Ныне же будеши со Мною…

Ныне же будеши со Мною…

Андрей Симонов
(8 голосов: 3.1 из 5)
Содержание

Оригинал

Автор книги, «раскаявшийся разбойник» нашего времени, рассказывает свою жизненную историю, как после семнадцати лет, проведенных в заключении за разбой и бандитизм, он стал верующим человеком. Почивший ныне епископ Якутский и Ленский Зосима помог Андрею в тюрьме принять Таинство Крещения и начать нелегкий путь исправления ошибок. Сегодня автор книги — отец двоих детей, руководитель большого предприятия, прихожанин Данилова монастыря. Его жизнь продолжается, и хочется верить — пример этой жизни подарит надежду тем, кто считает, что из пропасти порока невозможно выбраться и забыл, что Спаситель рода человеческого пришел на землю, чтобы спасти грешных.

* * *

Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? и мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня. Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.

Лк.23:39–13

Предисловие

Иногда мне говорят, что я люблю свое прошлое. Или что мне нравится рассказывать о нем. Похоже на то, говорят мне, что я еще живу в нем.

Но однажды я понял, что я не люблю мое прошлое, я просто не хочу о нем забывать.

Долгое время я думал, что раннее мое детство прошло в поразительной гармонии с миром людей. В семь лет, благодаря рассказам отца, я понял, что такое бесконечность. Мне открылось, что за сложным строением мира стоит разумная организующая Сила. Как поразила тогда эта мысль! Это было как прикосновение. Наверное, оно дало глубину впечатлениям и чувствам. Через призму этого открытия я, казалось, ощущал любовь своих родителей, людей и природы.

Летние картины дачи, зимние пейзажи Москвы, ласковые руки мамы, строгий вид моего отца и его искрящиеся глаза — все это отпечаталось во мне.

Я считал, что любовь, согласие с собой и душевный покой — были составляющими климата моего огромного детского мира. Мир был прекрасен, а я был счастлив. Так я думал многие годы.

Я обращаюсь к тем, кто прочтет эту книгу. Ее герои вышли оттуда, откуда обычно не возвращаются, и начало этого движения произошло не по их инициативе. Не судите их строго.

Пролог

Молодой человек в черной джинсовой рубашке курил на балконе. Вдалеке, в дымке влажного февраля синел прозрачный лес. Поправляя наплечную кобуру и коротко затягиваясь, он напряженно всматривался в даль.

Но что-то происходило в нем, и по ожесточенному лицу потекли слезы.

— Господи! Останови меня! Я не могу сам! Пожалуйста!

Он стоял и, смахивая влагу с глаз, вновь повторял слова молитвы. Выглянуло солнце, посветлело. Парнишка проверил пистолет, накинул куртку и вышел в свой день.

Глава 1. Свобода от всего

Тихий гул авто и детский смех московского двора. На Соколе много больших, старых замкнутых дворов. Внутри это маленькая страна, где ранней весной и поздней осенью есть даже свои реки и небольшие озера. Шел август 1989 года. Пахло спелой травой, мороженым и бензином.

Парень лежал в густом кустарнике, рядом с канализационным люком. В грязной одежде, вязаный колпак надвинут на брови. Небритый, плохо пахнущий молодой бомж. Он лежал, редко шевелясь, с полудня.

Стемнело быстро, теплый дождь съел сумерки и поливал не стесняясь. Около одиннадцати вечера жизнь двора замерла. Редкие прохожие торопились в свои подъезды. К полуночи стих и дождь.

Наступила минута, когда Ленинградка тоже успокоилась. Во втором часу ночи арка дома осветилась желтым светом. Резко вспыхнула и померкла. Глухо стукнули дверцы. В проеме появились две фигуры, прошли в арку, посмотрели по сторонам и вернулись. Чуть позже в арку вошли уже трое. Они спокойно направились к одному из подъездов.

Парень в смешном колпаке повернулся на бок, вытащил винтовку из-под живота и прицелился. Руки в перчатках плохо слушались, он их сильно сжал, покусал кончики пальцев и замер.

Тройка передвигалась неторопливым шагом, перед подъездом остановилась и разделилась. Один зашел в подъезд, и было видно, как он побежал по лестнице. Поднявшись на четвертый этаж, открыл окно, присел на подоконник и тихонько свистнул. Парень в кустах слегка пошевелился, вдохнул-выдохнул, расслабил ноги и нажал курок. Негромкие выстрелы с интервалом в две-три секунды подняли спящих птиц. Паника началась только у них. Двое у подъезда рухнули сразу, третий медленно осел в проеме окна. Никто и «ах» не успел сказать. Молодой бомж перевернулся на спину и сдернул перчатки. Потом достал короткоствольный револьвер, отбросил винтовку в кусты и перекатился к люку. Дернув за скобу, он наполовину отодвинул крышку и быстро соскользнул вниз.

Под утро лепешки крови внизу нашел водитель поливальной машины. Двор по этой причине был не умыт и странен. Пахло пылью и чем-то кислым. Из окна на четвертом этаже было слышно, как голосила женщина.

* * *

Москва середины восьмидесятых была словно наспех скроенное-сшитое лоскутное одеяло из людей и событий. Каждая клеточка этого постоянно обновляющегося организма жадно впитывала свежий воздух перемен. Многим казалось, что они принесут жизнь. Ломались старые представления, на зыбучем песке формировались новые.

В 31-й городской больнице на Юго-Западе работал один интересный медбрат. Лет двадцати четырех, он два года как вернулся из армии, прослужив год в Афганистане. О войне рассказывать не любил, близко общался с одним только хирургом Бахрушиным, подполковником в отставке, да со старшей медсестрой Таней, с которой у них был роман. Звали его Игорь. Он учился на вечернем отделении Первого Меда.

Похож он был на взрослого беспризорника. Умел держать дистанцию, но всегда приходил на помощь. Так, однажды произошел инцидент, о котором потом говорили в больнице все.

Игорь ехал в грузовом лифте с заведующим отделением, фамилия у того была едкая, как и он сам — Бень. Он любил бить медсестер в операционной инструментами по рукам, когда они подавали не тот зажим. Здесь же были еще две молоденькие санитарки с каталкой, везущие больного на процедуру.

На шестом этаже открылись двери, и перед лифтом возникли Таня и две испуганные стажерки из реанимации; на каталке у них лежало тело. Больной содрогался в конвульсиях. Девушки в лифте быстро сориентировались, подхватили и выкатили своего пациента, освободив место. Реаниматологи ринулись в лифт, Игорь принял каталку внутри. «Наш клиент», — подумал он, и крикнул старшей сестре:

— Танюш, забегай скорей, поехали в седьмую!

Таня вопросительно посмотрела на дородного заведующего, который так и стоял, надменно глядя мимо всех. Места не хватало. Игорь повернулся к нему и резко сказал:

— Что встал? Пошел!

На лице медбрата проступили острые края скул, кожа натянулась и посерела, неподвижные глаза обожгли холодом.

Бень съежился и выскочил из лифта испуганной кошкой.

Когда двери лифта закрылись, Игорь оглядел замерших девушек и как ни в чем не бывало спросил:

— Что-то не так?

На его лице не осталось и следа от ярости. Голубые смеющиеся глаза и веселые ямочки у рта мигом сняли у всех напряжение.

* * *

«Почему ты такой жестокий?» — часто говорили Игорю близкие люди. И Таня Радостина не была исключением. Он и сам задумывался о себе, видел, что что-то не так. Когда-то ведь он был спокойным, дружелюбным мальчиком.

Но в последние годы школы включился в нем какой-то внутренний «полет», где нет ни осуждения совести, ни страхов, ни сомнений. Это приходило редко, но оставляло свой след надолго. Ощущение полета происходило из внутреннего чувства, похожего на свободу от всего. В эти минуты ничто не беспокоило, не было даже отголоска мысли. Полная тишина и покой во всех закутках души и разума. Только четкое — как бы со стороны — осознание своих действий. И всё, и больше ничего нет.

Началось это в те дни, когда он, пересилив лень, заставил себя сесть за учебники. Он уже не верил в силу знаний, не верил в обещания общества. Но начинал верить в свое упорство.

И это чувство, пройдя стадию безжалостности, осталось жить состоянием души.

…В баре ресторана Московского Дома архитектора в тот день не было никого. Игорь знакомил маму с Таней. Хотя у Татьяны и был жених, какой-то крупный чиновник из нефтедобывающего ведомства, Игорю было важно побыть в образе «владельца» одной из самых видных девушек Москвы. А Таня была именно такая. Она сама выбрала Игоря, тепленьким взяла его, только что вернувшегося из Рязанского госпиталя после комиссования.

Они пили водку и бурно общались. Мама была в ударе, как всегда строила всех и каждого, и это не понравилось бармену. Он был из новеньких, недавно набранных. Что-то сказал маме Игоря дерзкое, дернул подбородком. Игорь добродушно усмехнулся, но дочка генерала НКВД так просто не спускала. «Хам!» — вылетело у нее как «привет!». Бармен через плечо огрызнулся необидно, но у Игоря добродушие слетело вмиг.

Он встал и, улыбаясь, чтобы никто ему не помешал, подошел к бармену, крупному мужчине лет сорока. Коротко взмахнув локтями, обрушил его на пол. На шум выскочили с кухни два работника, один был с какой-то железякой в руке. Игорь развернул его, как в танце, и швырнул прямо в зеркала бара. Второй в этот момент бросился сбоку. Игоря пытались остановить Таня и мама, но попали под инерцию броска и, не удержавшись, упали. Игорь краем глаза увидел это и набросился на несчастного героя, смял его в комок, прыгая, секунд тридцать ломал ему лицо. Когда тот перестал вскрикивать, будущий врач стал крушить весь бар.

«Уходим отсюда», — в какой-то момент мелькнуло в голове у Игоря. Они быстро поднялись из бара в фойе, пересекли его и направились к высоким стеклянным дверям выхода. Гардеробщицы с побелевшими лицами молча, не шелохнувшись, провожали их испуганными глазами. У Игоря светлые штаны и рубашка были забрызганы кровью, на лице была маска спокойствия. Таня с мамой смущенно семенили за ним. В дверях они столкнулись с сотрудниками милиции. Игорь спокойной улыбкой и ясным взором сбил с толку стражей порядка, пропустил внутрь, и только тогда они поняли, что перед ними причина вызова. Но мама с Таней уже выскочили за ним на улицу и, закрыв милиционеров внутри, крикнули Игорю: «Беги!»

И он побежал. Миновав пару дворов, забежал в арку, увидел кучу опавших листьев и быстро внедрился в нее, не оставив шансов его найти.

Он лежал в прелой листве, замечая, как страх пытался выдавить из сознания остатки хмеля и адреналина. Б армии, в учебке, после очередных побоев и унижений, он однажды почувствовал отупение: пропал страх. Когда по истечении полутода их отправляли на первую операцию в горы, он уже не ощущал никакого волнения. Все обесценилось цинизмом происходящих ежедневно событий. Чувство юношеского достоинства получило такой удар, что было почти не живо. Убьют и убьют.

Вот и сейчас, в куче листьев во дворе улицы Качалова, страх показался на границе сознания, постучался робко, и ушел. Всё. Тихо. Ни мыслей, ни чувств, ни сожаления. Что было, то было. Он уже умел владеть механизмом вхождения в этот колодец без дна.

Глава 2. «Необыкновенный экземпляр»

Когда это начинается? Как выстраивается линия жизни, подводящая к точке, после прохождения которой ты понимаешь, что прошлой жизни уже не будет? Понимаешь и чувствуешь, но ничего не можешь сделать. Не можешь, или уже не хочешь.

Сереже было одиннадцать лет, когда во дворе своего дома неподалеку от школы он столкнулся с одним из «авторитетных» пацанов лет пятнадцати, Маратом. В ответ на попытки мальчика привлечь внимание к своей, несомненно важной, персоне, Марат так жестко отбрил его, что в ответ можно было либо надерзить, либо промолчать. У Сережки екнуло сердце, холодок пробежал от горла к животу, в голове быстро пролетел ряд возможных перспектив от кулаков Марата. Сережкино «эго» споткнулось и присело на корточки. Затаилось, но ненадолго. Мальчишка промолчал, однако почувствовал, что на этом пути он авторитета не приобретет. И от намерения идти не отказался. Ему нужна была сила, и он просто решил ждать.

Это был один из первых моментов, когда в сознании мальчика зазвучал неторопливый рассказ о том, что он — необыкновенный экземпляр. В двенадцать лет ему уже казалось, что он вырос не в той семье, учится не в той школе, и чувствует не то и желает не того, чего хотел бы. Реакции его души на обычные проявления жизни Сережку не устраивали. И росток гордыни стал понемногу высасывать разумные, творческие душевные силы.

Никто из близких не смог обратить на это внимание. Не было психологов в этой обычной московской семье, хоть и унаследовавшей от прадеда-серба «иностранную» фамилию. Здесь не говорили о Боге, но поступать учили правильно.

После непродолжительной борьбы с накатом страхов и самоедством душа мальчика стала сдавать плохо укрепленные позиции одну за другой. Терялось самое главное — осознанная связь с собой. Была ли она вначале, или только казалось, что была, сейчас уже неважно. Важно, что всё заложенное при рождении и всё, что дали родители, школа и общество, осталось в той части души, которую как бы заперли на ключ, а ключ выбросили. Другая же, «сильная» часть души захватила власть, сформировала иное понимание вещей и стала завоевывать дальше мир сама.

Но что-то ведь оставалось и в этой части, направленной к миру? Да. Это была память об интересных моментах жизни, внутренних открытиях. Самое яркое впечатление оставил разговор с отцом в шесть-семь лет. Папа Сережи был физиком, и в нескольких словах смог описать мальчику молекулярное строение мира и понятие бесконечности. Сережу тогда поразила мысль, что за всем этим не может не стоять какое-то Высшее организующее начало. И он принял это, и в этом была заслуга его отца.

А однажды, когда папка возвращался из школы, где ему только что рассказали о проделках сына, мальчик, сам не свой от страха, залетел в ванную комнату и попросил: «Бог! Если Ты есть, помоги!»

Отец, зайдя в квартиру, не произнес ни слова. Вышел к ужину спокойный и доброжелательный. Сережка подумал, что он так ничего и не узнал. Но наутро в школе выяснил, что папе всё рассказали. И детский ум запомнил это.

* * *

Так и рос этот мальчишка, скитаясь между детскими представлениями о мире, рожденными не лучшими силами души, и мучительной тоской от потери связи с ее светлой частью, где оставались идеалы детства, заложенные родителями, школой. Октябрьской Революцией, Фенимором Купером и Александром Дюма. Он не знал, как вернуться, но если бы кто-нибудь ему об этом рассказал, — он бы не захотел поверить. Выбор был сделан.

Все чаще Сережка заставал себя за такими поступками, которые вызывали оторопь. Его бессознательное как будто старалось докричаться до людей и до себя самого, оставшегося один на один со стихиями мира.

В четырнадцать, после ухода отца из семьи, он быстро избавился от остатков контроля, «забил» на школу, семью и тепло дома.

Начало восьмидесятых. Улица Горького, кафе «Лира», «труба» (переход между «Метрополем» и аптекой № 1), ГУМ — стали его средой обитания. Красивые путаны, дорогие сигареты и одежда, налеты на спекулянтов и валютчиков, дикие деньги — это были первые порывы ветра свободы, который был настолько силен, что казался свежим. Сережка гордился причастностью к этому миру. Умение бить неожиданно и сильно, в сочетании с внешностью отличника, приносило неплохие результаты.

В пятнадцать он сел за грабеж. Его испугала тюрьма. Но не стенами, порядками и отсутствием удовольствий. Тоска по уходящим из его мира чувствам любви и покоя — это напрягло его настолько, что он стал размышлять.

На «малолетке» он испытал немало страхов и унижений, но что-то и получил взамен. Он научился быть ответственным за свой быт, свои обещания. Он увидел и признал, что в мире еще есть порядочные и убежденные в своем деле люди. Там он научился упорству в работе и учебе. Перед освобождением Сергей жил желанием построить свою жизнь таким образом, чтобы эта тоска уже не возвращалась к нему.

Выйдя в девятнадцать, он застал другую Москву. И хватило его на полгода. Он окунулся в мир середины восьмидесятьпс даже с удовольствием. Надуманные основания для честной жизни смыло в одночасье от одной случайной встречи на «Бродвее»[1] со старым приятелем. Через пару недель, с муляжом пистолета в руке, он уже шел на разбой.

* * *

На Рождественском бульваре близ Трубной площади было несколько домов с шикарными и притом проходными подъездами. Неподалеку располагались известный ресторан «Узбекистан», Сандуновские бани и сквер. В этом сквере собирались граждане азиатских окраин Советского Союза. Приезжали они в столицу в основном по коммерческим делам. Темы были разные, наиболее интересные — «ювелирка» и ткань.

На ювелирных спекулянтов Сережка с подельниками не тянули, а вот за торговцев дефицитными тканями вполне сходили.

…Сергей с отсутствующим видом прохаживался мимо скамеек в сквере «Узбечки» и изредка приглядывался к приезжим узбекам и таджикам. На лавочках варили чай, играли в нарды и оживленно общались. У старого тополя Сергей присмотрел пожилого узбека. Внимательные спокойные глаза, ухоженные руки и плотно набитый поясной кошель выдавали бая из глубинки. Узбек скользнул взглядом по фигуре Сергея, задержался и отвел взгляд. Сергей почувствовал вопрос, повернулся вполоборота к нему и спросил, не глядя в его сторону:

— Что ищем, отец?

— А что есть?

Они быстро договорились о цене, пожилой узбек вздохнул, положил руки на пояс и нехотя бросил:

— Пошли.

Подходя к подъезду, Сергей краем глаза срисовал компанию из трех мужчин. Когда он проходил мимо, они как-то принужденно засмеялись. Один из них хотел поднять глаза на Сергея, но сдержался и отвел взгляд. У парня екнуло сердце и застучало в висках.

— Отец, посиди здесь, — Сережа показал на лавочку перед подъездом. — Я посмотрю, мать дома или нет.

Зайдя в подъезд, Сергей кашлянул, из закутка возле черного хода вышли три его товарища в масках из лыжных шапочек.

— Слушай, что-то мне измена катит, — нерешительно прошептал парень.

Коля «Отрава», крупный парень высокого роста, приподнял шапочку с глаз и настороженно спросил:

— Видел что?

— Да нет, особенного ничего. Так, сердце что-то чует, — Сергей отвел глаза. — Да давай, по сигаретке и вперед, а то узбек соскочит.

Они быстро, в несколько затяжек, выкурили по сигарете и, когда уже бросали их по углам, двери с двух сторон подъезда разом резко открылись. В проемы устремились решительные мужики с пистолетами и дубинками в руках.

— Стоять, лежать, суки! На пол, быстро!

Скрутили их в мгновение ока, Серега даже не успел испугаться, но почувствовал странное облегчение. В милицейском пазике, по дороге в отдел, это чувство сменилось страхом и озабоченностью. За решеткой у двери пазика сидел узбек и не отрываясь смотрел на Серегу. В его глазах светилось сочувствие. Сережка глянул в них, выражения не понял, но среагировал на его мягкость по-своему.

— Дишь тала, диль белла! — проговорил парень вполголоса, но четко. Это была пословица на каком-то тюркском наречии, которую он заучил на Горьковской пересылке от соседа по транзитке — узбека. Она означала: «Язык — беда, зуб крепость».

Пожилой узбек опустил глаза, но выражение его лица осталось невозмутимым. В отделе сотрудники выяснили, что пистолет был болванкой, применить его не успели, и в розыске из них никто не был.

Узбек показал, что он просто сидел на скамейке и ничего не собирался покупать. Компанию новоявленных «гоп-стоповцев» взяли на карандаш, постращали и выпустили.

Глава 3. В поисках себя

Игорь не ревновал Таню к ее жениху. Он просто хотел, чтобы она оставила своего нефтяника и выбрала его. Этого требовало его мужское чувство достоинства. Так он считал. Однако Татьяна неоднократно давала ему понять, что это блажь.

Игорю было ясно, что возле его соперника Татьяну держит желание обеспеченной, спокойной жизни — какой он не мог дать ей сейчас. Существовало несколько вариантов создания такой жизни для Татьяны. Но что-то в душе Игоря этому сопротивлялось.

Его дед был разведчиком, его отец был разведчиком. И сам он в снайперскую школу пошел по собственному желанию, а заявление в Афганистан писал трезвый. Советские фильмы «Офицеры» и «Свой среди чужих» — были для него не просто кино. Это была его позиция. Циничные и романтические восьмидесятые внесли такую пружину протеста в его систему оценки окружающего, что после случая в ресторане Дома архитектора он стал побаиваться себя и вообще отказался от спиртного. Но протест не перестал регулировать его настроение. Он жил, почти не задумываясь. Все эти годы после армии его не оставляла мысль, что все это как-то неправильно…

Ответа на эту мысль не было, и он продолжал применять свое старое правило: «отключи голову».

Для того чтобы придумать себе занятие, Игорь принялся изучать новые методы хирургии.

Закончив институт и ординатуру, он стал участвовать в сложнейших операциях по пересадке костного мозга, ассистируя профессору Панцыреву в госпитале Бурденко. Старое отцовское пальто, в котором Игорь проходил все институтские годы, висело в шкафу. Вокруг была смута на общегосударственном уровне. Но он неплохо зарабатывал, безошибочно находя моменты, когда, практически не поступаясь своими принципами, можно было получить пару-тройку сотен долларов.

Принципы эти были простые — интуиция. Его сердце, считал Игорь, есть точнейший барометр. Под сердцем Игорь подразумевал верхнюю часть сознания, мысли, а все остальное, считал он, демагогия. Руководствуясь этим, он практически перестал слышать голос совести.

Однажды он стоял в фойе ночного клуба и покуривал травку. Вдруг резко открылась дверь. В проеме возникла необыкновенной красоты девушка. Она прошла мимо, притянув к себе все его внимание. Покосилась, втянула носиком запах марихуаны и улыбнулась. «Всё, — понял Игорь. — Попал».

И он уже не сводил глаз с этой необычной девчонки. Она сидела в обществе каких-то цивильных хулиганов. Игорь оставил товарища с двумя девушками и подсел к ним. Среди этого общества возникло небольшое недовольство, которое было быстро подавлено в туалете. И пока клуб гудел цыганскими аккордами, Игорь оставался с Наташей, так звали эту прелестную смесь казашки и кубинца.

Он изрядно набрался. Выходя из клуба, умудрился поссориться со своей новой знакомой. Она не давала ему ехать на его старенькой копейке. Он ее оттолкнул и все-таки уехал. Очнулся он от крика гаишников: «Эй, парень!». Открыв глаза, увидел свою, в хлам разбитую, машину на тротуаре, а себя — рядом на асфальте. Из только что остановившегося такси вышла эта девушка и, вынув деньги, стала разбираться с сотрудниками. Потом подошла к Игорю: «Поехали, потерпевший!» Он смутно начал вспоминать, что произошло, откуда и куда он ехал.

* * *

Наташа находилась в отношениях с серьезным парнем. Вообще, в эти годы трудно было найти красивых и свободных девчонок.

Ее парень работал в банке. Его прикрывали «солнцевские». Когда роман Игоря с Наташей был в самом разгаре, в ресторане гостиницы «Севастополь» Игоря нашли люди одного из солнцевских авторитетов и попросили подойти к его столу. Игорь знал правила и пошел спокойно. Валера Дед, так звали лидера этого подразделения, был нормальный пацан без заморочек, принимал решения быстро, хорошо стрелял и никого не боялся. Он попросил Игоря не увлекаться новой знакомой, Игорь сказал, что подумает. Через две недели его новую семерку подожгли прямо у подъезда.

К тому времени он уже не встречался с Наташей несколько дней, они поссорились. Но ему дали понять, что безнаказанно такие связи не проходят. Игорь достал из тайника старый офицерский ТТ 49-го года выпуска, зарядил его и поехал в «Жень-Шень».

Это был один из первых элитных салонов красоты. Там он застал Наташу в парикмахерском кресле и ожидавшего ее банкира с охранником. Подошел к ним. Не доставая пистолета из кармана пальто, выстрелил под ноги банкиру. Тот дернулся, побледнел и уставился Игорю в глаза. Игорь посмотрел на охранника, тот застыл с растопыренными руками.

— Так и стой! — сказал ему врач. — А ты, крыса, запомни: еще раз только подумаю о тебе, и выноси святых. Понял? — Игорь достал ствол и резко взмахнул. — Понял?!

Тот закивал. Его охраняющий сделал попытку переместить центр тяжести на мыски для броска, и получил вторую пулю прямо в ступню.

— Что, орел, не наигрался? — участливо спросил Игорь. Он развернулся на каблуках, посмотрел искоса на зал с Наташей и застывшими людьми и, спиной к выходу, медленно начал спускаться по ступенькам.

…Ночью его рвало. «Что происходит? Что со мной происходит?» — сверлила мысль. Сердце ныло. Обрывки мыслей и образов проносились в мозгу. Это была странная смесь из воспоминаний детства, смутных предчувствий и страхов. Что-то рвалось в него, и что-то сопротивлялось. Это была такая боль, которую невозможно было терпеть на сухую.

Он пил пару дней, потом вышел на работу и с головой окунулся в нее. Набрал дежурств, кидался всех заменять. Ему стали являться образы того, как бы он мог жить, если окажется подальше от всех искушений. Игорь всерьез задумался о переезде в другой город, и скоро такая возможность представилась.

В Воронеже освободилось место ведущего хирурга небольшой клиники, филиала военного госпиталя. Мама и сестра одобряли его поиски себя, он собрался и в одночасье уехал. Только через два месяца очнулся и увидел — это то, что он искал.

Его бесноватость и поиски приключений растворились в постоянном стремлении облегчить работу персонала отделения, в составлении графиков и многочасовых операциях. Он жил в съемной половине старого дома, практически не менял маршрут работа-дом. Коллеги его уважали, медсестры боготворили, но он этого не замечал. Спустя время он вспоминал эти дни, и они казались ему самыми счастливыми.

Глава 4. «Ты что себе выбрал?»

Пятницкая улица в середине дня выглядела по-деловому. Машины неторопливо следовали от светофора к светофору, люди сновали взад-вперед. Никто не обратил внимания на вишневую семерку, аккуратно припарковавшуюся напротив кафе. В теньке под навесом сидела группа кавказцев, человек семь, они спокойно попивали чай и ели орешки с медом. Из семерки вышел парнишка с чехлом от скрипки. Не глуша мотор, он спокойно положил чехол на багажник, отстегнул замки, натянул на глаза цветную шапочку с прорезями и, открыв чехол, достал небольшую винтовку с толстым стволом. Прицелившись, как на стендовой стрельбе, он начал нажимать курок, быстро перезаряжая большим пальцем затвор винтовки. Выстрелы были негромкие, но кавказцы среагировали сразу. Когда пули попали в бедро и плечо первым двум, остальные мигом упали под столы, раскинувшись в разные стороны. Отстреляв с десяток патронов, парнишка собрал чехол, кинул его на заднее сиденье и под зеленую волну светофора улетел в сторону центра. Все произошло с такой скоростью, что, кроме трех раненых и нескольких испуганных гостей кафе, никто ничего и не понял. Семерку нашли горящей на набережной, во дворах. Она уже несколько дней числилась в угоне.

* * *

Владимир Ильич Цхай был легендой Московского уголовного розыска. Он видел немало серьезных преступников. В свое время он брал Васю Бузулуцкого, когда тот «спалился на кармане». И отпустил его под честное слово на похороны матери.

Еще опером он принимал участие во всесоюзной разработке по банде Монгола и Черкаса. Это он задержал молодого Япончика, шедшего у них по делу.

Он стрелял, и в него стреляли. Ожесточенный, но не жестокий, он первый из «муровцев» почувствовал сильный и не совсем свежий порыв «свободы». Руководствовался он в это время древним принципом — делай что должно, и будь что будет. В кабинете у него висела большая редкость по тем временам — боевой японский меч. Начальство его не любило, но спецов к концу 80-х в МУРе осталось мало. Да и кроме Цхая никто не брался возглавить Второй, «убойный» отдел.

Он уважал аккуратных преступников, не ломающих дров, и не оставляющих после себя заявлений и трупов. А вот ту беспредельную толпу, которая буквально ринулась из спортзалов и качалок на улицы, он не считал за проблему. Просто сил у его отдела было недостаточно. Поэтому Цхай не задумывался над методами.

Однажды в разговоре с начальником отделения милиции, в чьем ведении находился район вокруг гостиницы «Россия», он узнал, что на этой территории появилась какая-то банда «москвичей», так они себя называли. Они обложили данью весь спекулянтский мирок вокруг Красной Площади, вели себя скромно, даже следили за порядком.

Единственное, что беспокоило: несмотря на то, что «держатели контрольного пакета» действовали жестко, сил их явно было недостаточно для все возрастающей массы грабителей из южных регионов Союза, которые эпизодически налетали на этот лакомый кусок. Но никаких контактов там наладить не удалось.

Цхай послал оперативников задержать старшего. Они приехали, проверили у него документы и пригласили с собой. Парень идти отказался, сел на газон и скрестил руки. Опера подняли его и, чертыхаясь, затащили в машину.

* * *

Сергей к концу восьмидесятых уже наелся рискованных способов изъятия материальных ценностей у населения. Когда, после второго срока, люберецкие тренеры из «Спартака» предложили заняться контролем «утюгов» и валютчиков на Красной Площади и вокруг гостиницы «Россия», он посчитал это за счастливый случай.

Это было мутное и беспокойное место. С утра до поздней ночи там бурлила валютная и «матрешечная» жизнь. Фуражки и военные кителя, шкатулки под «Палех» и «Метеру», командирские часы и ушанки из кролика шли там на ура. Десятки молодых наглых спекулянтов и валютчиков сновали по этому большому пространству, неуловимо для посторонних глаз делая свое дело. Среди них было несколько серьезных, которые забирали доллары, фунты, марки и лиры по курсу черного рынка у «утюгов». Палатки с мороженым, пепси-колой и фантой, проститутки и таксисты, официанты, торгующие фирменными сигаретами и валютой, — все зарабатывали довольно хорошие для того времени деньги.

Серега быстро сколотил вокруг себя команду из десятка бойцов. Это были москвичи, в основном борцы и боксеры, пара пацанов даже выступали в союзной сборной по классической борьбе. Они были дети семидесятых, у них были свои принципы и правила. Смесь инстинктов двора и «воровской доблести» двигала их в светлое будущее.

Сергей построил отношения так, что когда делились деньги, — всем доставалось поровну. Когда решались тактические вопросы по «делу», — право голоса имели все. Но когда определялась стратегическая политика: «кого, как и когда», — тут он все решал сам, и пацаны ему доверяли. За иностранную фамилию, неизменную обходительность даже с потерпевшими, которых через пару минут могли сбросить в Москву-реку с Большого Каменного моста, Серегу прозвали Фрэнчом, сокращенно от Француза.

Они обложили данью всех фарцовщиков, валютчиков, спекулянтов и таксистов-частников. Не трогали только проституток, государственных таксистов и художников. На то были причины и «моральные», и оперативные: вышеперечисленные представители уже работали на «контору». Так называли тогда КГБ.

Сергей составил списки и графики платежей, переписал паспортные данные и регулярно собирал деньги, записывая в блокнот. А раз в месяц отвозил треть от собранного в «общак». Остальные же деньги делил на всех. Выходило по тем временам неплохо, тысяч по десять на брата, и это тогда, когда доллар стоил два-три рубля.

* * *

— Ну что, боец? — Владимир Ильич, не глядя на пацана, читал протокол с места расстрела чеченцев на Пятницкой.

Серега с интересом рассматривал этого корейца. Он с удивлением встретил такое обращение и достаточно искренний, не вызывающий, тон опера.

— Насчет чего?

— А насчет того, что ты здесь делаешь? Ты в зеркало себя видел? — Цхай от души и по-доброму возмущался. — Нормальный парень, башка на месте, руки, глаза человеческие! Ты что себе выбрал?!

Парень заулыбался смущенно, потупил взгляд, его это пробрало. Он тогда еще понимал, что занимается не тем, чем надо. Понимал, но остановиться уже не мог. Да и обид на жизнь поднакопилось уже, никчемных таких, глупых обид, типа «в школе врали про социализм и партию» и всякое такое. Вера в собственные здравые силы отступила после второго срока, а жить интересно и легко хотелось. Уж очень тяжелыми и неподъемными казались мысли о честной жизни.

Но с Цхаем он старался быть искренним.

— Так получилось, — ответил он.

— Понятно… Я тебе так скажу, Сергей: не остановишься — конец может быть печальный. Вся эта ваша возня у гостиницы меня не волнует, а вот Бабона и чехов вы зря так легкомысленно отбрили.

Парень слегка напрягся и даже немного побледнел. «Проняло», — подумал Цхай.

— Спалился, — подумал Серега.

Глава 5. Все бывает когда-то в первый раз

…Обе истории произошли летом. И это были как раз те случаи, после которых становилось ясно, что жизнь теперь изменится в неизвестную сторону. Сначала приехали какие-то молодые, хорошо одетые грузины, представившиеся от вора Алика Сухумского, и пытались выяснить, кто на точке старший. Серегины бойцы объяснили им популярно, что не стоит задавать такие вопросы. Тогда грузины подняли гам и стали кричать, что «у нас урка сам сидит в машине!»

Серега спокойно вышел к ним из ресторана, спросил:

— У вас вор в машине? — Получив утвердительный ответ, широко улыбнулся и не мигнув произнес: «А у меня гранатомет».

И это была правда.

Но потом все-таки решил подойти к белому 123-му «мерседесу» с иногородними номерами. Оттуда, приоткрыв заднюю дверь, выглядывал какой-то седой, коротко стриженный грузин. Он важно представился: «Вор Алик». Серега представился в ответ и вопросительно посмотрел на него.

— Ну и где наша доля? — выдавил из себя, играя желваками, Алик. Серега посмотрел ему в глаза. увидел, что зрачки у него как точки, и все понял. Оглянувшись вокруг, поправил ствол за поясом и, жестко глядя в глаза грузину, сказал:

— Ваша доля? У Барклая де Толли!

— Кто это, урка? при делах? — грузин срисовал ствол и обмяк. Пацаны за спиной Сереги грохнули смехом. Алик дернулся, коротко что-то пролаял своим, и они быстро убрались с площади.

На следующий день утром прибежали молодые люберецкие «утюги», два брата; у одного, по свежему, были разбиты нос и глаз.

— Там! Такой здоровый, зовет! — задыхаясь от страха, прошептали они.

Серега взял товарища, с которым они занимались стрельбой за городом, отдал ему свой ствол, а сам в гардеробе взял обрез немецкой 16-дюймовой «вертикалки», заряженной пулями на кабана. Положил его в пакет «Кока-кола» и вышел к церкви святой Варвары.

Там, в теньке, спокойно стоял высокий крепкий парень лет тридцати, в кожаной куртке, несмотря на жару наглухо застегнутой, с длинными темно-русыми, рыжеватого оттенка волосами. Стоял и, глядя на подходивших парней, спокойно улыбался. Улыбался он так, будто увидел хороших знакомых. Заметив очертания пакета в Серегиных руках и черный зрак Макарова под свернутой курткой второго, он перестал улыбаться и оглянулся на Варварку. Там стояла белая «восьмерка». Из нее сразу вышли двое мужчин, перепрыгнули через ограждение и быстрым шагом пошли к длинноволосому.

Серега издалека увидел, что они безоружны и, оглянувшись на вход ресторана, дал отбой своему десятку пацанов, которые, с обрезками клюшек для хоккея на траве и бейсбольными битами в руках, покуривали, стараясь не смотреть ни на кого. Это заметили их оппоненты и враз «подсдулись». Движения стали суетливыми, и лица приветливыми.

— Привет, пацаны! — начал длинноволосый. Я Слава Бабон.

— Привет, меня зовут Фрэнч, — ответил Серега.

— Фрэнч? Не слыхал, — дружелюбно сказал Слава. В его глазах не было даже оттенка страха. Это вызвало уважение у Сереги, но он с иронией ответил тем же:

— И я не слышал твое имя.

— Ничего, все бывает когда-то в первый раз, ведь так? — вкрадчиво произнес Бабон, прямо глядя в глаза Сергею.

Сергей почувствовал холодок ниже горла, сжал зубы и, не отводя глаз, ответил:

— Все бывает в этой жизни. — Сергей старался смотреть и в глаза, и поверх глаз Бабона, в переносицу, чтобы уловить готовность к движению. Он поглаживал пакет одной рукой, не убирая пальца другой с курка обреза. Его товарищ раздвинул полы куртки и стоял, держа руки на поясе, глядя на двух других. Те, нервно куря, оглядывались по сторонам.

Бабон отвел глаза, оглянулся по сторонам, аккуратно, не торопясь, поправил замок у молнии своей куртки и бросил:

— Что, лавэ[2] не будете отдавать?

— Нам есть кому отдавать, — спокойно ответил Сергей.

— «Фрэнч», говоришь? — глядя себе под ноги, переспросил Бабон.

— Фрэнч.

— Ну, смотрите сами, — вдруг легко сказал Бабон. Быстро повернувшись на каблуках «казаков», пошел к машине. За ним сразу двинули сопровождавшие его лица.

В этот день Сергей выяснил, что Бабона вызывают в самых серьезных случаях. Он считался «решателем» вопросов у группы грузинских воров, обложивших данью коммерческие структуры центра Москвы. Ему, по слухам, ни разу не довелось быть «отбритым».

— Ничего, — усмехнулся тогда Сергей. Все бывает когда-то в первый раз. — Но под ложечкой заныло.

Буквально через пару дней одна «утюжная» семья пожаловалась, что какие-то кавказцы на золотистого цвета «девятке» отняли все деньги у ивантеевского парня, порезали его и чуть не затащили в машину его девушку. На следующий день эту «девятку» заметили на Каменном мосту и заблокировали своими авто.

Когда Сергей с бойцами обступили машину приезжих, оттуда выскочили четверо молодых, двое с ножами. Их смяли в шесть секунд, поотнимали ножи, истыкали ими ляжки и ягодицы, и на глазах у изумленной публики побросали всех с моста в реку. Кавказцы оказались чеченцами, они визжали как поросята. Трое выбрались к подножью моста сразу, четвертый чуть не утонул, но его вытащили свои. Они долго перевязывались своими трусами и майками, что-то кричали.

Мимо по набережной неоднократно проезжала ПМГ-шная группа на 41-м «москвиче», смотрели в их сторону, но не замечали.

Еще через два дня Серегу предупредили, что на ВДНХ, в Доме охотника и рыболова, собирается толпа чеченцев и азербайджанцев, чтобы отомстить. Серега набрал человек 50 бойцов, посадил их в интуристовский автобус и приехал на ВДНХ сам. Они с трех сторон окружили этот небольшой двухэтажный дом и, ворвавшись, отделали всех нерусских, кто там оказался, от посетителей до поваров и официантов.

Били долго, до изнеможения. Кто-то просил пощады, его били все равно, кто-то молча отключался. Нескольких, особо упорных, сбросили с крыши вниз на асфальт. Разломали и разгромили всё, что можно было. И Серега всем говорил: «Запомните, суки, — это предупреждение, еще раз, и больше ни разу!»

Это возымело свое действие, но Серегу вызвали в Люберцы, в «Спартак» и так отчитали, что он несколько дней ходил хмурый. Люберецкие старшие ему сказали, что он ломает им «бизнес» с чехами, что он в следующий раз ни одного движения без их «благословения» не должен делать, и что ему надо поехать и извиниться перед чеченскими стариками за свой налет. А те, в свою очередь, обещают своих молодых приструнить.

Сергей в ответ пытался объяснить Кузе и остальным, что с чехами это не проходит, что они не придерживаются никаких договоренностей, что уже давно по центру Москвы носятся несколько экипажей чеченских машин, которые стараются навести ужас на мир фарцы, да и нормальных пацанов тоже щемят.

— Вы же знаете, кто на Остоженке, и на Тверской у «Арагви» порезвился! Братву порезали, пару девок изнасиловали прямо на столах! Они вообще скоро всю Москву рвать будут, их надо сейчас останавливать, потом поздно будет! — горячился Сергей.

Кузя тогда подскочил к нему, дал затрещину и проорал:

— Ты что тут горло рвешь?!

После взбучки к нему подошел Бедыч, сказал:

— У тебя интерес на «Рашке»? Вот и работай. Помощь будет нужна, подъезжай. И без самостоятельности. А на Пятницкую съездишь, не рассыпешься. Получишь пару пощечин, с тебя не убудет. В следующий раз будешь думать, прежде чем с цепи рваться.

Серега пару дней обдумывал, что же это такое. Он узнал, что у люберецких какие-то дела по нефтяным проплатам в московских банках. Что какие-то сумаcшедшие деньги снимаются по Москве и другим крупным городам под фальшивые авизо, и что в эту, сугубо чеченскую тему, стараются залезть некоторые представители московских бандитских верхушек.

Вся эта круть-муть не укладывалась в Серегины понятия. Что делать — он не знал, но делать что-то надо было. Тем более что через пару дней после разговора в Люберцах старшие прислали Арсения «курировать» действия Сергея и сбор денег. Это был московский армянин, взрослый, накачанный и дерзкий. Его большой нос стал появляться во всех сложных моментах. С ним неотлучно стояли рядом два бойца. Молчаливые, хорошо одетые, они глядели на собеседника в упор, давая понять, что любое отклонение от «генеральной линии» может закончиться прямо сейчас. Это нервировало Серегу, но он не выказывал недовольства, понимая, что его время собирать деньги с этой территории сочтено.

Решение пришло неожиданно, когда он проезжал по Пятницкой. Он увидел, что пять-шесть светофоров создают в некоторые промежутки времени «зеленую волну». План созрел в одночасье. На следующий день проститутка из «Метрополя» рассказала, что у чехов не прошла проплата в одном из банков, который контролировала какая-то группа приезжих бандитов. Завис почти миллион, начались разборки. «Пора, — подумал Серега и собрался. — Потом и с Арсением разберусь».

Глава 6. Спокойно и страшно

Сейчас он сидел в кабинете у Цхая, и в душе у него была какая-то тоскливая пустота. Слова «муровца» задели давно забытые и разрозненные остатки его юношеских устремлений. Ему стало тошно, когда он понял, во что он постепенно превращается. И еще он видел, что за человек перед ним. Видел озабоченность своей судьбой. Видел и то, что Цхай уже списал его.

— Ладно, поговорили. — Владимир Ильич вздохнул, подписал пропуск, подвинул его к Сергею и добавил: — Подумай, хорошенько подумай, боец.

Сергей встал и потянулся за пропуском. Цхай быстро перехватил над столом его руку, сжал запястье и провел по пальцам.

— Мозоли-то у тебя характерные! — Подскочив к Сергею, он наклонился над рукой и понюхал. И порох не выветрился! Да, дела-а… — Цхай как-то сник. Отвернувшись в окно, бросил:

— Уходи отсюда, быстро!

* * *

Игорь приехал в Москву от скуки и маяты. Так он считал. В больнице у него начались проблемы с руководством из-за «нецелевых использований расходного материала и средств анестезии», как это тогда называлось. На самом деле он прикрывал Ольгу, старшую медсестру операционного отделения. Сначала просто из жалости, а потом вошел в долю.

Это произошло не «с кондачка». После первых месяцев энтузиазма Игорь столкнулся внутри себя с полным равнодушием к работе и нуждам других. По инерции, и больше из самолюбия, он еще пару месяцев держался в бодром режиме, но потом все реже и реже выполнял свои обязанности как следует. Что-то не давало ему покоя.

В этот период он и спалил старшую медсестру, которая списывала спирт, марлю и морфин, прикрываясь им. Когда главврач ему намекнул, что не так это просто, он высказал всё Ольге и взял две недели за свой счет.

Москва встретила его раскаленными июльскими мостовыми, внезапными короткими дождями и чувством проигрыша. В душе было так стыло, что даже к родителям поехать не нашлось ни сил, ни желания. Он поселился в гостинице «Россия», где просиживал вечера в ресторане «Север», в надежде, что в бутылке коньяка может оказаться решение.

В пятницу вечером ресторан был полон. Зал разделял посередине широкий проход. Как заметил Игорь, по правую сторону сидела малосольная братва с проститутками. Разношерстные и смешные в своей важности, они играли хозяев жизни. Девочки с ними были в духе своей профессии. По левую руку сидели более модно и стильно одетые спекулянты, фарцовщики и прочие представители «общественности».

Игорь уже несколько дней с любопытством наблюдал это «движение», садился всегда незаметно, боком к залу, поближе к сцене, где вечерами играли живую музыку.

Сегодня, после полулитра коньяка, он чувствовал себя еще более одиноким и ненужным. Музыканты уже пили-ели, зазвучала «Шадэ», и к сцене подошла девушка. Она слегка покачивалась в такт музыке, плавно играя кистями рук. Сразу было видно, что она хорошо танцует и двигается. Девушка была необычно красива. Минимум косметики, дорогое черное платье, немного украшений. Потанцевав немного, встряхнула коротким черным каре и вернулась за столик, где сидели четверо парней.

Она была с одним из них, накачанным и большеносым. Он был похож скорее на араба, трое других тоже выделялись из общей толпы бойцов. Двое смотрели в рот большеносому, имели вид комсомольцев, четвертый держался независимо. От них так и пахло неприятностями. Одеты они были в джинсы и майки. На спинках кресел висели куртки с оттянутыми карманами. Разговор у них не клеился, они перебрасывались короткими фразами, иногда морщась при этом. Девушке это, видно, надоело и она, скучая, оглядывала зал. Встретившись глазами с Игорем, она на пару секунд остановила свой взгляд, и продолжила обзор.

За эти пару секунд Игорь заметил интерес в ее глазах. Еще через минуту она встала и, оглянувшись на Игоря, плавно двинулась к выходу. Игорь подождал немного. Ладони у него взмокли от волнения — правильно ли он понял ее взгляд? Потом, аккуратно положив деньги на тарелку, минуя проход, пошел вслед за девушкой.

Она стояла у стеклянной стены фойе и курила, смотря на храм Василия Блаженного. Игорь подошел и встал рядом, достав сигарету. Девушка, не глядя на него, протянула зажигалку.

