жена русская, зовут её Наташа. Меня поразило его потрясающее сходство с Горбачёвым, кроме отсутствия знаменитого пятна на голове. Меня так и подмывало сказать ему об этом сходстве, но я сочла это бестактным, не зная его взглядов на Горбачёва. Прозвучит ли это обидой или комплиментом? Но всё же не выдержала и спросила его:

— Скажите, пожалуйста, вам никто не говорил, что вы похожи на Горбачёва?

— Вы знаете, — ответил он, — когда я был в Лондоне, меня останавливали на улицах и пытались со мной поговорить, думая, что я Горбачёв.

Вот так между нами завязался разговор. Он повозил нас по городу, показал некоторые достопримечательности, которые я подробно описывала в своих записках, и подвёз нас к кафе. Там мы выпили по чашечке кофе. Он извинился, что его жена не могла с нами встретиться, потому что в данный момент она у зубного врача, и, по его предположению, ей должны удалить зуб. Процедура не очень приятная, и он обещал встретить её в назначенном месте и отвезти домой.

После кофе Катя попросила завезти нас в ювелирный магазин. Как каждая женщина, она любила ювелирные изделия и хотела что-нибудь купить. Мы зашли в магазин, Катя увлеклась выбором цепей и браслета, а я спокойно разговаривала с новым знакомым. По-видимому, в мире много двойников, потому что он долго и внимательно смотря на меня, сказал:

— А вы знаете, Галя, вы очень похожи на мою тёщу.

Я на какой-то момент опешила, подумав, сколько же лет его тёще, потому что он сам уже в летах, а я себя ещё чувствовала молодой, несмотря на мой далеко немолодой возраст. Он мне сказал, что она харбинка и назвал ничего не говорящую мне фамилию. Стоим ждём Катю, и мой взгляд упал на прибор, в котором чистят бриллианты. Я говорю ему, что у нас в госпитале, в котором я работала, специалисты-хирурги в таких приборах не стерилизовали, а чистили бриллиантовые или сапфировые ножи, которые употребляются при очень деликатных операциях глаза, а мы, работники операционной, в них чистили свои кольца.

— Так вы медицинский работник?

Я говорю:

— Да, проработала в операционной тридцать с лишним лет.

— Моя тёща тоже медицинский работник. Она работала с доктором Линдером как его личный ассистент, её фамилия по мужу Вальтегер.

— Да что вы? Я знаю Зою Вальтегер.

— Так это и есть моя тёща, она уже умерла.

Боже, как тесен мир! Нужно же было мне познакомиться с зятем Зои в Иерусалиме! Разговор продолжается, он рассказывает мне о Зое, как ей было трудно получить права на практику, но она добилась, сдала экзамены и работала врачом до самой смерти.

Катя же выбрала себе цепочку и браслет, мы наговорились вдоволь, но тут он мне сказал, что его жена очень переживает о том, что не знает, кто её отец. Мать ей никогда этого не говорила и запретила своей сестре открыть этот секрет. А я ему говорю:

— А я знаю, кто её отец.

Он не мог поверить своим ушам.

Пришло время ему встретиться с женой. Встретили её около зубоврачебного кабинета. Сначала она показалась мне не очень симпатичной, но я быстро поняла, что она страдает от боли и от местного наркоза, да и вообще, какое ей дело до каких-то его знакомых. Она устала, замёрзла и хочет домой. Жена быстро извинилась и хотела также быстро уйти, но он стал её уговаривать задержаться. Она ни в какую — домой и всё! Тогда он говорит, указывая на меня:

— Эта женщина знает, кто твой отец.

— Не может быть! Как? Говорите, откуда вы знаете?

— Прежде всего, я знаю это от вашей мамы, а, вообще-то, это довольно известный факт для людей, которые были дружны с семьёй вашего отца.

Произошла такая метаморфоза! Куда исчезли зубная боль, усталость? Она вся встрепенулась, обрадовалась, засуетилась, стала торопить мужа с выбором ресторана. Время подходило к вечеру. Нужно посидеть, поужинать, поговорить и всё-всё узнать!

Выбор выпал на русский ресторан. Подходим. Прямо в двери, почему-то по диагонали, стоит высокий мужик в кепке с полным отсутствием какого-либо выражения на лице. Мой новый знакомый спрашивает его: «Ресторан открыт? Накормишь ужином?»

А тот отвечает: «Повара нет, если придёт, накормлю». И тут мы видим, что идёт другой мужик с фонарём под глазом. Явно, что был в драке и желания кормить гостей явно не испытывает. Но хозяин оказался непоколебим, отправил его на кухню, а у нас завязалась интереснейшая беседа.

Я рассказала Наташе подробно, как я познакомилась с Зоей.

Нужно сказать, что в Харбине все знали друг друга и друг о друге. Я часто встречала её на Китайской улице, которая была главной улицей на Пристани. Высокая, стройная блондинка с тщательно уложенными волосами, элегантно одетая, выделялась из толпы. Не заметить её было нельзя. Мы все знали её, знали, что её пожилой муж — владелец аптеки, состоятельный человек, живёт она в прекрасной квартире с домашней прислугой.

Как я сказала выше, она ассистировала при операциях гинекологу Линдеру, не имея никаких документов, свидетельствовавших о её медицинском образовании. Её вежливо, но настоятельно попросили сдать экзамены. Ввиду того что она не посещала лекции, у неё не было ни конспектов, ни учебников. Она предложила мне заниматься вместе и готовиться к выпускным экзаменам. Я согласилась, приходила к ней, и мы вместе проходили программу. Надо отметить, что Зоя была очень способная. Быстро запоминала прочитанное и почему-то уверяла, что она всё это проходила в Тяньзине.

Пришло время экзаменов, мы всё сдали. Наступили каникулы. Мои родители жили в Хайларе, где я закончила гимназию. А все высшие учебные заведения были в Харбине. И вот я собираюсь ехать домой на каникулы. Вдруг она меня спрашивает, знаю ли я А. П. Г…

Я очень хорошо знала его и его семью. Наши мамы были землячками. Они в России обе жили в Миассе. Зоя заинтересовалась, богат ли он, на что я ответила, что нет, не богат. До войны у него был небольшой кожевенный завод, а после войны, в 1945 году, он его потерял.

Тут она мне сказала, что у неё есть дочь и он её отец, и попросила меня, не могла бы я пригласить её к себе на каникулы на несколько дней. Я, конечно, согласилась. Приехали мы домой в Хайлар, я познакомила её с мамой и папой, и она почувствовала тёплый приём в моей семье.

Затем надо было устроить ей встречу с бывшим поклонником. Это было несложно. Была большая вечеринка, на которую была приглашена и я. Тем временем я связалась с «ним» и сказала, что у меня есть для него сюрприз, о котором он узнает на вечеринке. И он узнал. Они удалились на какое-то время в студёную зимнюю ночь — это были рождественские каникулы. Без обсуждений и разговоров о встрече вернулись домой, и через пару дней Зоя уехала в Харбин.

Всё это я рассказала Наташе, но всё ещё видела в её глазах тень недоверия. Вдруг в разговоре я вспомнила, как Зоя попросила у моей мамы разрешения украсить торт, который мама испекла. Это был большой ореховый торт. Крем был уже готов, и Зоя приступила к украшению торта. Она разрезала его по горизонтали на несколько слоёв, промазывая каждый кремом, а потом стала разрезать по вертикали, тоже промазывая кремом, а в завершение спросила, есть ли у нас мармелад (конфеты), и ими украсила поверхность торта.

Наташа всплеснула руками и говорит: «Это единственное, что она умела делать! Теперь я вам верю, верю, что вы знали мою мать и рассказали мне правду о моём отце».

Её отец после смерти своей жены женился на молодой женщине, у них родились два сына, и я была крёстной их старшего сына. Отец к этому времени уехал на целину и там умер. Когда я была в России, я навестила эту семью. Просматривая старые фотографии, я расставила вместе три фотографии: отец в молодости со своими родителями, потом уже в зрелом возрасте, примерно во время знакомства с Зоей, и последнюю, сделанную в России перед его смертью. Я пообещала, что в Австралии сделаю копии, а оригиналы верну сыну, что я и сделала. Приехав в Австралию, я отослала эти фотографии Наташе.

Вот какая необычная история, охватившая судьбы людей, живущих в четырёх разных странах — Китае, Австралии, Израиле и России.

Монастырь Преображения Господня

3 декабря группа паломников в составе двадцати человек автобусом выехала из Мельбурна. Поездка была нетрудной, потому что погода, на наше счастье, была нежаркой. День был ясный, солнечный, и на протяжении всего пути я не переставала любоваться небом. Лазорево-голубое, с многочисленными движущимися облаками, переходящими из одной формы в другую, не менее красивую, кое-где приобретающую перламутровый оттенок, или, как бы разрываясь, оставляют лёгкий след поредевшего облака. На небо я могу смотреть часами и видеть самые разнообразные образы, медленно меняющие свои очертания и магически влекущие меня в бесконечность.

Дорога была лёгкой до определённого этапа. Как я слышала, это земля, приобретённая церковью для постройки монастыря, находится в гористой местности. Австралийский суровый лес, высокие подъёмы и спуски и очень каменистая почва. Высоченные эвкалипты, стволы которых имеют самую необыкновенную форму, ассиметричны, величественны, восхитительны и в то же время страшны своей суровостью. Много деревьев, когда-то сгоревших, лежат между живыми гигантами, и какое чудо! Дерево мертво, и из него трогательно выходит росток, маленький росток тоже хочет жить, даже больше нас, как писал А. Солженицын в своём рассказе «Крохотки».

Приехали в гостиницу. Слышим журчание воды, пение птиц, причём очень разнообразное. Перекликаются птицы, и так хочется знать, о чём же они говорят между собой. Сбросив свои вещи в комнате, пошли на монастырскую площадь. Дорожка каменистая, узкая, и без палочки я бы не справилась. Пройдя два мостика, оказались на площади перед храмом и трапезной, но молодой монах сказал, что после вечерней службы, которая уже закончилась, нам там быть не полагается. Должна быть полная тишина, и никакой шум и разговоры не должны нарушать монастырскую жизнь. Кстати, хочется сказать, что этот молодой монах, заметив, что я шла неуверенно и с заметной осторожностью, предложил мне помочь. Но я убедила его, что дойду сама. Потом я узнала, что этот монах-австралиец из многодетной семьи. В семье семь детей, а он старший. На следующий день мы видели его родителей, братьев и сестёр. Все на одно лицо, так похожи.

Утром в 5 часов литургия. Когда шли в храм, было ещё темно, но быстро стало светать. Что сказать о службе? Духовное благолепие описать трудно. Лики святых, мерцание свечей и лампадок, монашеское пение вносят такой мир в душу, которого в повседневной жизни не приходится испытывать. Каждое слово молитвы ложится на сердце. Приходят умиротворение, спокойствие и тихая радость.

На следующий день мы поехали на всенощное бдение в женский монастырь в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы. Это был престольный праздник. Маленькая часовня, скромный дом для монахинь, другой домик для паломников или рабочих, и всё это стоит на зелёной лужайке, окружённой молодыми деревьями. Вдали от часовни строятся кельи для монахинь и выделено место для постройки храма.

Вечерню служили два священника — отец Николай из Белоруссии и индонезиец, не знаю его имени. Освящение хлебов было вне церкви, на лужайке. Служба была благолепная. Монашки пели как ангелы, но было очень много чтения. Я не разобралась, думаю, что читали каноны и акафисты. Утомительно, но каждое слово ясно и чётко прочитано и идёт прямо в сердце. Находясь там, думаешь только о самом добром: о любви, о прощении. Мелкие недовольства, обиды кажутся такими незначительными, что их просто не помнишь, а если вспоминаешь о них, то они становятся абсолютно ничтожными. Любишь всех, и только страх потерять это чувство мира, любви, вернувшись в нашу кипучую жизнь, заставляет задуматься, как это сохранить.

Ведь мы, живя в миру, не видим своё поведение в отношении близких. Зачастую спорим, осуждаем, что-то доказываем, в чём грешна в первую очередь я, обижаем и не замечаем этого. Можно сопоставить это с человеком грязным, пыльным после труда, грязной работы или какой-то поездки. Он не видит и не чувствует на себе лишней пылинки в отличие от человека, который только что вышел из бани или ванны и сразу заметит на себе даже самое маленькое пятнышко.

Вот это я испытала в храме, слушая каждое слово молитвы и канона. Мне было стыдно осознать усталость или голод. Было счастьем получить кусок хлеба-просфоры, окроплённый вином. Как нужно работать над собой, чтобы сохранить это состояние души, этот настрой?!

Следующий день — литургия и освящение воды. Мне не пришлось причаститься, потому что я выпила кофе, поверив в разговоры о том, что исповеди не будет, потому что священники будут заняты и места в маленькой часовне нет. А случилось так, что священник исповедовал вне часовни, и как мне было обидно, что я из-за своего недомыслия лишила себя принятия Святых Таинств. Но на следующий день уже в мужском монастыре причащались все без исповеди. Я была счастлива.

Сёстры женского монастыря упоминали патриарха Кирилла, а монахи мужского монастыря — нет. Только «духовенство страны Российской» и митрополита Иллариона Зарубежной церкви. Меня это удивило.

Глава 4. Моя деятельность

Русский театральный кружок

Мне давно хотелось собраться с мыслями и написать всё, как это было, а было очень необычно, спонтанно, здорово! Хочу рассказать, как родилась идея образования Русского театрального кружка, хочу вспомнить всех и каждого, кто принимал участие в образовании, создании и развитии этого замечательного кружка, который радовал и веселил русских людей всех возрастов в трёх больших городах Австралии — Мельбурне, Сиднее и Аделаиде — ив небольших городках Виктории на протяжении многих лет. Было это в далеком 1974 году.

История возникновения нашего кружка такова. Раз в год редакция газеты «Единение» устраивала большой бал в Exhibition building. Бал всегда проходил в очень торжественной, красивой, элегантной обстановке. Публика съезжалась нарядная: дамы в вечерних туалетах, мужчины в большинстве своём в смокингах. Музыка, танцы, прекрасный ужин. Только один был недостаток в те времена — был закон, запрещающий продажу спиртных напитков на балу, а австралийцы в своём большинстве народ законопослушный, поэтому мужчинам приходилось приносить напитки с собой. Это в какой-то степени портило стиль бала, но как только бутылки с шампанским, вином и водкой были расставлены по столам, бал снова становился торжественным и нарядным. Кстати, этот закон уже давно отменен. Так вот, после такого бала мы были приглашены к нашим близким друзьям отметить день рождения Джима. Это был замечательный человек, ушедший из жизни преждевременно. Умер он от рака. При жизни он был любим и уважаем всеми — друзьями, коллегами и пациентами, — ибо он был врач.

Уже за полночь мы всей компанией приезжаем к Эмме и Джиму. Стол накрыт лёгкими закусками, а в ванне, на льду, — бутылки шампанского. Должна сказать, что в тот период моей жизни, когда я видела бутылку шампанского, я уже начинала пьянеть. Когда пробка летит в потолок, я уже была пьяна, а выпив бокал-два, я уже по-настоящему весела и счастлива. Помню, как мы веселились, танцевали и пели до утра. Ехать в Джилонг, где мы жили, мы и не собирались, и ночевали у отца Георгия Брянчанинова, который в это время был в Сиднее.

Отец Георгий был покровителем молодёжи. При его храме (Русская католическая церковь) и его резиденции была спортивная площадка, которую он безвозмездно предоставил в пользование молодёжи. Там происходили знакомства, тренировки и соревнования по волейболу. Ребята собирались и в своём кругу обнаружили, что они не только интересуются спортом, но среди них оказалось много потенциальных танцоров, музыкантов и певцов. Мой муж, Владимир Михайлович Сухов, закончил Лицей Святого Николая в Харбине. Отец Георгий тоже закончил лицей, только он был лет на пять старше, но разница в возрасте не играла никакой роли. Они были связаны крепкой дружбой до самой смерти моего мужа.

Наутро звонок. Я беру трубку, а голова идёт кругом, слышу вкрадчивый, вежливый голос Саши Ильина: «Галина Игнатьевна, извините за беспокойство, я звонил вам домой, ваша мама сказала мне, что вы в Мельбурне у отца Георгия. Я рад, что нашел вас. Дело в том, что мы с друзьями решили, что среди нас много способных и талантливых людей, мы поем и танцуем в своём кругу, почему бы нам не вынести всё это на сцену и таким образом начать прививать русскую культуру своим детям. Мы подготовили концерт и надеемся, что вы не откажетесь быть ведущей. Я приглашаю вас на роль конферансье». Я категорически отказываюсь, ссылаясь на то, что я никогда не была на сцене, что я не артистка и прочее. Но он меня деликатно перебивает и говорит, что он видел меня на сцене на концерте ансамбля Карасёва и может мне это доказать фотографией. Это действительно было, но я совершенно забыла об этом. Известный танцор и хореограф Александр Васильевич Карасёв давал концерт в Джилонге. У него был большой танцевальный коллектив. Накануне концерта меня попросили быть ведущей. Отказаться мне не удалось, готовиться к выступлению времени не было, мне дали программу концерта, и всё, что я сделала к этому выступлению, это после работы в госпитале побежала в парикмахерскую, потом нарядилась в элегантное чёрное кружевное платье, взяла лист бумаги с именами выступающих артистов и объявляла номера. Это было настолько примитивно, что я постаралась забыть об этом концерте раз и навсегда. Но Саша почему-то запомнил и убедил меня в том, что только я могу взять на себя эту роль, хотя я ему предлагала ряд других кандидатов.

Телефонный разговор продолжается, голова моя трещит после бурно проведённой ночи, я уже не в силах отказываться и попросила его позвонить мне вечером домой, что он и сделал. И я согласилась. Спасибо Саше — он открыл новую страницу в моей жизни.

Я проработала ведущей концертов этого кружка более десяти лет, пока он не перешел под руководство другого художественного руководителя, оставившего в составе театрального кружка только танцы. Увы! Основная цель Русского театрального кружка была потеряна.

Тут мне вспомнились слова министра иммиграции Mister Oppplement, когда он в своём приветственном слове на церемонии вручения австралийского гражданства сказал следующее: «Вы, став гражданами Австралии, не забывайте свою культуру, свои традиции, а продолжайте их развивать здесь и знакомить Австралию с вашей культурой, потому что наша страна молодая и ваш долг — обогатить её культурой тех стран, которые нашли своё пристанище в нашей стране. Помните, что чем больше ингредиентов в Christmas cake, тем он вкуснее. В то же время не пренебрегайте нашими традициями. У нас страна молодая и культура постоянно прибывает в состоянии развития, и она дорога нам, вы тоже постарайтесь полюбить её. У нас тоже есть традиции, изучайте их, и мы вместе будем работать над развитием нашей сравнительно молодой страны».

