- Глава первая
- Поезд идет на запад
- Мелкие неприятности, встречи и воспоминания
- Великолепный доктор Цветков
- Плохо поживает мой скот
- Маленькие и большие чудеса
- Глава вторая
- Осенней темной ночью…
- Я хочу быть контрабасом!
- На войне как на войне!
- Возьми меня к себе!
- Глава третья
- О французском физике Ланжевене и древнеримском враче Галене
- Я устала тебя любить!
- Печальная история медицинского советника доктора Гуго Хуммеля
- Глава четвертая
- Некто Федорова Валентина
- Вот и все!
- Тетка, где Варвара?
- Неудачи профессора Жовтяка
- Глава пятая
- Шнеллер, иуда!
- Воскресение и смерть бухгалтера Аверьянова
- Еще один спектакль провалился
- Операция «Мрак и туман XXI»
- Скучно человеку в госпитале
- Глава шестая
- «Строгий ошейник»
- «Закрытый мир моей души»
- Недурно иногда и опоздать!
- Отсталая мещанка
- Глава седьмая
- Здесь труднее, чем там
- Три письма
- В медсанбате у старух
- Глава восьмая
- О соломе и о «веревочке»
- Ашхен заболела
- Про девочку Леночку
- А если ваша тетушка сдалась в плен?
- Глава девятая
- В предполагаемых обстоятельствах…
- Сэр Лайонел Ричард Чарлз Гэй, пятый граф Невилл
- Ты, Амираджиби, любишь сгущать краски!
- Оперировать можно и должно!
- Глава десятая
- Эй, на пароходе!
- О кровоточащем сердце
- Свыше сил человеческих…
- «Танец маленьких лебедей»
- Глава одиннадцатая
- Ты только рождаешься!
- Надо идти и идти!
- Аминь
- Есть близ Киева больница…
- Я устала без тебя!
- Глава двенадцатая
- «Так поди же попляши!»
- Две таблетки — добрый сон, пятьдесят — тихая смерть
- И еще раз лейтенант Лайонел Невилл
- Ну свадьба…
- Дожил ли я?
- Начистоту!
- Видишь? Ты все-таки еще пригодишься!
- Глава тринадцатая
- Орлиное племя
- Кукушонок
- Прощай, «Светлый»!
- Дорогой мой человек!
О кровоточащем сердце
— Мой дорогой доктор! — сказал капитан Амираджиби, когда Володя вошел к нему в салон. — Мой спаситель!
Потом внимательно присмотрелся и удивился:
— У вас довольно-таки паршивый вид. Может быть, ванну?
Устименко кивнул.
Амираджиби сидел за маленьким письменным столиком — раскладывал пасьянс. Карты он клал со щелканьем, словно это была азартная игра. За Володиной спиной с веселым журчаньем наливалась белая душистая ванна стюардесса тетя Поля насыпала туда желтого хвойного порошку.
— Попали под бомбочки? — спросил капитан.
— Немного, — не слыша сам себя, ответил Устименко.
— Вы примете ванну, а потом мы выпьем бренди, у меня есть еще бутылка.
— Ладно.
— И поедим. Я еще не обедал.
— А сколько времени? — спросил Володя. — У меня остановились часы…
И, как бы в доказательство, он показал окровавленную руку с часами на запястье.
— Э, доктор, — сказал Амираджиби, — кажется, вам надо дать бренди сейчас… Петроковский не возразит, он гостеприимный.
Капитан все еще смотрел на Володину руку.
— Это не моя кровь, — запинаясь произнес Устименко, — я не ранен.
Он никак не мог вспомнить, зачем пришел сюда, на «Пушкин». Ведь была же у него какая-то цель, когда он собирался. Наверное, он хотел что-то спросить, но что?
Про своего пятого графа?
Может быть, Мордвинов что-нибудь ему поручил нынче утром?
Но что?
Капитан еще немножко пошутил, но в меру, чуть-чуть.
Но ни он, ни Володя не улыбнулись. И бренди нисколько не помогло. Полегче стало только в горячей воде. Он даже подремал немного, хоть и в дремоте слышался ему голос той, не существующей больше женщины, протяжно-веселая интонация: «Нас много, офицерик, и все мы хо-орошие».