— Ты с этим парнем? — спросил Игорь, прикуривая.

— И да и нет, — четко ответила девушка и повернулась к Игорю. Ее черные глаза были непроницаемы, только блеск выдавал интерес.

— Ты не такая, как все.

— Я это часто слышу. Чем занимаешься?

— Я врач.

Девушка округлила глаза и улыбнулась. «Боже мой, как она красива, и совсем еще девочка… Взрослая девочка», — подумал Игорь и добавил:

— А ты?

— Искусством, в основном древнерусским, лукаво заулыбалась девчонка.

У Игоря шумело в голове от близости этой незнакомки, он не обратил внимания на конец фразы.

— Искусство от слова искушение? — попытался он пошутить, чтобы как-то разбавить паузы между фразами.

Девчонка недоуменно посмотрела на него, развернулась и, пожав плечами, пошла в зал.

Игорь краем глаза заметил, как сбоку к нему подходит один из парней, сидевших с девушкой.

— Ты бы, брат, выбирал себе девушку в другом месте. — Это был четвертый, «независимый», как его про себя прозвал Игорь. Он двигался медленно, не глядя в глаза, и в то же время замечая все вокруг. Игорю была известна эта походка и умение видеть не поднимая глаз. Он собрался, перенес центр тяжести на обе ступни и глубоко вдохнул-выдохнул. Глядя поверх головы бойца, ответил: «Хорошо».

Тот, видно, почувствовал что-то, остановился и оглянулся. В проходе между колонн стоял большеносый и спокойно смотрел в их сторону.

«Независимый» как-то сник, поднял глаза на Игоря, и что-то в их выражении поменялось. Игорь почувствовал, что знает этого парня. Это длилось пару секунд, не дольше.

Он вышел из ресторана и пошел по Варварке в сторону Ногина. «Эта девочка как с другой планеты, она не должна быть здесь. А я-то что здесь делаю! Но эта девочка…», — обрывки мыслей бурлили в его голове.

В шуме своей души он не услышал, как сзади его потихоньку нагнали, дали по голове железной дубинкой, и когда он, без чувств, свалился наземь, били минут пять. Это были большеносый и два его комсомольца.

Очнулся он через пару дней в Первой Градской, и у него было такое чувство, что старой жизни уже не вернешь.

Выписавшись из больницы, он проследил большеносого от гостиницы, продумал схему и «отработал» его и сопровождающих. Стрелял он не на поражение, бил по ногам и предплечьям.

«Двигать руками и думать головой теперь они будут втрое внимательнее», — с удовлетворением констатировал Игорь. Он уехал в Воронеж. Всю ночь в поезде он не спал и пил. Появившееся чувство защищенности омрачалось занудством совести. Он просто запил эту боль тремя бутылками водки.

По приезде он с чувством облегчения встретил известие, что старшая медсестра уволена по собственному желанию, а главврач назначил его временно «исполнять ее обязанности».

О деньгах можно было теперь не беспокоиться. Он нашел недорогой препарат, прекрасно заменяющий морфин гидрохлорид, спирт разбавляли нещадно еще до поступления в операционные, реанимацию и отделения. Средний доход, после отчисления главврачу, составлял приличные деньги. Игорь заказал кандидатскую по извлечению стволовых клеток, это была новая тогда тема, появлялся на работе редко, числился в «академке».

Приезжая в Москву, он селился теперь в «Космосе» — модной по тому времени гостинице с единственным на весь город ночным дискобаром «Солярис». Здесь-то и встретил он вновь незнакомку из «Рашки». Она подошла к нему сама в ресторане, когда он ужинал с очередной подругой.

— Надо поговорить, — твердо сказала брюнетка, оперев руку на стол.

Игорь поднял на нее глаза, и не успел ничего ответить, как его девушка резко бросила:

— Ты что наглеешь?!

Брюнетка схватила подружку Игоря за волосы и ударила ее головой об тарелку.

— Молчи, убью! — жестко сказала она, и добавила Игорю:

— Идешь?

— Иду.

Игорь встал, бросил на стол сотню и пошел за ней.

Они стояли в конференц-зале и смотрели на ночной проспект Мира. Ее звали Елена, и пахло от нее, как от неба.

— С Арсением ты разобрался?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Правильно. Есть курнуть?

— Есть.

Они покурили травы, посмотрели друг на друга, и огромный пустой зал превратился для них в отдельную вселенную. Игорю никогда не было так необычно с девушкой, и это не был эффект от наркотика. С ней было спокойно и страшно одновременно.

…Опустошенность и недовольство собой отпустили его. Даже появился какой-то смысл в жизни. В Берлине у отца Елены были связи, вырисовывалась неплохая перспектива работы по профессии и приложения своих научных изысканий.

Они решили полететь в Дагомыс, потом в Берлин к ее отцу.

Глава 7. Боль стала невыносимой

Сеpeгa вернулся к своей старой «профессии». В центр было не сунуться после расстрела кафе, дела на «Рашке» перестали его занимать. У касс «Аэрофлота» на Старой Площади он отслеживал валютчиков, собирающихся отъезжать за границу. Заметив знакомое лицо, он вычислял место проживания и шел «на разгон». С ним остались три борца из бригады, и денег хватало. Однажды на таком разбое в квартире он услышал стоны в соседней комнате. Связанный валютчик, после того как ему ткнули в лицо заряженный пистолет, уже показал, где находится коробка с деньгами.

— Кто там? — спросил он у Гарика.

— Бабка, — ответил тот. — Я ей сказал сидеть тихо.

У Сергея что-то дернулось в животе. Он зашел в комнату и увидел старую женщину, которой явно было плохо. Бледная, она полулежала на боку, задыхаясь и держась за сердце.

— Что? — спросил Сергей.

— Не трогайте их, пожалуйста! — прошептала бабушка.

Сергей как проснулся. Ему стало так тошно, что он готов был провалиться под землю.

— Нет, что вы! Мы сейчас уже уходим, никого не тронули, простите! — слова полились из него потоком. — Вам что-то дать?

— Там, там… — бабушка показывала на старый комод.

Сергей подлетел к нему, распахнул дверцы и, обернувшись, спросил:

— Где? Что?

Женщина назвала лекарство. Сергей подал ей таблетки, сбегал на кухню за водой. Заскочив в комнату, где сидел связанный валютчик, он бросил его жене:

— Вызывай «скорую»!

Та схватила трубку, назвала причину и адрес и, посмотрев на Сергея, тихо произнесла:

— Спасибо…

«Спасибо! За что?» — булькало у парня в голове, когда они вылетали из квартиры. Спустившись к машине и сделав разворот у дома, они увидели «скорую», остановившуюся у подъезда. Сергею стало немного легче, парни сидели притихшие.

— Да… дела… — сказал Сергей.

Все молчали.

— Ладно, что там, в коробке? — спросил он парней.

— Двадцатка зелени, — ответил Гарик.

— Нормально.

В конце дня он поехал на смотровую площадку на Ленинских Горах. Ночная Москва уютно расположилась в излучинах реки, была тиха и задумчива. Сергей стоял, глядя на сталинские высотки, и ему стали приходить воспоминания детских поездок сюда с отцом. Чувство надежды, звучавшее в его детской душе тогда, было нестерпимо сейчас. Оно уходило. Он глубоко вздохнул, опустил голову и медленно пошел вдоль гранитной ограды вниз. Пройдя немного, он услышал пение…

Это было что-то знакомое. «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…» Он поднял голову и увидел церковь. В душе потеплело. Вокруг храма стоял народ со свечами, все тихо пели. Сергею очень захотелось быть одним из них, он пробрался в толпу, какая-то женщина, взглянув на него, сразу сунула ему в руку свечку.

Так и стоял он там, среди обычных людей, охваченный необъяснимым — и невозможным в его положении — покоем. Все отошло куда-то. Все страхи… И даже груз совести стал легче. Это он запомнил.

* * *

Через несколько дней он познакомился с девушкой. Ее звали Марина, она была валютной проституткой. Он увидел ее в каком-то шалмане на окраине Москвы, куда он с пацанами наведался погулять.

Она сидела как принцесса — с золотыми волосами, надменным выражением лица, необыкновенно сияющими глазами и капризным изгибом маленького рта. С ней была еще одна девушка бойкого вида. Что они тут делали, было непонятно. Непонятно было это и самим девушкам. Им уже что-то «втирали» четверо обладателей кожаных лат и вытянутых на коленках треников.

Сергей сразу оценил ситуацию. «Наверно, снимают квартиру где-то рядом, и зашли покушать», — подумал он и оглянулся. Зал был полон боевиков местного разлива. Он подошел к столику девушек, приветливо улыбнулся, похлопал по плечу одного из бандитов и, обращаясь к «Принцессе», так окрестил он златоволосую, сказал:

— Ну, что вы так рано, я же предупреждал, что задержусь!

Девушки натянуто улыбнулись, один из бандюков срисовал их недоумение и бросил:

— Иди куда шел.

Сергей улыбнулся еще шире, быстро достал ствол, ударил рукоятью по голове дерзкому и пару раз выстрелил в воздух.

— Что, суки, нюх потеряли?! — заорал он на весь зал. Его пацаны, как только в углу какая-то компания дергалась, чтобы встать, стреляли в их сторону.

— Лежать всем, бл… — Сергея понесло.

— Я вас, сук, научу Родину любить! Серьезные все стали, на понятиях?! — он стрелял по зеркалам на стенах.

Обернувшись к застывшим девушкам, бросил:

— Пошли отсюда, быстро!

Тех как сдуло, они вместе вышли из ресторана, сели в Серегину «девятку» и рванули. Когда они выезжали с пустыря на дорогу, — к ресторану, с другой стороны, уже неслась милицейская машина. Девушки молчали.

* * *

…Сергей с Мариной сняли квартиру в районе ВДНХ. Серега промышлял случайными разбоями и вымогательствами. Он понимал, что долго так продолжаться не может, однако сил остановиться и начать другую жизнь — уже не было. Да и, по большому счету, его все устраивало.

Марина сидела дома, иногда выходя на «гулянки» в «Космос». Серега тоже пристрастился к ночным посиделкам в «Солярисе». Там он забывался после трех-четырех коктейлей с водкой. Иногда с кем-то дрался. Иногда, после какого-нибудь удачного дела, в диком разгуле танцевал на столах.

Однажды на рынке он так отделал здоровенного продавца веников, нагрубившего Маринке, что та по приезде домой сказала Сергею:

— Нельзя быть таким жестоким!

Она это так сказала, что слова эти отпечатались в душе. Боль, заливаемая алкоголем, наркотиками и безудержным разгулом, стала невыносимой.

Как-то днем, выходя из дома на очередную поездку «в никуда», он обернулся на афишу кинотеатра. Там шел какой-то религиозный фильм. У Сергея, когда он прочитал название, возникло такое сильное желание посмотреть его, что ноги сами понесли в кассу, благо сеанс только начался.

С первых минут кино захватило его полностью. Лицо, глаза, жесты главного героя поражали мужественностью и чем-то необъяснимым похожим на кротость и смирение, но в то же время очень властным. Сережкино сердечко стучало, как швейная машинка, плакало и стенало, каялось и возмущалось…

Несколько раз он не смог удержаться от слез. Концовка фильма поразила его. Выйдя из кинотеатра, Сергей пошел домой. Он не мог никуда ехать, соображал плохо. Единственный вопрос, который звучал во всем его естестве, был: «Что же это такое с моей жизнью?» Единственное, что он мог понимать, было: «Я так больше не хочу!»

Фильм назывался «Иисус Христос из Назарета».

Глава 8. Всесоюзный розыск

У Игоря не получилось найти достойное место в Западном Берлине. Отношения с Еленой стали портиться после разговора с ее отцом. Игорю было предложено заняться «семейным бизнесом» — контрабандной перевозкой похищаемых или выкупаемых за бесценок в России предметов искусства и старинных икон. Позднее он много раз жалел о своем ответе.

— Я хочу работать врачом, — сказал он тогда.

Отец Елены, серьезный мужчина, усмехнулся и спросил:

— А зарабатывать сколько будешь? Насколько я понимаю, твои планы по поводу стволовых клеток не соответствуют твоим знаниям, над этим еще надо поработать. Да и распыляешься ты сильно. Надо реально смотреть обстоятельствам в лицо, и трезво себя оценивать.

На этом разговор и закончился.

Через две недели он уже вернулся в Москву. Январская стужа немного взбодрила его. Из головы не уходил разговор с отцом Елены, разделивший жизнь Игоря на «до» и «после». Он уже из гордости не хотел соглашаться на участие в семейном деле.

«Никто мне не поможет, если я сам не возьму». Побыв у родителей несколько дней, он уехал в Воронеж. Там быстро оформил увольнение, собрал необходимые документы и забрал причитавшиеся ему деньги. В Москве нашел молодого продвинутого «ботаника», который за пару тысяч «у.е.» дописал ему кандидатскую.

Защитившись, он выдохнул. Через два месяца Игорь получил три предложения на продолжение своих исследований. Одно из них было из Берлина. Он поехал. Тоска по Елене была настолько сильна, что он не решился выбрать другой город.

Это странное состояние скованности впервые после школьных лет парализовало ему волю. В пятом-шестом классе у него была влюбленность — Эля Анисимова. Он мог пройти за ней весь путь от школы до дома, так и не предложив ей понести портфель. Он рисовал ее профиль на уроке, испытывал головокружение от ее запаха, но не мог выговорить и слова, когда она, смеясь, обращалась к нему с каким-нибудь вопросом. И так и не смог пригласить ее на свой день рождения.

Интересно, что когда он вернулся из армейского госпиталя и встретил ее на школьном дворе, — она пошла с ним сразу. После близости он испытал чувство потери и собственного недостоинства. Не так это должно было произойти, это он понимал, но инстинкты были сильнее. Больше они не встречались.

Так и сейчас, находясь в одном городе с Еленой, он хотел — и боялся ей позвонить. В работу он ушел с головой. Один профессор русского происхождения включил его в группу исследователей по своим наработкам. Игорь получил приличную зарплату, бесплатные четверть дома в пригороде и старенький 123-й «мерседес».

Он понял хорошо — его шанс не обойдет. Надо только научиться ждать. С утра до вечера он пропадал в клинической лаборатории, берясь за сложные опыты и длиннейшие подробные описания. Профессор был в восторге от нового помощника. Игорь был упорен, любил он в себе это качество. Оно имело всегда одно побуждение — желание достичь результата. Любой ценой.

Проведя в Западном Берлине полгода, он закончил два основных исследования профессора и, когда вышли публикации, тот вызвал его к себе и показал пресс-релиз. Там значилась фамилия Игоря. Это открывало ему большие возможности. Профессор был стар и честен. Он предложил Игорю возглавить его основные разработки и стать соавтором.

Перед этим этапом своей жизни Игорь решил взять паузу и поехал отдыхать в Россию. Родители не могли нарадоваться. У него самого впервые появилось чувство удовлетворенности своей жизнью. Оно незаметно вошло в его внутренний мир в одеждах благополучия. Временами казалось, что мир принадлежит ему. Это была такая симфония состояний, что кроме нее не звучало ничего. На этой волне он решил поехать в Дагомыс, в надежде встретить там какое-нибудь приключение женского рода, которое помогло бы ему забыть Елену. «Клин клином…» — думал он.

Свою старенькую московскую машину он отдал соседу.

— Ну очень надо! — сказал Гарик, отдавая ему пару тысяч.

— Не вопрос, — ответил ему тогда Игорь, приеду, оформим.

Что-то шевельнулось тогда у него на сердце. Странный парень был этот Гарик. По всей видимости, занимался он непростыми делами, но это была не Игорева забота, да и машина ему уже была не нужна.

Зимний Сочи встретил его плюсовой температурой, сильными ветрами и ясным солнцем до полудня. К вечеру начинались шторма, и Игорь любил ходить в сумерках к морю. Огромные валы высотой в пять-шесть этажей грозно шли до волнорезов. Там они разбивались, и добирались до берега мощной, но уже не такой грозной волной.

Однажды он сидел на деревянной скамейке у моря, дышал штормом и пил «Хванчкару». Елену он почти не вспоминал, впереди была перспектива жизни — такой, какую он и хотел.

Но что-то не давало ему покоя. Он не задумывался над этим, он просто скучал. Когда приходит такое состояние, это почти всегда значит, что что-то неладно в душе. Скука всегда от пустоты. Но кто об этом думает, когда внешне все в порядке?

— Вино с хлебом? — звонкий голосок прервал его состояние «дзэн».

Перед ним стояла молодая совсем девчонка, ухоженная как взрослая женщина. Он видел ее пару раз в ресторане комплекса, она все разбиралась с каким-то местным «мачо», смахивающим на альфонса.

— Да, — ответил Игорь, — хочешь?

— Не откажусь.

Они выпили по стакану, потом девушка сказала:

— Какая у тебя красивая шея…

Они очнулись только под утро и молча разошлись по своим номерам. Проснувшись ближе к вечеру, Игорь привел себя в порядок. Происшедшее мало его зацепило. Очередной человек слегка вошел в его жизнь, вот и всё пока.

В подземном ресторане «Бункер», прямо в фойе, он увидел, как бывший ухажер вчерашней девчонки, схватив ее за руку, что-то грозно нашептывал.

— Юноша! — Игорь двинулся к нему.

Парень был на голову выше Игоря, шире в плечах, и накачан, как стриптизер. Оглянувшись, он насмешливо ответил:

— Что, из-за телки впрягаешься?

— Это не телка, а моя девушка, — спокойно произнес Игорь. — А если хочешь поговорить за жизнь, давай прямо сейчас выйдем отсюда и продолжим.

Парень испытующе посмотрел Игорю в глаза и предложил:

— Завтра на «Полянах», утром, в десять, идет?

— В одиннадцать, — ответил Игорь, взял за руку девчонку и пошел в ресторан.

С утра знакомое чувство тошноты и тревоги пыталось вытеснить внутренний покой. Было похоже, что душа не хотела развития событий, но разум и воля Игоря уже приговорили это утро. Он поднялся рано, постоял на голове, успокоил мысли и облился холодной водой. Доехал до магазина «Охотник» купил пневматическое ружье для подводной охоты. Заехав в небольшой лесок в Хосте, опробовал его — короткий железный дротик с десяти шагов пробил двухдюймовую доску.

Он сидел на краю площадки у ресторана «Поляны» и смотрел вниз. Легкая дымка окутывала старые сочинские горы. Недалеко на междугорье пожилая женщина собирала хворост, приглядывая за козами. Время текло, как патока, нехотя толкая минуты…

Внутренний покой Игоря нарушила неожиданная, ясная и точная мысль: «Можно уйти отсюда, собрать вещи, взять такси и уехать в аэропорт…» С этой мыслью Игорь почувствовал нечто большее, чем потерянный покой. Она принесла давно забытое преддверие доброй совести, когда ты со всем и со всеми в ладу.

Пять минут рая…

На самом деле — что за ситуация, в которой он сейчас оказался? Случайное знакомство с дочкой одного из московских шулеров. Предстоящая разборка с ее бывшим ухажером не напрягала. Он видел всё на семь шагов вперед. Его, Игоря, с ней ничего не свяжет, сейчас он проткнет этого человека просто за свое «хочу» и всё. А если он уедет — никто и не вспомнит о нем уже через два-три дня.

Пять минут свободы от самого себя как будто ждали. Мутное чувство недовольства собой стало подыматься из живота, в ушах зазвенело. Игорь вспомнил выражение лица этого сочинского «Арнольда», за ним пришли образы лиц из прошлого. Сержант Горбач, изводивший молодых бойцов в учебке, обкуренный моджахед, взорвавший себя в доме, полном детей и женщин… «Негодяи… Они не должны жить!» — застучало в висках.

Всё. Вспотевшие было ладони — высохли, во рту — привычный привкус железа, в душе после принятого решения — спокойствие. Игорь краем глаза увидел летящую по серпантину «восьмерку». В ней сидел один человек.

Он поднялся, вышел на центр площадки перед рестораном и, спрятав ружье за спину, ждал. Машина вылетела на поляну и остановилась в двух шагах прямо перед ним. Игорь быстро достал ружье и навскидку, не целясь, выстрелил в дверь «восьмерки». Металлический дротик пробил дверь с опущенным стеклом насквозь и воткнулся в ляжку приехавшего. Тот заверещал, как мальчишка, вскинул руки и схватился за голову. Была пробита седалищная артерия. Кровь била фонтаном, заливая руль и плечо сочинского парня. Игорь спокойно зарядил вторую стрелу до щелчка и, подойдя к машине, тихо произнес:

— Будем продолжать?

Парень стонал и, искоса, как больная собака, поглядывал на руки Игоря. Того отвлек шум колес. К ним на большой скорости приближался белый 123-й «мерседес». Резко затормозив перед «восьмеркой», «мерин» качнулся и встал. Оттуда быстро вышли два хмурых кавказца, открыли заднюю дверь и, уставившись прямо в глаза Игорю, застыли. Из машины медленно вылез пожилой, небольшого роста человек с тростью. Не торопясь, уверенно подошел к «восьмерке», не глядя на Игоря. Раненный парень затих. Игорь, как оглушенный, стоял, сжимая пневматическое ружье в руках. В нем воздуха хватило бы только на один хороший выстрел, и это его тревожило.

— Что, паря, доигрался? — хрипло произнес пожилой. Взявшись за ручку дверцы, он резко дернул. Та с хрустом открылась, дротик выскочил вместе с ней. Притихнувшая было кровь, плеснулась сгустком и заструилась между пальцев сочинского ухажера.

— Перетяните ему бедро, быстро! И в больницу! — скомандовал пожилой, и, взяв аккуратно Игоря под локоть, отвел его в сторонку.

— Я тебя знаю, ты с дочкой Мирмана тусил в Берлине. Зря ты с этим так, посоветоваться с нами надо было, мы бы по-другому всё решили. Он давно нарывался.

Игорь смутно вспомнил этого смуглого человека. Как-то раз они встретили его в одном русском ресторане Берлина. С ним были еще пара хорошо одетых, но с очень неприятной «аурой», людей. Отец Елены, после непродолжительного разговора с ними, представил Игоря как друга своей дочери. А после того как они остались одни, сказал: «Старые волки», и улыбнулся. Это были «законники».

Сейчас Игорь стоял как провинившийся пацан и смотрел, как «Арнольду» перетягивают ногу ремнем от джинсов. В душе было пусто и неприятно. Возникло чувство, что ему помешали что-то сделать.

— Вечером сегодня придешь в «Бункер», пообщаемся, — добавил маяты ему в душу пожилой и направился к «мерседесу».

Игорь не пошел на встречу с «ворами». После происшедшего утром он сидел в номере и тупо смотрел телевизор. Один из сочинских каналов транслировал Третий канал московского телевидения. Там шла информационная программа, в конце которой был блок под названием «ГУВД Москвы сообщает…» Неожиданно его привлек один сюжет.

Женщина в капитанских погонах четко произнесла его фамилию, имя, отчество и дату рождения, объяснив при этом, что он разыскивается за совершение особо тяжкого преступления, совершенного вчера вечером в Москве.

После этого на весь Союз была показана его фотография, скорее всего из паспортного стола. У Игоря все похолодело внутри. Несколько секунд он сидел не двигаясь. Из старых советских фильмов он вспомнил, что во время объявления во всесоюзный розыск в первую очередь проверяются аэропорты, вокзалы и гостиницы в крупных городах.

Эта мысль его быстро мобилизовала. Он собрал свои вещи, сдал их в камеру хранения, чтобы не светиться у портье. И с легкой сумкой отправился в аэропорт. Там он нашел проход на взлетную полосу, подошел к одному из московских самолетов и спросил старшую стюардессу. Вышла приятная немолодая женщина. Он улыбнулся ей и рассказал короткую, но живописную историю — по какой причине ему срочно надо быть в Москве. Она спокойно назвала сумму, он поднялся в самолет и через два часа ожидания уже летел в столицу.

В самолете он продумал план действий. Игорю было ясно, что этот розыск случайный, он напрямую был связан с его «семеркой», которую он отдал соседу. Единственное, что его беспокоило: как побыстрее разобраться с милицией и уехать в Берлин.

Глава 9. Надо что-то менять

Ничего не хотелось, всего боялся. Надежда на лучшее оставалась в какой-то, еще нетронутой, части души Сергея. Она просто давала о себе знать, нисколько не облегчая страданий. Томясь дома в отсутствие Марины, он нашел под ее подушкой черную книгу с золотым выдавленным крестом. Открыл на случайной странице и прочитал какую-то притчу об отце и сыне. Его поразила строчка: «…и когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его». Сердце дернулось и зашлось плачем, за ним поплыл и Сергей.

Он сидел на кровати и рыдал, обхватив голову. Мысли вихрем неслись через его сознание. «Я не могу так больше, я не хочу!» Это продолжалось несколько минут, потом Сергей успокоился. Пришло понимание, что не все еще потеряно. Другой вопрос — чем же заниматься, как выходить из этой жизни и начинать новую. Мелькали мысли о работе. Почему-то она должна непременно быть творческой и высоко оплачиваться. Не было ни готовности терпеть трудности, ни всерьез задуматься над тем, что надо бы чему-то научиться. Но какой-то пласт тронулся в его душе. В этот день он был собран и спокоен. Заехал в «Арагви», посидел с парнями. Новых «разработок» пока не было, просто наметки и начальная информация, которую надо было проверять. Вечером они поехали по одному адресу, где жили валютчики. Муж с женой собирались уезжать в Австрию, и как рассказала одна их знакомая, проститутка из Донецка, они собрали приличную сумму денег. Идти «на разгон» Сергей отказался. Было решено вскрыть квартиру в их отсутствие. Кира Донецкая, которая слила адрес, пообещала оповестить, когда они отъедут куда-нибудь. Дверь была серьезная, железная, с перекрестными штырями в железных косяках. Серега с пацанами провели «рекогносцировку» на месте, определили последовательность действий и уехали.

Возвращался домой он поздно. Что-то зависло над ним, он чувствовал. Однако, как обычно, это чувство мобилизовало его быть собранным, и не думать. Подходя к подъезду, он услышал характерный металлический щелчок. Он быстро рванул в проем и, поскользнувшись, услышал выстрел, потом второй. На него посыпались куски штукатурки и щепки подъездной двери. Кубарем влетев-таки в подъезд, он, не чуя ног, взлетел на седьмой этаж. Марина уже открыла дверь и тревожно всматривалась в сумрак площадки.

— Ты что?! — выпалил Сергей. — Жить надоело? Отойди!

Он быстро захлопнул дверь, открыл встроенный в стену ящик под электросчетчик и из тайника вытащил свой 9-ти миллиметровый ТТ и гранату. Взглянув в глазок и увидев там тени, крикнул:

— Ну, бл…и, держите сюрприз! — И начал открывать дверь. По шуму, похожему на обвал, он понял, что преследователи поняли, что им сейчас предстоит, и кинулись вниз.

«Подготовленные», — мелькнула мысль. Выскочив на балкон, Сергей увидел подъехавшие к подъезду красные «жигули». Один из выбежавших людей задрал голову и быстро юркнул в машину, двое других пока только огибали ее. Серега, держа двумя руками ствол, стал всаживать пулю за пулей в крышу «жигулей». Авто дернулось, завизжали покрышки и люди. Виляя и буксуя, машина, с висящими на дверях фигурами, скрылась за углом дома.

Сергей пробежал глазами по окнам соседей и, влетев в комнату, бросил Марине:

— Собираемся, быстро! Только необходимое!

У Марины была пустая съемная квартира на окраине Москвы. Собрав пару сумок, они поехали туда. Сергея потряхивало. Он понял, что круг сузился неслучайно. Интуиция что-то смутно подсказывала ему. Но надо было доделывать работу по наводке Донецкой.

Найдя «специалистов» по вскрытию железных дверей, он привез их на нужную квартиру, когда хозяев не было дома. Сергей подошел к делу серьезно. Во избежание несанкционированных сигналов он отключил телефоны на этаже, залепил дверные глазки жевательной резинкой и расставил двух бойцов по разные стороны дома. Они должны были сообщить по рации о возможном приближении сотрудников милиции. Никто не знал точно, охраняется ли квартира сигнализацией. Вскрытие, вопреки ожиданиям, проходило слишком долго. Войдя, наконец, внутрь, Сергей перерыл все возможные места для «нычки». Но, кроме мешочка с драгоценностями, не нашел ничего. По договору с бригадой, им принадлежало всё, кроме денег, и он, разочарованный, поехал к Донецкой.

— Да ты что? Не может быть! — закричала с порога Кира. — А чемодан, чемодан смотрел?!

— Да нет, какой чемодан? — опешил Сергей. Тут он вспомнил, что, выходя, видел пластиковый фирменный чемодан в коридоре.

— Где у тебя телефон? — Сергей кинулся вглубь квартиры.

Деньги оказались во внутренней обшивке чемодана, крупная сумма в долларах и швейцарских франках была заделана по всему периметру под шелковой обивкой. Парни отдали чемодан без звука. Фома произнес с усмешкой:

— Хорошо, что взяли!

Серега отдал долю Донецкой, хотел отблагодарить пацанов, но ему сказали, что драгоценностей и аппаратуры они взяли на хорошую сумму.

— Обращайся, — сказал, прощаясь, Фома. С тобой приятно работать.

Его широкая улыбка долго не выходила из памяти. Сергею нравились прямолинейные и простые парни. Он немало встречал их на своем пути. Все они поддерживали в нем уверенность, что он среди своих, что занимается не таким уж презренным делом. Некоторых ребят он видел в деле, на них можно было положиться. Они не любили говорить о «братве», «понятиях» и прочей мишуре. Они жили простыми принципами дружбы, верности слову. Не трогали слабых, и не жаловались на жизнь. Воровали у богатых, иногда даже помогали бедным. Они особо не тревожились такими словами, как «совесть», и было видно, что это не показуха, а образ мышления. Они искренне смеялись простым шуткам и были рыцарями в отношениях с девушками. Они…

Сколько их прошло перед глазами. Сколько из них погибли позже, так и не желая переступить через принципы, воспитанные песнями в стиле «Генералов песчаных карьеров»…

Теперь надо разобраться с покушением. Кто это был, он не знал. Ожесточение нарастало. Он отправил Марину к маме, а сам…

Мутная мгла страхов заполняла все естество Сергея. В этом душевном болоте изредка, принося резкую боль, всплывали обрывки воспоминаний детства. Иногда появлялись четко оформленные мысли. Все говорило ему, что пути дальше нет и надо что-то менять. Но что и как? Это сводило с ума.

Сергей заливал страх и тоску водкой, закуривал травой, но «лекарства» уже плохо действовали. По утрам, просыпаясь в неустроенной квартире, он стонал, и его тошнило. От всего, и от себя, в первую очередь. Не было никакого плана действий. Ничего. Просто боль и тошнота.

Однажды днем он сидел в «Арагви» и пытался что-то съесть. Выпив пол-литра коньяка, почувствовал некоторое облегчение. Посмотрев вниз из ложи, он увидел знакомую девчонку в компании с какими-то парнями. Когда он вгляделся, его пробил пот. Тут же засосало под ложечкой, и хмель вмиг слетел. Янина, подруга Маринки, сидела за столом с одним из тех, кто напал на него в квартире у кинотеатра «Космос». Второй был Гасан, его Сергей тоже знал, — один из старших расстрелянной Сергеем группы в кафе.

— Ну, вот они веревочки и связались! — прошептал Серега, и потихоньку, через кухню, вышел во двор.

Порядок действий возник в голове, как только он дворами отъехал от ресторана. Он знал, где она живет, знал, как войти в квартиру. И уже знал, что он сделает.

* * *

Поздно вечером на пересечении Ленинского проспекта и улицы Обручева собиралось тогда немного машин. Сергей сидел на лестничной площадке дома Янины и смотрел, как стоп-сигналы автомобилей зажигались перед светофором, внося краски тревоги, и гасли, успокаивая душу. Внутри стоял застывший гнев, чувства были обострены. Даже запах подъезда действовал на него. Серега вспомнил, как он, прогуливая школу, ждал в подъезде ухода родителей на работу. Вспомнились и тоска, которую он испытывал, когда слышал мамины шаги у лифта, и чувство, что, обманывая близких, он теряет что-то очень значимое в своей жизни.

Но мысль возвращала его к Янине. Эта девочка предала не его, она предала Маринку, свою подругу, неоднократно помогавшую ей. Предала, зная, что если придут убивать его, не оставят в живых никого рядом. Предала, зная, что Марина беременна.

С Яниной жил парень, занимавшийся торговлей меховыми изделиями и компьютерами. Мама Янины помогала сбывать товар через сеть подконтрольных ей комиссионок. Они неплохо зарабатывали. Что могло подтолкнуть Янину к предательству? Сергей не мог понять. Он ждал. Дом понемногу затихал. Но в квартире, куда он сегодня хотел принести смерть, жизнь не успокаивалась. Он несколько раз подходил к двери и слушал. Там гуляли. По голосам он понял, что и мама Янины тоже там.

Три-четыре человека. Много возни… Неожиданно пришло решение, и муть в душе улеглась. Никого сегодня не трогать. С какой стати попадать в серьезный переплет с несколькими убийствами, когда можно просто всё забрать у них, и тем самым наказать. Удивительно, как это раньше не пришло ему в голову!

Через пару дней он взял трех парней, микроавтобус, и подъехал на Обручева. Поднявшись на этаж, он на несколько секунд прильнул к двери. Прислушался и сразу постучал, как всегда стучали друзья, приходившие в эту квартиру. Щелкнул замок, он кивнул бойцам, те натянули шапочки с прорезями на глаза. Сергей поправил самодельный глушитель и приготовился. Когда дверь без всяких дополнительных вопросов стала открываться, он с силой толкнул ее и ворвался в прихожую.

Раздался крик — открывшаяся дверь разбила лицо Вадима, парня Янины.

— Лежать всем! — Фома уже отрабатывал комнаты.

Краем глаза Сергей увидел, как из темной кухни к нему бросилась человеческая тень. Навскидку, практически не целясь, он выстрелил в нее. Тень охнула, осела на колени и на бок, и лицо нападавшего оказалось в области света.

— Олег! — вскрикнул Серега. — Малах!

Он сразу узнал этого кемеровского. Однажды они с ним перебили весь дискобар в Сочи. Тогда Сергей сцепился с двумя пловцами из Чехословакии, и когда обрушил их на ступеньки сцены, прилетело еще с десяток их товарищей из сборной. Если бы не Малах, увидевший, как знакомого московского пацана начинает обступать группа иностранных товарищей, Сереге пришлось бы туго.

— Что ж ты, брат, делаешь? — простонал кемеровский.

— Второй! — позвал Сергей Фому. — Быстро в больничку его!

Серега выдернул ремень из джинсов, перетянул бедро Малаху, и ответил:

— Она сдала меня, я хотел ее приговорить, но пожалел. Вот, воспитывать пришел. А ты что здесь?

— В розыске я, всесоюзном. Мне нельзя в больницу, — морщился Олег.

— Ясно. У нас есть свой врач. Сейчас тебя отправят на нашу дачу, туда привезут доктора, там и прооперируют тебя. Все нормально будет, крови немного ушло пока. Кость не задета?

— Да, похоже, нет. Ну, ты, брат, даешь… Ладно…

— Прости, Олеж, не видел, поторопился. Прости… — Серега неподдельно вздохнул и опустил голову.

— Ладно, братан, всё бывает. Давай по-тихому здесь, не гусарь, — улыбнулся вымученно Малах и поковылял под руку с Фомой к выходу.

Войдя в комнату, Сергей увидел сидящих на диване трех человек. Руки у всех были связаны. Перед ними стояли два Серегиных бойца в масках и с обрезами в руках. Зрелище было то еще. Лицо Янины в разводах от смеси слез и туши, Вадим в крови, с разбитым лицом. Чуть поодаль от них сидела… Кира Донецкая.

— Пакуйте всё и грузите, — сказал Серега парням. Когда он возился в прихожей с Малахом, видел там несколько прозрачных тюков с норковыми шубами и десяток коробок с компьютерами.

— Ты же ел в моем доме! — вскрикнула Янина.

— Тише, не шуми, — спокойно ответил ей Сергей и подошел к Кире. Достав нож, он обрезал ей веревки на руках.

— Ты извини, ребята не разобрались, — сказал он ей, — Сейчас мы уйдем, тебя никто больше не тронет.

Та понимающе улыбнулась и кивнула.

— Итак, ты слила меня Гасану, не задумываясь о том, что может произойти с беременной Мариной, которой ты до сих пор еще торчишь десятку баксов, — начал «лекцию» Сергей. — Ты знала, что может произойти, и между тем даже не подумала о своей лучшей подруге, которая выручала тебя не раз! И ты мне тут проповеди читаешь? — он поднял пистолет к лицу Янины и добавил:

— Тебе молиться надо Богу, что я два дня назад не порвал вас тут всех, веселившихся. Да-да, сидел здесь несколько часов под дверьми. Приехал решать тебя, Яна. И пожалел ухажера твоего и мать твою. Пожалел, понятно? Но не тебя. А потом решил, что хотя бы деньги свои заберу, которые тебе Маринка давала. Так что сиди ровно на попе и не журчи.

…Он стоял и смотрел в окно на облака. В душе было муторно, но тихо. Странная жалость ко всем участникам этой истории удивила Сергея. Парни уже отгрузились и уехали. Кира подошла к Сергею и сказала:

— Фрэнч, мою шубу, золото, «Шанель» и деньги, полторы тысячи рублей, с сумочкой и документами. Твои забрали.

— Да ты что? Чего сразу не сказала? — удивился Сергей, помня договор с парнями не брать личных вещей.

— Да только опомнилась, смотрю, а нету.

— Не гоняй, я всё верну, сегодня же.

Серега повернулся на пятках, зашел в комнату и кинул Янине:

— Не расслабляйся!

Он быстро доехал до парней в Текстильщики и отругал их. Собрав пакет с шубой, золотом и деньгами Донецкой, доехал до центра, оставил там машину у Телеграфа и поймал такси. Дав водителю адрес и сотню рублей, он сказал, передавая сумку:

— Подымись в квартиру и отдай лично в руки Кире, лады?

Удовлетворенный, Сергей поехал к Марине на Живописную.

Как он любил эту улицу! В ней, как и в названии, было что-то от детства. Конечный круг трамвайного депо, плавный поворот и желтое освещение. Сквозь густую листву проглядывали темные крыши пятиэтажек. Здесь пахло дождем и мечтами детства. Своя красивая девочка, полная независимость от всех, мужественные поступки…

Они шли вдоль канала по мокрой набережной.

— Так больше нельзя, Сереж. Я хочу быть нормальной мамой и… женой, — Маринка говорила тихо, но каждое ее слово обжигало.

Серега вздохнул и опустил плечи. Чувство к этой девочке уже почти смирило его. Сознание с душой не было согласно, но у них были разные доводы. Он помолчал с минуту, потом ответил:

— Мы уедем, ты родишь спокойно, я найду работу, и всё изменится.

— Где? В Голландии? Кем? — Маринка улыбнулась на миг, потом подняла свои огромные глаза на Сережку и добавила:

— Не работу надо менять… Себя…

— Да! — вылетело из уст Сергея. Комок подступил к горлу, глаза застила пленка слез. Это «да» на секунду выкинуло из души и разума все доводы «против». Сразу пришло такое облегчение, какое он испытал в храме на смотровой площадке.

Это «да» повернуло его судьбу, он почувствовал момент и запомнил его. Они прошли до шлюза, развернулись и, молча, обнявшись, пошли домой. Вода шептала про надежду.

Глава 10. Предчувствие

Игорь, прилетев, нашел девчонку Гарика. Она рассказала ему, что ребята затащили в машину какого-то спекулянта аппаратурой у комиссионки на Садово-Кудринской. Всю эту картину видела его жена, которая со страху обратилась в милицию. Их пытались «принять» на квартире у этого фарцовщика, куда они поехали за деньгами. Но парни смогли уйти через балкон на крышу и, через пару соседних подъездов, выскочили. Сейчас они отсиживаются на съемной даче.

— Скажи им, чтобы бросили машину, вытерли все отпечатки и сломали замки на двери и в зажигании. Если меня спросят, скажу, что угнали. И весь спрос. — Игорь уже знал, что в милицию ему придется идти самому.

Он приехал на заваленную желтым снегом Пушкинскую площадь. От метро пошел по бульвару к Петровке. Кругом пестрели какие-то пикеты смешных людей с плакатами на груди. Странные попы с крестами и двуперстиями напомнили ему картину про боярыню Морозову. Сквер гудел неопрятной жизнью. Дальше попадалась пьющая какую-то гадость из пластиковых бутылок маргинальная молодежь. Неопределенного возраста мужчины, что-то выкрикивающие в небольшие островки людей вокруг них, выглядели нелепо.

Что происходило вокруг — ему было совершенно не интересно. Перед отъездом он поговорил по телефону с отцом, объяснил ему ситуацию.

— Что с мамой? — спросил в конце разговора Игорь.

— Всё по-старому. Пьет… — тихо ответил батя.

Уже несколько лет мама уходила в запои, выпадая из семейных забот. Отец во всем винил себя, сестра отстранилась, выйдя замуж. А Игорь просто оплачивал наркологов, экстрасенсов и кодировки.

Подойдя к проходной, он вдохнул-выдохнул и сконцентрировался. Обратившись к дежурному, спокойно произнес:

— В отдел по тяжким, к начальнику, по делу на Кудринской, доложи.

Дежурный офицер внимательно вгляделся в Игоря, взял трубку телефона, набрал три цифры и сказал:

— Владимир Ильич, к вам, по разбою на Садовом… Есть!

— Документы? — спросил он Игоря. Тот достал паспорт, подал его на развороте.

Заполняя пропуск, лейтенант не повел и бровью, только отдавать не стал, а позвал сержанта и попросил его проводить «гражданина до 209-го кабинета». Ему же дежурный отдал и пропуск с паспортом Игоря. Стало ясно, что его уже «срисовали». «Ну, что ж, короче будет путь», улыбнулся про себя Игорь и пошел в левое крыло Большого здания вместе с не спускающим с него глаз сержантом — высоким белокурым здоровяком.

* * *

Цхай стоял у окна и курил. Совсем недавно, казалось, началась его служба на Петрах. И прошло уже более пятнадцати лет, как он встретился с еще более опасным противником, чем те, с кем он боролся.

Этот противник был он сам, точнее его всё возрастающая ненависть. К чему и кому — тут история умалчивала. Однако он чувствовал, что причина в том, что он не понимает главного в своей работе. Он потерял логическую нить того, как из нормальных советских пацанов вырастают искалеченные уроды, ломающие всё на своем пути. И это не давало ему возможности принять себя, свою ожесточенность, которую он воспитывал, думая, что она может принести мир туда, где кровь льется рекой, и вселить надежду там, где слезы остались единственным проявлением эмоций.

Недавно, при аресте одного подозреваемого, ему случилось того застрелить. Точнее, он мог бы этого и не делать, тот уже сам выстрелил себе в горло, но попал криво, и еще мог жить. Но когда Цхай увидел, что он сделал перед смертью с двумя другими людьми — своей гражданской женой — у нее было прострелено лицо навылет, и мастером, забитым в камин, — мгла накрыла ему душу, и он выстрелил этому Мансуру прямо в жадно хватающий воздух рот.

Так это было…

Стук в дверь отвлек его от тяжких раздумий. На пороге возник сержант с проходной, протянул пропуск и паспорт посетителя и, отойдя в сторону, пропустил молодого парня. Тот в нерешительности встал посреди кабинета и вопросительно посмотрел на Владимира Ильича. Цхай всмотрелся в него и пригласил присесть.

— Ну, чем обязан? — спросил Владимир Ильич. Он вспомнил фото из ориентировки. Но этот человек не был похож на представителя преступной группы. Не был он похож и на рэкетира. Спокойный взгляд голубых глаз, неторопливые жесты, скромная, но нездешняя одежда. Однако не так все было просто. Движения посетителя были точно выверены, за внешним спокойствием проглядывало напряженное внимание.

Незнакомец представился, и добавил:

— Я был в Сочи несколько дней назад, увидел сообщение о розыске, испугался и на перекладных добрался до Москвы. Машины у дома не оказалось — видимо, ее угнали. Подумав день, решил обратиться сразу к вам в отдел. В Дагомысе есть люди, официанты, консьержи, которые могут подтвердить мое присутствие там в течение нескольких дней. Я не знаю, что здесь произошло, но совершенно точно я был Сочи в это время, А потом… просто испугался, что разбираться не будут. Но вчера решил-таки прийти. У меня отпуск заканчивается, и меня ждут исследования в Берлине.

Парень говорил ровным тоном, внимательно смотря Цхаю прямо в глаза. Выражение лица было слегка виноватое.

— Что за исследования? — спросил Владимир Ильич, подумав про себя: «Под простака… такой…»

— Институт международных медицинских исследований в Западном Берлине проводит цикл работ по вживлению стволовых клеток от здоровых организмов больным. Инъекции проводятся на подопытных животных, результаты поразительные! — Игорь поймал волну воодушевления внутри и использовал ее на полную. Он мог говорить часами про то, что было мало знакомо другим людям.

— Понятно, — прервал его объяснение Цхай. Мы сейчас вот что сделаем. Вы пойдете в дежурку, там напишете заявление об угоне автомобиля и объяснение. Потом посидите там пару часов, пока мы всё тут проверим. Хорошо?

Парень согласно кивнул и поднялся. Игорь понимал, что основная часть пока закончена и немного расслабился. Цхай уловил это и, когда конвой увел его в дежурную часть, позвонил туда и попросил откатать пальцы и проверить на наличие совпадений за последний год. Потом он вызвал старшего опера отдела и дал ему задание заняться лично проверкой показаний этого странного посетителя. Ну не хотелось его отпускать просто так.