Как же создавалось наше театральное общество? Сначала выбрали название — Русский театральный кружок. Утвердили устав как независимой организации, в которую принимаются люди из любых слоёв общества, разных политических и религиозных убеждений. Возраст неограничен. 28 июня 1974 года группа из тринадцати русских молодых людей-энтузиастов собралась для того, чтобы обсудить дальнейшее развитие театральной группы. Это были Александр Ильин, Владимир Бржозовский, Роман Шиве, Анатолий Волк-Левонович, Александр Виноградов, Регина Ильина, Валентина Бржозовская, Валентина Воронова, Татьяна Фомина, Нина Виноградова, Валентина Козулина, Галина Ирасек, Марина Сухова. Президентом был выбран Александр Ильин, секретарем — Галя Ирасек, казначеем — Валентина Бржозовская.

Был решён вопрос о членских взносах — $10 в год с взрослых, с детей до шестнадцатилетнего возраста — половина. Эти деньги были нужны моментально, потому что уже второе собрание было посвящено организации первого концерта, и собранные членские взносы были употреблены для уплаты за театр.

С Русским домом, который имел в то время статус Русского просветительского общества, у нас были особые отношения. Русский дом предоставлял нам бесплатно помещение для репетиций, а мы обязывались безвозмездно выступать на всех его мероприятиях, что и делали беспрекословно.

Началась активная подготовка к концерту.

Образовались группы:

— танцевальная группа, хореографом и учителем которой был Александр Александрович Ильин;

— струнный оркестр под руководством Димитрия Ивановича Мошняги;

— хор под управлением того же Д. И. Мошняги;

— театральная группа (скетчи и короткие сценки), режиссёрами и постановщиками были Н. Н. Ключарёв и Мария Степановна Стефани.

Конечно, сольные музыкально-вокальные выступления украшали концерт. Солистами Театрального кружка были Соня Бантос и Владимир Бржозовский. Была также группа художественного чтения.

Наступил день концерта. Силы, действительно, подобрались хорошие. В основном танцевальный ансамбль, хореографом был Александр Ильин. Был хор, был струнный квартет, было художественное чтение, выступали Соня Бантос, Галя Ерасек, Борис Несмашин, Валя Воронова в юмористических сценках. Солисты вокала Соня Бантос и Владимир Бржозовский пели в сопровождении струнного оркестра-квартета. Словом, концерт оказался ярким, красочным и на высоком уровне.

Готовлюсь к первому концерту. Саша дал мне полную свободу в выборе моего собственного выступления, только просил в начале концерта сообщить публике, для чего создан Русский театральный кружок. Цель — приобщить наших детей к русской культуре, развить в них любовь к русской песне, к русскому танцу и в первую очередь развить любовь к русскому языку. В то время — а произошло это в 1974 году — мы зачитывались Солженицыным. Для своего выступления я выбрала рассказ-крохотку «Утёнок». Уж очень он мне понравился, да и все крохотки Солженицына впоследствии я читала на сцене, но «Утёнок» был первым. Затем прочитала фельетон о вдохновляющем образе мужчины, занимающемся домашним хозяйством. Далее, конечно, вела концерт, кратко рассказывая о создании каждого танца.

Но я хочу сказать, что дало мне уверенность выйти на сцену. Как каждая уважающая себя женщина, прежде всего я думала, в каком платье выйти на сцену. Я вынула из гардероба три, но остановить свой выбор не могла ни на одном. Положила в машину все три. Приезжаем в театр, меня попросили проверить микрофон и свет. Дали мне в руки микрофон, я сказала своё приветствие, услышала сама себя, и мне очень понравилось, что мой голос слышен. Когда на меня навели свет, я уже была в восторге. Я почувствовала прелесть и магическое действие сцены. Меня услышат, меня увидят — и я перестала волноваться. После этого, когда я в нерешительности разбирала свои туалеты и думала, какое надеть платье, проходившая мимо дама сказала мне: «Все три». Как все три? Я же не примадонна, я только конферансье, но она мне сказала, что публика устаёт от однообразия и приятно видеть конферансье в разных туалетах. Я страшно обрадовалась такому совету, решив переодеваться в каждом отделении. Положив грим, я увидела своего двоюродного брата, мальчика лет тринадцати, который играл в квартете. Он посмотрел на меня и многозначительно произнёс: «Jee, you look nice!» («Как вы хорошо выглядите!») Как известно, дети искренни, и я поверила его комплименту. Это придало мне ещё больше уверенности. Я вышла на сцену, сознавая, что меня не только услышат и увидят, но и выгляжу я неплохо. Удовольствие от этого концерта я получила огромное. Как известно, искусство объединяет людей, сглаживает препятствия и влечёт к творчеству, созиданию и взаимопониманию и таким образом к достижению намеченной цели — привить русскую культуру своим детям. Цель была достигнута. Кружок стремительно развивался, дети, проходя уроки танцев под умелым и талантливым руководством Саши Ильина, полюбили танец и почувствовали любовь к сцене, прикоснулись к русскому искусству и с гордостью несли имя Русского театрального кружка. Помимо этого, наши выступления вызвали большой интерес у австралийской публики. Успех сопутствовал каждому концерту, репертуар пополнялся всё новыми и новыми танцами.

Анализируя стремительное развитие кружка, мы понимаем, насколько русская культура обогатила многонациональную Австралию. Этнические группы, прикасаясь к русской культуре, выступали и работали вместе или просто посещали концерты и получали от них удовольствие.

Создание костюмов для народных танцев разных сословий, национальностей, эпох выявило невероятные способности и таланты среди молодых женщин, создательниц этих шедевров. Нина Виноградова проявила себя талантливым художником по костюмам, и весь коллектив дружно работал с ней. Ведь это они создавали имидж нашим концертам. Ежегодно проходили концерты в Мельбурне, Сиднее и Аделаиде, выступления в разных благотворительных организациях, клубах, театрах, Ethnic communities, the good Neighbour Council, Rotary Club, Moomba, выступали на балах и развлекательных вечерах.

За два часа до концерта все артисты, весь технический персонал должны быть в театре, чтобы проверить свет, микрофоны, всю техническую систему, распределить грим-уборные, расставить музыкальные инструменты, проверить декорации, мебель, необходимую для проведения концерта, гладильные доски, чтобы костюмы были в идеальном виде после транспортировки и всяческих неожиданностей.

Ура!!! Концерт прошёл блестяще. Зал был переполнен, многим пришлось стоять. Благодаря такому успеху сразу поступила просьба концерт повторить. Вот разбираю архив Русского театрального кружка и нахожу рецензию на наш первый концерт:

«Первый незабываемый концерт

16 ноября 1974 года в Мельбурне состоялся концерт-варьете Русского Театрального Кружка. Дебют новой группы — бесспорно, значительное и знаменательное событие Русского Театрального Кружка Мельбурна. С пылом и энтузиазмом молодости на театральные подмостки вышло талантливое новое поколение. Им не было достаточно понравиться глазу, усладить слух, им захотелось завоевать наши сердца. И понравились, и усладили, и завоевали!

Концерт открылся балетом „Мцыри“, музыка Ипполитова-Иванова в постановке Р. Плошкатис. Исполнители Регина Смолорис и Саша Ильин. „Мцыри“ — балет робких прикосновений, полураскрытых обьятий, незапечатленного поцелуя. Эффектные, выдержанные костюмы, умелое освещение помогли хореографу и исполнителям создать высоколиричный, полный сдержанной динамики балет, танец Регины Смолорис — воплощение воздушной грации и очарования.

Во втором балете „Восточная фантазия“, муз. Хачатуряна, молодые танцоры достигли эстетической согласованности и пластической точности в исполнении хореографического рисунка на канве знойного и чувственного востока.

Валя Воронова и Нина Виноградова мило и задушевно спели: „Оренбургский платок“ и „На причале“. Второй дуэт, Тани Фоминой и Жени Ничепуренко, с чувством исполнил „Течёт река“ и „Сибирячка. Все девушки — талантливые, вдумчивые певицы. Им посчастливилось быть ученицами большого знатока вокального искусства. Верная певческая трактовка, выдержанная строгая манера исполнения, когда всё внимание слушателя приковано к вокальному выступлению, делают приятный и освежающий контраст с модной сегодня конвульсивной манерой „пения“. Чудесно подобранный репертуар, полный отказ от дешёвых эффектов и вокальной мишуры — всё это указывает на большого талантливого учителя Д. И. Мошняго.

Владимиру Бржозовскому выпала редкая удача быть учеником П. Г. Котек, молодой певец постоянно растёт, совершенствуется, расширяется и крепнет его репертуар. В. Бржозовский уже лестно отмечен русской публикой. В его исполнении мы услышали „Чёрное море“ и „Почтальон“. Песня „Почтальон“ была исполнена в сопровождении квартета Е. Ничепуренко, Т. Фоминой, В. Вороновой, Н. Виноградовой. Первое отделение концерта закончилось прекрасно поставленным скетчем „Репетиция». Режиссура Н. Н. Ключарёва.

Скетч брызжет весельем, остроумием двусмысленностей, забавными ситуациями. Галя Ирасек превосходно изобразила, мило шаржируя, перипетии молодой жены театрального любителя. Борис Несмашин (муж), видимо, не впервые на сцене, у него несомненное дарование. Он хорош в роли супруга, невинно попавшего под перекрестный огонь неискушённой (а может быть, как раз и искушенной?) супруги и умудрённой на амурном поприще квартирантки. Знакомая ситуация? Роль квартирантки с уверенностью и тонким юмором играла Валя Воронова. Мораль скетча не замедлила подействовать на состав Театрального кружка, там уже много семейных пар. В. Воронова, Г. Ерасек, Б. Несмашин и все участники Театрального кружка — мы хотим чаще видеть вас на сцене.

В антракте в обширном фойе и зале царила праздничная и радостная атмосфера. Мы присутствовали при рождении театра.

Многие из участников родились ещё за границей, другие здесь выросли, воспитались, уже здесь получили образование, но не забыли язык, традиции, культуру, о которой Б. Пильский писал:

„Русская культура, её история, её дух озарены особенным сиянием бескорыстного, возвышенного идеализма, радости и готовности к самоотречению“.

Во втором отделении концерта все участники были в баснословных русских костюмах (настоящее пиршество для глаз), которые сделали бы честь лучшей столичной сцене. Владимир Бржозовский порадовал публику двумя романсами — „Уж как пал туман“ и „Вот мчится тройка почтовая“. С присущим ему апломбом и эмоциональностью Бржозовский (будучи, видимо, в ударе) заворожил публику.

И вот на сцене появляется с настоящей цыганской колоритностью и бравурой Соня Бантос. Она поёт, бьёт в бубен, танцует, играет, и всё это одновременно, в бешеном темпе и с лёгкостью непостижимой. Соня Бантос исполнила „Не уезжай ты, мой голубчик“ и „Льётся песня“, соединив в себе четыре музы: пения, танца, музыки и драмы.

Люба Бакшеева и Саша Ильин исполнили юмористический танец „Встреча», муз. Шостаковича в хореографии М. Г. Березовской. Кокетливый, шаловливый танец радует причудливой палитрой. По своей говорящей выпуклости танец приближается к музыкальной пантомиме. Весь танец искрится и кипит неподдельным весельем. Изящную Любовь Бакшееву и мужественного моряка сменяет квартет. Это В. Воронова, Ж. Ничепуренко, Н. Виноградова и Таня Фомина, и снова льются истинно русские песни: „Погас закат за Иртышем» и „Песня о счастливой любви“.

Окончательно покорило публику выступление хора в составе: Вали Вороновой, Нины Виноградовой, Жени Ничепуренко, Тани Фоминой, Вали Бржозовской, Регины Ильиной, Вали Романенко, Димы Бочкарёва, Владимира Бржозовского, Саши Виноградова, Ильи Елькина, Саши Ильина, Лёвы Найзера, Бориса Несмашина, Романа Шиве и Кости Якимова, исполнивших „Уральскую рябинушку“, „Калинку“ и „Сибирскую полечку“ под аккомпанемент И. Б. Мессак, пианино, и Д. Бочкарёва, баян. Такой большой наш русский мельбурнский хор! Красивый, парадный, внушительный.

Прекрасная, глубокая сцена сделала очень эффектным заключительный русский танец „Подгорная“ в хореографии вездесущего А. Ильина. Бешеная, бесшабашная пляска закружила в весёлом вихре всех талантливых участников. Костя Якимов, сравнительно молодой рекрут группы, пленил публику лёгкостью танца и заразительным весельем — чудо! Поздравляем молодого хореографа с удачей.

Русский театральный кружок достиг заслуженного успеха.

Позади время бескорыстного, упорного труда, многих репетиций, несъеденных ужинов, запущенной домашней работы. Репетиции проходили в Русском доме, приютившем молодых артистов и их наставников.

Бессменный аккомпаниатор И. Б. Мессек не только замечательная пианистка, но и человек большой души, щедрой творческой отдачи и любви к искусству. Почти все номера концерта сопровождаются её аккомпанементом. Репертуар большой, разный, сложный.

Конферанс вела Г. И. Сухова с мастерством, эрудицией, блеском, умело нанизывая номера концерта на стержень конферанса. Это „Юмореска о театральных вдовцах, жертвах Мельпомены и Терпсихоры“, это экспромтом прочитанные рассказы, свидетельствующие о таланте и сценическом опыте Галины Суховой, а туалеты — о пикантном вкусе — браво!»

Совершенно справедливо сказано в рецензии об этом концерте, что ему предшествовала многомесячная подготовка — репетиции, спевки и огромная работа по созданию костюмов и декораций. Вспоминая эту работу, нельзя не поражаться: ведь никто из членов кружка не был профессионалом! Душой театрального кружка был Александр Ильин, он же художественный руководитель, преподаватель танца. Он становится блестящим хореографом, не имея формального образования, кроме опыта, полученного в танцевальной группе «Колобок», руководителем которой была Марина Георгиевна Березовская. Он ставит танец за танцем и достигает блестящих успехов. Я помню, как мы приехали с концертом в Сидней в 1978 году и выступали на сцене Сиднейского университета. Сиднейская публика была уверена, что танцы были поставлены профессионалом из Москвы. Трудно было убедить народ, что хореограф и ведущий танцор — наш доморощенный Саша Ильин.

На конкурсе народных танцев в Sydney opera house в и номинации «Лучшая хореография» за танец «Зимушка-зима» Александр Ильин получил первый приз. Ему были предоставлены бесплатный билет в Россию и стажировка на год в знаменитом ансамбле Моисеева. Но политическая ситуация между СССР и Австралией помешала совершиться этому судьбоносному приглашению.

Повезло Театральному кружку с музыкальным руководителем Д. И. Мошняга. Это был высокоэрудированный музыкант, ведь создать хор за короткое время из молодых людей, которые не имели специального образования, — задача нелёгкая, а получилось! Хор покорил публику, пишет зритель. Повезло и с режиссёром Н. Н. Ключарёвым. Чтобы так успешно выступали молодые артисты и так долго могли они радовать публику своими скетчами, руководить ими должен был настоящий профессионал.

Но более всего меня восхищали КОСТЮМЫ! Вот чему нужно удивляться! Ни у кого из коллектива не было знаний и опыта в создании костюмов. Были книги, которые тщательно изучались, были желание и энтузиазм. Денег на покупку материи не было, потому что первый сбор членских взносов ушёл на оплату аренды театра. Всё, что нужно было для оплаты расходов по проведению концерта, приобреталось на свои деньги.

Когда собрались для обсуждения костюмов, то решили, что руководство нужно дать Нине Виноградовой, потому что она умеет шить. Одеть надо было не только танцоров, но и весь хор и струнный квартет. Все исполнители превратились в швей, а Нина Виноградова — в закройщицу. Они также столкнулись с трудностями поиска украшений, тесьмы, лент и материи с подходящими рисунками. Всё нужно было где-то доставать, создавать орнаменты, вышивать. Сейчас, когда всё это позади, я искренне восхищаюсь тем, как выявлялись таланты и развивался вкус у создателей этих костюмов.

После того как был куплен материал, девочки собирались в доме Дон Баланюк, потому что он был самый большой, площадь пола позволяла кроить костюмы. Даже самый большой стол был всегда мал для такой работы. Раскроенные костюмы разбирали, уносили домой или собирались у кого-нибудь, где в ряд были расставлены швейные машинки, и начинали строчить, а затем уже шла обработка костюма. Я помню, что на первом концерте вокалистки (дуэт и квартет) были одеты в белые атласные платья с красными аппликациями. Выглядели все прекрасно — молодые, красивые, стройные. Весь хор был одет в национальные одежды: мужчины — в рубахи, шаровары, сапоги, девушки — в сарафаны и, конечно, кокошники.

И это всё было сделано уже к первому концерту!

Концерт повторили, стали готовить новые программы. Благодаря энтузиазму публики, группа стала развиваться. Количество членов увеличилось, репертуар расширялся. Дисциплина и чувство ответственности были на высоком уровне. Любительская группа достигла высокого мастерства и достигла уровня профессионализма.

Необходимо отметить исключительно талантливого художника — Михаила Баланюка. Он написал две декорации размером 10 на 8 метров, на одной стороне — зиму, на другой стороне — лето. Он делал потрясающие бутафории: снежную бабу, медведя, бочку и т. д. Этот одарённый человек создал незабываемую ТРОЙКУ лошадей. Тройка была создана для городского фестиваля Мумба и там получила первый приз. Лошади в натуральную величину, красавцы, в концертах Театрального кружка они не были использованы. Но эта тройка украшала залы выставок и участвовала в параде Мумба от русской общественности. Нельзя не отметить участие в создании бутафории Саши Ильина. Он имел доступ к мастерской, где мог делать металлические каркасы, сабли и многое другое. Каркас для лошадей и всю остальную работу по созданию лошадей делали в гараже Миши Баланюка. Михаил Баланюк играл немаловажную роль в создании и развитии Театрального кружка. Он играл на гитаре и был инициатором создания квартета Театрального кружка. Так жаль, что такой талантливый и одарённый человек ушёл из жизни слишком рано — в пятидесятилетием возрасте.