— И чистое белье доктору! — крикнул капитан за дверью. — Возьмите у старпома, они и одного роста.
«На этом пароходе все общее, — с вялым одобрением подумал Володя. — Они как-то хвастались, что только боезапас у них охраняется, и больше ничего».
Амираджиби принес ему белье, шлепанцы и халат из какой-то курчавой, нарядной материи. Тетя Поля накрыла на стол здесь же, в салоне, и Володя съел полную тарелку макарон. Пришел Петроковский, с соболезнованием взглянув на Володю, спросил:
— Как ваш англичанин, доктор?
— А вы его знаете?
— Вот так здрасте, вот так добрый день, — сказал старпом. — А кто его тащил из воды, когда он совсем было уже гробанулся?
— Не хвастайте, Егор Семенович, — сказал Амираджиби, подписывая ведомости. — Не хвастайте, мой друг!
— Я и не хвастаю, только мне надоело, что спасенные непременно ихние. Катапультировать в небо — это они могут, а застопорить машины, когда такой мальчик пускает пузыри, — нет.
И, побагровев от ярости, несдержанный Петроковский произнес слово на букву "б". Капитан даже покачнулся на своем стуле.
— Вы меня убиваете, старпом! — воскликнул Амираджиби. — Разве вы не могли найти адекватное понятие, но приличное! Например — вакханка! Или гетера! Или — продажная женщина, наконец! Если вы хотите выразить свое отрицательное отношение к известным вам подколодным ягнятам, скажите: они кокотки! А вы в военное время на моем судне выражаетесь, как совсем плохой, нехороший уличный мальчишка. Что подумает про нас доктор? Мы должны быть всегда скромными, исключительно трезвыми и невероятно морально чистоплотными, вот какими мы должны быть, старпом Петроковский! Вам ясно?
— Ясно! — со вздохом сказал старпом и ушел.
А капитан, стоя у отдраенного иллюминатора, тихонько запел:
О старом гусаре
Замолвите слово,
Ваш муж не пускает меня на постой…
Потом круто повернулся к Володе и спросил:
— Вы идете с нами в этот рейс?
— Кажется.
— Я имею сведения, что вы получили назначение на наше судно.
— В этом роде…
И опять он не вспомнил, зачем его сюда принесло. Наверное, у него был изрядно дикий вид, потому что Амираджиби внимательно в него вглядывался.
— Его дела плохи — этого парня?
— Почему вы так думаете?
— Потому что у меня были инглиши. Очень любезные. Немножко даже слишком очень любезные. Я-то их знаю — этих военных чиновников. Вернее, военно-морских чинуш.
— У него дела неважные, — сказал Устименко. — Они отказались оперировать.
— А у меня на пароходе вы сами справитесь?
— Исключено.
— Жаль, — задумчиво и бережно произнес Амираджиби. — Он немножко наглец, этот мальчик, он немножко из тех щенков, которые начали рано лаять, но он лает на больших, страшных собак. Он храбро и умело дрался в тот паршивый день, мы все следили за этим боем. Он лез и нарывался; понимаете, он хотел нам помочь изо всех своих слабых сил. Если бы такие, как он, сидели у них в адмиралтействе…
— Да, верно! — сказал Володя, испытывая вдруг чувство признательности к Амираджиби за то, что тот понял Лайонела. — Это вы верно, очень верно…
— Он немножко петушился, когда его ранили — ваш мальчик, — продолжал капитан, — знаете, они так говорят иногда, мальчишки: «Я не ранен, я убит, ваше превосходительство». Красиво, в общем, и очень жаль мальчишку. Давайте выпьем, доктор!
Тетя Поля принесла две огромные чашки черного душистого кофе — на «Пушкине» умели варить этот напиток, — и Амираджиби достал сигары длинные Виргинии, две штуки.