Буквально через двадцать минут выяснилось, что отпечаток большого пальца этого молодого человека на 56% совпадает с фрагментом отпечатка, найденного на старой австрийской винтовке для биатлона 1956-го года выпуска. Ее обнаружили во дворе дома на Соколе, на месте покушения на одного из люберецких авторитетов. Тогда неизвестный снайпер ночью расстрелял троих человек, причем бил прицельно по ногам и рукам, оставив всех в живых. И еще выяснилось, что персональное солдатское дело этого Воробьева Игоря закрыто КГБ. По каналам Минобороны стало известно, что тот проходил воинскую службу в Афганистане с 80-го по 81-й, а потом был комиссован по ранению. И всё. Потом институт, вечернее отделение, работа медбратом. После окончания института работа хирургом, потом Воронеж, заведующим отделением хирургии, кандидатская и Берлин. Всё вроде сходилось. Но этот отпечаток… Владимир Ильич знал, что бывших афганцев привлекали многие лидеры ОПГ для участия в «боевых действиях» в Москве, но этот парень со своей медицинской деятельностью не был похож на них. Тогда что?

Времени не хватало, чтобы выяснить. Он не мог его задерживать более двух часов. Идентификации отпечатка на 56% не хватало для задержания на трое суток, по закону.

Игорь сидел в дежурке уже пятый час. Тошнота от предчувствия неприятностей не отпускала. Волновало одно — Сочи или Сокол? По тому, как его переместили с лавки ожидания за решетку, он понял, что дело серьезное. Перспектива готовой рухнуть карьеры занимала его больше, чем возможные последствия. Это был бы удар по его самости, который тяжелее вынести, чем тюрьму. Он сидел, опустив голову, и считал варианты.

В это время в его сердце попыталось проникнуть сожаление о содеянном. Но помешали логические цепочки его нравственных определений. Он отключил сердце и в этот момент вспомнил, как, отбрасывая винтовку, уже был без перчаток. В животе похолодело, тошнота усилилась. Он сконцентрировался и остановил свой внутренний взгляд на этих трех секундах. Через какое-то время он ясно увидел, что не касался пальцами ложа, только, отбрасывая, слегка смазал по цевью большим пальцем. Тошнота стала проходить, когда хмурый опер повел его в 209-й кабинет.

Глава 11. Услышан!

Сергей через двадцать минут должен был пересечь границу СССР. Они сидели с Маринкой в зале ожидания Шереметьево-2. Рейс Москва — Амстердам был уже объявлен, и вот-вот должна была начаться регистрация. Документы на реального человека были сделаны в отделе кадров МИДа, служебный синий паспорт с визой лежал в нагрудном кармане. Марина вылетала по своему загранпаспорту, визу делали через других знакомых.

Вроде, все было спокойно и на душе и вокруг. Только звенело в ушах от напряжения. Когда объявили регистрацию, сидящие в зале засуетились. Встал и Сергей. Взяв чемодан и сумку, он направился к стойке. Внезапный шум привлек его внимание. Обернувшись назад, ко входу, Серега похолодел, и у него подогнулись коленки. Обходя его с трех сторон, стремительным шагом двигались оперативники в штатском, человек шесть. Он сразу узнал двоих из них. Это были «петровские», принимавшие его на «Рашке». Серега кинулся в туалет для персонала, он был сразу за их лавкой. Там он быстро достал паспорт, оторвал фотографию и, разорвав то и другое, спустил в унитаз. В этот момент дверь туалета вылетела, и он кубарем, под пинками оперативников, полетел носом по полу зала ожидания. Сквозь тревожные крики голландских туристов стрелой отчаяния сердце прожег крик Маринки:

— Не трогайте его!

Он поднял голову и увидел, как его девочка сумкой бьет по голове одного здорового дядю, а тот, выкручивая ей руку, бросает на пол. Серега, в последнем усилии, подкинул себя на ноги и головой бросился прямо в подбородок этому детине. Хрустнули кости, лязгнули зубы… Последнее, что он запомнил, — это полные горя глаза Маринки, смотрящие куда-то в сторону. Потом удар по голове, вспышка, и всё…

* * *

Пришел в себя он уже в камере предварительного следствия на Петровке 38. Тело болело, голова просто отсутствовала.

Сергей еще какое-то время не открывал глаза. Ему не хотелось встречаться с реальностью. При воспоминании о Маринке стало так больно, что он застонал. Рядом послышалось шевеление:

— Что, брат, плохо?

Разлепив глаза, Сергей увидел какого-то парня, склонившегося над ним. Зрение еще не давало стопроцентного результата, все было как в тумане. Он кивнул, встал и потихоньку пошел к двери, где обычно был рукомойник. Нащупав раковину, стал умываться.

— Тебя вчера привезли днем, всего ухайдаканного. Ты был без сознания. Вечером доктор приходил, промыл тебе раны, поставил укол, как бы отвечая на вопросы, говорил незнакомец.

— Ясно… — Серега повернулся лицом к говорившему и, вытирая лицо, всмотрелся в него. Что-то дернулось в горле, когда узнал его. Это был парень из фойе ресторана «Север». Тогда они чуть не схватились. Серега хотел поугодничать перед Арсением и наказать этого типа. Он видел, как тот «клеился» к его подруге. Тогда он встретил взгляд этого парня, и ему стало нехорошо. Как будто он знал его когда-то раньше, и какой-то животный страх остановил его. Тут и сам Арсений подошел. Потом, как слышал Сергей, Арсений со своими подручными разобрались с ним. Но вот они сейчас в одной камере, а те — остались инвалидами на всю жизнь, с раздробленными коленями и суставами рук. Он еще тогда думал, — кто это сделал; так это было вовремя.

Стало как-то легче. Адреналин от внезапного открытия ринулся в кровь, освобождая от боли и страха. Он криво улыбнулся и еще раз всмотрелся в этого пацана. Тот заметил интерес, но не повелся. Видно, лицо Сергея было так «изменено» внешними обстоятельствами, что его и мать родная не узнала бы.

— Ты за что здесь? — спросил Серега.

— Такие вопросы не задают.

— Да ну, не задают! Я же не спрашиваю, что ты сделал. Я спросил, за что задержали, что вменяют. А это разные вопросы, — Он спокойно присел на койку и похлопал по карманам. Сигарет не было.

Незнакомец выдержал паузу и сказал:

— Говорят, расстрелял кого-то с год назад. Каких-то «авторитетов» на Соколе. Я им говорю, что я вообще не из этого мира, я врач, кандидат наук. А они говорят, что отпечаток на 56% совпадает. Хрень, короче. Разберутся — выпустят.

У Сергея вновь возникло чувство, что он знает этого человека, знает давно, но как-то неуловимо. Появилось убеждение, что именно он и расстрелял Арсения с братвой, вместе с тем пришло восхищение, и сожаление к этому парню.

— А ты за что? — сосед уже спокойно смотрел на Серегу.

— Честно, брат, не знаю пока, за что именно, вновь сделал попытку улыбнуться Сергей.

— А… понятно.

Парень сник, как-то сжался и, подойдя к койке, прилег.

В этот момент пошло шевеление у дверей, разморозили один из замков, после открылась кормушка.

— На «Эс»! — Дежурный назвал первую букву фамилии Сергея. Он откликнулся.

— Слегка[3]!

Дверь открылась наполовину, и Серегу повели через коридоры ИВС в Главный корпус.

Перед кабинетом поставили лицом к стене, спросили разрешения и завели Сергея внутрь. За столом сидел незнакомый человек и что-то писал в протоколе.

* * *

Игорь остался один. Шли вторые сутки его задержания. Обвинения предъявлено не было, начальник отдела еще побеседовал с ним, прощупал что смог, но так и не определился. Это Игорь почувствовал — его неуверенность. Сейчас кривая его судьбы могла повернуть куда угодно. Он понимал, что по закону его не смогут арестовать, да и если арестуют — что толку. Ну, посидит он пару месяцев в Бутырке, ну, задержится он с приездом. Но следов-то он больше не оставлял, это он точно помнил. По винтовке его не определят, покупка была грамотной. Опознать его не смогут. Появился и ушел он по канализации, вошел в одном месте, на Песчаной, вышел в другом. Все, вроде, чисто.

Но внутри росло чувство тревоги. И он понял почему. Он не должен был брать оружие в руки, чтобы отомстить. Это было нарушение, но не уголовного закона, и даже не моральных принципов. Это было нарушение простой логики мыслящего человека. Чтобы поставить на место этих зарвавшихся «братанов», нужно было использовать другие методы, и не давать чувству мести такого простого выхода. И с «Арнольдом» в Сочи надо было по-другому. Хладнокровнее надо быть.

Его осознание себя в этом мире прояснилось. Он не какой-то там преступник. Он особенный. Единственное, что определяло его моральные принципы — это его понимание: как лучше для других. И он не может так рисковать. Вздохнув, он поднял глаза на закрашенное окно.

Там, в открытой форточке, он увидел краешек купола церкви и шпиль вместо креста. Тут же вспомнил, как однажды после госпиталя, испытывая жестокое уныние, он на рынке купил крестик с цепочкой и поехал в храм на Алексеевской, чтобы освятить его.

Был будний день, народу практически не было. Он попросил одну из служащих в храме старушек позвать батюшку. Тот вышел, молодой и серьезный, спросил, крещен ли Игорь. Он тогда, не моргнув глазом, солгал, что крещен. Батюшка ушел минут на десять в алтарь. Вернувшись, всмотрелся в Игоря, спросил имя и протянул крестик с цепочкой. Игорь поблагодарил, вышел из церкви и с облегчением надел его под рубашку. Ничего тогда не шевельнулось в душе, но он почувствовал себя более защищенным. Как будто что-то обязательное было выполнено.

Ночью того дня был сон. Он, еще маленький мальчик, идет по колено в грязи, в руках у него икона. Неожиданно его взгляд останавливается на фигуре строгого монаха, идущего по мостовой. Игорь бежит за ним, догоняет и протягивает ему икону, но монах молча, качая головой, заходит в какой-то дом и закрывает дверь.

Проснулся он весь мокрый от пота и слез.

Работая в больнице и учась в институте, он часто вспоминал этот сон. В голове появлялись мысли как-то изменить свой настрой жизни, что-то почитать, с кем-то поговорить. Каждые проявления ожесточенности или цинизма заставляли задумываться — что-то не так. Но он сам на всё находил ответы.

И вот сейчас, сидя на койке в камере, обратился к Богу, как он понимал Его. Он просил, чтобы Тот помог ему выйти отсюда, и обещал, что будет разбираться с собой. Говорил, что понимает, что именно нарушил. Понимает, что нельзя так жить дальше. И обещал измениться.

Первые несколько секунд после обращения он чувствовал скованность и неловкость. Там, на той стороне, как будто ждали от него еще чего-то. Он воспринял это по-своему, напряг тело и душу, искусственно сделав так, чтобы смысл просьбы занимал все его естество.

«Я буду искать путь к Тебе, я буду делать все правильно, только выпусти меня отсюда, дай вернуться!» Таков был общий смысл его обращения. Продержав себя в таком состоянии минут двадцать, Игорь в изнеможении лег на матрас и задремал.

Через полчаса звук лязгающих замков разбудил его.

— Воробьев! С вещами на выход!

Игорь спросонья не успел отреагировать. Только когда в дежурной части стал получать свои часы, шнурки, ремень и документы, понял — он услышан! Эта мысль захватила его целиком! Такого чувства радости он не испытывал с детства. Он был готов прыгать, петь, обнимать всех и вся.

Выскочив на улицу, он побежал к храму без креста. Оказавшись у входа, встал на колени и поклонился в землю. Прошептал: «Спасибо!», и понесся на Петровский бульвар.

Глава 12. Сами выбираем

– Итак, подытожим. — Следователь Киселев взглянул поверх очков на Сережку. — Янину Монк вы знаете, но никаких противоправных действий в отношении нее не совершали. Так?

Сергей сидел в кабинете следователя и смотрел в окно на летящие хмурые облака. Ему было стыло, но интересно.

— Гражданин следователь, поясняю еще раз. Согласно 51-й статье Конституции СССР, я отказываюсь давать какие-либо объяснения как подозреваемый. Как свидетель, могу показать, что с Монк знаком. И всё. Что еще? — Сергей улыбнулся и взглянул следователю в глаза.

«Машина для делопроизводства» — подумалось ему. Он улыбнулся. Киселев недоуменно приподнял бровки и потемнел лицом.

— Я предъявляю вам обвинение в совершении действий насильственного характера в отношении гражданки Монк и Рыбакова. Согласно показаниям потерпевших, ваши действия подпадают под статью 146-ю, часть вторую, 108-ю, часть первую и по предварительной части, 102-ю пункт «б», через 15-ю статью. Это значит, что вы обвиняетесь в разбойном нападении, совершенном группой лиц, нанесении телесных повреждений средней тяжести и попытке умышленного убийства. Учитывая ваши судимости за грабежи и образ жизни за последнее время, ближайшая перспектива провести лет десять в заключении более чем реальна.

Следователь выпрямился, его серые глаза поверх очков смотрели Сергею прямо в лоб.

— Товарищ следователь, вы не горячитесь. Это вступилась Наталья Александровна, адвокат Сергея, мощная женщина. — Кто-то совершил все эти ужасные вещи, но еще ничего не ясно. У следствия есть причины подозревать моего подзащитного, но основания мы просмотрим при ознакомлении. Как нам известно, обыск на квартире у Саулиной ничего не дал, свидетелей нет. О чем тут вообще говорится? Все шито белыми нитками, и ни один прокурор, если он в разуме, не даст продление санкции. Так что вы поработайте еще немного, там и будем разговаривать. Сергея куда, на Матроску? — Наталья Александровна встала, оперлась руками на стол следователя, почти нависнув над ним. Серега в этот момент вспомнил, как однажды его товарища задержали за драку в ресторане. Он перебил человек пять, и ни один из них, представителей кавказской группировки «наперсточников», не пришел подписывать заявление. Но Стаса держали в отделе на Войковской уже четвертые сутки. Наталья Александровна тогда сказала:

— Едем к прокурору!

Они приехали в местную прокуратуру. Эта огромная пожилая женщина, как вихрь, открыв коленом дверь к прокурору района, ворвалась в кабинет и, стуча по столу пухлой рукой, все пальцы которой были унизаны дорогущими антикварными кольцами, громко, но спокойно чеканила:

— Моя фамилия Еронина! Почему мой подзащитный сидит без всякого основания в отделе? Ни санкции, ни обвинения, ни заявлений! Вы что тут, с ума посходили?!

Прокурор, немолодой уже мужчина, оценив ситуацию, схватил телефонную трубку и, набирая номер, спросил у Сергея:

— Фамилия?

— Орлов! — ответила Наталья Александровна за него, взглядом показав Сергею на дверь.

Серега выскочил тогда из кабинета и рассмеялся. Это было невиданное зрелище. Стаса выпустили через 15 минут, они забрали его из отдела и увезли.

Сейчас Наталья Александровна, добродушно улыбнувшись следователю, отступила от его стола, подошла к окну и переспросила:

— Ну, так на Матроску?

— Нет, во второй, — ответил тот.

— Отлично, дадите десять минут? — игриво спросила она опять.

Следователь пожал плечами, собрал папки и встал:

— До свидания, у вас будет больше времени на Бутырке, сейчас придет выводной.

Киселев вышел из кабинета. Наталья Александровна, мигом достав из сумочки скрученные в трубочку деньги и записку, сунула их в руку Сергею и сказала негромко:

— Ничего не подписывай, ни на что не ведись. Маринка в больнице, ребенка сохранить не удалось.

Услышав шаги за полуоткрытой дверью, Бронина отошла к столу следователя и села. Зашел сержант, вывел Сергея и повел его в камеру. Пока они шли, Сергей размышлял об услышанном. «Ребенка сохранить не удалось». Ну, видно, так тому и быть. Он вздохнул, и через десять минут уже не вспоминал об этом. Его больше занимало, что у следствия есть на него, помимо показаний Яны и Вадика.

Вечером его доставили в переполненную Бутырку. После всех необходимых процедур, под утро, Серегу подняли в маломестную камеру, на «спец»[4]. В небольшой комнате было три железные койки, и сидело трое. Серега был четвертый. Он вошел, поздоровался и огляделся. К нему подошел небольшого роста чернявый парнишка, протянул руку, улыбнулся и сказал:

— Где-то виделись, привет, я Паша.

— Здорово, я — Фрэнч, — Серега шлепнул скрученный матрац на лавочку у стола и пожал руку.

— Фрэнч, говоришь?! — это с дальней, стоящей у окна, койки, произнесло зашевелившееся тело под простыней.

Серега всмотрелся и напрягся. Из-под простыни, спиной, появилась высокая, худая фигура арестанта. Она встала в тапочки и повернулась.

— Лёха! Шерхан! — Серегу от радости аж подкинуло. Это был его старый приятель по Люберцам. Во время конфликта со старшими он занял нейтральную позицию, а наедине сказал Сергею:

— Все правильно делаешь, мочить их надо всех! Только аккуратно!

Сейчас этот большой седой «бродяга» обнял Серегу и потащил его к столу.

— Пашка, заваривай! Лис, подымайся, «бродяга» заехал.

С боковой шконки[5] поднялся пожилой зэк со шрамом на подбородке, крепкими плечами и ухоженными пальцами. Светловолосый, без седины, гладко выбритый и опрятный, он был прямая противоположность Шерхану — небритому, с гривой волос и огромными пепельными усами. Лис встал, оправил майку, потом одеяло и тихо так, вкрадчивой походкой обойдя стол, подошел к Сергею и мягко пожал руку:

— Леня. Лис.

Они сидели и чаевничали. Вспоминали общих знакомых, смешные случаи. Шерхан был великолепным рассказчиком. Он являлся «без пяти минут уркой», как тогда говорили. Это значило, что «законники» большей частью принимали его за своего. Он сидел уже четыре раза, в разных управлениях, знал всю верхушку московского и зауральского «блаткомитета». Побывал и на крытой тюрьме, поучаствовал в бунтах и в голодовках. Сейчас он рассказывал, как их начали судить.

— Началось заседание. Когда нашего «папу» стали допрашивать на суде, он, ясно дело, им «дурака выставлять» начал. Тогда прокурор, молодой такой, не выдержал и закричал на «папу»: «Вы и ваши друзья бандиты убили одиннадцать человек! И вы тут цирк устраиваете!». На что «папа», спокойно так, поправляя очки, говорит прокурору: «Мои друзья бандиты? Это ваши, гражданин прокурор, друзья — бандиты! А мои друзья — книги!» И гордо так достает с лавки связку УК, УПК и копий выписок бюллетеней Верховного Суда.

Лис с Пашкой грохнули смехом, Серега заулыбался. Пашка взглянул на него, и, потрепав по плечу, участливо произнес:

— Не гоняй, Фрэнч, все образуется. У меня у самого такая жесть… Но ничего, прорвемся. Сами ведь всё выбираем.

Серега не был с этим согласен, но кивнул. Не могло его сердце принять, что он себе сам выстроил свое настоящее. Лис внимательно всмотрелся в Сергея и спросил:

— А что у них, кроме кассеты и показаний есть?

Кассету нашли при обыске у Марины на квартире. Маринка взяла ее еще за полгода до событий. Фильм назывался «Изо всех сил», они так и не посмотрели его. Но Яна признала кассету и вписала ее, «вспомнив», в список похищенных вещей. Это была уловка со стороны следствия. Янина мама подала заявление. Она имела серьезных покровителей на Петровке, поэтому вопросов к тому, что у них на квартире находились предметы высокого товарного спроса, и что наличие этого товара было признаком ведения спекуляций, не возникло. А разбой есть разбой. И еще Яна дала показания и про Олега Малаха. Якобы у нее находился какой-то приятель, фамилии которого она не знала и он, Фрэнч, его застрелил и увез. А это уже пахло убийством. Почему и возникла 102-я через пятнашку. И все понимали, что Малах, пока он в розыске, не придет. Хорошо еще, что Донецкая до приезда милиции свинтила, и Яне дала понять, что ее не было. Однако Янина мама настояла, чтобы Яна и Вадик сказали про нее, как про свидетеля, что они и сделали. И теперь вопрос времени и стойкости Донецкой. Но ни вещей, ни подельников не нашли, и, как надеялся Сергей, — и не найдут.

— Ничего. Меня же там вообще не было, улыбнулся Фрэнч.

— Ясно дело! — подхватил Шерхан.

Лис был интересный пассажир. В карты играл он мастерски, за руками было не уследить. Он был «полосатик» — особо опасный рецидивист. Шесть судимостей, 27 лет отсиженных — и все кражи. Сейчас парился за какой-то чемодан, как оказалось, с тряпьем. Объяснял: «Интуиция подвела. Вел этого лоха с Твери. В поезде видел, как лавэ он в чемодане гасил. Когда дернул его-таки, — мусора со всех сторон. Красиво сделали! он искренне восхищался. — Подсадной! Если я не смог определить, — никто не определил бы!»

Паша сидел за любовь. Так он сам считал. Последние несколько лет он, с группой товарищей и со своей любимой девушкой, «высоко-технически» отрабатывал квартиры торгашей. У них были разные устройства, позволяющие вскрывать практически любую квартиру. Накрыли их по несдержанности одного из подельников. Тот слишком рано начал продавать бриллианты с одной квартиры и не переплавил дорогущий ювелирный комплект с другой. Знал он только девушку Пашки.

Тот отходил в магазин и, возвращаясь, увидел «мусоров» в окне квартиры. План созрел моментально. В машине была сумка с альпинистским снаряжением. Он поднялся на крышу, подготовился и тихо спустился на соседний балкон. Потом, выбрав момент, перелез на свою лоджию и закинул в комнату свето-шумовую израильскую гранату. Воспользовавшись суматохой и беспомощностью обычных районных оперов, выхватил свою девушку и слился с ней по тросу на землю с пятого этажа. В этот момент подъехала вторая милицейская машина с сотрудниками «петров».

— А там волки крученные, сразу стволы со всех сторон: лежать, бояться! Ну, вот я здесь, а Машка в «кошкином доме».

Так они сидели, жалея друг друга и поддерживая, как могли. От Маринки не было ни слуху ни духу, Наталья Александровна приходила пару раз. Следствие зависло на неопределенное время, санкция заканчивалась, новостей не было никаких. Серега переживал, что Маринка молчит, но в то же время понимал, что так оно и лучше. Куда теперь выведет кривая его жизни, было неясно.

События и в стране, и в преступном мире могли пойти по самым неожиданным сценариям. Шатались все устои. Неопределенность читалась буквально во всем, даже в выражении лиц сотрудников тюрьмы.

Выяснив, что скоро Пасха, Серега нарисовал на листке картона православный витой крест, написал на нем «Христос Воскресе!» и повесил над столом. Его душа как будто чего-то ожидала. Но он ждал известий и свободы.

Глава 13. Будущее молчало

Игорь ехал в поезде Москва-Берлин. Друг за другом пробегали деревеньки, станции и проселки. Он отбрасывал от себя воспоминания, связанные с петровским ИВС, но произошедшее в камере не отпускало. Какое-то непонятное восторженное чувство. Он не пытался это проанализировать. Но то же чувство давало понять, что не так все просто: он не сможет, и уже вряд ли захочет выполнить обещание. Контроль за собой ушел давно, и его не вернуть.

Неожиданно, в череде обрывков воспоминаний, выплыл один день. Точнее, одна ночь. Это было еще года полтора назад. Он наслушался в ночном клубе «Солярис» рассказов проституток о том, что в окрестностях гостиницы «Космос» действует какой-то маньяк. Пару дней спустя, Игорь, в отвратительном настроении, возвращался домой. Дело было часа в четыре утра. Проезжая по проспекту Мира, уже перед самым поворотом на Садовое Игорь обратил внимание на странную фигуру мужчины в пальто. Странность была в том, как этот персонаж двигался, оглядывался. Движения были вкрадчивыми, походка семенящая. Но в них чувствовалась какаято сила. Когда машина Игоря поравнялась с ним, он дернулся вперед, потом встал, потом опять пошел, но уже быстрым шагом, и резко повернул в пролет между домами. Игоря как что-то пробило. «Это он!» — всплыло в его разгоряченном алкоголем мозгу. Сомнение пыталось поспорить с этим утверждением, но Игорь вмешался в этот спор, дернув автомобиль на ручник и заглушив двигатель. Под сиденьем у него лежал самодельный меч, выполненный из тракторной рессоры, подарок одного из больных. Он выхватил его и, заведя руку за спину, побежал за прохожим.

Забегая во двор, он увидел знакомую фигуру, поворачивающую за угол внутреннего дома. Мужчина обернулся на звук шагов, блеснув очками, и среагировал на меч в руках Игоря неожиданно. Он остановился и заулыбался. Искренне удивившись, Игорь стал обходить его с левой стороны. Незнакомец распрямился, снял очки. Продолжая спокойно улыбаться, смотрел на Игоря в упор.

— Мы знакомы? — хриплый и грубый голос незнакомца контрастировал с его внешностью. Игорь понял, что его насторожило в этом человеке. Несоответствие между походкой и манерой держаться. Его движения на улице были похожи на то, как тигр пытается сыграть в барашка.

В этот момент сзади Игоря послышались быстрые шаги нескольких человек. Двор осветился бликами от приближающихся фонарей, и Игорь заметил, как в темноте проулка заблестели кокарды фуражек. Он молниеносным движением бросил меч в кучу какого-то тряпья и двумя прыжками бросился в щель между домами. Обогнув, как спринтер, дом с другого торца, выбежал к машине. Завел, рванул с места. Поворачивая на Садовое кольцо, оглянулся. Желтый милицейский уазик так и стоял напротив проходного двора. Больше никого не было видно.

Сейчас он вспоминал этот случай и опять силился понять, кто же перед ним стоял в ту осеннюю ночь в переулке на проспекте Мира. Это отвлекло его. Осознание необычности ситуации успокоило совесть. Ее голос опять смолк.

Поезд подъехал к какому-то приграничному городку. Шел дождь и прятал все погрешности ландшафта. Все как будто было на своих местах. И шпиль старинной башни, и черные блестящие скаты ангаров, и кучи отходов. Но что-то не давало покоя, как будто чего-то не хватало в этом пейзаже.

* * *

Шум ночного города, доносившегося с Бутырского вала, стихал. Ночная жизнь тюрьмы, после «прохождения главной дороги»[6] с общего корпуса, тоже входила в дрему, нарушаемую редкими вскриками «дорожников»[7] — «дома!», «расход!», «побежали!». После насыщенного дня — вызывали на допрос Пашку и Лиса, принесли передачку Шерхану — все дремали. Серега дежурил на «дороге», и его задача была заморозить ее после двух ночи, перед прохождением патруля контролеров. Он читал какой-то исторический авантюрный роман, но если бы его кто-то спросил о содержании предыдущих глав, он бы не смог ответить.

Домаявшись до двух, он снял «дорогу» — веревку, сплетенную из носков с куском кирпича на конце, упаковал ее в матрац. Растянувшись во весь рост, расслабился и, в изнеможении от мыслей и напряжения, заснул за три минуты.

Он видел сон. Голубое, в белых сполохах, небо раскинулось над ним. Они с отцом лежали на стоге сена. В Туристе, на даче, было огромное поле, где в августе собирали кормовую рожь. Отец рассказывал что-то увлекательное. Он всегда умел заинтересовать любой мелочью. Сережка слушал взапой. Необыкновенное спокойствие и тепло было разлито по всему пространству сна. Но тут неожиданная тень налетела на всю картинку, и Сергей сквозь сон услышал какой-то хлесткий шум за окном. Он открыл глаза и всмотрелся в решку. Там билась птица. Голубь, зацепившийся за обрывки старых «дорог», не мог оторваться от внешнего подоконника окна. Когда Сергей встал, голубь уже отцепился и кинулся в темноту неба.

Сережку не оставляли остатки сна, они еще жили в нем ощущением потерянного рая. Начиналось то, чего он больше всего боялся в тюрьме. Боялся и хотел. Тишина чувств, с редкими и мучительными всполохами воспоминаний.

Сквозь разогнутые «реснички»[8] Сергей всматривался в фиолетовую тьму. Несколько мерцающих звезд подчеркивали беспроглядность неба. Оно молчало. Молчало и будущее…

Пахнуло с кухни. Запах кислых щей и свежего хлеба принес воспоминания о даче. Душа засаднила. Небо стало сереть, и город начал просыпаться. Вдалеке послышался звон трамвая. Во внутреннем дворе заходила «подрабочка» с бачками завтрака. «Город, перемалывающий судьбы», — подумалось Сергею. Стало невыносимо, он вздохнул со стоном.

Так прошло несколько месяцев. Санкцию на арест продлили. Совершенно случайно один из подельников Сергея попался на драке. Когда пришли к нему домой, там обнаружили целый склад краденых вещей, в том числе и с квартиры Янины. На него поднажали, и он дал все показания. Странно, но Сергей испытывал к нему противоречивые чувства. Это была смесь досады и благодарности. Кира Донецкая, вынуждаемая мамой Яны, дала-таки показания, и даже на очной ставке их подтвердила,

Пашку, непонятно как, освободили. То ли денег взяли, то ли он какую-то схему с операми запустил. Он появился у адвоката Сереги, передал денег и записку, что сейчас займется освобождением своей Машки, потом найдет Маринку. Через пару недель после этого, ночью, Серега услышал с крыши жилой пятиэтажки вызов номера их камеры. Кричал Пашка. Все метнулись к решке, и Шерхан просигнализировал зажигалкой.

— Фрэнч, тут к тебе пришли! — продолжал сеанс связи Пашка. Серега всмотрелся, на крыше вспыхнул фонарь. Его луч скудно осветил очертания небольшой фигурки в светлом плаще. Сергей не верил своим глазам. Это была Марина.

— Сережа, ты меня слышишь?! — звонкий голосок разрезал душу пополам.

— Да! — ответил Серега. Лис встал на тормоза[9], вслушиваясь в коридор. Шерхан загородил широкой спиной смотровое окошко в двери.

— Я люблю тебя! — продолжал рассекать небо голос Маринки. — Слышишь?!

— Да! — ответил Сергей.

— Фрэнч, мы пошли, завтра встречай! — это Пашка закончил сеанс.

— Понял! — ответил Серега и спрыгнул с подоконника. Чувство удовлетворения обострило страхи и ощущение беззащитности. Гнев на Донецкую, подельника и следователя выбросил адреналин в кровь, и Сергей вновь почувствовал себя «на коне».

«Надо написать Расписному. Одних показаний Донецкой и Груни на меня будет недостаточно. В суде всё затрещит, и дело зависнет. А Маринка… Пусть живет своей жизнью, меня ее чувства делают слабым. А тут в тюрьме дела зреют», это был общий ход размышлений Сергея.

Он сел и написал два письма. Одно — Маринке, чтобы не ждала, а определяла свою дальнейшую жизнь, как считает нужным. И Паше, чтоб нашел выходы на Расписного и рассказал ему, что Серега мстил Яне за предательство и не знал, что ущерб понесла ее мама. Добавил, что готов будет возместить этой, известной в определенных кругах, женщине все потери. «Попроси Роспися поговорить с мамой Янины, они же там, в Берлине, крутятся вместе. Чтобы заявление на разбой забрала и дала показания, что было простое самоуправное получение долга. Им же все равно ни хрена за это не будет, они недосягаемы, скоро гражданство получат», — так писал он Пашке.

Пашка передал все письма по назначению. На первое был ответ в виде ночного прихода Марины на крышу и криков, типа «чтобы никогда больше ей не писал и забыл ее!». Это было нормально. Расписной ответил позже, обещал поговорить с мамой Янины и предупредил Сергея, что скоро придут люди с информацией о том, что происходит в Москве, и надо будет начать «некоторое движение».

Спустя еще пару недель Серегу с Лисом и Шерханом перевели на общий корпус. Они зашли в камеру, где на тридцати посадочных местах размещались человек пятьдесят. Камера была небольшая, но с высоким потолком. Шконки стояли в два ряда, в конце каждого ряда, несмотря на тесноту, было по два свободных нижних места.

— Это для бродяг! — прокомментировал Шерхан. — Располагайтесь.

— Братва, смотрящий где? — спросил у настороженных мужиков Лис.

От стола подошел к ним небольшого роста крепкий татарин.

— Шамиль меня зовут. Я тут смотрю.

Татарин глядел Шерхану прямо в глаза. Это ему не понравилось.

— Где общак? — коротко и зло бросил он. Сергей почувствовал звенящие нотки и заметил, как к Шамилю подтягиваются еще трое людей: пара заросших бородатых кавказцев и молодой дылда в спортивном костюме, с огромными кулаками. Лис и Шерхан тоже оценили обстановку, встали у окна, по сторонам от стола.

— Общак — где надо, и у кого надо! — твердо сказал Шамиль.

— Ви кто такой?! — почти с визгом начал один из кавказцев. Обойдя Шамиля, он двинулся на Шерхана.

— Может, объявишься, бродяга? — Шамиль попридержал его за локоть.

— Я Шерхан, — с достоинством произнес Лёха.

Шамиля и людей вокруг передернуло. Камера сразу загудела, со шконок потянулись мужики. Кто-то стал варить чай, другие полезли за угощением.

Шамиль стоял бледный, но держался без подобострастия. Два кавказца вместе с дылдой, оказавшимся белорусом, куда-то вообще пропали. Серега видел, как они залезли в задрапированное одеялами место внизу, в середине одного ряда шконок.

— Так что ж вы сразу-то не сказали? — мялся, тусуя чифир, Шамиль.

Мужики наварили литра три, отовсюду натаскали карамелек. Авторитет и слава Шерхана были велики, это было видно. Со всех сторон сыпались вопросы и реплики: «Лёх, а помнишь в Иркутске на десятке кипиш? Я там в третьем отряде был рядом с урками!», «Лёх, Лёх! А здесьто что будет? Мусора вконец оборзели, даже горячее раз в три дня!», «Скажи, бродяга, че с дачками и свиданками-то? По быту урвать бы послабление!»

Шерхан с Лисом спокойно отвечали на все вопросы, вспоминали случаи, подтверждали надежды. Серега смотрел, как один из вылезших из своего шатра кавказцев прибился ко всем. Большой белорус тоже вылез из норы, но сидел поодаль. Серега подошел к нему и спросил:

— А где этот ваш «интересующийся»?

Тот заискивающе показал взглядом на умывальник. Там стояла очередь из людей. Среди них возвышался бородатый. Серега подошел к нему и сказал:

— Ты в следующий раз головой думай, прежде чем рот открывать. Понял?

Высокий зыркнул на него и бросил:

— Ти кто такой указивать мене?

Серега с разворота ударил его, и тот обмяк. Сергей повернулся и направился было к решке, но, скорее почувствовал, нежели услышал сзади шевеление. Круто обернувшись, он увидел летящего на него с заточкой окровавленного горца. Нырнув под его правую руку, Серега обхватил тело сзади, ударил головой в затылок, и, перехватив его за горло, придавил. Горец что-то хрипел, бился и извивался, как большая рыба. Сергей еще раз ухнул ему в темя и рывком бросил тело в тормоза. Глухой удар, хруст и неожиданная тишина…

Серега подобрал заточку, подошел к «дальняку», бросил самодельный нож в унитаз и сказал в камеру:

— У кого заточку увижу — руки сломаю. Два ножа хлебных на камеру — у принимающих баланду. И уберите от дверей эту дрянь.

Глава 14. Боль возвращается

Засыпанный снегом немецкий городок тихо жил своей жизнью. Спокойный ход событий вызывал у Игоря раздражение. Он не выезжал из предместья Берлина ни на выходные, ни в отпуск. Засиживался вечерами в лаборатории. В свободные дни гулял по городку, сидел в кафешках. На работе все было до скуки хорошо. Исследования шли полным ходом. Один из немецких концернов уже приступил к производству пробной партии материала для клинических исследований. Вся группа получила солидные премии и была распущена на два месяца. Профессор дал Игорю три недели отдыха, и он благополучно стал пить.

Боль возвращалась… Неудовлетворенные амбиции роптали, как старые злые собаки. Игорь видел себя то великим ученым, то богатым практикующим врачом. Действительность унижала его. Он не понимал, что боль от нереализованных, раздутых амбиций заслоняла от него реальность. Да еще и обещание, данное Богу, ныло в душе как сквозная рана. Когда он выпивал поллитра виски, или мог убедить кого-то в своей исключительности, боль умолкала ненадолго. Еще она стихала, когда Игорь пересчитывал собранные деньги, или получал похвалу от руководства, с намеком на его перспективность. Иногда наблюдать за собой со стороны ему было тошно.

Однажды утром он зашел в русскую парикмахерскую. Там работала девушка из Москвы. Наташа… Это была смесь полной бесшабашности с чуткостью к бедам других людей. Огромные, почти сиреневые глаза, иссиня черные волосы и ладная фигура — Наташа в одночасье завоевала сердце Игоря. Девушка была классным, когда-то известным в Москве мастером. Ее друзья, обосновавшиеся в Западном Берлине еще в восьмидесятых, помогли ей приехать сюда и найти хорошую работу у немца, владельца сети парикмахерских. Общительная и легко обучаемая, она быстро освоилась и приобрела популярность не только у русскоязычного населения, но и у местных.

Просиживая с нею вечера в одном из русских баров, он переставал переживать по поводу своей никчемности. Эта девушка умела дать почувствовать себя настоящим мужчиной. Он что-то плел ей про свое «героическое» прошлое в Афгане, криминальные постановки с наркотиками в России и серьезные открытия в медицине сейчас. С ней он был «на коне». Наконец-то можно было не беспокоиться насчет настоящего и будущего. Оно было у него в руках, когда он говорил про него.

В один из вечеров он сидел в теплой мансарде Наташкиной квартиры. Точнее, это было полдома на окраине маленького городка под Берлином. Окна выходили в заснеженный сад. Наташка что-то готовила на первом этаже, Игорь всматривался в причудливый поворот дороги за садом, освещенный мерцающими желтыми фонарями. Сумерки только начались. Светло-сиреневый, местами сероватый снег уютно лежал на крыше сарайчика, верхушках деревьев. Блики дорожного освещения создавали эффект театральной подсветки, и было такое чувство, что сейчас что-то начнется. У Игоря захватило дух от умиления. «Бог… — вдруг прозвучало внутри, — Он всё это дал». Мысль прошла, оставив след тепла и умиротворения. Игорь был изумлен.

Но потом пришла тревога. В установившуюся тишину ринулись разные обрывки мыслей, и что-то в душе зашевелилось. Произвольно Игорь начал принимать мысли о своей вине перед Богом. Это дало привычный ритм контроля за происходящим. Но и разрушило остатки покоя. Он накатил двести «Чивас Ригал», и всё стало хорошо. А ночью был сон.

Он стоял посреди вспаханного поля. Оно было совершенно пустым. Жирная земля лоснилась и парила. Она ждала. Он сеял здесь, и прошло немало времени. Но не взошло даже сорняка. В звенящей тишине мысли были особенно четкими. Это был ропот на Бога. Душа протестовала против этого бесплодия, она обвиняла кого угодно, ведь она же трудилась и верила! Но ни одного всхода… Отчаяние смешивалось со злостью, злость рождала безысходность, и на горизонте появилось безверие…

Неожиданно в этом сумраке прозвучала иная мысль. Вмешательство ее было резким, но последствия благотворными — разум принял ее и согласился. Но душа не приняла… — «Вся почва и семена отравлены!»

— Чем же? — спросила душа.

— Тобой, — ответила мысль.

* * *

«Движение» началось. Переделка сфер влияния и захват новых позиций захлестнули весь финансовый мир России, все его срезы. Часть некогда относительно единого «блаткомитета» увидела, что власть уходит из рук. С приездом в Москву огромного количества «гастрольных коллективов» и переводом на ключевые должности в Московское и Федеральное Управление уголовного розыска руководителей ОВД из разных частей России, начиная с Кемерово и Кургана, кончая Хабаровском и Дальним Востоком, ситуация стала быстро меняться. Вместе с властью уходила и земля из-под ног. Начались первые прямые и открытые противостояния, жестокие публичные убийства.

В московских тюрьмах сидело втрое больше, чем они могли вместить. Подавляющее число заключенных находились там по обвинению в тяжких преступлениях и, так или иначе, относились к преступным группировкам. Следственные управления буксовали, суды откладывались из месяца в месяц. Не хватало продовольствия, медикаментов, самого необходимого.

Тюрьмы — это целые коммунальные хозяйства, и за каждой из них в неразберихе перестройки государственных и муниципальных отношений числились огромные долги. Офицеры и сотрудники не получали зарплаты месяцами, учреждения сутками стояли без горячего питания. Начались стихийные бунты и голодовки, попытки побегов и провокации.

Движение по сплочению московских организованных преступных групп вокруг нескольких воров в законе и лидеров некоторых группировок возникло не на национальной почве. Однако быстро превратилось в противостояние русской части преступников с кавказцами.

Прошло несколько недель после заезда Сергея в общую камеру. Шерхан приносил противоречивые сведения и «ксивы» от московских воров. На свободе началась деятельность по улучшению условий содержания. Группа депутатов создала комиссию по подготовке нового законопроекта, существенно облегчающего быт подследственных и осужденных. Для ускорения принятия этого закона по всем тюрьмам были организованны голодовки. На Бутырке отказались принимать даже передачки. По тюремным «дорогам» ходили призывы «стоять до конца». Со стороны официальной верхушки криминалитета не было точных указаний. Несмотря на то, что степень доверия Сереге со стороны Шерхана была велика, кроме слов: «Всё правильно делаем!» и загадочных улыбок, от него нельзя было ничего добиться.

Когда законопроект был принят, в учреждения хлынули телевизоры, вентиляторы и расширенные передачки с небывалым ассортиментом. Быстро организовались магазины-ларьки, где можно было покупать на неограниченную сумму практически весь продовольственный и бытовой ряд. Прогулки удлинились до двух часов, мгновенно появились деньги на счетах тюрем, и начался быстрый ремонт свободных помещений. Буквально в одночасье по коридорам тюрем пошли православные священники, протестантские миссионеры и разного рода комиссии.

Люди в камерах поуспокоились, быт устраивал основной костяк арестантов — лидеров группировок и их приближенных. В камеру Сергея стекалось огромное количество сигарет, чая и денег на общак. Шерхан поставил смотреть за всем этим бывалого паренька с Урала по кличке Фашист.

— Тебе, Фрэнч, это не надо. Смотрящий за общаком сейчас как торпеда. Только не знаешь, где рванет. Нам с тобой другие дела предстоят, поважнее.

Лис обыгрывал полкамеры, вечерами смешно «рамсил»[10] со своими «полосатиками»[11], которых на строгом было немало. Серега занимался спортом, бил в лапу, читал всякую всячину и скучал. Первое время отвлекал телевизор, потом приелся и он, тем более, что старики-разбойники, как он шутливо называл особо опасных рецидивистов в возрасте за пятьдесят, кроме новостей и мультиков не хотели смотреть ничего.

Однажды Шерхан подозвал его ночью и шепотом предупредил:

— Я завтра на «шестой коридор» уезжаю. Там Сибиряк, Завадский и Боря Ястреб меня ждут. Кое-кто с воли прийти должен. От Роспися тебе, кстати, привет. Передает, чтоб держался, все разрулят по «делюге». К тебе малый заедет, Алекс. Подтяни его, и ждите.

— Чего ждать-то?

— Ксиву пришлю. По «хачам» сейчас конкретное решение будет. Собирай бойцов вокруг, общайся со смотрящими за камерами. Фашист тебе подскажет, кто с нами.

Сергей с головой окунулся в решение этих вопросов. Отписав по списку Фашиста в несколько десятков камер, он заручился поддержкой у большей части смотрящих. Они все его знали, кто с рекомендаций Шерхана, кто по свободе. Многие из них заезжали к нему на выходные. Серега с Лисом и Фашистом встречали пацанов, обсуждали сплетни с воли и вопросы по положению в камерах.

А в камерах зрело напряжение. Там, где кавказцев было вровень с русскими или меньше, — было спокойно. Во всяком случае, если в камере сидели сильные пацаны. Многие из горцев давно жили в Москве, знали и признавали местные воровские понятия и блатные обычаи. Большинство из них близко и дружески общались с московской братвой, были в «семье» со смотрящими. Здесь практически не возникало проблем. Неприятности начинались там, где сбивались в стаю гастролеры, нахватавшиеся верхушек понятий, и куда заезжали представители «новых», в основном, молодых грузинских воров, не признающие никаких авторитетов и тянувшие одеяло на себя. В таких камерах возникали драки и беспредел, отъем продуктов, денег и чая с сигаретами. Мужики писали оттуда каждый день, просили о помощи. Оперотдел не пускал туда никого из пацанов, боясь крови. Проблема была еще и в том, что здраво рассуждающих смотрящих за камерами было не так много. А тех, кто мог построить вокруг себя братву, — и того меньше.

Беспредельщиков отлавливали на сборке[12], куда выводили для подготовки поездки на суд. Иногда особо оголтелых переводили в камеры с сильным коллективом пацанов, и там с них спрашивали не по-детски.

Утром одного дня в камеру к Сергею закинули сразу семь таких «уйгуров», как он сам их называл. Они сразу подкатили к семье грузин из восьми человек, половина которых прибилась к ним, половина сохранила нейтралитет. Началось все с мелочи. Нагнав самогона из бражки, они праздновали встречу. Кто-то из мужиков сделал им замечание, чтоб вели себя потише. Пьяные облаяли его. Серега с Фашистом переглянулись, улыбнулись и, перебинтовав запястья, полезли из своего прохода. Сзади нарисовались Лис, Комар и гостивший у них Алекс.

— Это… Зима-лето… Бродяги, вы бы повежливей себя вели, что ли… В гостях ведь, — начал Фашист.

Серега оглянулся вокруг и сделал мужикам знак глазами, чтоб расступились с прохода. Один из грузин, самый горластый, худой, с длинными жилистыми руками, ростом метра под два, стал спокойно вылезать из своего прохода. Остальная группа его сородичей полезла, как тараканы, с нижних шконок. Но Серега не успел моргнуть глазом, как с верхних нар на вылезающих грузин посыпался град ударов палками от швабр, мисками, чайниками. Мужики били с остервенением. Длинного завалили сразу, остальным не дали даже вылезти с нижних нар. Только один из них, чудом пролетев через полкамеры к тормозам, упал там, обливаясь кровью. Серега с парнями начали унимать мужиков. Это им удалось не сразу, в итоге трое потерпевших оказались без сознания, остальные пять восставших сидели у «дальняка», обняв голову руками и тихо завывая. Вся камера была в крови, каше и щах.