Интересно отметить, что для пополнения кассы на нужды кружка устраивались балы. Причём все члены, которые работали по устройству балов, также платили деньги за входные билеты. Насколько честно и благородно относились к общему делу. Честь вам и хвала!

Как я сказала выше, Саша Ильин был основателем Театрального кружка, его вдохновителем, художественным руководителем, хореографом и преподавателем танцев, за что он не получал денег. Он, безусловно, был очень талантливым и преданным своему делу. Занятия проходили регулярно, и не только энергия и энтузиазм были направлены на развитие кружка, но и финансы. Например, дети платили за уроки танцев, и дети самого Саши тоже платили за уроки, и деньги шли в кассу кружка.

Концерты наши проходили с всё большим успехом и всегда при переполненном зале. Стали появляться новые идеи, новые постановки, появилось желание ездить с гастролями. К концу каждого года готовили большой концерт для Мельбурна, потом этот концерт везли в Сидней и в Аделаиду. Кроме этого, отдельными группами ребята выступали на разных площадках с благотворительными целями. Выступали на балах и вечерах, устраиваемых Русским домом, как и обещали правлению за использование Русского дома для репетиций.

В 1981 году А. Ильин оставил свой пост, который перешел в руки Л. Бакшеевой, профессионального педагога и хореографа. Кружок успешно продолжал свою деятельность до 25 октября 1992 года. Всего в архиве нашего Театрального Кружка Мельбурна описано 449 выступлений!

Литературное общество им. В. А. Солоухина

В 1990-е годы в русском обществе Мельбурна шла очень интенсивная культурно-просветительская работа. У нас был театральный кружок, были хор, танцевальные коллективы, все вместе мы устраивали замечательные концерты и музыкальные вечера. В то же время после перестройки из России к нам приехала новая волна эмигрантов, среди которых оказалось очень много эрудированных, образованных людей, таких как священник И. Филяновский, профессор О. А. Донских, искусствовед Н. П. Макарова, писатели и поэты Г. М. Некрасов, А. М. Карель, И. М. Смолянинов. Да и мы сами стали иметь возможность ездить в Россию и познакомились с новой для нас литературой так называемого советского периода. Оказалось, что многие образцы этой прозы и поэзии было просто блестящими образцами так любимой нами русской литературы. Хотелось ознакомить с ними публику, а также хотелось иметь возможность рассказать как можно больше о великой русской культуре нашим детям и внукам, подрастающим здесь, на австралийской земле. Настоятельно чувствовалась необходимость создания литературного общества. И в этом у меня нашлось много единомышленников.

В этот период времени в Австралию приехал с визитом профессор Георгий Алексеевич Цветов. Я ознакомилась с его лекциями, которые он читал по радио SBS, читала его статьи на тему «Писатели-деревенщики», а сама была мало знакома с творчеством В. Солоухина. Ведь многое до нас не доходило в годы советского режима, но, прочитав «Чёрные доски» и «Читая Ленина», я чётко поняла, в честь кого мы хотели бы назвать создаваемое общество. Кроме того, я узнала, что он является одним из инициаторов восстановления Храма Христа Спасителя.

К моему глубокому удовлетворению, с моей идеей назвать общество именем Солоухина согласились все активисты русской общины, и вот пятого апреля 1998 года, в первую годовщину смерти писателя, состоялась панихида в Свято-Покровском соборе, после которой почитатели его творчества собрались в прицерковном зале. Был показан видеофильм о творчестве писателя, подготовленный профессором Цветовым, читались стихи поэта. Там же было решено проводить ежемесячные встречи, чтобы обсуждать литературные произведения, делиться новинками, дать возможность нашим местным поэтам читать свои стихи.

На следующем собрании были решены административные вопросы, выбрано правление, а председателем собравшиеся единогласно доверили быть мне. Привожу здесь копию «Протокола организационного собрания Общества любителей русской словесности имени В. А. Солоухина», состоявшегося 18 июля 1998 года:

«Г. И. Кучина открыла собрание вступительным словом, в котором обосновала назревшую необходимость создания русского литературного общества, где могли бы собираться любители русской литературы и искусства, обсуждать произведения русских классиков и современных поэтов и писателей, также по возможности произведения киноискусства и театра и содействовать существованию в Мельбурне русского театра.

Присутствующие поддержали предложение Г. И. Кучиной.

Председателем общества единогласно была выбрана Г. И. Кучина».

Сразу после основания общества мы получили благословение и письмо от архиепископа Иллариона, ныне митрополита Русской зарубежной церкви, в котором он поделился своими личными воспоминаниями о знакомстве с В. А. Солоухиным. Встреча имела место в монастыре Святой Троицы в Джорданвилле в США, когда владыка был семинаристом.

Начали проводить доклады. Тематика наших докладов весьма многогранна: история русской государственности, история православия, роль русской церкви в государственной жизни, жизнь и деятельность известных подвижников, государственных деятелей и, конечно, писателей, поэтов, композиторов, артистов и т. д. Очень важно отметить, что эти доклады обычно проходили на достойном академическом уровне, так как докладчиками являлись люди с солидным образованием и широкой эрудицией.

Не случайно, а из присланного мне графом Д. А. Вуичем письма, я узнала о Дне памяти, который проводился в Москве по случаю 80-летия со дня рождения выдающегося русского человека — Владимира Алексеевича Солоухина. Прочитав статью, автором которой является князь Зураб Михайлович Чавчавадзе, я узнала многое о В. А. Солоухине и ещё раз порадовалась, что наше общество носит его имя.

С удивительной простотой и искренностью пишет 3. М. Чавчавадзе о своём знакомстве с «Письмами из Русского музея» В. Солоухина: «Случилось так, — пишет автор статьи, — что ошеломляющий эффект от прочтения „Писем из Русского музея“ погнал меня в библиотеки на поиски других произведений автора. До появления „Чёрных досок“ оставалось, кажется, года два».

Моим же первым открытием, как я писала выше, были «Чёрные доски». До нас произведения В. А. Солоухина и А. И. Солженицына доходили с большим опозданием и передавались из рук в руки. Вдали от России тяга к этим новинкам была велика. Помню, как я, прочитав «В круге первом» и «Раковый корпус», не имея возможности достать «Архипелаг ГУЛАГ» в Мельбурне, везла два тома из Парижа. «Один день Ивана Денисовича» продавался в книжном магазине свободно, потом я узнала почему, а от «Крохоток» я получала огромное удовольствие, и не проходило ни одного концерта, чтобы я не прочла одну из солженицынских «Крохоток». Первую из них, «Утёнка», я читала на концерте Русского театрального кружка.

Далее пишет в своей статье князь Зураб Михайлович: «Я понял, что обнаружил на земле единомышленника, писателя редкого и мощного дарования. Ощущение духовного родства, близости жизненных и мировоззренческих позиций, определявших отношение к судьбам Отечества, его истории, вере, традициям, было настолько явственным, что невольно тянуло как-нибудь познакомиться с этим бесстрашным гигантом». Каждое слово, сказанное автором этих строк о Солоухине-человеке, получило громкий отклик в моём сердце, но я не смогла бы выразить это с предельной точностью и ясностью, как это сделал Зураб Михайлович Чавчавадзе.

Не могу обойти молчанием замечательное произведение «Смех за левым плечом». Ещё раз обращаюсь к словам Чавчавадзе о том, что это самое православное произведение Солоухина, ибо оно говорит о воспитании новоявленной души в сознании, что она никогда не оказывается вне очей Божиих и что только от неё зависит, будет ли плакать за правым плечом ангел-хранитель и злорадно хихикать за левым плечом бес-искуситель В этом произведении размышления о трёх линиях развития человечества: о пути физического совершенствования, о пути интеллектуального развития и, наконец, о третьем пути — пути к Богу. Кроме всего, это гимн великим патриархальным ценностям основного костяка русской нации — крестьянского сословия. Деревенский мальчик воспитывается на вечных ценностях веры, уважения и любви к труду, семье, земле, человеку и, наконец, Родине малой и большой. Это произведение не могло оставить меня равнодушной. Читая его, я представляла своего папу мальчиком, родившимся в крестьянской семье и воспитанным в традициях, о которых так ясно пишет В. А. Солоухин.

Итак, наше литературное общество постепенно развивалось. Читались ежемесячные доклады, примерно раз в три месяца проходили камерные концерты, иногда эти концерты приурочивались к праздникам Святой Пасхи или к Рождеству. Также был проведён концерт в честь 10-летнего юбилея общества.

В ноябре 2012 года День русской культуры был отмечен концертом, посвященным 120-летию Марины Цветаевой. Концерт был проведён «Литературно-театральным обществом имени В. Солоухина» под эгидой Этнического представительства штата Виктория. Я пробыла на посту председателя 14 лет, до 2012 года, передав его Ольге Константиновне Шониной.

Надеюсь, что под знамёнами этого общества, развитию которого я отдала столько сил, соберутся новые молодые таланты, которые смогут поддержать огонь любви к русской литературе, к русской культуре.

Дни русской культуры

Дни русской культуры в Мельбурне имеют длинную историю. Зародилась эта традиция в среде послереволюционной эмиграции волею людей, желающих в условиях чужой страны сохранить для своих детей великую русскую культуру. Прогремели выстрелы и залпы орудий страшной революции, заменив малиновый звон колоколов, разливающихся по матушке-России из сорока сороков храмов. Потоки крови оросили нашу русскую землю, и огромная волна людей была выплеснута из омута страшной, жесточайшей революции — переворота — в разные концы света. Красный террор охватил всю страну. Белое движение героически сражалось с новой властью до последней капли крови и оказалось на чужбине, и даже там ещё не теряли надежды собрать силы и пытаться вернуть Россию, но… увы!

Народ рассеялся по всему свету. Ледяной поход по озеру Байкал привёл остатки Белой армии в Китай (Маньчжурию), многие ехали по железной дороге через Сибирь. Оказавшись за пределами России, разбитая Белая армия и поток людей, измученный тяготами отступления — холодом и болезнями, были приняты китайским правительством. Во время отступления многие переболели тифом, многие погибли. Подробнее об этом трагическом исходе русских людей из своей Родины можно прочитать в книге воспоминаний [4] моего отца, Игнатия Волегова, офицера Белой армии.

Народ из южной России и Украины ушёл в Турцию, оттуда рассеялся по Болгарии, Югославии, Чехословакии, Польше. Из Эстонии, Литвы и Финляндии беженцы попали в Германию, Персию, Францию, Аргентину и даже в Австралию. В общей сложности насчитывалось до двух миллионов эмигрантов, покинувших свою родину. Но многие, а мои предки — точно, не считали, что они уехали из России навсегда. Они надеялись вернуться, наивно рассчитывая на то, что большевистская власть сгинет, но этого не случилось.

И вот, оставшись на чужбине, они стали создавать себе образ потерянной родины. Тоска по России, по русской культуре была невыносима. Уже в 1924 году в Риге русскими эмигрантами был поставлен концерт под названием День русской культуры. Эти концерты, как светлячки на карте мира, стали вспыхивать в разных уголках мира — везде, где оказались русские люди в рассеянии. Таким образом, традиция празднования Дня русской культуры родилась в сердце русской эмиграции, по всему миру после трагических событий, постигших Россию в результате Октябрьского переворота. Страшным ударом для Русского Зарубежья оказалось зверское убийство царской семьи и вместе с ними ни в чём не повинных детей и верных слуг в июле 1918 года. Это явилось непоправимой, ничем не возместимой утратой для всего русского народа. Для русских же эмигрантов, вынужденных покинуть родину после революции, стало ясно, что это убийство предвещало начало гибели великой России, её многовековой культуры, Святой православной церкви и всего лучшего, что в ней было создано и существовало. Захват власти безбожниками-большевиками в 1917 году и убийство августейшей семьи раз и навсегда определили сущность исхода русских людей из России и их дальнейшую судьбу в рассеянии. По сути, это была политическая эмиграция, вернее, духовная эмиграция, потому что принять и примириться с жестокими преследованиями православной церкви в лице её служителей и верующих мирян и всего того, что было для них свято, эти люди не могли. Июльская трагедия 1918 года, где на глазах несчастных детей были расстреляны их царственные родители, стала для русских людей символом потерянной родины, а этот день — Днём скорби всего Русского Зарубежья. Во всех уголках земного шара, где по воле судьбы оказались русские изгнанники, глубоко чтили этот день всеобщей скорби.

По приезде в Австралию харбинцы продолжали хранить русскую культуру и священную историческую память о дореволюционной России. В больших городах Австралии, где селились русские, сейчас же строились православные храмы, и, помимо традиционных праздников, каждый год отмечался День скорби. В этот траурный день по всему русскому Зарубежью устанавливался строгий пост, в храмах служили панихиды по убиенным Царственным мученикам. После службы молящиеся собирались в залах или в библиотеке при церкви, где читались доклады, посвящённые событиям революционных лет в России и зверскому убийству царской семьи.

В течение многих десятилетий зарубежная Русь отмечала День непримиримости к большевизму и советской власти. Это событие было унаследовано от европейской эмиграции, и в Мельбурне оно имело начало в 50-х годах. Проводились доклады, концерты духовных песнопений. Последний День скорби состоялся 9 ноября 1997 года в Сиднее по инициативе Русского исторического общества. На этом собрании был выражен протест по поводу постановления Б. Н. Ельцина считать 7 ноября Днём примирения и согласия. В отчёте об этом собрании написано: «Трагедия России — наша общая боль, и мы, и „старые“ и „новые“ русские эмигранты, должны понять, что у нас одна судьба, и мы, выходцы из России, не можем согласиться с тем, что Россия поругана, обезличена, ограблена и стоит на коленях!»

Русские люди, неся тоску о потерянной Родине, не хотели предать забвению великую культуру, созданную многонациональной Россией. В 1927 году уже в двадцати странах мира отмечался День русской культуры, а в 1938 году в связи с празднованием 950-летия Крещения Руси по всей зарубежной Руси, включая Австралию, создавались Владимирские комитеты в честь основоположника русского православия и русской государственности — святого равноапостольного князя Владимира. Концерты, выставки, доклады проводились в близкую дату ко Дню святого Владимира, который празднуется церковью 28 июля.

Стоит сказать о великих людях искусства, которые дарили свой талант, выступая на этих концертах: С. Лифаре, Ф. Шаляпине, Анне Павловой. Знаменитый художник Иван Билибин писал декорации для концертов. И много-много известных имён несли свои таланты на алтарь искусства. Читались доклады в переполненных залах Парижа, где выступали Д. Мережковский, 3. Гиппиус и многие другие литераторы. С. Лифарь проводил выставки, торжества иногда продолжались много дней. Сведения о подобных концертах говорят нам, что они проводились в Риге, в Париже, в Сербии, в Харбине, и здесь, в этой благополучной стране Австралии, мы в течение многих лет отмечаем этот праздник, который объединяет всех, кто любит и ценит духовное, историческое и культурное наследие нашей Родины. Мы трепетно храним эту традицию до сегодняшних дней.

В Австралии это движение получило развитие в 50-е годы, когда приехала большая группа русских из Китая и послевоенной Европы. Я имела честь быть знакомой с замечательной женщиной, Людмилой Филипповной Богдановой, которая и была основоположницей празднования Дня русской культуры в Мельбурне. Родом она была из Петербурга, где получила образование инженера-строителя, при этом прекрасно знала литературу, владела кистью и создала немало портретов и картин в карандаше и акварели. В Австралии, куда она попала с мужем с волной перемещённых лиц, Богданова преподавала в воскресной прицерковной школе с 1962 года вплоть до 1993 года. В рамках учебной программы она ставила один-два спектакля в год по произведениям русской классики и сказкам. Эти спектакли и переросли в Дни русской культуры.

Я с семьёй приехала в Австралию из Харбина в 1957 году, познакомилась с Людмилой Филипповной и не пропускала ни одного концерта, посвящённого Дню русской культуры. Концерт она начинала с доклада. Выступления были посвящены истории России и великим людям её культуры. После доклада шла концертная программа, выступали известные исполнители. Нередко видели мы на сцене известную харбинскую балерину Нину Недзвецкую, в Австралии получившую звание профессора и преподававшую артистам Австралийского балета. Пели замечательные исполнители, например, мастер русских и цыганских романсов Вера Виноградова, очаровывающая публику манерой исполнения и необыкновенно красивым голосом. Выступали Владимир Бржозовский, обладатель баритона, замечательный оперный певец Вячеслав Ильич Баранович и его неизменный аккомпаниатор Валентина Владимировна Баранович, Соня Бантос, Элла Стоянова, Игорь Перекрёстов, Александр Виноградов и многие другие.

Необходимо отметить руководителя струнного оркестра Вадима Михайловича Дьяковского, который работал с Людмилой Филипповной, основателя струнного оркестра в Мельбурне Павлова (к сожалению, не помню его имени). Пётр Петрович Иваненко руководил хором, Николай Николаевич Ключарёв и Мария Степановна Стефани — оба профессиональные режиссёры — поставили немало спектаклей с участием профессиональных и молодых актеров, создав достойную театральную группу.

С годами прицерковный зал стал маленьким для публики, а Людмила Филипповна по состоянию здоровья закончила свою деятельность. Для празднования Дня русской культуры выбрали помещение «Ренессанс» — небольшой уютный театр, и концерты стала проводить Соня Бантос (София Терентьевна, урождённая Микрюкова). С 1994 года Дни русской культуры стали проводиться под эгидой Этнического представительства, и в 1994 и 1995 году художественным руководителем этих концертов была Соня Бантос. Ею проведены концерты, посвящённые 180-летию со дня рождения М. Ю. Лермонтова, 135-летию со дня рождения А. П. Чехова, один из Дней русской культуры был отмечен спектаклем-концертом «Думая о России».

А с 1996 года художественным руководителем и конферансье этих концертов довелось быть мне. Обычно они проходили в престижном зале Melba Hall, консерватории Мельбурнского университета, и каждый из них мы посвящали писателям, поэтам, композиторам или юбилейным датам, таким как 850-летие Москвы, 300-летие Санкт-Петербурга. Посвящали концерты Глинке и Чайковскому, Пушкину и Лермонтову, Тютчеву и Достоевскому, Гоголю и Далю, Салтыкову-Щедрину и Рубцову, Чехову и поэтам зарубежья. На всех концертах выступали талантливые и заслуженные артисты и молодое начинающее поколение.

Этот праздник позволяет ярко проявить многочисленные таланты наших соотечественников и даёт возможность раскрыться новому поколению молодых талантов. Я считала, что для выступления на этих концертах необязательно быть этнически русскими. Люди любой национальности, любящие русскую культуру, достойны выступать на этом концерте. Заглянув в историю и вспомнив наших поэтов, писателей, мыслителей, мы сталкиваемся с фактом, что Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Надсон, Гоголь, Даль и многие другие не были чистокровными русскими, но они были создателями русской культуры. Старая Россия принимала талантливых иностранцев, таких как Растрелли, Бенуа, Камерон, Росси, Фаберже, которые внесли большой вклад в развитие русской культуры.

Один из концертов был посвящён 200-летию русского присутствия в Австралии. Концерт был назван «Праздник русской души». Тематическая заданность Дня русской культуры была отражена в программе концерта. Главным её пунктом стал доклад доктора исторических наук митрофорного протоиерея Михаила Протопопова. В нём были последовательно изложены исторические факты российско-австралийских контактов на протяжении 200 лет и сделан обширный обзор того ценного и нового, что принесли русские люди во все области австралийской жизни, включая науку, технику, медицину, культуру.

Основой и особым украшением было выступление приглашенного из России известного мужского вокального ансамбля «Валаам». Талантливые русские певцы щедро дарили радость, их превосходное пение глубоко раскрывало характер русской души, рождало эмоциональный отклик в сердцах благодарных слушателей. Дважды на празднике «Дня русской культуры» выступала группа «Кавалер-Дуэт», доставившая много радости собравшейся на концертах публики.

Необходимо отметить, что во всех концертах, которые проводила я, принимали участие талантливые и многогранные исполнители разных жанров. Доклады обычно читались кандидатом богословия протоиереем И. Филяновским, профессором О. А. Донских, И. Кузьминской, протоиереем Михаилом Протопоповым, искусствоведом, доктором философских наук Ниной Макаровой, протоиереем Николаем Карыповым и многими другими.

Выступали талантливые музыканты и вокалисты: заслуженная артистка России, пианист Эмма Липпа, виртуоз-балалаечник Юрий Мугерман и аккомпаниатор Белла Мугерман, Ольга Вакусевич, Лиза Петрова, Катя и Дмитрий Пронины, Лариса Хроновская, Соня Бантос, заслуженные артисты России Александр Венгеровский, Леонид Сатановский, Майя Менглет, женский камерный хор под управлением Галины Максимовой и многие другие.

Этот праздник начинает приобретать черты, которые делают его не только внутренним событием нашей общины. Это событие уже привлекает к себе внимание творческих слоёв австралийского общества — певцов, музыкантов, любящих и ценящих русское музыкальное наследие.

Одной из моих главных целей, помимо сохранения традиции, была цель ознакомить австралийское общество с русской культурой. Доклады, прочитанные на русском языке, были переведены на английский и вместе с программой раздавались публике. Любой англоговорящий человек имел возможность ознакомиться с его содержанием. Так, в 2004 году на концерте Дня русской культуры, посвящённом 200-летию со дня рождения М. И. Глинки, пел хор в составе 82 человек. Управлял хором Андрю Ваилс (Andrew Weiles), и все певчие были австралийцами. Пели они на русском и славянском языках как церковные песнопения, так и русские народные песни. Николай Коваленко-младший (Коваль) работает с этим хором в качестве репетитора по русскому произношению и в качестве солиста. Другой концерт на Дне русской культуры прошёл с участием хора Мельбурнской королевской филармонии (Royal Melbourne Philharmonic), дирижёром которого был уже сам Николай Коваленко. Пели церковные песнопения и русские народные песни на русском и церковнославянском языках. Русская культура проникла в сердца австралийцев!

Сейчас нам уже нет необходимости оплакивать потерянную родину. Она открыта для нас. Мы ездим в Россию, мы видим, как идёт духовное возрождение, мы имеем полный доступ к книгам, фильмам, а самое главное — к людям. Когда мы отмечали 150-летний юбилей А. П. Чехова, я пригласила М. Н. Ференцева, режиссёра сиднейского театра-студии «А.Р.Т», который представил премьеру спектакля «О любви и браке», основанную на пьесе «Медведь» и других произведениях А. П. Чехова. Рада отметить, что спектакль прошёл блестяще. Много было мне задано вопросов о том, кто артисты, откуда они. Я объясняла, что это волна новых людей, получивших образование в России, сейчас живущих в Австралии. Они посчитали честью быть продолжателями замечательной традиции празднования Дня русской культуры, основанной старой эмиграцией.

Последний большой концерт при моём участии состоялся 12 июня 2011 года при поддержке посольства Российской Федерации, когда отмечался День России. Выступали лучшие творческие силы Мельбурна. Звучали прелюдии С. Рахманинова в исполнении заслуженного артиста России А. Документова, сменяющиеся вокальными выступлениями Т. Каевой, В. Фёдоровской. Арию Гремина из оперы «Евгений Онегин» Чайковского исполнил австралиец Энтони Макей (Anthony Mackey). Поразила публику талантливый музыкант А. Королёва, исполнившая на ксилофоне «Полёт шмеля» Н. Римского-Корсакова и «Итальянскую польку» С. Рахманинова. Студенты Русской хореографической академии украсили концерт рядом номеров из балетов П. И. Чайковского «Спящая красавица», «Лебединое озеро», «Щелкунчик» и Л. Минкуса «Дон Кихот» (директор хореографической академии Susan Thompson, педагоги Максим и Юлия Васильевы). Молодые австралийцы сыграли струнный квартет К. Нильсена. Любимица публики Лариса Хроновская закончила концерт русскими народными песнями под аккомпанемент А. Венгеровского.

Одной из главных целей Дней русской культуры было познакомить австралийское общество с русской культурой. Считаю, что традиция Дней русской культуры должна быть сохранена. Это важно и для наших детей и внуков, и для цели популяризации русской культуры. Будем не только надеяться, но и стремиться к тому, чтобы эта традиция продолжалась и чтобы мы остались носителями русской культуры в нашей благополучной многонациональной стране Австралии.

Глава 5. Моя церковь

Православное духовенство Китая

Родилась я в скромной, патриархальной семье. Мой отец — бывший офицер Белой армии, патриот, воевавший против большевиков, прошёл Ледяной поход и оказался с остатками армии в Маньчжурии. Мама из купеческой семьи, которая выехала из России, из города Миасса Челябинской области. Выехали они, по их представлению, временно, оставив в доме всё содержимое. Они не представляли, что они уже никогда не вернутся в свой дом, на свою горячо любимую Родину. Пережив все ужасы Гражданской войны, страшнейший исход через Байкал, тиф, голод и морозы, при которых летящий воробей замерзал на лету, многие выжили. Выжили и мои родители.

После всего ужаса Гражданской войны вынужденный исход в неизвестность не отнял у моих родителей жажду жизни, а, наоборот, придал сил бороться со всеми трудностями, представшими перед ними после нормальной, зажиточной жизни в России. Родилась я в пограничном городе Маньчжурия. Именно в Маньчжурии войска Белой армии и русские беженцы вступили на китайскую землю. Историю своей жизни я описывать не буду, потому что мною уже много написано и издано на эту тему [1-4].

Я хочу остановиться только на церковной жизни в Китае, к которой моя семья была очень близка. Пришло время, когда люди вернулись к нормальной жизни. Дети выросли, каждый нашёл путь в свой жизни, и мой папа тоже встретил свою половинку в лице моей мамы. Они нежно полюбили друг друга, поженились, и милостью Божией появилась на свет я. Я была единственным ребёнком. Меня очень любили родители, но не баловали. Жили мы очень близко от семьи моей мамы, а там самым любимым человечком для меня была бабушка, с бабушкой жили тётя Лиза и три дядюшки. Дедушку я не знала, он умер до моего рождения. У бабушки было четыре дочери и три сына. Моя мама, тётя Шура и тётя Маруся, она же моя крёстная, были замужем, а тётя Лиза никогда не вышла замуж. Всё время ютилась около бабушки и сестёр, была тихая, любящая, кроткая. В Харбине она получила образование фармацевта, так и умерла, не испытав замужества и радости материнства.

Папа мой после всех мытарств и всяких работ вплоть до работы в пекарне, чистки свинарников и прочего выучился обработке и покраске кожи и укрепился на работе кожевенного завода, владельцем которого были русские купцы с Урала. Вот в это то время и родилась я. Проработав на заводе, приобретя навык, папа решил переехать в Хайлар. Мне было три года к моменту переезда в Хайлар, где протекала моя жизнь вплоть до 1945 года. Хайлар был историческим городом. Именно в Хайларе был торжественно подписан договор между китайским и российским правительством об открытии работ по строительству КВЖД.

Г. В. Мелихов в своей книге «Маньчжурия далёкая и близкая» подробно описывает события освоения русскими Приамурского края. Он пишет, что связи русского и китайского народов идут в глубину веков. 21 октября 1727 года между Маньчжурией и Приамурьем был заключён Кяхтинский договор, определивший линию государственной границы между Маньчжурией и русским Забайкальем по реке Аргуни до сопки Абагайту и от неё на запад. Договор узаконил постоянное пребывание в Пекине Русской духовной миссии. Уже в XVIII веке шло активное освоение русскими Приамурского края, затем была основана в Пекине Российская духовная миссия, а 16 августа 1897 года была проведена торжественная церемония официального открытия работ по строительству Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Согласно договору с китайским правительством, для строительства, охраны и дальнейшего обслуживания был прислан из России персонал, строились храмы, больницы, школы, жилые дома для железнодорожников.

В Харбине и в Хайларе было множество русских православных храмов. Так, по разным оценкам, число храмов Харбина составляло от 20 до 26. И православное духовенство было важной частью нашего русского общества на китайской земле. Но я буду писать только о тех духовных отцах, с которыми непосредственно наша семья была в контакте.

Хайларские священники Федор Боголюбов и Ростислав Ган

В Хайларе было два храма. Мы всегда ходили в храм в честь Казанской иконы Божией Матери. В железнодорожную церковь ходили реже. Казанская церковь была ближе и к дому, и к школе. Настоятелем храма в то время был отец Фёдор Боголюбов, а после его ареста японцами к нам был назначен отец Ростислав Ган. Насколько я помню, жизнь нашей семьи постоянно была связана с церковью и духовенством. Я хорошо помню отца Фёдора Боголюбова. Батюшка невысокого роста, очень живой и подвижный. Все его проповеди заканчивались громкими словами: «Россия воспрянет, и снова взовьётся трёхцветный флаг», и т. д. Мне, маленькой девочке, было не совсем понятно, почему мы это слышим каждое воскресенье в храме, но, вероятно, он был монархист по своим убеждениям и не старался этого скрывать даже во время японской оккупации Маньчжурии, а впоследствии и советского режима. Несчастный отец Фёдор погиб в китайской тюрьме. После того как войска Красной Армии в 1945 году буквально за считанные дни разбили Японию и очистили Китай от японского ига, мой близкий друг Саша Исакин стал после окончания Медицинского института главным врачом в Хайларе и по долгу своего положения навещал тюрьмы. Там он оказывал помощь заключённым и видел отца Федора. Но какую помощь можно было оказать отцу Фёдору, когда его тело было сплошным синяком от пыток и избиений? Погиб отец Фёдор мученической смертью, и о месте его упокоения я не знаю. Царствие ему небесное!

После отца Фёдора прислали нам замечательного священника, отца Ростислава Гана. Ростислав Адольфович Ган родился в 1911 году в Китае, на станции Чжалантунь (КВЖД). В 1928 году он окончил гимназию в Харбине. В 1933 году поступил в Харбинский политехнический институт, а затем принял сан.

Я увидела нового священника, когда мне было уже лет 15–16. Приятному удивлению не было конца. Молодой, как я помню, ему было года 33 тогда. Худой, в белом подряснике и в белой пробковой шляпе. По-видимому, это было жаркое лето. Пробковая шляпа на нём не удивила, мой папа тоже носил в жару пробковую шляпу, но белый подрясник на нас произвёл неизгладимое впечатление. Как я уже сказала выше, наша семья была всегда близка к духовенству. Очень скоро отец Ростислав с матушкой Софьей Константиновной стали частыми гостями у нас в доме. Два их сына, Адриан и Серафим, очаровательные мальчики, были моложе меня. Не помню, сколько им было лет, но разница в возрасте не мешала нам дружить и играть вместе. Помню, что мы часто играли в приходском дворе в прятки и разные детские игры. Матушка — милейшая женщина. Она была фармацевтом и училась вместе с моей тётей Лизой, маминой младшей сестрой, на фармацевтических курсах. Как с отцом Ростиславом, так и с матушкой, я общалась много-много лет в Харбине до самой их смерти.

В 1945 году к нам пришла Красная Армия и буквально в несколько дней покончила с японцами. Япония капитулировала! Но, уходя из Хайлара, японцы сжигали дома, в результате чего по всему городу торчали трубы. Были воронки от снарядов, но больше город пострадал от пожаров. Ужасный урон Красной Армии нанесли японцы, оставив отравленный спирт. Снова вернусь к своему другу, врачу А. Исакину, которому приходилось постоянно проводить вскрытие трупов солдат, отравленных спиртом, а ведь некоторые из них дошли до Берлина. И было им суждено погибнуть в Китае от отравленного спирта — какая жестокая гримаса судьбы!

В это переломное время архиепископ Камчатский Нестор (Анисимов) в сослужении викариев Харбинской епархии, архиепископа Хайларского Димитрия (Вознесенского) и епископа Цицикарского Ювеналия (Килина), совершал торжественный благодарственный молебен по случаю освобождения от японского ига. После молебна на Соборной площади владыка Нестор встречал со всеми харбинцами Красную Армию с цветами и радостными криками: «Ура!»

После всей эйфории радости и счастья пришёл «Смерш» и унёс несметное количество невинных людей, оставив несчастных женщин с малолетними детьми или беременных, дети которых не знали своих отцов. А отцы много лет спустя были реабилитированы за неимением состава преступления. Вернулись больные, перенёсшие цингу, и все ужасы лагерной жизни — в никуда!

Мой школьный друг из Казахстана писал мне: «Мы узнали, что освобождён Степан Виноградов. Поехали (не помню куда), нашли его. В лесу срубили ему избушку и поселили его там. Впоследствии он встретил Тамару Жидкову, или она его встретила, и они стали жить вместе до самой его смерти. А ведь как беззаветно он любил Россию! Сколько раз он, как и многие другие, подавал заявления во все органы с просьбой уехать в Советский Союз, всегда получал отказ, в конце концов пошел „под проволоку“, как тогда говорили, и оттуда — в лагерь». Да, жестокости тирана предела не было!!!

Но после этого страшного периода, когда поутихли грабежи и насилие (на этом я не хочу останавливаться, потому что это был очень болезненный период и для молодых девушек тоже), жизнь вошла в нормальное русло. Какая-то часть Красной Армии осталась в Китае, мы знакомились, приглашали их в гости, вечерами в клубе танцевали. Меня родители на танцы старались не отпускать, но у нас был знакомый молодой человек, студент ХПИ, который был в это время на каникулах в Хайларе, играл с моим папой каждый вечер в шахматы, и он сказал моим родителям, что он с удовольствием будет меня сопровождать на танцы и приводить домой. И действительно, только я появлялась в танцевальном зале, Саша моментально исчезал, я танцевала до одурения, но при звуках последнего вальса он появлялся и вёл меня домой. Его жертвенность я высоко оценила, хотя не поняла, почему он это делал.

И вот в это время матушка Софья Константиновна ждёт ребёнка. Отец Ростислав говорит мне, что я буду его крёстная мать. Я ждала появления младенца с нетерпением, но случилось несчастье. Ребёнок родился с врождённым пороком сердца. Отец Ростислав его окрестил с именем Алексея и записал меня крёстной. Утром отец Ростислав шёл по улице, изрытой воронками, и с разбросанными камнями в храм с гробиком под мышкой, чтобы похоронить младенца в прицерковном дворе. Я, услышав об этом, тоже иду по улице и плачу. Встречаю теперь уже нашего общего друга, младшего лейтенанта Красной Армии, молодого красавца Володю. Он, увидев меня в слезах, спрашивает: «Галя, ты почему плачешь?». И я рассказываю ему грустную историю о смерти младенца. Выслушав меня, вот что он сказал: «Нужно благодарить Господа Бога за то, что Он взял его сейчас». И это я слышала от молодого, красивого лейтенанта Советской Армии!

Так мы жили в Хайларе. Отец Ростислав был слаб здоровьем, он очень страдал астмой, вёл аскетический образ жизни. Он был высокоэрудированным во многих областях знаний, человеком большой культуры. Будучи строгим пастырем, справедливым и честным, очень скоро он завоевал любовь и уважение в хайларском приходе, особенно у детей.

Его проповеди в храме были исключительно интересными, а во время Великого поста настолько строгими, что, когда я выходила из храма, обдумывая своё поведение, становилось страшно от совершенных грехов. Я уже позже, живя и учась в Харбине, ездила к ним. В это время два их сына уже уехали в Америку, в Джорданвилль, учились там в семинарии. В Харбине родился их сын Николай, который впоследствии стал священником. К сожалению, его легкомысленная жена бросила его, не справившись с ролью жены священника, и этим поступком разрушила его духовную карьеру, а он, как я слышала, был очень хорошим священником и был любим своим приходом.

Когда мне подошло время уезжать в Харбин для продолжения образования, отца Ростислава тоже перевели в Харбин служить в Корпусном городке в Спасо-Преображенском храме. Позже он был переведен в Кабраммат, где на пожертвования прихожан он начал строительство большого храма, который до сих пор служит верующим и является украшением города. В этом храме его отпевали, и я волею провидения оказалась в Сиднее в те дни со своим театральным кружком и сподобилась быть на отпевании моего любимого духовного отца.

Позже я встретилась с внуком Софьи Константиновны и отца Ростислава, отцом Серафимом, в этом храме Кабрамата, где уже он служил литургию. После целования креста я представилась священнику, рассказала о моём знакомстве и дружбе с семьёй и, в частности, с его отцом, о том, что я наречена крёстной покойного младенца. Он, как оказалось, прекрасно знал эту историю, рассказал мне, где был похоронен младенец Алёша, и мы расстались. Должна сказать, что у него потрясающий голос. Служил он благолепно. После этого я видела его только в СМИ и слушала его доклады, потому что он активно выступал в подготовке к объединению церквей, а это моя наболевшая тема. Я с 1974 года, впервые посетив Россию (тогда СССР), пришла к твёрдому убеждению, что мы должны быть вместе с матерью-церковью.