— Больше нет, — сказал он. — Больше ни черта нет. Как брать — все берут у капитана «Пушкина», а в обратный рейс нет даже паршивой махорки. Вчера на нашем судне сделали идиотскую подписку и отдали в пользу чего-то весь сахар. Банда анархистов, а не советское судно…
— Вы сами первыми подписались, — за спиной капитана сказала тетя Поля. — Зачем же на людей валить, Елисбар Шабанович…
— Мне нельзя давать такие бумаги, — сказал Амираджиби. — Я слабый. Меня нужно ограждать от таких бумаг, тетя Поля, меня нужно вообще держать на цепи…
И китель и брюки тетя Поля Володе отпарила и отутюжила, он мог уходить, но не хотелось. Вместе с Амираджиби они осмотрели пароходный лазарет беленький, чистенький, вместе подумали, как в случае чего можно будет выносить Невилла на палубу, потом посидели в шезлонгах на ветру, и Устименко неожиданно сам для себя рассказал, как у врача не хватает иногда сил примириться с тем, что человек, которого он лечит, уходит. Но, больной или раненый, одним словом — человек уходит, а ты винишь себя. И недаром, может быть, один ученый напечатал работу о том, что не следует привязываться к своим больным, их следует держать в некотором, так сказать, отдалении.
Амираджиби послушал, потом с недоброжелательством в голосе занялся «уточнением» вопроса.
К воде косо, с пронзительными криками падали чайки; капитан «Пушкина» заговорил не торопясь, задумчиво:
— Э, глупости! Мало ли что написано в книгах, бумага и не такое выдерживала и еще долго будет выдерживать. Бумага «Майн кампф» выдержала, расистов, антисемитов, что кому угодно. Он, видите ли, знаменитый профессор, и он, видите ли, авторитет, но утверждает, что хирургу не следует входить в личный контакт с тем человеком, которого он будет оперировать, потому что в случае неудачного исхода хирург испытывает нравственную травму. Так? Я вас правильно понял?
— Правильно! — кивнул Володя.
— Гадость! — брезгливо передернув плечами, произнес Амираджиби. Личный контакт подразумевает контакт душевный. Контакт душевный происходит только в случае возникновения взаимного расположения людей друг к другу, и здесь уже совершенно все равно, кто они — хирург и пациент, или два моряка, или летчик и моряк. Возникновение душевного контакта с новым человеком всегда обогащает живую душу, и только круглый злой дурак может себя ограничивать в этом смысле. А развивая эту идею до абсурда, мы вообще не должны иметь друзей, потому что кто-то кого-то в этом скверном мире будет хоронить. А хоронить друзей — травма.
Он положил руку на Володино плечо, помолчал и посоветовал:
— Не фаршируйте себя пустяками, мой молодой друг! Ни на кого никогда не жалейте силы вашего сердца. Извините меня за выспренность, но, кровоточащее, оно гораздо нужнее другим, чем такое, как раньше рисовали на открыточках — знаете, с голубками. Старик Горький на эту тему красиво написал, а я, грешник, люблю, когда красиво…
Он похлопал себя по карманам и спросил:
— У вас махорка есть?
— Есть, — сказал Володя.
— Опять, капитан, тревога, — подходя, сообщил старпом.
— Вы ждете моих распоряжений, Егор Семенович? — удивился Амираджиби. Вы же их знаете навсегда: стрелять, но хорошо… Ах, Жорж, какой вы рассеянный!
В порту взвыли сирены — «юнкерсы» шли строем фронта.
— Вы любите войну, доктор? — плохо свертывая самокрутку, спросил Амираджиби.
— Нет! — удивленно ответил Володя.
Капитан быстро на него взглянул и усмехнулся своей печальной улыбкой.
— Какое удивительное совпадение — сказал он уже под грохот крупнокалиберных пулеметов «Александра Пушкина». — Мы с вами единомышленники…
Только в это мгновение Володя вспомнил, зачем ему нужен был Амираджиби: он должен был узнать хоть приблизительно, сколько осталось времени до ухода каравана. Ведь там, в госпитале, — Варвара. И он должен как-то так все организовать, чтобы эвакуировать «раненую Степанову» в тыловой госпиталь.
— После отбоя мы с вами поговорим! — крикнул ему Амираджиби. — Сейчас все равно ничего не слышно!