— Картина Репина, — сказал Лис, с улыбкой оглядывая мужиков. Те уже отошли, кто-то смачивал тряпки и подавал горцам, кто-то замывал кровь. Несколько человек копошились у потерявших сознание, приводя их в чувство.

Утром вся семья грузин снялась на проверке. Корпусные пытались загнать их в камеру дубинками, но те легли прямо в коридоре и стали орать. Серега понял, что без последствий это не останется.

В обед его вызвали «слегка». Длинными тусклыми коридорами провели в оперотдел, где заперли в сидячем стакане-боксике и продержали с час. Потом вывели из стакана и завели в просторный кабинет начальника оперотдела, где за столом сидел моложавый капитан, гладковыбритый, свежий и улыбчивый.

— Ну, привет, бродяга, присаживайся. Чай будешь? — капитан встал и, подойдя к столику с посудой, вопросительно взглянул на Сергея.

Глава 15. Встреча

Этот офицер производил впечатление хорошо воспитанного человека. Поведение, как и выражение его лица были настолько естественны, что сразу располагали.

— Не откажусь, — улыбнулся в ответ Сергей.

— А может, по пятьдесят? — видя его нерешительность, офицер полез в сейф. Достав оттуда сверток и конверт с письмом, положил на стол.

— Читай.

Это были письма от Паши и Роспися. Пашка писал о том, что Юрий Николаевич, так звали капитана, — старый друг его отца, надежнейший человек. И что Сергей может ему полностью доверять. Ну и делился новостями: Марина стала жить с каким-то Фролом, тот расстрелял в Балашихе несколько воров, и когда приехали ему мстить, чуть не убили Маринку. Чудом спаслась. Сейчас она живет с каким-то кемеровским банкиром, лидером серьезной ОПГ. От Роспися были пять строк. «По твоему делу всё решим, но не сразу. По движению — держись Шерхана, Сибиряка и Завадского. Среди «цветных» — разногласия, будь осторожен. Бывай».

Дочитав записку от Расписного, Сергей вопросительно взглянул на Юрия Николаевича. Тот кивнул и подтвердил:

— Я читал. Новый зам по режиму хочет, чтобы всё было по закону. Более того, он опирается на старые совдеповские принципы: «стравливай и управляй». К сожалению, он не понимает, что начнется большая кровь. Наша задача этого не допустить.

В свертке были пара тысяч долларов, брикет марихуаны и две шоколадки «Тоблерон».

«Мои любимые», — улыбнулся про себя Серега.

— Ну, за знакомство? — капитан налил по полстакана коньяка. Они выпили, выдохнули и уставились друг на друга.

— Слушай, Серег, — начал Юра, — у вас в хате ЧП. Мы должны отреагировать. Фашиста сажать в карцер не будем, кто-то должен рулить общаком. Реальная власть на крыле у тебя. Это все знают. Вот тебя и закроем суток на десять, ты уж не обессудь. Ставь кого-то на «рамсы» по камерам. Деньги и траву пока оставь, отсидишь, побудешь несколько дней на крыле, заберешь и поедешь к Шерхану и Сибиряку на «спец». Тебя там ждут. Лады?

Пока Сергей сидел в карцере, закончился Советский Союз. Это мало его беспокоило, он понимал, что жизнь не изменится быстро, но то, что начало происходить в стране, — радовало. Исчезло давление идеологии, и это значило, что и ему будет легче осуществлять свои устремления. Ностальгия по спокойной жизни прошла. Даже в карцере, находясь десять суток наедине с собой, он испытывал только скуку. От нечего делать, ночами, общался с соседом через стенку. Двери были рядом, после отбоя надзиратели уходили пить на сборку, и в коридоре никого не оставалось. Они разговаривали ночи напролет.

Это был странный сосед. Он объявился родным братом известного вора. Сам сидел в одиночке, якобы за попытки создать «воровской ход» на «спецу». Обвиняли его в разбое и убийстве. Бывал в различных управлениях, знал «людей». Все вроде как сходилось, но…

Вот это «но» и не давало Сергею покоя. Что-то в нем было не так, он это чувствовал. И в тоне голоса, и в том, как этот Саша строил фразы, и в самой энергетике. После двадцати двух в Пугачевской Башне устанавливалась тишина, и они вызывали друг друга к двери и начинали разговор. Сергей всегда чувствовал при этом какое-то напряжение, сродни страху. Когда закончились десять суток, он, выйдя в коридор, попросил корпусного передать бедолаге из соседней камеры комплект теплого белья, так и не использованного Сергеем, и маленький алюминиевый образок Божией Матери, которые в изобилии раздавали по камерам. Дежурный был знакомый. Оглянувшись, он приоткрыл створку кормушки и отошел чуть в сторону. В окошке Сергей увидел смуглое, худое лицо, скулы, обтянутые щетиной, и черные немигающие глаза…

Что-то екнуло в животе, стало неприятно от его заискивающей улыбки. Хриплый низкий голос произнес: «Спасибо, братан!». Кормушка захлопнулась, но Сергей еще до родной камеры нес впечатление чего-то тяжелого от встречи с лицом этого соседа.

Спустя пару дней, после встречи с начальником оперотдела, он узнал, что это известный маньяк. Его искали пару лет. В период с 1989-го по 1991-й год он успел убить четырнадцать человек. Охотился он на людей в районе Сокольнического парка, проспекта Мира и гостиницы «Космос». Признался в совершении девяти убийств и сам показывал места захоронения трупов, ранее не известных следствию.

* * *

Сергей побывал в гостях у Сибиряка и Лени Завадского. Шерхана уже осудили на четырнадцать лет, и он уехал за Урал, временно отключившись от движения. Сибиряк с Завадским тепло приняли молодого начинающего и несколько дней просто выясняли его взгляды, изредка задавая вопросы. Сергей выдавал «на гора» причудливую смесь из блатных понятий и «общечеловеческих ценностей» типа: «надо думать о людях, об арестантах и прочее…» Однажды Сибирь сказал ему:

— Слушай, Фрэнч, это все понятно. Но если что коснется, ты с кем? И как далеко можешь пойти?

Леня Завадский, пожилой авторитетнейший «катала»[13] союзного уровня, уютно расположивший свой большой живот и бороду на узенькой лавочке у стола, с интересом стал приглядываться к пацану. Сибиряк, улыбаясь, смотрел прямо в глаза Фрэнчу, нависнув на него своей огромной накачанной фигурой.

Серега сглотнул от волнения и, не зная, что ответить, произнес тихо:

— Честно — не знаю. Я с правдой, а пойти… можно и до конца.

— А как сказал! — старый арестант Коля Ботинок, близкий друг Завадского, подошел к Сереге и приобнял его. — Ты конкретный злыдень, лупишь налево и направо, грузин так отделал, что двое в больничке до сих пор. А что ты в Москве чехам устроил? Тебя же потом под-Люберец и все «вайнахи» искали? «За правду!» Правда у каждого своя!

— Ну, так я про то и говорю! Вы скажите, что и как, будем решать как надо! — ожил Серега. Завадский задумчиво смотрел на него.

— Сибирь! А ведь он такой же скользкий, как и ты!

Сибиряк обнял Фрэнча с другой стороны и сказал Лене в ответ:

— А как с вами, стариками, по-другому? Только обернись!

Так и сидели они с месяц, пикируясь и выясняя, кто куда может пойти. Правда была в том, и Серега это почувствовал, что никто из них не знал до конца, что может выйти. Была идея объявить, что группа русских воров призывает московскую братву, вне зависимости от национальности, объединиться под одно, русское, или московское, крыло. Задача была отстранить грузинских, армянских, татарских и всех других воров и авторитетов, не живших в Москве, от влияния, сначала на тюрьмы, потом и на криминальную политику в регионе. Проблема была еще и в том, что никто до конца не знал, кто, кроме пяти-шести воров, прибьется к этой идее. А заработанный авторитет не хотелось терять в одночасье. Нужны были молодые дерзкие парни, готовые на всё ради возможности заработать себе имя и войти в число «братьев».

Серега явно не был одним из таких, и он это знал. Понял это и Завадский. Однажды, играя в нарды, он начал спрашивать Серегу о родителях, из какой он семьи, какое было детство. Серега более-менее искренне рассказал ему, что его детство прошло в склейке макетов красивых зданий в Центральном Доме архитектора, в умении писать сказки и хорошие сочинения, в любви к математике и физике.

— Ну, и как ты сел-то первый раз? — с удивлением спросил Завадский.

— Да… Что-то перестало срабатывать в душе. Лениться стал, потом разуверился в родителях, потерял интерес к школе, увидел, что и государство врет про социализм, и прочее… Ну и оказался в центре, на Горького, там «фарца», деньги. Девушки, как из кино. Жизнь…

Леня задумался и произнес тихо:

— Учиться бы тебе надо, развиваться. Что ты здесь найдешь…

Через пару дней после этого разговора Серега вернулся в свою камеру. Алекс уехал на «спец», встречаться с Шаром, другим представителем группы московских воров, настроенным очень агрессивно. Уже тогда говорили, что они там просто долбят всех «черных», не разбирая. О Шаре была такая слава, что он уже несколько лет убивает всех подряд, кто поступает не по его воле. Говорили, что он самого Деда Хасана ударил при встрече в Ярославской тюремной больничке.

Фашиста осудили, и пока не намечалось никакой конкретики по «движению». На крыле было относительно спокойно, Серега погрузился в писанину. Регулярно в камеру приходили пара десятков записок «на смотрящего» по разным вопросам, связанным с бытом арестантов. Это были споры по карточным долгам, «рамсы» по воле, обиды и оскорбления в камере. Бее это Сергей пытался разрешить в духе миролюбия. Иногда приходилось заходить на пару часов в какую-нибудь камеру, чтобы лично «развести рамс», то есть примирить спорящих и утихомирить враждующих. Это получалось.

Однажды в камеру принесли с десяток книг. Простая картонная обложка с немудреным рисунком почему-то привлекла внимание Сергея. «Сын Человеческий» Александра Меня захватил весь тесный мирок его души. Он прочитал эту книгу взахлеб за два дня, практически без перерывов на сон. Это было как удар тока, длящийся несколько суток. Стыд за себя и страх последствий своей жизни умиротворялись необыкновенным предчувствием прощения и любви. Читая и плача, молясь и размазывая скрываемые слезы по щекам, Сергей почувствовал такое облегчение, что пришло решение познакомиться с текстом Евангелия. Ему принесли и его, и он погрузился в чтение.

Эти два месяца, что Сергей занимался чтением Библии, практически ничто не беспокоило его. Все утихло вокруг. Ни о ком не было известий. Сергей ничего и не хотел. Он стал тише, скромнее. Начал утром и перед сном читать «Отче наш». Покой и тишина в душе поражали даже его самого.

Глава 16. Поверил — и спасен

Игоря рвало на части. Неудовлетворенность положением ассистента профессора и спокойная, почти семейная, жизнь с Наташей убивали его «светлое будущее». По утрам все чаще дрожали руки, он все больше засиживался допоздна в своем любимом баре, и Наташа устраивала ему сцены.

Все это привело к тому, что он принял неожиданное решение уехать в Москву. Он понимал, что перспектива получить интересную должность здесь и начать собственные исследования — очень велика. Но ему было ясно и то, что для этого надо с головой погрузиться в огромный объем новых знаний. Надо было учиться, влюбляться в эту тему. А вот этого он не хотел. Им овладели безразличие и опустошенность.

— Игорь Андреевич, — голос профессора был мягок и участлив, — вы же понимаете, что в России нет сейчас таких перспектив для наших разработок. Здесь вы имеете всё, что необходимо для жизни и работы. Мы готовы оплатить вам подготовку докторской, дать академический отпуск. Что еще?

— Знаете, Всеволод Карлович, — вдруг вырвалось у Игоря, — неинтересно мне тут все. Надоело.

Профессор внимательно посмотрел на ассистента. «Что происходит с ним, чем ему можно помочь? — подумал он. — Ничем, к сожалению…»

Приехав в Москву, Игорь появился у родителей, побыл несколько дней и отправился… в запой. Он снял какую-то комнатку на Бауманской, и не вылезал из «Разгуляя», пока не стали кончаться накопленные в Германии деньги. Когда денег не стало, у него открылась еще одна дыра в душе. Отчаяние и обида на весь мир захлестнули его. Он бродил уже по менее респектабельным местам: закусочным и рюмочным. Нашел себе товарищей среди местных бомжей, пил с ними спирт по подъездам и чердакам. Однажды очнулся где-то за городом. Избитый, без денег и документов, за сто километров от Москвы. Он не помнил ничего. В душе был такой ад, что и описать нельзя.

Не впервые, но уже более ясно, в голове поселилась мысль, что с ним что-то не так. И он ненавидел ее.

В один из этих дней он брел по тротуару Елоховского проезда. Дождливый июнь умыл всё вокруг, было свежо и чисто. Но Игорь этого не замечал. В душе было по пояс грязи. Сердце стукнуло и замерло, наступило удушье. Его бросило в пот, и он присел на лавочку возле храма. Прерывисто дыша, закрыл глаза. В мутнеющем сознании всплыл день похорон бабушки Оли.

Это была тетя отца, родная сестра Игоревой бабушки, старой заслуженной большевички. Взгляды сестер на жизнь сильно разнились. В квартире бабы Оли было полно икон. Ее саму он помнил очень строгой, но рядом с ней было как-то спокойно, надежно, что ли. В тот день, когда они заехали на квартиру после похорон, маленький Игорек, увидев интересное светосочетание солнечных лучей, падающих через разрезы штор и тюля, восхитился. Лучи играли с ним, грели и ласкали. Такое было детское впечатление от первых похорон — радость. Взрослые тоже были какие-то праздничные. Поминки запомнились ему этой спокойной радостью, которая пронизала всех присутствующих. Этот эпизод всплыл впервые за долгие годы. Всплыл и остался.

— Милый, что с тобой? — старый священник, небольшого роста, в сером подряснике, с крестом на груди, стоял перед ним.

* * *

Лето было в разгаре, жара в камере стояла такая, что даже кошки прятались под шконки там проходил легкий сквознячок. В помещении десять на тридцать метров работало штук пять вентиляторов, рамы на больших окнах были сняты, а в дверях камер, по разрешению режима, круглосуточно были открыты окошки «кормушек». В разжатые «реснички» Сергей ночами рассматривал звезды. Он любил это время. Днем он дремал, иногда читал, иногда писал ответы на вопросы из камер. Но ночью он молился. Он просил Бога управить его путь. Это было состояние без слов. Сергей с удивлением видел в себе какие-то начатки смирения.

Когда в детстве он сломал руку и ее надо было вправлять, — было очень страшно, но он понимал, что без операции не обойтись. Закрывая глаза перед наркозом, он тогда вспомнил об отце, в затухающем сознании выплыл его голос: «Надо, сынуля!» И тогда, успокоившись, он отдался воле сна. Кстати, отец с мамой были в отпуске в Судаке и ничего не знали. Когда они приехали, выяснилось, что в день операции отец видел сон. В этом сне Сережка лежал на белом столе в своем зеленом свитере, в котором он был, когда сломал руку.

Евангелие имело силу. Это чувствовалось. Сила была строгой, но доброй. Параллельно он читал сочинения каких-то «святых отцов». Это все производило двоякое действие. Вместе с чувством живого раскаяния и желанием изменить свою жизнь приходили образы будущего. Они были тяжелы. Так же, как в детстве, Сергей понимал, что у него нет сил понести это. Воображение рисовало картины унижений, неудовлетворенных инстинктов и прочих бед. И вопрос будущего, в свете его понимания Евангелия, не имел ответа. Этому способствовало еще и то, что оживление в политической и криминальной жизни началось после попытки переворота 93-го года.

Со «спеца» от Шара вернулся Алекс. Это был уже другой человек. Вместо улыбчивого и открытого парня пришел злобный и резкий бескомпромиссный боец.

Сергей смотрел сейчас на то, как Алекс занимается спортом, бьет лапу, и удивлялся. Когда полгода назад тот заехал к нему в камеру, с ним было интересно и весело общаться. Всегда какие-то шутки, приколы и неиссякаемый оптимизм отличали Андрюху — так звали Алекса. Куда все это делось, что с ним произошло — выяснить не представлялось возможным. Парень дистанцировался ото всех, не общался ни на какие темы, кроме одной — «кавказцев, и особенно их авторитетов, надо мочить всех без разбора, Ельцин и его окружение — предатели», и «убьем всех, даже Лужкова».

— Слушай, Андрюх, а как же «движение»? Что Шар-то говорит? — спрашивал у него Серега. Завадский и Сибиряк уже освободились. По крыльям тюрьмы погуляли пару недель письма от некоторых московских воров с призывом ставить смотрящих за камерами из числа местной братвы, но не раздувать «национальный вопрос». Все и так понимали, что у кого поддержка здесь, тот и рулит политику. Единственное, в камере, где сидели Шар с Алексом, регулярно избивали особо дерзких горцев.

— Какое «движение»? Все жирные клопы при кусках и темах. На фига нам вообще об этом думать? Нам свое выгрызать надо. Ты-то что, монахом хочешь стать? — Алекс с насмешкой посмотрел на бороду Сереги и на десяток икон между окон.

— Да нет, каким монахом, кто меня туда пустит…

— Слушай, Серег, — голос Алекса стал мягче. Откуда-то на миг вернулся прежний Андрюха. Я сам уважаю эти вещи. Веру, Бога… Признаю. Только мы-то на земле живем. Смотри, что происходит. Кто хочет и как хочет имеют нашу землю, наших девчонок, наши интересы. Кто это защитит? Тут одно — выбор. Если ты мужик, русский, значит ствол в руки и всех бл…й к стенке. Нет авторитетов. Вообще нет. Короче, я скоро выйду, а ты смотри, думай.

Этот разговор глубоко запал в душу. Сергей попал в зону иллюзии выбора, где выбор за него уже был сделан. То, что жило в душе, было сильнее доводов разума, основанных на первых, действительно светлых, чувствах. И ад этого кажущегося выбора не оставлял его еще очень долго.

Так начался очередной этап его жизни. Рейс без начала и конца на корабле, плывущем в безнадежность. Нужна была идея, как-то поддерживающая душу. И она не замедлила явиться.

После освобождения Алекса Сергея вызвал Юрий Николаевич.

— Серег, власть меняется. Режимника мы смогли сдвинуть. Но приходит команда с новым начальником СИЗО. Тебе осталось немного. Слышал я, что твои потерпевшие отказались от показаний через русское консульство в Берлине. Так что держись. Я ухожу в частный бизнес. Надеюсь, скоро увидимся.

* * *

Еще через неделю он разговорился с одним любопытным типом. Это был простой коммерсант, регулярно заносящий деньги в общак. Чувствовал он себя свободно, был улыбчив и спокоен. Его держали за какую-то налоговую ошибку и вот-вот должны были освободить. Александр был хорошо образован, и манерой держаться напоминал аристократа. Он нравился Сергею, с ним было интересно. Они часто разговаривали, и потихоньку разговоры съехали на тему религии и Бога. В беседе о Библии он так выразил свой взгляд на взаимоотношения Бога и человека, что Серега был обескуражен. Причудливая смесь из собственных понятий, сформировавшихся на толковании Евангелия и святоотеческого наследия, рухнула в одночасье.

— Так ты хочешь сказать, что вообще кроме веры ничего не нужно? Ни священников, ни Церкви? Что вся двухтысячелетняя история сплошное заблуждение? Просто поверил и всё, спасен? И ничего делать не надо? — Сергей захлебывался от возмущения, испытывая одновременно какое-то предчувствие освобождения.

— Не совсем так, — Александр спокойно смотрел куда-то вдаль. — Нужны еще и дела. И именно там, где поставит тебя Господь. Потом, и история, и огромный духовный опыт Церкви, святых были и есть не зря. Это эволюция духа. Но то, что давалось раньше такими титаническими усилиями, сегодня дается легче. Даром, понимаешь? Бог любит нас не за дела, это и раньше было известно. Но сейчас это осознание становится ближе. Как и любовь Бога. Поверил, и спасен. Всё! «Смерть, где твое жало, ад, где твоя победа?»

Высокие своды бутырской камеры запечатлели эти слова. Ночное небо отступало, нехотя поддаваясь первым оттенкам рассвета. Саша стоял, подняв вихрастую голову, всматриваясь в бледнеющие звезды. У Сергея поселилась в душе надежда, что это может быть правдой. Какой простой путь!

Вот так, на волне иллюзии своего пути и желания избавиться от карающего Бога, зерно собственной исключительности получило новые силы для роста.

Глава 17. Зато какая идея!

Сергея вызвал новый начальник оперотдела полковник Грушенко. Разговор свелся к тому, что администрация признает несомненные заслуги «движения». Благодаря действиям смотрящих, и в частности, Сергея, не пролилось много крови, и в тюрьме сохранялся относительный порядок.

— Вам, насколько мне известно, скоро освобождаться, — высокий полковник смотрел на Сергея в упор серыми глазами. — Скорее всего, вам стоит провести несколько недель до последнего суда в тройнике на «шестом коридоре». Вам лучше не поддерживать связи с корпусами. Тем более что у вас недоброжелателей сейчас больше, чем друзей.

За последние месяцы освободились или были осуждены практически все единомышленники Сергея. Действия Алекса и Шара наложили печать на все инициативы. В тюрьму заезжало все больше молодых воров из Грузии, ни разу еще не сидевших. Контингент сменился на 90 процентов. В камерах опять стало неспокойно. Кавказские группировки в Москве росли и ожесточались. Это отразилось и на ситуации в тюрьмах. Московские пацаны вели себя более аккуратно, оказывались ближе к источникам оперативной информации, сращивались с чиновниками всех уровней, в том числе, правоохранительных структур. Лидеры стали реже попадаться. Тюрьмы заполнило большое количество вчерашних заводил уличных и аульных дворов, никому не подчинявшихся. С этим администрации предстояло разбираться самостоятельно.

— Вы не справитесь без согласования с людьми. — Сергей спокойно смотрел на офицера. Показания потерпевших, где они «признавались, что оговорили Сергея и отдали ему свой долг товаром не по принуждению», уже были приобщены к судебному делу. Алекс нашел двух артистов, готовых отыграть роли Яны и Вадима на суде. Судья попросил пять тысяч долларов, еще в тысячу обошлись договоренности с начальником конвоя суда, готовым запустить артистов как потерпевших. Сергей стоял одной ногой на воле.

— А ты такой смелый, потому что считаешь, что все договариваются с преступниками? полковник резко перешел на «ты».

— Нет, потому что знаю, что я не один. И за меня есть кому постоять, И здесь, и на воле. Сергея вот-вот должно было «понести».

— Ну, если ты такой дерзкий, то возьми и зайди сейчас в 102-ю камеру! — взвизгнул офицер. Это была камера, куда съехались переломанные и перебитые кавказцы со всей тюрьмы. Полковник схватил ключи и спросил вызывающе:

— Пошли?!

— А пошли! — Серега «подорвался». Что-то включилось в нем в этот момент. Он почувствовал это. Страх не смог ничего с ним сделать. Собственно, даже и не пытался. От Сергея пошла такая волна энергии, что он физически почувствовал, как офицер съежился.

Полковник Глушенко выскочил из кабинета и заорал:

— Дежурный!

Тут же подлетел выводящий.

— Забери этого!

Сергей шел в камеру и чувствовал, как душа гудела. Это была победа над обыденностью. Он точно знал: попади он в 102-ю камеру, ему, может быть, и пришлось бы несладко, но он дорого продал бы свое здоровье. Или жизнь.

* * *

Из кабинета начальника оперотдела Сергея привели в камеру на «шестом коридоре». Там по одну сторону сидели смертники, привезенные в Москву на рассмотрение помилования в последней инстанции, но зависшие, в связи с Ельцинским мораторием. По другую — «тройники» — камеры на троих, где вообще не известно было, кто сидел.

Сергея закрыли в стакан, через пару часов ожидания принесли его вещи из общей камеры и завели в «тройник». Там сидело двое хорошо одетых людей. Холодильник, вентилятор, цветной телевизор и евроотделка просторной комнаты сразу бросились в глаза. «А боится нас Глушенко-то. Хотел спровоцировать, да не пролезло!» — с удовлетворением подумал Сергей.

Судьба складывалась неожиданным образом. Через несколько дней, после отбоя, дверь в камеру неожиданно открылась и в проеме возник Алекс. Серега обратил внимание на шрам поперек всей шеи Андрюхи. Тот улыбнулся, обнял Фрэнча и обратился к двум его сокамерникам.

— Привет, господа! Не могли бы вы посидеть у окна?

Двое мужчин, один из которых был директором электролампового завода, а второй — финдиректором одного из крупных московских банков, послушно отошли к столику у окна. Парни сели на край ближней ко входу шконки.

— Я тебе там принес кой-чего, потом разберешь, — Алекс кивнул на внушительную сумку у дверей. — Не удивляйся, мы здесь пока как дома. Этот корпус числится за ГУУРом, а у нас там единомышленники. Через три дня суд, перенесли его поближе. Дадут ровно, выйдешь через две недели после суда. Встретим. Слышал, как ты в ужас привел нового опера, красавец. Всё, держись. И… готовься. Дел много.

Алекс встал, обнял Серегу и стукнул по двери костяшками пальцев. Дверь приоткрылась, и он влез в проем, оставив запах дорогого одеколона и все крепнувшей надежды, что он, Серега, на правильном пути, одобряемом Богом. В какойто момент появилась мысль, что если даже все это и не так, зато какая идея!

Сомнения приумолкли. Неуверенность в будущем была отстранена ясностью пути. Надо просто делать дела. И среди бандитов, и среди деловых людей. И обычным людям рассказывать о том открытии, которым отметил его Господь. И всё. Наверняка его Бог удалит от него все страсти, да и следа многих от них уже не осталось. Каждый день был отмечен надеждой.

Прошел суд, как в полусне. Сергей ощущал себя все сильнее и ярче. Через тринадцать дней после приговора он побрился, переоделся в новую одежду, похлопал по спинам своих сокамерников, дал последние наставления в вере, и пошел по коридору, не заводя руки за спину. Его привели сначала в кабинет Глушенко. Тот, будучи дежурным офицером в этот день, подписал ему справку об освобождении и, отдавая «портянку», сквозь зубы процедил:

— Ну, до скорого!

— Семье привет, гражданин начальник! — легко сказал в ответ Серега.

…Выйдя из тюрьмы через стеклянную дверь Следственного Управления, Сергей затих.

Новослободская улица, с детства знакомая по поездкам на Савеловский вокзал, встретила его теплой свежестью сентября и оживленным движением . Незнакомые иномарки, аляповатая реклама, ларьки и кучи разноцветного мусора напомнили ему фильмы про апокалиптическое будущее человечества. Была середина девяностых, и это была другая страна и другой город.

— Привет, бродяга! Что застыл? — раздался знакомый голос. У тротуара остановился золотистый лимузин. За ним, перегораживая второй ряд, на аварийке стоял большой черный джип. Алекс вышел из лимузина, обнял Серегу и добавил:

— Поехали. Дела. Вечером отпразднуем.

Глава 18. «Я помню тебя»

В машине Сергей узнал, что у молодых бойцов бригады какие-то измайловские отняли общаковую машину. Молодые вроде как объявили, с кем они. Но это было проигнорировано, и сказано: «Пусть ваши старшие приезжают, разберемся и с ними!»

Лимузин с сопровождением заехал во дворы на Садовом кольце. Алекс с Сергеем вышли из

машины, из джипа высыпало шесть молодых парней.

— Короче, знакомьтесь, это Фрэнч. Он вас научит Родину любить! — Андрюха достал две бутылки «Мадам Клико» и вытащил из золотого портсигара три забитых штакетины[14]. — Это в нарушение правил, сегодня исключение.

Они отметили и расселись по машинам. Сергей не употреблял ничего уже более полугода. После духовного открытия ему не было нужды поправлять свою совесть. Он и так был силен.

Сейчас шампанское и марихуана произвели на него странное действие. Уверенность в своем предназначении пошатнулась. Со дна души поползли неопознанные страхи. Серегу пробил пот. «Что это?» — подумал он. «Да это просто трава!» — рыкнул он на эти страхи. «Ничего, не всё так сразу. Вера без дел мертва», — успокоил он себя.

За рулем сидел коротко стриженный парень с большими карими глазами. Он с. интересом приглядывался к Фрэнчу в зеркало заднего вида. Серега взглянул ему прямо в глаза, тот отвел взгляд и больше не смотрел.

— Серега, готов? — Алекс обернулся к нему.

— Готов.

— Тогда держи, — Андрей достал из бардачка большой армейский ТТ калибра 9 миллиметров. Твой любимый?

— Точно, — с улыбкой ответил Фрэнч. Он проверил обойму, дослал патрон в патронник и засунул пистолет за пояс.

Холод металла помог прояснить отношение к происходящему. Они ехали наказывать людей, которые хотели внести диссонанс в гармонию мира. Это легло на сердце практически без препятствий. Сергея развернула эта мысль настолько, что он выпрямился, сжал зубы и посмотрел вокруг. В этот момент он заметил, что видит практически всё. Людей, как они двигаются, машины, небо и землю. Это было необычайное чувство. Он в центре контроля. Алекс и его водитель заметили произошедшую в нем перемену. Парень за рулем заерзал. Андрюха же смотрел на Сергея с восхищением.

— Да, готов, вижу! — произнес он.

Они въехали во дворы пятиэтажек, где-то на Волгоградке. Все вышли из машин. За одним из домов открылся небольшой пустырь. Там стояли с десяток молодых ребят в спортивных костюмах, и рядом — три машины. На одну из них, красную спортивную «Альфа Ромео», Алекс указал:

— Вот и она.

Он достал пистолет Стечкина и заорал в толпу:

— Кто из вас забрал мою машину?!

Подняв руку, он стал стрелять короткими очередями в небо. Толпа напряглась. В этот момент Сергей вынул ТТ. Кто-то из противников дернулся к машинам, кто-то полез за пазуху. Сергей быстро определил готовых стрелять и открыл по ним огонь. Один рухнул сразу. Пока они шли к центру пустыря, все разбежались, кто-то рванул на двух машинах. Сергей дострелял обойму в уезжавшие автомобили, пробив стекла и двери обеих. На месте, возле красной «Альфы», остался лежать стонущий боец.

Они подошли к нему.

— Это он! — крикнул один из молодых Алекса. — Тебе говорили, козел! — он подлетел к нему и стал бить ногами. Серега подошел и ударил молодого в живот стволом.

— Раньше надо было петушиться!

Раненный в ногу парень усмехнулся и произнес:

— Вы все покойники!

Серега развернулся к нему и со всего маху дал ногой в лицо.

— А ты, дерьмо, молчи!

Подошел Алекс:

— Быстро перетянуть ему ногу, в целлофан и в багажник. Уходим. Все в офис!

Как доехали на Лесную, Серега не помнил. Ему в машине стало так плохо, что вытошнило. В особняке на углу Тверской он выпил грамм триста коньяку и спустился в подвал. Немного полегчало, но все чувства были оглушены. Он не понимал, что с ним происходит. Над раненым колдовал какой-то врач из бомжей. Его привез один из молодых ребят Алекса. Лицо измайловского было сплошным багровым синяком, глаза заплыли. Под простреленную ногу была подложена белая простынь, и мужчина в засаленном замшевом пиджаке, с засученными рукавами, промывал рану и смазывал кожу вокруг. Движения его рук были настолько бережны, что это привлекло внимание Сергея и поразило его. «Как он любит это дело!» — пронеслось в голове. Пахло спиртом и кровью. Сереге стало опять плохо, и он поднялся наверх.

— Фрэнч, ну ты красавец! — Алекс развалился в кожаном кресле. — Теперь надо отвезти этого к Антону. Я ему уже позвонил.

Антон был лидером измайловских. Серега неплохо его знал по люберецкой тусовке в «Спартаке».

— Что он говорит? — спросил Фрэнч.

— Да что он скажет. Этот Фрол сам дурак, полез куда не надо. Ему же сказали, чья машина. Антон извинения мои принял. Я ему объяснил, что узнал, чьи они, только когда ты всех их расстрелял. Нормальная реакция. Отвезут его завтра.

Алекс встал, налил в фужер коньяка себе и Сереге.

— Ну, давай, за почин!

Они чокнулись, Серега присел на край дивана.

— Ты, короче, забирай «бумер»[15] у Помидора. Бери трех парней, я покажу кого, и дуйте на квартиру. Вот адрес и деньги, — Алекс бросил на стол пачку долларов и бумажку с адресом. — Там переоденься, вечером заеду. Купи себе что-нибудь классическое, костюм, что ли.

Серега забрал черный БМВ, посадил в него трех парней и собрался выезжать из внутреннего двора. Его окликнул Андрей.

— Заберите этого костолома, добросьте его куда-нибудь! — Алекс показал на бомжа, вытащившего пулю из ноги Фрола.

Серега увидел лицо врача, и его словно ударило током. Он узнал того парня, с кем его уже дважды сводила жизнь. Но что с ним стало! Отекшее лицо, мешки под глазами, несвежая одежда с чужого плеча. Пока Сергей вез его до Бауманской, тот не проронил ни слова. Тусклый, но вполне осмысленный взгляд со странным выражением удивлял. И тут Сергей понял, что его цепляет. Этот человек жил в решении. Он подчинил себя.

— Ты меня не помнишь? — Сергей обратился к бомжу.

Тот промолчал, как не услышал. Сергей стал заводиться.

— К тебе обращаюсь! Эй, любезный!

Человек в замшевом пиджаке поднял на Сергея глаза. Того пробил холодный пот. В глазах была такая любовь и сострадание, которого он раньше не видел ни в ком. Или… Что-то знакомое мелькнуло в них.

— Я помню тебя. Мне здесь.

Они выпустили бомжа около Елоховской церкви. Когда он вышел и обернулся, Сереге захотелось пойти с ним. «Что же это такое? Такого не может быть. И не должно!» Сердце зашлось. Внезапно всплыл гнев. На этого. Серега достал ствол и навел его на мешковатую фигуру. Тот стоял, опустив руки и голову.

— Фрэнч, ты что? — Помидор дернул за руку Сергея.

— А ты что? — взорвался он. — Герой?

Гнев ушел, оставив адреналиновый след. Чувство вины и собственного безумия застилало глаза. Фрэнч резко дал по газам.

— Никогда больше не хватай меня за руки, твердо сказал Сергей Помидору.

— Хорошо, — спокойно ответил тот.

По дороге они заехали в какой-то бутик, где Сергей купил черный классический костюм и пару рубашек стального цвета. Там же взял себе две пары обуви и белье. Потом они затарились водкой. Когда приехал Алекс, все были в стельку, а Сергей просто в отключке.

Глава 19. Как комета…

Игорь шел вдоль Яузы, погрузившись в свои мысли. Прошло всего полгода после его встречи с батюшкой. Позднее бабье лето наполняло воздух золотистым светом. Запахи прелой листвы и сырой земли почему-то звучали надеждой. Даже тонированные блики грязной воды — радовали. Он сел на скамейку, смахнув несколько желто-бурых кленовых листков. Один задержался между пальцами. Игорь всмотрелся в его прожилки. И там — тайна. Тайна жизни.

Что с ним произошло, как получилось, что он принял свою жизнь, свои ошибки? Как пришла эта тихая радость и принятие безусловной любви и прощения Бога? Принятие себя. Как это было? Он не исследовал. Он благодарил. Готовность пройти предложенный Богом путь, в чем бы он ни состоял, — вытеснила все страхи и почти все самообманы, все вопросы и прошлые претензии.

Он вспомнил, как однажды в спортивном лагере скучал по дому. И в одну из ночей написал рассказ. Даже не рассказ, а сказку. Речь в ней шла о том, как после долгой разлуки встретились друзья. Решив отметить Новый год вместе, они поехали к одному из ребят на дачу. Главный герой, «уставший уже от жизни и разочарований юноша лет восемнадцати», в разгар праздника вышел покурить на улицу. Стоя на крыльце, он обратил внимание на какой-то огонек в глубине леса. Заинтересовавшись, он пошел на него. Загадочный свет привел его на полянку, освещенную луной. Приглядевшись, он увидел, что огонек исходит от какого-то загадочного существа, похожего на ходячий пень. Это оказался леший. Не веря своим глазам, парень вступил в разговор с этим существом. В разговоре выяснилось, что лешие существуют, всегда жили в дружбе и сотрудничестве с людьми. Но, по мере озлобления последних, лешие уходили все дальше и дальше в лес. В подтверждение встречи леший предложил загадать любое желание. Парень, не веря сам себе, загадал первое, что пришло в голову: снег в доме. И леший это исполнил. Когда юноша, продолжая думать, что сошел с ума, вернулся к друзьям, он увидел их очумелые лица и… подтаявший снег на полу, и большие снежинки, возникающие ниоткуда.

Игорь долго не понимал, где он взял этот образ. Сейчас же многое встало на место. Снег в домах и душах был у многих его ровесников. Они искали, как прожить свою жизнь. Некоторые до смерти, думая, что это данность, и с ней надо что-то делать. Но на самом деле это значило, что только сам человек определяет, что у него будет впереди. Снег и ад, или служение. И это единственный выбор, который имел тогда значение.

* * *

Ночью Сергей проснулся. Бойцы спали, на кухне сидел один Помидор и пил водку. Предложил Сергею:

— Жахнешь?

Разогнав туман и впустив безразличие, Серега выпил, потом накатил второй, и третий раз. Жизнь стала яснее. Пришло привычное убеждение, что все идет, как идет. Он посмотрел в окно. Там тоже все было ровно — ночь. Но адок на дне души копошился, и не давал выдохнуть.

— Ты Алекса видел? — спросил Сергей Помидора.

— Видел? Слышал! — криво усмехнулся рыжий. — Он тут орал на всех. Тебя так и не смогли разбудить. Вас какие-то пацаны серьезные ждали. Позвони ему.

В душу пришло безразличие.

— Знаешь что, а поехали! — Серега встал.

В банях на Живописной улице было накурено и душно. Сергей попарился и присоединился к компании парней, сидящих за столом.

— А, пропащий! — Алекс был сильно пьян, но себя контролировал. — Знакомьтесь, это Фрэнч, он может всё!

Напротив Андрюхи сидели два здоровых, похожих друг на друга бугаев. Один из них был с рассеченным лбом. Они представились Журавлями, братьями, — Паша, и как-то там еще. Выпили за знакомство, потом добавили. Серегу снова понесло.

На следующий день он не помнил, что именно говорил, но Алекс сказал:

— Да ты маньяк, старина! Эти медведковские предлагали нам наехать на их банк и убить директора, — радовался Алекс. — Ты сказал, что мы убьем любого, а надо — всех. Вот это говорить не надо было. Они покрутили пальцем у виска и ушли. А я-то думал, как мне отказаться. А они сами повелись. Но пить тебе нельзя, — Алекс посерьезнел. — И хватит нести эту чушь про Бога и бессмертие.

Андрей ввел Сергея в курс дела. Их группировке принадлежал концерн, в который входили больше десятка малых предприятий: пара автосервисов, ювелирный частный мини-завод, плодоовощная база, завод по ремонту комбайнов, два рынка, супермаркеты, парикмахерские и фирмы, торгующие электроникой и ширпотребом из Китая. Концерн создавал отец Алекса со своими друзьями — людьми, близкими к группе генералов из одного серьезного управления МВД. Парни следили за выручкой, собирали комиссионные, решали спорные вопросы и отбивали коммерсантов от нападок. Концерну принадлежали дома, объекты и территории. Общая дельта ежемесячных сборов была порядка 100 000 долларов. Часть из них Алекс отдавал людям отца, часть — в один из преступных общаков, остальные делились между членами группы по мере их ранга.

* * *

Прошло несколько месяцев. Сергей за это время обучил ребят стрелять, разговаривать на стрелках, перевоплощаться в бомжей и обычных людей, вести наружное наблюдение. Периодически, как только находил «свободные уши», будь то случайные или знакомые люди, он не переставал проповедовать свое понимание Бога. Под влиянием этой идеи Фрэнч потерял чувство реальности. Все ощущения и протесты своей совести он или игнорировал, или заливал. Когда в его рацион вошли кокаин и текила, то все вопросы мироздания решились окончательно. Наступало полное затмение. Осознание своей исключительности в такие моменты вытесняло из головы любые мысли, и даже начатки чувств. Сергей всерьез стая верить, что он, как комета, летит по небосклону жизни. Его тело и душа уже не имеют значения. Только дух и сознание должны пребывать в единстве со своим Творцом. И полное сочетание возможно было только в осознании той идеи, что заполняла его все больше и больше.

Как-то раз он встретил у своего дома священника. Тот, вместе с какой-то женщиной в черном, тащил коробки к машине. Подняв усталый взгляд на Сергея, он остановился и обратился к нему:

— Сынок, помоги закинуть в машину!

Сергей удивился, но подошел и помог поднять и уложить тяжеленные коробки в багажник старенькой машины.

— Спаси тебя Господь, — священник пытливо взглянул на парня.

— Господь всех спасает, — твердо и с гордостью ответил Сергей.

— Всех, — согласился батюшка. — Да не все вмещают.

Между ними начался спор, где Сергей больше говорил, а священник, тяжело вздыхая, опустив голову, пытался вставить хоть слово.

— Ну, помоги тебе Господь! — устало и со скорбью поблагодарил батюшка и стал усаживаться за руль. Матушка, простоявшая весь разговор поодаль, перекрестилась и сказала Сергею:

— Молиться тебе надо, ой как надо!

Но Сергея уже было не остановить. Тяжелые ветра обстоятельств принесли необходимость быть более агрессивным.

Алекс становился неуправляемым. Употребляя наркотики ежедневно, он стал недоступен для диалога. Сергей видел, что «бобслей» в голове у Андрюхи уже начался, и его болид не остановить. Понимая, что в качестве логичного выхода напрашивалось физическое устранение Андрея, он не был готов стать инициатором и ждал развязки.

Начались нелады с партнерами. В это время Сергей с головой ушел в роман с Мариной: ее банкира убили, и пришлось разруливать споры между остатками его группы и ФСК-шниками, чей банк они кинули. Пообщавшись с Маринкой пару недель, Серега понял — перегорело.

После он ездил в Кострому и решал вопрос с начальником местного управления МВД об организации сети продуктовых магазинов в области. Дальше была серия встреч с представителями других группировок на тему открытия в Москве трех больших ювелирных магазинов.

Это вынудило Сергея практически перестать «употреблять». В такие дни нельзя было ни с кем ругаться, никого путать. Шла обычная организационная работа, имеющая, конечно, свой оттенок. На душе было относительно спокойно. Денег хватало. Он встретил девочку в одном из офисов мэрии и стал жить с ней. Ее отец был отставной ГРУ-шник, мама — помощница префекта одного из центральных округов Москвы. Это сулило другие перспективы.

Глава 20. Если не остановишься…

Сиреневый апрельский вечер укутывал дворы Чистых Прудов. Редкие теплые порывы ветра сушили мостовые. Сергей сидел на кухне с открытым окном и пил водку. Рядом полулежал на столе уже порядком набравшийся Валентин, отец его девушки. Под ложечкой ныло. Завтра должен был приехать сослуживец и друг Валентина, какой-то известный генерал — афганец. Сергея хотели познакомить с ним, чтобы дать ему новый старт. А еще позвонил Алекс и поручил разобраться с одним из директоров супермаркета, который не хотел давать дополнительные деньги. Сергею уже все порядком надоело. И быть цербером в группировке, готовой расползтись по швам, и думать о том, что Алекса пора отстранять, иначе кто-то это сделает и с ним, Фрэнчем, и принимать благодеяния родителей Лены, которые хотели устроить нормальную жизнь своей дочери. Его звало иное будущее. Какое — он не знал, но оно, точно, было необыкновенным.

Люди, обстоятельства, идеи, даже его собственная, о бессмертии, — всё это плацдарм. Вот главное открытие Сергея в те дни.

Приехав к Коровину, директору магазина на Бутырском валу, Сергей выяснил, что магазин на грани разорения. Коровина было жалко, да и ломать человека на глазах у коллектива Сергей уже не мог. Он тихо объяснил директору, что будет сейчас и потом. Разбил пару бутылок кетчупа, измазал им Коровина, и стал имитировать удары. Разгромив кабинет, надел на директора наручники и выволок на задний двор. Положив его в багажник своего джипа, отвез за пару дворов от магазина.

— Слушай, Коровин. Никогда, нигде больше не появляйся. Деньги есть? — получив утвердительный ответ, Сергей продолжил: — спрячься на даче тещи, полгода оттуда ни ногой. Ясно?

Через несколько дней этот Коровин напился и позвонил Алексу. Что он ему там спьяну наговорил, тогда никто не знал. Но Андрей вызвал Сергея на разговор. Во дворе темного дома на Малой Бронной не было ни одного прохожего. Серега стоял под холодным дождем и был спокоен. Андрей подъехал, вышел из машины, подошел к Сергею, улыбнулся, обнял его и сразу стал наносить удары ножом по ногам и спине Фрэнча. Единственная мысль, которая в этот момент промелькнула у Сергея, — не тот ли это нож, который он подарил Алексу.

Сергей пришел в себя в реанимобиле, от удара электрошока. Смутно понимая, что происходит, он увидел Лёшку, молодого водителя из своего окружения. Тот делал ему какие-то знаки. Серега потерял сознание вновь. Второй раз он пришел в себя уже на операционном столе в какой-то больнице. Его опять заводили электрошоком, было нестерпимо больно, сознание ушло вновь, но Сергей вдруг ощутил себя в этой потере: как будто кто-то отключил все физические чувства, и в душе стали подниматься такие волны ужаса и страха, которых человек не может испытывать при жизни. Что-то темное и страшное стало приближаться. Это было настолько реально, что Сергей внутри себя закричал: «Нет! Пожалуйста, нет!» Очнулся он в коридоре морга. Его движения заметила санитарка, вызвала реаниматологов. Вновь электрошок и боль. После ужаса, испытанного в преддверии чего-то необъяснимого, эта боль принесла облегчение и даже радость. Но потрясение от увиденного душой было очень сильным. Смирение, появившееся в момент мольбы о помощи, возымело странное действие. Он немного протрезвел от своей иллюзии. И в то же время появился опыт чувства, самой слабой характеристикой которого было слово «ужас».