Владыка Димитрий

В церковь мы, то есть мама, папа и я, ходили регулярно. Всенощное бдение в субботу и литургия в воскресенье были нормой в нашей семье и семьях наших близких знакомых и родственников. Владыка Димитрий (Вознесенский) был нашим правящим епископом (викарным). Будучи девочкой ещё до десятилетнего возраста, всё, что я знала о владыке Димитрии, это то, что он приезжал из Харбина в Хайлар на храмовые праздники, говорил проповеди тихо и непонятно, потому что уже в то время он страдал болезнью горла. Это всё, что я знала, и только по прошествии многих лет я узнала историю его жизни, его духовно-просветительской деятельности.

Священническое служение в Китае владыки Димитрия началось с 1920 года. В 1922 году скончалась его супруга, и на него легли все тяжести воспитания двух сыновей и трёх дочерей. Один из его сыновей, Филарет, впоследствии стал митрополитом Русской православной церкви заграницей.

Владыкой были составлены лучшие учебники Закона Божия, по которым училась русская молодёжь всего Дальнего Востока, а в 1923 году он был назначен настоятелем Иверской церкви Харбина. Преподавал Закон Божий в Коммерческом училище КВЖД, издавал церковный журнал «Вера и жизнь».

В 1933 году он был пострижен в монашество с именем Димитрия и возведён в звание архимандрита, в 1934 году стал председателем правления Богословского факультета при Харбинском институте святого Владимира. Епископ Димитрий, как представитель дальневосточных епархий, принимал участие в Совещании по вопросу об установлении мира и единства в Русской Православной Церкви Заграницей, занимался издательской деятельностью книг и брошюр религиозно-нравственного содержания. В 1944 году владыка Димитрий был возведён в сан архиепископа.

В июле 1945 года состоялось Епископское совещание в Харбине по вопросу о принятии новой юрисдикции. Решено было просить патриарха Алексия о переходе в Московский патриархат. В эти годы епископ Димитрий уже тяжело болел.

29 сентября 1946 года ввиду тяжёлой болезни, требовавшей незамедлительного лечения, епископ Димитрий выехал в Москву. После успешной операции на горле его здоровье заметно улучшилось. Владыка Димитрий направил на имя Сталина привезённые с собой списки схваченных сотрудниками НКВД русских жителей зоны КВЖД, настаивая на их немедленном освобождении. По-видимому, это обращение послужило поводом к устранению архиепископа Димитрия от церковной деятельности. Он был определён на покой в Псково-Печерский монастырь, но сильно простудился и скончался 31 января 1947 года в больнице в Ленинграде…

Вот такая особенная биография нашего харбинского епископа Димитрия — маленького, слабого епископа с больным горлом, каким я помню его. Чувствовалось даже мне, маленькой девочке, что каждое произнесённое слово его проповеди было мучительно для него, но какая же внутренняя сила до последних дней его жизни!!!

Архиепископ Никандр, последний архипастырь Маньчжурии

Мне придется описать подробнее последние годы нашей жизни в Харбине, чтобы стало понятным, как мы оказались связанными с архиепископом Никандром.

Август 1945 года резко изменил жизнь русского населения в Китае. Мы жили под постоянным страхом во время японской оккупации, вдруг все резко меняется. Японцы побеждены, капитуляция, советские войска вошли в Маньчжурию!

9 августа 1945 года харбинцы узнали, о чём предвещала вдруг появившаяся радиостанция «Отчизна». Уже 4 сентября харбинцы встретили первых бойцов Советской Армии, которые появились у Свято-Николаевского собора, где на площади проходил митинг по случаю победы над Японией.

Вот что пишут в журнале «Родные источники» А. К. Караулов и В. В. Коростелёв: «Последние годы японской оккупации были для русских в Китае настолько тяжелы и невыносимы, что приход в Маньчжурию советских войск был воспринят подавляющим большинством жителей положительно: оптимистами — с восторгом, пессимистами — с облегчением. Однако вскоре эти чувства для одних сменились удивлением и разочарованием, для других — отчаянием и страхом. Вслед за армейскими частями в город зашли подразделения НКВД „СМЕРШ“. Ещё продолжались торжественные митинги, приёмы, встречи, концерты и другие официальные мероприятия, а в городе уже начались массовые аресты. Шла „охота“ за активными участниками Белого движения, а также за лицами, которых праведно или неправедно обвиняли в сотрудничестве с японцами. Часто „хватали почём зря“. У очевидцев этих событий складывалось впечатление, что у чекистов была пресловутая советская „разнарядка“, надо было арестовать определённое количество людей, всё равно кого. К концу 1945 года кампания арестов стала стихать, а затем они вовсе прекратились».

Да, светская жизнь в Харбине опять забила ключом. Кинотеатры, концерты, оперетта, драматические постановки — всё ожило. Песни войны слышались во всех уголках города. Не было на свете города с населением в 40–50 тысяч жителей, который из своей среды мог бы выделить кадры профессуры для четырёх высших учебных заведений, преподавателей для восьми средних школ, для двух зубоврачебных школ, для медицинского техникума, для строительного техникума, для богословских курсов, для высшей музыкальной школы, кадры медицинских работников для трёх больниц, кадры музыкантов для симфонического оркестра, артистов для оперного, опереточного и драматического театров со своим кордебалетом, костюмерной и декорациями. Город, который содержит двадцать храмов, с причтом в каждом из них и с хором. Город, который издаёт 2–3 ежедневных газеты и два еженедельных журнала, причём всё это без всякой помощи со стороны государства и муниципалитета (хочу отметить, что в этом обзоре были использованы материалы Елены Таскиной и Г. В. Мелихова, свидетелей и участников событий тех лет в Харбине).

Меня же война застала у родственников в Хакэ, это первая станция от Хайлара. Я оказалась оторванной от семьи и Хайлара на целый месяц, не знала ничего о своих родителях из-за отсутствия связи. Это были самые тяжёлые дни моей жизни.

Поезда не ходили, не было горючего, о телефонной связи можно было только мечтать. И о чудо! Первый поезд через месяц после окончания войны, и я еду в Хайлар. Мои родственники боялись меня отпустить одну в такое неспокойное время, но все уговоры не ехать домой были бессмысленными — удержать меня в неведении было невозможно. Я, маленькая, беззащитная, с трепетом и смешанным чувством радости и страха, сажусь в поезд. Что меня ждёт в Хайларе? Живы ли мои родители? Есть ли дом, в который я надеюсь вернуться? Что и кто меня ждёт там?

Поезд останавливается, выхожу из вагона, и перед моими глазами открывается картина полной разрухи: вокзал разрушен до неузнаваемости, среди разрушенных и сгоревших домов торчат трубы, улицы изрыты воронками, всюду обломки камней, кирпичей и прочий хлам. Преодолевая все препятствия, обходя воронки, перепрыгивая через груды камней, я приближаюсь к нашей улице в полном неведении и страхе. Живы ли мама с папой? Издали вижу наш дом. Он грустно стоит на безлюдной улице. Открываю калитку, и — Боже, какое счастье — меня встречают мама с папой. Живы… О моём приезде они не могли знать из-за отсутствия какой бы то ни было информации. Слёзы радости, вопросы сменялись жуткими рассказами о причине нашей разлуки. Полной картины отступления людей из Хайлара я так и не поняла. Мои родители покидали Хайлар на одной телеге с одной лошадью в упряжке с семьёй компаньона завода и магазина, и, оказавшись в сравнительно безопасном месте, они решили, что я в Хакэ в окружении маминых братьев и сестры, в безопасности. Но оказалось не совсем так. Опасно было везде. В Хайларе горели дома, японцы, отступая, поджигали их, и город пострадал не столько от бомб, но больше от пожаров, а в Хакэ тоже было страшно. Были грабежи, насилия, аресты. На моих глазах в селе по указке местного жителя посадили в грузовик соседа моих дядюшек. Я даже видела руку, указующую на невинного человека, простого, полуграмотного жителя этой деревни. Мне вспомнилось предательство Иуды, как в ту ночь он указал на Христа. А тут, просто захлопнулись двери грузовика, и никто не слышал раскаяния подлеца, так легко указавшего кормильца детей, жены, близких.

Дом наш был полностью опустошён. Всё разворовано, серо, печально. Но это нас уже не волновало. Счастье, что все живы. Исчез страх японского ига, открывались возможности новой жизни — свободной, счастливой, безоблачной, как казалось молодой шестнадцатилетней девушке. Новая жизнь. Я в Харбине!!! Новые друзья, выбор учебного заведения. Это вызвало кое-какие трудности. Ввиду того что я всегда хотела быть врачом, эта мечта оказалась неосуществимой, потому что медицинского факультета в Харбине не было, только несколько лет спустя открылся медицинский институт на японском языке. Мне пришлось выбрать медицинский техникум, который я закончила, и знания из этого скромного учебного заведения помогли мне прожить долгую, интересную и продуктивную жизнь как в Китае, так и в Австралии.

Ввиду того что темой данного описания является ЦЕРКОВЬ, я не буду более останавливаться далее на своих личных воспоминаниях, а перейду к периоду возрождения русской церковной жизни в Китае. Колокольный звон из двадцати или, по некоторым данным, двадцати шести храмов опять наполнял русский Харбин. На стадионе постоянно происходили спортивные игры или соревнования, на футбол собирался весь Харбин — и молодёжь и весь харбинский бомонд, причём все одеты празднично, дамы и даже мы, молоденькие студентки в шляпах, приходили как на праздник. Во всех углах города слышны песни войны. Клавдия Шульженко, Марк Бернес, Ладынина, Крючков и многие другие вошли в нашу жизнь прочно и бесповоротно. Мы, молодёжь, были захвачены духом русской культуры. Театральная жизнь кипела. Три драматические студии — Томского, Паниной и КРС — готовили по несколько спектаклей в сезон. Ставили пьесы Островского, Чехова и современные, вкрапляя их в классический репертуар. Опера, балет, оперетта и концерты были постоянно. О кино даже излишне говорить. На экранах кино шли фильмы «Сказания о земле сибирской», «Свинарка и пастух», «Иван Грозный», «Пётр Первый», «Каменный цветок», «Сорок первый», «Весёлые ребята», «Волга-Волга» и многие-многие другие. Вполне понятно, что нас потянуло на историческую родину. Я не могу отвечать за всех, но я не вникала в политику, я воспринимала СССР как Россию. Только молодость может быть так безрассудна и наивна. В этот период моей жизни создалась нерушимая пятёрка друзей, студентов ХПИ (Харбинского политехнического института). Все они учились на строительном факультете ХПИ: Валентин Коростелёв, Николай Воронцов, Валерий Годорожа, Виктор Голобоков и Владимир Сухов. Эта нерушимая пятёрка назвала себя «Канителью». Изучая архитектуру, они полюбили слово «капитель» — это какая-то деталь колонны, и они, переименовав это слово в «канитель», остались «канительщиками» на долгие годы. Описала я все это с тем, чтобы было понятно, как пересеклись наши судьбы с последним архипастырем Маньчжурии архиепископом Никандром.

Наши друзья Коростелёвы были очень близки к архиепископу Никандру. Отец Валентина, Семён Никитич Коростелёв, был протодиаконом храма Святителя Николая. У него был великолепный голостенор, и его служение всегда придавало особенную торжественность и благолепие. Его имя нередко попадается в СМИ как современника Лемешева, и их пути пересекались на сцене в Харбине, когда Лемешев гастролировал там.

К этому времени наша «Канитель» превратилась в ещё более крепкую дружбу, потому что Валентин Коростелёв женился на Евгении Крупко, Николай Воронцов женился на Рите Гриценко, Валерий Годорожа женился на Ольге X., и мы с Владимиром Суховым завершили семейный лист «канительщиков». Дружили крепко, искренне, с любовью и пониманием и с этим чувством крепкой дружбы прошли через всю жизнь. И сейчас продолжаем связь с теми, кто остался жив, но, к сожалению, в наших рядах осталось немного, большинство уже в лучшем мире.

Коростелёвы — первая «канительная» пара, вступившая в брак. Свадьба, мы, девушки, все шаферицы, ребята — шафера. Свадьба в Свято-Николаевском соборе. Торжественное и благолепное венчание. Хор, паникадила, замечательный тенор отца Семёна украшает чин венчания, все священнослужители во главе с владыкой Никандром совершают венчание.

После этой свадьбы последовала наша свадьба, а затем — Воронцовых, и это было повторением торжества Коростелёвых в этом же соборе и в том же составе близких людей. В общем, я хочу отметить, что мы жили и дружили, и это была одна большая семья, несмотря на то что потом судьба нас разбросала по всему свету — Австралия, Россия (бывший СССР), Канада. Держали связь духовную и физическую.

Вот все мы постоянно встречались за столом у Коростелёвых, где всегда во голове стола присутствовал владыка Никандр. Он жил в этой семье, его покои были на втором этаже, а завтракал, обедал и ужинал владыка вместе со всеми. Он никогда не стеснял нас своим присутствием, беседовал с нами на равных, а мы даже не подозревали, какой тяжёлый период в церковной жизни Харбина он переживал в то время.

Интересно отметить один случай. Мои родители жили в Хайларе, а мы с Вовой в Харбине. Когда владыка с отцом Семёном по церковным делам приезжали в Хайлар, то они останавливались у моих родителей, и вот в один из таких визитов владыка увидел наш с Вовой свадебный портрет. Он только тут узнал, кто я и что он в гостях у моих родителей.

Могу представить, какие интересные разговоры велись у них за столом, потому что мой папа и владыка вместе участвовали в Ледовом походе [4]. Уже будучи епископом, приезжая в Хайлар, они с папой вели нескончаемые разговоры о войне, о Ледяном походе, о России.

В. В. Коростелёв и А. К. Караулов, собирающие материалы о духовенстве Харбина, пишут о переломном моменте в жизни владыки, когда Харбинская епархия перешла под юрисдикцию Московского патриархата:

«В год хиротонии епископа Никандра никто в Харбине не мог предугадать, что летом 1948 года с митрополитом Нестором случится беда — внезапный арест и неправый суд, по приговору которого он проведёт около 8 лет в застенках ГУЛАГа. Временное управление Харбинской епархией и руководство Экзархатом сосредоточились в руках владыки Никандра, тем не менее формально её главой продолжал оставаться находившийся в заключении митрополит Нестор.

Затем в заседании Священного Синода под председательством патриарха 18 августа 1950 года постановили: Преосвященного Епископа Никандра (Викторова) назначить Заместителем Начальника Миссии и Заместителем Патриаршего Экзарха Восточно-Азиатского Экзархата, с утверждением за ним титула Епископа Харбинского и Маньчжурского».

Биографическая справка. Родился Леонид Викторов в 1891 году в семье протоиерея Ярославской епархии. Закончил Киевскую духовную академию в 1915 году и рукоположён в сан священника при пермском Преображенском кафедральном соборе. После революции поступает военным священником в войска, подчинённые адмиралу А. В. Колчаку, в 1920 году участвовал в Ледовом (Сибирском) походе, во время которого отморозил себе пальцы рук и ног. С 1923 года — священник Градо-Харбинского кафедрального собора, с 1925 по 1927 год был настоятелем Александро-Невской церкви в городе Ханькоу Пекинской епархии, затем настоятелем кафедрального собора в Харбине и членом Епархиального совета.

С 1927 года — лектор Богословско-пастырских курсов в Харбине.

В 1945 году в связи с переходом Харбинской епархии в Московский патриархат начал на службах возносить имя патриарха Московского. В 1946 году пострижен в монашество с именем Никандр и возведён в сан архимандрита.

С 1950 года — епископ Харбинский и Маньчжурский и управляющий Восточно-Азиатским Экзархатом Московской Патриархии.

В 1956 году был назначен епископом Архангельским и Холмогорским. В 1957 году возведён в сан архиепископа, с 1961 года — архиепископ Ростовский и Новочеркасский. Скончался в 1961 году в Ростове-на-Дону после продолжительной болезни.

Владыка Иона

О владыке Ионе я уже писала в своей книге «Минувшее развёртывает свиток». В ограде Иннокентьевского собора в Маньчжурии помещались приют и богадельня, основателем и опекуном которых был владыка Иона, приехавший в Маньчжурию в 1922 году. Воспитанник оптинских старцев, высокоодарённый проповедник и прекрасный администратор, он за три года своего служения в Маньчжурии создал детский приют, Низшее начальное училище, Высшее начальное училище, бесплатную столовую, бесплатную амбулаторию, аптеку с бесплатным отпуском лекарств для бедных, ремесленные классы при училищах, библиотеку. Умер владыка в октябре 1925 года и похоронен в ограде Иннокентьевского собора. Русской православной церковью заграницей он был канонизирован и причислен к лику святых. Я очень много слышала об этом замечательном владыке от современников. Детский приют и богадельню помню ясно, потому что часто приезжала в Маньчжурию к бабушке. И в это время всегда бывала в церкви и заходила в приют. Помню длинную комнату, в которой стояли коечки, отгороженные белыми занавесками. Слышала от старших, что владыка поддерживал хорошие отношения с советским консульством, которое находилось через дорогу от территории храма. Отношения он поддерживал из-за того, что консульство снабжало приют углём и в зимнее морозное время согревало детей и стариков.

В ограде храма находилось много квартир, в которых жили семьи, в какой-то степени связанные с храмом, например, регент церковного хора, певчие и другие. В одной из этих семей был сын, мальчик, никогда не ходивший. Историю его болезни я не знаю, но знаю только то, что он никогда не вставал с постели. После преждевременной, трагической смерти владыки Ионы (он умер от ангины) этот мальчик увидел сон, что владыка пришёл к нему и сказал: «Возьми мои ноги, они мне больше не нужны».

Мальчик встал и рассказал своей ошеломлённой и счастливой маме о сне. Этот случай был официально расследован и зарегистрирован как чудо.

Могила владыки Ионы находилась в церковной ограде, но после «культурной революции» собор был снесён, площадь залита цементом, и таким образом след могилы исчез. После канонизации владыки правящий епископ Австралийский и Новозеландский ездил в Маньчжурию с целью обретения мощей, но найти могилу не удалось.

Моя тётя, Лидия Ивановна Антонова (урождённая Злобина), рассказывала мне, что владыка приходил к ним в воскресенье после службы. Отец Лидии Ивановны был старостой храма. Владыка очень любил чай, и чайная чашка осталась в семье по сей день. Она бережно хранится её сыном Владимиром Антоновым. У Лидии Ивановны сохранились фотографии могилы владыки Ионы и план собора, которые я дала владыке Илариону перед его поездкой в Маньчжурию. К великому сожалению, могилу и даже место разрушенного собора найти не удалось. Китайское правительство сказало, что если указать место могилы, они разобьют цемент.

Как жаль! Ведь владыка Иона ещё при жизни своей был признанным праведником, настоящим миссионером, оказывающим благотворное влияние на всех, кто с ним соприкасался. Сам сирота, натерпевшийся много горя, по окончании семинарии и Казанской духовной академии, он был преследуем безбожной властью, арестован, освобожден белыми войсками и в Китае во время своего недолгого епископского служения сумел завоевать добрую память и делами своими, и проповедями. Вот что постановил Архиерейский Собор Русской православной церкви заграницей в 1996 году о новым святом эмиграции, о святом Ионе Ханькоуском: «На последнем Архиерейским Собором Русской Православной Церкви Заграницей в сентябре с. г. постановили совершить его церковное прославление 7–20 сентября 1996 г.». Завершая Собор, митрополит Харбинский Мелетий сказал: «Преосвященный Иона выполнил самую главную заповедь Христову: голодного накормил, жаждущего напоил, странствующего принял, нагого одел, больного посетил, делая всё это нуждающимся братиям, он через них делал угодное Господу Иисусу Христу, от которого да услышит сладчайший глас: „Благий и верный рабе, прииди и наследуй уготованную тебе обитель у Отца моего!“».

Епископ Ювеналий Цицикарский

Решаюсь написать ещё об одном нашем харбинском священнослужителе, епископе Ювеналии Цицикарском (Иоанне Килине), с которым я лично не была знакома. Написать должна только потому, что служению его сопутствовало массовое обновление икон в 1946 году у нас в Харбине.

Мне очень хотелось найти живых свидетелей того времени. Все мои поиски не увенчались успехом, потому что люди разъехались, многие ушли в лучший мир, и только одна дама знала владыку с детства. Она рассказала мне о епископе Ювеналии и о чуде обновления икон, которому сама была свидетелем. И я с радостью спешу поделиться этим с вами. Эта дама — Кира Константиновна Жировска, урождённая Зиновьева.

В тяжёлый период жизни русской общины в Харбине, когда в Китае появилась Советская Армия, свирепствовал «Смерш» и наши русские православные люди были в смятении, не зная, радоваться ли им приходу русской армии или печалиться, именно в это время маленькая девочка Кира переживала тяжёлое для ребёнка время. Кира жила у своего дедушки, Георгия Никифоровича Сливского, проживавшего около Казанского мужского монастыря и постоянно работавшего при храме. Родители Киры разводились, и детское сердце разрывалось на части. Она любила и маму, и папу. Ей был дан выбор с кем жить, и владыка Ювеналий, настоятель Казанско-Богородицкого монастыря видел и чувствовал страдания этого ребёнка. Он окружал её заботой, любовью, как и всех детей, но она всегда чувствовала особую теплоту и сочувствие к ней. Кира и сегодня со слезами на глазах рассказывает, как она, маленькая девочка, стояла около свечного ящика, держа посох владыки, пока её дедушка тушил свечи паникадила после службы, а владыка выходил из алтаря. Для неё это была особая миссия, которую возложил на неё владыка из-за того, что он видел терзания ребёнка и хотел оказать её свою любовь и сочувствие. Она пыталась мне объяснить, какое чувство она и, по-видимому, все дети испытывали от общения с владыкой. Говорила, что от него исходили чудесная теплота, мир и покой.

Далее она рассказала мне, как проходили школьные занятия. Школьный день начинался с молитвы. Потом владыка обращался к детям и каждого просил рассказать о своих радостях и печалях. Просил рассказать искренне, чтобы все вместе поняли и разделили все переживания, таким образом он объединял детей, создавая между ними доверие и дружбу. И наставлял детей молиться Пресвятой Богородице: «Она наставит вас и поможет вам». В декабре 1946 года владыка Ювеналий подарил Кире карточку с надписью: «На память маленькой Кирочке. Спаси и сохрани!»

В тот период времени в Харбине стали обновляться иконы. Весь Харбин буквально гудел. Первая весть пришла из Казанского мужского монастыря. Там просто на глазах у молящихся обновлялись иконы, шли моления, нескончаемой вереницей шёл народ на ночные бдения.

Затем было обновление икон иконостаса в уже не действующей, закрытой Благовещенской церкви. Закрытой, потому что был построен новый храм. В старом был огорожен алтарь, а площадь храма была приспособлена для убежища китайцев, потерявших свои фанзы в наводнении. И вот ночью этот уже не действующий храм вдруг осветился ярким светом. Китайцы, спавшие на нарах, увидели яркий свет и сияющие иконы иконостаса, побежали к священнику. Начались моления, на одном ночном молении была и Кира. Китайцы массово крестились после этого чуда. И это чудо невозможно забыть!

Кира рассказывает, что когда пришло время прощаться с владыкой Ювеналием, народ рыдал. Он уезжал в Россию в декабре 1947 года.

Чудо массового обновления икон вызвало большой резонанс, приехала научная комиссия из Советского Союза, но заключения не последовало. Пытались сказать, что климатические условия подействовали на краски, но ни одна картина в частных домах и учреждениях, написанная маслом, не обновилась ни в то время, ни потом. Делайте выводы сами.

Биографическая справка. Иван Кельсиевич Килин родился в 1875 году в селе Арзамасцево Сарапульского уезда в крестьянской семье.

Закончив Сарапульское уездное училище, в 1896 году поступил послушником в Белогорский мужской монастырь Пермской епархии. Был там пострижен в монашество, рукоположён во иеромонаха. В 1903 году назначен заведующим Белогорского подворья в Перми и был участником открытия мощей преподобного Серафима Саровского. В 1912 году возведён в сан игумена, в 1916 году — в сан архимандрита и назначен благочинным мужских и женских монастырей Пермской епархии.

После революции едет в Читу, затем в Харбин, где становится строителем и настоятелем Казанско-Богородицкого монастыря. В 1935 году хиротонисан в Харбине во епископа Синьцзянского, а с 1937 по 1938 год заменял миссийского викария Иоанна Шанхайского.

В мае 1941 года был вновь назначен настоятелем Казанско-Богородицкой обители в Харбине с подчинением ему монашеской общины в Трёхречье и присвоением ему титула епископа Цицикарского, второго викария Харбинской епархии.

В октябре 1945 году принят в лоно Русской православной церкви. С 15 июня 1946 года — епископ Шанхайский. С 12 мая 1947 года назначен епископом Челябинским и Златоустовским.

С 3 июня 1948 года — архиепископ Иркутский и Читинский.

С 21 февраля 1949 года — архиепископ Омский и Тюменский.

С 31 июля 1952 года — архиепископ Ижевский и Удмуртский.

Скончался 28 декабря 1958 года в городе Ижевске.

Служение его сопровождалось не только чудесами обновления икон в 1946 году в далеком Харбине, но есть свидетельства и более поздних преданий, уже из России.

Однажды, когда владыка проезжал через Екатеринбург, он оказался рядом с пожаром — горела церковь. Владыка сошел, поднялся к горящему куполу, накрыл огонь подолом рясы, и пожар вокруг тут же прекратился.

Перед смертью владыка послал телеграммы двенадцати знакомым епископам с просьбой навестить его. Все двенадцать ехали, не зная, что, кроме него, приглашены ещё одиннадцать архиереев. Когда же все одновременно собрались, выяснилось, что владыка пригласил их для прощания. Двенадцать архиереев его и отпевали.

Сегодня почивший архипастырь пользуется весьма широким почитанием со стороны верующих в России, многие стекаются к его гробнице и обращаются с верой к его молитвенному предстательству, чувствуя благодатную помощь.

Владыка Нестор

Владыка Нестор — какая великая, яркая личность и настолько простой, доступный, милый человек в обращении. Он не вызывал трепета страха, неудобства, раболепства, но чувство глубочайшего уважения, внимания вырабатывалось естественно и непроизвольно при встрече с ним.

Знакомство с митрополитом, экзархом Московской патриархии, произошло у нас дома. Ситуация была такова: в Трёхречье строился, вернее, закладывался мужской монастырь, и владыка приезжал на это событие. Дорога в Трёхречье идёт через Хайлар. Случилось так, что я, учась и живя в Харбине, приехала на пасхальные каникулы в Хайлар, где жили мои родители, а также жили наши близкие друзья Исакины. Сын Исакиных, Саша, был молодым человеком, только что окончившим медицинский курс, и был назначен старшим врачом Хайларской больницы. В бытность свою студентом в Харбине, он был одним из молодых людей, близких к владыке, принимал участие в его благотворительной работе и прочее. Короче говоря, когда владыке пришло время возвращаться из Трёхречья, он остановился у Исакиных. Саша спросил мою маму, может ли она пригласить владыку на обед в нашу семью, на что мама с радостью согласилась. Это была Страстная неделя. Единственное, что волновало маму, как правильно по всем канонам накормить владыку в эти святые дни.

Саша произвёл «разведку», сказал, что в пути сущим строгие каноны могут быть нарушены. И вот стол накрыт, но вина на столе нет. Дом празднично украшен, привозят владыку. С милой улыбкой владыка знакомится, здоровается, благословляет каждого, читает молитву, садится за стол. Мама в смущении спрашивает Сашу, можно ли поставить вино. Он, в свою очередь, спрашивает владыку, который отвечает: «Можно, ставьте вино. Я в пути сущий. В Трёхречье меня замучили тем, что боялись отойти от строгости поста, поэтому сегодня будем есть всё, что приготовила милая хозяйка». Естественно, мама не подавала мяса, но рыба, зелень и доступные в том сезоне фрукты были в изобилии, и белое вино из длинных бутылок полилось по бокалам и искрилось, ожидая тоста. За этим дело не стало, был тост и за владыку, и за закладку монастыря, и за завершение постройки монастыря, и за всех нас. День был незабываемо радостным

Я сделала небольшое отступление от визита митрополита Нестора, для того чтобы объяснить читателю, почему такие встречи были доступны для нас, почему иерархи вели себя так просто. Всегда можно было найти возможность поговорить с правящим владыкой, чтобы получить совет административного характера или личного. Это была норма, поэтому всем было легко и просто находиться в обществе такого яркого человека, как владыка Нестор.

На следующий день мы пошли к Исакиным навестить владыку. Помню, как будто бы это было вчера. Он полулежал на тахте. Полулежал, чтобы поднять ноги. Это до предела отёчные ноги, как два больших бревна. Но он с улыбкой рассказывает, что это не так страшно, это его хроническое состояние, но ему очень жаль, что подбежала собачонка и порвала ему подрясник. Я попросила посмотреть подрясник, ознакомилась с уроном, нанесённым собакой. Обдумала, что я смогу сделать, попросила взять подрясник и починить. Из подола левой стороны подрясника я вытянула нужное количество ниток и по рисунку ткани починила дырку, отгладила, и владыка не мог даже найти, где была дырка. Стоит ли говорить, что я была довольна тем, что был доволен владыка.

К сожалению, этот период закладки монастыря и жизни в Хайларе был омрачён какой-то мистической историей с мисс Бридди. По некоторым заметкам СМИ, это была монахиня женского монастыря, англичанка, по другим сведениям, это был переодетый мужчина, но какая-то никому неизвестная тайна окружала эту фигуру, и самое страшное, что произошло убийство. Учительница русской хайларской школы убила топором свою свекровь! Произошло это ночью. После войны школа была напротив дома Павловых, где жила учительница со своей свекровью. У неё была дочка, маленькая девочка, муж её, как и многие молодые мужчины, был арестован «Смерш». В этот вечер в школе был вечер. Ставили Чеховский спектакль «Дуэль». Учительница играла вдову. Спектакль закончился, она ушла домой. И вскоре вернулась с вымытой головой и обычной причёской и сообщила, что её свекровь убита. Однако она вымыла полы и убрала все следы преступления, чтобы её маленькая дочка не увидела этого ужаса. Полиция приехала, покойную увезли, и началось длительное расследование, и кончилось тем, что все следы преступления были найдены и топор, который она заняла у соседей, был им возвращён без следов крови, но осталось доказательство. Помню, как гудел Хайлар, когда из Харбина приехал следователь и сделал эксгумацию тела, в результате чего в горле убитой обнаружили носовой платок учительницы с её инициалами. Последовал арест. Она просидела 10 лет. Будучи образованной, утончённой женщиной, она в тюрьме устроилась благополучно, вошла в доверие к начальству, изучила китайский язык и вернулась в хайларскую жизнь. Много-много лет спустя я встретила её дочь в Русском клубе, где демонстрировался фильм «Потёмкин», дочь показала мне свою мать: «Вон она сидит первая слева». И добавила, что убитая мисс Бридди была мужчиной-шпионом. Можно сделать вывод, что учительница была в курсе и подозревала свекровь, что она слышала какие-то разговоры и поэтому постаралась избавиться от неё. Как это было страшно. Эти события волновали меня всегда и продолжают волновать сейчас, если я вспоминаю о них.

Как интересно рассказывал митрополит Нестор, сидя за столом напротив, о сборе средства на приют и богадельню — Дом милосердия, которые он открыл и содержал. Ведь в Харбине на фоне эмигрантской бедноты было очень много богатейших людей. Были два миллионера: Воронцов Димитрий Матвеевич и два брата Лопато — Михаил и Владимир. У них была табачная фабрика, а у Воронцова — лесные концессии на станции Якеши, которыми руководил брат Димитрия Матвеевича, Михаил Матвеевич. Мой папа с ним был хорошо знаком, он, кажется, был акционером завода, директором которого был мой папа. Знаю, что они играли в преферанс, когда он приезжал в Хайлар, а потом уже среди бумаг папы я обнаружила купчую, в которой сказано, что дом, в котором мы жили после войны, был куплен у Воронцова. Этот документ был написан на ужасной бумаге послевоенного времени, но со всеми печатями и подписями. Из него же мы узнали, что этот дом строился для атамана Семёнова. Фотография у меня этого бревенчатого дома сохранилась. Вот в этом доме мы и принимали владыку и слушали его рассказы.

Д. М. Воронцов имел целый квартал домов, которые сдавал своим служащим, и их семейный дом находился против Дома милосердия. Естественно, Воронцовы помогали владыке, и как он рассказывал, ни русские, ни богатые евреи не отказывали в помощи. Я помню, например, фамилию еврея Скидельского. Он слыл жертвенником, был председателем Красного Креста. Ни один благотворительный бал не проходил без его присутствия.

В храме на торжественных богослужениях в кафедральном соборе присутствие митрополита Нестора всегда было окружено ореолом благолепия. Помню пасхальную заутреню в Свято-Николаевском соборе. Это было незадолго до страшных событий. Храм освящён, все паникадила горят, великолепный хор с клироса, который находится наверху, наполняет храм своим божественным пением. Митрополит Нестор, архиепископ Никандр и целый ряд священников в пасхальных облачениях служат в переполненном храме. Изумительный тенор протодиакона отца Семёна Коростелёва и бас протодиакона Н. Овчинкина украшают богослужение. При возгласе «Христос Воскресе!» митрополит поднимает крест, и в его руках хрустальные чётки переливаются всеми цветами радуги. Боже, как это было торжественно! Ехали или шли домой в духовно-возвышенном настроении к праздничному столу. Разговлялись, а наутро готовились к приёму визитёров. Колокольный звон раздавался по всему городу. С колоколен храмов разрешалось мальчикам звонить, и в этом русском городе, на китайской земле, мы имели свободу вероисповедания, обучения на своём языке и бурно развивали свою великую русскую культуру.

То, что я написала о владыке Несторе, — это истина, я написала всё, что знала о нём, искренне и правдиво. Но только сейчас, через интернет ознакомившись с историей его жизни, его миссионерской работы, его участия в годы Первой мировой войны, в годы революции и Гражданской войны, я осознала всё величие этой яркой, сильной натуры. Мне стало трудно сочетать личность этого великого человека с добрым, простым, пожилым священнослужителем, с которым было так уютно сидеть за семейным столом и беседовать на все житейские темы. Боже, какой контраст! Как я, ничтожное существо, дерзнула писать о нём, как о простом, доступном человеке. Но, видимо, это необходимо, чтобы люди больше узнали о нем.

Вкратце привожу биографическую справку.

Родился Николай Анисимов в 1885 году в Вятке в семье военного чиновника, статского советника Александра Александровича Анисимова и Антонины Евлампиевны, дочери протоиерея. Очень тяжело пережив тяжёлую болезнь матери, а затем радость полного её излечения по молитвам отца Иоанна Кронштадтского, юноша укрепился в плодотворной силе веры и молитвы. Это ускорило процесс духовного роста, укрепило стремление посвятить свою жизнь Богу и служению на пользу страдающим.

Николай окончил Казанское реальное училище (1905 год) и миссионерские курсы при Казанской духовной академии по калмыцко-монгольскому отделению.

Будущий камчатский миссионер был послушником Казанского Спасского монастыря. 17 апреля 1907 года пострижен в монашество с именем Нестор, 7 мая — во иеродиаконы, 9 мая — в иеромонаха. В 1907–1909 годах проповедовал христианство камчадалам. Кроме того, лечил и обучал грамоте, прививал им навыки гигиены. Написал молитву на лов рыбы, на освящение рыбы, утверждённую Святейшим Синодом. Ранее в этом регионе миссионерской деятельности практически не велось, школ для коренного населения не было, а само это население подвергалось эксплуатации со стороны русских и зарубежных торговцев.

В начале 1910 года иеромонах Нестор выдвинул проект Камчатского православного братства, и оно под официальным покровительством цесаревича Алексея Николаевича было открыто уже в сентябре 1910 года с центром во Владивостоке и отделениями в Петербурге, Москве, Киеве и других городах.

В 1910–1917 годах на средства братства на Камчатке были построены десятки учреждений: церкви, часовни, школы, приюты, больницы, лепрозорий и амбулатории. Деревянные здания строились во Владивостоке, а затем в разобранном виде сплавлялись на пароходах на Камчатку, где собирались.

Изучил корякский и отчасти тунгусский языки, перевёл на корякский язык Божественную литургию, частично — Евангелие, составил словарь и разговорные вопросы и ответы. На тунгусский язык перевёл молитву Господню «Отче наш», заповеди Моисея и заповеди блаженства. Многие называли его апостолом Камчатки.

В 1913 году возведён в сан игумена. В 1914–1915 годах находился на фронте Первой мировой войны в качестве священника лейб-гвардии Драгунского полка, организовал санитарный отряд «Первая помощь под огнём врага». Руководил отрядом на передовых позициях, сам вместе с отрядом оказывал помощь раненым, выносил их из огня, перевязывал, напутствовал и направлял в госпитали и лазареты. Во время одного из боёв участвовал в наступлении с крестом в руке под сильным огнём противника. Был награждён наперсным крестом на Георгиевской ленте, орденами Святого Владимира III степени с мечами, Святой Анны II и III степени с мечами. С 1915 года архимандрит был отозван с фронта и продолжил свою деятельность на Камчатке.

В августе 1916 года император Николай II утвердил доклад Святейшего Синода об учреждении кафедры викарного епископа в Камчатской области и назначении архимандрита Нестора епископом Петропавловским, викарием Владивостокской епархии. 16 октября (29 октября) архимандрит Нестор был рукоположён во Владивостоке во епископа Камчатского и Петропавловского.

В годы революции и Гражданской войны, в 1917–1918 годах, участвовал в работе Поместного собора Русской православной церкви. Во время боёв в Москве между большевиками и юнкерами оказывал помощь раненым на московских улицах. Написал брошюру «Расстрел Московского Кремля», содержащую оценку размера ущерба, нанесённого Кремлю вооружёнными красногвардейцами во время революционных событий 1917 года.

В 1918 году покинул Москву, выехал в Петроград, а оттуда в Киев и Омск, где активно поддерживал Белое движение, призывая к «крестовому походу» против большевизма. Подготавливал операцию по спасению царской семьи. В 1920 году эмигрировал в Китай, стал одним из видных деятелей русской эмиграции в Маньчжурии. В Харбине встречал тела алапаевских мучеников, вывозимых из России в Пекин. В 1921 году создал Камчатское подворье в Харбине, где организовал Дом милосердия и трудолюбия. Основал приюты для детей-сирот русской и китайской национальностей, приют для старцев-хроников, слепых и больных калек, приют для юношей-наркоманов, приют для глухонемых, дом для душевнобольных, школы, в которых учили различным прикладным искусствам — живописи-иконописи, рукоделию, шитью и кройке, ремеслам столярных, ткацких, сапожной мастерской. Создал бесплатные столовые для бедноты, бесплатную амбулаторию, зубоврачебный кабинет в Доме милосердия.

В 1933 году возведён в сан архиепископа. Несколько раз совершал паломничества в Святую Землю. В 1945 году приветствовал в Харбине на Соборной площади Красную Армию. Именно в это время в соборе святого Николая служили благодарственный молебен за избавление от японского ига.

27 декабря 1945 года Святейший Синод постановил образовать в пределах Китая и Кореи митрополичий округ с присвоением его главе титула митрополита Харбинского и Восточно-Азиатского, временно управлять митрополичьим округом назначался митрополит Нестор. Затем этот округ был преобразован в Восточно-Азиатский экзархат. Архиепископ Нестор был назначен патриаршим экзархом с возведением в сан митрополита Харбинского и Маньчжурского. Но уже рано утром 14 июня он был задержан китайскими властями и депортирован в СССР.

В Хабаровске митрополит Нестор на суде был обвинён в антисоветской деятельности, она заключалась в написании книги «Расстрел Московского Кремля» и в совершении панихид по убиенным в Алапаевске родственникам семьи императора Николая II. Был осуждён на 10 лет и помещён в лагерь в Мордовии, где отбывал наказание в период с 1948 по 1956 год. После освобождения назначен митрополитом Новосибирским и Барнаульским. Выступал против закрытия храмов, несмотря на болезнь, много ездил по епархии, посещал отдалённые приходы, принимал в епархию бывших узников лагерей, а также монашествующих, тайно постриженных в «катакомбной церкви». В сане митрополита Кировоградского и Николаевского проявлял стойкость в отстаивании храмов, защите прав верующих.

17 октября 1962 года престарелый архипастырь приехал в Москву для операции, но в день приезда у него произошло кровоизлияние в мозг, в результате чего последовала тихая и мирная кончина. Погребен в подворье Троице-Сергиевой лавры в Переделкино в день празднования иконы Божией Матери «Всех Скорбящих радость».

В ограде переделкинского храма в честь Преображения Господня, прямо за алтарём, она, скромная могила святителя Нестора. На кресте из белого мрамора выбито: «ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!» Будучи в Переделкино не раз, с благоговением посетила я эту скромную могилу великого старца. Воспоминания о жизни владыки Нестора до сих пор объединяют нас, знавших его по Харбину, и к ним теперь прибавились новые моменты, связанные с Переделкино. Я уже писала о нашей дружбе с семьёй Коростелёвых, и после отъезда духовенства из Китая у нас возникла переписка и продолжается до сегодняшних дней. Вот какое письмо прислала мне недавно Женя (Евгения Карловна Коростелёва), невестка протодиакона Симеона Коростелёва:

«Вот ещё один год ушёл в историю. Пролетел, промелькнул, как один миг, как сон, — как и наша лучшая часть жизни тоже уже в прошлом. Жаль, конечно, что жизнь проходит и что она уносит с собой кусочек и нашего бытия, но жить ещё очень хочется. Интересно что будет дальше, что ждёт нас в Новом году? Несмотря на то, что почти ежедневно поступает информация со всего света о всяких катастрофах, терактах, катаклизмах и прочих бедствиях. Порой даже страшно становится, чем всё это закончится. Небезопасно стало жить, и, несмотря ни на что, живём, пока живётся.

Твоё последнее (пасхальное) письмо, Галя, с вложениями статей и твоими „Путевыми заметками по России“ я давно получила. Большое спасибо! Очень интересно! Я горжусь тобой. Радуюсь твоим успехам и твоим достижением в сфере организации всяких культурных, творческих мероприятий. Молодец! Ты даришь людям радость общения, ты любишь людей, как истинная христианка, хочешь делать для них только приятное и сеешь в их душах доброе, светлое, разумное, вечное. Просветительская деятельность человека всегда вызывает ответную реакцию от людей — чувство благодарности за проделанную работу и наполнение души духовной пищей, в которой так нуждается каждый человек. Восхищаюсь твоим энтузиазмом, энергией и творческим вдохновением. Ты, Галя, действительно „канительский гений“. Я вспоминаю наши дружеские встречи, всю замечательную компанию… и мальчиков и девочек — все были как на подбор. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что участие в „Канители“ (так называлась наша тесная компания. — Прим. авт.) послужило для тебя толчком, прообразом того, чем ты сейчас успешно занимаешься. Тебе многое дано от природы, и ты должна весь свой талант, весь свой потенциал отдать сполна людям, и они этого никогда не забудут.

О себе писать нечего. Нет ничего нового, интересного. Главная новость и радость: к праздникам приедут мои дорогие гости из Киева. Будем вместе за семейным столом встречать и мои именины, и все праздники. Будем ожидать от Нового года какого-то таинственного чуда, и хотя бы один раз в году почувствовать себя в какой-то волшебной сказке… Желаю и вам всем чудесной сказки.

Лера и Тамара трудятся. Работой довольны. Лера — профессор, декан факультета в Национальной музыкальной академии. Тамара работает в библиотеке в Институте рукописей при Академии наук. Коля тоже при деле по своей специальности, но за последнее время что-то приболел: позвоночник, лежал даже в больнице, за это время остался без работы (у нас безработица, много лишних людей). Лера сейчас сотрудничает с редакцией альманаха „Русская Атлантида“, которая базируется в Челябинске. Читала ли ты эти издания? Уже вышли десять номеров. Лера вместе с Аликом Карауловым пишут свои статьи, тем самым отдают свой долг памяти, описывая жизнь замечательных людей нашего времени — китайско-русско-японского эмигрантского зарубежья. Очень печально, что со временем писатели, да и читатели уходят в небытие. Земляков становится всё меньше… грустно. Но ведь известно, что со временем „мы все сойдём под вечны своды — и чей-нибудь уж близок час“.

Дорогая Галя, я с удовольствием вновь перечитала твои путевые записки о России. Я очень рада, что тебе так дороги родные края, что ты так любишь Россию, её культуру, литературу, историю. Судьбу, говорят, не выбирают, но в нашей жизни был момент — момент истины, когда нужно было сделать выбор. Я имею в виду пятидесятые годы прошлого столетия, когда и мы, и вы, и многие другие должны были заглянуть себе в душу и определиться, куда ехать. На родину или мимо неё, за тридевять земель, за моря и океаны, как тогда говорили, „за бугор“. Выбор был нелёгкий, непростой, но судьбоносный. Я вспоминаю настроение в нашей семье, как и в каждой другой: к какому берегу плыть? Надо было опуститься с неба на землю, чтобы понять, что в Харбине оставаться нереально. У нас были попытки сорваться с места и уносить ноги куда подальше. Но вот судьба вмешалась в нашу долю и распорядилась по-своему. Нежданно-негаданно пришла весть в наш дом из Москвы, телеграмма — Указ патриарха Алексия I, приглашение потрудиться и послужить церкви Христовой на Родине нашему владыке Никандру (Викторову) и о. Симеону (Коростелёву). Тут уж, действительно, выбрать было не из чего. И от судьбы не уйдёшь никуда. Дальнейшая наша жизнь определилась: сразу стало ясно, куда лежит наш жизненный путь, как сказал тогда владыка: „Домой, ближе к святительскому омофору!“ Вот и впрямь, пути Господа неисповедимы.

Вот ты, Галя, пишешь, будучи в Переделкино: „В Переделкино есть очень старая церковь. Мы попали как раз в канун престольного праздника. Храм мыли, все медные подсвечники, ковры и дорожки были вынесены в сад, откуда можно было видеть скрытую деревьями и кустами летнюю резиденцию патриарха“.

Удивительное совпадение! Но как раз, приехав в Москву 5 марта 1956 года, владыку Никандра (Викторова) и о. Симеона (Коростелёва) и всю нашу семью встретили на перроне представители патриархии и увезли нас на эту самую патриаршую дачу в Переделкино, о которой ты пишешь, где мы прожили недели две, пользуясь искренним русским гостеприимством, хлебосольством и радушием. За это время святейший патриарх приглашал нас в свою домовую церковь, где мы получили его святительское благословение на жизнь на родной земле. Особенно ему понравился наш мальчик (Лерочке тогда было шесть лет), и святейший тогда подарил ему бюст А. С. Пушкина в назидание любви к русскому языку, к русской земле и к вере православной.

Ты пишешь далее: „На церковном кладбище находится могила митрополита Нестора (Анисимова), известного всем харбинцам“. Да, именно тут, на патриаршей даче, поздней ночью, добравшись до Переделкино, — чудо! — нас встречал на пороге дома старец митрополит Нестор, только что освободившийся из мест исполнения наказаний (ГУЛАГа), и оба старца — наш владыка Никандр (Викторов) и владыка Нестор (Анисимов) — обнялись и не скрывали своих слёз, а мы все, глядя на них, рыдали. Владыка Нестор был близок нашей семье. Он рукополагал в сан диакона о. Симеона, чин хиротонии во епископа владыки Никандра совершал тоже владыка Нестор.

В 1948 году он был необоснованно обвинён, осуждён и увезён, пробыл в заключении более восьми лет, после чего оправдан, освобождён, реабилитирован за неимением состава преступления. Святейший патриарх Алексий I пригласил его на свою дачу для отдыха после тюряги и всего пережитого.

А я, Галя, прочитав твои „Заметки“, перенеслась в то историческое для нас время, и нахлынули воспоминанья. Как сейчас, перед глазами эта дача-терем, бывшее имение бояр Колчиных. Вспоминаю, как было особенно снежно в ту пору года в Москве. Помню, сугробы на дачном дворе были такие огромные, такие высокие, что нижняя часть окон была заметена снегом. И я, стоя у окна, отрешённо всматривалась вдаль, хотела что-то увидеть из своего будущего. Но мыслить я не могла, душа разрывалась на части, сердце сильно билось, слёзы застилали глаза от одной лишь мысли: «Куда приехали, зачем, почему, к кому?» И все эти вопросы без ответов не давали мне покоя и наводили на меня страх и ужас за Лерочку — что с ним будет? И мне было так грустно, когда я глянула из своей комнаты в окно, так захотелось вслух пропеть эмигрантскую песню:

Занесло тебя снегом, Россия,
Запушило седою пургой,
И печальные ветры степные
Панихиду поют над тобой!

Почему-то в Харбине было ощущение радости, что едем домой, а главное — неважно куда, лишь бы из Харбина вон, а когда вступили на родную землю, то эта неизвестность и оторванность от чего-то привычного за много лет жизни в Китае пугала. Неизвестность лишала возможности многое увидеть и воспринять в Москве, как стоящее огромного внимания, несмотря на то что наши многочисленные родственники опекали, развлекали нас. Как-то ничто тогда не радовало, не веселило нас. Всё было немило. Пока владыка Нестор и отец Симеон не получили назначения на службу в Архангельскую епархию, в состав которой входили Мурманская область, Кольский полуостров, Коми АССР и Архангельская область — огромная территория, равная Франции, а может быть, больше. И вот, прожив в Архангельске более пяти лет, изучили нашу великую родину вдоль и поперёк, с севера на юг, с запада на восток. И вот сейчас, оглядываясь назад, я ни о чём не сожалею. Мы прожили свою жизнь как в сказке. Сам Господь определил наш путь, и нашу судьбу, и нашу жизнь, за что только нужно благодарить Бога. За это время объехали всю нашу страну. Многое увидели, узнали, восхищались так же, как и ты теперь.

А вот у вашей семьи, у тебя — своя судьба. Это даже не выбор наш, а перст Божий, указующий нам наше будущее. Его святая воля! Ну вот и всё. Жду новостей, пиши! Ты же знаешь, как я люблю твои интересные, содержательные письма.

Целую и обнимаю, Женя».

Встреча с духовными лицами Австралии. Отец Андрей Катков и отец Георгий Брянчанинов

Мое знакомство с Австралией началось с встречи со священниками Русской католической церкви. Да, это были не привычные нам, иммигрантам, жившим до этого в Китае, православные священники, но именно они имели возможность помочь в те трудные годы переселенцам из Харбина.

1 августа 1957 года мы приплываем к берегам Австралии. Всё ново, всё необычно. Встречает нас католический священник, отец Андрей Катков. Тут сразу необходимо объяснить читателю, кто отец Андрей и почему возложена на него и отца Георгия Брянчанинова миссия помощи русским эмигрантам из Китая.

Дело в том, что, когда после революции хлынула в Китай волна эмиграции из России, жизнь, особенно в Харбине, была невыносимо трудной. Народ нуждался, Белая армия, боровшаяся с большевиками, тоже осела в Китае вместе с мирным населением, пройдя все ужасы Гражданской войны, перенеся Ледяной поход. Русские люди оказались там без средств к существованию, потеряв всё: многие военные Белой армии потеряли своих жён, детей. Многие погибли при отступлении от тифа и других обстоятельств, материальных средств не было, для того чтобы начать жизнь в изгнании. Многие мужчины, не зная других специальностей, кроме военной, будучи морально сломленными поражением, просто не вынесли падения России, как они понимали. Они сломились, стали пить, находить утешение в наркотиках и прочем.

Нищета расцветала бурным цветом, и вот в этот период времени Ватикан оказал помощь детям. Миссия заключалась в том, чтобы открыть приют для бедных детей-мальчиков. В Харбин были присланы священники Русской католической церкви византийского обряда из ордена Marian Brothers из Рима, и приют был открыт. Таким образом, было спасено огромное количество мальчиков. Следом за этим были открыты конвент урсулинок и конвент францисканок для девочек, но это уже не входит в моё повествование.

Мой муж, Владимир Сухов, как раз был одним из таких спасённых мальчиков, который наряду с сотнями других молодых людей окончил Лицей Святого Николая, переросший из приюта в престижное учебное заведение, дававшее гимназическое образование.

С чувством глубокого сострадания приходится сказать о том, что отец моего мужа, офицер Белой армии, выросший в зажиточной и талантливой семье (это я узнала позже, собирая материалы семейного древа), не выдержал драмы эмиграции и трагически погиб в Харбине, оставив двенадцатилетнего сына и жену.

Следует заметить, что приверженцы данного ордена считают, что начало образования в рамках Русской католической церкви положило учение Соловьёва, столь популярное среди русской интеллигенции конца XIX века. Они ни в коем случае не причисляют себя к униатам. Так вот, когда возникла необходимость перемещения русской диаспоры из Харбина после Второй мировой войны, на священников, отца Андрея Каткова и отца Георгия Брянчанинова, была возложена Ватиканом миссия помощи русским, живущим в Харбине, в переезде в Австралию. В то время слово «РОССИЯНЕ» не существовало. Не только русским, но и евреям и татарам, с которыми мы жили очень дружно в Китае, эти два священника помогали найти спонсоров и делали визы, а по приезде семей они находили квартиры или комнаты, находили работу и продолжали помогать во всех трудных ситуациях. Необходимо отметить, что в то время, когда мы приехали в 1957 году, государственной помощи не было вообще. Своё путешествие из Китая в Австралию мы оплачивали сами, поэтому работа была необходима. Слава Богу, работа была, хотя зачастую унизительная, но оплачиваемая. Были случаи парадоксальные. Например, врача, бывшего профессора с мировым именем, издавшего несколько книг, по которым учатся студенты медицинского факультета в Мельбурне, не принимали на медицинскую работу в госпиталь. Он работал как портье, то есть возил больных из палаты в операционную и обратно. Но это было вначале. Постепенно разными путями люди находили себя, пробивались в свою специальность, развивались и входили в нормальное русло австралийской жизни. Отец Андрей Катков и Георгий Брянчанинов сотням русских семей помогли найти свой путь на земле Австралии, поддерживали их и делом, и добрым словом.

Православные пастыри Мельбурна. Владыка Антоний, митрополит Филарет, отец Владимир

Эмигранты всегда стремились селиться вокруг своей церкви, а на первых порах, если не было церкви, служили на дому или в гараже, а потом строили церковь. Вот так и мы. Устроившись на работу, в первое воскресенье едем в церковь. Это была Русская православная церковь заграницей (РПЦЗ). Так мы окунулись в зарубежную православную церковь на долгие годы, на 50 лет — до момента ее соединения с Русской православной церковью Московского патриархата (РПЦ).

