Православие и русская литература. Том I. Часть 2 — Дунаев М.М.

Православие и русская литература. Том I. Часть 2 — Дунаев М.М.

(5 голосов5.0 из 5)

Том I. Часть 1 * Том II * Том III * Том IV * Том V * Том VI

Часть II

Глава 5. Михаил Юрьевич Лермонтов (1814 — 1841)

Как часто силой мысли в крат­кий час
Я жил века и жиз­нию иной,
И о земле поза­бы­вал. Не раз
Встре­во­жен­ный печаль­ною мечтой,
Я пла­кал; но все образы мои,
Пред­меты мни­мой злобы иль любви,
Не похо­дили на существ земных.
О нет! всё было ад иль небо в них (1, 353)
1.

Эти строки Лер­мон­тов напи­сал в непол­ных сем­на­дцать лет, а жить ему оста­ва­лось ровно десять. «Ад иль небо», кро­меш­ный мрак и боже­ствен­ный свет, две столь про­ти­во­по­лож­ные край­но­сти в душе, между кото­рыми раз­ры­ва­ется она, вся­кий раз являя в своих стрем­ле­ниях и состо­я­ниях то хаос смя­те­ния, то гар­мо­нию устрем­лён­но­сти к Творцу; но чаще пара­док­саль­ное сме­ше­ние того и дру­гого, искус­ство избрало его для себя пред­ме­том эсте­ти­че­ского иссле­до­ва­ния. Соеди­не­ние света и теней создает порой при­чуд­ли­вые соче­та­ния, оттенки полу­то­нов, обман­чи­вые кон­фи­гу­ра­ции— искус­ство любит всмат­ри­ваться в них.

У Лер­мон­това — всё резко, кон­трастно. Без игры све­то­тени. В его созда­ниях не: ад и небо, но — «ад иль небо». Он весь из край­но­стей, он любит край­но­сти — в поэ­зии, в себе самом, в своей инди­ви­ду­аль­но­сти. Он любит при­вле­кать на помощь себе, своим созда­ниям идеи полярно несов­мест­ные — и сов­ме­щать их, творя осо­бый мир, где всё резко очер­чено, всё несо­мненно. Про­ти­вознач­ные полюса создают мощно напря­жён­ное про­стран­ство внутри лер­мон­тов­ских эсте­ти­че­ских фан­та­зий — их гро­мо­вые раз­ряды так вле­кут к себе при­вер­жен­цев поэ­ти­че­ского слова.

Кля­нусь я пер­вым днём творенья,
Кля­нусь его послед­ним днём,
Кля­нусь позо­ром преступленья
И веч­ной правды торжеством,
Кля­нусь паде­нья горь­кой мукой,
Победы крат­кою мечтой;
Кля­нусь сви­да­нием с тобой
И вновь гря­ду­щею разлукой;
Кля­нуся сон­ми­щем духов,
Судь­бою бра­тьев мне подвластных,
Мечами анге­лов бесстрастных,
Моих недрем­лю­щих врагов;
Кля­нуся небом я и адом,
Зем­ной свя­ты­ней и тобой;
Кля­нусь твоим послед­ним взглядом,
Твоею пер­вою слезой,
Незлоб­ных уст твоим дыханьем,
Вол­ною шёл­ко­вых кудрей;
Кля­нусь бла­жен­ством и страданьем,
Кля­нусь любо­вию моей… (2, 107)

Это поляр­ное напря­же­ние не успо­ка­и­вает душу, но спо­собно лишь силь­нее взо­рвать боль, стра­да­ние, муку, тер­за­ния стра­стей. Люби­мые лер­мон­тов­ские слова: стра­да­ние, страсть, мука…

Свя­тые Отцы учат, что край­но­сти — от бесов. Так ведь и при­ве­дён­ные только что строки из моно­лога Демона. А бесам чело­век под­чи­ня­ется добровольно.

Душа сама собою стеснена,
Жизнь нена­вистна, но и смерть страшна,
Нахо­дишь корень мук в себе самом,
И небо обви­нять нельзя ни в чём (1, 360).

В сем­на­дцать лет он понял это. Но слиш­ком часто потом отка­зы­вался от такого пони­ма­ния. И всё же к чему бы ни скло­нялся он мыс­лью и душою, источ­ник всех муче­ний чело­века он видел в сов­ме­ще­нии рез­ких противоположностей.

Я к состо­я­нью этому привык,
Но ясно выра­зить его б не мог
Ни ангель­ский, ни демон­ский язык:
Они таких не ведают тревог,
В одном всё чисто, а в дру­гом всё зло.
Лишь в чело­веке встре­титься могло
Свя­щен­ное с пороч­ным. Все его
Муче­нья про­ис­хо­дят оттого (1, 360).

Правда, вскоре он и демона захо­тел пой­мать на про­ти­во­ре­чиях, когда писал свою поэму о нём.