На следующий день после операции, где ему кое-как сшили сухожилия, мышцы и связки и влили три литра крови, появились врачи. Они сказали, что он пережил нечто, близкое к смерти, даже не клинической, а настоящей. Гемоглобин и давление у него были близки к показаниям трупа, и ему требуется провести в больнице пару недель для восстановления. Потом ему должны перешить лазером все связки и сухожилия, чтобы восстановить нервные линии, иначе двигаться будет трудно. Серега внимательно выслушал врачей, подозвал Лёшку и прошептал ему: «Принеси вещи, уходим отсюда».

Кое-как одевшись, Сергей сел в инвалидную коляску и под удивленными взглядами медперсонала выехал из больницы. По дороге на квартиру Алексей рассказал ему, что Алекс бушевал два дня. Откуда-то появилась информация, что Серега добирал денег с фирм и не отдавал никому. Так было в группировке уже пару месяцев, каждый брал себе то, что было ближе, но Сергей еще и ослушался. Коровина надо было искалечить и бросить умирать где-нибудь в лесу, а тот спьяну позвонил Андрею и угрожал. Алекса это и взорвало. Он был уже невменяемым, расстрелял каких-то казахов прямо на стрелке. Показалось, что кто-то из них дернулся за оружием, на самом деле парень просто хотел поправить шнурки. Разогнал всех вокруг себя, кроме своего друга детства, Саши, сотрудника ФСК. Наезжал в компанию, забирал деньги, зависал сутками на коксе и перестал выходить на связь с «блаткомитетом» и отцом.

Сергею стало ясно, что Андрей уже приговорен. Лёшка рассказал ему, что слышал разговор Саши ФСК-шника и Юры Соева, одноклассника Алекса. Они обсуждали, как решить дело с Андреем. Вопрос был нескольких дней. Единственное, что беспокоило парней — реакция Фрэнча. Они боялись его. Это польстило. Сергей сказал Лёхе, чтобы не появлялся нигде, привез из нычки в лесу оружие и деньги. Лёха вроде как послушался и поехал.

Его не было двое суток. Ночью третьего дня в квартире раздался звонок. Серега сделал знак девчонке, что ухаживала за ним, посмотреть, кто там. Поняв, что это Лёха, он приказал открыть дверь. Взведя курок на своем кольте, Сергей наблюдал, как в квартиру ввалился, еле передвигая ноги, Алексей.

Он не послушался совета и решил заехать домой на пять минут переодеться. Там его захватили Саша с бойцами. Отвезли в офис на Лесной и били двое суток, чтобы он рассказал, где Фрэнч. Лёха отрицал все. Не убили его по одной причине: его видел комендант особняка, бывший сотрудник МВД и друг отца. Саша Лёхе сказал:

— Я знаю, что ты в курсе, где Фрэнч. Передай ему, чтобы лучше никуда не лез. По Алексу принято решение на всех уровнях. Если захочет работать, — пусть найдет меня.

У Сергея начались такие боли во всем теле, как будто его варили заживо. Срастались нервы и сухожилия. Водка, морфин и даже героин практически не действовали. В этом аду, проваливаясь на несколько минут в забытье от наркотиков и возвращаясь в огонь боли на долгие часы, Сергей провел две недели. Лёха и Тамара, проститутка из казино «Шерри», не отходили от него ни на час.

За это время убили Алекса. Произошло это прямо у него на квартире. Саша подтянул на акцию всех единомышленников. Они понюхали кокса, Саша попросил посмотреть пистолет Андрея, он немного заедал. И когда Алекс подал ему свой глок, выстрелил ему в упор в висок. Облапав пистолет мертвой рукой Алекса, он осмотрел присутствующих и сказал: «Теперь найдите Фрэнча».

* * *

В одно сумеречное утро Сергей понял, что боли прошли и можно двигаться. Боеприпасы и деньги Леха таки-довез. Фрэнч походил еще несколько дней с палкой по скверу и решил, что готов. Душа опять куда-то делась. Появилось странное стремление к какому-то итогу. В голове практически прояснилось. Страх наказания теперь не покидал ни на минуту, но пружина протеста заставляла двигаться вперед.

Он объехал всех участников убийства Андрея. Сашу в тот день он не застал. Юра Соев рассказал всё, как было, на раз-два. Маленький, еще один участник этой истории, вместе с которым Сергей сидел в Бутырке, плакался и говорил, что он ничего не знал, а старый друг отца Алекса Вадик, бывший офицер спецназа, отсиживался где-то на даче. Спустя несколько дней, пока Сергей решал, с кого начать разговор по судьбе бизнеса, позвонил его друг детства, Серега Лосев.

Лось, как оказалось, работал в одном секретном подразделении МВД. Все эти годы он поглядывал за судьбой Сергея и практически не вмешивался. Но тут был особый случай.

— Привет, привет, боец! — широко и искренне улыбнулся невысокий парень, одетый под братка. Они обнялись. Постояли, покурили.

— Помнишь, как ты Сухова играл в нашем дворе? — Лось с хитрецой взглянул на Фрэнча.

Серега вспомнил, что в детстве он знал наизусть практически весь фильм «Белое солнце пустыни», и частенько, надев мамину стройотрядовскую куртку, папкин флотский ремень и зеленую кепку со звездой, выходил на улицу и цитировал своего любимого героя. С Лосевым и другими друзьями они отыгрывали сценки из этого фильма, носясь по оврагу друг за другом.

— Ты это зачем, Лось? — хмуро ответил Серега. На душе опять стало муторно.

— А затем, что если ты не остановишься, твое место под плитой уже заказано, — тихо, но твердо произнес его детский друг.

— Думаешь, это такая тайна для меня? — улыбнулся Фрэнч.

— Нет, но ты не знаешь всей прелести. После твоего разговора с Юрой Соевым — его убили в тот же день, вечером. Сашу расстреляли на следующий, прямо в квартире с родителями. А Вадика — закидали гранатами вместе с женой и дочкой под Зеленоградом. Он отстреливался. Рогальского, генерального вашей «ювелирки», просто сбросили с одиннадцатого этажа.

Лось закончил и стоял, ковыряя ботинком землю. Он не смотрел на Фрэнча. Того точно пригвоздили к месту. Удовлетворение и страх сковали его. Странное сочетание.

— Если это не ты, а в паре случаев это точно не ты, то сколько ты сможешь прятаться? — спросил Лось.

— Так ты хочешь выяснить — кто? — вопросом на вопрос ответил Сергей.

— Слушай, Сухов! — назвал Сергея старым прозвищем офицер. — Ты мне не загибай. Я-то знаю кто, и когда, и кого. Мне тебя жалко. Предупредить приехал. Давай, пока.

Лось потрепал Сергея по плечу и ушел. Ад был в том, что сильное желание жить обычной жизнью, посетившее Сергея в этот момент, было слабее веры в то, что это может получиться.

Глава 21. День и ночь

Влияние нового мышления было настолько сильно, что Игоря почти год не беспокоили сомнения, страхи и страсти. Разговор со священником перевернул все его представления о жизни.

Он трудился. Иногда помогал по хозяйству в храме, иногда выезжал по просьбам клира. Он умел быстро обработать и зашить любую рану, починить телевизор и врезать новый замок. Со временем он стал обращать внимание на женщин, новые автомобили, и что-то начало саднить в душе. Поговорив с батюшкой, которому он безоговорочно доверял, Игорь принял решение уехать в скит. Там, после молитв и размышлений, он подал прошение о вступлении в братию монастыря. Заявление в послушники рассмотрели за пару месяцев. Надев подрясник, Игорь несколько недель жил как в аду. Всё восстало. Весь его интеллект, все привычки и склад характера «подняли голос». Это было похоже на агрессию извне. Игорь, слушаясь духовного наставника, выбранного из старой братии, выполнял послушания и старался не вступать в спор с этим «хором».

Так проходили недели и месяцы. Умение входить в коридор без мыслей и чувств сослужило здесь свою службу. Отдавая Богу результат, Игорь научался ничего не ждать от своих усилий. За всеми тяготами он видел горизонт надежды. Это чувство было настолько сильно в нем, что не оставляло даже в самые сильные приступы отчаяния и тоски. В эти минуты он благодарил Бога за своих родителей и учителей, которые смогли донести до него эти ценности — ответственность за принятые решения и доверие.

* * *

Особый случай — это когда можно переступить. Неординарное поведение — иллюзия особенности. Чем бы ни заполнять, лишь бы не выловить тишину. Случайный набор принципов тоже принцип. Такая смесь бурлила в голове и душе Сергея. С ней справлялись только водка и героин. С утра до вечера, боясь высунуть нос на улицу, Фрэнч осветлял свой адок разными способами и играл в компьютерные игры.

В один из таких дней раздался телефонный звонок. Услышав голос Ленки, девушки из офиса мэрии, Серега обомлел. Перед тем как ввязаться в ювелирную тему, понимая, что в группе вот-вот начнется отстрел, Сергей ушел от нее. Сделал он это, ничего не объясняя. Он боялся, что непредвиденные события могут затронуть и ее, и этого он бы себе не простил. Но признаться, что не контролирует ситуацию — не мог. Так и ушел, доведя девушку, как оказалось, до отчаяния.

Ленка кричала по телефону — он сволочь, что так поступил с ней; вдвойне сволочь, что решил за нее, как спасти; негодяй, потому что не позвонил ни разу за все эти месяцы; подонок, потому что ей сказали, что он погиб, и она вскрыла себе вены, не желая жить; предатель, потому что позволил какой-то шлюхе выхаживать его… Серега понял, что здесь не обошлось без доброй воли Лёшки. Спокойно выслушав все упреки, Фрэнч тихо сказал: «Приезжай» и, назвав адрес, положил трубку.

Обновление романа с этой девочкой из хорошей семьи отвлекло его. Отец и мама Лены встретили его как героя. Лёха торжествовал. Сергей переехал в новую квартиру, подаренную родителями. Девушка не оставляла его ни на минуту, налету подхватывая желания и прихоти. Это быстро утомило. Перспектива вариться в одном супе с этими людьми не вдохновляла.

Сергей встретился со своим старым приятелем, Старшим. Тот был лидером одной из подмосковных группировок и знал Фрэнча еще по восьмидесятым, знал о его подвигах в Бутырке, краем уха слышал о ситуации в концерне и убийстве Алекса.

— Ты брат мне, Фрэнч. Мне по барабану, что там у тебя и как. Я слышал, там у вас мусора стали рулить, после вашей ссоры с Алексом и его самоубийства. Потом всех порешили. Мусора всё и забрали. Они всегда так. С ними лучше не иметь никаких дел.

Старшой был похож на средневекового пирата. Длинные светлые волосы, замшевая безрукавка на широких плечах, кожаные штаны с казаками и трость с золотым черепом.

— Завтра подъезжай в гостиницу на Коровинском, Федоровский центр офтальмологии знаешь? С пацанами тебя познакомлю. Тем и проблем много. Решим, где тебе лучше будет.

Утром, собираясь на встречу, Сергей задержался в ссоре с Ленкой. Та стала задавать вопросы: куда, когда придешь и всякое такое. Эгоизм был возмущен даже не сутью вопросов, а тем, что они вообще возникли. На волне возмущения Сергей читал лекцию минут двадцать. Потом на полчаса опоздал Лёха — старенький БМВ не заводился. В итоге он приехал на час позже. Подъезжая к Федоровскому центру, Серега издалека увидел оцепление. На парковке около центрального входа пестрело от штатских и цветных милиционеров. Возле пробитого в нескольких десятках мест золотисто-зеленого «мерседеса» лежало три тела, накрытых простынями. Из-под одной торчали рыжие казаки, рядом валялась трость.

Кроме досады Сергей ничего не испытал. А еще была пустота. В эту ночь он напился до такого состояния, что потерял человеческий облик. Елена начала вечерний концерт с мелочи и прошлась по всем пунктам своих претензий. Сергей предложил ей выместить злость на нем путем физических упражнений. Она начала избивать его руками и ногами, и когда вошла в раж, остановить ее было уже невозможно. Отмахиваясь от нее, Сергей случайно задел ей по щеке. Ленка озверела совсем, достала откуда-то молоток и бросилась на него. Он в одночасье скрутил ей руки и кинул в стеклянную дверь кухни. Лицо было все разбито и порезано, это ее успокоило. Он быстро собрал пару сумок и вышел на лестничную площадку. Когда подошел лифт, дверь квартиры открылась и оттуда полетели остальные вещи Сергея. Он пожал плечами, запихнул в сумку и их, и тронулся вниз. Все было кончено и здесь.

Приехав к Алексею поздно ночью, он лег. В душе зияла пропасть, залитая алкоголем и наркотиками. Оглянувшись в комнате друга, он вдруг увидел, что кровать, на которой тот лежал, стала подниматься вместе с ним. Приказав ей встать на место, он испугался.

Только через два дня Серега поехал в бильярдную во Внуково, развеяться. Вообще, что-то надо было делать, куда-то двигаться. Пружина протеста против собственного безумия вела к дальнейшему безумию. Этот закон он не принимал. Это были самые темные дни перед чертой. Сергей как бы толкал вперед свою перегруженную телегу, и предлагал развязке наступить поскорее.

В бильярдной он встретил молодых бойцов из бригады Старшого и одноглазого Костю Циклопа, их нового старшего. Они были растеряны, но горели местью, и обрадовались его появлению. Циклоп сказал ему, что они много наслышаны от Старшого о нем, и пригласил Серегу к решению вопросов в их группировке. Понимая, что это за вопросы и какими могут быть методы, Сергей согласился. Так, будучи готовым уже практически на всё, он еще хотел убедить и себя в этом. Это было похоже на завершающую стадию конфликта с самим собой. Он поговорил с Алексеем:

— Лёх, короче, назревают конкретные дела. Много говорить не буду. У долгопрудненских пацанов проблемы с курганскими. Я полезу в эту бойню. Тебе там места нет.

— Фрэнч, зачем ты так! — Лёха нахмурился. Возьми меня с собой.

— Не могу, Лёх. Я не знаю, чем все это закончится, и не имею права тянуть тебя. Займись каким-нибудь делом. Уходи из этой жизни. Кроме крови и предательств в ней ничего не найдешь.

* * *

После этого пошла череда событий, пропитанных кровью, кокаином и утренними муками. Сергей совершал такие поступки, которые хотелось сразу забыть. Им не было уже никакого объяснения. Попытки заглушить все более агрессивную совесть любыми средствами не приносили успокоения. Наркотики, алкоголь и секс перестали оказывать какое-либо действие. Так начиналась новая для него форма безумия, когда он ясно понимал, куда идет, и ничего не мог уже сделать. Это был его неуправляемый «бобслей».

В тот период что-то помогало ему отвлечься от осознания близкого итога. Это было обостренное чувство опасности, подкрепляемое сильной интуицией, которая порой граничила со сверхвозможностями. Бывало, что он заходил в подъезд, и вдруг понимал, что в нем смерть. И возвращался в машину. Через несколько дней он случайно узнавал, что там ждали.

Как-то к ним обратились люди с просьбой найти должников. Разговаривая с ними в ресторане, Сергей уверил их, что сможет найти кого угодно. В душе тогда появилось сомнение, но он рыкнул на него, и в темную пропасть своей души послал приказ: «Найти!» Когда они выходили вместе с заказчиками из ресторана, — столкнулись с теми, кого надо было найти. Заказчики были в шоке. Сергей даже не удивился.

Однажды он узнал, что молодые наследили на месте — оставили пальцы и кровь. Сергей разъярился, рявкнул на бойцов и добавил: «Всё за вас делай! Дождь! Приди!» Буквально через пять минут с неба обрушился ливень с грозой. Подобных случаев было несколько.

Все подводило к представлению, как будто там наверху никого и нет. Сергей с замиранием прислушивался к выводам остатков разума. Не дожидаясь его окончательного решения, стали приходить образы необыкновенного покоя, при отсутствии контроля совести. Ведь если никого там нет, значит, сами всё и решаем. И нет ошибок, нет и грехов. Нет и никаких правил. Кроме одного — я не ошибаюсь. Я творю.

Это было похоже на рай. Сергей находился в этом состоянии периодами, но оно становилось все более устойчивым и продолжительным. Особое состояние души, ума и тела, когда ощущаешь себя на месте Бога, и над тобой никого нет. Только ты и твоя вселенная.

Если бы не пара существенных изъянов. Первое; когда эйфория кончалась, наступал такой тремор, что Сергей сходил с ума от почти полного отсутствия надежды выбраться. И второе он и в этом состоянии всегда ощущал его конечность.

Глава 22. «Избранный»

Сергей рано встал в то утро. На душе снова был ад, и в нем появились новые оттенки. Сергей понял, что он скоро может потерять остатки человеческих чувств. Это принесло страх и боль. «Как не вовремя!» — подумал он. Сегодня был важный день, надо было «доделать ситуацию» и лечь на дно. Но мука в душе усиливалась. Умываясь, он увидел свои дрожащие руки и стал задыхаться. Открыв балкон, вышел на свежий воздух. Вдалеке своей жизнью жил лес. Даже запах доносился — хвои, снега, мокрой коры — предчувствия весны. Вдруг Сергей понял — это его не касается. И заныло под ложечкой. «Что же это такое со мной! Куда это все уходит?» — простонал Сергей. Он чувствовал, как прощаются с ним образ леса, детства, память о любви… «Какая мука! Ее невозможно терпеть!» — парень замер. Вдруг пришла мысль, ясная и звонкая: «Еще не поздно!» Сергей дернулся: «Нет, не смогу!» И тут сердце зашлось, слезы хлынули потоком. Серега плакал навзрыд, он не хотел, чтобы это уходило, и в этом было решение. А после пришло обращение: «Боже, спаси, я не могу сам!» Вышедшее из туч солнце принесло тепло и ясность. «Надо ехать!» — Сергей встал с колен, проверил ствол и спустился вниз.

Когда он вышел из подъезда и направился к машине, группа строительных рабочих, ковыряющих землю в пяти метрах от его парковки, одновременно положила лопаты на землю. Это привлекло внимание парня, но ему было уже все равно. Рабочие бросились на него одновременно, накинули брезент с ремнями, закрутили и швырнули в желто-красную «Газель». Микроавтобус с роторным движком рванул с места и пошел по трассе, обгоняя иномарки.

…За день до этого единственный человек, которому он мог доверять, Ленка, из жалости к будущему Сергея, дала на него показания и рассказала, где его можно найти.

* * *

Игорь стоял на молитве уже больше часа. Его старец ограничил ему время бдения полутора часами. Он стоял и плакал. Просто стоял на коленях и плакал. Чувство раскаяния и сожаление о себе и, казалось, обо всем мире, захватили его полностью. Перед внутренним взором проходила его Жизнь. Люди, события и поступки освещались новым смыслом. Сейчас он вспомнил Петровский ИВС, где он давал обещание Богу, что разберется со своей жизнью. Там был еще парнишка, которого он где-то до этого встречал. Встретил он его и после. Кто это, он не знал, но сердце болело и за него. «Господи, Ты всё можешь! Приведи и его к Себе!» Он вспомнил, как тот его чуть не застрелил при последней встрече. «Прости его, Господи! Спаси его!»

Между чисткой картошки в трапезной и ремонтом ограды в скиту он торопился в келью. Там было его вдохновение. Иисусова молитва еще не была ему благословлена. После откровения помыслов, узнав, что у него открылись любовь к миру, теплота и слезы, старец Захария все же опять ограничил ему время бдения и попросил потерпеть с молитвой.

— Бсе-таки рановато еще такой подвиг тебе брать. Ты без году неделя на этом пути. Опасно. Потрудиться тебе надо еще руками и душой. Вот смущения у тебя нет от того, что теплота и слезы пошли. «Молиться за мир — кровь проливать…», помнишь? А у тебя как-то гладко все идет. Подождем. Господь явит Свою волю.

Игоря даже не задели тогда слова старца. Слишком «духовным» для обид он себя ощущал.

Дни проходили в послушании и молитве. Игорь частенько видел себя как бы со стороны. Ему нравилось то, что он видел. Он не замечал ни своей надменности, ни высокомерного выражения лица. Братия стала сторониться его, некоторые вздыхали, видя, как он проходит мимо, не глядя ни на кого. Старец молил Бога каждый день, плакал, стоя на коленях, и просил Всевышнего помиловать своего ученика. Игорь стал более закрытым. Открывая помыслы, отделывался общими фразами, на вопросы отвечал уклончиво.

Что давало ему силу? Во время бдения, когда он сидел в келье или ходил по лесу, стараясь видеть себя пред очами Бога, ему стали приходить эпизоды из прошлого. Они были связаны с тем, как он помог кому-то.

…Однажды в «Космосе» он познакомился с молоденькой проституткой. Когда они сдружились на почве нескольких коктейлей и чувства одиночества, она рассказала ему, что занимается этим ремеслом «назло» своей матери. Мать Маши, по ее словам, была настоящим чудовищем: сводила дочь, еще двенадцатилетнюю, со своими любовниками, била ее.

Игорь тогда отвез новую знакомую на съемную квартиру, поехал на «Курскую», где жила Маша, нашел там, действительно, настоящий притон и «разобрался» с этой женщиной. Для Маши он стал после этого героем-спасителем. Спустя некоторое время, вернувшись как-то после работы домой, он обнаружил в квартире мужчину, назвавшегося Машиным отцом. Этот человек уехал за границу, когда девочке было шесть лет, организовал какой-то бизнес, потом пропал, как оказалось, сидел в тюрьме. Теперь жизнь у него наладилась и, узнав обо всем, что произошло с дочерью, он решил забрать Машу в Америку. Но девушка ни за что не хотела расставаться с Игорем… Вся эта история, в итоге, закончилась благополучно: Игорю удалось уговорить Машу, в Штатах у нее сложилась карьера, потом она вышла замуж за какого-то богатого русского чиновника, вернулась в Москву, приобрела известность как бизнес-леди.

Этот и подобные ему эпизоды создавали у Игоря представление, что иногда он делал Божии дела. А это тихо-тихо привело его к убеждению, что он изначально был избран Богом для них. У него особое избрание, особый путь, а значит, и особые полномочия. Так, незаметно, приходила обособленность от людей. Живое религиозное чувство единства с Богом и людьми, не успев окрепнуть, заслонилось сознанием собственной исключительности.

Глава 23. Следы Любви

Сергея быстро привезли на Лубянку. Там с ним поговорили несколько офицеров, один из них в конце разговора спросил:

— Может, расскажешь нам, как у вас шло дело с курганскими? Сейчас такая резня идет по всей Москве… Твои долгопрудненские как с цепи сорвались. Гибнут пацаны, случайные люди, сотрудники. Вы что о себе возомнили?

Сергей сидел оглушенный. Он вспомнил, как однажды, во время перестрелки на Яузе, между стреляющими поехал трамвай. С той стороны продолжали стрельбу. Несколько пуль попали прямо в салон трамвая. Но говорить он не считал нужным, да и не мог.

Рассказать… Я вспомнить боюсь, — тихо произнес Фрэнч.

ФСБ-шники продержали его еще с час, и сказали:

— Ну, ты сам себе судьбу выбрал. За тобой РУБОП приехал. У них к тебе конкретные обвинения.

Серегу перевезли на Шаболовку и трое суток, не задавая никаких вопросов, били. Практически даже не били, а убивали. Ему сломали челюсть, шесть ребер, выбили половину зубов, отбили колени. Периодически он терял сознание, и приходил в себя от новой боли. Он потерял счет времени, потерял способность рассуждать. Вместе с этим пришло безразличие. Он не был готов к смерти, но она была в тот момент лучше, чем то, что с ним происходило.

Однажды, в полузабытьи он почувствовал, как его потащили по коридору. Он разлепил глаза и увидел в коридоре молодых бойцов из своих, Они сидели в наручниках, белые как мел, и с ужасом смотрели на Фрэнча. Один из РУБОПовцев крикнул в этот момент:

— Этот раскололся, и вы всё расскажете!

Сергей среагировал немедленно:

— Я никого не знаю, ничего не скажу! — пробулькал он тихо, но внятно. За это получил ногой в лицо:

— Молчи, сука!

И опять потерял сознание. Пришел в себя он ночью. Боль и холод разбудили его. В зарешеченное окно камеры он увидел звезды. Это удивило его. Удивило чувство радости. Нет, не оттого, что живой. Он был больше неживой. Радость была от того, что он услышан. Бог сделал Свою работу. Он остановил его. В эти мучительные дни вылетело из души что-то, что держало ее в подчинении. Какая-то струна в душе, на которой играли безумную музыку, оборвалась. И Сергей почувствовал это. Он стал немного другим, Было чувство свободы и принятия. Он уснул, и проспал долго. Разбудил его шум открывающейся двери. Зашли двое, без масок, аккуратно подняли его на руки и понесли. Он заметил, что лицо его обработано, он закутан в одеяло, а на руках следы от капельницы. Его занесли в кабинет. За столом сидел высокий лысоватый человек, знакомый по криминальным новостям. Это был начальник РУБОПа.

— Значит, в стойке? — тихо спросил генерал.

— Нет выбора, — прошамкал Сергей.

— Писать на нас будешь? — продолжил начальник.

Сергей сделал попытку усмехнуться. В сердце странно потеплело. Он смотрел на своих недавних мучителей и… понимал их. С такими псами, как он, нужно только так. И только такие волки, как они, могли сделать эту работу.

— Писать? Вы мне жизнь спасли.

Генерал недоуменно посмотрел на Сергея, но, увидев там что-то свое, опустил глаза и вздохнул.

— Не держи зла, перестарались мои. Выпьешь?

— Не откажусь.

Водка обожгла так, что потемнело в глазах. Через минуту боль по всему телу поутихла. Стало совсем хорошо.

— Слушай, Фрэнч, — начал начальник, — ваши, не ваши, но убит один из наших оперативников, внедренный к вашим оппонентам. Убит во время перестрелки, которую ты организовал. А потом кто-то расстрелял его семью. Жену, отца жены и ребенка. Ты понимаешь? Вот это как?

— Спалили курганские вашего, когда с нами еще «Вась-Вась» были. Или его им слили. У них же тоже уши везде есть. На стрелке он случайно погиб. Полез под пули. А семья… я думаю, у него не все ровно по деньгам в банде было. Пришли домой за деньгами или информацией, а нужный ответ не получили. Я слышал, еще провокация была. Жена его вроде за газовым пистолетом дернулась. А пришли-то не мальчики, типа моих. Демоны пришли. Им по барабану — кого и когда. Хотя,,, и я в такого уже превратился.

Сереге тяжело далась эта речь, он задыхался. В этот момент он вспомнил, как однажды, во время спора с каким-то религиозным коммерсантом, он убеждал его в любвеобильности Бога, в Его всепрощении. Молодой, образованный парень, будучи протестантом, сопротивлялся:

— Нет, человек должен нести ответственность за свои поступки, наблюдать за строительством своей души. Ты говоришь, что если всё прощено, значит, всё и позволено? Это же безумие!

— Слушай, — сказал ему тогда Сергей, — сказано в Библии и про безумие слабых, и ум сильных. Сказано и про то, что Бог не может не простить. Здесь всё проще и сложнее. У каждого свой путь, а есть путь избранных. И наша задача — не сомневаться.

— Нет, я не верю в такого Бога! — горячился парень.

У Сергея тогда возникло такое сильное желание прострелить ему голову и сказать при этом: «Встреться тогда с Ним!», что он побледнел и вышел из офиса.

— Превратился. Сам выбирал, — генерал налил еще по полстакана. Они выпили. Посмотрели друг на друга. Жизнь пошла своим чередом.

— Тебя на больничку, на месяц. Потом в «четверку». Захочешь пообщаться, дай знать, — генерал встал и подал руку. — Если всерьез решил прекратить, — удачи.

Сергея месяц продержали на двадцатой больнице, залечили что могли, и отправили в Четвертый изолятор. Это была тюрьма в тюрьме, для особо одаренных. Обвинение было выдвинуто на все двадцать пять лет.

Как только Сергея привезли в изолятор, и он, зайдя на сборку, почувствовал запах грязных стен, хлорки и щей, — его светлое намерение изменить свою жизнь зашаталось. Вот так, простым запахом снесло всю постройку. Но память осталась. Осталось и убеждение, что Бог не оставит, и придет в Свой час.

Сергея определили в камеру, где он должен был десять дней провести в карантине. Там уже сидели какой-то безногий полковник и холеный шоумен. Полковника обвиняли в организации в Москве серии взрывов конкурентов по движению инвалидов афганской войны, а совладелец звукозаписывающей компании был обвинен в организации убийства своего партнера. Все ждали полторы-две недели, потом определялись в постоянные камеры.

Полковник Радчиков потерял обе ноги в Афганистане. После, получив инвалидность, но не найдя достойного места на службе, самовольно оставил приписную часть и «контрабандой», через Ташкент, пробрался в родной полк, стоявший под Кабулом. Его чуть не засудили за это, но прикрыли знакомые генералы. Полковник, будучи еще лейтенантом, совершал со своим «взводом быстрого реагирования» чудеса храбрости и стал легендарной личностью. После окончания войны и вывода войск организовал федерацию парашютного спорта России, совершил первый затяжной прыжок на Северный полюс с высоты 5600 метров. Потом занялся организацией общественного фонда ветеранов и инвалидов войны в Афганистане.

Тут-то и начались проблемы. Под фонд выделяли крупные средства из бюджета и предоставляли небывалые льготы для коммерческой деятельности. Организовалось сразу несколько параллельных структур, и пошли несогласия. Кончилось все гибелью нескольких десятков человек.

Валера, так звали полковника, поразил Сергея своим дружелюбием и жизнестойкостью. Он понимал, кто в его фонде разруливал. И уже не мог вмешаться, переживал, что не смог никого остановить. Знал, что его скоро выпустят. К Сергею относился с сочувствием.

— Сынок, знаешь, иногда всё стоит начать с начала. Это никогда не поздно, пока совесть хоть чуть-чуть жива. Дерзай. А даст Бог, освободишься, — найди меня.

Валеру освободили прямо из предвариловки. Через пару месяцев Сергей услышал, что он погиб в аварии.

Уже находясь в следственной камере, где кроме него сидело еще шестеро убийц, он вдруг начал. вспоминать, какие люди встречались ему в жизни с самого раннего детства. Он вспомнил свою первую учительницу, случайных людей в троллейбусе, с которыми у него завязывались какие-то важные, «жизненные» разговоры. Позднее это были преступники и сотрудники, обычные люди и философствующие «новые русские». Все они как будто нарезали ему в сердце тонкие царапинки, саднящие добром и надеждой. Таким стал и Валерка Радчиков, цельный человек, мелькнувший в его жизни и оставивший там свой след любви.

Глава 24. За гранью безумия или Последнее предупреждение

Ситуация в камере была спокойная. На переполненной Матроске сидело по тридцать человек в камере для десятерых, и по сотне в «тридцатиместках». «На четверке», бывшем корпусе Матросской Тишины, а ныне отдельном изоляторе под ведомством ГУБОПа и ГУУРа, было просторно. Героин и водку можно было купить практически 24 часа в сутки. Сереге регулярно приносили деньги и наркотики. Несмотря на то, что в камере сидели только лидеры разных группировок, обвиняющиеся в совершении и организации убийств, люди бывалые, — с ними было легко иметь дело. Каждый «на своей волне»: вежливые, улыбчивые, серьезные, раздражительные, замкнутые… Но все они, да и Сергей, понимали, что здесь надо быть аккуратным. У Сереги был непререкаемый авторитет, так как только он имел больше двух судимостей и опыт смотрящего за тюрьмой. Администрация изолятора практически не вмешивалась во внутреннюю жизнь камер, кроме тех случаев, когда надо было перетасовывать подозреваемых по своим оперативно-розыскным нуждам.

Сергей не на шутку завис на героине. Дело его стояло, судя по реакции адвокатов и обвинению следствия, было очевидно давление Следственного Комитета. Фрэнч не давал показаний ни по одному из обвинений. «Употреблял» практически каждый день. Ему стало безразлично вообще всё. Пару раз его выносили с передозом на сборку, приезжала «скорая», врачи не давали умереть. Замначальника тюрьмы, вызвав его к себе, сказал:

— Ты, парень, себя угробишь раньше времени. Хотя бы суда дождись.

Сергей чувствовал себя в «розовом аду». Иногда мелькали мысли, что хорошо бы так до конца дотянуть и уйти. Зато никаких страхов.

Когда случались перебои с деньгами или наркотиками, приходили страхи, за ними очередное «сильное желание» прекратить. Иногда Сергей молился Богу,

Все изменилось с приездом в камеру Шара. Сергей за трое суток до того ничего не «употреблял». Вроде как отпускало, даже настроение было неплохое. Утром он услышал, как открылась дверь, зашел высокий, черноволосый и накачанный парень — плечи и руки в шрамах. Проницательные и ничего не выражающие глаза остановились на Фрэнче. Он в тот момент качал пресс на шконке у окна.

— Привет, братки, — негромко произнес вошедший.

Серега доделал подход и направился к нему, протянул руку и представился:

— Привет, добро пожаловать. Я Фрэнч.

Высокий боец широко улыбнулся и спросил: — Серега?

— Да-а, — удивленно протянул Фрэнч.

— Я — Володя Шар.

* * *

Его задержали по обвинению в расстреле шести человек, из которых один выжил и должен был прийти и опознать Шара по бровям и глазам. Тот, кто расстрелял офис с приезжими бандитами, был в маске. Оставшийся случайно в живых свидетель, сотрудник милиции, хорошо запомнил глаза и рисунок бровей нападавшего. Еще Шару предъявляли обвинение по десятку преступлений — вымогательство у нефтяной компании и крупного банка, похищение известного предпринимателя, убийство политика и шоумэна. Но по всем этим вопросам Володя был спокоен. За ним стояли реальные силы из очень высоких кабинетов. Он заинтересовался судьбой Сергея.

— Я-то выйду скоро. А ты здесь загнешься от наркотиков и саможаления. Помнишь, что с Алексом произошло? Это всегда одинаково заканчивается, — Володька сидел на шконке у Фрэнча, обняв его. — Я помогу тебе. Мы же с тобой профессиональные революционеры, единственные оставшиеся в живых, и при здравой памяти. Только надо собраться. Давай-ка, брат, выкидывай все прибамбасы, и с утра на зарядку.

Серега воодушевился. Он без сожаления расстался с остатками героина и шприцами. По утрам они вставали и часа полтора занимались спортом. Потом завтракали, шли на прогулку и там час упражнялись в рукопашном бое. После спали, читали и смотрели телевизор.

Так прошло полгода. За это время у Сереги расстреляли остатки банды, и он остался практически без поддержки. У Шара отмели все обвинения. По главному — потерпевший не опознал его. Перед процедурой ему позвонили доверенные лица и предложили «подумать о Боге». Оставалось несколько дней до выхода Шара на волю. Перед освобождением он поделился с Сергеем своими планами.

— Ты не прекращай готовиться. Есть тема. Надо организовать встречу десятков двух людей, имеющих влияние на политику криминала в Москве. Встречу будем организовывать на высоком уровне. Инициатива идет со Старой Площади. Так что не отделаются.

Шар наклонился к Сергею, и на ухо прошептал: «А знаешь, что мы сделаем с яхтой, где будет проходить эта встреча? Взорвем. И уплывем».

Они просчитали план побега. Деньги за Сергея не брал ни следователь, ни судья. Контроль стоял на уровне ГУБОПа.

В один из солнечных дней, когда хорошо пьется кофеек с сигареткой, Володьку Шара заказали с вещами. Он встал, поправил майку, влез в кроссовки и, повернувшись к Фрэнчу, улыбнулся:

— Жди. И еще одно, на всякий случай, скажу. Я тебе очень благодарен за идею Бога. Насчет того, что мы посланы править тут бал — не знаю. Но то, что Он всепрощающий и любящий — я задумался впервые, и благодаря тебе. Бывай. До встречи.

И еще одна судьба ушла в темный проем. Через неделю Сергей стоял ночью и молился. Он понимал, на что придется теперь идти. И если это действительно воля Бога — разрулить тот кровавый беспредел, что начался уже в Москве, то ему необходимо было подтверждение. Молился он так: «Боже, если есть на то Твоя воля, то я выйду и выполню ее. Укажи!»

Сергей ни на минуту не усомнился в правомерности такого вопроса к Сущему Богу, которого он считал воплощением Любви. То, что это было за гранью безумия, Сергей уже не замечал.

На следующее утро пришла их общий адвокат и сказала, что Володю Шара убили этой ночью, и что она снимает с себя полномочия по защите.

— Я боюсь, Сереж, отпусти меня, — опустив глаза, просила старая женщина.

Сергея вновь как прошило. В который раз, после вспыхнувшего страха, пришел дождь принятия и готовности — он погасил огонь и смыл препятствия.

* * *

Сергей сидел в камере, опустив голову и руки. Всё! Это было последнее предупреждение. Его лимит безнаказанности исчерпан. Все его схемы не сработали. Оставалась последняя — Бог. И как не хотелось ее применять! Но в душе не осталось более никаких сил.

Глава 25. Обманывает ли Бог?

Вечернее солнце проглядывало сквозь густой боярышник. Из-за этого опушка казалась игрушечной. Все неровности рельефа подсвечивались краснотой заката. Сумерки были близки. Игорь всматривался в темную линию леса и видел их приближение. А тьмы не хотелось. Отчаяние завладевало сердцем. Странное чувство потери лишало покоя. Как же так случилось, что Бог обманул его? И обманул ли его Бог? Вопрос острым ножом врезался в самую душу. Не хватало мужества ответить на него честно. Не было сил.

Последние золотые лучи упали на лицо послушника. Вдруг на душе стало тихо. Неожиданная мысль урезонила поток помыслов: «Это только начало. Не ошибается тот, кто ничего не делает». Чувство любви и сопричастности явилось следом, постучалось тихо и смиренно. «Это Бог… Отец…» Дверь была открыта.

Игорь плакал. Это были слезы сына, огорчившего своего Отца.

Он пришел к старцу и пал ему в ноги. Старый монах, бывший подводник, плакал вместе с ним. В трапезной, утром, послушник встал и объявил братьям о своем заблуждении:

— Вы были правы, а я не прав. Я заблуждался.

Его сердце, после нескольких рецидивов обиды и сожаления о потере того, чего он не имел, успокоилось на время. Игорь мужал.

* * *

Запах угольного дыма напомнил Сергею детство. Электрички в Турист были любимым развлечением, даже интересней, чем сама дача. Он любил, стоя у окна, смотреть в открытую длинную форточку за пробегающими мимо перелесками и домиками. О чем он тогда думал? Была ли надежда?

Сергей сидел на корточках в шеренге с другими осужденными. Шел этап в Ульяновскую область, в колонию для опасных преступников. Ему дали двенадцать лет. Милостью Божией, как считал Сергей, ему отмели недоказанные обвинения. Дали только за то, что смогли доказать. После гибели Шара Сергей взялся за Священное Писание. Один из его сокамерников подарил ему полный комплект — Ветхий и Новый Завет. Он читал Евангелие и молился стихами псалмов. Во время чтения псалмов его порой одолевала жалость к себе — до слез. Он считал, что это покаяние.

Лагерь встретил беспокойным круговоротом. Среди двух с половиной тысяч осужденных большинство была молодежь, сидевшая за убийства. Климат был напряженным. В карантине к Сергею пришли земляки и знакомые. С ними был и смотрящий за лагерем.

Они зашли в здание, позвали Сергея в столовую и организовали встречу. На столе стояла бутылка спирта и насыпаны две дорожки героина.

— С приездом, бродяга! — смотрящий, с невероятной для этих мест фамилией Петухов, рыжеволосый и улыбчивый парень протянул руку. С ним Сергей приметил одного курганского и пару измайловских знакомых бойцов.

Когда он увидел наркотик и налитые стаканы, что-то, более могущественное, чем он, забрало его волю и фактически склонило к употреблению. И весь его год, который он провел в чистоте, все его планы на новую жизнь, все его молитвы и желание не возвращаться в ад — рухнули в одночасье. Он почувствовал, что сейчас согласится, а душа уже была согласна, и от осознания этого пришла такая мука, что невозможно было выдержать.

«Боже! Прости, что я это сейчас сделаю!» — в полном бессилии признался и попросил Сергей.

И тут — чудо! Могущественная тяга, враз положившая волю парня на лопатки, ушла, как вода в песок. Серега почувствовал внутри такую свободу, какой он не помнил. Все страхи растворились в свете пришедшего понимания — у него уже новая жизнь, и он не хочет ее менять. Это была сила искренности, честности перед собой, огоньком мелькнувшая в его искореженной душе.

— Нет, братва, я в завязке, — воодушевление прогнало остатки нерешительности. — Да и из братвы вышел. Мое дело теперь — вот! — Сергей достал толстую Библию и показал парням. — Если что надо, обращайтесь, помогу. А сам я к Богу, всё. Спасибо вам.

Парни искренне заулыбались, обняли Фрэнча и ушли. Так начались обычные арестантские будни Сергея. Сидеть ему предстояло еще около девяти лет. Он устроился работать — делать шлакоблочные кирпичи. В отряде и лагере у него не было никаких проблем. Он занимался спортом, посещал молитвенную комнату и читал.

* * *

Теперь перед ним встала задача определить, где же все-таки Бог оставил о Себе несомненное свидетельство. В какой именно Церкви? Он уже познакомился с трудами католических и протестантских богословов. Увидел, что дух заблуждения, смутивший его в Бутырке, в свое время посетил и основателей реформистского движения в Средние века в Европе. Это льстило, но легче от этого не становилось. Вновь он читал и святых отцов Православной Церкви. И они, их манера изложения, безусловная любовь к людям и миру — импонировали ему, утешали. Но почему история христианской Церкви так сложна? Почему и восточная и западная ее части считают каждая себя «ходящей во свете истины»? Это был вопрос; и пока на него не было ответа, Сергей молился и клепал кирпичи.

Вокруг были трудные судьбы и драмы. Алик Перышко — «черный завхоз». Он был заведующим «секции порядка» отряда. Семь судимостей, вся юность с ворами и блатными. Однажды, на пятом сроке, из лагеря, где сидели Перышко и с десяток воров в законе, их отправили на «Белый Лебедь». Это была самая строгая колония для исправления арестантов, придерживающихся воровских традиций. Там людей ломали в прямом и переносном смысле. Когда этап пришел в карантин, администрация поставила условие: если воры не хотят попасть под пресс, пусть решат, кто из их этапа «оденет косяк». То есть, вступит в активисты. Воры не могли никому из блатных, приехавших с ними, приказать это сделать. Тогда Перышко и с ним еще один мужик, придерживающийся блатных понятий, написали заявление. Так была решена судьба этого арестанта. Но весь оставшийся срок в той колонии, и все последующие, Алик неизменно придерживался старого взгляда на жизнь. Он был начитан, достаточно умен и открыт людям. Все старался делать справедливо. Его уважали и блатные, и администрация, и мужики. «Черный завхоз», одним словом. К Сереге он питал особое уважение. Ночами они много разговаривали о Боге. Почему это так, а это иначе, где милосердие и любовь к людям в этом «адском мире». Алик сознавал свою греховность, но был обижен на жизнь и Бога, и не скрывал этого.

Но как-то между блатными их отряда и соседнего возникла ссора, перешедшая в резню. Часть блатных из соседней локалки глубокой ночью перескочили через ограждение и ринулись в отряд резать своих противников. Серега был в ночной смене, и когда под утро пришел в отряд, ему рассказали, как было дело.

Ворвавшиеся бойцы стали резать всех подряд, кто попался под руку. Они были кто пьян, кто под героином, из-за которого, собственно, и произошла ссора. Перышко, услышав шум, выскочил в проход с дужкой, выломанной из кровати; стал отбивать спящих от обезумевших нападавших. Они к тому моменту уже порезали пару блатных, нескольких мужиков и ринулись в проход к «петухам», так называли в зоне гомосексуалистов. Те в страхе сбились в кучку. Самый дерзкий из них уже лежал в луже крови. С двух сторон на них налетели десяток человек с заточками. Перышко ворвался как смерч и двумя-тремя ударами тяжелой дужки умело сбил нескольких с ног. Когда он повернулся к остальным, откуда-то сбоку ему вогнали длинный штырь между ребер. Удар пришелся под сердце, Алик умер сразу. Подоспели мужики из дальней секции и забили остальных нападавших. Через несколько минут из казарм прибежала бригада быстрого реагирования, уложила оба отряда лицом в пол. Так это все и закончилось. Отряды расформировали. Участников конфликта, тех, кто нападал и остался в живых, угнали «на тюрьму».

Можно говорить о судьбах мира что угодно. Можно отстаивать любые, самые причудливые принципы и осуждать то, чего не понимаешь. Но вот пришел момент истины, и «черный завхоз» Перышко просто отдал свою жизнь за других людей. И кстати, ему было неважно, кто они. Этот случай вдохновил Сергея и укрепил его в намерении продолжать выбранный путь.

Глава 26. Он хочет, чтобы мы были счастливы

Игорь жил в тихой радости прощения и сопричастности. Ему приоткрылось, насколько далеко он отошел от пути, предложенного Богом. Но и это был путь, это был его духовный опыт. Он понял, не сразу, но понял, что его выход из мира был попыткой сделки с Богом. Поблажкой эгоизму было и то, что он посчитал возможным уйти от своих страстей, отстранившись от мира. Ему только казалось, что в уединении он обретет покой и победит страсти. Конечно же, это была иллюзия. Сейчас он это ясно видел. Чувство любви к миру, благодарность Богу, Главному Архитектору души наполнили его тихим светом.

Заря играла золотом на небе. Облака приобретали цвет солнца, впитывая радость и отдавая ее всему окружающему. Игорь стоял на автобусной остановке со спортивной сумкой за плечом и не узнавал этот мир. Всё дышало милостью и прощением. Всё ждало помощи. Он ехал в одну из знаменитых Лавр помолиться и укрепиться в своем намерении вернуться в мир.

Когда он вошел в монастырь, был уже вечер. Навстречу ему шли двое монахов. Один — высокий пожилой армянин. Игорь обратил внимание на его руки в мозолях: заметны были набитые когда-то кентусы. Рядом с ним шел небольшого роста, согбенный схимник. Когда Игорь поравнялся с ними, старенький монах поднял на него глаза. В них затеплилось выражение, остановившее Игоря.

