- Глава первая
- Поезд идет на запад
- Мелкие неприятности, встречи и воспоминания
- Великолепный доктор Цветков
- Плохо поживает мой скот
- Маленькие и большие чудеса
- Глава вторая
- Осенней темной ночью…
- Я хочу быть контрабасом!
- На войне как на войне!
- Возьми меня к себе!
- Глава третья
- О французском физике Ланжевене и древнеримском враче Галене
- Я устала тебя любить!
- Печальная история медицинского советника доктора Гуго Хуммеля
- Глава четвертая
- Некто Федорова Валентина
- Вот и все!
- Тетка, где Варвара?
- Неудачи профессора Жовтяка
- Глава пятая
- Шнеллер, иуда!
- Воскресение и смерть бухгалтера Аверьянова
- Еще один спектакль провалился
- Операция «Мрак и туман XXI»
- Скучно человеку в госпитале
- Глава шестая
- «Строгий ошейник»
- «Закрытый мир моей души»
- Недурно иногда и опоздать!
- Отсталая мещанка
- Глава седьмая
- Здесь труднее, чем там
- Три письма
- В медсанбате у старух
- Глава восьмая
- О соломе и о «веревочке»
- Ашхен заболела
- Про девочку Леночку
- А если ваша тетушка сдалась в плен?
- Глава девятая
- В предполагаемых обстоятельствах…
- Сэр Лайонел Ричард Чарлз Гэй, пятый граф Невилл
- Ты, Амираджиби, любишь сгущать краски!
- Оперировать можно и должно!
- Глава десятая
- Эй, на пароходе!
- О кровоточащем сердце
- Свыше сил человеческих…
- «Танец маленьких лебедей»
- Глава одиннадцатая
- Ты только рождаешься!
- Надо идти и идти!
- Аминь
- Есть близ Киева больница…
- Я устала без тебя!
- Глава двенадцатая
- «Так поди же попляши!»
- Две таблетки — добрый сон, пятьдесят — тихая смерть
- И еще раз лейтенант Лайонел Невилл
- Ну свадьба…
- Дожил ли я?
- Начистоту!
- Видишь? Ты все-таки еще пригодишься!
- Глава тринадцатая
- Орлиное племя
- Кукушонок
- Прощай, «Светлый»!
- Дорогой мой человек!
Видишь? Ты все-таки еще пригодишься!
— Спокойно! — сказал он. — Успокойся, истеричка, нюня, чепуховый человечишко! Успокойся, иначе ты совершенно никому не будешь нужен! Ну!
Так он говорил сам себе, стоя посредине комнаты — один. Говорил или думал — он не знал. Он был выбрит, трезв, чист, он закатал рукава рубашки, как рукава халата в операционной, только собрать себя, успокоиться, сосредоточиться никак не мог. Может быть, ему мешала музыка — день Победы там, в Москве? Но разве может мешать такой день?
Упругий теплый ветер выбивал белую занавеску на середину комнаты, вот она даже хлестнула Володю по лицу. Мальчишки с сумасшедшими, воинственными и счастливыми кликами промчались по тихой улочке. Да, война кончилась, настал этот день Победы.
Настал, и сейчас там, на его флоте, в звоне и свисте веселой, солнечной весенней пурги, наверное, построились люди в черных флотских шинелях; наверное, сверкают на сопках снега; наверное, застыли корабли, и командующий говорит плача, как плачет сейчас Володя, потому что нельзя не плакать в этот день свершившейся Победы.
И Родион там, и Елисбар, и Миша, и Гриша, и Харламов, и старый Левин все там, в этом звенящем и стылом ветру, на черных скалах…
— Нет, к черту!
Он тряхнул головой, прислушался: Москва праздновала, там гремели медью оркестры, веселый голос сказал:
— Включаем Красную площадь!
Веры не было дома, ушла на митинг в госпиталь. И никого, наверное, не было дома, только он остался…
Еще и еще раз он размял руки, пальцы, сжал кулаки и вздохнул.
Хозяйские кактусы, которые он так обхаживал всю эту длинную зиму, были в форме, в хорошей форме сейчас, к весне. Жесткие, сильные, с крепкими колючками. И скальпель был у него — хорошо отточенный, и лезвие безопасной бритвы, и резинки, для того чтобы скрепить подвой с привоем.
— Ну, ребята! — сказал он им бодро. — Начнем!
Так он веселил сам себя.
Лезвие он погрузил в денатурат. Потом круговым, легким и быстрым, точным и сильным движением сделал срез на цереусе-подвое; спокойно и холодно соображая, прикинул, где резать привой — шаровидный эхинопсис. И, забыв про руки и про то, что он калека, хирургическим пинцетом взял крошечную, заранее приготовленную колючку кактуса и ею скрепил эхинопсис со столбовидным цереусом. Потом наложил вату и натянул резинку — все в точности, как было написано в английской книжке.
Новое растение — причудливое и удивительное — стояло перед ним. Критическим и недоброжелательным взглядом из-под лохматых бровей оглядел он сделанную работу, осудил себя за то, что срезы не совсем точно совпали, и принялся готовить вторую операцию. Теперь он ничего не слышал — ни оркестров, ни песен, ни стихов. Он работал. И хоть это была еще не совсем работа, лишь преддверие к ней, — он вновь жил, как должен жить человек. Его руки делали теперь сами то, что должны были делать, он выдрессировал их силой своей воли, он принудил их повиноваться, и в день Великой Победы он праздновал еще и свою Победу. Если бы они были у него, он привил бы еще сотню кактусов, самых крошечных, чтобы полностью доверять своим рукам…
Потом он закурил и откинулся на спинку стула. Голова его почему-то слегка кружилась. Теплый ветер все надувал и надувал занавеску, она крутилась и щелкала за его спиной. И в этом ветре, и в тепле, и в какой-то сладостной, одуряющей истоме, полузакрыв глаза, он услышал стихи, которые запомнил надолго и впоследствии, в разные минуты жизни, повторял себе сам, как заклинание:
Люди неба больше не боятся,
Неба, озаренного луной.
Услышал, вздохнул и сказал:
— Видишь? Ты все-таки еще пригодишься!