Становление в новой стране, изучение языка, желание как можно скорее приобрести крышу над головой занимали всё наше время, поэтому о политике, истории церкви думать не приходилось. Жизнь текла своим чередом. Ходили в церковь, люди венчались, крестили детей, отмечали все праздники и жили в привычной для нас атмосфере русского христианского быта, но когда насущные проблемы в какой-то степени отошли от нас, заметили, что церковь очень недружелюбна к Московской патриархии, к которой мы принадлежали, живя в Китае. Там это было нормой, мы даже не задумывались о том, что мы находимся под омофором Русской церкви. Когда после окончания войны 1945 года патриарх Алексий I призвал епископат Китая вернуться на родину, то первым уехал в Россию (уже в СССР) архиепископ Димитрий. В то же время его сын, архимандрит Филарет, впоследствии ставший митрополитом и главой зарубежной церкви, стал ярым противником РПЦ. Я никогда не смогла понять, почему отец и сын оказались в разных лагерях церковной жизни. Вероятно, очень слабое здоровье владыки Димитрия повлекло его ранний отъезд в Советский Союз из Китая. Ему нужна была срочная медицинская помощь, и он её получил. Там же он передал Сталину список репрессированных людей с просьбой освободить их, но люди освобождены не были, а сам владыка Димитрий получил освобождение от служения и был отправлен на покой в Псково-Печерский монастырь.

Первый православный владыка, с которым мы познакомились в Мельбурне, был владыка Антоний, епископ Мельбурнский, викарий Австралийско-Новозеландской епархии (с 1956 по 1968 год). Оказалось, что он приехал годом раньше нашего приезда в Австралию. Церковь находилась в районе Collingwood, очень близко к центру города, что было удобно, поскольку только некоторые русские первой волны эмиграции из Европы уже имели машины, другие же пользовались общественным транспортом. В маленькой комнатке прицерковного зала по воскресеньям принимала русская дама-врач. Это было большим облегчением новоприбывшим — обратиться за медицинской помощью. В зале проходили встречи, доклады по разным поводам, например, отмечали как День скорби дату убийства царской семьи, проводили детские концерты и ежегодные Дни русской культуры.

В церковь ходили как на праздник, в единственное место встреч с друзьями и знакомыми. Политикой в церкви не занимались и не интересовались, пока не почувствовали какой-то элемент холодка к нам. Ведь мы приехали из коммунистического к тому времени Китая, а первая волна эмиграции была европейской. Сам владыка Антоний приехал из Югославии. Из биографической справки узнаю о его сложной судьбе:

«Архиепископ Антоний (1908 год, Вильно — 2000 год, Сан-Франциско) учился в Петровском Полтавском кадетском корпусе. С отступлением Белой армии оказался в Крыму и затем в Югославии. Принял монашеский постриг и в 1934 году был рукоположён в сан иеромонаха. С 1941 года по 1944 год служил полевым священником при походной церкви Русской освободительной армии генерала Власова. После прихода в Баварию американских войск переехал в США, где в 1950 году назначен Синодом РПЦЗ окормлять русские общины в штате Огайо и возведён в сан архимандрита. В октябре 1956 года решением Архиерейского Собора РПЦЗ избран епископом Мельбурнским, викарием Австралийско-Новозеландской епархии. 23 марта 1968 года назначен епископом Западно-Американским и Сан-Францисским. С 1978 года архиепископ Антоний являлся членом Архиерейского синода Русской зарубежной церкви, участвуя в подготовке Архиерейских соборов. По воспоминаниям митрополита Лавра: „Он был очень сердечным и искренним и никогда не делал ничего на пользу себе, только на пользу церкви и во славу Божию. У него не было личной жизни, а только жизнь в церкви, со Христом. Случалось, что архиепископ Антоний видел какие-то смущающие события в Синоде. В таких случаях он обычно делился, писал письма, но всегда в мягкой форме и искренно с болью в сердце. Когда обсуждался вопрос прославления Новомучеников Российских, особенно царской семьи, среди епископата не было единогласия. Владыка Антоний был миротворцем и всегда старался добиться мирного решения вопросов“».

Именно таким я знала и помню владыку Антония. Во время нашего пребывания в Джилонге короткое время я преподавала по субботам в церковно-приходской школе литературу. Владыка иногда приезжал в Джилонг помимо храмовых праздников. Теперь, ознакомившись с его биографией, я поняла, что его интересовала православная молодёжь. Он ознакомился с программой, по которой я преподавала, а потом, когда у меня возникли какие-то вопросы, я поехала Мельбурн встретиться с владыкой. Без всякого предупреждения, просто приехала в тот день, который мне позволял мой рабочий график. Я работала в госпитале и свободного времени, можно сказать, не было.

С неизменной улыбкой владыка пригласил меня в келью, очень скромную, и стал угощать меня чаем. Помню, что это был пост. Два маленьких кресла, столик перед нами с чашками чая и лимоном. Угощал он меня как добрый хозяин. После того как мы закончили школьную тему, не помню, кто из нас заговорил о дружбе нашей семьи со священниками Русской католической церкви Византийского обряда — с отцом Андреем Катковым и отцом Георгием Брянчаниновым. Я ему рассказала историю нашей жизни в Китае, рассказала о том, что мой муж, как и многие-многие бедные мальчики учились в Лицее Святого Николая, закончили его и стали полноценными гражданами общества. Это был интернат. Они там жили, день начинался с литургии, затем завтрак и занятия. Великим постом вели учеников в строю в наш православный Свято-Николаевский собор. Всю неделю они готовились к исповеди и причастию в православном соборе. По словам моего мужа и его многочисленных соучеников и друзей, никогда не было давления и стремления перетянуть молодых людей в католицизм. Из всего лицея приняли католичество только два ученика — это вышеупомянутые Катков и Брянчанинов. Они уехали в Рим для получения образования. Благодаря этим двум священникам наша семья и многие другие приехали в Австралию. Мы приехали в следующем составе: мой муж, я, наша пятилетняя дочь, мать мужа, мои родители и моя тётя, она же крёстная, с мужем. Мы привезли с собой пять потенциальных стариков из коммунистического Китая, где оставаться жить было уже невозможно. Я владыке сказала, что благодарность к ним мы будем хранить всю оставшуюся жизнь. Несмотря на дружбу нашей семьи с двумя бывшими лицеистами, ставшими теперь католическими священниками, мы не испытываем католического давления или влияния ни на нас, ни на нашу дочь. И мне показалось, что я успокоила владыку. Он с доброй улыбкой проводил меня, и потом мы уже встречались у нас дома.

Аналогичная тема обсуждалась в далёкие годы в Джилонге с будущим митрополитом Филаретом (Вознесенским). Мне помнится, что во время его приезда в Австралию он был в сане архимандрита. Я знала о Филарете ещё в Харбине, помню, что в какой-то период он служил в Софийской церкви, за ним всегда была слава добродетели, но слышала я от людей, что его проповеди всегда были направлены против Русской церкви Московского патриархата, самой же мне не довелось бывать на его службах, потому что мы ходили в Свято-Николаевский собор.

Приехал отец Филарет в Джилонг вечером, отслужил вечерню и сказал проповедь. Ясно помню, как он начал её: «В Китае приходилось бороться с коммунизмом, безбожной властью, а здесь, в Австралии, появилась другая опасность — это католическая церковь восточного обряда». Я только в нескольких словах попыталась передать смысл его проповеди. Он объяснял разницу между православной церковью и католической восточного обряда, приводя в пример монеты — на одной стороне монеты — православие, на другой — католицизм и т. д.

Я, конечно, будучи эмоциональной, разволновалась, и после вечерни за накрытым столом я села рядом с отцом Филаретом и сразу сказала ему следующее: «Отец Филарет, нетрудно было понять, что ваша проповедь была обращена к нашей семье, потому что все, кому помогали эти два католических священника приехать в Австралию, живут в Мельбурне и Сиднее. Хочу вас заверить в том, что нам католичество не грозит. Да, мой муж закончил Лицей Святого Николая, там жил и учился, как и остальные ребята, и не стал католиком. В нашей семье крепкое влияние православия, которое мы получили от родителей и прародителей. Давления или стремления привести нас или нашу дочь мы никогда не испытывали и не испытываем, но чувство благодарности за то, что они спасли нашу семью с пятью стариками, безгранично. Мы никогда это не забудем, и дружба наша останется нерушимой. Я уверена, что то же самое чувствуют другие люди, приехавшие из Китая с их помощью. Представьте, если бы они не нашли нам спонсоров и не сделали визу, нас бы всех захлестнула „культурная революция“». Разговор наш продолжался, отец Филарет предупреждал, говорил, чтобы мы были осторожны, обещал прислать книги, чтобы меня вразумить, но, видимо, решил, что дальше говорить со мной на эту тему бесполезно. Книг я никаких не получила, а теперь, когда вспоминаю эту беседу, испытываю неловкость — ведь это был будущий митрополит РПЦЗ! Но в то время он был для всех нас просто отец Филарет.

В Джилонге мы очень дружили с настоятелем храма «Всех Скорбящих радость», отцом Владимиром Евсюковым. Это молодой харизматичный священник, энергичный и темпераментный. Мы дружили семьями. Матушка родила двойню девочек, я присутствовала при родах в госпитале, в котором работала, девочки росли на наших глазах, мужья наши и я с матушкой Варей дружили крепко. В этот период времени отец Владимир привозил к нам епископа Феодосия и епископа Павла. И в один прекрасный день совершенно неожиданно для нас приезжает отец Владимир с владыкой Антонием. Это был воскресный день, под вечер. Муж мой был на тренировке по волейболу, мама быстро начала готовить ужин, а я решила развлечь владыку музыкой. Спросила его, что бы он хотел послушать, а сама перебирала в памяти, какую классику предложить ему. И, вдруг совершенно неожиданно для меня он спрашивает: «А у вас есть пластинки Райкина?» Я страшно удивилась и в то же время обрадовалась, потому что у нас был полный набор Райкина, мы им тоже увлекались, и я поставила Райкина… Это нужно было видеть владыку! Как он реагировал, как он смеялся, с каким удовольствием он воспринимал исполнение Райкина! Это было незабываемо. Плюс к этому событию приезжает мой муж с тренировки в красной футболке с белым изображением Сирены на груди. Это вызвало во мне смущение, но владыка быстро успокоил меня, заверив в том, что он сам любит спорт, и, насмеявшись досыта от творчества Райкина, мы перешли в столовую за стол. Мама, как всегда, с радостью накормила всех вкусным ужином.

Мне хочется сказать, что в поведении владыки Антония, в его взгляде, движениях есть что-то детское — чистое, светлое, доброе. Вот таким он мне запомнился навсегда. Потом я видела его в СанФранциско, когда мы были на литургии, моя дочь ходила на встречу молодёжи с владыкой. Затем мне посчастливилось прочитать отзыв регента Архиерейского хора в Сан-Франциско В. В. Красовского. Он пишет: «Владыка очень много говорил о единстве и соборности церкви. Владыкино любвеобильное сердце было открыто для всего вселенского православия. Его служение, как и служение нашего святителя Иоанна, свидетельствовало об „вселенском духе“ его участия в жизни всей Православной Церкви и её народов.

По воспоминаниям протоиерея Серафима Гана, «перед своей смертью обратился к истокам церковного разделения, как к трудам пострадавших священномучеников, так и к высказываниям основоположников Русской Зарубежной Церкви, дабы найти правильные церковные пути решения вопросов, создававших преграды между нами. На заседаниях Архиерейских Синодов этот благостный старец, от юности возлюбивший Русскую церковь, всегда подчёркивал необходимость обращать внимание на положительные явления в жизни возрождающейся на Родине церкви и отмечать их как в посланиях, так и в определениях священноначалия. А это происходило в годы первоиераршества митрополита Виталия (Устинова), когда некоторые влиятельные лица внутри Русской Зарубежной Церкви всячески добивались того, чтобы она потеряла свойственное ей трезвомыслие. Так что некоторые, „ревностные не по разуму“, даже принимали на себя смелость называть владыку Антония, этого монаха старой Антоновской школы, аскета и молитвенника, „экуменистом“, „сергианином“, „еретиком“ и т. д.

Свою последнюю литургию владыка Антоний на этой земле совершил в день Преображения Господня, в 2000 году. После службы он обратился к пастве с архипастырским словом, в котором приветствовал прославление Московским патриархатом Царственных мучеников и прочих новомучеников и исповедников российских. Во многом способствовал он будущему объединению наших церквей.

Благодаря дружбе с семьёй отца Владимира Евсюкова нам приходилось встречаться с владыкой Феодосием и владыкой Павлом. Когда архиепископ Феодосий (Путилин) приезжал в Джилонг на храмовые праздники или церковные собрания, он останавливался в доме отца Владимира. В свободное время, чаще вечером, мы мило и долго беседовали. Он был очень доступный, любил поговорить, и все чувствовали себя с ним очень свободно и уютно. Церковные собрания он проводил блестяще. На приходе иногда возникали какие-то несогласия, споры, эти разногласия выносились на обсуждение. И он, владыка Феодосий, умело, мягко, иногда одной фразой мог разрешить все проблемы. Он создавал мир вокруг себя. Не раз мы принимали владыку Феодосия у себя дома, подтверждением чему есть замечательные фотографии. Это мои наблюдения, но, познакомившись недавно с книгой отца Михаила Протопопова о владыке Феодосии, я нашла им подтверждение.

Протоиерей Михаил Протопопов написал и издал замечательные книги об архиереях русской Зарубежной Церкви, сегодня каждый желающий может с ними ознакомиться. Это: «Архиепископ Феодор Рафальский, 1895–1955»; «Архиепископ Савва Раевский, 1892–1976»; «Архиепископ Феодосий (Путилин), 1897–1980»; «Архиепископ Павел (Павлов), 1927–1995».

Архиепископ Павел был у нас только один раз на обеде, но я встречалась с ним несколько раз в Сиднее. Архиепископ Павел оставил впечатление эстета, любителя красоты и изящества. Это было ярко выражено во всём его облике. Облачение, панагия, кресты, посох, церковная утварь — всё было изысканно и красиво. Он как бы в своё оправдание говорил: «Бог дал мне хороший вкус, и всё красивое я приобретаю с удовольствием, всё это останется в церкви».

Я вспомнила такой случай. Приехала я в Сидней и после литургии, которую служил владыка Павел, я со своей подругой задержались в храме, чтобы поговорить с владыкой. Он, выйдя из алтаря, с улыбкой направился к нам. Я подошла под благословение и в смятении порвала длинную нитку жемчуга. Мои жемчужины покатились по паркетному полу. Я вижу, что владыка наклоняется, чтобы начать подбирать их, но я вовремя остановила его, сама подняла только ближайшие рассыпанные и сказала, что соберу остальные сама. Владыка успокоился.

Общение с владыкой всегда было приятным, я бы сказала, светским, с ним было легко. Мой больной вопрос об объединении церквей с ним я не поднимала, зная его отрицательное отношение, и вообще, в то время атмосфера и в церкви, и среди прихожан была не очень приятная. Помню, когда в основанном мною Литературно-театральном обществе имени В. Солоухина отец Игорь Филяновский выбрал тему лекции «История Русской церкви ХХ века», я очень волновалась, как воспримет эту лекцию враждебно настроенная аудитория зарубежников. К моей великой радости, талант, ум и такт отца Игоря сотворили чудеса. Полный зал слушателей, не шелохнувшись, слушал историю Русской церкви в течение почти трёх часов. Никто не вышел из зала, никто не вступил в дискуссию против Московской патриархии.

Я продолжала упорствовать в необходимости объединения, с духовенством разговаривала вежливо, как мне казалось. С друзьями откровенно спорила и помню, как наш зарубежный митрополит Иларион терпеливо выслушивал мои взгляды на существующую ситуацию. В 1988 году мы ездили во Святую Землю, владыка Иларион был с нами. Ехали в монастырь святой Екатерины. В Эйлате была остановка, и Красное море предстало перед нами. Владыка, подняв полы подрясника, вошёл в воду и позвал меня «побродить». Вот мы и побродили. Конечно, мой первый вопрос был: «Владыка, когда же произойдёт объединение?» Он говорил, что оно должно произойти и произойдёт, но паства, народ не готовы. И я наивно и глупо заявляю владыке, что это роль высшей иерархии — подготовить паству, а он спокойно и терпеливо выслушивает мой бред.

Прошло несколько лет, проходили соборы за соборами, обсуждения и решения, и ДЕНЬ НАСТАЛ! В Мельбурне, в соборе святого Павла, мы слушаем ораторию «Страсти по Матфею» — гениальное произведение молодого епископа Московской патриархии Илариона (Алфеева). Три хора, симфонический оркестр, солисты. И два ИЛАРИОНА сидят рядом и слушают эту великолепную ораторию: автор, будущий митрополит Московской патриархии Иларион Алфеев, и с ним рядом — митрополит Зарубежной церкви Иларион. Они уже вместе. В антракте, пока автор оратории беседует с прессой, я разговариваю с владыкой Иларионом (Капралом) и говорю, как приятно видеть двух Иларионов вместе. Он отвечает: «Вы знаете, меня по ошибке люди из средств массовой информации поздравляют с успехом, думая, что я автор». В это же время я вижу, как владыка Иларион Алфеев подписывает свою книгу моему мужу.

После объединения церквей зарубежный владыка Иларион много раз бывал в нашем храме Святой Троицы Московского патриархата в праздничные дни. После службы или молебна всегда были длинные застолья, за которыми мы пели. Он очень любит застольное пение и все русские народные песни. Мы их тут же находили за столом через мобильный телефон и пели всем застольем. А сколько у нас в православных мельбурнских приходах уже прошло свадеб! Невеста из России, жених мельбурнский или наоборот. А сколько потом народилось ребятишек от этих браков! Причащаемся из одной чаши, молимся вместе. Радость!

Вот какие интересные явления жизни происходят тогда, когда они должны произойти. Это и есть для меня торжество православия.

Библиография

  1. Кучина Г. И. Минувшее развёртывает свиток: рассказ о жизни русской австралийки из Китая. СПб.: Нестор-История, 2007. ISBN 978-598187-238-9. С. 480.
  2. Кучина Г. И. Люди и судьбы в письмах. СПб.: Нестор-История, 2014. ISBN 978-5-4469-0343-6. С. 208.
  3. Kuchina G. I. Memoirs of Galina: The Story of a Russian Australian from China. Australia: Brolga Publishing Pty Ltd, 1988. ISBN 97819253672252016. C. 240.
  4. Волегов И. К. Воспоминания о Ледяном походе // изд. А. Волеговой. Данденонг, Виктория: Тип. Г. А. Павлова, 1988. ISBN 0-7316-3683X. С. 273.
К оглавлению

Жанры и темы

Проза, Публицистика, Современная литература

Другие книги автора

Рекомендуем

Комментировать

 

Пожертвовать