— Отче, благословите! — Игорь с поклоном подошел к схимнику.

— Бог благословит тебя, — неожиданно звонкий голос поразил. — Что маешься, сердечный?

Старый монах весело и вопросительно смотрел на Игоря.

— Да вот… — Игорь даже не знал, как начать. В голове буря мыслей. Вдруг пришло понимание, что надо все рассказать этому старцу. И он, в нескольких фразах, поведал весь свой путь и состояние. Откуда взялись эти точные слова и формулировки, он не понимал. Как будто ктото говорил за него.

Старец стоял, слушал, глядя в землю. Иногда задавал вопросы. Потом начал говорить:

— Бог дал человеку такую свободу, что мы даже представить себе не можем. Он хочет, чтобы мы были счастливы и покойны, хочет, чтобы мы доверяли Ему, стремились к Нему во всех своих делах. Бог может и хочет нам помочь. А еще Он хочет, чтобы мы верили в это. Поэтому совершенно не важно, где человек работает свой путь, если он выполняет волю Бога каждый день. И каждый день спрашивает об этой воле, и просит сил на ее исполнение.

Старец поднял голову, его удивительные глаза сияли радостью и любовью. Он благословил Игоря и произнес:

— Дерзай, милый!

Когда два монаха отошли и направились к братскому корпусу, Игорь почувствовал себя так, как будто вернулось то детство, в котором еще не было его «Я». Он шел в паломнический домик и пел пасхальный тропарь. Вместе с ним пела и его душа.

* * *

Зимнее ульяновское небо не сдавалось. Солнце старалось за несколько коротких часов, которые ему давали низкие облака, прогреть хотя бы асфальт. Отряды пошли на обед по сухому. Мужики радовались редкому в этих краях апрельскому теплу. Некоторые сняли шапки и, осторожно оглядываясь по сторонам, подставляли свои белые лица под лучи солнца. Сергей сидел в бараке, смотрел в окно на уходящие отряды и далекий поселок на опушке леса. Там тоже двигалась жизнь. Ему же предстояло ехать в Москву.

Из следственного управления ФСБ России пришла заявка на его этапирование. В заявке значилось о привлечении его свидетелем. Что это могло быть — идей не было. Он ждал этап.

Лефортовская тюрьма встретила его идеальной чистотой, запахом свежей краски и порядками психбольницы. Проведя несколько дней в одиночке без чая, станков для бритья и литературы, он зашел в камеру на троих, где сидел молодой парень с серьезным лицом и хорошими манерами. Разговорившись за день, Сергей выяснил, что сосед очень хорошо его помнит. А вот он, Фрэнч, еле вспомнил этот эпизод.

Ровно десять лет назад Сергей с бригадой бойцов выследили одного валютчика. Тот в наглую, прямо у храма, менял доллары у толпы американцев, высадившихся из интуристовского автобуса на смотровой площадке. Когда парни прижали менялу, тот заверещал и отдал всю наличность. Сергей спросил тогда у него наугад:

— А где остальные?

— У второго в машине! — испуганно ляпнул толстый парень.

— А где машина? — вежливо спросил Сергей.

— Вон стоит! — толстяк указал на шестую модель «жигулей» цвета слоновой кости, стоящую метрах в пятидесяти ниже по Косыгина.

Когда Фрэнч с бойцами обступили машину, новый автобус с иностранцами остановился параллельно им во втором ряду. Сергей заметил это и хотел остановиться, подождать. Но потом понял, что парень в машине может вот-вот сорваться, и принял решение идти на разгон. Быстро, пройдя сквозь высыпавшихся из Икаруса людей, он подскочил к водительской двери, дернул за ручку и достал пистолет:

— Только спокойно! Медленно вытаскиваем ключи и передаем мне!

Парень, сидевший в машине, был крепок и высок. Он секунд пять подумал, покосился на ствол и, медленно вытащив ключи из замка зажигания, передал Сергею. Когда он поднял на Фрэнча глаза, — в них не было даже намека на страх или огорчение. Полное спокойствие и достоинство поразили тогда Сергея. Такого он еще не встречал. В этот момент один из бойцов Сергея предложил:

— Машину, машину давай заберем!

Фрэнч не удивился такой прыти — это было обычное тогда дело, забирать все что попало, но почувствовал внутреннее сопротивление.

— Не стоит этого делать. Нормальный пацан, ну, попал, деньги отдаст, и всё. А машину забирать у такого — что девушку отнять! Где деньги-то, кстати? — Сергей улыбнулся и вопросительно посмотрел на парня. Тот мотнул головой назад и произнес:

— Под сиденьем у пассажира.

Бойцы вытащили упругий сверток, завернутый в газету «Правда», надорвали его и удовлетворенно заулыбались.

— Всё, уходим, по машинам! — скомандовал Сергей.

— И ты представляешь, через три минуты, как вы уехали, принимают меня КГБ-шники, — Володя рассказывал дальнейший ход событий. Они кричат: «Где валюта?» Я им — какая валюта? «Мы видели, — кричат, — на тебя напали! Пиши заявление!» Я им говорю — я что, дурак что ли, себе на десятку срока заяву писать. Так и разошлись. Так что ты меня — от десятки за валюту, я тебя — от десятки за разбой спас.

Глава 27. Поиски

Это был уникальный человек. Володя. В начале девяностых он один из первых открывал магазины с бытовой техникой, сувенирами и прочими товарами широкого потребления. Он объездил полмира от Сингапура до Германии, считал себя гражданином планеты Земля. Не верил ни одному правительству и ни одной современной идее, кроме единственной. Попав в тюрьму, он понял, что его жизненные принципы нуждаются в перестройке. Образец, по которому можно жить, он нашел только в Евангелии. Согласился с этим, и стал ждать конца срока. В Лефортово его привезли по другому, не его, уголовному делу. Здравый скептицизм помогал его развитому интеллекту выстраивать такие конструкции, каких Сергей до этого не встречал. Они часто спорили, но Володя обладал еще одним уникальным свойством — он никогда не настаивал и не горячился. И это было для Фрэнча примером, которому хотелось следовать. И еще одно. Искренность, с которой Володя относился вообще к людям, и к Сергею особенно, подействовала таким образом, что Сергей уверился в своем достойном будущем.

— Всё получится. Никогда не поздно начать сначала. Да, мы пропустили самые сладкие годы, когда можно было сколотить стартовые деньги. Ну и что? Это наша ответственность. Никто не отменял надежды и предприимчивости. Всё получится, — Володя говорил так уверенно и дружелюбно, что Сергей воспрял духом.

Он выписал себе из знаменитой Лефортовской библиотеки книги по истории Церкви, и началу революционного движения в России. Окунувшись с головой в изучение этих вопросов, и не заметил, как прошло насколько недель. Его не вызывали, и это его не особенно беспокоило. Появилось доверие. Он знал, что хвостов у него по уголовным делам, тех, которые можно доказать, нет. Володю отправили в лагерь, сидеть ему было еще лет пять. Они обменялись координатами.

Новый его сокамерник был настоящим революционером. Он обвинялся во взрывах памятной доски царю Николаю Второму, попытке взрыва памятника Петру Первому, плотины на Рыбинском водохранилище, в призывах к свержению существующего строя и серии мошеннических действий с какими-то деньгами. Игорь Губкин сыпал цитатами из Карла Маркса, Ленина и Ницше. Однако Бога чтил. Или, по крайней мере, так считал. Для того, чтобы быть в спорах с ним на уровне, пришлось освоить и «Капитал», и «Анти-Дюринг», и «Диалектику природы». Мало что там поняв, Сергей мог хотя бы оперировать терминами в разговорах с Игорем. Базис новых взглядов был настолько слаб, что его надо было как-то поддерживать. Игорь был огромный человечище, килограмм сто пятьдесят весу. Идеи его были не новы и наивны. Серега сказал ему как-то:

— Знаешь, Игорек, если ты не урезонишься убьют тебя, и убьют быстро.

Губкин тогда подобиделся, но виду не подал. Это был гуманный большевик, и в целом — неплохой парень. Его освободили месяцев через шесть, и застрелили в родном городе.

* * *

Во время первого вызова Сергей узнал, что его не хотят ни в чем обвинять. Однако представители Следственного Комитета дали понять, что если он не осветит им некоторые эпизоды своего прошлого, то они найдут, как испортить ему жизнь. Речь шла об участии в их группировке сотрудника ФСБ, который после всех событий пропал. Просто пропал, но управление собственной безопасности ФСБ имело сведения, что он за границей и вступил в контакт с людьми из контрразведки одной из стран НАТО. Еще речь шла о том, что Сергей и Шар, находясь в четвертом изоляторе, за взятку 1000 долларов дежурному, выдернули на ночь из другой камеры в свою торговца наркотиками. Тот под магнитофонную запись дал им всю информацию, как конфискованный героин через заместителя начальника тюрьмы продавался по всей тюрьме.

Послушав оперативников, Сергей сказал:

— Все это очень занятно. Я разделяю ваши опасения и интерес к фактам коррупции в системе УИН. Однако, по существу ничего не могу вам сказать. Если у вас возникнет вновь необходимость пообщаться со мной, ставлю вас в известность, что без законного представителя моей защиты, даже в статусе свидетеля, — я не стану отвечать ни на какие вопросы. А после окончания действия свидетельской санкции — обращусь с жалобой в прокуратуру.

У молодых оперативников вытянулись лица. Они переглянулись, и не найдя что сказать, отправили Сергея в камеру.

Сергей дочитывал «Историю Вселенских Соборов» и сочинения Карамзина. Параллельно он читал Достоевского, Дневник жизни Льва Толстого в изложении его последнего секретаря Булгакова… Была еще куча католических летописцев, протестантских историков и классиков европейской и русской литературы. Он пролистывал Декарта и славянофилов, Бухарина и Троцкого, труды современных историков и воспоминания большевиков. Благо — Лефортовская библиотека, составленная из конфискованных книг, славилась своим разнообразием и наличием раритетов.

В результате у него появилось стойкое представление, что единственное место, где не искажено апостольское вероучение, — это Православная Церковь. И еще он понял, что Россия, несмотря на всю ее кровавую историю, все-таки пошла по наименее трудному пути, а русские и зарубежные классики середины и конца XIX века помогли своим современникам поверить, что на этом свете невозможно достучаться до Бога.

Месяц его не вызывали вообще. Губкина отсадили, он пожаловался на резкость Сергея, которую тот перестал сдерживать, не желая слушать целый день лозунги и призывы проснуться от спячки. Уходя, Игорь преподнес Сергею подарок. Это была полная Библия на церковнославянском языке в красном кожаном переплете с золотым тиснением. Подарочный вариант, полученный Губкиным от поклонников его таланта.

Отдавая Книгу, Игорь открылся с неожиданной стороны:

— Знаешь, смотрю на тебя, Сереж, и диву даюсь. Откуда у тебя такое убеждение и стремление изменить свою жизнь? Ты меня убедил, что никакой человек не забыт Богом. И Владимир Ильич верил в людей. Бывай, удачи! Прости, если что.

Сергей так и не понял, о чем был этот спич, но сердце его потеплело к странному чудаку, пытавшемуся в одиночку изменить мир. И это был еще один опыт: благодаря этой встрече, он снова смог убедиться в любви Бога, посылаемой ему в образе самых разных людей.

Глава 28. Возможность измениться

Назревала катастрофа. Стало посещать предчувствие большой беды. Функции поврежденной совести Сергей взял на себя, это обстоятельство диктовало условия, при которых он может быть прощен и принят Богом.

Шли месяцы и годы. Он успел съездить в лагерь, влюбиться в учительницу русского языка, просветить «сидящих во тьме» протестантов. Научил нескольких молодых парней не употреблять наркотики и верить в другое будущее. Сам же смог утвердиться в правильности сделанного выбора. Все, что было как-то связано со словами «покаяние», «поиск Бога», «изменение образа жизни», «честность», имело над Сергеем власть страха, а значит, было правильным. Ему в голову не приходило всерьез обратиться к Богу с просьбой направить его жизнь.

Наступили «нулевые» двухтысячные. Вновь пришел запрос из Следственного Управления ФСБ, и Сергея повезли в Лефортово. На Ульяновской пересылке ему досталась транзитная камера на верхнем этаже. Из разогнутых «ресничек» открывался необыкновенный вид на поля и маленький поселок между ними. Сергей провел там несколько дней в ожидании этапа в Москву. Вечерами поля парили, в домиках зажигался свет и начиналась неспешная жизнь. Клочковатый туман наступал на землю, шум тюрьмы стихал.

В один из таких моментов Сергей понял, что он совершенно по-другому себя чувствует. Пришли на память эпизоды вечерних посиделок с Алексом на даче. Они выезжали туда для тренировок по стрельбе, и в конце дня сидели на терраске. Там было очень красиво. Клязьминское водохранилище, на берегу которого стоял дачный поселок, в этом месте имело изгиб, и было ощущение, что они на острове, и вокруг вода, а на дальних берегах своей загадочной жизнью жил хвойный и березовый лес.

Когда Серега вспомнил, как в один из этих вечеров Андрей, превратившийся потом в машину для убийств, сидел и задумчиво смотрел вдаль, попивая вино, и как они тихо перебрасывались ничего не значащими фразами, комок подступил к горлу. Одна мысль вытеснила всё: «Боже! Что же мы наделали! Как же это всё вышло!»

Сергей, плача, достал Губкинскую Библию и стал читать псалмы. Сердце запело предчувствием освобождения, пришел какой-то неведомый ему ранее внутренний свет и подсветил всю прошлую жизнь. Слайдами шли наиболее яркие эпизоды детства, давно забытые им. Моменты, когда ему было хорошо от состояния доброй совести. Они возвращались! Вместе с ними пришла благодарность. «Боже, благодарю Тебя, благодарю Тебя…» — только и смог сказать Сергей. Ночное уже небо пело мерцанием звезд и нитями лунного света. Пришел покой, никогда не испытываемый ранее. Сергей завернулся в армейское одеяло и лег. Уснул он сразу.

* * *

Рассудочность. Кто из людей знает до конца, что это такое? Из каких мест разума и души приходят логические цепочки, иногда очень причудливые? Как происходит, что просвещенный интеллект может разбить в пух и прах живоносные струи свободы, порожденные им же?

Прибыв в изолятор, Сергей окунулся в изучение Закона Божия. Это было старое издание конца XIX века. Почему-то он решил, что теперь его очередь делать шаги к Богу. Он стал просить дать ему возможность начать новую, честную жизнь. Он уже видел ее. Пришло убеждение, что если он будет иметь жену, детей, работу, ходить в церковь — это сделает его счастливым. Этого хочет Бог. Сергей продолжал решать за Него.

В Следственном Управлении, как и во всей службе, поменялось руководство. На место прежних пришли сотрудники, уволившиеся из КГБ в начале девяностых годов и не запятнавшие себя работой в коммерческих структурах того времени.

Новый начальник Следственной Службы прослужила семнадцать лет на оперативной работе за границей. Это много значило. Еще большее значение имело для Сергея то, что эта красивая женщина верила в людей. Она быстро дала понять, что ей неинтересны «подвиги» Сергея, и его прошлое, в принципе, тоже. Ей нужна была помощь в организации оперативной игры в одной из стран, куда выехало большое количество людей из России. Это были организаторы крупных хищений из бюджета, переведшие огромные суммы на зарубежные счета, принявшие иностранное гражданство и получившие влияние на политику одной из стран-участниц НАТО.

— Это наш последний разговор, если вы откажетесь нам помочь. У вас скоро подходит две трети срока, и вы спокойно выйдете на поселение, как нам известно. Мы не хотим и не будем никак на это влиять, — Надежда Васильевна открыто смотрела на Сергея своими огромными карими глазами. — Но нам нужна ваша помощь. Во время обыска у вас обнаружена письменная работа. По всем признакам она составлена человеком, наделенным специальными знаниями.

Тут Сергей вспомнил, как от скуки, спустя год после последнего приема наркотиков и наступившего незначительного просветления ума, он написал список мероприятий по оказанию влияния на группу людей, находящихся в новой культурной и языковой среде. Откуда взялись эти мысли, он не знал ни тогда, ни сейчас. Он вообще довольно часто что-то писал. То это был спор с Толстым, то критика Достоевского, то эссе по состоянию умов интеллигенции конца XIX века. Иногда он даже отвечал стихами Пушкину, Фету или Есенину. Жизнь ума, освобожденного от химических веществ, происходила в эти годы по своим, мало понятным тогда для Сергея, законам.

— Нам известно, что вы сохранили влияние среди некоторой группы лиц, живущих за границей и близко общающихся с представителями русскоязычной элиты.

Полковник обернулась, подошла к окну и оглядела двор Лефортовского следственного корпуса. Там росло несколько лип, куст боярышника и с десяток тополей. Все это напомнило Сергею двор его детства. Запах пыльного прогретого асфальта, горьковатый привкус развернувшихся почек и нотка легкого аромата популярных лет двадцать назад духов вернули его ощущения в конец семидесятых.

Решение пришло без колебаний.

— Я помогу вам. Скажите, что надо делать, Сергей спокойно произнес эти слова, и встретился с искренней улыбкой благодарности. Он понял, что давно забыл это выражение лица, он его просто долго не встречал.

Глава 29. «Отче, не оставляйте меня!»

Читая жития русских святых, воспоминания о подвижниках начала XX века, записки путешествующих по святым местам, — он молился. Просил о помощи и заступничестве преподобных Серафима Саровского, Амвросия Оптинского, Новомучеников и Исповедников, отдавших свои жизни в 20–30-е годы. Сергея поражали их истории. Эти люди перешагнули пропасть, которую нереально было преодолеть в одиночку. Читая про иеросхимонаха Серафима Вырицкого, он восхищался; изучая жизнь архиепископа Крымского и Симферопольского Луки, — плакал.

Покаяние и сожаление живут рядом. Но из места, где они обретаются, есть несколько дорог. Потерянная возможность жить в радости и покое превращается в иллюзию, когда становится мотивом. Постепенно в душевные лабиринты стало проникать убеждение, что только строгий, подвижнический путь может быть принят Богом. На это убеждение накладывался страх, что он не потянет, и что страдания и боль на этом пути сломают его.

* * *

Но жизнь, подчиняясь законам духовного и материального миров, двигалась вперед. Многое ушло из поведения и реакций Сергея. Он стал более спокойным, все больше доверял будущему. Занятия спортом, чтение и размышления занимали его день.

За это время его несколько раз посетила мама. Она немедленно отозвалась, после более чем пятнадцати летнего отсутствия сына. Мама приходила, приносила всякие вкусности, и они общались по нескольку часов. Парень узнал, что бабушка умерла на 92-м году жизни. Она помыла посуду и тихо отошла в мир иной. Бабушка была слугой для них всех до самого своего конца. Сестра родила дочку.

Серега захотел встретиться с Алексеем. Как узнали в службе, он так и не прибился ни к одной банде и больше не лез ни в какие темные дела. Лёха развозил помидоры и алкоголь по нескольким ресторанам и был доволен. Они пообщались, Алексей был рад, что Сергей жив и решил изменить свою жизнь.

Чем ближе подходило две трети срока, тем больше нарастало нетерпение. Сергей готовился к исповеди перед Святым Крещением.

…В один из солнечных зимних дней Надежда Васильевна вызвала его. Поблагодарила за помощь.

— Вы уезжаете в лагерь, через пару месяцев у вас суд и выезд на поселение. Мы обеспечим вам выезд в подмосковную колонию для аварийщиков, — лицо ее было собрано, выражение деловое. И неожиданно она добавила:

— Не хотите креститься?

Сергей почувствовал, как мурашки пробежали по спине. Этот вопрос он никогда и ни с кем не обсуждал. Он просил.

— Хочу. — Это было скорее констатацией факта, чем ответом. Сергей опустил голову, подумал несколько секунд над тем, как это может быть организовано, и добавил:

— Спасибо.

Почему-то, когда ему сказали, что придет священник из одного московского монастыря, он его представил именно таким, каким и был на самом деле батюшка. В комнате было светло — в просторное окно щедро лился солнечный зимний свет. Но когда этот человек в облачении монаха, со скромным крестом на груди вошел в дверной проем, — стало еще светлее. Это заметила даже Надежда Васильевна, которая была скорее агностиком, чем верующей. Все располагало в этом иеромонахе. И необыкновенная радость распространялась вокруг него.

— Ну, Сереж, ты тогда почитай текст общей исповеди и напиши, что вспомнишь. С детства начинай, и, потихоньку, до наших дней. С Божией помощью. — Перекрестив и обняв Сергея, батюшка, улыбаясь, добавил:

— И все будет хорошо.

Все и было хорошо.

Словно на большой свадьбе, где все радуются всем, Сергей ожидал прихода батюшки и дописывал исповедь. Горькое чувство от собственного прошлого разбавилось сладостью самообвинения, которое временно успокоило вопрошающую душу. А дождаться истинного ответа — не было времени. Эгоизм хотел всего и сразу.

Пришел долгожданный день. Они встали с батюшкой на колени в комнате для свиданий, и Сергей начал свое повествование. Точнее, это было перечисление всего того, что парень смог вспомнить и записать. Сергей плакал, вместе с ним плакал и батюшка.

Когда они встали, и священник приступил к совершению Таинства Крещения, в голове практически не оставалось мыслей.

Необыкновенно щедрое чувство освобождения преодолело все препятствия ума и души. Когда батюшка уходил, Сергей взял его за рукав и попросил:

— Отче, не оставляйте меня!

Священник взглянул на него с безусловной любовью и пониманием, улыбнулся широко и произнес:

— Не переживай, не оставим. — Потрепав парня по плечу, благословил, и добавил: — Молись и не забывай своих обещаний Богу. А Он с остальным справится.

Причастившись через несколько дней, Сергей недели две жил как в светлом сне. Ничто его не беспокоило и не страшило. И это он запомнил.

Приехав в лагерь, он спокойно дождался суда, где ему изменили режим со строгого на колонию-поселение. Через месяц за ним пришел этап в Московскую область, и через две пересылки он прибыл в колонию, где на облегченном режиме, с возможностью выезжать на выходные домой, сидели за пьяное вождение, хулиганство и легкие наркотики мужчины и женщины.

Через пару дней он встретился с замначальника поселка. Тот задал ему вопросы — кто он и откуда. Администрация была удивлена, что у них, на общем и облегченном режиме, появился человек со строгого, с запечатанным арестантским делом. Сергей объяснился, что правду сказать не может, врать не хочет, и напряжение спало само собой. Это тоже было похоже на чудо. Работа в колонии была одна — гравировать могильные надгробия из гранита и мрамора.

Это было то, что надо. Парень вспомнил свои детские навыки красивого письма, за несколько дней освоил приемы гравировки и принялся за дело.

Виктор Цой и ожидание какой-то войны царило в тесном полуподвальном помещении мастерской. Надгробия, выполненные и начатые, добавляли апокалиптики. Свет просвещения потускнел, как только Сергей стал позволять себе для настроения пятьдесят-сто грамм водки.

Да, он многое испытал, многое понял! Но ему многое и дастся! Незаметно, под водочку, эти настроения завладели его духом…

Глава 30. Новая жизнь

Теплый весенним ветер ворвался в пригородные сумерки. Пришедшие вместе с ним мысли принесли беспокойство. Игорь улыбнулся этому ощущению, как старому другу, и обратился к Богу: «Чем я могу быть полезен Тебе, Господи? Покажи мне, кому я могу сегодня помочь?» молитва родилась сама. Через несколько минут раздался звонок. У отца на даче за зиму просела крыша, а батя был уже стар. Договорившись на завтра, Игорь вновь посмотрел в прогалину близ своего домика. Он вспоминал последние годы. После выхода из монастырской братии он несколько лет жил на подворье. Удивительное было место. Как только съезжал с бетонки — сразу наступало такое чувство покоя и защищенности, что это замечали даже жители близлежащих деревень. Между тем, это было целое сельскохозяйственное производство. Оно держалось на руководстве Игоря и молитвах настоятеля. Обычный малый колхоз, состоящий из пяти монахов и полутора десятков бомжей.

Помимо нескольких трезвенников — мужиков, которых так помотала жизнь, и так прижгло страхом, что о водке они уже и не помышляли, трудоспособный контингент подворья часто менялся: люди приходили и уходили. Получив пристанище, кто на несколько дней, кто на несколько месяцев, почистившись, протрезвев и наполнившись самодостаточностью, — мужики откладывали лопату и брали в руки стакан. И все начиналось сначала.

Таких Игорь отвозил когда на станцию, когда в наркологическое отделение местной больницы. За несколько лет прошло более сотни людей, трое из них умерли на подворье в белой горячке. Это был конвейер алкоголизма. И невозможно было ничего сделать. Только скорбеть и молиться.

Однажды, когда Игорь был в монастыре по административным делам, он разговорился со своим соседом по келье, иноком Феодором. Он поделился с Игорем, что уже несколько месяцев остается трезвым. Игорь помнил проблемы этого человека. Еще будучи послушником, он пил каждый день, и не мог остановиться. Феодор рассказал, как узнал от приятеля, что в Москве появилось какое-то сообщество выздоравливающих от алкоголизма людей. Идея была привезена из Америки, где и была рождена лет семьдесят назад в мучительных попытках обретения трезвости двумя алкоголиками — биржевым брокером и пожилым врачом. Сообщество не касалось религиозных взглядов человека и было бесплатным. Суть идеи заключалась в том, что эти люди предпринимали определенные нравственные шаги в отношении своего прошлого, переоценивали его, направляли усилия на исправление последствий и полагались в этих действиях на Бога, как Его понимал каждый из них. Опытные проводили по этим шагам новичков, и это работало.

Инок радостно поделился с Игорем: если за девять лет в монастыре он не может вспомнить двух дней, чтобы был трезвый, то сейчас — уже более шести месяцев не пьет. Узнав, где проходят собрания и как их можно посетить, Игорь решил поехать туда немедленно,

…В зале воскресной школы было по-праздничному шумно. Яркий свет трех больших люстр освещал радостные и свежие лица вчерашних пьяниц. Первое, что почувствовал Игорь, была теплая волна внимания друг к другу — более полусотни мужчин и женщин непринужденно и весело общались, и как разительно отличались эти лица от тех, кого он привык видеть у себя на подворье! Это была радость освобождения.

Когда прозвенел звонок, все дисциплинированно расселись по местам. Ведущий стал зачитывать вступление. В нем говорилось о том, кто они такие, чем занимаются и что предлагает сообщество. Это тоже поражало. Условия для членства определяло только желание человека избавиться от алкоголизма. А принципы были рекомендациями, основанными на реальном опыте тысяч людей, ставших трезвыми благодаря их выполнению. Потом начали высказываться участники собрания.

Один парень говорил… про него. Он рассказывал о безумии эгоизма, приведшего его к стакану, о мучениях совести в похмелье и о более сильных муках трезвости без Бога. Рассказывал без прикрас и самобичевания. Иногда он смеялся над собой, иногда печалился над ошибками. Он говорил про любовь Бога, обращенную к нему, и про невозможность поверить в эту любовь в первые годы трезвости. Шаги трезвости не сразу стали для него тканью жизни. Для этого пришлось опуститься на очередное дно уже без алкоголя.

Никто не смог бы затронуть сердце алкоголика так, как другой пьяница, ставший трезвым и увидевший свою жизнь через призму нравственного анализа. Сердце Игоря плакало и смеялось вместе с этой историей, которая, по существу, была историей его жизни.

* * *

Через пару недель Сергея послали устанавливать памятник на Митинском кладбище. Начальник производства пояснил при этом, что если работа будет сделана быстро, то до восьми вечера он свободен, и может приехать к девяти, но не позже. При этом он намекнул, что хорошо бы помочь администрации отремонтировать отряд и здание штаба. Сергей понял, что насчет этого ему нужно поговорить в монастыре с батюшкой.

Они выехали на казенной газели, с памятником в кузове. Москва встретила душным июнем и пробками. Все было как-то обыденно. Установка заняла не более полутора часов, и вот Серега уже едет в рейсовом автобусе до метро. Люди казались какими-то озабоченными и злыми. Даже девушки, которые стали привлекательнее выглядеть и лучше одеваться, смотрели настороженно. Везде — на складках дорогих брюк менеджера, на прическе обворожительной женщины, и даже на самих вагонах метро, лежала какая-то печать временности. Словно все было недоделано, или сделано наспех.

Стряхнув гнетущее впечатление подземки, Сергей устремился к девчонке одного из своих бойцов. Она встретила его новостью, что Николай сидит уже лет пять. Позвонив от нее Алексею, он узнал, что тот отдыхает в Египте. В монастырь ехать не хотелось. Но пришлось.

Сергей стоял на большой площадке перед святыми вратами и, ошалело оглядываясь, не мог поверить себе. Было такое чувство, что он был уже здесь, и не раз. Он почувствовал, что его здесь ждут и… заплакал. Успокоившись немного, он пошел в братский корпус — искать своего батюшку. Как только он повернул за угол, тот сам вышел к нему навстречу. Увидев парня, священник засиял от радости, обнял Сережку и потащил к себе в келью.

— Ну, как? — батюшка разливал китайский чай по небольшим плошкам. В келье было тесно от книг. Узкая кровать, как-то случайно притулившаяся при входе в комнатку, тоже служила полкой для коробок и свертков. Вокруг были резные деревянные кресты, наброски эскизов икон и фрагменты какой-то причудливой утвари.

— Да страшновато, отче! — Сережка улыбался.

— Ну, это ничего, пройдет! Ты как обустроился на поселении?

Сергей рассказал в двух словах, передал и пожелания администрации. Батюшка куда-то позвонил, и через десять минут в келью постучали. На ответное «аминь» дверь распахнулась, и в комнату вошел высокий мужчина, лет пятидесяти, с темно-русыми волосами и короткой бородой.

— Знакомьтесь, это Сережка, а это твой будущий начальник — Николай Львович, — батюшка подвинул складной стульчик, плеснул в чистую плошку свежего чайку и спросил у пришедшего:

— А что, Львович, монастырь может помочь администрации колонии в ремонте?

— Это как отец наместник благословит, отче. А мы-то завсегда рады! — с хитрецой и прищуром мужчина взглянул на Сергея и заулыбался. Тут Сергей вспомнил его.

Как-то раз ему довелось участвовать в организации встречи, которая проходила между коммерсантами Алекса и, как им сказали, людьми из КГБ. Решался вопрос об инвестициях в одну из столичных гостиниц, там же и была организована встреча. Сергей возглавлял службу безопасности со стороны бандитов, с другой же стороны был представлен человек, который сразу напряг Сергея вопросом:

— Где твои?

— Кто мои? — не понял тогда Фрэнч, озираясь по сторонам и оглядывая своих семерых бойцов с табельными Макаровыми под мышкой.

Мужчина тогда наклонился к уху Сергея и тихо, но внятно произнес:

— Снайпера?

Они обменялись тогда информацией, походили молча с полчаса по периметру центрального входа и разошлись. Сейчас этот человек, полковник в отставке, сидел у себя в офисе медовой лавки и угощал Серегу медом и пряниками из мордовского монастыря.

— Так-то вот жизнь, паря… Слава Богу за всё! Даст Бог, приедешь в монастырь, поживешь, поработаешь. Дел много по меду, торговлю расширяем, монастырю деньги нужны и на ремонты, и на реставрацию, и на трапезные для бездомных. Милостью Божией, на всё хватает. Сын у меня здесь со мной. Торгуем помаленьку, да спасаемся… — Львович был настолько убедителен и искренен в своем доверии Богу, что у Сережки какой-то пазл встал на место. Он уехал в колонию совершенно успокоенный и полный решимости вернуться в монастырь жить и трудиться.

Глава 31. Тяга

Это был первый праздник, который удивил душу безусловной радостью. Рождество Богородицы! Утро началось с суеты по загрузке машин с медом на ярмарку и в монастырский магазин. День продолжился в заботах по фасовке меда и снабжению им выносных палаток на площади перед святыми вратами. Только часам к двенадцати Сергей почувствовал необъяснимое удовлетворение и покой, в котором тонкой струной пела радость. Разноцветная толпа людей, высыпавшая из Троицкого Собора, утомленные, но светящиеся лица парней и девчонок из медового цеха, теплое сентябрьское солнце и ярко-голубое небо — сотворили в душе такой порыв любви ко всему вокруг, что хотелось петь и плакать.

Сергей дофасовал последнюю партию донника и поднялся. «Спасибо, Господи, спасибо…» только и смог подумать он.

* * *

Двумя месяцами раньше его вывели за штат поселенцев с определением проживать и трудиться «на частном секторе». Это значило, что он может находиться где угодно, но раз в месяц должен отмечаться в колонии. По благословению отца наместника, его определили жить в монастыре в качестве сотрудника медового цеха, бесплатно питаться в трапезной, и даже положили небольшую, но вполне достаточную, зарплату. Медовый магазин усилиями Львовича и отца Михаила, ответственного за торговлю, расширял ассортимент и приобретал популярность. Своих пасек у монастыря было несколько. Хозяйства в Белгородской, Тамбовской и Рязанской областях снабжали обитель продукцией медом, травами и даже деревянной мебелью.

Серега ходил вечерами на службы, исповедовался и причащался. По воскресеньям приезжал и Львович со своей семьей. Сергей сдружился с его сыном. Парень представлял образчик религиозного переворота мятущейся когда-то души современного юноши. Он был женат на красивой девчонке, помогал отцу и неплохо зарабатывал. Это тоже служило своеобразным примером для Сергея и поддерживало в нем желание следовать выбранному пути.

Но спустя некоторое время Сережа стал замечать, как привычки прогибать свое, завидовать и привирать, возмущаться и отказываться от подчинения — стали возвращаться. Сначала он исповедовался, делился помыслами, отстаивал длинные службы, но тяжесть не уходила. Не было точного понимания происходящего в душе. Слова, которые он слышал от батюшки, казались общими. После же пары стаканов красного — все уходило.

Незаметно, под вечерние тропари и сумрачные похмельные размышления пришла новая напасть. Однажды, после третьей бутылки медовухи, у Сереги словно выключили свет в душе. Был вечер. Он, как лунатик, взял ключи от палатки и вытащил оттуда все не сданные вечером деньги около десяти тысяч рублей. Поймав такси, доехал до центра Москвы, и на этом его воспоминания закончились. Обрел он себя утром, в какой-то затхлой квартире, с двумя кошмарного вида девицами.

Это был удар! Он приехал в монастырь, сказался больным, до вечера маялся, молился. Потом пришла решимость, и он пошел сначала к батюшке, потом ко Львовичу. Они не удивились, но расстроились. Батюшка сказал, что на этом его контакты со спиртным должны закончиться. Серега искренне верил, что так и будет. Львович, вдохнув, поддержал это решение, и добавил:

— И пока больше никому не рассказывай про деньги. Спишу с зарплаты.

Сергей пожил в аду самоосуждения несколько дней, и в один из вечеров выпил бутылку пива. Как это произошло, он не понял. Помнил только, что решил: одна бутылка вряд ли приведет к тяжелым последствиям. Вернулся он под утро, разбудив монастырскую охрану, смутно припоминая, что пил где-то у Павелецкого вокзала с какой-то компанией.

После этого случая духовник отправил его на отчитку от пьянства и наркомании к отцу Герману в Свято-Троицкую лавру. Сергей послушно выполнил наказ батюшки. Два месяца тяга не проявлялась. Однако мысли о собственном недостоинстве, и, одновременно, несправедливоети окружающего мира зажужжали назойливыми мухами. Как это было похоже на детство!

Казалось, почва уходит из-под ног. Спасение наступало, только когда он засыпал. Настрой души ломался. Вечерами находила такая тяга, что Сергею хотелось выть. Долго это не могло продолжаться, и он снова запил.

Он пропал на несколько дней. За это время несколько раз что-то где-то крал, с кем-то дрался, болтался по каким-то притонам. Вернувшись в монастырь, он узнал о своем увольнении. Небо рухнуло, когда батюшка позвал его и сказал:

— Ты ведь обещал!

Львович даже не захотел разбираться, где он был и что делал. Он был не против оставить Сергея, при всей бесперспективности его исправления, но руководство монастыря жестко приказало уволить парня и попросить из кельи.

Ехать домой к маме было невозможно. Там его не ждали, и Сергей даже спьяну не мог преодолеть какой-то мистический страх перед тем, чтобы заявить права на жизнь дома. Это было похоже на сумасшествие. Его приютил Федор, один из водителей монастыря. Когда Сергей узнал, что тот живет в Туристе, — заныло под ложечкой. «Ну, вот и конец» — подумал парень. Именно так все и должно было завершиться. Именно там, где и начиналось. На даче в детстве пришли первые опыты обид на жизнь и людей, которые помогли в дальнейшем развиться отрицанию очевидных истин. Там же могла закончиться очередная попытка договориться с собой.

Глава 32. Решиться надо

Снег слепил, разум отказывался верить в простые вещи. Игорь ехал по трассе «Дон» и вспоминал недавний разговор с настоятелем. Отец Петр говорил тихо, но убедительно:

— Вы знаете, дорогой, всё ведь действительно просто. Многим людям — только по причине эгоизма — невозможно пробиться к пониманию безусловной Божией Любви. Сердцем они многое чувствуют, но это — калейдоскоп, не дающий истинной картины. А разум хочет безошибочной целостности! — лицо отца Петра как будто излучало тихое знание. — Так и в этой Программе, человек призван постепенно узнать, каков он, как далеко ушел от образа Божиего. Увидеть целую картину, без прикрас. С помощью других, уже трезвых пьяниц, убедиться, что он обманывал в первую очередь себя! Это дорогого стоит! А потом уже выбирать, каким он хочет видеть своего Бога.

Игорь понимал настоятеля с полуслова, но сейчас заметил, как его собственный разум сопротивлялся. Что-то мешало. Он затормозил на обочине. По обе стороны дороги раскинулся зимний лес, причудливо одетый изморозью. Солнце стояло в зените, и от деревьев брызгало золотыми искрами. Его взгляд упал на зеркало бокового вида. Там на английском была надпись, предупреждающая, что некоторые объекты могут быть ближе, чем они кажутся. «Боже!» — пришедшая мысль была так проста, что не укладывалась в голове: «Это Божие дело — решать, как и кого Он хочет миловать!» С ней пришло тепло в сердце. Здесь Игорь понял, что мешало ему принять правду. Его собственная гордыня, как-то еще раз убедившая его в собственных духовных силах.

— Прости, Отче! Прости мое самомнение! Да будет воля Твоя, а не моя!

Появившиеся после первого посещения сообщества пьяниц сомнения ушли. Он ехал на очередное собрание, понимая, как мало он знает о мире Божиего Промысла, действующего среди людей. И он не был против этого, он просто поражался глубине этой силы — силы Любви Создателя к Своим творениям.

* * *

Старая заунывная песня о жалости к себе заиграла новыми нотами, как только Серега вышел на поле близ фабричной пятиэтажки. Сквозь серый снег и грязные прогалины еле заметная дорожка вела в поселок «Борьба». Парень шел по полю, плакал и вспоминал, как он тосковал по родителям, уезжавшим на будни в Москву. В пятницу, после обеда, часа за три до электрички, он выбегал на поле встречать маму и папу, терзаясь страхами, что что-то может их задержать. В воскресенье вечером доходило до истерик. Так он не хотел оставаться один. Один? Баба Аня и баба Дора, тетя Надя, куча двоюродных братьев и сестер — были просто декорацией его жизни. Любящей, но все-таки декорацией. Другое дело родители. От них шло знание будущего. Они были его собственностью, и их жизнь была его собственностью.

Серега брел по старому полю, которое все было в каких-то рытвинах и канавах и давно уже не родило. Новое в нотках старой песни о главном было то, что она не давала надежды на выход. В детстве было иначе: вслед за обидой на то, что у него всё как-то не так, приходили смутные решения. А сегодня песня причиняла боль, и только. Никаких решений. Всё ведь опробовано, все схемы. Даже «схема с Богом». Но ничего не принесло ожидаемых результатов.

Сергей прошел свой старый дом, и ему стало еще хуже. От боли пришло такое отупение, что он не смог даже побыть на своем участке. Боль сменило самоукорение, и это уже было слишком! Серега завыл и почти бегом побежал оттуда. На параллельной улице он увидел старую женщину, рубившую дрова.

— Помочь? — предложил он (уж очень тошно было оставаться со своими мыслями).

— Давай, милый, что ж не помочь! — Бабушка была лет шестидесяти, крепкая и жизнерадостная. Голубые глаза смотрели весело и открыто. Она передала топор Сергею и встала в сторонке.

Сергей буквально схватился за эту работу, быстро переколол все дрова, сложил поленья и посмотрел на старушку.

— Вот так, примерно, — сказал парень, и почувствовал, как его немного отпустило.

— Что, милый, нехорошо тебе? — молодые глаза бабушки смотрели с Тихим участием. Она видела всё.

— Да, есть немного, — не задумываясь ответил Сергей.

— А что так? — прозвучали или нет эти слова, Сережка потом не мог вспомнить. Но точно, он слышал их внутри себя. И он стал говорить.

Он смог за несколько минут передать всю свою жизнь и боль, и в конце рассказал о пьянстве, и что это вконец добивает его. Старушка задумчиво посмотрела вдаль, и спокойно так, с уверенностью произнесла:

— А и не надо тебе пить. Вообще. Посмотри, как всё выходит у тебя. И столько перенес, и решил жизнь изменить, а тут — водка! Решиться надо, а способ придет.

Назад через поля Сергей шел успокоенный. Последние слова старой женщины еще звучали в голове. А в душе что-то опять встало на свое исконное место. Может быть, это была возможность прислушиваться к другим людям.

* * *

Электричка везла туда, куда он не хотел. Сережа ехал на подворье монастыря, куда его благословили, после уговоров батюшки. Отец Михаил, друг его духовника, хотел забрать его в скит в Рязанской области. Но эконом монастыря воспретил по непонятной тогда причине, и разрешил только под Москву. Сергей вышел из поезда и встал на автобусной остановке. В двух шагах от нее была строительная свалка, на которой допивали какую-то пахучую жидкость несколько бомжей. Лица их были землистого цвета, с багровым наплывом обрюзгших щек. Вглядевшись в них, Сергей замер — ничего осмысленного в выражении глаз. Это напомнило ему глаза одного нелюдя, палача одной из группировок. К нему на казнь привозили провинившихся молодых членов банды. Говорят, он резал их с удовольствием. Когда Сергею пришлось увидеть глаза этого человека перед его собственной смертью, — они поразили отсутствием какого-нибудь выражения. Нет, тот понимал, что с ним будет через несколько минут. Но взгляд ничего не выражал. Пустота.

Приехав на подворье, Сергей расположился в проходной келье на несколько человек. Она была чем-то типа транзитки. Администратор подворья был в отъезде, и его размещал келарь Георгий. Какая-то очень щепетильная предупредительность была во всех его движениях. Он расспрашивал: кто, откуда, что умеет. Заботливо предложил поесть и попить чаю, спросил, всё ли из необходимого есть. Сергей на миг почувствовал себя дома. Войдя в трапезную, первым делом увидел огромные храмовые иконы. Это было так необычно — в небольшой комнате на пятнадцать-двадцать едоков такие большие иконы, что Сергей аж пригнулся, крестясь.

Начался какой-то новый этап в его судьбе, это ощущалось даже в реакции души на все происходящее. Когда утром он вышел на завтрак, то увидел десятка полтора разношерстных мужиков. Лица большинства из них были отмечены печатью многолетнего пьянства. Нет, все они были трезвы и чисто одеты, но лица говорили о многом. Сергей почувствовал сопричастность их жизни. Во время трапезы он получил назначение на рубку дров, и это его утро началось с надежды.

Глава 33. Приобретение опыта

Игорь побывал на нескольких группах сообщества выздоравливающих алкоголиков. Он удивлялся, читая их книги. Программа двенадцати шагов, изложенная основателями движения семьдесят лет назад, реально отражала опыт духовного преображения. Однако он понимал, что это не панацея. С каждым человеком надо разбираться — как у него это началось.

Приехав как-то раз на подворье после одиннадцати вечера, он прошелся по хозяйству, заглянул в коровник и кочегарку.

Ночное зимнее небо было испещрено звездами. Они общались. Весело смотрела луна. Тишина, разлитая вокруг, помогала петь стволам деревьев. Его внимание отвлек неожиданный шум.

— Игорь Андреич, Иван отходит, глаза бешеные, весь белый! — язык запыхавшегося мужичка заплетался, видно было, что он «под газом».

— Отходит. Куда отходит-то? Ты-то уже сегодня отошел, видно? До магазина? — Игорь нахмурился и быстро пошел в домик рабочих.

В маленькой, в одну четвертую пятистенного сруба, комнатке было душно и смрадно. Зайдя внутрь, Игорь первым дедом открыл форточку. Обернувшись к одной из кроватей, он встретился с глазами плотника Ивана. Это были глаза нечеловека, заполненные яростью и страхом. Игорю стало нехорошо. Иван начал завывать и закатывать зрачки. Его трясло, побелевшие пальцы судорожно хватались за железную раму кровати.

— Андреич, Бога ради, пятьдесят грамм! Или привяжите меня! — захрипел-зашептал плотник. Лицо было белее простыни. Игорь понял, что чуть раньше, — и немного водки спасло бы Ивана. Но сейчас уже было поздно. Он быстро перехватил полотенцами его руки и ноги и вызвал скорую помощь.

Иван отошел под утро. Скорая поставила укол, но забирать не стала. Перед смертью мужик орал благим матом, крыл почем зря всех подряд. Это была мучительная смерть. Игорь прилег на пару часов перед общей побудкой и моментально провалился в сон.

Проснулся он от собственного вскрика. Липкий пот проступил на лбу. «Господи! — обратился он. — Помилуй и защити!» Он опустился на колени, еще сонный, и стал читать канон.

Вставая с молитвы, Игорь понял, что страх ушел.

Выйдя в зал трапезной, Игорь встретился с удивленным взглядом новенького. Он не сразу вспомнил его, парень изменился. Сколько раз он встречал этого человека в разных обстоятельствах, сколько, вообще, раз он встречал людей, оставлявших в его жизни и сердце отметину? Разные это были следы. Были занозы обиды и страха, были и раны любви и прощения. Он смотрел на этого паренька и удивлялся Промыслу Божиему.

* * *

Несколько недель Сергей жил в состоянии покоя. Иногда что-то неясное возмущало ему душу. Он не разбирался. Просто вздыхал, помня, что он сам принял решение уехать из Туриста сюда, надеясь, что здесь придет освобождение. Первое время послушания трудников даже забавляли его. Переборка корнеплодов в овощехранилище, рубка дров и уборка снега занимали по девять часов в день.

Старый храм с белыми стенами и большим позолоченным крестом всегда встречал парня радостью. Внутри было просторно. Вечерами, после ужина, Сергей любил стоять с несколькими монахами, читавшими полунощницу. Иногда сам настоятель служил, и это было похоже на встречу со своим детством. И хотя в нем у Сергея не было опыта таких вечерних служб, возникало чувство именно встречи с детством, когда еще не все потеряно.

Однажды вечером, после службы, Сергей шел с крестным ходом. Он совершался монахами подворья ежедневно, уже более десяти лет. Вдвоем с иноком Борисом они шли с иконой Богородицы вокруг полей подворья, по колено, иногда по пояс в снегу. Сережка подпевал густому баритону инока и чувствовал, что все у него получится, и ему не о чем беспокоиться.

Руководитель подворья, Игорь Андреевич, практически каждый вечер посещал братские службы. Сережа вспомнил его, эта встреча не вызвала у него удивления или неловкости. Только доверие к этому человеку появилось сразу, как только он увидел его на второй своей утренней трапезе. Чем оно было вызвано, Сергей не понял. Понял только, что этот человек, неоднократно встречавшийся ему на пути, неслучайно здесь. И даже должен был здесь находиться. Именно он, и именно такой.

Спустя месяца полтора состояние покоя стало уходить. Наступил момент, когда страхи, неосознанные и явные, тайные обиды, усталость и раздражение сделали свое дело. Сергей отчетливо помнил, как днем, при уборке снега, у него еще было отличное настроение. Утром, правда, пришло раздражение на сокелейника по какому-то пустяшному поводу, но он не разрешил себе обидеться, и после обеда уже чувствовал себя хорошо. Однако где-то на горизонте сознания появилась мысль, что неплохо было бы вечером пропустить бутылочку-другую пивка. Он принял ее, не обсуждая, и к ночи нашел себя уже в хлам пьяным, бьющим своего соседа головой об стену.

После было, конечно, и раскаяние, и самобичевание, с мысленным перечислением лучших черт этого паренька, учителя истории, между прочим. Было и действенное покаяние, с принесением глубоких извинений. Было и молитвенное обращение к Богу, и собирание душевных сил, с целью проникнуться тяжестью содеянного. Все это было. Но через пару недель Сергей напился вновь. Он поехал на выходные в Москву, навестить маму, и после встречи с ней решил пропустить банку коктейля. Чтобы снять стресс.

Очнулся он ярким, солнечным утром на какой-то поляне близ станции, в яме, полной отходов.

Без всякой уже надежды он срывался вплоть до лета, набирая отрицательные очки и чувствуя себя все хуже. Администрация подворья сочувствовала ему, но пока это не шло вразрез с режимом, особо не вмешивалась. Игорь Андреевич только смотрел печально и старался давать Сергею несложные послушания.

Когда поздняя весна резко бросила всех в жаркое лето, пришло обстоятельство, которое отвлекло Сергея от главной проблемы, и, казалось, почти решило ее. Это были пчелы. Один из спонсоров подворья, местный житель, вместе с женой, привезли полтора десятков ульев на территорию. Огородив подходящую полянку, вырыв омшаник, совместными усилиями вспахали несколько гектаров земли и засеяли фацелию, синяк и донник. Нужен был помощник — Сергей вызвался без колебаний.

Глава 34. Последнее выступление

Сергей Александрович был огромный мужчина с просторным сердцем. Он не показывал своей доброты, был строг, но открыт.

Дело пошло. Проводя на пасеке лето, Сергей почти не пил. Было пару раз, он прикладывался к пивку, но это проходило без последствий. Помогало еще и то, что Сергей начал лечить колено укусами пчел, а это подразумевало полный отказ от спиртного. Да и пчелы на похмельный выхлоп реагировали резко отрицательно. Так одна из семей (ее прозвали «чеченцами», несмотря на то, что это были чисто среднерусские пчелы) просто не давала подойти к улью, если чуяла алкоголь.

Серега с утра до обеда занимался профилактикой пчел, переставлял рамки, ловил рои. Вечером он шел в плотницкую и что-нибудь делал по ремонту. Ему положили неплохой оклад, даже устроили по трудовой книжке. Игорь Андреевич помог и с ограничением времени работы, и с улучшением условий проживания. Жизнь налаживалась.

Так прошло это светлое лето. В один из погожих осенних дней, когда природа радовала теплом и яркими красками, в выходной, прямо после Причастия, Сергей напился. Потом он просто не вспомнил ничего, кроме благих намерений отметить такую красоту вокруг, и электрички в Москву, к маме. Обнаружил он себя грязным по уши в подъезде какого-то дома на окраине, без копейки денег.

Приехав на подворье, сгорая от стыда и страха, Сергей затаился у себя в келье и не вышел на завтрак, сказавшись больным. За окном стояла старая, побуревшая липа, редко бросавшая ненужные ей на зиму листочки в стекло. Под это дело Сережка заснул вновь. Во сне было какое-то марево из событий. Он проснулся от стука в дверь. Быстро поднялся с кровати, накинул одежду и открыл дверь. Там стоял Игорь Андреевич.

— Сереж, я понимаю твое состояние, знаю и твою боль, — начал, присев на край стула, Игорь. Он посмотрел в окно, чуть поправил легкую занавеску, и продолжил: — Я сам так страдал от этой проблемы, что и жить уже не хотелось.

Сережа сидел на койке, опустив голову от стыда.

— Я вытворил со своей жизнью такое, что, казалось, эта боль никогда не уйдет. А она ушла. Ушла, и ее место сначала заняла гордыня. Потом опять вернулась боль, и только потом пришло принятие, действие и… — тут Игорь вздохнул и тихо продолжил:

— Солнце, небо, Маяковская площадь и Воробьевы Горы, мой строгий отец и пацаны во дворе — всегда любили меня! Это я не захотел этой любви. Это я…

Непонятные слова Игоря Андреевича заставили дыхание остановиться. Сердце Сергея стучало как мелкая дробь, а душа ныла.

— У меня был долгий, полный ошибок путь. Но однажды я встретил прямую инструкцию для таких, как я. И как ты думаешь, что это было такое? — Игорь, уже улыбаясь, прямо смотрел на Сергея.

У парня пролетел калейдоскоп ответов, от Святого Писания до «Невидимой брани» Никодима Святогорца. Но ответ Игоря Андреевича удивил и немного разочаровал:

— В Москве есть удивительное сообщество. Туда приходят люди, пьют чай, общаются. Вчерашние пьяницы, преступники и разрушители семей, оголтелые девицы и сумасшедшие физики, спившиеся лирики и запойные домохозяйки. Люди, с треском и смехом разломавшие свои и чужие жизни. Они приходят туда, и начинают строить заново. У каждого из них свой Бог, или нет никакого, но они остаются трезвыми, а многие становятся счастливыми! — поймав недоуменный взгляд Сергея, Игорь улыбнулся еще шире.

— Я это видел! Я видел, как алкоголик радуется, как он смеется над тем, что когда-то не мог бросить пить и превратил свою жизнь в ад. Я видел, как эти люди восстанавливают разрушенное! Это — другая планета, Сереж.

Игорь умолк. Парень сидел не шелохнувшись. Вдруг пришел интерес — каким-то образом пробился сквозь туманные стереотипы Серегиного мышления.

— А что про них есть почитать? — смущенно спросил он. Игорь Андреевич оставил пару брошюр и, тихо попрощавшись, вышел. Сергей открыл одну из книжек. На основании двух десятков вопросов предлагалось самому определить наличие или отсутствие проблемы с алкоголем. На подавляющее количество вопросов Сергей ответил положительно, и это почему-то взбодрило.

Когда приходят новые надежды, они сначала очаровывают сознание. И лишь дают силу прожить сегодняшний день. Брошюры благополучно пролежали еще пару месяцев на полке и покрылись пылью.

Пролетел Новый год, Сергей встретил его в состоянии страха. За два дня до этого он опять сорвался.

Его попойка началась на кладбище. Оно было недалеко от подворья, небольшое сельское кладбище, на пару сотен могил. Как всегда, в один из красивых, но скучных зимних дней парню пришла в голову ясная мысль, занявшая через секунду все сознание: «Сегодня все будет хорошо!» И вот он тайком пошел в магазин, за сигаретами, а через десять минут уже пил горькую на пеньке посреди могил. Потом он смутно припоминал, что подрался с какими-то деревенскими, порвал кому-то куртку, извалялся в грязи при обочине, и в таком виде явился на подворье.

Игорь Андреевич был в своем обычном зимнем отпуске, а отец Георгий, замещавший администратора, так испугался при виде Сергея, что не хотел пускать его в келью.

Сергей со стыдом вспоминал позже, что на предложение монаха пойти в душ, он ответил, что «помыться и почиститься требуется не ему, а руководству подворья, эксплуатирующему православный народ по религиозному и социальному признаку. А коли этого не произойдет, то места на пасеке приготовлены для всех». Это стало его последним публичным выступлением на подворье. Когда он отоспался, в келью пришел отец Георгий и спокойно сказал, что подворье больше не нуждается в его услугах, и руководством монастыря принято решение об увольнении. О чем он, отец Георгий, и сообщает ему. И добавил, что если он к вечеру не уедет, будет вызвана милиция.

Сергей почувствовал невероятное облегчение. Он даже удивился этому чувству. Принятое еще с утра решение поправить свое здоровье известным способом растаяло. Непонятно откуда взявшееся чувство благодарности заставило извиниться за вчерашнее хулиганство. Сергей поклонился отцу Георгию и искренне попросил у него прощения. Монах удивился радости Сергея, но было видно, что обрадовался тоже. Сергей попросил его передать отцу настоятелю извинения и просьбу хотя бы эти день и ночь провести на подворье.

…Старый храм дышал. Какой-то боярин, лет триста назад, строил его как часовню для своего поместья. Потом он передал имение монастырю и ушел на покой в его стенах. Сережка трогал шершавые стены, вдыхал запах восковых свечей и вглядывался в иконы. Вот здесь, сразу слева, как заходишь, — старинная икона святителя Николая Мирликийского, с эпизодами жития. Она обновлялась, эта икона. Когда-то найденная темной от времени, она была помещена в этот храм. Спустя год монахи подворья заметили, что краски стали проявляться и набирать цвет.

Рядом с образом Чудотворца висела недавно привезенная из монастыря икона архиепископа Луки с частицей мощей великого врача и монаха. Подойдя к ней, Сергей со слезами обратился к святому:

— Отче, пожалуйста, походатайствуй за меня! Не могу так больше! Ни семьи, ни навыков, ни терпенья, ничего нет у меня. Заступись!

Уезжая с подворья утром следующего дня, он вспоминал свою лефортовскую камеру. Как стоял он у окна и слушал детский смех и крики, доносившиеся с какой-то площадки. И тогда просил он Бога, чтобы дал ему возможность иметь семью и работу, чтобы быть счастливым.

Приехав в Москву, Сергей сразу направился в Сообщество анонимных алкоголиков.

Глава 35. «Всё будет хорошо. Я помолился. Слышишь?»

Откуда в душе берутся силы на поступки, которые меняют реальность? Годами складываются обстоятельства, которые приводят человека к самому себе. Веками из трагических судеб людей и народов создается культурная и духовная среда, служащая только одной цели — подготовить и сопроводить эту встречу. Какая любовь и какое доверие к человеку стоят за этим!

* * *

…В середине шестидесятых годов, когда, по свидетельствам современников, боль пережитой войны и потерь была еще очень свежа в народе, и люди были более ответственны и открыты друг перед другом; когда не уступить место пожилому человеку в метро или автобусе было не просто дурным тоном, но граничило с преступлением; когда редко отвечали бранью на хамство продавца, или набрасывались на случайно толкнувшего человека; когда любви и заботы о ближних и дальних было в разы больше, нежели сегодня; в общем, когда деревья были большими, один московский студент-физик подрабатывал летом на сплаве леса в Красноярском крае. Ему стал мил и дорог этот край, здесь где-то был похоронен его отец. Он помнил его. Помнил, как после войны у отца кончился срок заключения по политической статье, и он тайком, будучи еще ссыльным, пробрался в Москву, и водил своих трех сыновей в церковь на воскресные службы. Он, соратник Куйбышева, поднявший несколько заводов в полуразрушенной гражданской войной стране, мечтал, как его дети будут жить в лучшем мире. Он умер от туберкулеза, где-то под Красноярском, в пятьдесят третьем. Потом его реабилитировали. И сейчас его сын сидел на берегу большой реки, писал письма своей маме, будущей жене и братьям и… тоже мечтал о своем будущем и будущем своих детей. Всего несколько строк:

«Ваши письма еще в пути, но ждать их очень трудно и тоскливо. И, вообще, силы мои и терпенье, которое я считал волчьим, почти на исходе. Очень трудно дается мне это «рабочее» лето. Может быть, мамка, и правда, все эти затеи-заработки напрасны? Может, влияет то, что я здесь без друзей, без Борьки, без Витьки.

Естественно, влияет очень и очень то, что здесь нет еще “кого-то”! Хотя письма от Алинки я получаю регулярно, и если бы не они, то не знаю, сколько бы я здесь еще смог выдержать. В общем, говоря по-местному: я по-прежнему “волоку лихо”».

Он писал и мечтал, как приедет в Москву, и как они прекрасно заживут. Он еще не знал, что его Алинка носит под сердцем их сына, но верил, что будут дети! И они обязательно будут счастливы! Что он мог сказать тогда, если бы ему рассказали историю жизни его будущего сына?

Андрей Андреевич прожил потом долгую и наполненную радостью и горестями жизнь. Закончив институт, работал в научном учреждении, где занимались лазерами. Позднее, в перестройку восьмидесятых-девяностых вытягивал предприятия, находящиеся на грани разорения. Устремления своей юности воплотил в реальные поступки, а убеждения — в простую, но мудрую жизнь. Жив он и поныне, свеж умом и бодр телом. Но все-таки, как еще в середине шестидесятых годов, подписывает свои письма: «Ваш непутевый Андрей»

* * *

Сергей вошел в мир анонимных алкоголиков быстро. На первой своей группе он встретил симпатичных и доброжелательных людей, которые поддерживали друг друга, «делясь своим опытом, силами и надеждами». То, что он слышал на группах, настолько отзывалось в нем, что он выходил с собраний полным уверенности в завтрашнем дне. Когда он читал Большую Книгу, так назывался базовый текст книги «Анонимные Алкоголики», он плакал и смеялся. В нем крепла уверенность, что это про него и для него. Но когда речь заходила о применении шагов, в душе срабатывал стопор.

Цель, к которой шел Сергей, была далека от целей, к которым приводила эта программа. Парень хотел покоя, радости и удовлетворения. Программа обещала это. Но говорила, что для алкоголика невозможно достигнуть этого самостоятельно. Это может дать только Бог, и для начала выздоровления нужно расчистить место для Него, увидеть, что мешает воспринимать волю Творца как единственно необходимую и живоносную. Однако с этим душа Сергея не могла согласиться. Она хотела сама определить, что для нее будет хорошо.

Драма Сергея состояла не в том, что он был больным человеком. И даже не в том, что он сделал с собой и своей жизнью. Она была в том, что он не понимал, насколько глубоко он болен. Он боялся это понять.

Жил он в Туристе, у Федора. Тот с пониманием воспринимал увлечение Сергея. Первое время, несколько недель, Сергей искал работу. Федор делил с ним свои денежные запасы. Сережка ездил из Туриста на группы каждый день. Иногда утром проходил до станции и обратно с десяток километров, чтобы позвонить кому-нибудь. Тяга была настолько сильна, что не отпускала в течение всех этих дней. Он говорил о ней, и она слабела.

Встретившись с вышедшим из заключения Володей, он познакомил его с Лёшкой, который тоже хотел помочь ему устроить жизнь. Но Сергей сам не знал, чего он хочет, и уже практически не верил в свои силы. Ребята начали какое-то свое дело, а Серега нашел работу продавцом на рынке автозапчастей.

Так прошло более полугода. За это время он несколько раз, по паре-тройке недель, оставался трезвым. Всякий его срыв сопровождался неуловимым помутнением сознания. Однажды он, словно лунатик, встал часа в два ночи, вышел на улицу и купил в ночной палатке бутылку. И только допивая ее залпом, вспомнил, что он алкоголик и ходит на группы. Это было похоже на безумие.

Но все же преимущества трезвой жизни осознавались им всё больше, а последствия срывов были всё больнее. Работа отчасти дисциплинировала его, но желание избавиться от боли было сильнее. Он считал, что станет более удовлетворенным собой и жизнью, если у него получится создать семью и продвинуться по социальной лестнице. Но для этого не было никаких предпосылок. И жить в этом было невозможно, оставаясь трезвым.

Всякий раз, напиваясь, или в состоянии похмелья, он молил своего Бога, чтобы дал ему жену. Его коллега по павильону посоветовал обратиться в службу знакомств. Понимая, что это может быть шанс, он создал и разместил свою анкету в базе данных. За небольшую плату ему прислали несколько женских анкет. Он созвонился с парой женщин, и вера в проект ушла окончательно. Это было совершенно не для него. Одна из них сказала, что хочет, чтобы ее дети учились в Америке, другая, узнав про судимость, просто повесила трубку. Вздохнув, Серега пошел за пивом. Когда он вышел на улицу, дождь лил как из ведра. В этот момент пришло эс-эм-эс из агентства, и, что удивило парня, — дождь на несколько минут резко прекратился и выглянуло солнце. Еще более неожиданным было то, что эта анкета была сверх оплаченного Сергеем лимита — она не должна была приходить. То ли какой-то сбой в программе, то ли… Но парень не задавался вопросами. Обеденный хмель слетел в одночасье. Он вслушивался в голос на другом конце провода, и не мог поверить в то, что такое возможно…

Когда он стоял в фойе станции метро — в мятой куртке, с длинными немытыми волосами, практически без зубов, — ему стало страшно. Сейчас вот она придет, посмотрит на него издалека, и не захочет этой встречи. То, что она может ему не понравиться, он даже не рассматривал. Ее чудесный голос, манера говорить, логика выражений убедили его, что внешность не будет иметь значения. И вот на эскалаторе показалась высокая, стройная девушка, необыкновенно красивая и радостная. Серега стоял, потупив взор, с белой розой, и думал: «Только бы не она!» Стук каблуков, прекратившийся рядом с ним, обрушил эту надежду.

— Привет! — знакомый голос принадлежал ей, стоявшей напротив красавице, вопросительно смотревшей на него.

Так он встретил женщину своей жизни. Все было очень просто и неожиданно. Алена не обращала внимания ни на его внешность, ни на то, где он работает. Спокойно отнеслась к его темному прошлому и туманному будущему. Она уверенно сказала: «Все будет хорошо!» И жизнь потихоньку стала возвращаться в свое русло.

Сергей сделал ей предложение на третий день. Это было в боулинге, и произошло это так естественно, как будто было предопределено. Они сняли маленькую квартирку в подмосковном городке. Сергей стал чаще ходить на группы появился стимул. Однако пьянство держало его еще с год. За это время он периодически выматывал нервы своей избраннице ревностью и причудливыми претензиями. Потом яростно ненавидел себя за это и жил под гнетом чувства вины. Когда Алена забеременела и уехала под присмотр мамы в Крым, Серега запил.

Буквально за месяц до рождения сына Сергей, опохмелившись с утра, впал в такой страх, какого не испытывал никогда прежде. Это было очень похоже на состояние во время смерти от потери крови. Парень вдруг почувствовал, что всё, что он сейчас имеет, — жена, будущий ребенок, работа и какой-то разум, может быть отнято у него. Но самое ужасное было в том, что во время молитвы он чувствовал между собой и Создателем глухую стену. Это было как в аду, и ничто не могло пробить эту стену. Всё. Приговор.

Неожиданно из рыночной толпы появилось знакомое лицо: Андрей, бывший монастырский ювелир, друг и сосед Сергея по келье. Он случайно заехал на рынок за какой-то запчастью.

— Что с тобой, брат? — Андрей единственный, кто увидел, что Сергею нехорошо. Тот сидел в кресле у павильона и уже прощался с жизнью сердце практически не билось от парализовавшего его страха.

— Андрюха, брат! — только и смог прошептать Сережка. — Бог… Не слышит… Помолись…

— Сейчас! — сказал Андрей, и быстро кинулся куда-то в сторону. Появившись через две минуты, он принес бутылку холодного чая и какуюто слойку.

— На, поешь!

Склонившись над Сергеем, заботливый друг кормил его из своих рук и поил чаем, приговаривая:

— Все будет хорошо, слышишь? Я помолился, все будет хорошо!

По уверенности, которая звучала в словах монастырского ювелира, по выражению глаз, полных искреннего сочувствия, Сергей понял, что тот разговаривал с Богом, просил за него, и был услышан. Когда Андрюха уехал, оставив свой след любви, Сергей сказал Богу:

— Господи! Что угодно! Я буду ходить на группы каждый день, буду делать все шаги, буду жить, как Ты скажешь! Только не забирай у меня семью!

Глава 36. Знакомство с самим собой

В августе от трав в крымских степях уже почти ничего не остается. Но их светло-бежевый цвет, с прогалинами бурой зелени, согревал взор и сердце. Редкие маленькие домики, уютно расположившиеся в излучинах речушек, как будто звали. Серега стоял у окна в тамбуре поезда и с замиранием сердца считал часы. Он вспоминал, как, в день памяти блаженной Матронушки, приняли его заявление, несмотря на отсутствие какой-то подписи из Крыма. Как, после обращения к святой, неожиданно быстро нашлась недорогая квартира в Королеве. Как день свадьбы назначили на Собор всех Крымских святых, а венчание выпало на Собор Российских новомучеников. Как, во время их приезда в Крым для знакомства с родителями, они пошли в Екатерининский собор. Там днем служил молебен пожилой священник, митрофорный протоиерей. Пара старушек и они с Аленой молились вместе с ним. Батюшка во время каждения останавливался у каждого и трижды, с поклоном, кадил людей, словно образ Божий. Покадив Алену, он, не глядя (а Алена была еще худа и стройна), повторил эту процедуру, и у Сергея екнуло под сердцем. А Алена, с навернувшимися на глаза слезами, испуганно спросила: «Что это значит?» От этих воспоминаний слезы текли по его по щекам.

Маленькое существо внимательно смотрело на Сергея из свертка. Это был его сын. В душе, кроме страха ответственности, неожиданно возникла звонкая нота. Временами она превращалась в мелодию, временами в гром среди ясного неба, временами в журчание прохладного ручья. Только спустя несколько лет Сергей понял, что эта мелодия принадлежит не ему. Она называется — любовь, а единственное условие жить в гармонии с ней — видеть Источник.

Прошел почти год с появления сына. Сергей ходил на группы каждый день. Трезвость, начавшаяся после страшного дня на рынке, радовала его. Он прошел шаги вместе с другими зависимыми. Научился кое-что применять. Часто приезжал в монастырь и на подворье. Отец Зосима был поставлен на одну из дальних российских кафедр епископом. Виделись они редко, но всегда это были встречи радости. Казалось, молодой Владыка светился, когда встречал Сергея.

В один из приездов Сергея на подворье его позвал Игорь Андреевич.

— Сергей Андреевич, — его уже давно многие почему-то называли по имени-отчеству, — а не могли бы вы открыть у нас группу?

Перед этим у Игоря был разговор с настоятелем. Они решили, что организация группы самопомощи на территории подворья поможет страдающим от пьянства трудникам.

Так Сергей открыл свою первую группу. Место под проведение выделили знаменательное. Домик у овощехранилища. Там он, в свое время, пил чаек на втором этаже у знакомого инока и мечтал о лучшей жизни. Когда Сергей, с друзьями из сообщества, проводил первое собрание, пришло десятка полтора мужиков. Перед собранием звучали рассказы приехавших из Москвы выздоравливающих алкоголиков. Мужики молчали. Потом начались вопросы «не в бровь, а в глаз». Спрашивали о том, подходит ли программа православным, говорили о трезвости. В течение первого года туда приезжали члены московского сообщества, проводились спикерские митинги, семинары по шагам, и группа зажила. За несколько лет ее существования стойкую трезвость и возможность социализироваться получили несколько человек. Еще с десяток, с перерывами и срывами, но вошли в сообщество, и рано или поздно стали выздоравливать. Но были и такие, которые умирали в срывах. Один брат, лет пятидесяти, Николай, очень смешно высказывался на собраниях. Называл он себя «соратником Господа Бога в борьбе с алкоголизмом», и говорил примерно следующее:

— Сегодня день прошел хорошо, поработал, помолился. А вот вчера — не очень. Вечерком выпил сто грамм водки, но остановился. Сегодня не пью. Спасибо, я трезвый.

Николай умер от сердечного приступа во время сильнейшего запоя.

Тяга не приходила и даже не беспокоила. Пока Сергей занимался на домашних группах по Большой Книге, общался со своим наставником в шагах и ходил на группы за помощью и поддержкой, все было хорошо. Но часто он видел, что его не хватает дома, что на работе продолжается обман руководства, что боль и страх иногда выражаются в агрессии и осуждении. Он понимал, что изменения не приходят за один день. Но всякий раз, когда на группах заходила речь о том, что только Бог может вернуть утерянное здравомыслие, и только Он в силах изменить исковерканную душу, — душа протестовала и замыкалась в себе. Удивляясь силе, стоящей за безумной тягой к спиртному, он не видел, что та же сила стоит за желанием контролировать свое выздоровление, а заодно и Бога.

Во время прохождения шагов ему пришлось вновь вспомнить свое прошлое, прописать его и поделиться с наставником. Было больно, но Сергей понимал, что за него этого никто не сделает, и доверял опыту тысяч людей, которые проделали эту работу и рассказали о ее результатах. Во время подготовки неожиданно пришло понимание, что сестра и мама имеют полное право относиться осторожно к его не первым попыткам взяться за ум. И произошло чудо. Буквально через пятнадцать минут после того, как парень принял позицию семьи, позвонила сестра и сообщила о решении отдать ему небольшую квартиру. Жить там пока будет мама, но половина квартиры будет оформлена как собственность Сергея. Звонок застал Сережку, когда он проезжал по своему родному району. Он остановился и заплакал.

* * *

Сын рос, и Алена уходила в заботу о нем и воспитание. Сергей пропадал на работе и на группах. Так прошло года полтора. В один из этих дней на молитве он попросил Бога о том, чтобы дал ему более «интересную и денежную» работу. Он никак не мог справиться с тем, чтобы прекратить присваивать деньги на рынке. Убеждал руководство в изменении системы отчета, пробовал контролировать количество, но ничего не работало.

Буквально через несколько дней один из знакомых Сергея обратился к нему за помощью. Вообще, надо сказать, что предпринимательская жилка у Сергея явно выражалась в его умении анализировать ситуации, связанные с людьми и деньгами. Ему было предложено организовать и возглавить кузовное производство по ремонту автомобилей. Это было новое для него дело, в которое он ушел с головой.

Так Сергей начал свое путешествие к очередному срыву и подлинному знакомству с самим собой. За год он построил и запустил два объекта — кузовной цех и шиномонтаж с мойкой. Инвестор, брат его знакомого, и по совместительству — высокопоставленный чиновник фискального ведомства, души не чаял в нем. В начале знакомства Сергей, помня свою эпопею с деньгами на рынке, попытался построить честные отношения с Юрием. Но тот отказался подписывать с ним коммандитный договор о товариществе, сославшись на щекотливость его положения. В первое время Сергей все-таки делал попытки отказаться от нечестных денег. Но страхи, желание чувствовать себя защищенным и привычка к легким деньгам одержали верх Он поменял машину, снял более комфортную квартиру, стал задумываться о собственном деле. Рано или поздно возникло пренебрежение и к самому инвестору, человеку, хорошо разбиравшемуся в своей работе, но в вопросах практических «витавшему в облаках» — как казалось Сергею.

Юрий был редким по широте души человеком. Окончив высшее офицерское училище и отдав Родине более двадцати лет на службе, он сохранил бережное отношение к людям и стремление помогать им всеми возможными способами. Попав в систему фискальных ведомств, он встал в свое время перед выбором — быть выброшенным системой или подчиниться внутреннему закону малых и больших механизмов, где всякий винтик и пружина должны исправно работать на своем месте. Однако, при всем этом, он оставался порядочным человеком, никогда не пользовавшимся своим положением для унижения других. Хотя он и выполнял поручения команды со Старой Площади по нейтрализации «неудобных» финансовых структур, и имел за это неплохие комиссионные, все же делал это по-человечески, без юродства и лишних движений. Помимо этого он зарабатывал большие деньги своими лекциями и печатными работами. Юрий стремился уйти от серых схем и построить собственную сеть бизнеса в правовом поле. Но он был свободным художником по жизни, а Сергей именно в этом пространстве стал проявлять свои не лучшие качества хладнокровного эгоиста.

Начав строить систему, Сергей пошел «методом тыка». Он помнил основные принципы построения бизнеса девяностых. Но сегодня все было гораздо проще. Надо просто предоставлять качественные услуги, следить за процессом, знать его изнутри. К этому надо добавить информационное продвижение своих услуг. Дело потихоньку пошло. Серега дневал и ночевал в кузовном и на мойке. Для получения лучшего результата он привлек Володю. Они вместе разработали систему учета и контроля выполняемых услуг, создали интернет-ресурсы, заключили несколько договоров с организациями и страховыми компаниями. Юрий нередко обращался к Сергею с просьбами помочь то в одном, то в другом щекотливом деле. Это были его запутанные финансовые отношения с одноклассником и братом. Сергей привык выступать здесь в качестве «тяжелой артиллерии». Вместе с тем за эти полтора года он приобрел интересные знакомства в среде чиновников города и в правоохранительных структурах. Он научился «мыслить стратегически», как сам любил говорить. И все было бы хорошо, если бы…

Но боль нарастала. Сергей просыпался в «своей божественности», в ней проживал день и засыпал. Как же! Ведь у него получилось то, о чем он даже и не мечтал. Почти свое дело, общение с влиятельными людьми, достаток, радужные перспективы. Вот только если бы мир состоял из людей, которые во всем и всегда будут слушать его!

Забросив духовную часть программы, Сергей ограничивался хождением на группы. Его наставник посоветовал для укрепления найти постоянного духовника и упорядочить свою церковную жизнь, которая последний год практически пресеклась. Парень пытался выполнить это, но сил уже не было. Вновь начал, по рекомендации наставника, работать по шагам, но инерция недоверия к Богу и желания самому контролировать свою жизнь неумолимо приближала к развязке. И Сергей это иногда понимал, но тогда боль становилась невыносимой.

Глава 37. Чудо

Курить марихуану он начал как ни в чем ни бывало — не успел даже ахнуть, когда дым от первой затяжки попал в легкие. «Эх! Поздно!» пронеслось в голове. Механизм был запущен. Жена вынашивала дочку, и уехала под присмотр родных в Крым. Сергей просыпался утром в пустой квартире и испытывал такие терзания, что сознание мутилось. «Употребление» постепенно становилось все более частым. Сергей ходил на группы, то скрывал, то не скрывал свой срыв, но остановиться не мог. Выбранный им духовник был знаком с программой. Он и наставник поддерживали Сергея, но постепенно он пришел к выводу, что даже при помощи групп не сможет остановиться. Кроме того, начались «случайные романы».

В один из жарких летних дней Сергей сидел у себя на кухне и пил чай. Окно было открыто, и с третьего этажа парень смотрел на старые тополя. Они уже отпушились, и стояли подрезанные, с островками зелени на макушках. Позвонил Юрий и, как всегда, начал с попытки контролировать деятельность партнера. Так Сергей воспринимал вопросы по бизнесу, которые «позволял себе» этот человек. Сказав ему, чтобы не доставал его дурацкими предложениями по улучшению, что разберется сам, Сергей отключил телефон. Обида и злость спровоцировали решение, от которого захватило дух.

Коробки из-под обуви, туго набитые евро и долларами, заполняли весь нижний ящик комода у Юрия дома. Он несколько раз видел, как тот вытаскивал оттуда деньги. Но даже когда Сергей привозил «сильно уставшего» партнера после корпоратива и укладывал его, мысль о том, чтобы завладеть этими деньгами ни разу не посещала его. И вдруг это пришло — как практически созревшее решение. У Сергея мороз прошел по коже. Он уже давно не испытывал искушения такой силы. Было от чего испугаться. Он выбросил в окно остатки наркотика, и принял решение ехать на реабилитацию.

Вечером этого дня он отправился на подворье. Когда повернул с бетонки, душа дрогнула и затихла. Оставив машину у храма и присев под своей старой липой, Сергей дожидался Игоря Андреевича. Молодые вишни перед церковью уже отцвели, и воздух был напоен запахом их завязи. В густой липе заканчивали свой вечерний взяток пчелы. Они миролюбиво пролетали мимо Сергея, лишь некоторые раздраженно реагировали на его одеколон.

Он вспомнил, как однажды, задремав на пасеке около омшаника, он услышал рядом с собой тяжелый гул. Открыв глаза, увидел шершня. Большое насекомое практически без движения зависло в воздухе, в метре от его лица, словно изучая его. Он много читал про этих ос-убийц. Когда они нападали на улей, где было несколько тысяч пчел, основной их тактикой было посеять панику. При летке — входе в улей — всегда сидит несколько десятков пчел-охранников. Шершни идут стаей, редко когда более десятка особей. Ворвавшись в леток, они перекусывают столько пчел, сколько успеют. Если охранники зазевались, то гибнут в несколько секунд. Тогда стая шершней врывается в самую гущу пчел и начинает убивать. Если возникнет паника, — всё, улей обречен. Но чаще бывает так, что охранники бесстрашно наваливаются и начинают жалить хищников, погибая на месте, а часть их кидается к центру улья и танцами призывает остальных на помощь. И тогда вся семья снимается с места и нападает на шершней, зажаливая их насмерть. И — одерживает победу.

У Сергея потеплело на сердце от этого воспоминания. Что-то настоящее было с ним здесь, в подворье. Когда появилась худая фигура Игоря Андреевича, Сергей встал. Они обнялись, молча присели на лавочку и почти одновременно вздохнули.

— Ну, примерно, вот так… — произнес Игорь, с улыбкой глядя на Сергея. Тот вздохнул еще раз и поднял голову.

— Да… — только и смог произнести Сережка.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает. Боль пробный камень прогресса. Помнишь, где написано? — лукаво прищурившись, спросил Игорь Андреевич.

…Темные стены хвойного леса вдоль дороги проносились в облаке света. Рой страшных и стыдных мыслей о себе и своем будущем был разогнан на сегодня одним прикосновением настоящей любви. На следующий день Сергей дозвонился до руководителя реабилитационной программы и начал посещать занятия.

* * *

«Спасательный Круг». Именно так и называлась бесплатная программа реабилитации для химически зависимых людей, которая существовала при государственном наркологическом центре. Она была организована выздоравливающими алкоголиками. Суть ее составляли лекции про природу зависимости, ее медицинскую и психологическую составляющие, а также навыки прохождения первых трех шагов программы.

Наташа Топаз и Михаил Иванов — люди, которые подарили Сергею свое сердце и время. Пройдя все круги ада в своем прошлом, почти лишившись доверия близких и уважения коллег, десятилетиями разрушая всё на своем пути, они встретили Бога в программе «Двенадцать шагов», и щедро раздавали это знание, используя все свои возможности.

За это время Алена родила прекрасную дочку, и эти роды могли стать последними для нее. Когда Сергей узнал, что кровь не останавливается и жену увезли в реанимацию, он позвонил отцу Иову, своему духовнику, прося о заступничестве перед Богом. Он еще не отступал от его души «карающий бог». Отец Иов сказал со всей убедительностью, что помолится сейчас же и что все будет хорошо, и так он это сказал, что Сергей поверил. Он и сам помолился, как мог тогда помолиться, позвонил Игорю Андреевичу и получил такое же убедительное свидетельство веры в хороший исход.

Незадолго до этого жена Володьки тоже родила девочку — раньше срока на несколько недель (в период беременности выяснилось, что у супругов генетическая несовместимость). Состояние было критическим, и, как считал Володя, только вмешательство известных специалистов, очень дорогое оборудование и специфический уход уберегли ее от гибели. Практически все деньги, что заработал Вовка во время общения с Юрием, — ушли на роды. А после случилось следующее: Володька принял решение срочно крестить младенца. Отец Иов выехал незамедлительно и совершил Таинство. Через два месяца, когда маму с дочкой выписывали из Центра, один из лечащих врачей, известный профессор, произнес нехарактерную для него, сугубого прагматика, фразу:

— Такое впечатление, что не кто-то, а сам Бог стоял над девочкой!..

Когда голова стала просыхать, первое, что сделал Сергей, — свернул свои отношения с Юрием. Мужества на прямой разговор не хватило, и он принял решение пока просто известить Юрия об отказе от партнерства. Он позвонил знакомой девушке, которая, с легкой руки Сергея, уже жила с генералом, и попросил ее приехать в офис. Когда Настя приехала, Сергей спокойно рассказал ей суть своих претензий и страхов, упомянул о судьбе денег, которые лежали на счете у Сергея на развитие. При этом не поленился нагнать страха и на девушку, и на самого Юрия. В общем, все прошло в лучших традициях девяностых. Когда, несколько лет спустя, он общался с Настей по этому поводу, она рассказала ему, что Юрий несколько раз перекрестился, узнав, что Сергей ушел.

Оставшись один, Сергей начал собственное дело. Он понял — ему нужен постоянный доход, тогда он будет более свободен. Убеждение в том, что ему вновь, рано или поздно, будет предложено заняться организацией чего-нибудь интересного, не оставляла его. Вариантов было несколько, но он склонился к партнерству с Володей. Они за год открыли пару проектов. Деньги, хоть и небольшие, стали приходить сразу. Владимир тянул Сергея к изучению программирования, чтобы тот мог самостоятельно делать сайты и продвигать их по поисковым запросам. Это было муторное для Сергея занятие, но помог случай.

Поздно вечером раздался звонок. Звонил Владимир. Они встретились во дворе его дома и сели на детской площадке. Августовская ночь окутала беспроглядной тьмой все вокруг. Только желтый крут от фонаря освещал осунувшееся лицо товарища. Вовка вздохнул и спокойно начал:

— Короче, у меня пришли результаты анализов — фиброз печени, состояние критическое. Терапия противопоказана в этих условиях. Сосуды, входящие в печень — ветхие настолько, что кровь вот-вот начнет сочиться.

Сергей сидел молча, не сводя глаз с Вовкиных замшевых ботинок. В душе бушевала буря, нарастал страх.

— Но это не такая проблема, — Володька монотонно продолжал. — Врачи говорят, что нужна пересадка доли печени с сосудами, возможно это в Израиле и Германии, стоить будет тысяч шестьдесят евро. Если не делать — жить полгода-год. При операции — успех пятьдесят на пятьдесят, при успехе лет пять можно протянуть. Проблема в том, что после моей смерти всё, что мы построили с тобой, всё, что я построил до тебя, может рухнуть, если ты не освоишь хотя бы основы программирования.

Сергей не мог отказаться, но попросил Володю съездить с ним на подворье и помолиться у иконы святого архиепископа Крымского Луки. Володька согласился, и добавил:

— Я готов исповедаться и причаститься.

Серега не поверил своим ушам. Они сделали, как решили. Володька подготовился к Таинствам, они съездили на подворье, поклонились святому Луке, исповедались и причастились. Серега через пару дней после этого приступил к урокам. До четырех утра они просиживали с Вовкой за его компьютером на кухне. Курс молодого бойца продолжался два месяца. После этого Сергей создал свой первый сайт.

И вот наступил день, когда врачи назначили повторные анализы, чтобы подготовить точную донорскую заявку. Результаты поразили всех фиброз остался, но состояние печени явно улучшилось, а сосуды.,, сосуды были как новые.

Глава 38. Кому я могу быть полезен

Длинные косые струи были холодными как лед. Осенний дождь смывал пыль с тротуаров и мостовых. Бабье лето кончилось резко и бесповоротно. Сергей вышел с группы, и, втянув голову в плечи, побежал к машине. Прошло более двух лет после окончания реабилитационной программы. Он самостоятельно заканчивал курс шагов. Все вроде было хорошо. Бизнес работал, дети росли. Наряду со своим делом он помогал группе инженеров наладить производство, побывал за границей. Отношения с женой стали прохладными. В них было больше страха и обязанности, нежели любви. В какой-то мере его устраивало это. Только вот при воспоминании о девушке, когда-то доверившей ему свою жизнь, ему становилось больно и страшно. Уходило чувство безусловной любви к этому безусловному доверию. Сергей понимал это, и ничего не мог сделать!

Он сел в машину, включил зажигание и взял тетрадку. Там были описаны, в который уже раз, люди и ситуации, при воспоминании о которых ему становилось нехорошо. Он перечитывал, всматривался в себя, но ничего, кроме боли и безразличия не видел. Он помнил, как украл первые деньги у бабушки, как первый раз по-серьезному обманул родителей, как обидел слабого… Вспоминая, он видел только одно — неуправляемость. Ну не было тогда в нем никаких сил не сделать это. В чем же и когда был его выбор? Это не давало покоя.

В салоне стало тепло. Вместе с уютом прогретой машины пришло понимание. Оно прошло сквозь разум и легло в душу, как будто там и было. Если он не увидит природы своих заблуждений, истинной причины, по которой недостатки берут над ним верх, — ни о какой трезвости нельзя мечтать. Рано или поздно алкоголь или наркотики найдут его и убьют. Он это понял, и в душе похолодело. Пресловутая «железная дверь» захлопнулась за плечами со скрежетом. Как когда-то на балконе в середине девяностых, Сергей обратился к Творцу: «Боже, пожалуйста, покажи мне истинную природу моих заблуждений!» Обращение было настолько искренним, что пришел покой.

Ответ не заставил себя долго ждать. После Причастия они возвращались с подворья. Дочка не выспалась и, немного подремав в машине, проснулась от тряски и заплакала. Плач быстро перешел в рев, и Сергей прикрикнул на нее. Это не возымело никакого действия, и малышка стала орать в голос. Это взорвало Сергея. Он стал кричать на нее, стучать кулаком по подлокотнику так, что тот треснул. Дочка не отреагировала и на это, но вспышка гнева прошла так же неожиданно, как и началась. Во рту у Сергея было сухо, как с похмелья, душа болела, будто ее выдрали. Стыд и страх заполнили все существо. «Господи!» — только и смог прошептать парень. И тут — вся картина происшествия, словно кино, поплыла перед внутренним взором Сергея. Эмоции отступили, душа встрепенулась и смолкла, а Сергей увидел, как сорокалетний дядя орет на свою маленькую дочь, находящуюся в нормальном, в общем-то, для своего возраста состоянии.

Он хочет, чтобы всё вокруг него было по его воле!

Это было похоже на прозрение. Доехав молча до дома и высадив семью, Сергей, как оглушенный, отправился к монастырю. Немного успокоившись по пути, стал описывать духовнику ситуацию так, как он ее увидел. В это время в памяти стали всплывать события из детства, предшествовавшие первым эпизодам неуправляемости.

Вспомнил и что чувствовал тогда. Предупреждение, что это приведет к беде, что так нельзя и что потом трудно будет всё исправить!

На память пришло и то, что он ответил своей совести тогда: «Я разберусь с этим потом!» Это был его осознанный ответ. Его выбор! От внезапного открытия у Сергея зашлось сердце, и он зарыдал. Нет, даже не зарыдал, а завопил! Ясное понимание того, что всё дальнейшее было плодом его сознательного выбора; вся боль и кровь, что он принес в свою жизнь, — результат неуправляемости, явившейся вслед за этим выбором, — освободило сердце парня от одного из многих блоков, заслоняющих свет.

Он не мог успокоиться минут сорок. Покой пришел одновременно с чувством благодарности Богу. Такого Сергей еще не переживал. Он сидел, пригретый этим необыкновенным сиянием, и молча улыбался. Так Бог еще раз постучался в сердце человека и был услышан.

…Неназойливо посетила мысль о том, что это случилось неспроста, что с этим знанием пройтись бы по всем болячкам. Но Сергею показалось тогда, что боли достаточно.

* * *

Ранним осенним утром, когда роса сверкающей пылью осыпала траву, дома и храм, Игорь вышел из своей кельи. Он совершал обход. Мужики и коровы еще спали, первые петухи отстрелялись и пошли по своим делам. Он любил это междувременье. День еще не начался, а ночь уже ушла.

Тихонько приоткрывая и закрывая двери келий, он радовался безмятежному сну своих подопечных. Обходя объекты «особой важности» коровник, курятник, гараж и теплицы, — он чувствовал, что и они отдыхают. Доброе солнце ранней осени показало верхушки своей любви. Золотые брызги первых лучей радостно побежали по остаткам росы. Все преобразилось, засверкало. Праздник! Ведь каждый день встречи с любимым миром, любимым Богом — праздник!

Игорь встал на краю оврага, перед спуском к пасеке. Ульи внизу еще лоснились от влаги, пчел не было видно. Внизу, за поляной с омшаником, простиралось поле, засеянное по весне фацелией, донником и синяком. Он вспомнил, как они, после трактора, шли по свежевспаханному полю, вручную раскидывая смешанные семена. Сергей Александрович с женой, он и Сережка. Парень из прошлого, его прошлого. Тень и совесть, предупреждение и милость Божия…

Взошедшие медоносные травы дали прекрасный урожай, ставший потом медом. Глядя на подсохшие стебли растений, Игорь видел в них силу будущих лет. Просто пришла осень, и им надо немного отдохнуть.

Он стоял на обрыве, пролистывал прошлое, вглядываясь в него, и спрашивал у своего Создателя: «Кому я могу быть полезен сегодня?»

После трапезы его подозвал настоятель, отец Петр, и, строго глядя на него своими любящими глазами, в которых и строгость смотрелась как ирония, поведал:

— Вас, батенька, приглашают на постриг. Через неделю. Готовьтесь.

— Вот и ответ, — подумал Игорь. Он оставался в штате монастыря в качестве послушника, и его ходатайство об иноческом постриге уже несколько лет лежало у отца наместника.

Зайдя в свою келью, Игорь встал перед иконами.

— Радость, — подумал он, и в этот момент пришло необыкновенное ощущение сопричастности всему миру. Игорь почувствовал себя благодарным.

Глава 39. Делай свое, а результат — от Бога

Взлетевший в открытую форточку порыв свежего весеннего ветра только слегка поднял пыль со старого секретера. Сергей встал и, выйдя на балкон, закурил. С девятого этажа открывался вид на зеленый двор. Майская зелень была еще не густа, но пронзительно жива.

Спокойное зрелое утро было пока тихим. Дети уже в садах и школах, машины увезли своих владельцев точить карандаши в офисах и двигать вперед жизнь, а малые представители человечества еще не вышли со своими претензиями на оранжевые площадки. Сергей насытил душу впечатлениями и сел за стол. Обычное дело: надо закончить сайт и составить коммерческое предложение по его продвижению.

Отвлек телефонный звонок. Посмотрев на дисплей, Сергей увидел, что это инок Димитрий. Ему не особо хотелось с ним разговаривать, всегда это было переливание из пустого в порожнее, как считал Сергей. То жалобы на жизнь, то какие-то рассказы. В программе он не жил, из монастыря ушел, в миру постоянно срывался. Сергей считал, что в программе единицы людей понимали «всеразрушающую силу эгоизма». А Димитрий уж точно был далек от понимания. Не хотел признать — и всё. И в душе поднималось презрение к таким. Скрытое такое, гаденькое пренебрежение к «недуховным» людям. Таким же образом он причислил к касте «недуховных» своего Федора, у которого неоднократно пережидал Божие посещение. Он не раз приводил того на группы, но всё без толку. Вообще, в сообществе он видел немало персонажей, которые вызывали у него раздражение. Встречая их на группах, он «духовно» терпел их, иногда поучал.

И теперь, вздохнув про себя, ответил Димитрию. Когда услышал, что его ждет неприятное известие, раздраженно спросил:

— Ну, что там у тебя?

— Сегодня после Литургии владыке Зосиме стало плохо. Отошел он по дороге в больницу, в «скорой». Помолись,

И тут произошло странное. Появившаяся было печаль, на плечах которой уже сидел страх, отступили перед необыкновенно легким и светлым чувством радости. «Еще один защитник появился на Небесах!» — молнией пролетела мысль. В этот момент он почему-то вспомнил Олю Шанаеву. Она была настоящим другом в сообществе. Умерла за год до смерти Владыки, от туберкулеза, сознательно отказавшись от повторной терапии. Она говорила, что побочный эффект лечения — чувство угнетенности — «отделял ее от ежедневного контакта с Богом», без которого она жить уже не могла и не хотела. Она достроила дом, отремонтировала квартиру, выстроила бизнес. Провела 20-летие Сообщества анонимных алкоголиков России, женила сына, и жила только ради других.

Когда она прошла первый курс лечения, то жаловалась, что жить в такой оторванности от Бога, в полном нечувствии Его Любви и поддержки она не может. Но потом пришло решение — посоветовавшись со своей наставницей и духовником, она решила отказаться от повторного курса. И за несколько месяцев «сгорела». Уходила она мирно.

Сергей вспоминал их последний разговор. Они сидели вечером, поздней осенью, в Козлове, в ее доме. Пахло яблоками и свежеструганной доской. Алена возилась у плиты, как всегда стараясь приготовить что-то вкусное, и надо сказать, это ей всегда удавалось. Ольга посмотрела на Сережку, нянчившего сына, и улыбнулась.

— Ты знаешь, для чего мы работаем по шагам, иногда годами, до изнеможения? — карие глаза Ольги прямо смотрели Сергею в лицо.

— Чтобы остаться в живых, — первое, что пришло в голову, ответил Сергей.

— И да, и нет, Сереж. Шаги должны стать тканью нашей жизни, духовной и душевной. — Оля улыбалась. Выкурив сигарету в несколько затяжек, она продолжила:

— Один из основателей Сообщества, доктор Боб, сказал в своем письме незадолго до смерти: «Если двенадцать шагов не научат алкоголика быть счастливым, они ему не помогут!» Ты слышишь?

— Так и сказал? — Сергей с удивлением прислушался к себе в этот момент. Доверие, теплой волной разошедшееся по душе, удивило.

— Так и сказал, могу показать. — Оля налила чаю себе и Сереже и обратилась к Алене:

— Сядь, отдохни пока, посиди с нами, — она как чувствовала, что скоро не увидит любимых людей, и старалась насладиться общением. — Мы живем, ходим, делаем дела, спим и едим, а эгоизм наш не спит и не ест. Он в состоянии убить все, что нам дорого и что мы любим. А потом мы перестаем любить.

Сергей сидел, потупив взор. Он тяготился недавним прошлым. Данилка уже уснул, и Алена понесла его в кровать. Оля наклонилась над парнем, положила ему свою теплую руку на голову и тихо произнесла:

— Не печалься, все пройдет. И это будет твоим опытом, которым ты сможешь помочь другим. Одно скажу — только не опускай руки. Делай свое — а результат от Бога. Всему свое время.

…Вспоминая сейчас этот вечер, Сергей посмотрел на Олин портрет, висящий на стене. Он нашел в Интернете фотографии Владыки, и, не замечая своих слез, распечатал одну из них. Повесив его портрет рядом с Олей, он успокоился. «Все будет хорошо», — звучало в голове у парня. — «…если…», — продолжали любимые глаза его учителей.

* * *

Летом того года Сергей был дома один — семья отдыхала в Крыму. Как-то обыденно, вечером перед сном, пришла мысль. Осев, она превратилась в понимание, в очередной раз удивившее своей настойчивостью.

Ничего не будет меняться, если не придет доверие. Он проглядывал свои последние несколько лет после срыва и видел, что, по большому счету, мало что изменилось в нем. Он все так же нечестен с людьми, в семье и бизнесе. На группах и в социуме высокомерен, бывает агрессивен в общественных местах. Да, были открытия, но он так и не смог применить их в жизни.

Он был просто дезориентирован в программе, но не понимал этого. Увидев, что недоверие Богу мешает ему двигаться вперед, Сергей решил действовать напрямую.

— Боже, помоги мне увидеть, как Ты ко мне относишься!

Буквально через несколько минут после этой молитвы его накрыла такая тяга, которой не было с момента прихода в программу. Желание напитка с определенным вкусом, слюноотделение и вспотевшие ладони — все было по полной. Серега так испугался, что, схватив телефон, рухнул на колени.

— Боже, пожалуйста, оставь меня трезвым сегодня! — впервые молитва анонимных алкоголиков была произнесена им так искренне. Он стоял на коленях и просил.

Тяга прошла так же неожиданно, как появилась, и парень отложил телефон, подумав, что если это повторится — будет звонить кому-нибудь из своих. Он лег на кровать и включил телевизор. Шел какой-то обычный фильм о семье, дружбе и человеческих отношениях.

Совершенно незаметно его захватили воспоминания — ласковые руки мамы, свет солнца на даче, щедрая улыбка отца. Потом вспомнились лица Владыки, Ольги Шанаевой и его первого наставника в программе — Каренина. Потом родные лица Алены, детей, и вдруг, в этот момент, парень физически ясно ощутил, как жена и дети скучают и любят его. Он чувствовал это! Сергей лежал и не мог поверить. Любовь и забота его родителей, нежность жены и деток, трепетное отношение его друга Сашки — сына Оли… Володьки и Федора… — тихим ручьем текли сейчас сквозь его сердце! Это была та самая безусловная любовь, у которой нет никаких претензий и пожеланий, кроме желания счастья для него.

Он засыпал в таком умиротворении, в каком не был никогда ранее. Последнее, что он услышал, было тихое: «Вот так!» И это не было его мыслью, он просто это услышал.

Глава 40. Благодарность

Почти год после этих событий Сергей заканчивал курс работы по шагам. Подходя к итогу, он увидел: эгоизм как вода — кладешь запруду в одном месте, он обтекает и появляется в другом. Но, почувствовав однажды нежное действие благодати, Сергей уже не мог и не хотел отказываться от движения вперед.

Первое время, конечно, он отвлекал себя разными полумерами. Пытался напоминать себе о том, что Бог любит его — ставил себе сигнал на телефон. По утрам старался «налаживать осознанный контакт», проводя по получасу в тишине мыслей. Служил на группах, проводя собрания, помогая мыть чашки и поддерживая новичков. В программе он отдавал свой опыт. И только когда он делал это, — уверенность в Боге и в будущем возвращалась.

Религиозная составляющая его жизни была ограничена регулярными участиями в Таинствах Церкви, беседами с духовником и редкими посещениями вечерних служб. Его наставник рекомендовал ему усугубить свое присутствие в Церкви, и Сергей честно старался это сделать. Однако сил для частых посещений храма, и возможностей для еженедельного участия в Таинстве Причастия у парня не было. Да не было и желания. Старая, древняя идея о себе как особенном человеке — продолжала свое дело.

Да бывало еще и так: после целой недели без «правонарушений», духовно напрягшись и пройдя утомительную «процедуру» исповеди, отстояв Литургию, он выезжал с утренней службы — и его вмиг скручивало в бараний рог. И как когда-то он находил в себя в лесных ямах и незнакомых подъездах после пьянки, — так обнаруживал он себя в отвратительном состоянии после очередной нечестности в отношении жены или партнеров. Основное отличие заключалось в том, что он хорошо помнил, где был и что делал.

Ему было больно жить. А теперь становилось еще больнее. Страх и боль усиливались, когда он находился дома, среди своих. Он боялся быть гневным и раздражительным отцом — и раз от разу заставал себя в этом состоянии. Ему было больно, что нежное и любящее отношение к Алене, возникшее когда-то в невозможном месте и в невозможное время — в его пьяном сердце уходило, заслоняясь пустыми обидами. И раз от разу он прикладывал к этим обидам еще: то нанося их сам, то собирая полученные.

Отец Иов был очень обеспокоен состоянием Сергея. Как-то раз они сидели и попивали хороший редкий чаек у него в келье. Только что поисповедавшись, Сергей был полон надежд и уверенности.

«Отченька», как его часто называл Сережа, разливал свежий Те Гуань Инь по чашечкам. Парень любил эти посиделки, после них он всегда выходил укрепленный. Отец Иов знал множество вещей на свете, и мог говорить, гармонично переходя с предмета на предмет. Это всегда отвлекало Сергея от мыслей о себе, которые, вскоре после исповедей, становились всё трагичнее. Его духовник верил в него, это чувствовалось всегда. За этим, собственно, и приходил Сережка.

— Сергей Андреевич, а что ты думаешь об Экхарте Толле? — батюшка смешно сморщил свой высокий лоб, пробуя горячий напиток. — Я считаю, что он очень близко подошел к основам учения святых отцов о состоянии души, необходимом для вопрошания Бога о чем-то важном и насущном.

Сергей уже был знаком с учением этого интересного человека. Он особо не вдумывался, когда читал, но в тот момент его поразила мысль о том, что ему не хватает состояния покоя и наполненности, которое описывал автор.

— И я вам настоятельно рекомендую, — продолжал отец Иов свою причудливую мысль, вышедшую из практики Толле, прошедшую сквозь традиции китайских мастеров чая и зацепившую смешные случаи монастырского быта, — начать принимать терапию у психотерапевта. Это помогло некоторым моим знакомым.

Всё у батюшки, даже критические замечания, дышало любовью.

— Я считаю, что когда болезнь прогрессирует, надо использовать все возможные методы, — мягкий взгляд серых глаз отца Иова ничего не требовал. И даже не просил. Он доверял.

На том и порешили.

* * *

Уже наступила зима, когда Сергей собрался к психотерапевту. Он выехал заранее и прибыл минут за сорок до назначенного времени. Недалеко от места, где принимала Наталья Викторовна, он увидел детскую площадку. Расчищенные дорожки, чистые скамейки и уютная беседка как будто приглашали побыть среди них. Яркое солнце играло своими лучами на срезах плотного снега. Пара лавочек были прогреты, и Сергей, подложив перчатки, присел на одну из них.

Состояние было спокойное, особых надежд на визит к психотерапевту он не питал, но понимание, что он здесь «за послушание», давало чувство удовлетворения.

Двое малых детей гонялись друг за другом. Мальчик был постарше, лет пяти. Размахивая желтой лопаткой над головой и делая уморительные грозные рожицы, он надвигался на девочку в розовом комбинезоне и смешной шапке с заячьими ушками. Та, крепко держа перед собой игрушечные санки с куклами, не сдавалась. Насупив бровки, она стучала ножками и визгом стремилась защитить свои позиции. Когда мальчонка налетел на санки, он упал вбок, и девчушка с радостью бросилась на него. Они катались по снегу и смеялись взахлеб. Их няня, пожилая грузинка с аристократическими чертами лица, широко улыбаясь и переваливаясь как утка, двинулась к ним.

Сергей усмехнулся, в душе стало как-то тревожно — он вспомнил, что редко гуляет со своими детьми и неохотно принимает участие в совместных мероприятиях, типа покупки одежды или походов на мультики. Начавшийся процесс по самобичеванию отвлекло воспоминание, как он, сидя в камере следственного изолятора ФСБ, слышал детские крики и смех, и умилялся. Обращаясь в такие минуты к своему Богу, он просил, чтобы, если это возможно, — Он дал ему радость отцовства.

«Постой, — подумал вдруг Сергей. — Я же сейчас в Лефортово…»

Он оглянулся и увидел за собой желтоватую стену со струнами проводов по верху.

— Та-ак… — парень встал, прошел с десяток шагов, и вдруг узнал очертания здания, находящегося за стеной. Это был корпус Следственного Управления. Завернув за угол, он с изумлением увидел кусочек тюремного корпуса, открывшийся в проеме между зданием следствия и причудливой башней, находящейся напротив окон его камеры. Он помнил очертания ее верха, которые были хорошо видны в проем форточки.

Посчитав этаж и окна, он нашел свою камеру. В горле запели слезы. Время остановилось. Парень стоял оглушенный. Он снял шапку, закурил. Ему надо было здесь находиться — это первое, что он понял. Потом пришло теплое чувство. Оно принесло понимание, что Бог дал ему все, о чем он когда-то просил в той камере. Интересная работа, хороший доход, семья, дети… было время, когда он даже не мечтал, что так будет. Было время, когда он был готов доживать свои последние годы где-нибудь в глуши, молясь о прощении. Было время… когда он был готов уйти в монастырь, или стать просто трудником, лишь бы ад не возвращался.

Сережка стоял и курил, опустив голову. Чувство теплоты он понял как благодарность Богу. Удовлетворение от обладания очень долго лежало в одной корзине рядом с местом, где должно было находиться чувство благодарности. Но оно, это место, было пустым.

Общение с психотерапевтом дало Сергею много полезного. Иногда ему удавалось применить приобретенные знания, иногда нет. Но все же это было больше похоже на анестезию. Серьезнее на самом деле было то, что, в связи с жизненными успехами, сильно возросла его гордыня. К нему часто обращались люди за помощью в бизнесе. За пару лет он успел запустить несколько проектов. Нередко приходили к нему и за поддержкой. Он делился опытом, ободрял унывающих, учил новичков работе по шагам и их применению в жизни. Снялся в одном из популярных проектов известного журналиста — как вернувшийся «с той стороны». Пару раз был в эфире радиостанций, давал интервью о природе зависимости. Иногда ловил себя на том, что рекомендует следовать правилам, которые сам уже не выполняет…

Но наконец ледяная плита рассудочности, загораживающая его подлинное состояние, сдвинулась с места. И, в который раз — по независящим от него причинам.

Глава 41. Отец

Началось все со звонка батюшки.

— Сергей Андреевич! Тут такое дело. Говорил со мной отец Михаил. Помнишь такого? — получив утвердительный ответ, духовник продолжил:

— Через него ко мне обратилась одна женщина, режиссер. Ей нужна история. Реальная история реального человека, сумевшего найти свой путь к Богу. Ты как?

К Сергею, вместе с чувством гордости, пришел страх.

— Я даже не знаю, отче. Надо подумать, с женой и наставником посоветоваться, — Сергей нерешительно прислушивался к доводам батюшки. — Хорошо, созвонимся.

Поговорив с Аленой и спонсором[16], Сергей позвонил отцу Иову. Через полчаса ему перезвонила Анастасия, режиссер. Они договорились о встрече.

Сталактиты ледяных наростов на проеме ворот автомойки, в кафе которой они договорились встретиться, напомнили Сережке образное видение Церкви отцом Зосимой.

— Церковь — как телега, Сереж. Едет она по грязи. И много чего на нее налипает. Бывает, что уже и истинных очертаний под грязью мы не видим. Но тряханет разок-другой, и грязь отлетает.

Они сидели под кленом и смотрели, как он разбрасывает свои семена. Порывы ветра гнули ветви, но единственное, чего они могли добиться — так это того, что клен продолжал свое дело жизни.

— Почему терпение и смирение нам полагается испрашивать в самом начале? — улыбнулся отец Зосима. — Потому что, когда мы увидим себя хотя бы отчасти правдиво, — ой как нам смирение потребуется!

Когда они встретились с режиссером, Сергей еще раз вспомнил своего первого батюшку. Оказывается, Анастасия сняла фильм про него, хорошо знала при жизни, общалась с ним не раз.

Они разговаривали часа четыре. Глаза этой красивой женщины перевернули всё в голове у Сергея. Она задавала точные вопросы, что-то писала в своей записной книжке, меняла зарядку у диктофона, и вновь смотрела в душу. Во время этого первого интервью, из которого потом родился сценарий, у Сережки появилось немало вопросов уже к себе.

Начались съемки. Отец Михаил позванивал Сергею, как будто хотел подбодрить. Анастасия вновь и вновь пытливо всматривалась в прошлую и настоящую жизнь парня, иногда сомневаясь в истинных мотивах каких-то поступков, иногда оправдывая там, где Сергей и не ждал. Общение с этим человеком было какой-то новой реальностью для него. Она не декларировала Божию милость и не исследовала ее. Она восхищалась.

В конце лета, когда уже прошло больше года от начала съемок, Сергей вдруг всерьез заскучал по отцу. Почему это началось, он не понял. Но появилось такое желание увидеть его, что Сергей решился написать ему короткое письмо. Через знакомых узнал адрес. Помолившись, он кратко описал отцу свое настоящее положение, отметив при этом, что хотел бы выразить ему свою благодарность за детские годы и просто увидеть его. Он понимал, что батя живет своей жизнью, и все эти годы просто не хотел даже стучаться в его, сыновнюю, жизнь.

Отец появился сразу.

Утром Сергей проснулся от звонка телефона.

Когда он услышал голос отца, сон слетел в одночасье. Батя, волнуясь и тщательно подбирая слова, предложил встретиться в Коломенском парке на ярмарке… меда!

…Он увидел отца на лавочке. Пожилой мужчина с газетой, рядом клетчатая тележка на колесиках. А вокруг шла жизнь, которая остановилась для парня на мгновение, когда отец поднял на него глаза. Андрей Андреевич увидел Сережку, всмотрелся в него, и его лицо осветилось неподдельной радостью. Первое, что он произнес, доставая из кармана листок бумаги, было:

— Я читал твое письмо и верил, что это правда. А теперь — вижу.

Они проведи на ярмарке пару часов, набрали разного меда и поехали к Сергею домой. Когда дед увидел внуков, он расплакался. С Аленой он вел себя как джентльмен, а с сыном — как будто они и не расставались. Потом Андрей Андреевич повез Сережку к себе. Там ждали его два родных брата — чуть взрослее его собственных детей, и жена папки — красивая женщина, немногим старше Алены.

Так в жизнь Сергея вернулся отец, приведя с собой свою семью, и любовь, которая никуда и не уходила все эти годы.

* * *

Они ехали в Турист. Отец, сын и внук. Анастасия решила снять интервью с отцом именно там. Почему-то решили взять и Даньку. Подъехав к дачному поселку, режиссер захотела поснимать Сергея в машине. Дело затянулось, и Андрей Андреевич решил пойти вниз, в поселок, чтобы протопить дом. Он взял с собой внука, и они отправились. Когда Анастасия закончила мучить Сережку проездами туда — обратно, съемочная группа погрузилась в свой «каблучок» и тронулась за машиной Сергея.

Парень ехал по верхним дорогам поселка «Борьба» и удивлялся — прошло несколько лет, и куда делась вся та война у него в душе, что бушевала в последний приезд? В душе была тишина. И тут пришло понимание, оглушившее Сергея на несколько минут. В доме, где прошли лучшие годы детства, ждали и готовили чай его папка, с его сыном. Это настолько поразило, что он остановился и открыл окно. Мелкий моросящий дождик засыпал его плечо и пластиковый проем окна. При этом небо было светлое и какое-то теплое. Он вдохнул осенний воздух и услышал запах поздних яблок.

Когда он зашел на участок, то увидел старую антоновку, на которой висело три яблока. Папка снял одно и протянул Сереже. Он медленно вдохнул запах, и тут произошло еще одно чудо. Он узнал! Да, да! Это был запах его детства! Осенью снимали последнюю антоновку и коричное, и привозили их в Москву. Они лежали на шкафу, и вся квартира наполнялась их ароматом. Он вспомнил!

Глава 42. «А ты на группы ходи!»

Единственный способ видеть свой эгоизм страдать от него.

Игорь Андреевич принял постриг в мантию с именем Захария. Что-то умерло в нем. Что-то внешнее. Вроде даже как нужное. Первое время он ощущал себя как пустая коробка. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Куда-то делся весь его накопленный «духовный опыт». Даже последние озарения, выраженные в глубоком осознании милосердия Божия, выглядели сейчас как книжный штамп.

Мягкое зимнее солнце растопило наледь над отдушиной трапезной. Февральская мини-капель над форточкой обрадовала разве только воробьев. Три маленьких сорванца влетали под теплые капли, пахнущие лучшим в мире рассольником, и с визгливым чириканьем отлетали обратно.

Шум подъезжающей машины отвлек монаха от тягостных раздумий. Это был Сергей. Парень вышел из автомобиля. Вязаная ярко-синяя шапочка с финским флагом освежала. Выглядел он отдохнувшим, загорелым, но грустным.

Они обнялись. Сережка рассказал, как они двумя семьями, с отцом, съездили в Питер и Химос. Дальше возникла пауза. Серега сидел и смотрел под ноги.

— Что-то происходит со мной, отче. Не понимаю. Живу как… даже не знаю как назвать. Куда ни посмотрю — метастазы. И самое страшное равнодушие.

Парень ковырял ботинком снег, поглядывая то под ноги, то вдаль, на поля. Но отец Захария заметил, что боль застилала глаза Сергея, и он ничего не видел, кроме нее.

— Еще год назад вы говорили о милости Божией, что посетил вас Господь. Вы освоили новое дело, помогли людям запустить производство. Вы проехали пол-Европы, создали технологию. Да и для других страдающих вы сделали немало, — отец Захария старался быть объективным. Что беспокоит вас?

— Страхи, отче, — Сергей открыто взглянул на него. — Нечестен я. И с людьми — всё по корысти делаю, с деньгами кручу-верчу. И дома… с женой.

Отец Захария вздохнул. Он молился. Сергей продолжал:

— Когда вернулись из поездки, у меня словно глаза на себя открылись. Ничего не ушло! Когда в интервью Анастасии ответы давал, душа переворачивалась. Ведь для себя только живу! — парень был внешне спокоен, только потемневшие глаза выдавали состояние.

— А тут такие страхи начались, как будто я в «употреблении». Ад стал возвращаться!

Они прошли на коровник, заглянули в теплицу и вернулись к храму. Из дверей церкви вышли двое иноков — Борис и Георгий продолжали свое ежедневное служение. Они несли икону и пели.

Пропустив крестный ход и поклонившись, отец Захария обратился к Сергею:

— В одной хорошей книге написано: «Как темно бывает перед рассветом!» Помните, откуда это?

Сергей кивнул, тихонько роняя слезы.

— А святые отцы пишут: «Упал — вставай!» Так что же нас смущает? А то, — ответил сам себе монах, — что мы хотим спасаться, как сами хотим! И милость, и Любовь Божию используем своекорыстно. Везде это наше «Я». «Я» помолился Богу — и был услышан, «Я» потрудился в шагах и достиг!

Отец Захария говорил тихо.

— А апостол пишет, что Пример наш «страданием навык послушанию»[17]. И страдание это было добровольное. А почему оно добровольно должно быть?

Сережке от слов «страдание» и «добровольно» стало еще тяжелее. Какое-то старое глухое недовольство проснулось от этого. Но он чувствовал приближение чего-то важного и вслушивался в тихий голос собеседника.

— Эгоизм неистребим. Он всесилен для нас. В этом-то и есть приговор.

Тишина вечернего подворья нарушалась только редкими порывами ветра. Обернутые заботливой рукой стволы молодых вишен вздрагивали и потрескивали, Сергей поднял голову к небу. Там шла жизнь звезд. Они общались, щедро раздавая друг другу свой яркий свет.

* * *

Анастасия решила снять эпизод с Сергеем на смотровой площадке Воробьевых Гор. Приехав туда заранее, она обратила внимание Сергея на связку лопнувших шариков, застрявших на ветвистом дереве.

Парень не воспринял ее аналогии с «лопнувшими надеждами». Но почему-то это задело его.

После съемки Сергей заехал на шиномонтаж и мойку, находящиеся недалеко от монастыря, где когда-то началась его новая жизнь. Он сидел в машине и вспоминал, как здесь прошла первая съемка. В этот момент он понял, что зацепило его про «надежды». Он увидел, что все это время, последние десять лет, в нем неистребимо жили ожидания получить от Бога невозможное. Он хотел жить, как хотел, и при этом не испытывать боли. И он еще ждал от своего Создателя права на это!

Он получил, что хотел. Только штука была в том, что духовные законы — нельзя изменить. Он сам надувал свои шарики, и сам стрелял по ним! Это было откровенное безумие.

Сергей смотрел на голые кирпичные стены бывшего завода, и ощущал себя без кожи. На мгновение он увидел себя очень близко к оригиналу. Его пробила дрожь.

Он позвонил своему старому наставнику. Тот внимательно выслушал его и посоветовал обратиться к опыту одного из семинаров по двенадцати шагам, чтобы обрести новое дыхание. Все было просто. И все было так, как он не хотел.

Страх не получить от Бога ожидаемое послабление, желание не испытывать мук совести встретились со стереотипным взглядом на программу. И это был духовный тупик. Что тогда произошло в душе парня — неизвестно, однако в голове, в адском тумане обиды на себя и на Бога, всплыла-таки одна из его любимых фраз из Большой Книги: «Существует принцип, встающий преградой на пути любой информации, являющийся защитой от любых аргументов, неустанно поддерживающий в человеке вековечное невежество; этот принцип — заведомое пренебрежение, предшествующее познанию». (Герберт Спенсер)

И он вдруг понял, что именно мешает его решению обратиться за помощью и поехать на эту группу, о которой он уже не раз слышал в Сообществе. Предубеждение!

Облегчение от боли было настолько явное, что Сергей принял решение поехать и попробовать.

Маленький тесный подвальчик на Бауманской был забит людьми под завязку. Основную массу составляла молодежь. Только нескольких человек Сергей помнил, как недавно пришедших в Сообщество. Остальных он видел в первый раз. От того, что он услышал от выступающих, его стало тошнить. Через несколько дней Сережка понял, что тошнило его от себя…

Недели две парень ходил как «ударенный пыльным мешком по голове».

Приехав однажды пораньше, он решил зайти в Елоховский собор. Служба уже окончилась, и в одном из приделов молодой батюшка что-то говорил горстке верующих. Сергей особо не вслушивался, обошел иконы, молясь, и направился к выходу.

— Только Бог не хочет нам ничего навязать, услышал, выходя, Сергей. — Его сердце обращено к нашим нуждам, но Он не станет врываться в наши души. Он просто ждет, заботясь о нас каждое мгновение…

В этот момент Сергей вспомнил, как он однажды поехал к блаженной Матронушке. Отстояв небольшую очередь, он подошел к мощам. В то время, а прошло немногим более трех месяцев его трезвости, он сомневался. Он думал, что, может, ему «усилить свою церковную составляющую», то есть чаще посещать службы, участвовать в Таинствах. На группах он слышал разное, что иногда переворачивало ему душу. Например, что «мой эгоизм просыпается раньше меня» или «шаги не возвращают мне управляемость моей жизнью».

«Усилить церковную составляющую». Зато как звучит! И он поехал за советом к Матронушке.

Поклонившись святой, Сережка задал свой вопрос. Когда он уже выходил из монастыря, неся в ладони несколько бутончиков гвоздик, он услышал радостную мысль: «А ты на группы ходи!» Это было так неожиданно, что Серега даже остановился. «Спасибо, матушка!» — прошептал тогда парень и благодарно улыбнулся.

Глава 43. Готовы ли мы поверить?

Это древнее, великое слово — потом! Сколько разрушенных надежд, сколько трагедий оно принесло в жизни людей.

«Потом сделаю… Потом извинюсь… После разберусь…» За этим словом спрятался беспощадный убийца.

Только на этот раз Бог не дал ему шанса участвовать в судьбе Сергея. Парень начал понимать, что сейчас настало это время для «потом».

Получилось так, что его новый наставник сам нашел его. Как-то после собрания группы Сергей собирался домой, когда один из знакомых подошел к нему попрощаться и спросил, нашел ли он спонсора. Серега переспросил, оглядываясь, и взгляд его упал на человека, которого он заметил с первых дней посещения семинара. Тот, сидя на лавочке у выхода, услышал, как он переспрашивает: «спонсора?» и улыбнулся. Ноги, казалось, сами шагнули к нему.

Так началось его реальное вхождение в Программу. Так он сделал шаг к самому себе.

* * *

Зима разрушала весенние ожидания. Не было даже дневных оттепелей. Снега в начале марта высыпало за всю зиму. Солнце даже и не пыталось справиться с ним. Только усталые южные дворники делали возможным передвижение во дворах.

Киевский вокзал был для Сергея местом детских встреч с отцом, после его командировок. Он любил встречать здесь папу, выходящего из поезда, пахнущего кожей или персиками. Потом они шли на площадь, шли к набережной и ехали на 17-м троллейбусе домой.

Именно это место почему-то опять выбрал Бог. Сергей сидел в кафе на площади вокзала, ждал спонсора и смотрел на полукруглый дом на другой стороне набережной. Там жила подруга мамы — тетя Наташа. Когда они ездили к ней в гости, маленький Сережка все время спрашивал: «А комнаты в доме тоже круглые?»

Наташа Карра была экстрасенсом, и у нее в квартире жила сова. Нить воспоминаний привела Сергея к двум другим встречам с коллегами тети Наташи. Они были гораздо позднее, в восьмидесятые годы, когда Сергей уже несся по просторам свободы от всех. В обоих случаях люди, к которым парень попадал в силу обстоятельств, отказывались работать с ним. Одной женщине стало плохо от попытки «просканировать» его, а вторая даже не пустила его на порог своего дома, только увидев лицо парня. Это всегда, при воспоминании, давало ему уверенность в собственной исключительности.

Сейчас он сидел в «Му-Му» на Европейской площади, в другом времени и в другой стране. Но он даже не заметил, как при воспоминаниях о встречах с отцом — не включилась жалость к себе, а экстрасенсы не пробудили чувство собственной исключительности. Это были просто детские воспоминания. И всё. И в этом заключалось чудо.

Понял он это в тот же день, но позже. Они поработали с наставником. Когда он выехал с площади, было уже поздно. Его путь лежал через смотровую площадку Воробьевых Гор.

Внимание привлекла какая-то странная тишина в душе. Возникло чувство покоя и защищенности, и оно было очень знакомо…

В этот момент он вспомнил, что всегда, попадая на это место, испытывал боль от «потерянного детства»! Всегда, даже в лучшие моменты своей трезвой жизни, даже в последний приезд сюда со съемочной группой. А сейчас этой боли не было! А были тонкие нити мостика к своей детской душе, к принятию себя. И выражались они в возврате давно забытого чувства доверия к будущему и безусловной защищенности. И он понял, что когда-то, очень давно, в его душе сломался механизм доверия к отцу, а через него к Богу, как Его тогда понимала душа мальчика. И поломка эта не была случайной! Он сам это сделал! Ему надо было избавиться от духовного авторитета отца, чтобы скомпрометировать… Бога! И у него получилось это!

Не было слез. Не было жалости к себе. Не было больше обиды на детство. Спокойная, вечерняя Москва жила своей теплой жизнью. Сергей стоял на площадке и смотрел вниз. Он был здесь, и его город был здесь. И этот парень из детства был где-то здесь. И его любящий отец тоже был где-то здесь. И здесь же был Бог…

Светлая печаль принесла благодарность. В этом чувстве пришло новое понимание, с которым согласилась душа. Когда-то, очень давно, он сделал свой выбор и просто несет за него ответственность. И сейчас — это тоже его выбор.

Через несколько недель была еще одна знаменательная встреча. Наставник Сергея пригласил «тяжелую артиллерию». Это был его спонсор, Валерий.

Сергей не раз встречал его в Сообществе. Практически всегда, когда высказывался этот большой, четко проговаривающий свои мысли, человек, Сергею становилось не по себе. Однако, когда он встретил его на семинаре, потянулся к нему. Нет-нет подходил, здоровался, что-то говорил. Просто находиться с ним рядом было спокойно. Чувствовалась какая-то защищенность.

…Они сидели в машине во дворах проспекта Мира. Валерию надо было уезжать через пару часов в Питер. Он не торопился. Он говорил о том, каким на самом деле является бог души Сергея. При всей религиозной образованности, при всей памяти о том, что Бог сделал в его жизни, какие чудеса, материальные и духовные, происходили; при всех открытиях в Программе, Сережка явственно увидел, что до сих пор его душа боится Бога, боится Его наказания.

И если бы это был святоотеческий страх Божий! Нет. Это была попытка контролировать свои взаимоотношения с Богом, попытка манипулировать этими отношениями. А за этим стояло невидимое, и практически уже не ощущаемое, древнее как сам мир желание — не иметь воли Бога в своей жизни. Желание не иметь Бога — вот основа этого страха! Не иметь даже памяти о своем Создателе!

— Ты видишь?! — Валера внимательно, поверх очков, смотрел на Сергея. При всем понимании, из души Сережки поднялась буря протеста, пытавшаяся затмить разумное. Но рядом сидели два человека, приехавшие помочь парню, он понимал это. И еще он понимал, что у них есть нечто, чего нет у него.

В эту секунду в памяти всплыл один эпизод. Родители везли его в Сочи. Они летели на самолете, мальчишке было лет пять. Стюардессы так восхитились видом белокурого паренька с голубыми глазами, что, спросив разрешения, взяли его на руки и понесли в кабину пилотов, чтобы показать и им. Сережка помнил этот эпизод давно, помнил, как сидел на коленках у одного из пилотов, помнил, как нос самолета рассекал белые облака. Сколько раз, вспоминая этот случай, он считал, что когда-то тогда в нем зародилась идея об исключительности.

Но сейчас ему открылось, что он тогда чувствовал. А чувствовал он тогда… равнодушное принятие внимания! В тот день он уже считал себя особенным! А все происходящее было лишь подтверждением.

Волна протеста разбилась о барьер Любви Создателя, показанной ему двумя любящими его и Бога людьми.

— Тогда какой мой Бог? — большой человек продолжал. Его тонкие длинные пальцы соединились. — Каким бы мне хотелось Его видеть?

Когда они перечислили желаемые качества, Валера спросил:

— Верим ли мы, или готовы ли поверить, что мой Бог такой? Что у Него есть личное отношение ко мне? Что Он может и хочет мне помочь? Что Он не хочет, и никогда не хотел, чтобы я страдал? — при этих словах волна сопротивления вновь поднялась в Сергее. И как ответ на предубеждение, он услышал еще раз:

— Готовы ли мы просто поверить, допустить это? — спокойно продолжал Валерий.

— Да! — запело-таки в душе у парня. — Да! Я готов, я хочу поверить, что Бог хочет и может мне помочь!

И это была стопроцентная правда! Это была та самая пресловутая соломинка! Когда Сергей ощутил в своей душе желание хотя бы допустить благую Волю Бога в своей жизни, и провозгласил это, — мир его души и мир вокруг перевернулись.

То, что произошло дальше, описано в сотнях духовных книг. Сергей ехал по городу, и ничего не замечал. Состояние, в котором он находился, нельзя выразить никакими словами. Это не была эйфория, и это не был даже духовный восторг. Просто всё вокруг стало другим.

Глава 44. Право выбора

Когда рассеются туманы заблуждений,

И правда сути нашей явится вполне
Лицом к лицу ты встретишься с Любовью,
И не найдешь, чем оправдаться перед Ней!

Эти строчки Сергей написал еще в конце девяностых, в Лефортовском изоляторе. Он вспомнил, как его поразило знаменитое стихотворение Тютчева про единство и любовь. Это, как говорят, был ответ поэта на речь германского канцлера, в которой тот возвещал единство Европы, скрепленное железом и кровью солдат. Сережка тогда увидел в тютчевских строчках нечто большее, чем ответ Бисмарку.

Сейчас он сидел над своим лефортовским дневником и понимал, что его четверостишие было обращением к собственной душе. Это было послание, понимать которое он начал только сейчас.

…Через семь дней Сергей ехал в Оптину Пустынь. Желание посетить это место возникло у него уже давно, случай представился только сейчас.

Когда они въехали в Козельск, было уже темно. Монастырь был закрыт, теплый свет каморки охраны освещал надвратные иконы и бликовал на мокром, летящем снеге. Они сидели с Валерой в машине и ждали звонка келейника отца Илия.

Страх «карающего бога», загораживающий сознание духа от сияния Любви истинного Творца был предметом их разговора. Несмотря на все открытия и осознание полноценной Божественной Любви, отпечаток «бога ада» не мог исчезнуть в одночасье. Нужны были действия, направленные на исполнение Боли Божией.

Ответив на звонок, Валерий обратился к Сергею:

— Ну, всё, пошли!

— Куда? — опешил парень. Он совсем пропустил, что Валера договаривался о встрече со старцем.

— К одному человеку, — Валера хитро улыбался. — Вот у него и спросишь — что с этим страхом делать.

Они выскочили из машины, подбежали к будке охраны. Пройдя сквозь пост, оказались на территории монастыря. Там их ждал отец Илиодор.

— Ну, что, лебеди, готовы? — низкий, чуть с акцентом, хриплый голос был полон какой-то невыразимой строгости и заботы. Получив утвердительный ответ, высокий монах ввел их в прихожую братского корпуса.

Через пару минут появился и сам схимник. Он присел на лавочку, смотря куда-то вбок, и кивнул головой.

— Ну, давай! — прошептал Валера, и слегка подтолкнул Серегу к старцу. В голове у парня окончательно все перемешалось, и появилось желание вообще ничего не спрашивать, а просто, взяв благословение, отойти восвояси.

«Эгоизм!» — произнес кто-то у него внутри голосом Валерия. «Понял!» — ответил он и, поклонившись, присел к старцу.

Вопрос построился в голове сам.

— Отче, как сделать так, чтобы не забывать о Любви Божией? — парню стало стыдно себя. В этой реплике было всё, кроме искренности. Но ответ поразил. Тихим, но ясным голосом, старец заговорил о… свободе в Боге!

— Свободными сотворил нас Господь, по Своей Любви дает Он нам право выбора. Что мы выберем? А чтоб утвердиться в свободе делать добро — надо делать благие дела. И всё. Ты сам-то чем занимаешься?

Они разговаривали минут двадцать. Отец Илий расспрашивал Сергея, изредка вставляя реплики и советы. Пауза возникла сама собой. Старец поднял руку для благословения, Сережка принял его и отошел.

Утром следующего дня они проснулись поздно для этих мест — в девять. В гостевом домике было тихо — все ушли на службу. Это была первая неделя Великого Поста. Быстро собравшись и помолившись, Сергей с Валерой отправились в монастырь.

Домик преподобного Амвросия, источник Пафнутия Боровского, часовня новомучеников оптинских — места, где Сергей явно ощущал, что к нему прислушиваются.

И он говорил. Он просил. Просил об убитых и погибших, об обманутых и обиженных, о тех, кто помог ему выжить, о тех, кто поддержал и научил, о тех, кто его любит, и о тех, кто его не любил…

Уезжая из Оптиной, Сергей понял, насколько близко можно быть к Богу. И как трудно оставаться с Ним рядом.

Когда они приехали в Шамордино, Валерий повел его на знаменитую площадку батюшки Амвросия, где святому явилась Пресвятая Богородица. Пройдя через сестринское кладбище, они остановились на краю той долины. Сережка, увидев окрестности, не поверил своим глазам. Это место было почти точной копией его любимых с детства полей в Туристе. Или просто так запомнил их детский ум?..

И это было уже совершенно неважно.

Глава 45. Что сегодня?

Большой ковш экскаватора вскрыл дерн и начал углубляться. Несколько дней, по утрам, Сергей наблюдал эту картину, куря на балконе. Раннее лето в конце холодной весны убедило в своей неизбежности.

Сережка стоял и смотрел, как растет холм свежей земли. Меняли трубы. Большие и малые, черные и серые, они лежали тут же. Пластиковые трубы для воды. Рабочие в ярких куртках суетились вокруг. У них впереди было много работы — раскопать здесь, закопать там, потом вновь раскопать…

Ему было уже за сорок, росли дети, — и ему, и им становилось все интереснее друг с другом. Алена, жена, превратилась в молодую женщину, живущую любовью, несмотря на израненное сердце.

Он всматривался в свое далекое и недавнее прошлое. Почти не осталось обид на себя, ушло негодование на людей, близких и не очень, случайно когда-то задевших его. Почти ушли вопросы к Богу. Убеждение, что просто надо стремиться к Его Воле, каждый день — меняло взгляд на любые события дня. И он уже знал по опыту, что если будет следовать этому пути — поймет, что именно ему необходимо знать, и получит всё, в чем будет нуждаться.

Он приехал в Раменки, район своего детства. Сорокапятилетний мужчина зашел в подъезд своего друга-одноклассника и поднялся на нужный этаж. Помолившись, нажал на звонок. Тридцать пять лет назад в этой квартире он украл деньги у мамы своего лучшего друга. Просто украл, «потому что они жили лучше», а ему деньги были необходимы, чтобы чувствовать себя хорошо.

Теперь это его работа. Жить в решении. А исправлять неисправимое и разгибать неразгибаемое может только Бог, тогда и так, как посчитает нужным.

Сергей вышел из подъезда, где остались стыд и боль. Он пошел на свой родной школьный двор, и как только зашел на футбольное поле, почувствовал, как включилась у него в душе эта старая песенка о главном. Она всегда начиналась, когда он, так или иначе, попадал на места, связанные с его детством. Только раз она промолчала от встречи с силой, более могущественной, чем она: на Воробьевых Горах саможаление встретилось со здравомыслием и прощением, она тогда и не пикнула. Но, может быть, сейчас ее время? Сергей с иронией понаблюдал за этим процессом и обратился к своему Создателю: «Боже, кому я могу быть сейчас полезным?» Появилось желание подойти к школе и прислонить руку к одной из ее колонн. Он выполнил это, и когда обернулся ко двору лицом, с удивлением обнаружил, что песенка смолкла, даже не оставив следа.

Его любили здесь! О нем заботились все, от родителей до учителей! И правда еще заключалась в том, что он этого тогда не видел. А любовь и милость была в том, что он увидел это хотя бы сейчас.

И еще любовь для него заключается в том, что боль приходит иногда по милости Божией — чтобы не забыть, откуда он, и куда идет.

Выполняя свою новую работу, Сергей начал и испытывать нечто новое. Что-то в этом чувстве было от детства. И он понял однажды. Это было осознание права жить, как считаешь нужным, свободы от необходимости быть «духовным» или «нравственным». Это была свобода выбора — творить или не творить волю своего Создателя.

Что сегодня выбрал этот человек?

Послесловие

Сегодня у меня есть возможность войти туда, где я могу встретиться с собой, и попросить моего Бога побыть со мной. И в любом состоянии обратиться к Нему и быть принятым. И это главное открытие на сегодняшний день.

Два человека. Два искателя «правды для себя». Две драмы жизни.

На самом деле драма жизни у них одна. Никогда не определить, в какую ячейку пчела занесет нектар. Знаки схожести судеб людей настолько поражают, что у разных персонажей может быть один путь, а событий одной жизни с лихвой хватит на несколько.

Вызревший в разных ячейках мед после качки имеет один вкус и состав. А вот нектары с каждого цветка различны. Прихоть маленькой пчелы и рука Пасечника определяют итог всего этого процесса.

[1] Улица Горького (ныне Тверская). — Примеч. ред.

[2] Деньги. — Примеч. ред.

[3] Слегка — на вызов (жарг.). — Примеч. ред.

[4] Специальное отделение тюрьмы для особо опасных преступников. — Примеч. ред.

[5] Шконка — нары. — Примеч. ред.

[6] Так заключенные называют «тюремную почту». Часто ею служит натянутая между корпусами веревка или сделанная из газет трубка, с помощью которой передается корреспонденция. — Примеч. ред.

[7] Дорожники — ответственные за «тюремную почту». Примеч. ред.

[8] Плотные жалюзи на окнах камер с внешней стороны. Примеч. ред.

[9] Дверь тюремной камеры. — Примеч. ред.

[10] Спорил — Примеч. ред.

[11] Особо опасные рецидивисты — Примеч. ред.

[12] Сборка — помещение временного содержания арестантов в тюрьме. — Примеч. ред.

[13] Каталы — шулеры, обыгрывающие в карты в транспорте. Примеч. ред.

[14] Папиросы с марихуаной. — Примеч. ред.

[15] Автомобиль марки БМВ — Примен. ред.

[16] Так называют наставника в программе «Двенадцать шагов».

[17] Послание св. апостола Павла к Евреям, гл. 5:8. — Примеч. ред.

К оглавлению

Жанры и темы

Воспоминания, Современная литература

Рекомендуем

Комментировать

 

Пожертвовать