Но откуда же столь обострен­ное вос­при­я­тие бытия? Почему именно в душе Лер­мон­това сопряг­лись, вызы­вая силь­ней­ший раз­ряд, поляр­ные начала, отчего он так болез­ненно порою тяго­тился суще­ство­ва­нием, отчего «жизнь нена­вистна» (в сем­на­дцать-то лет!)?

По небу полу­ночи ангел летел,
И тихую песню он пел;
И месяц, и звёзды, и тучи толпой
Вни­мали той песне святой.
Он пел о бла­жен­стве без­греш­ных духов
Под кущами рай­ских садов;
О Боге вели­ком он пел, и хвала
Его непри­творна была.
Он душу мла­дую в объ­я­тиях нёс
Для мира печали и слёз;
И звук его песни в душе молодой
Остался — без слов, но живой.
И долго на свете томи­лась она,
Жела­нием чуд­ным полна;
И зву­ков небес заме­нить не могли
Ей скуч­ные песни земли (1, 407).

1831

Мно­гие нахо­дили раз­гадку лер­мон­тов­ских мета­ний в этих стро­ках. Можем ли мы про­ник­нуть в эту тайну— в опре­де­лен­ные Про­мыс­лом Божьим изна­чаль­ные свой­ства души? Не слиш­ком ли памят­ли­вая душа доста­лась поэту, так что отзвуки незем­ного, несо­мненно зву­чав­шие в нём, напол­ня­ю­щие его внут­рен­ний мир, не могли не кон­тра­сти­ро­вать с рез­кой гру­бо­стью и томи­тель­ной ску­кой «песен земли»? И зна­чит — этой душе было назна­чено такое испы­та­ние? А может быть, и пред­на­зна­чено ей было— доне­сти до людей, насколько под силу им вос­при­нять, те «звуки небес»?


1 Здесь и далее ссылки на про­из­ве­де­ния Лер­мон­това даются непо­сред­ственно в тек­сте с ука­за­нием тома и стра­ниц в круг­лых скоб­ках по изда­нию: М.Ю. Лер­мон­тов. Собр. соч. в 4‑х томах. М., 1964–1965.

1.

Лер­мон­тов, подобно Пуш­кину и вслед за Пуш­ки­ным, созна­вал своё про­ро­че­ское слу­же­ние. Даже тоску свою он име­но­вал порою именно пророческой:

Когда твой друг с про­ро­че­ской тос­кою… (1, 292).

1830

Не смейся над моей про­ро­че­ской тос­кою… (1, 540)

1837

Правда, то была тоска больше о соб­ствен­ной судьбе. Но всё же…

Неза­долго до своей таин­ствен­ной гибели поэт создал сти­хо­тво­ре­ние— оно стало для него послед­ним,— в кото­ром он прямо заявил о себе как о пре­ем­нике Пуш­кина в испол­не­нии «долга, заве­щан­ного от Бога». Внут­рен­няя связь этих строк с пуш­кин­ским «Про­ро­ком» несо­мненна: Лер­мон­тов изби­рает не только то же назва­ние, но и тот же рит­ми­че­ский рису­нок стиха (четы­рех­стоп­ный ямб с усе­чён­ной пятой сто­пой в чет­ных стро­ках, с чере­до­ва­нием муж­ской и жен­ской рифм), а глав­ное — он делает сво­его «Про­рока» как бы про­дол­же­нием того рас­сказа, кото­рый начат и не завер­шён Пуш­ки­ным. Млад­ший под­хва­ты­вает повест­во­ва­ние там, где его пред­ше­ствен­ник оста­но­вился: ведь мы не знаем, как именно рас­по­ря­дился лири­че­ский герой Пуш­кина Божиим даром и как испол­нял он сооб­щён­ную ему Вер­хов­ную волю. Лер­мон­тов рас­ска­зал, что же про­ис­хо­дило далее:

С тех пор как Веч­ный Судия
Мне дал все­ве­де­нье пророка…
Да, вот это мы знаем, но что затем?
В очах людей читаю я
Стра­ницы злобы и порока.

А тут уже и сомне­ние: про­дол­жает ли Лер­мон­тов именно Пуш­кина? Сюжетно — да. Но неужто лишь злобу и порок можно узреть в людях, исполь­зуя дар все­ви­де­ния (когда «отверз­лись вещие зеницы», когда весь мир ока­зы­ва­ется доступ­ным про­ро­че­скому пости­же­нию, от Гор­него до пота­ён­ного зем­ного)? Для Пуш­кина, можем мы утвер­ждать, зная его твор­че­ство, то был бы слиш­ком огра­ни­чен­ный, слиш­ком упро­щён­ный взгляд на мир. Для Лер­мон­това — с его «или-или», с его тяго­те­нием к край­но­стям— подоб­ное вос­при­я­тие ока­зы­ва­ется возможным.

Стр. 1 из 117 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки