О семье и нравственности

• О семье
• Беседа первая
• Беседа вторая
• О нравственном предании Церкви
• Беседа первая
• Беседа вторая
• Беседа третья
• Беседа четвертая

Оригинал

О семье

Беседа первая

Поговорим о семье как «малой церкви» и о том состоянии, в котором она находится. Это очень важная тема, потому что большинство из нас спасается в семье.

У нас были разрушены многие храмы, некоторые вернули, но они еще не восстановлены, некоторые уже восстановлены. Примерно то же самое и с семьей — некоторые семьи разрушены окончательно, некоторые существуют, но не возвращены еще Церкви, некоторые хотя и являются церковными венчанными людьми, но их семьи требуют ремонта. И обращая внимание на храмы рукотворенные, мы должны прежде всего заботиться о храмах нерукотворенных, в которых должен жить Дух Святой, по слову апостола Павла: «Вы — храмы Духа Святого». Семья — это тоже храм, малая церковь, в ней тоже должен жить Дух Святой.

Но мы видим, что самое главное в жизни человека — семья — пущено на самотек. Не с кем зачастую посоветоваться, нет нужной литературы, нет плана существования. Когда возвращают храм Церкви, то ищут старые планы, чертежи, чтобы по ним вести восстановление. Так и нам надо искать: в Евангелии, у апостолов, в писаниях отцов — что они говорили о семье.

Целью семьи является то же, что является целью Церкви — созидание личностей, созидание учеников Христовых. У нас много сейчас дефицитов, но главный дефицит — это дефицит личностей. Нам не хватает личностей в политике, в экономике, в педагогике, в Церкви. А личности — то есть те, кто может взять на себя груз ответственности — могут быть воспитаны только в семье. И надо помнить, что если мы не будем находиться в напряжении духовном, то мы не поможем своим детям. Свт. Иоанн Златоуст говорил, что никто столько не повредил детям, как их родители, и прежде всего матери. И никого так не ругают погибшие души, мучающиеся в аду, как своих родителей или мать, которая избаловала, не привела ко Христу, не питала духовной пищей, а думала только о теле, выращивала в ребенке самость.

Мы знаем, что целью семьи является спасение, а не рождение детей (как понималось в язычестве и доселе в католичестве). А дети, связывая родителей, помогают спасению во взаимной любви. По православному учению, если брак бесплодный, он все равно является спасительным, отсутствие детей не мешает осуществлению его целей — пути ко Христу. Если, конечно, супруги не ропщут, а благодарят Бога, тем более что часто виновниками бесплодия являются сами супруги.

В семье все равны перед Богом и перед миром, но не друг перед другом. Супруги имеют отличие, которое естественно и которое нужно принимать, не посягая на чужое достояние. Семья недаром называется супружеством. В Евангелии сказано: «купил супруг волов». То есть супруги — это те, кто запряжен в одну упряжку. Они должны согласно вести один воз, то есть согласовывать свои действия. Не так, чтобы один лег, а другой бежал, или один в одну сторону тянет, а у другого другие заботы.

Я могу вас учить только по науке, так как своего опыта не имею, а под наукой я подразумеваю Евангелие, святых отцов, подвижников благочестия, но и ученых в прямом смысле слова. Так вот, о чем нам говорит наука? По науке в течение трех лет супруги привыкают друг к другу, осваивают друг друга, привыкают к недостаткам друг друга. Это самый тяжелый период, немногим удается пройти его, преодолеть этот первый барьер. Значительное понимание друг друга происходит через десять лет, а полное понимание через двадцать пять лет. Функции и роли также строятся в семье творчески. Если женщина себя может чувствовать матерью сразу после вступления в брак и готовится к этому, хотя еще и нет детей, то мужчина может начать ощущать себя отцом не сразу даже после рождения ребенка, иногда даже после рождения второго ребенка. И этому не надо удивляться. Если отец не имеет отеческих чувств к ребенку, надо пытаться строить отношения так, чтобы четко распределять обязанности. Не брать женщине все на себя, не тащить на себе весь воз семьи. В конце концов, это происходит от гордости и разрушает человека. Отец обязан участвовать и в бытовых делах, и в воспитании, ему надо дать такую возможность или напоминать об этом. Семью могут разрушать неразумные «благие намерения», из-за недостатка рассуждения, когда человек не может рассчитать свои силы и много на себя берет.

Свидетельством любви мужа может быть то, что он участвует в домашних делах семьи. Выносит он ведро или приносит продукты, моет посуду — для жены это максимальное свидетельство любви. Сами эти действия притягивают жену к мужу и приводят к полноте отношении, к радости и благодарению друг друга. Если муж уклоняется от несения домашних забот, жена должна аккуратно и неназойливо предоставить ему какое-то поле деятельности, дать ему возможность потрудиться, попросить его что-то сделать. Здесь должна проявиться та особая мудрость, которую дал Господь женщине.

Очень трудный вопрос — воспитание детей. В наше время родители готовы заплатить какие угодно деньги, чтобы с детьми занимался кто-то другой, но не они сами. Родители, например, не хотят играть с детьми, хотя именно в игре развивается интеллект, общительность и многое другое. Игры — это работа детей. А работа — это игры взрослых. Только взрослые в этом не признаются и к тому же отказывают в признании серьезности игры для детей. Эйнштейн говорил о детских играх, что это выше ядерной физики. Заставить себя играть с ребенком очень трудно, но еще труднее заставить другого супруга делать это. И не просто играть, а так, чтобы это приносило радость от того, что ребенок развивается.

Мы знаем, что существует образование и оно отделено от воспитания. В семье мы также можем образовывать детей, но не воспитывать, можем строго воспитывать, но не образовывать. Редко бывает, но можем делать то и другое. А бывает, что ребенка только терпят — не воспитывают, не образовывают. Но есть родители, которые и терпеть не могут — те, кто не дает жизни своим детям (несколько миллионов в год абортов у нас).

Воспитание детей — вещь очень сложная и тонкая. Мне трудно говорить об этом, так как не имею личного опыта, но поделюсь своими наблюдениями. У свт. Феофана Затворника в книге «Путь ко спасению» первые страницы (50–70) посвящены воспитанию детей. Первое, о чем он говорит — важно, чтобы с раннего детства ребенок жил в атмосфере, пронизанной верой. Чтобы он слышал песнопения церковные, видел иконы, слышал молитвы. И воспитание должно начинаться, когда ребенок еще во чреве. Воспитание атмосферой — самое важное в воспитании ребенка. Если атмосферы не будет, то потом что ему ни говори — все будет без толку. Ребенок должен видеть верующих людей, верующих детей, видеть храм, литургию и все богатство церковное, созданное за две тысячи лет.

Дома нужно воспитывать ребенка, снисходя к его немощам, подходить творчески — значит индивидуально. Поститься дети должны с двух с половиной лет, как учат отцы. Конечно, не строго, но для них важно быть похожими на родителей во всем — ив посте, и в молитве. Это касается и подготовки к причащению, к посещению храма. Так, чтобы не всю службу стоять, а заходить и выходить, чтобы служба не вызывала у ребенка аллергию. Митрополит Антоний (Блум) рассказывал, как ему не хотелось стоять на службе и он знал, что у него аллергия на ладан. Он специально вдыхал его, падал, и его выносили. Все — на службе не надо было больше стоять.

Родителям нужно знать периоды жизни, особенности возраста ребенка и что каждому периоду свойственно. Об этом можно почитать в лекциях психолога Анатолия Гармаева, ставшего священником. Приведем здесь самую краткую выжимку из его курса. «Внутриутробное становление — это прежде всего запечатление душевных сил матери, ее душевного состояния, которое проявляется в отношении к отцу, детям, если они есть, к собственным родителям, то есть к бабушкам и дедушкам, и вообще ко всем людям, с которыми она встречается дома и на работе. Ребенок внутренним, духовным зрением запечатлевает состояние души матери…

Ребенок рождается. В этот период дети запечатлевают способ общения людей, прежде всего матери и отца. Младенец душевным зрением чувствует и запечатлевает не столько внешнее поведение, сколько внутреннее состояние души человека.

Возраст с 3 до 5 лет — это возраст телесного развития, когда внешней доминантой психической деятельности ребенка является игра, а внутренней — обретение взрослых смыслов жизни. В четыре года идет активизация способностей. Возраст от 5 до 7 лет — этап воспитания духа, начало триады, время строгого послушания. Тело и душа — в строгости. Смотрите, как направлены в ребенке душевные силы, заложенные в утробе матери: сначала на восприятие человеческого общения, потом на запечатления взрослых смыслов жизни, и теперь, с 5 до 7 лет, труд становится центром внутреннего внимания ребенка.

В возрасте с 7 до 10 лет на внешнем плане ведущей деятельностью является учебная, на внутреннем — ученическая, то есть то, без чего в принципе невозможно в дальнейшем обретение мастерства. В возрасте от 7 до 10 лет душевное становление детей, по-видимому, является ведущим. При этом если до 7 лет в отношениях со взрослыми запечатлевалось послушание, то с 7 лет из него является в душе ребенка живое действие — почитание взрослых.

С 12 до 14 лет продолжается возраст активизации способностей, а по глубине смыслов — это обретение истинного трудового действия. Причем подростки в этом возрасте очень активны, энергичны, живы, они берутся за множество дел. Чтобы самостоятельно действовать, подростку необходимо быть свободным от влияния взрослых. Авторитет родителей падает почти до нуля. В этом возрасте дети с удовольствием формируются в множественные группы. И с ними легко работать педагогу со стороны, потому что дети с радостью формируются в отряды, в отрядах вступают в различные иерархические отношения. В этом возрасте, с 12 до 14 лет, идет формирование отношений между мальчиками и девочками».[1]

С ребенком надо заниматься. Например, гуляете с ребенком, при этом показываете ему деревья, кусты, траву — старайтесь не просто знакомить его с названиями их, а открывайте, что мир двуедин — духовно-материален. Говорите, например: «Смотри, Господь какое прекрасное дерево создал!» Если ребенок постарше, можно сказать: «Дерево осенью умирает, листочки сбрасывает, а весной оживает, опять покрывается листвой. Так и человек — он умирает, но потом оживает, потому что Христос воскрес и людей всех воскресит!» У святителя Игнатия (Брянчанинова) есть такое стихотворение в прозе, «Дерево зимой» — об этом как раз.

Также и глядя на любое животное, надо обратить внимание на то, каким красивым его сотворил Господь и какие у него умные повадки, Богом данные. То есть когда вы говорите с ребенком о мире, то постоянно говорите о Боге — Творце этого мира, как в Евангелии Господь говорит о красоте растений, о птицах, о плодах земных, призывает людей за творением видеть Творца.

Но наше гуманистическое сознание — плоское, рационалистическое. Нам самим себе надо напоминать о Творце, чтобы потом рассказать о Его творении детям нашим. Значит, необходим подвиг, необходима молитва, необходимо желание понимать мир правильно. Но если мы не потрудимся, кто передаст нашему ребенку двуединое духовно-нравственное видение мира?

Мы должны быть в духовном творчестве постоянно, которое дает духовное видение мира, для того чтобы передать это детям. А если мы забываем, что Бог есть, и видим только материальную часть мира, то что можно сказать нашим детям?

Так коротко мы поговорили о воспитании детей. Теперь вернемся к тому, с чего начали нашу беседу — об отношения мужа и жены в семье.

Казалось бы, вопрос об отношениях супругов понятен, этому сами люди учатся. Но, оказывается, здесь нужно овладеть особой наукой — об этом свидетельствует статистика разводов и общее состояние института семьи в современном мире.

Во-первых, нужно помнить о том, что функции мужа и жены в семье различны. Эти функции различны, каждый из супругов вступает с другим в разные типы отношений в разное время. В семье не может быть и не должно быть монотонности. Изменения — это нормально. Муж должен быть главой или хозяином семьи. Другое дело, что у него можно отбить желание быть таковым. Он — первосвященник домашней церкви. Но он может быть и братом для своей жены, а может быть даже и сыном, старшим. И в различных типах отношениях супруги выступают в разных ролях. То же самое и жена — она может быть председателем церковного совета домашней церкви или псаломщицей, может быть матерью не только для детей, но и для мужа, а может быть даже и воспитательницей. И часто женщины любят именно эту роль и выступают в ней с наибольшим удовольствием. То есть любят «почитать мораль», а супругу это не нравится. Но и мужчины бывают к этому склонны. Важно, как это делается.

В идеале в духовном смысле жена должна быть младше мужа, но далеко не всегда так бывает. И потому не может быть правил на все моменты жизни, потому надо подходить творчески к жизненным ситуациям. Но в основном муж должен быть первым, его голос должен быть главным, а голос жены «совещательным». Но вот представьте себя такую ситуацию, которая встречается очень часто в семье, когда муж неверующий, а жена верующая, и она оказывается онтологически старше мужа. Как тут быть, если муж реально оказывается младшим братом? Ей надо помнить слова Христа: «Царство Мое не от мира сего». То есть ее царство, ее превосходство не от мира сего. И помнить, что Господь говорил: «Кто хочет быть первым, будь рабом и слугой». То есть и тут необходимо жене исполнять свое женское предназначение. Хотя ей иногда (и не иногда) удается этого не делать.

Но возьмем идеальный вариант. Поскольку муж является первосвященником домашней церкви, то жена всякий раз, когда она увидит какую-то проблему, должна подойти к мужу и попросить, чтобы он помолился, и потом поступать так, как Бог через мужа откроет им. Благословение на семью исходит через мужа — это важнейшая истина, которую мы все должны усвоить. Иногда женщине трудно принять то, что жена должна слушаться мужа, а вот если понять, что через него получено будет благословение Божие на всякое дело — это более важно, более определенно, но и более страшно. Причем это действует, даже если муж неверующий. Каким образом? Возникла проблема, жена молится о том, чтобы Бог вразумил ее мужа, и дает слово, что исполнит то, что скажет ей муж, как благословение Божие. Жена спрашивает мужа: «Как ты думаешь, как надо поступить?» Он отвечает, и она поступает по слову его. Так он, не будучи верующим, выступает в роли священника. И ничего тут нет странного. Опубликованы замечательные воспоминания Иосифа Фуделя «У церковных стен», где он рассказывает, что до революции были неверующие священники, но через них все равно совершались Таинства. Он рассказывает, как такому священнику исповедовалась одна монахиня. Она, зная о его состоянии, сначала исповедовалась Божией Матери, а потом говорила ему. И Таинство совершалось, потому что сказано: «По вере вашей будет вам».

Так и с мужем. Апостол говорит: «Брак ваш свят и дети ваши святы». Значит, и неверующий муж каким-то таинственным образом свят, и через него Господь может действовать и освящать семью, несмотря на его личную несвятость, неверие. Он является проводником божественных благословений и благодати Божией. Таким образом, наберемся терпения, мужества и веры и начнем видеть в своем муже, пусть даже и не верующем пока, священника малой церкви — семьи. Этой верой мы спасем мужа, приведем его к Церкви. А если муж верующий, то еще проще, послушание ему должно быть естественным.

И это нисколько не умаляет роль женщины. Посмотрите, сколько в Церкви держится на женщинах — они и старосты, и регенты, и уборщицы, и свечницы, и цветочницы, и швеи, и трапезные, и звонари. Только не епископы и не священники, милостью Божией эта традиция в Православной Церкви удерживается, хотя на Западе, вы знаете, уже не так. Там женщин рукополагают уже. Что делать — жизнь полна неожиданностей и чудес, которых и не хочешь.

Еще несколько слов о функциях в семье. Когда мы хотим приступить к своей жене как к женщине, мы должны к этому готовиться — доброе слово сказать, цветочки подарить. Вообще такое задание надо себе дать — каждый день говорить добрые слова своей половинке. Оказывается, это очень тяжелый подвиг. А ведь женщина «любит ушами», нужно понуждение: говорить своей жене добрые, ласковые слова. Ухаживать за ней, как за невестой, не думать, что она должна исполнять «супружеские обязанности», а добиваться ее. Не думать, что раз жена, отсюда автоматически следует, что она обязана делать, что ей скажут. Необходимо подтверждать свое достоинство мужа постоянно, оказывать знаки внимания постоянно. Нужно постоянно ухаживать за своей женой, это будет укреплять семью. Но многие мужчины думают: «Жена — это уже жена, теперь моя навек». Нет, по-христиански это не так. И жена должна оказывать мужу знаки внимания. Она должна заботиться о муже, как сестра о своем брате. В чем это выражается? Во внимательности, внимании к тому, что интересует мужа (хотя ей самой это может быть и неинтересно). Спросить надо: «Как у тебя на работе? Какие проблемы, сложности, радости?» И выслушать внимательно и спокойно. Входить стараться в круг интересов. Например, если муж интересуется футболом, узнать, за кого он болеет, какие команды существуют, кто выигрывает, кто проигрывает. Может, и на футбол иногда вместе пойти, повскакивать, когда гол забивают. Только не перепутать.

Также и муж, конечно, должен интересоваться занятиями жены. Книжку, например, купить по вязанию или кулинарии в подарок, похвалить за что-то приготовленное вкусно или красиво связанное. Опять же, мужу надо не забывать помогать жене по хозяйству. Не приходить домой, как в гости — диван, телевизор, газеты. Отдых нужно заслужить.

Итак, достоинство мужское и женское нужно все время подтверждать. И беречь противоположный пол. Но здесь мужчины и женщины различаются. Если женщина, выходя замуж, думает не только о мужчине, но и о будущем ребенке, о семье, то мужчина женится не на семье, а на конкретной невесте. Но, с другой стороны, женщина по природе больше способна к самопожертвованию, а муж часто в жене любит самого себя. Поэтому требуется подвиг. Жене необходимо научить мужа любить себя, а не то, в чем он находит самоудовлетворение, научить тому, чтобы он относился к жене как к личности, видел ее такой, какая она есть. И поэтому жена должна относиться к мужу как к большому ребенку. И если он научится любить жену не только как женщину (эта любовь, кстати, очень часто быстро проходит), но как личность, то он постепенно научится любить и семью. Все, о чем я сейчас так теоретически рассказываю — многие женщины все это знают и делают интуитивно. Но если не хватает сил, если в семьях накапливается недовольство, раздражение, надо нести это на исповедь. Все это вещи как будто простые, но невредно о них напоминать.

Еще раз напомню, что быть матерью для своего мужа — это нормально, хотя некоторые женщины этого стесняются. А между прочим, эта роль — одна из самых важных в построении семьи как ковчега, на котором можно приплыть в Царствие Божие, войти в вечную жизнь. Муж отрывается от матери, и часто этот отрыв бывает очень болезненным. Он может часто вспоминать о том, как о нем заботилась его мать, и жене надо постараться возместить то, чего может недоставать мужу в его новой семье. Надо по-матерински относиться к мужу в трудных обстоятельствах — когда он придет домой огорченным, расстроенным или пьяным, надо его пожалеть. Мать любит ребенка в любом виде. И жене надо любить, жалеть, утешать, гладить по головке, прощать.

Беседа вторая

Женщина — мать с рождения. Недаром маленькие девочки играют в дочки-матери, у них уже внутри такой инстинкт. Раньше, чем она станет женщиной, раньше, чем родит, она уже ощущает себя матерью. А для мужа жена важней семьи. И мужчина очень часто нуждается в ласке материнской, а не в женской. Которая более жалостливая, бескорыстная, лишенная эротизма. Жалостливость — это именно материнское свойство женщины, в котором нуждается каждый мужчина. Поэтому жене надо помнить об этом, что этот тип отношений очень важен в браке. Мужу очень хочется быть маленьким ребенком, может быть, даже младше своего сына или дочери. Он тоже хочет, чтобы его погладили по головке, пожалели, дали чего-нибудь сладенького, или сказку рассказали, или подарок какой-нибудь купили, какую-нибудь игрушку для взрослых.

Роли мужа и жены в воспитании детей тоже различны. Мать в основном защищает, балует, оправдывает, а отец воспитывает в строгости, напоминает об обязанностях, наказывает. В неполных семьях женщине приходится выполнять обе роли, только не надо забывать о второй, надо понуждать себя на строгость. Иначе можно избаловать ребенка, особенно мальчика можно воспитать инфантильным.

Отец символизирует в семье священника — он благословляет и накладывает епитимьи. Но важно, чтобы не было разногласий в воспитании. Во всяком случае, лучше, чтобы дети не слышали об этом. Здесь может помочь, особенно женщинам, совет аввы Дорофея, что лучше сделать по воле другого и испортить дело, чем настоять на своем и сделать дело хорошо, но при этом поссориться, потерять мир. В духовной жизни важнее отсечение собственной воли, чем само дело. Важно сохранение мира душевного, мира между людьми. Или, как говорили отцы, мир сохранить — это семь восьмых, а дело — это одна восьмая. Пусть гвоздь будет забит не туда, куда надо, но мир будет сохранен. Дело мужа — гвозди забивать, а дело жены — мир хранить или, другими словами, «хранить семейный очаг».

Почему у нас люди власти не уважают? Часто слышишь: все не так, я лучше знаю как, и прочее. А все начинаются с того, что женщины не чувствуют превосходство мужского пола, этого совсем у нас нет. У нас все — как средний пол, разлитое «оно». Женщина мужчину не уважает, но при этом хочет, чтобы за ней ухаживали, оказывали ей внимание. И вот в таких семьях вырастают люди, которые не понимают, зачем уважать начальство, зачем вообще уважать старших. Не понимают, почему Бог именуется Отцом, почему Его надо слушаться, заповеди Его соблюдать. Понятие об иерархии разрушается, если жена не слушает мужа, муж не берет на себя ответственность, не воспитывает, не наказывает детей, если жена дерзает противоречить мужу. Так рушатся основы психики ребенка, и она дальше потом будет разрушаться. И все это готовит приход беззаконника, именно так — приход антихриста готовится в семье. Потому что мы кланяемся тому, что «человек — это звучит гордо», «все равны», и прочим гуманистическим понятиям.

Теперь поговорим о женском кокетстве. Многие считают, что у христианки не должно быть никакого кокетства — черный платок надо надеть, юбку до пола и строгость. Вообще совершать всякие усилия для того, чтобы не видно было, что это женщина.

Одним из разрушающих факторов нашей жизни стало то, что женщины перестали быть женщинами. Они приняли лозунг о всеобщем равенстве и решили, что они теперь будут как мужчины. И пусть теперь мужчины ярко одеваются, кокетничают и ждут, когда женщина предложит мужчине пожениться. Кокетство женское, как и все на свете, хорошо в меру. Если оно больше меры, то это плохо и пошло. Но когда оно меньше меры или совсем отсутствует, то это еще ужаснее. При этом мужчины перестают себя чувствовать мужчинами, в них просыпается что-то женское, они начинают ждать комплиментов, ухаживания за собой. А потом они оказываются на Пряжке или в Скворцова-Степанова.

Наши отношения чисто деловые сейчас. В транспорте иногда не понимаешь, кто рядом с тобой в давке стоит — потому что произошло снятие половых признаков. Это относится и к одежде, и к типу поведения, и к отношениям. Происходит выравнивание полов, понижение уровня эротичности. Но одновременно уровень эротики в обществе повышен — фильмы, журналы, сайты и прочее. И все это происходит также и от отсутствия здорового кокетства у женщин. В этом есть некое ханжество, которое попадает под прещение Гангрского собора — против тех, кто гнушается женщинами как таковыми и браком. Даже если человек выбрал монашеский путь, он должен воздерживаться ради Христа, а не из-за того, что он гнушается браком и презирает женщин.

Когда мужчины не удовлетворяют свои эротические потребности просто от общения с женщиной, тогда и возникают всякие извращения и растет популярность порно-продукции. Но и женщины оказываются недовольны своими мужьями иногда. Наука говорит, что те, которые в браке, на 60 % не удовлетворены браком, но не думают, что дело в них — мужчина не видит в жене женщину и сам становится «среднего рода», впадает в уныние.

Вообще следует разделять два понятия — эротика и секс. Заниматься надо не «сексуальным воспитанием», а эротическим, учить любить. У нас этим никто не занимается. Между тем всякий раз, когда человек встречается с человеком другого пола, вольно-невольно возникают эротические отношения. Существует потребность общения с другим полом, и она должна удовлетворяться, это нормально для ощущения равновесия психологического. И существует потребность сексуальная, у христиан она может удовлетворяться только в браке. Но если сексуально муж и жена должны принадлежать только друг другу, то потребовать, чтобы эротически это было так — нельзя, невозможно, да и не нужно.

В связи с этим возникает вопрос: женщина пришла в храм — что ей делать со своим внешним видом, с одеждой, прической, с косметикой, с украшениями? Сразу все взять и отменить (прически и косметику), или как? Как во всем остальном, здесь должно быть терпение, смирение и пождание. В отношении к себе тот же закон действует, что и по отношению к другим людям. Как прп. Серафим Саровский говорил, себя нужно тоже терпеть. Терпеть такими, какие мы есть, с надеждой на исправление. Начинаем подвиг с того состояния, в котором сейчас находимся, и постепенно начинаем меняться, не резко. «Красота дщери Царевы внутрь есть» — христианин должен отличаться внутренними качествами, чистотою сердца, а отнюдь не внешними атрибутами, длинными платьями, черными. При этом внешнее благочестие может питать внутреннюю гордыню, подпитывать мысли: «Вот как надо, я делаю как надо, а вы все мирские, не духовные».

Но внешне меняться можно и нужно только по мере роста внутреннего. По мере приближения к Богу и прическа изменится, и косметики будет поменьше, и одежда будет не такая яркая. Человек просто не сможет надеть то, что ему внутренне не подходит. Но важно, чтобы это было органично, чтобы человек имел стиль — единство внутреннего и внешнего. Чтобы мы, глядя на наших женщин, радовались, видя гармонию, целостность. И здесь не нужно торопиться: «Поспешишь — людей насмешишь». Поэтому надо быть внимательными, смотреть за тем, чтобы наш внешней вид соответствовал нашему внутреннему устроению, нашей душе, и тогда все будет в порядке. И тогда мы не будем вносить дисгармонию во внешний мир и в сердца тех людей, с которыми будем общаться.

Если кто-то ругает вас — вот, мол, пришла в церковь накрашенная и наряженная — то потерпите. Скажите: «Пока не могу иначе». Некоторые женщины говорят, что если они не накрасятся, когда выходят на улицу, то чувствуют себя раздетыми. Так зачем же с таким ощущением ходить по улице? Человек должен был органичен, человек — это стиль. Внешность должна не обманывать, а являть то, чем мы являемся на самом деле, пусть это кому-то не нравится.

Есть такое поучение прп. старца Нектария Оптинского. Когда к нему пришли будущие супруги, он сказал: «Каждый из вас пусть считает, что другой лучше его и что он недостоин такого супруга». С этим чувством надо постараться прожить всю жизнь. И само собой так и будет. Это как если мы верим, что Бог есть, то мы во всем Его будем видеть, а те, которые пытаются доказать, что Его нет, также везде будут видеть пустоту. По вере нашей будет нам. Если мы будем думать, что муж (или жена) лучше меня и удивительно, что он (или она) решил связать со мной свою жизнь, то рано или поздно начнет открываться, что он и в этом лучше, и в том лучше, а если что плохое встретится — это быстро забудется. Кажется, очень простая вещь, но психологически очень важная и основанная на глубоком опыте святых отцов. Они говорят: нельзя что-либо плохое увидеть в ближнем, если мы не возгордимся над ним. А если мы решимся считать себя хуже своего мужа (для женщин это особо важно, но и для мужчин, конечно, справедливо), то мы никогда на него не обидимся, никогда его не осудим, никогда не раздражимся на него — это будет у нас домашний ангел, мы не будем видеть его недостатков. И мы тогда расцветем, вместе с ангелом будем причастны ангельскому естеству. Так просто! Самое главное, истинное всегда просто. Но при этом самое трудное. Мы это начинаем понимать с возрастом — мудрость состоит не в многознании, а в том, чтобы решиться на простое. «Будьте просты, как голуби (по сердцу), но при этом будьте мудры (по уму), как змеи». А мы прежде всего стараемся быть умными, а потом вспоминаем о первой части евангельских слов и начинаем заниматься опрощением, но это тоже ненормально — как Лев Толстой это делал.

Итак, нужно помнить об этом «умном делании» — постоянно помнить о превосходстве своего мужа или жены, и тогда множество проблем сразу отпадет. Больше всего и лучше всего отношения супругов открываются за столом, сразу все видно. Во главе стола должен быть муж, он должен благословлять стол. Кстати, стол — это чисто христианское изобретение, на Востоке нет столов. Значит, стол — это маленький престол или престол домашней церкви. Вкушение пищи — это сакральный момент нашей жизни, который должен начинаться и заканчиваться молитвой. Недаром литургия называется обедней. Отношения, которые проявляются во время обеда дома, отражают общее состояние семьи. Особенно показательно, как себя ведут дети за трапезой. Отец Павел Флоренский говорил о том, что еда на ходу — это нехристианский обычай, надо вкушать с благоговением, с радостью. Поэтому в монастырях во время трапезы читают святых отцов, жития или проповеди. Поэтому надо следить за тем, о чем вы говорите во время трапезы. После обеда важно что-то сказать для жены или для детей, чтобы это пошло на пользу. После трапезы хорошо не только прочитать молитву благодарения, но и преподать благословение. Особенно сильно материнское благословение, но и благословение «домашнего первосвященника» — отца и мужа — очень важно. Мать также должна благословлять детей на ночь, утром, когда они уходят куда-то, но и мужа она должна благословить и поцеловать. Кстати, что такое целование? Не сексуальное, а в высшем смысле? Целование — это знак приветствия, близости, родства, необязательно телесного, но духовного. А у нас часто руку-то не протягивают. Раньше мужчины целовали женщине руку в знак почитания, это как раз был момент эротический, о котором я выше говорил. Сейчас этого обычая нет. Раньше мужчины ухаживали за женщинами: помогали войти в транспорт и выйти, подавали одежду, уступали место. Сейчас этого нет. Так совершенно разрушено эротическое поведение, зато цветет порнография и приносит бешеные деньги. То, что естественно, не реализуется, реализуется извращенное.

* * *

Думаю, что аудитория сейчас разделилась на две части — кто-то наконец облегченно вздохнул и нашел ответы на свои вопросы, а кто-то смущается: как это, священник говорит на такие темы — о браке, об эротике, о разнице полов, о супружестве? Здесь нужно сказать несколько слов для объяснения, уйти от подробностей и вернуться к общему плану. Вышеописанные разные реакции связаны с тем, что существует три вида христианства в недрах Православной Церкви. Существует тесный или «царский путь», и два вида уклонения от этого пути, который можно назвать фарисейским и саддукейским. Так было на протяжении всей истории Церкви, так это и сейчас. Всякое слово Божие — это меч обоюдоострый, который разделяет нас. Если мы христиане, если мы не обольщаемся, не лжем себе, — я лично не лгу, а если такое произойдет, вы должны мне на это указать, — то должны помнить, что Православием является тесный путь. Но поскольку он тесный, мы часто уклоняемся то вправо, то влево.

Что такое фарисейство? Это стремление очень точно, буквально все исполнить, ограждать себя законами, чтобы все исполнить. Это сознание, которое боится оскверниться чем-то, мыслит в категориях запрета: «Это нельзя и это нельзя». И на бытовом уровне это сознание обрастает таким количеством мелких запретов, что дышать трудно. Такой человек вокруг сеет страх и ужас — потому что ничего нельзя. Это уклонение вправо, которое приводит к гордости и к потере внутренней свободы. С таким человеком трудно общаться, он видит недостатки ближнего и требует их скорее исправить.

Что такое саддукейство, или уклонение влево? Это вольнодумство, предоставление себя безграничной свободы, отрицание чудес, неверие в духовные реальности. Это скорее религиозная философия, а не вера. Такой человек любит слова «творчество», «свобода», а не любит слово «послушание».

Проблема пола, семьи — она как раз разделяет нас на две половины. И не только с группами людей это происходит, но и с каждым отдельным человеком. Потому что мы двигаемся в жизни по синусоиде: то мы говорим о творчестве и о свободе, то стараемся жить по послушанию. То в огонь, то в воду нас бросает. Но надо искать средний путь — не слишком много законничества, и не слишком упирать на свободу. Проявляется это по тому, как мы относимся к людям: либо мы всех стараемся учить подчинению закону, либо всех призываем к творчеству, к свободе и так далее. Между этими Сциллой и Харибдой проходит жизнь человека, поэтому мы должны следить за собой и давать себя отчет в том, что в человеке существует два центра — дух и пол. Мы все люди падшие, наследники Адама — и человек через свой пол рассматривает весь мир. И мы должны стремиться к тому, чтобы приподнять свой пол и смотреть на мир через дух. Но пол надо именно приподнять, не унизить его и отбросить с омерзением, а именно приподнять. Если мы будем гнушаться противоположным полом или браком, мы попадем под анафему Гангрского собора. Пол нужно преображать или, говоря научным языком, сублимировать. Так бывает: смотришь на человека, и в первую очередь в глаза бросается его пол: это женщина прежде всего или мужчина прежде всего. А бывает, смотришь — и прежде всего обращаешь внимание на душевность, на интеллект человека, а пол только просвечивается через все это. А бывает, смотришь на человека — и видишь на первом плане дух, а потом уже душевность, ум и пол. Причем пол не снимается, а расцветает. Наша задача — привести себя именно к этому преображению. Апостол Павел говорил: «Женщины, старайтесь украшать себя не плетением волос, а обновлением внутреннего человека». Обычно это понимают как? Фарисеи утверждают: никакой косметики, никаких причесок, никаких нарядов не должно быть — апостол Павел так говорит. Но по сути здесь говорится совсем не о том, а о том, что есть два средства украшения себя. Одно — это украшение внешности, а другое — это борьба со страстями, преодоление себя. И если ты пойдешь вторым путем, внешнее украшение для тебя будет не так важно.

Итак, посмотрим, на какой мы стороне. Если мы сейчас подумали: «Что это за священник, о чем он говорит? Я когда что-то такое услышу или увижу, то телевизор выключаю, уши затыкаю, глаза зажмуриваю, а тут — такое. Вроде бы всегда о духовном говорил батюшка, и мы его уважали», — это фарисейская позиция. Это боязнь жизни, это стремление еще больше сжаться, еще больше закрыться. Но, может быть, потом на досуге вы подумаете и поймете, что можно православно думать и понимать и эти вопросы.

А может быть и саддукейская реакция: «Ну наконец-то заговорили о самом важном, отсюда, от пола же все проистекает — и искусство, и поэзия, это главная красота жизни, это нам и нужно, и прочее». Скажу, что во всем нужна мера, ко всему надо относиться разумно. Я желаю всем блага. Моя обязанность как священника — отвечать на все жизненные вопросы. Для Церкви не должно быть запретных тем, чтобы не говорили: «Церковь устарела, она не помогает людям. Ее сдавать нужно в архив или в музей».

(Неожиданный протестующий крик младенца из зала.)

Да, правильно, не будем мы Церковь сдавать в музей, не бойся.

О нравственном предании Церкви

Беседа первая

Некоторые святые отцы, в частности свт. Иоанн Златоуст, представляли человека как состоящего из трех частей — тело, душа и дух. Это основная схема, хотя есть и двухчастная схема, дихотомическая, которой также придерживались святые отцы: тело и душа. То есть под телом подразумевается тело и низшая часть души, а душой называется дух и высшая часть души в двухчастной схеме. Трехчастное деление более тонко учитывает особенности строения человека, и аскеты, святые отцы «Добротолюбия», пользовались этой трехчастной структурой. Их нравственное учение относится к душе, аскетическое или духовное учение о совершенствовании духа относится к духу, но и тело не забывается, о нем также требуется забота, о его чистоте, его совершенстве и условиях его содержания, хранения и т. д.

То есть нравственная часть православного вероучения — это часть антропологическая. Она посвящена тому, как спасается человек, как он спасается по заповедям Божиим, в духе святоотеческой традиции. Для нас, уже имеющих представление о Боге, о человеке в общем виде, о мире, окружающем нас, имеющих представление о богослужении, о том, как человек, участвуя в богослужении, освящает свое естество — для нас следующим этапом, последним и как бы завершающим, представляется вот это учение Православной Церкви о том, как человек должен идти за Богом в нравственном плане. Если первую часть православного учения условно можно назвать богословием, вторую — богослужением, то третью часть можно назвать боголюбием. То есть как человек, который любит Бога, который желает служить Ему, желает и стремится к обожению, к стяжанию благодати Духа Святаго — как он должен вести себя в этом мире, в отношении к окружающему миру, в отношении к людям, окружающим его, и к Богу.

Здесь, так же как и при рассмотрении предыдущих частей православного вероучения, мы остановимся на Священном Писании и на более подробном, объясненном святыми отцами или Духом Святым учении, которое предлагает нам Церковь. Здесь надо сказать, что в учении о хранении тела, души и духа, их духовном совершенствовании мы имеем в письменных источниках такую как бы неравномерность по степени внимания и систематичности изложения. Не говоря о том, что в каждую эпоху, несмотря на основные законы духовные, существуют какие-то особенности, ибо каждое время и условия его требуют соответствующего этому времени отношения, учета тех условий сложности, искушений, которые возникают в то или иное время. И наиболее разработанной, как ни странно, — хотя это наиболее сложная часть учения, совершенствования человека, — является аскетика, учение о совершенствовании духовном. Этому посвящено большее количество текстов, наиболее тонко разработанных, это учение имеет систематические изложения, не только в древности существовавшие, но и в наше время.

Учение же о нравственности имеет меньшее количество текстов, и даже трудно назвать систематические изложения нравственности христианской, за исключением, может быть, свт. Феофана Затворника (его письма о христианской жизни — такой труд). Ну а учение о теле в отдельности вообще трудно где-то найти, оно в основном встроено или в нравственное, или в аскетическое учение.

Мы имеем такой корпус аскетических творений, как «Добротолюбие», в которое входят труды сорока святых отцов. Причем если взять труды этих отцов полностью, а не частично, как они представлены в «Добротолюбии», то получается большое количество текстов, которые достаточно подробно изъясняют нам проблемы аскетики. И как раз на Руси и вообще в Православии, в отличие, может быть, от Европы, западного христианства — у нас вот эта часть, аскетическая, была наиболее полно представлена, наиболее читаема и наиболее как бы осуществляема — конечно, с большим или меньшим успехом по временам и векам. Но тем не менее прп. Силуан Афонский говорил, что на Западе удивляются, что православные простые монахи, которые, может, только читать едва умеют — читают святых отцов Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова, Иоанна Лествичника, а там, на Западе, только специалисты по патрологии, по определенным векам, читают, знают эти тексты.

Затем мы имеем систематические изложения аскетики в разные века. Первым систематическим изложением является «Лествица» прп. Иоанна Лествичника, VI век. Игумен Синайской горы, он подвизался на Синае. Мы имеем такое систематическое изложение, которое не устарело до нашего времени. Вообще аскетика — она не стареет, так же как и Слово Божие, ибо то, что сказано Духом Святым — оно вечно и истинно во все времена и эпохи. Ибо аскетические, духовные законы неизменны. Как сказал отец Павел Флоренский, если законы механики называть железными, то законы аскетики по крепости и неизменяемости можно назвать алмазными. Мы это видим, как единым Духом Святым святые отцы писали, они согласны между собой, и это проявляется и в наше время — действуют те же самые законы. Мы живем по тем же самым законам, по которым жили отцы и тысячу, и полторы тысячи лет назад.

Затем мы имеем систематический свод XVIII века — это «Невидимая брань» прп. Никодима Святогорца, которая была переведена в обработанном виде свт. Феофаном Затворником. Затем мы имеем систематическое изложение аскетики свт. Игнатием (Брянчаниновым) — это «Приношение современному монашеству», систематическое изложение аскетики свт. Феофаном Затворником — «Путь ко спасению: очерк аскетики».

Не говоря о том, что у нас есть просто отцы, которые писали на разные темы, подробно, и посвящали всю свою жизнь и все свое творчество одной из тем, например: покаянию — прп. Ефрем Сирин, смирению — прп. Авва Дорофей, и т. д.

Также и в отношении нравственного учения, законы нравственности неизменяемы и не зависят от времени, а зависят лишь от степени ревности и желания подвизаться — здесь, так сказать, меньше всего проблем, и эту часть излагать достаточно просто.

Отношения с людьми при жизни в миру, естественно, больше всего нас всех интересуют. Здесь мы практически не имеем систематических изложений, не говоря о том, что современных изложений мы вообще не имеем. Здесь у нас вообще такое пространство, свободное для творчества. И поэтому мы должны писать такие книги или же плакать о том, что мы не пишем их и у нас нет таких книг.

Одна только из книг — это свт. Феофана Затворника, XIX века, «Письма о христианской жизни», которая потом в переработанном виде называлась «Путь ко спасению». Но в первоначальном виде книга называлась именно так — «Письма о христианской жизни». Это первая часть книги, второй частью является «Очерк аскетики». То есть только в XIX веке поняли, что необходимы две части — нравственная и аскетическая части вероучения, необходимо изложение деятельного богословия, деятельной части вероучения православного.

Святитель Феофан дал систему, но если говорить о нравственном вероучении, изложенном без системы, но достаточно подробно и хорошо, то надо вспомнить свт. Иоанна Златоуста. Свт. Иоанн Златоуст в IV веке — это непревзойденный учитель христианской нравственности. Толкование Священного Писания в нравственном смысле — это вообще особенность антиохийской школы богословия, и он является здесь непревзойденным писателем, и вряд ли когда-нибудь кто-то его превзойдет, скорее всего никогда и никто.

Также мы имеем своего Иоанна Златоуста — это свт. Тихон Задонский, который ближе нам по времени, это XVIII век. Он излагал нравственное учение об истинном христианстве — «Сокровища, от мира собираемые». Письма его, келейные письма прежде всего, наиболее интересны. Его очень почитал свт. Игнатий (Брянчанинов), пользовался его творениями, из всех современных писателей он единственно только выдержки, отрывки из его сочинений внес в свой «Отечник», в шестой том своих произведений.

И наконец, если говорить о теле, о хранении его, то здесь можно прочитать что-то в житиях святых, в толковании Слова Божия, определенных частей Священного Писания, а также у святых отцов.

И если начинать сейчас краткое изложение нравственного учения, то начинать нам, конечно, проще всего с телесной части: о теле, потом о душе, потом о духе. В отличие, например, от протестантов, которые центром своего учения, опыта, деятельности ставят нравственную сторону, нравственную часть вероучения евангельского и осуществляют его с достаточной полнотой и точностью, возможной в условиях их понимания. Их нравственность в среднем выше, чем нравственность христиан православных. Но хотя они выше нас по нравственному уровню, у них полностью отсутствует духовность в православном понимании. Потому что все силы души, всю свою личность посвящают они выполнению нравственной части евангельского учения, той, которая изложена прежде всего в Нагорной проповеди.

И, как мы говорили, у нас на Руси нет такой правильности поведения, у нас, так сказать, либо в монастырь, либо в разбойники. То есть либо о теле заботятся, о стяжании приобретений, либо о духе, о стяжании благодати. То есть либо благодать, либо деньги. Как один подвижник пришел к старцу, говорит: «Что мне делать?» А он: «Стяжи или деньги, или благодать». Чтобы под старость у тебя либо были средства, на которые ты бы опирался и как-то мог жить, либо благодать и общение с Богом, и тогда Бог будет питать тебя и хранить. Тогда уже, естественно, деньги тебе не нужны будут.

Таким путем вся Россия шла: либо деньги, либо благодать. И поэтому какой-то особой заботы о теле и, надо сказать, о нравственности у нас, в общем, и не было. То есть русское Православие и православные люди в основном как бы проскакивали эту часть, среднюю — ив области культуры, социальной жизни, и в области личного поведения, психологии. Они как бы перепрыгивали через душевность, относились к этой душевности настороженно. В частности, мы видим это и у свт. Игнатия (Брянчанинова), — он так понимал слова, что «плоть и кровь Царствия Божиего не наследуют». После делания молитвы Иисусовой, после борьбы с помыслами заниматься нравственностью казалось уже чем-то необязательным и ненужным. А может, действительно ненужным было?

Есть как бы два пути ко Христу. То есть путей не два, их много, конечно, если они все по заповедям евангельским и внутри Церкви. Но, упрощенно говоря, есть путь как бы снизу, или путь постепенности, от телесности к душевности, потом к духовности, а есть прямо сверху — что называется, «быка за рога». Ну и православные — они безмерные во всем, как в грехе, так и в обратном. Если уж они приходили к вере, обращались, так сразу брались за аскетику. Чтобы как-то тело хранить, как-то физкультурой заниматься, обливаться холодной водой, зубы чистить, уши мыть и прочее — это неважно. Они сразу Иисусову молитву, поклоны, вериги и прочие дела — «Добротолюбие» грызть, изучать Антония Великого и Макария Египетского, Марка Подвижника и т. д.

Но мы-то в такое время живем, чтобы сразу погрузиться в аскетику — оно и опасно, так и в прелесть можно впасть. То есть ревность хороша, но она должна быть умеренной и по разуму. И если говорить о телесности и душевности, то нам придется идти по непаханому полю, и в принципе все наше Общество и эти наши беседы, которые мы проводим, с Божией помощью, более-менее регулярно, посвящены именно этому. Все это время мы с вами пытались беседовать не столько даже об аскетике, — мы только сейчас ведь начинаем о ней говорить, — сколько — о чем же мы говорили? — именно о нравственности. Так ведь? И о теле, и о душе. Ни о чем другом. Если и вспоминали что-то из аскетики, то только кратко, не особенно углубляясь. Но говоря о Православии, об аскетике не говорить нельзя. И практически мы уже многое рассказали, но не в систематическом виде. И надо сказать, что Православие в систематическом виде вообще отсутствует. Православие в систематическом виде — это просто существование святых людей. Вот это Православие в систематическом виде. Ну и так как ценностью абсолютной, самой главной, в Православии является святой или просто человек, который любит Бога и стремится к Богу, то в систематическом виде Православие я видел в нескольких личностях. Вот старец Иоанн (Крестьянкин), например — это Православие в систематическом виде. Старец Кирилл (Павлов), старец Николай Гурьянов, схиигумен Илий (Ноздрин), многие усопшие, но еще есть некоторые живые, и т. д. Вот это да, тут любой вопрос задай — и это систематическое Православие тебе даст ответ на твой вопрос. В Троице-Сергиевой Лавре архимандрит Наум (Байбородин).

И когда мы говорили, достаточно долго мы разбирали одну простую тему — о семье мы говорили, о браке. Что это такое? О чем мы говорили? Это о нравственности христианской. И вообще говорили о духе времени, но остановились конкретно на семье, так и не окончили эту тему, потому что это неисчерпаемая тема. Вообще Православие неисчерпаемо, можно говорить о чем угодно сколько угодно. Поэтому в вечности нам будет не скучно — так и будем там продолжать наши беседы, кто захочет, конечно. Четверг (день наших встреч в Обществе) там будет бесконечным, так же как воскресенье, Пасха и все остальное. И там не нужно будет уже председателя и совета, проблем уже не будет у нас.

И поэтому какие-то темы — мы уже о них беседовали, и тем не менее попробуем еще раз побеседовать, обозреть эту часть нашего учения и ту тему, к которой мы подошли.

* * *

Вот тело: как православным понимать его? Какое должно быть отношение к этой части нашей личности — телу, естеству нашему телесному? С одной стороны, говорится: «Плоть и кровь наследовать Царствия Божиего не могут». С другой стороны, мы воскреснем во плоти и будем жить вечно во плоти. В какой плоти? Уже воскресшей в естестве Христа. Есть такое выражение в Православии: «светлый космизм». То есть мы видим и стремимся к преображению плоти, космоса, животного, растительного, минерального мира, самих себя. Каким же образом, какими средствами? Опять же, тут возможны два средства — от мира сего и от мира иного. То есть от иного мира — это благодатью Божией, от духа. Но если говорить просто — мы должны беречь тело. Это тот осел, на котором наш дух должен въехать в Небесный Иерусалим, и без осла туда нас не пустят. И поэтому нужно его как-то украшать, беречь, заботиться, но не превращать телесных потребностей в похоти, как апостол Павел нас предупреждает. То есть мы должны его мыть, нашего осла, кормить его, покоить, давать сон, крышу над головой, одевать его наготу. Раз уж обнажились от благодати, теперь должны покрывать как-то это естество, чтобы не стыдно было выходить на люди. И все это во свидетельство того, что мы еще не получили такой благодати Божией, что можем ходить нагими, и Дух Святой будет нас покрывать или делать невидимыми, как в «Отечнике». Подвижники, когда они причащались, так нагими и ходили, никто их не видел. Видели только некоторые, что они подходили, причащались и уходили опять в пустыню.

И был еще такой народ — воски, которые нагими ходили по пустыне и ничего не имели на себе, ничего у них не было — ни припасов, ни одежды, ничего, и Господь их питал. Мария Египетская — один из примеров таких, она ходила по пустыне нагая, там прожила 47 лет. Ну вот, когда одежда истлела и хлебы три, которые она взяла с собой, она съела, то уже осталась она и без хлеба, и без одежды, и без крова.

Но мы, конечно, не таковы. Нам нужны и крыша над головой, и одежда, и многое-многое другое — посуда, например, ложки, вилки, холодильник. Но надо знать грань, где остановиться. Мы должны заботиться о своем здоровье: если холодно, то шарф брать с собой, зонтик, ноги в тепле держать. Соответственно, как-то беречь себя, свое естество, свою плоть. То есть должна соблюдаться определенная гигиена, гигиена тела. Тем более что мы живем среди людей, поэтому мы должны учитывать их особенности восприятия, с тем чтобы нам не стыдно было выходить на улицу, соответствовать каким-то нормам приличий, обычаев и прочее.

Но эта забота о теле не должна переходить грани, то есть нужно знать, где граница, где наши одежды становятся слишком роскошными, бросающимися в глаза, вызывающими зависть или раздражение. Но это также касается и всего остального. Питаться необязательно с базара все время или в ресторане, а пользоваться тем, что в магазине есть, смиряясь перед обстоятельствами жизни. Соответственно, заботиться о теле, стараться соблюдать пост, зная, что нашему естеству телесному полезна не только еда, но и пост, воздержание. И не просто еда, а еда, которая благословлена Церковью в тот или иной день. Сегодня что у нас, четверг? Ну вот, можно спокойненько зайти в какую-нибудь пышечную или чайную, там чаю с пирожками поесть, какие там есть, с чем они и почем. Ну а в среду уже сложнее, конечно: не знаешь, куда идти. С собой только брать что-нибудь, разве что. Или в булочную. Ну, чай, правда, можно. Если у кого есть время и желание обливаться холодной водой, или бегать по утрам, на лыжах зимой — тоже неплохо.

Здоровыми станем — тоже неполезно. Прп. Исаак Сирин так пишет, что для некоторых излишняя забота о теле, о здоровье послужила препятствием к получению даров духовных. Потому что они, получив какое-то здоровье, через такое внимание, заботу о теле лишили себя духовных даров. Потому что сила Божия в немощи совершается, и полезно нам не только быть здоровыми, но и поболеть тоже полезно. И через нездоровье мы можем приобрести определенные блага и пользу.

Соответственно, при немощах и болезнях мы должны соблюдать диету, мы можем различать и воду, и солнышко, и почву, и т. д. Свт. Игнатий (Брянчанинов) говорит, что для аскета очень важными становятся та вода, которую он пьет, тот воздух, которым он дышит, и та земля, на которой он живет. Но это для аскетов, когда уже начинается тонкая духовная борьба. Там все становится тонким, важным, и становится либо искушением, либо помощью в подвиге.

О том, что о теле надо заботиться, говорили святые отцы. Свт. Василий Великий говорил, что мы не являемся телоубийцами, а страстоубийцами, что мы не должны убивать тело, а только лишь страсти. Что тело, здоровье, силы физические— это дар Божий, который надо хранить, за который дадим ответ. Этот осел будет обвинять нас, может быть, на Страшном Суде. Что где-то мы его, может быть, и не в пост, а не кормили хорошо, или что язву желудка заработал по нашей вине, или еще что-нибудь такое, гастрит или еще какие-нибудь болезни. Здесь должна быть забота о теле в меру, так же как и умерщвление тела. Есть такое понятие — умерщвление тела, то есть тело надо умерщвлять, и в то же время заботиться о нем. Питать, и в то же время чтобы оно училось посту. Жалеть его и покоить, но и на поклонники ставить, когда это разрешено по уставу. Вот в этих двух рамках-границах мы должны держать наше тело, чтобы оно не взбесилось и не стало коненеистовствовать, как святые отцы говорят. Чтобы не захотело большего, чем дозволено христианину в отношении пищи, еще чего-либо: развлечений, удовольствий, комфорта, покоя. Но в то же время давать необходимое. Иначе оно будет неспособно к труду, к подвигу, к служению. Расслабится и скажет: все, не могу идти никуда. Ни на службу, ни на молитву, все. Ну что тут делать? Как его ни тряси — все, не может, лежит, и все тут. И глаз один закрыт. Кто виноват? Хозяин. Это он этого осла переутомил, или недокормил, или спать не давал, или чего там еще не дал? Все, что не в меру, то от бесов. И меньшее от бесов, и большее от бесов. Посерединочке узкий путь и тесные врата, вводящие в жизнь вечную. Ни направо, ни налево не уклонись. Еще Иисус Навин слышал эти слова от Бога.

Вот таким путем мы должны беречь и умерщвлять нашу плоть. Хранить и спуску не давать, чтобы в похоти не ударилась и не расслабилась, в уныние не впала. Это, конечно, трудно, но возможно. Достигается опытом, послушанием Слову Божию и святым отцам и руководством духовным. А если уныние нападает, или слабость какая-то — немножко подкорми осла, дай ему овса. Геркулесовую кашу, может, свари на воде, или, может, на молоке, если непостный день.

То есть мы должны соблюдать определенную гигиену нашего тела. Соответственно в одежде: мы должны одеваться целомудренно, скромно, но чистенько, не особенно выделяться от господствующих «модностей» и, так сказать, общежительных правил. В одежде — чтобы она не была чересчур какая-то рваная, или грязная, или совсем немодная, но в то же время за модой не особо гнаться, чтобы не впереди ее быть, а так. Но, правда, существуют определенные специальности и места, куда можно только в очень модной одежде приходить. Допустим, дипломатическая деятельность, государственная, сфера искусства, образования и прочего писательства и искусства. На преподавателей смотрят, которые в институтах и прочих высших учебных заведениях преподают, и в школах также ученики смотрят. Тут, конечно, надо соответствовать, потому что здесь гордостью будет и в грязном явиться или в каком-то рваном, в таком старомодном платке, и в то же время чересчур перегонять всех по модности тоже, я думаю — не очень это будет способствовать нашему смирению. То есть надо держаться середины, — раз уж такая «спецодежда» нужна для работы, значит, ее и надевать. У станка — там комбинезон, а если уж у кафедры, то, соответственно, фрак или что там полагается. Если дирижировать оркестром, да? Только во фраке разрешают. Или на дипломатический прием. То есть должно быть благоразумие.

Прп. Иоанн Лествичник так говорит: «Надену красивую одежду — тщеславлюсь, рваную и грязную — паки тщеславлюсь. Куда убегу я от этой страсти?» Как ни бросить эту штуку, так все время острием вверх ложится и норовит уколоть. То есть во всем, что касается нашего телесного жилища, вещей наших, пищи, одежды и прочего — нужно хранить разумную умеренность. И в России самая жизнь наша помогает нам сохранять эту благоразумную умеренность и равенство. Мы все с вами не нищие и не богатые. У нас бриллиантов в ушах нет, а если золото, то разве что обручальные колечки, ну, еще, может, украшения некоторые.

На банковских счетах у нас долларов и даже десятков тысяч рублей нет, только какие-то небольшие сбережения, которые все более и более уменьшаются — опять же, к нашему спасению. Все способствует спасению. Сам промысел, сама земля Российская — они не дают нам погибнуть от сребролюбия, или богатства, или роскоши. Но и в нищете также не дадут погибнуть.

Значит, какие здесь свойства, требования и качества нужно хранить по отношению к телу? К телу — нужно сохранять его в чистоте телесной, в смысле вообще чистоту хранить. Не только мыть тело, но хранить целомудрие. Не прелюбодействовать. Но не только телесно, но также в отношении духа, даже и с помыслами бороться, и с чувствами греховными. И в общежитии также сохранять благоразумную умеренность, серединочку такую. Чтобы не быть ханжой, чтобы и не глядеть, и зажмурился, как только противоположный пол увидишь, но в то же время, соответственно, не питать помыслов и чувств греховных, и т. д., не говоря уже о делах блудных. Хранить чистоту тела, ибо тело наше нам не принадлежит. Это тело Христа. Поскольку мы — Церковь и частички Тела Христова, мы не должны осквернить Тело Христово. Так апостол Павел говорит, когда говорит о блуде и о запрещении его творить. Потому что как ты можешь? Это тело твое и тело сестры — они Христу принадлежат. Какой же тут может быть блуд, даже помыслы об этом, представления, мечты какие-нибудь? Нужно сохранять целомудрие, беречь себя и, так сказать, ближних окружающих от себя самого. То есть чистота — это то слово, которое относится к телу. Хранить чистоту телесную. Так святые отцы говорят: в отношении к телу хранить чистоту во всех возможных отношениях. И одежда — правда, я тут весь в грязи сижу и одежда моя не может быть примером, но я тут не очень виноват, потому что тут мел, и я как ни приду — вся моя ряса в пыли, в этом меле от доски. Но все равно слушайте то, что я говорю, а какой я есть — на меня не смотрите. Так и в Евангелии написано, что на седалище Моисеевом сели люди, которые на Моисея не очень похожи. Но если стараются, то уже хорошо.

Итак, надо помнить, что телесность принадлежит Христу, что она должна пресуществиться, то есть, причащаясь Тела и Крови воскресшего Христа, она потом должна стать полностью Телом Христа воскресшего, принадлежать Ему и быть родственной ему, равной по естеству Христу, воскресшему в жизнь. Ну как же, ничто скверное не войдет в Царство Небесное, правда? Ничто скверное, поэтому все нужно хранить — и тело, и душу, и дух, и одежду, и жилище, и дела, и отношения, и прочие помыслы, чувства, намерения, цели, средства. Все необходимо хранить в чистоте, в соответствии воле Божией, в целомудрии и прочее.

Вот целомудрие — одно из основных аскетических понятий, терминов — целостная мудрость. Начинается она с чистоты тела, ибо если тело не будет хранимо в чистоте, то никакого целомудрия, то есть целостного мудрования, целостности личности, естества человеческого, не может быть. А если не целостное, ко Христу не привьется, не присоединится, а не присоединится — так и останется в раздробленном виде, в котором мы видим и наблюдаем друг друга и самих себя, со всеми вытекающими последствиями. «Вы — храмы Духа Святаго», — сказал апостол Павел. Значит, тело является как бы стенами этого храма. Душа является всякими украшениями, дух там священствует, а тело должно быть стенами этого храма.

Беседа вторая

Теперь можно перейти к душе. Здесь самое сложное, самое трудное начинается. Начинается нравственность, мораль, этика, культура, общение с ближними, любовь к ближнему. Если в отношении тела говорить пришлось немало, то здесь… Вернее, так: мы имеем три заповеди, которые относятся к трем частям нашего естества. Мы должны любить ближнего, как самого себя, и должны любить Бога. Вот здесь три заповеди: любить себя, то есть свое тело и вообще всего себя; любить ближнего, как самого себя. То есть любить себя — это хранить чистоту, целомудрие; любить ближнего, как самого себя; а затем любить Бога. Любить ближнего — это уже к душе относится, к общению с ближними. Это мораль и этика: не делать того, чего не хочешь, чтобы тебе делали. А любовь к Богу — это уже к духу относится. Это уже духовная деятельность, это уже к стяжанию Духа Святаго — любить Бога. Если тело мы можем любить телом, ближних — душой (всей душой, всем сердцем, «от всея души и всего помышления нашего рцем»), то Бога — духом. То есть дух развернут к Богу, душа — к людям, а тело — куда оно развернуто? К материи, к космосу. К животным, растениям, минеральным веществам этого мира.

Если говорить о Священном Писании, то по отношению к душе мы имеем заповеди, вернее, проповедь Нагорную. Там говорится о душе. С этого Евангелие начинается. Свт. Игнатий (Брянчанинов) говорит, что надо начинать читать с Евангелия от Матфея, потом потихонечку приближаться к Евангелию от Иоанна. Там уже говорится, как любить Бога, говорится о Боге, о Иисусе Христе как о Боге. Но начинаем мы с нравственности, первые заповеди касаются души. Однако душа связана с телом, естественно, мы тело-то не будем забывать. Мы так и будем продолжать заботиться и вспоминать о нем, потому что через него мы будем заботиться и о душе.

Основной принцип и основная направленность нашей души, нашей нравственности — это ближние люди, те, кто окружает нас. Основной закон, наиболее общий и простой, в котором содержатся «закон и пророки» — это не делать ближнему того, чего ты не хочешь себе, а делать то, что ты хочешь себе. Нравственность — это Ветхий Завет, а Новый Завет — это уже духовность. «Закон и пророки» — не сказано «благодать». До Иоанна Предтечи — «закон и пророки», нравственность. А что такое нравственность? Основанием нравственности что является? Десятисловие Моисея. Вот это основание нравственности. Четыре заповеди говорят об отношении к Богу, основные шесть — об отношениях между людьми. И те четыре выполнить невозможно было человеку ветхозаветному, только смиряться и видеть невозможность их совершения в полноте, а шесть — эти можно было. Можно было не соблудить, можно было не украсть, можно было не лжесвидетельствовать. Ну, хотя бы в нравственном понимании, в простом, физическом его смысле, буквальном. Даже в Ветхом Завете мы видим примеры тех, которые так и поступали. Допустим, пророк Илия.

Что такое любить ближнего? Святитель Игнатий объясняет так, что любить ближнего — это исполнять по отношению к ближнему заповеди евангельские. Это не значит переживать какие-то чувства, эмоции. Предварительным условием любви к ближнему является научиться любить себя самого — «ближнего возлюби, как самого себя».

Есть еще одна заповедь, новая. «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как и Я возлюбил вас». Это уже нечто и новое, и более сложное, и относящееся уже не столько к душевной, сколько к духовной жизни. Так можно любить ближнего только духом, душой же возможно ближнего любить в терминах нравственности, это то, на чем заканчивается гуманизм — на нравственности. Ветхий Завет, нравственность, душевность — это возможно только в пределах «любить ближнего, как самого себя», не делать ближнему того, что мы не желаем, чтобы делали нам. То есть в любви к ближнему законом для нас являемся мы сами. Господь как бы говорит: «Хотите научиться нравственности, как любить ближнего — можете поучиться уже не у Меня, а у себя». То, что вы хотите, чтобы вам делали, то и делайте. Чего не хотите, того не делайте. Очень просто! Только одно желание нужно. Ни на небо не надо смотреть, ни даже в Слово Божие, а только внутрь себя. Хочу я этого — это делаю ближнему, не хочу — не делаю. Оправдание находят: «Да я не читал всю Библию». Ну, не читал всю Библию — это не страшно. Было бы желание только достичь нравственности, вот таким простым методом.

Затем основным ключевым словом нравственности в этике, в морали является «милосердие». Вообще сердечность, сердце — милосердие. И здесь даются нам величайшие заповеди Нового Завета: «Будьте милосердны, как милосерден Отец ваш Небесный». Вот эта заповедь и другие заповеди, которые объясняют ее и конкретизируют, такие как: «Блаженны милостивые, яко тии помилованы будут», «И остави нам долги наши, как и мы оставляем должником нашим», — они объясняют нам, приближаются к нашей действительности, к нашей жизни, к нашему быту, к нашим отношениям.

Милосердие — это значит когда мы относимся к ближнему не по закону. То есть не «зуб за зуб», не «око за око», а по законам нравственным. Вот если бы мы ударили кого-нибудь и выбили зуб, то хотели бы, чтобы и у нас выбили его? Да нет, лучше бы, если бы просто простили, а зуб чтоб остался. Ну, значит, когда у тебя выбили, то не старайся ему также выбить зуб. Постарайся его простить, пожалеть, помиловать. И мы в нашей жизни стараемся, упражняемся прежде всего в чем? Упражняемся в милосердии, правда? Вот, зная, что мы православное, христианское Общество, к нам приходят — депутаты какого-то там совета, или просто кто услышал, узнал, и наши же, те, с кем мы знакомы. Говорят: «Вот, есть такая нужда. Кто еще поможет? Куда еще нам пойти? Не в райком же комсомола или в “Демократическую Россию”! Вы тут изучаете Слово Божие, вы тут о Христе говорите, вот мы и надеемся, что и милость проявите, отзоветесь, телефончик запишете, детские вещи поищете, денежки, может, соберете, еще что-нибудь такое сделаете, детишек покрестите, не поленитесь свободное время потратить на ближних».

Что такое милосердие? Милосердие, в общем виде, — это когда мы тратим свои силы, здоровье, время для ближних не по обязанности, не за деньги — по рабочим обязанностям или семейным — а ради Христа, ради заповедей Его, Евангелия и ради Него Самого. Идем в детский дом, в больницу, куда еще там? Ну, в разные места, кто куда. Идем и помогаем чем можем, кто чем может. Ну, к родителям — это уже обязанность, это не милосердие, а просто обязанность, от которой зависит продолжительность нашей жизни. Да куда ж идти? Они в соседней комнате. Только сердцем иногда бывает тяжелее дойти до тех, кто в соседней комнате, чем до тех, которые в соседнем районе или даже в другом городе. Это верно.

Нравственность, нравственный закон так или иначе является фундаментом для духовности, и в общем-то без него фактически очень сложно, если вообще возможно, как-то действовать в области духа. Если мы начнем строить не на фундаменте, и сразу крышу на фундамент ставить, то над нами могут посмеяться. То есть будут говорить: «Как же он жить-то будет, там же фундамент, прямо на пол поставил крышу? Как на чердаке будет жить».

Или человек обратился и сразу уединился, и начал Иисусову молитву, «Добротолюбие» читать и в прелесть впал. Все посмеялись, хорошо, если не погиб, в сумасшедший дом не попал или еще что-нибудь. Не начал разговаривать с Ангелами или с Божией Матерью, как в журнале «Россия» некто беседует уже, по-моему, 10 томов уже напечатал или 20 — «бесед», якобы с Богородицей. Соответственно, так или иначе нам нужно, если мы говорим о нравственности, ответить на вопрос: занимаемся ли мы деятельностью милосердной, милосердием? Если да, то, даже если с нравственностью у нас не все в порядке, есть надежда. А если мы отказываемся, — да нет, у нас работа, семья, в церковь хожу и молюсь, дома утренние и вечерние молитвы, — ну, тут еще все под вопросом. Получается так: первый этаж — о теле вроде заботимся, все нормально, третий этаж есть, а второго нет, просто воздушная прослойка. И очень сложно туда забираться, на этот третий этаж, и оттуда спускаться тоже тяжело.

Ну и мы знаем, что и в монастырях, и монашествующие, те, кто и начинал молитвой — так или иначе они обращались к людям, к проповеди, к свидетельству, к милосердию и т. д. В общем-то как иначе пойти ко Христу, если мы искренне идем ко Христу? Он научит и поможет нам, поможет выстроить и первый этаж, и второй, и третий.

И во внешнем плане: какие у нас круги деятельности, жизни, где необходимо нам эти нравственные законы соблюдать, где мы проявляем себя либо христианами в нравственном смысле, либо только вид один имеем и только говорим: «Господи, Господи!» А силы Его, может быть, и отверглись. Не дай Бог, конечно. Прежде всего это семья. Центр, суть нашей жизни. Наши отношения с ближними, с родителями нашими. Вот где нравственность наша! С мужем, с детьми, с родителями. Вот, в доме — тут наша нравственность или безнравственность. Тут мы христиане или неизвестно кто. Апостол Павел предупреждал своих учеников: смотрите, вы там так и сяк ведете себя! И ради вас имя Божие хулится! Имя Христа, ради того, что вы там себя как-то непотребно ведете, хулится. Это и есть первый круг и самый центр нашей жизни. Малая церковь. Потому что, конечно, в церкви, в храме мы-то ведем себя благоговейно, посмотришь — все как Ангелы. Все прямо — можно писать икону. Но как вышли из храма да домой-то явились, если муж начнет ругать, то уж тут неизвестно как и ответим. Сохранится это благочестие, такое выражение благоговейное, благочестивое наших лиц и молитва Иисусова? И радость духовная, и молчание молитвенное? Или же куда-то денется, и тут уже покажется нрав немолитвенный?

Семья, затем наши друзья, наши знакомые, просто ближние, ну и прежде всего наша работа — там, где мы добываем хлеб свой насущный в поте лица своего. Как мы там ведем себя? Кем там нас видят? За кого там нас принимают? Как к нам относятся? По возможности мы должны и «от внешних иметь доброе свидетельство», как апостол Павел говорит. Вот эта сфера нашей профессиональной деятельности — наша ответственность.

* * *

Либо мы собираем благодать, либо теряем. Здесь мы должны быть свидетелями Христовой истины. Здесь мы должны свидетельствовать Христа и Православие. Здесь мы должны распространять свет Христов. Ну, дома — это само собой. Вот мы причастились, вот мы уже внесли этот свет в семью. Если кто причащается, эта благодать распространяется, как прп. Серафим Саровский говорит, и на наших сродников, пронизывает их, освящает — если мы не напортим, конечно, своими делами, отношением, недостойным сродников. Но и на работе, естественно, христианина вычислить не так сложно. И по соблюдению поста, и по прочим делам на общем фоне. Скрывать свою веру не надо, правда? Ведь сейчас это и не нужно. Это не грозит нам ни увольнением, ни дискредитацией, ни дискриминацией какой-то — ничем. Наоборот, люди интересуются, хотят узнать, когда у них день Ангела, когда праздник какой-то, что там еще, на Пасху нужно ли красить яйца и в какой цвет, если не нужно, то почему, и т. д.

Затем самая обычная жизнь — например на улице, в очереди. Очередь — это очень важный инструмент, испытательный полигон. Транспорт тоже, но очередь как ничто другое человека испытывает. Где мы, как мы стоим, что мы думаем в это время, как мы тут молимся, как мы тут распространяем христианство, проповедуем? Очень удобное место для проповеди. Все стоят спокойно, ждут благ от Господа. Будет или не будет — еще неизвестно, хватит или не хватит. Господь знает только. Ну, значит, соответственно, можно тут что-нибудь сказать доброе. Некоторые начинают власть ругать, ну а мы должны Бога прославлять, ну и благодарить правительство, что можно с надеждой какой-то стоять и что-то иногда получать в результате. Во всяком случае, очередь — она очень хорошо показывает, на какой ступенечке мы находимся, насколько мы нравственны, насколько мы любим ближних и как.

Еще надо сказать о том, как любить, что нам может помогать любить ближнего. Во-первых, надо помнить о том, что ближний — каждый, самый злой, и враг мой лютый, который обидел меня смертельно, или оскорбил, или жизнь чуть не отнял. Он — образ и подобие Божие, любой человек. А христианин крещеный еще и во Христа облечен, в нем Христос. Ну, раз в нем Христос, как-то уже легче его любить, легче прощать его, легче как-то терпеть его немощи и обиды. Потом, то, что мы делаем любому человеку, — это принимает Христос. Как Он сказал: «Я был болен — посетили меня, был в темнице…» Мы сейчас все больные, все в темнице. Все мы нагие, все голодные, все алчем. Кто не такой, пусть руку поднимет. Нет, никто не поднимает. Святые отцы понимали, что алчущий, жаждущий, больной, в темнице находящийся, голодный — это я сам прежде всего. Потому что я нахожусь в темнице грехов, я раздет от благодати Божией, лишен ее — нагой, я голоден — пищу духовную редко вкушаю, жажду благодати Божией, но не имею ее, в заключении нахожусь, ибо в темнице света не вижу Божиего от тьмы греховной. И я нуждаюсь в посещении, но редко самого себя посещаю, все о плотском забочусь больше. Вместо покаяния оправданием занимаюсь, вместо молитвы — пустословием, вместо чтения вечерних молитв смотрю программу «Время» и «600 секунд», а все эти секунды засчитывает ангел падший. Одну секунду посмотрел, другую, все 600 секунд — хорошо! Да еще ждал 33 секунды и 33 секунды в себя приходил — 666 секунд. А, хорошо! Наш человек! А если по телевизору показывали бы вечерние молитвы, то как? По другой программе. Что бы мы смотрели? Вот искушение!

Затем есть у нас слово прп. Серафима Саровского, которое надо заучить и записать у себя на лбу. Как кто-то из учителей мне говорил в школе: «Запомни и запиши себе на лбу то-то, то-то и то-то». А тогда шариковых ручек не было, а такие острые перья— это было очень неудобно. Оно могло так на всю жизнь остаться. Прп. Серафим Саровский говорит, что Бог любит каждого человека, как если бы он был единственным Его сыном или дочерью. Страшные слова! Сразу ужас берет и трепет, страх сразу появляется. Сразу я вижу всю жизнь, что я живу не так, вообще кошмар какой-то. Что там помыслы и чувства греховные или молитва Иисусова и аскетика? Вот есть святые люди — а я этого не вижу, я так не чувствую, я так не живу, а я вроде христианин. Да только вид один! А святые не только свято жили, но и своих учеников учили, наставляли. Бог любит всех, и ты так живи, как будто вокруг тебя всех, каждого, с кем ты сейчас рядом — его Бог любит, как единственного Своего сына. Пусть это враг твой, пусть он тебя обидел, пусть он впереди стоит, и ему досталось, а тебе не досталось — все равно не забывай об этом. Не раздражайся ни на кого, не обижай никого. Терпи всех, люби, жалей, молись, смиряйся. Вот это слово должно помогать нам жить нравственно. Одно это слово, если мы будем его помнить, будет помогать нам правильно относиться к нашим ближним. Это слово не новое, это слово согласно со Словом Божиим, оно кратко и емко обозначает нам основное направление, основной тип отношений наших с людьми.

Как вчера мы беседовали, и кто-то так сказал: да он неверующий. Ну как неверующий? Неверующих вообще нет, но в Церковь, что она свята, не все верят. Так вот, если неверующий, то ради чего он будет любить ближних? Как их любить, они все — кто разбойник, кто вор, кто не знаю что, кто аборты делал, кто еще что-нибудь. Три брака или прелюбодеяние сплошное. Как их любить, за что? Но для нас проблем нет. Мы должны грех ненавидеть, а грешника любить. Вот этот закон тоже к нравственности относится. Если сказать: «Да он грешник», — что ж, у тебя есть правило: грех ненавидь всей душой. Ногами можешь топать и зубами скрежетать, только на грех, но не на ближнего своего. Можешь на бесов тоже погневаться, тоже полезно. Но ближнего люби! Пусть он будет блудник, вор, коммунист, демократ — кто бы ни был, ты должен его любить по заповеди, не глядя, кто он и как он к тебе относится. «Что толку, если вы будете любящих вас любить? — Господь говорит. — Так и язычники любящих их любят. А вы благословляйте проклинающих вас, добро творите ненавидящим вас, взаймы давайте тому, от кого не чаете получить назад». Как мы, даем так взаймы? Увы! А как же так — «И остави нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим»? Если мы деньги не оставляем, то как же мы грехи оставим? Если мы в малом не верны, как же мы большее будем исполнять? Вот видите как? Долги надо оставлять христианам. В долг взял — значит, он нуждается. А раз у тебя есть, значит, ты меньше нуждаешься. Ты ему дай, а когда тебе потребуется, у него можешь взять, а потом, может, и он тебе тоже простит. А не простит, так хоть на время даст. Требовать исполнения заповеди только от себя можно. Еще одно слово святых отцов, которое предостерегает нас и дает нам коррекцию нашего поведения: чтобы, любя ближних, не требовать от ближних в ответ любви. Это искушение бесовское. Чтобы не искать корысти, исполняя заповеди. Любя, жертвуя собой, отвергая себя — ни в коем случае не смотреть: «А ты-то мне как или чем? Я-то тебе так, а ты мне как?» Смотри не «ты мне как», давай, а сам смотри на небо. «Я вот о Господе, а ты как?» — в крайнем случае, если совсем не можешь. Веровать и надеяться, в сердце сказать: «Господи, сейчас не надо, потом, там, в вечности». А если ближний что-нибудь даст в ответ, то плакать надо, что здесь уже получил награду. Увы, старался ради Христа, а получил в ответ шоколадку, или подарок какой, или слово доброе, или что еще.

Самое сложное и самое тяжкое — это не аскетика, а нравственность. Кто знает, что там в аскетике происходит, и что там в уме твоем и в сердце, как ты с помыслами борешься, и получишь ли ты награду — это очень сложно все разобрать. Там только Господь знает и, может, духовник, если ведет он духовную жизнь, он может что-то проверить и узнать, как ты там с гордостью борешься, как у тебя с тщеславием, все ли в порядке. А в отношении ближних сразу видно: все налицо, все наяву, все тут же проявляется.

Мы как-то говорили, что можно принять на себя такую обязанность — делать три добрых дела в день. И потом, кто попробовал, рассказывали, что это очень сложно оказалось. То есть делать три добрых дела милосердия, которые в общем-то необязательно делать, которые можно не делать. И считать, и смотреть, как получается и сколько сделали за этот день. Как, кто-нибудь пробовал? До сих пор каждый день по три дела делает? Или так и забыли, перестали и даже не думаем? А некоторые тут же возразят: «Да как же это — считать добрые дела? Да я без счета их делаю! Да что там три? Я и пять, и семь! И даже не скажу сколько». Так вот, я скажу, что и одно-то дело доброе сделать необязательное, которое не требуется по служебным обязанностям или домашним — и то-то не так просто, даже вспомнить об этом! Верно или нет? Разве в конце утренних молитв написать: «Сегодня буду стараться сделать три добрых дела ради Господа Иисуса Христа». Видите, день прошел уже, и на вечерних молитвах: «Сколько я сегодня сделал добрых дел ради Христа?» И тогда мы, может быть, иногда и будем вспоминать, иногда и сделаем хоть одно. А может, и три? А может, удастся и четыре? Ну или хотя бы вечерком-то всплакнуть, сказать: «Ни одного. Вот я какой… Что ж я делал весь день?» И то будет хорошо. И слеза такая скупая, мужская. И то хорошо! Ангел Хранитель сразу запишет: «Слеза скатилась».

Вот о чем еще нужно поговорить — что существуют так называемые добрые дела падшего естества. То есть те, которые человек может делать и неверующий, и без молитвы, и без помощи благодати Божией. И святые отцы, и свт. Игнатий (Брянчанинов) говорили, что самая мерзость перед Богом — это не грехи, а добродетели падшего естества. Потому что они удаляют нас от Бога, становятся стеной медной между нами и Богом, ибо мы сами уже как бы добрые дела, и без Христа, и без Бога, не примирившись с Ним, творим. Зачем нам Спаситель и благодать? И они становятся основанием и пищей для гордости. Как фарисей говорил: «Благодарю Тебя, Господи Боже мой, что я не такой, как эти прелюбодеи, грешники и прочие, или как этот мытарь. Пощусь два раза в неделю, десятину даю от всего, что притяжу», и т. д.

Какие это добродетели падшего естества, которые можно делать и без Бога, которые становятся основанием гордости и тщеславию, пренебрежению и осуждению? А Господь говорит так: «Без Меня не можете творити ничесоже». То есть все, что делается без Христа — оно ничто. То есть «только со Мной есть нечто, а без Меня все — ничто».

Прп. Серафим Саровский говорил так о добрых делах, что добрые дела, которые делаются не ради Христа, не приносят плода в вечной жизни, да и в этой жизни тоже не пользуют человека. Вот об этом надо помнить и стараться добрые дела делать, но с помощью Божией, с молитвой, прося помощи у Бога, а закончив дело, благодарить Господа за то, что доброе дело сделал с помощью благодати Божией. Иначе будем выращивать в себе внутреннего фарисея, гордость и стену между нами и Богом, которая будет состоять из кирпичей добрых дел.

Беседа третья

Православие — это некий организм. Не столько некая книга, сколько некий организм, который воплощен в святых больше, чем в книгах. И поэтому, с какой стороны ни начнем, мы все время будем возвращаться и по каким-то кровеносным сосудам вращаться. Как кровь по кровеносным сосудам вновь и вновь возвращается в сердце, затем к конечностям, потом в голову идет, потом опять по кругу — так и мы с вами будем возвращаться «на круги своя», вновь и вновь напоминать себе основные истины евангельские, христианские.

Что еще здесь можно сказать о добрых делах? Что добрыми делами и доброделанием называют святые отцы добрые дела евангельские. Не просто доброе дело в гуманистическом смысле: «Да вроде оно неплохое, значит доброе, а раз доброе, то это хорошо». Здесь могут быть разные критерии, разные виды морали у разных народов. У нас же критерий добрых дел — является ли это дело евангельским, то есть исполнением заповеди. Вот исполнять заповеди — это доброе дело. И Господь говорит о добрых делах, что самое первое доброе дело — это веровать в Господа Иисуса Христа, веровать, что Он Сын Божий. Первое, самое главное, самое важное дело. Ну а вообще суть добрых дел — это исполнение заповедей Божиих, жизнь по заповедям Божиим.

Особенностью заповедей Божиих является то, что жить по ним можно во всей полноте и глубине, углубляясь все больше и больше в глубину исполнения, все более вникая в них. Духовная сущность заповеди, любой — то, что их может творить только христианин, только по молитве, только с помощью благодати Божией. В противном случае будет только казаться, что человек исполняет заповеди Божии.

Святые отцы, которые прожили долгую жизнь, боролись со страстями, старались жить по заповедям Божиим, в конце жизни находили и считали себя осквернителями заповедей Божиих. Считали, что так ни одну заповедь они и не исполнили до конца, а скорее оскверняли, чем исполняли заповеди Божии. И под конец жизни они каялись уже не в грехах и страстях, которых у них практически не было, разве в помыслах и чувствах иногда, а каялись в добрых делах, которые они делали либо без молитвы, либо не благодарили Господа, либо приписывали себе и тщеславились, либо получали благодарность и славу от людей, забывали отнести славу к Богу. Короче, каялись в добрых делах падшего естества. Нам, конечно, далеко до этого — чтобы каяться в добрых делах, но по крайней мере надо знать, что не всякое доброе дело приводит нас к Богу. Не всякий добрый человек войдет в Царство Небесное, а только исполняющий волю Отца.

Так что даже тем, кто пророчествовал, изгонял бесов — что Господь скажет им? «Не знал вас никогда». Это у нас в шестой главе Евангелия от Матфея, в Нагорной проповеди. В самом конце Нагорной проповеди. С тем чтобы мы не обольщались, чтобы мы строили на камне. Не на добрых делах падшего естества — на песке, а на камне, на Христе, на Его заповедях, на молитве к Нему, на Его благодати, на благодарении Ему за доброе дело. С тем чтобы относили всю славу Богу, искали не человеческой, а Божественной славы. И говорили, сделав доброе дело: «Раб неключимый, сделал, что должен был сделать, и не сделал ни чуть-чуть больше того, что должен был сделать». А если только должное исполнил, чем гордиться, за что получать награду и как это считать добрым делом?

Мы говорили, что доброе дело — это то, что мы можем и не делать, но делаем. А может ли в принципе быть такое дело, которое мы могли бы не делать, но сделали? Если мы православные христиане, такого доброго дела быть не может ни одного. Просто те дела, которые мы как христиане должны делать, мы обычно из-за привычек или по каким-то еще причинам пока не делаем, из-за нашего обычая и круга нашей жизни, стереотипов. Значит, надо разрушить эти стереотипы и начать делать то, что мы не делаем, но должны делать. А сделав, мы должны сказать: «Раб неключимый, сделал, что должен был сделать». Ибо ничем не можем гордиться. Ибо нам заповеданы любовь, самоотвержение. Даже если мы душу, жизнь свою отдадим за други своя, что мы сделаем, кроме заповеданного? Пусть это будет высшее проявление любви, потому что нет больше любви, как положить душу свою за други своя. Гордиться нечем: «Благодарю Тебя, Господи Боже мой, что я заповедь исполнил и душу свою положил за друга своего». Так или нет?

Продолжим нашу беседу. Мы остановились на нравственном предании Православной Церкви, и это предание достаточно обширно, и невозможно его заключить в какие-то краткие беседы, даже не в одну, а в несколько. И мы будем продолжать беседовать о нравственности православной, о том, как нам освятить нашу душу, с тем чтобы мы могли воспринять благодать Духа Святаго и освятить дух.

Этот подвиг касается нашей повседневной, нашей бытовой жизни, мы совершаем это в течение всей жизни, где бы мы ни находились — на улице, на работе, дома. Обнять все это и в подробностях изложить очень сложно, хотя, конечно, было бы полезно и интересно более или менее подробно изложить порядок служения нравственного, в согласии с заповедями Божиими, православного христианина. Для нравственности нашей имеются основания в Ветхом Завете, практически весь Ветхий Завет — это законы нравственности. Все Десятисловие является основанием для жизни по Закону Божиему, и он касается нашей душевной жизни, касается наших отношений с ближними, наиболее подробно регламентирует и советует нам, как нам вести себя в отношениях с окружающими нас людьми — ив семье, и с ближними, и с врагами, и с противоположным полом, с детьми, со старшими нас — с теми, кто поставлен над нами, и с теми, кем мы поставлены управлять.

Нравственный закон мы имеем и в Новом Завете. Святые отцы советуют читать Евангелия по порядку, так, как они там находятся, в Новом Завете, и начинать с Евангелия от Матфея. И Евангелие от Матфея в таком учительском отношении начинается с Нагорной проповеди — пятая, шестая, седьмая главы Евангелия от Матфея. В них излагается закон нравственный, но уже новозаветный, который отличается от ветхозаветного. Он дается в сравнении с ветхозаветным как превосходящий по тем заповедям, по тем обязанностям, которые получает человек по отношению к ближним. Будет ли это касаться гнева, или же отношений с противоположным полом, или отношения к врагам, или же молитвы, милостыни — новозаветный закон превосходит ветхозаветный, хотя в основе своей он имеет то же основание, которое заключается в словах Иисуса Христа: «Что ты хочешь, чтобы делали тебе, то делай другому, и то, что ты не хочешь, чтобы тебе делали, не делай другому». То есть закон нравственный, основание его Господь полагает внутри нас. Он показывает, что вы сами можете научиться у себя самих этому нравственному закону. Если вы хотите узнать, что делать, спросите сами себя, и вы сами себе скажете. Я желаю себе этого — тогда делай другому, не желаю — тогда не делай. Конечно, только при искренности наших намерений, целей, пожеланий и на каком-то определенном нравственном уровне, которого достигла культура, цивилизация.

Здесь же нужно сказать о том, что это огромное поле общения человека с другими людьми, отношение к себе самому, предполагает, что закон нравственный в основе своей имеет правильное понимание человека, то есть правильную антропологию — точное понимание того, что такое человек. Правильное отношение к самому себе и познание и видение человека зависят от степени самопознания человека — насколько он сам видит себя, насколько он относится к себе с благоговением, со страхом, с любовью. Имеется в виду личность, не какая-то часть тела, допустим. Часто мы с любовью относимся к телу, но совсем не думаем о духе.

Вот по степени любви и внимания к себе самому, по степени точности послушания закону в отношении к себе мы можем любить и ближнего. И в Ветхом Завете, и в Новом нам дается заповедь — возлюбить ближнего, как самого себя. «Как самого себя» — имеется в виду изнутри самого себя, то есть из нашего естества, потому что оно хоть и падшее естество, но может дать нам определенный закон, определенное руководство к тому, как действовать в окружающем нас мире. И в общем смысле этот закон называется совестью в нашем человеческом обществе. То есть это голос, который свидетельствует нам о том, что следует делать нам и что не следует, хотя этот голос может быть более громким или менее громким, — зависит от того, насколько мы послушаемся ему, насколько мы чувствуем его в себе, насколько мы раньше жили и действовали в согласии с этим нравственным законом, присутствующим в нас — законом совести. И этот закон совести, в особенности при первых шагах наших ко Христу, может помогать нам, если мы решимся слушать его внимательно, не отвергать его советов или по крайней мере каяться, когда мы не послушали голоса совести, звучавшего в нас.

Нравственный закон, нравственное понимание человека превосходит понимание человека как безнравственного, который не живет по законам нравственности. Так и апостол Павел говорит, что нравственный закон дан для убийц, воров, прелюбодеев и прочих грешников. Если мы таковыми пока еще являемся, если не на деле, то, может быть, в помыслах, или в возможности, или в осуждении подобного рода грешников, то для нас дается некое ярмо, некое иго, некое бремя — нравственный закон, который ограничивает нас не только в наших делах, не только в наших словах и отношениях к ближним, но в самых помыслах и чувствах сердечных, которых не видит никто, кроме самого человека и Бога. Если человек обращается к Богу, то у него появляется как бы некая внешняя совесть — не только внутренняя, но и внешняя: учение Церкви, Слово Божие, Сам Господь, Его присутствие. И когда мы вспоминаем о присутствии Божием, когда мы живем в видении Бога, тогда нам труднее или совсем невозможно согрешить, даже в малом. И прежде, чем ввести нас в грех, врагам нашего спасения необходимо сначала, чтобы мы утеряли память Божию, видение Бога, ощущение Его присутствия — Бога, Который смотрит на нас, видит нашу душу, наши помыслы, наши чувства.

Но этот слой жизни, душевный слой, нравственный — он не исчерпывает того задания, которое дано человеку Богом. Человек имеет еще дух, то есть некую обращенность существа своего к Богу, некий сосуд, который требует наполнения уже не нравственными законами, не соответствием законам общежития, не соответствием законам совести, но соответствием закону Божественному. Нравственным законом не преодолеть падшести человеческого естества. Если бы возможно было в точности исполнить ветхозаветный закон, исполнить Нагорную проповедь, то этого было бы недостаточно, для того чтобы спастись, для того чтобы войти в жизнь вечную, для того чтобы преодолеть падшесть естества человеческого, преодолеть первородный грех, преодолеть какую-либо страсть, победить падших ангелов.

Для того чтобы исполнить предназначение человека войти в общение с Богом, стать богом по благодати, стать жителем вечной жизни Царствия Небесного, необходим иной род делания. Необходимо не только хранить свое тело и естество и правильно относиться к нему, не только хранить свою душу и совесть, жить по законам нравственным ветхозаветным и новозаветным. Необходима еще особого рода направленность души, особого рода деятельность, особого рода помощь человеку, особого рода отношения с собой, с людьми и с Богом.

И вот эта область отношений, вот эта сфера, которая открывается нам Евангелием, а затем в подробностях описывается святыми отцами и учением Православной Церкви — матери нашей, называется аскетикой, аскетическим учением или учением о духовной жизни. Значит, учение о соответствии душевной жизни законам Божиим — это нравственная жизнь и душевная жизнь, душевность, а направленность к Богу, единение с Ним, общение с Ним называется духовной жизнью.

Мы слышим слова апостола Павла: «Вы душевные, не имеющие духа». Есть слова: «Вы плотские», — апостол Павел так обращается. Здесь говорится о том, что человек плотской — он еще не исполняет закона нравственного. Но есть еще следующее обвинение: «Вы душевные». Здесь уже не говорится о том, что вы плотские — но душевные, не имеющие духа. То есть мало не быть убийцей, не быть прелюбодеем, вором. Этого недостаточно, это еще душевность. Необходимо приобрести благодать Духа Святаго, войти в область духовного, стать духовным. О духовных мы также можем прочитать у апостола Павла, и о плодах — «плод духовный есть любовь, радость, мир, долготерпение, кротость, милосердие» и прочее. Апостол Павел говорит о том, что духовный истязует себя и не истязуется ни от кого, ибо, превосходя тех, кто только трудится над очищением своей души, борется с помыслами блудными, с помыслами хищения, корыстолюбия, злобы, гнева. Они не могут понимать того, кто является действительно духовным и, общаясь с Богом, находится уже на другой ступени духовного совершенствования. О таковых Слово Божие и апостол Павел говорят: «Мы имеем ум Христов». Или: «Вы — храмы Духа Святаго», — он говорит о святости тех людей, которые относятся к этой категории. Значит, есть люди плотские, душевные, и святые, или духовные.

Немного вернемся назад, к сфере душевности. В прошлый раз мы говорили о том, что спасение наше — оно должно проявляться на душевном уровне, в делах веры. То есть мы должны творить дела веры. Мы должны верить, это начало всего, это начало соединения с Богом, это начало того состояния, в котором мы можем называть себя и являться учениками Христа — христианами, и мы должны свидетельствовать веру от дел своих. «Вера без дел мертва есть», «блаженны слышащие Слово Божие и творящие его».

Вот эти дела веры — это прежде всего, на душевном уровне, дела милосердия, дела самоотвержения — на работе ли, дома ли или в обществе, в общении с ближними нашими. И таковых дел достаточно много, но их необходимо искать, о них необходимо думать, ибо мы по расслаблению, лености, усталости, падшести нашей, борьбе с нашим умом падших ангелов — мы забываем, мы расслабляемся, мы склонны по стереотипу, по привычке делать все то же, что делали вчера. Но апостол Павел призывает нас «простираться в переднее, забывая заднее», и если мы на чем-то остановимся, то можем умереть, может остановиться наша духовная жизнь, и тем самым мы умрем духовной смертью.

Мы уже говорили о том, что не только дела, но и добрые слова бывают для нас трудными и что им также надо учиться. Как человек учится говорить, где-то в два-три года он уже умеет говорить, но и что-то делать. Но потом его нужно научить делать добрые дела, а также и говорить. И многие слова требуют усилия, требуют благодати Божией, требуют понуждения, а они являются очень важными, очень нужными в нашем общении, в быту и в духовном совершенствовании нашей жизни, возрастании нашей личности. Эти слова без благодати, просто так не скажешь — необходима молитва, необходима благодать, необходимо понуждение.

В частности, например, если немножко отступить в сторону: каждый раз, когда мы вспоминаем Слово Божие, опираясь на него или же вспоминая его для утверждения чего-либо, требуется для этого понуждение, требуется подвиг, и необходима благодать Божия. Ну, разве что если мы будем приводить Слово Божие в оправдание своих грехов, или немощей, или своего мнения — конечно, это можно сделать и без благодати. Но тем не менее, если мы искренне вспоминаем слова Христа, апостолов и Ветхий Завет, необходимо понуждение.

Также надо понуждать себя вспоминать поучения и слова святых отцов, которые выводят наше сознание на другой уровень. Вообще, входя в православное понимание о человеке, входя в молитву, то есть молясь, исповедуя свои грехи, мы начинаем ощущать и видеть, что человек — это не есть нечто постоянное, нечто одномерное в своем духовном содержании, по своему духовному качеству.

Если мы возьмем художественную литературу, то мы можем там увидеть у некоторых писателей, что герои их произведений одномерны, не изменяются от начала произведения и до конца. То есть они не становятся лучше, не возрастают духовно, но они даже и хуже не становятся. Героями подобного рода являются практически все герои Н. В. Гоголя, они все неизменны от начала произведения до конца. То есть они являют как бы некое качество или свойство человеческой личности, в основном отрицательного характера, положительные герои у него не удавались. Хотя он и пытался во втором томе «Мертвых душ» изобразить христиан православных, подвижников, праведников, но это ему не удалось, хотя попытка все же запечатлена в отрывках, в том, что сохранилось от второго тома «Мертвых душ». И, пожалуй, такие герои, которые возрастают духовно от начала произведения, проходя, может быть, через грех — это герои Ф. М. Достоевского. В частности, кто приходит первый на ум? Это Раскольников. Мы видим в конце, чем кончается это произведение — блудница и убийца беседуют о Боге, читают Слово Божие. Подобный конец вряд ли можно найти в каком-то другом произведении, даже у самого Ф. М. Достоевского. Вот это возрастание от греха, прохождение через грех, преодоление греха, очищение души — мы это видим в немногих произведениях наших замечательных, гениальнейших наших художников. Увы, гениальности в таком изображении героев, которые возрастают духовно, преодолевая грех, мы видим немного, если попытаемся что-то вспомнить. В основном герои либо одномерны, либо падают вниз, наподобие Анны Карениной, проходя через наркоманию (морфий), прелюбодеяние, и затем падая (самоубийство) к полному уничтожению личности и духовному отвержению себя, мира, Бога, людей и жизни.

Человек предстает нам, и мы сами, когда входим в недра Церкви, как существо, имеющее свободу духовного возрастания и духовного падения. В молитве мы, если мы утром встали и у нас хватило сил и времени помолиться, чувствуем радость духовную, мир, мы чувствуем в себе силу понуждать себя на доброе, удерживать себя от зла, бороться с самими помыслами и чувствами греховными. Затем мы видим, как в течение дня расслабляется эта благодать, которую мы приобрели в молитве, и к вечеру мы уже начинаем, быть может, раздражаться или унывать. Помолившись, мы опять возрастаем духовно. Если мы исповедовали свои грехи, причастились, мы видим, как наполняемся благодатью Божией, как меняется наша духовная наполненность. Затем, согрешая чем-либо, мы теряем благодать, мы оскудеваем и расслабляемся, теряем то, что приобрели в храме Божием.

Человек, который начинает заниматься физзарядкой, начинает видеть, что он имеет некую свободу приобретать некоторую бодрость, какую-то свежесть, чувство, желание потрудиться, что-то сделать. В нравственном плане, приступая к заповедям, мы начинаем видеть нравственную нашу свободу, что мы можем чего-то не делать — не говорить злые слова ближнему, не укорять его, не гневаться на него, не требовать с него чего-то — святости тут же, мгновенно, и исполнения заповедей, о которых мы только слышали или прочитали, чтобы он тут же исполнил у нас на глазах их все. Мы начинаем видеть, что мы более свободны нравственно, чем думали. Мы думали, что человек — это уже как он есть, так он есть уже. Мы уже смирились, унываем, катимся по инерции с горочки… Начинаем видеть, что нет, можно как-то регулировать себя, свою нравственную жизнь. Отношения как-то улучшать с ближними, прощать ближнему какие-то проступки, относиться к нему более благожелательно, чем заслуживает он своими делами. Если мы будем относиться к нему не просто как к человеку, который обидел меня и оскорбил, а как к образу и подобию Божиему, как к человеку, за которого умер Христос, в котором Христос, если он крещеный православный христианин или просто крещеный даже.

То есть мы начинаем видеть глубже человека, видеть самих себя глубже. Тем самым человек приобретает некую глубину, некое новое измерение, нравственное вначале, а потом духовное. Обычно нравственные делания — они совершаются прежде всего ради людей, для начала, по крайней мере. Для своей собственной совести, для людей, чтобы люди хорошо относились к нам, ну а потом это делание приобретает высшую координату — Бога, Который будет либо награждать нас, либо нас наказывать. В нравственном делании есть два уровня — уровень раба и уровень второй, наемника. Раб не делает чего-либо, чтобы избежать наказания Божиего, или укорения человеческого, или, может быть, укорения собственной совести, а наемник — он уже творит дела нравственные, послушается Богу, для того чтобы получить некую награду, а именно благодать Божию, с тем чтобы получить силу, благодать, или, получив, не растерять ее — это уровень наемничества. Здесь уже у наемника начинается духовная жизнь, он начинает общаться с Богом, ищет, чтобы не просто нравственный закон соблюдать, чтобы быть здоровым, например, или приобрести богатство, чтобы повысили его на работе, или еще что-либо. Но он старается приобрести благодать как некое высшее благо из всех тех, которые существуют здесь на земле.

И наконец, уровень сына. Это уже относится к духовной жизни, такой человек действует по заповедям, любит Бога не из-за наказания или для награды, а как сын, ощущая все, себя самого и мир, принадлежащими Богу. То есть вот это богосыновство — он старается соблюдать закон, с тем чтобы не обидеть Бога, с тем чтобы сохранить мир и любовь, не боясь наказания и не ожидая награды, но находясь в личных отношениях… Ну, как раб боится, чтобы его не наказали, придворный хочет получить награду, звезду какую-то, звание, допустим, фельдмаршала или еще что-нибудь, а сын только старается сохранить добрые отношения с Отцом, с тем чтобы сохранить любовь с Ним. К нравственности относятся первые два состояния, второе — оно может быть на грани между нравственностью и духовностью, а третье состояние — это уже состояние человека, который ведет духовную жизнь и находится в общении с Богом и просто в единении с Ним.

Беседа четвертая

То, что мы называем нравственностью, существует в двух видах для христианина. Часть нравственного делания и жизни возможна и для неверующих. Неверующие тоже могут жить нравственной жизнью. Они тоже могут стараться не прелюбодействовать, не убивать, не гневаться, не красть, чтить отца и мать. Другое дело, что они не могут исполнять заповедей об отношении к Богу. Христианин имеет некое преимущество перед неверующими. Да, в отношениях с неверующими важно найти правильные слова, обозначающие то, что святые отцы называют добродетелями или добрыми делами падшего естества. Во-первых, когда мы желаем научить или как-то пробудить человека, который не верует, отвергает Бога и Христа, не читает Слова Божиего и святых отцов и не желает их читать, то мы можем взывать к совести. Совесть — это понятие, которое понимает и человек неверующий. Можно сказать: «Как тебе не совестно?» Или понятие стыда: «Неужели тебе не стыдно?» Как ты будешь себя чувствовать, когда узнают, что ты сделал то или другое?» Понятие ответственности: «Как же? Ты же должен отвечать за то, что ты делаешь. Ты это сделал! О чем ты думал? И почему ты это сделал, готов ли понести ответственность за этот поступок?» Допустим, ты украл. Неужели тебе не стыдно сейчас, когда тебя ругают и говорят, что ты это украл? А когда ты крал, неужели ты не предполагал, что тебя могут обнаружить, это естественно, и ты будешь стыдиться? Неужели ты не боялся этого, этот риск ответственности не остановил твою руку?

Обязанности — мы несем определенные обязанности. Обязанность, или долг — это те понятия, которые понятны человеку неверующему. «Ты должен», или «ты не должен». Ты должен как человек, ты должен как гражданин, ты должен как исполняющий какие-то профессиональные обязанности, ты должен как член семьи — как муж, или жена, или сын, или дочь. Ты должен как прохожий, покупатель и т. д., это уже частные свойства, частные обязанности. Ты должен исполнять правила уличного движения, ты не должен лезть без очереди, ты не должен расстраиваться, когда тебе чего-то не хватит, зная, что раз тебе не хватило, то кому-то хватило. Ты должен порадоваться, что кто-то не зря стоял, а кто-то, может быть, стоял дольше тебя.

Также существует понятие достоинства. Когда мы общаемся с неверующими, естественно, нам приходится переходить на другой язык, на другой лексикон, потому что христианство, и Православие в частности, представляет собой некую субкультуру, имеющую свой язык, свои понятия, свои отношения, свои ценности, которые для неверующих могут быть непонятны. И поэтому, общаясь с неверующими, мы должны говорить на их языке. И апостол Павел говорит: «С иудеями был как иудей, с эллинами как эллин, с подзаконными как подзаконный». С грешниками — как бы грешник, оставаясь хранителем закона, и т. д. Вот это понятие — достоинство, человеческое достоинство. Мы любим гордиться, но не любим сохранять достоинство свое, когда нам говорят, что достоинство человека, какого-то профессионала заключается во владении знаниями, профессионализме, хорошем качестве труда. Так ведь? Да, мы гордимся, но не этим, не качеством своего труда. Чем мы гордимся? Должностью, может быть, что я начальник, а насчет качества работы приходится уже смиряться. Так вот, достоинство наше заключается скорее в качестве отношений, труда, понимания, в видении мира, людей и т. д. Вот мы здесь и стараемся точнее увидеть, лучше понять себя, Бога, человека в конкретном нравственном плане и отношении.

Господь говорит: «Если ваша праведность не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то не войдете в Царство Небесное». А если вообще не превзойдет наша праведность даже и неверующих, то что нам скажут на Страшном Суде? То не войдете в Царство Небесное. Уж всяко надо, если кто-то из неверующих будет рассказывать о своих добрых делах, то уж наши должны всяко превзойти и быть лучше и выше. Иначе нам стыд и позор будет. Они скажут: «Что ж, про вас говорится, ведь в вашем же Слове Божием ваш Господь говорит, что не войдете в Царство Небесное, если не превзойдет ваша праведность нашу праведность. Давайте посмотрим, как наша и ваша праведность, чья выше и лучше». И может оказаться, что за что-то нам будет стыдно. Тогда можем, смирясь, сказать: «Ну, научи меня, тут я готов поучиться у тебя, как ты хорошо свою работу исполняешь, как ведешь свой дом, как ты в очереди спокойно стоишь, не нервничаешь. Или, когда тебя ругают, выговор выносят, ты совсем не гневаешься, не ищешь справедливости и т. д., не пытаешься оправдываться, вспоминать какие-то свои достоинства предыдущие».

То есть сама нравственность делится как бы на две части: та, которая возможна и без благодати Божией, и та нравственность, христианская, которая возможна только с благодатью Божией. И практически те добродетели падшего естества, которые относятся к душе в трехчастном понимании человека, но которые возможно совершать и без благодати Божией, то есть быть нравственным без благодати, без молитвы, без Христа, без Евангелия — они существуют. Только в основном это относится все к телу. А к душе уже относится из трехчастного высшая часть души, которая возможна уже только с помощью благодати Божией, и дух — третья часть человеческого естества в трехчастном, трихотомическом понимании человека.

Далее, из списка качеств, которые мы должны иметь непременно и непрестанно, и хранить их, и смотреть за собой… Как осмотрели тело свое и сказали: да, чистенькое вроде. Когда выходим на улицу, стряхнули пыль. Потом посмотрели, добродетели падшего естества как у нас, в порядке ли совесть, обязанности наши, что там еще? Ответственность, достоинство наше, долг, честь. Как говорится, — «береги честь смолоду». Честь — это значит честность. Если нас хвалят — неважно, что хвалят, не для того, чтобы гордиться, а важно, как к нам относятся, какие мы перед людьми, все ли у нас нормально. Но если уж нас люди укоряют в каких-то недостатках, то уж какая тут честь? Ясное дело, что тут стыдно и христианином-то назвать себя. Потому что скажут: «Ну, уж если ты еще и христианин, и так живешь, так уж вообще руки опускаются, я не знаю, как с тобой общаться, или вовсе избегать, как только увижу». Соответственно, мы должны хранить честь смолоду, или как уже получится, если не сохранили смолоду.

И затем еще одно из свойств, очень важное — это свойство благодарности. Благодарность — этого можно потребовать от любого человека. Ты как вообще, благодарен ли государству, отечеству, школе, учителям? Кому мы еще должны быть благодарны? Родителям — это уж само собой, затем друзьям, начальству по работе, что оно несет ответственность за тебя и хранит тебя, руководит, ведет тебя ко благу. С начальством у нас напряженные отношения, как я понимаю. Соседям, естественно, мы должны быть благодарны, что они нас терпят. Дело в том, что надо помнить всегда о том, что ближние терпят всегда на одного человека больше, чем мы. Почему? Потому что они терпят еще и нас, и меня. Мы-то себе все прощаем, нам-то себя терпеть не надо, а им терпеть надо нас. А мы не сочувствуем им, потому как это тоже подвиг и труд — чтобы нас потерпеть нашему мужу, жене, детям, родителям, учителям, начальникам, сотрудникам и прочее. Это великий подвиг они несут, крест несут и не ропщут, иногда только возмутятся, скажут: «Ну что ж такое? Такого уж не ожидал! Разве можно так? Уж ладно, тебя терпел, но тут уж ты меня совсем вывел из себя. Не могу уже понять и как-то прийти в себя. Ты уж, голубчик, такого больше не делай, а то мы в уныние впадем, расслабимся, твои недостатки уже не сможем дальше терпеть».

Значит, вот эти нравственные качества. И здесь важно, что в принципе их возможно осуществить даже и в падшем состоянии, то есть в виде добродетели падшего естества, но верующим легче их исполнять. Почему? Потому что верующие имеют преимущество, а именно благодать, которую они получают в молитве и по вере. И потом они имеют Слово Божие, учение Христово, и еще многое другое. Допустим, они имеют верующих знакомых, друзей, которые совсем по другим критериям меряют нас. Не просто по этическим, моральным критериям, а и по христианским. То есть строже, и для нас это важнее и полезнее.

Так вот, о словах еще скажем. Какие же слова мы учимся говорить в течение всей жизни и до самой смерти, но произносить их очень трудно, хотя они совсем даже не иностранные? Какие это слова? Кто напомнит? «Прости», «спасибо». Ну, «спасибо» — это не так трудно, а вот «спаси Христос» или «спаси Господи» хотя бы. Кстати, «спасибо» — это легко, «спаси Господи» — тяжелее, а «спаси Христос» — еще тяжелее. Поэтому, если уж мы хотим выразить вполне свою благодарность, то уж не будем говорить «спасибо», но «спаси Христос». Дальше — «виноват», «грешен», «каюсь», «извини» уж хотя бы. «Прости» очень трудно сказать, когда просим что-нибудь. «Виноват», «грешен», «каюсь», «благодарю» — просто ли это сказать? Нет, не просто. Ей-ей, «благодарю» сказать — это не просто.

Значит, есть некие слова, которым надо не только детей учить, — кстати, детей очень важно этим словам учить, приучать даже, — но даже взрослым полезно. Как иногда видишь в метро — люди по карточкам заучивают язык иностранный, так и мы должны такие таблички взять и тоже смотреть. Труднопроизносимые слова. «Ты что тут читаешь?» — «Да вот, учу слова. Произношение тренирую».

Да, еще важно повторять: «Слава Богу, слава Иисусу Христу». Как там на Западной Украине принято: «Слава Иисусу Христу!» — «Слава Ему вовеки!» Так они приветствуют друг друга. Вот, «слава Иисусу Христу!» — часто ли мы говорим друг другу? Никогда. А «слава Богу» хотя бы? Почаще, но только иногда так праздно, без чувства. А если с чувством, то говорить «слава Богу» не как «спасибо» или «спаси Господи» даже, а как «спаси Христос». Так и тут: «Слава Иисусу Христу!» Тут уже поймешь, что так просто не произнесешь скороговоркой, как «здрасьте». Кстати, «здравствуйте» — это тоже нужно понудить себя вместо «здрасьте» сказать. Сказать: «Здравствуй!» Или: «Здравствуйте!» А то «здрасьте». «Спаси-бо», «здрась-те» — вот такой у нас язык, превратился уже из русского в какой-то неизвестный науке.

И надо сказать, что в этих словах все типы сложных отношений заложены, то есть благодарение Богу — «слава Иисусу Христу!», начнем с конца; благодарение человеку — «благодарю тебя за то, что ты меня…» «Бог в помощь» — то же самое, когда кто трудится, или «помоги тебе Господи», «Ангела Хранителя». На Востоке как там? Мира желали: «Мир тебе». «Салам алейкум!» — «Алейкум ас-салам!», то есть «и тебе мир тоже». Мир — это лучше, чем здоровье, правда? Мир — это выше. «Мир дому сему» — когда входим в дом.

Раньше как приветствовали друг друга православные христиане? Они обращались так: «Как спасаешься? Как молитва?» Вот так приветствовали. «Как спасаешься?» — то есть как там совесть, как дела всякие духовные и прочее. «Как молитва?» — тут вообще в упор прямо. То есть молишься сейчас, в данный момент прямо, или забыл о Боге? Ходишь уже полчаса, и о Боге ни чуть-чуть в голову не пришло. Он вздрагивает: «Ой, прости, брат, с молитвой плоховато. Редко вспоминаю, утром и вечером только помолюсь, а днем-то и редко вспомню». — «Ну так давай помолимся вместе, а потом по отдельности, и так уж не будем забывать». В древности у нас все время с четками ходили миряне. «Лестовка» называлась, треугольничками. А для чего? Если в руке четки, как только забылся, а потом вспомнил — а что в руке-то? Четки. А для чего? Для молитвы. Сразу начинает молиться: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». И так пока не забудет, опять не отвлечется. Потом опять: что такое? Четки. Ага, опять: «Господи…» И так все время. А ежели что-то двумя руками надо делать, то наматывали уже на руку четки: что-то висит, а что висит-то тут? А, четки, молитва: «Господи Иисусе Христе…» Так вспоминали, так себя постоянно принуждали, подталкивали, так сказать, к молитве. И обращением друг к другу, и таким физическим методом, четочками. Сейчас редко увидишь у христианина четки в руках, даже не у всякого монаха. Читаем когда Исусову молитву, то перебираем, если нам надо 100 молитв или 10 хотя бы прочитать. На 11-ю — «Отче наш», например, или «Богородице Дево, радуйся» прочитать.

И еще о словах. Мы когда прощаемся, мы просим прощения друг у друга? Вот видите, «прощаемся» — отстали от русского языка. Попрощались, а прощения не попросили. «До свидания», или «пока», или «до завтра». Уже какой-то язык не русский и даже не человеческий. Как надо? «Прости меня, брат (или сестра). За этот день я, может, согрешил чем-то, я тебя прошу, прости, в чем согрешил, в чем тебя обидел вольно или невольно. А может, я умру сегодня ночью и больше не увидимся. Прости, брат. Или ты умрешь, брат. Так ты меня прости, а то уже не попросить будет завтра прощения, придется к холодному лбу прикладываться и просить прощения». Тоже полезно.

Кстати, о смерти мы совсем друг другу не напоминаем. А мы как говорим? «Ну, договорились, завтра в два часа, метро “Электросила”». — «Ну да, хорошо». А как нас Слово Божие учит, апостол Иаков? «Если Бог даст и живы будем, постараюсь прийти». Потому что от нас только старание, а чтобы прийти — разве это от меня зависит? Пойду-пойду, раз — поскользнулся и в больнице лежу, или еще чего. Мало ли что? Вот если Бог даст и живы будем — а будем ли живы? Вздохнем ли — кто знает? Бог только знает.

Потом благодарность, мы о благодарности тут говорили. Мы даже не представляем, насколько мы неблагодарны. У нас есть какое-то такое тонкое фарисейство, которое говорит нам: «Да что ты будешь его благодарить, он возгордится еще и умрет от гордости, а ты будешь виноват». Нет, братцы, не умрет, это точно. Он умрет от уныния, если мы не будем благодарны ему. И часто в доме — мы приходим, и нас начинают ругать: «Вот я, жена (или муж, но обычно жены), что-то делаю, я тут стараюсь, убираю, и никакой благодарности. Если умру, то кто за тобой будет ухаживать?» О чем это говорит? Что душа иссохла от отсутствия благодарности, она просто просит, просто вопит, а мы не догадываемся. И мы начинаем рассуждать: «Ну, если умрешь, то что там будет? Ну, сам тогда я буду все это делать, научусь уже». Не соображаем ничего, не понимаем, что душа просит: «Я столько тружусь, и совсем ни словечка. Хоть слово скажи, поцелуй! Подари что-нибудь, цветочек купи, хоть один. Просто посмотри на меня, остановись и просто посмотри как на человека. То есть скажи что-нибудь такое, не о погоде или по делам». Особенно трудно дома.

Так вот, надо сказать, что мы в отношении благодарности, благодарения в диком виде находимся. Потом это дух времени. Мы тут в этом духе живем, и хоть мы и христиане, но мало отличаемся или совсем не отличаемся от всего мира. Как-то подбодрить человека — что-то он сделал, принес, да просто за то, что он есть. Как некоторые: «Как хорошо, что ты есть, вот такой, какой ты есть! Если бы тебя не было, мне было бы гораздо труднее жить в этом мире.

Как это замечательно, что Господь меня с тобой познакомил, что мы с тобой встретились и я могу иногда тебя видеть». То есть вот этой сердечности в отношениях у нас, в городе живущих, практически нет совсем. И даже среди христиан, среди нас — мы как-то стесняемся: как бы не показаться белой вороной, как бы не подумали — чего это он?

Есть еще такие слова: «Не мне, не мне, но Духови Твоему дай славу». То есть человек берет и эту благодарность переносит Богу. То есть Бог-то ждет благодарность. А как Он ее получит? Мы делаем что-то благодатью Божией, и если нас поблагодарят, то мы это к Богу отнесем. Вот Бог и получит благодарность. Сказать: «Да что меня благодарить? Это Господа благодари». Или: «Давай Бога поблагодарим вместе». Как святые отцы говорят, если пришел ученик к старцу или к священнику, он помолился по пути, сказал: «Господи, вразуми! Что сказать ему? Господи, благослови!» Потом, когда он спросил, тот ему ответил что-то для него полезное, он рад, получил эту радость и благодать. И вот святые отцы учат вместе поблагодарить Господа. Чтобы он поблагодарил того, через кого Господь ему открыл что-то, чтобы тот отнес эту славу Богу и оба поблагодарили Господа, зная, что Учитель у нас один — это Господь Иисус Христос. «Не называйтесь учителями» — вот в этом смысле. Потому что учителем никто не может быть. Учителем может быть только Господь, а человек может только это учительство передать, или то, что Господь вразумит передать, и оба, получив пользу, благодарят Учителя — Господа Иисуса Христа. Вот, ученик получил, а потом вместе со святым, старцем или священником поблагодарили Господа. Все, един Господь у нас, Он Отец единый, Он единый Учитель, к Нему вся благодарность, к Нему вся любовь.

Тем самым, что мы не благодарим ближнего, а потом эту благодарность не относим к Богу и не благодарим вместе Бога, мы становимся неблагодарными, похожими на тех девятерых прокаженных, которые были исцелены, но поблагодарить Господа не пришли. И вот это требует особого усилия, особого напряжения, особых упражнений, понуждений и прочего. Научиться благодарить тех, кто окружает нас. А всегда ведь есть за что окружающих поблагодарить, правда? Вот вы пришли сюда, я вас благодарю, что вы приходите, трудитесь — может, не всегда, но стараюсь все же. Что вы пришли послушать, пользу получить, а может быть, придете, а пользы никакой, а может, и вред даже. А вы пришли, потрудились. Я должен благодарить вас. И вот я благодарю вас. Если забуду в конце, так хоть сейчас. Спаси вас Господи, что ходите, слушаете. Но я знаю, что вы слушать приходите не меня совсем, а учение евангельское, Христово, то есть Христа. Если Господь что-то скажет вам полезное, то будем благодарить Господа вместе. А если я что-то скажу не то, что надо — ну, тут уж на меня все обвинения-осуждения.

Но не только к духовным, а и к душевным качествам и свойствам относится два вида извращений или обольщений, такого технического характера или структурного. Это извращение иерархии ценностей и подмена понятий. В частности, вся ветхозаветная нравственность — это нравственность вне Христа, то есть без Христа. То есть там были даны только заповеди, они же даны в общем-то и каждому человеку, они теперь внедрены в культуру и в сознание. И практически человек неверующий — он находится в состоянии ветхозаветного сознания, исключая веру в Бога. Так вот, примером извращения иерархии ценностей является следующее. Во-первых, когда человек как ценность ставится ниже, чем вещи, идеи и дела. То есть когда дела, идеи или вещи иерархически ставятся выше человека и человек становится средством по отношению к вещам, идеям или делам, в таком случае происходит извращение иерархии ценностей — на вот этом душевном уровне, может быть, на материальном даже. Какие могут быть примеры, иллюстрации? Есть такая статья, может быть, кто-то ее читал — «Ересь утопизма» С. Л. Франка. И он там пишет, что Белинский для блага людей, — он стремился к социальности, к социализму, обеспечить благо всех людей, — но если потребуется за это тысяча голов, то согласен и на тысячу голов. Ну, это в самом начале, а что было потом? Или, допустим, когда убивают Царя, с тем чтобы облагодетельствовать народ, то есть за какую-то идею. Ну, допустим, идею облагодетельствовать человечество. Благо народа, всего мира, всей вселенной. То есть ценность человеческой личности становится средством по отношению к идее или к делу.

В быту это бывает так. Например, какая-то вещь пропала или исчезла. Кажется, украли. Кого-то начинают обвинять или подозревать, потом, может, и ругать даже, и т. д. То есть здесь человек ставится ниже вещи или какого-то количества денег, и тем самым разрушаются отношения, любовь, возникают осуждение, раздражение, гнев, раздор и т. д. И вот авва Дорофей так говорит, что когда какое-то дело делается, то сохранить отношения, мир сохранить — это семь восьмых искомого, а исполнить дело — то же касается идеи или вещи — это одна восьмая. Если мы дело исполним, а мир разрушим, то мы ничего не получим. А если мы и дело-то не исполним или вещь не найдется, а мир сохраним, то у нас будет семь восьмых, почти что целое, единичка.

Еще очень важный момент. Надо посмотреть за собой — как мы общаемся дома и со своими ближними. Всегда ли личность наших домашних выше любой мысли нашей, понимания нашего, идеи нашей, вещи или дела, какое бы оно ни было? Всегда ли человек, его мир, его настроение для нас дороже, выше всего остального? А если нет? Значит, мы обольщены. Чем? Тем, что человека ставим ниже вещи, дела или идеи. Это очень хороший ключ к тому, чтобы посмотреть за собой и увидеть, где же и на чем нас ловит наша падшесть и падший ангел.

И еще беда — привычка. Святые отцы так говорили: «Бойтесь привычки больше, чем бесов». Потому что привычка всегда внутри, а бесы — они последовательно иногда только нападают. Допустим, бес объедения нападет раза два-три в день. А другие, может, еще реже. А привычка — она все время внутри. Это страшнее.

Потом еще есть такой закон, из тех, о которых говорил Экклезиаст: «Ничто не ново под луной». То есть эти законы — они постоянны, внедрены в сущность человека, общества, и нового здесь ничего быть не может. Так вот, закон следующий. Свт. Игнатий (Брянчанинов) пишет об этом: когда мы совершаем какой-то выбор, какое-то дело хотим сделать, то мы должны посмотреть, первое: угодно ли это Богу? Вот у нас Слово Божие есть, там надо искать ответ. Второе: полезно ли это мне, моей душе бессмертной? А третье — полезно ли это ближнему моему?

Какая здесь происходит подмена? Здесь происходит перемещение, изменение, извращение иерархии ценностей. Или по вертикали это извращение иерархии ценностей, а по горизонтали подмена понятий. Возьмем такой вариант. Вот человек смотрит: вроде это угодно Богу. Какое-то дело для ближнего сделать, помочь что-то сделать. Но при этом у меня все разрушится. Будет какой-то вред для моей души, не будем уточнять какой. Но подразумевается какой-то важный, серьезный вред, не просто неприятность. Значит, человек смотрит, что это вредит душе, но поскольку это ближнему помогает, то он так говорит, что «нет ничего выше, чем душу положить за други своя». Вот я пожертвую собой, своей пользой, согрешу, но сделаю доброе, помогу, вроде Богу это угодно, человеку полезно. А потом он, после того как совершит это дело, не может понять: что такое, на душе тяжело, мрак, радости мало и пользы. Душа-то у нас бессмертная одна, а Господь говорит так: «Какую даст измену человек за душу свою, если он весь мир приобретет? Ничтоже есть». Правда? Если он душу погубит, как дальше жить?

Примером таким может быть самый простой шекспировский вариант, когда женщина как бы из жалости, из сочувствия к несчастному, страдальцу, может, ее любящему по плоти (не душу ее), — она как бы жертвует собой, губит себя, отдает себя, свою плоть, согрешает, чтобы утешить его. Но иногда, правда, он угрожает, что самоубийством покончит жизнь, если я не соглашусь на его притязания, и прочее. Ну, это самый тривиальный и самый механистический пример вот такой подмены понятий, извращения иерархии.

Здесь нужно помнить о том, что православное учение, аскетическое, очень тонко этот момент всегда чувствует и его использует, можно сказать. Если, допустим, пустынножитель имеет какой-то минимум необходимого — ложку, кружку, одежду и прочее — святые отцы запрещают отдавать. Если попросят у тебя отдать необходимое — вот эту ложку и прочее, — если тебе будет ущерб, можешь не отдавать, должен сохранить. Хотя, может быть, человек нуждается в этом, ему это нужно. Потому что пустынножители, монахи свободны от милостыни, задача их — духовное служение.

Тут просто существует ограничение и буквально не понимаются заповеди, а понимаются духовно, со смыслом. То есть мало послушания, на послушание нужно рассуждение — вот такое слово есть у святых отцов. Смотрите: когда, где, как и почему, и прочее, чтобы это привязано было к месту. Каждая заповедь — она не безотносительна, надо еще посмотреть: а вот в этом месте, вот в этих обстоятельствах, в этих отношениях, для меня, имеющего такую силу, такую веру — как оно, действует или не действует, так надо поступать или иначе, исполнять эту заповедь или обязанность или отложить?

Или, допустим, человек идет посещать больных, заключенных или еще кого. Если при этом разрушается его душа, его молитва, благодать теряется, он вместо возрастания духовного начинает деградировать — надо оставить посещение больных, детей, заключенных и прочее, изменить соотношение времени, которое посвящает человек другим и себе. Почему? Потому что, посещая больных и прочее, мы должны прежде всего заботиться о себе. Ясно, что это Богу угодно, но сначала надо посмотреть, не вредит ли это мне, моей душе.

Это такой аскетический, разумный христианский эгоизм. Конечно, условно, «эгоизм» в кавычках. Потому что гуманисты говорят: «Ой, христиане себя жалеют, это у них только себя бы спасать, нет чтобы заботиться о благе человечества, пролетариата, нищих или еще кого-нибудь, угнетенных масс, обездоленных. А вот они о спасении своем заботятся и думают». А святые отцы говорят, что сначала спасти надо свою душу. Как прп. Серафим Саровский говорит: «Приобрети мирный дух сначала, и тысячи вокруг тебя спасутся». То есть ты мир сначала приобрети, не сразу раздавай то, чего ты не имеешь, а ты мир приобрети, а потом уже будешь раздавать и освящать. То есть освящение человека начинается откуда? Царство Божие где? «Внутрь нас есть». Сначала надо освятить сердце — вот центр, вот самая основная ценность, вот куда сокровища будем складывать, вот чем нельзя никогда пренебречь, пожертвовать и т. д.

И постепенно из горницы мы эту пыль, грязь выгоняем в прихожую, потом на улицу, потом на двор, потом за город, потом за пределы Солнечной системы, Вселенной и вечной жизни. Точно так же в аскетике — начинать надо с себя, с сердца. Не бросаться спасать сразу других, вопреки себе, разрушая себя, свою душу, губя себя и прочее. Действовать благоразумно: если мы не приобретем сами, тогда что раздать сможем? Сначала ты заработай сто рублей, а потом ходи, нищим раздавай. А то ничего нет — ну что ж, снимешь последнее, останешься в одних трусах. Ну и что? Все посмеются над тобой, скажут: «Что это ты стоишь такой, полунагой-то?» — «Я раздал все, что мог, больше ничего у меня нет». Ну так ты собери сначала, потрудись, помолись и прочее, Господь, может, тебя оденет и Сам. Может, тебе не надо будет в магазин идти, одежду там покупать. И Господь тебя прокормит, Господь говорит: «Заботьтесь прежде всего о Царстве Небесном, а все остальное приложится», еда и одежда. Но если ты стал заботиться об одежде другого, не позаботившись о Царстве Божием внутри себя самого, тем самым ты извращаешь заповедь. Сказано: «Заботьтесь прежде всего о Царстве Небесном». А оно внутри нас есть. Тем самым о ком надо заботиться, и о чем? О себе, о своем Царстве Небесном. И тогда приложится тебе одежда, и так приложится, что можно и другим раздать будет. И тогда от избытка ты сможешь подать милостыню. Христианин всегда подает от избытка. Мирянин отдает от избытка, отдает избыток — будет ли это избыток благодати, времени, внимания, веры, любви, денег, одежды, книг, ну, не знаю, чего еще. От избытка. Это будет рассматриваться не как скупость, а как благоразумие, и мудрость, и рассудительность. Мы сейчас говорим о мирянах, о монахах потом поговорим…

Представьте себе банкира, который имеет какой-то капитал, и с него проценты, которые возникают в результате оборота капитала, он раздает нищим — на Церковь, на нищих и прочее. Тогда к нему приходят и говорят: послушай, ты что такой скупой? Люди нуждаются, Церковь, нищие, прочее. Ты вот что сделай, ты возьми, не только проценты — ты весь капитал раздай! И если этот банкир раздаст, то он покажет свое неразумие или то, что он перешел в другой разряд, а какой разряд — сейчас мы скажем. В другой разряд отношений с людьми, с Богом и с самим собой. В миру находясь, мы находимся в разряде банкира. А если мы желаем стать монахами, или стать совершенными… Как Господь сказал юноше: «Если хочешь стать совершенным, — что у нас практикуют монахи, — то продай имение свое и раздай нищим, возьми крест свой и следуй за Мной, и будешь иметь сокровище на небесах». Так действовала евангельская вдовица — по образу совершенства, а не спасения. Она подала не от избытка, а все свое дневное пропитание, все отдала. С юноши потребовали не чтобы он проценты с имения раздавал, как мирянин, а чтобы, если он хочет получить совершенство, он раздал все — так, как это сделали апостолы.

К этому необходимо прибавить еще две заповеди. Это заповедь об оскоплении себя ради Евангелия и Христа, то есть о целомудрии, потому что если ты ничего не имеешь, то уже ни о каком замужестве или женитьбе быть речи не может, никакой ты уже не жених и не невеста, а только Христов. А если хочешь замуж выходить или жениться, вести хозяйство и прочее, то уж ни о какой раздаче полностью имения быть речи не может. И также не может быть обета целомудрия, безбрачия. Но также и обета послушания. Потому что жена должна слушаться мужа, муж должен слушать свое начальство, и прочее, и прочее, и если он своего духовника имеет, то спрашивает только о самых важных вопросах. Однако полного отсечения воли в миру достичь невозможно, это и не требуется, об этом и думать не следует. Это может быть только как искушение, в виде неразумного, неуместного подражания святым и ревности не по разуму.

Вот таким образом различаются эти два рода жизни: спасение и совершенство. То есть первый род приобретает спасение: «Что сотворю, да живот вечный наследую?» — юноша спрашивает. А Господь ему говорит: «Если хочешь быть совершен, раздай имение твое», и т. д. Вот еще две заповеди, два момента, которые необходимо исполнить тем, кто входит уже в другую структуру сознания и на другую степень христианской жизни, а именно старается достичь совершенства, получить не просто спасение, но дары духовные, дары благодати — особые, те, которые получают только монашествующие. Что возможно только в тепличных условиях, в оранжерейных, потому что только в оранжереях растут такие особые, особо красивые цветы. А уже полевые цветы — они не имеют той красоты, но зато более распространены. Это миряне, а монахи — это оранжерейные цветы, их там в оранжереях выращивают, хранят. Особые законы, особые правила, особый дух — нам не понять, живущим в миру.

На этом мы заканчиваем разговор о нравственности, и начинается разговор об аскетике. Хотя прямого разделения нет между нравственностью и аскетикой. Не просто аскетика, как на фундаменте, держится на нравственности, но вообще там особого различия в определенных местах и нет, потому что все те заповеди, которые исполняются по отношению к людям в аскетике — они все относятся не только к аскетике, но и к нравственности, ибо ближний наш, любовь к ближнему относится к этой душевной области, к области души и переживаний, то есть к области нравственности, морали, этики. И это — основа для аскетики.

Свт. Игнатий (Брянчанинов) в «Приношении современному монашеству», а также в предисловии к «Аскетическим опытам» говорит о том, что эти писания полезны не только аскетам и монахам, но всем христианам, которые желают жить благочестно и совершать этот подвиг внутренней борьбы, подвиг самовоззрения и очищения внутренности скляницы, то есть сердца, ума и воли, с большей тонкостью, чем совершается в обиходе. Для людей, которые имеют такую нагрузку, как семья, работа, множество разных забот — свт. Игнатий предполагает, что и им это будет полезно. Во-первых, человек будет точнее знать, что такое человек, знать о борьбе, тяжелее будет поддаваться на искушения, внимательнее будет, и легче будет каяться, тяжелее впадать в уныние и раздражительность.

Основным понятием, с которого начинается, собственно говоря, аскетика, является покаяние. Это первое слово, которое услышало человечество ветхозаветное из уст Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа: «Покайтесь, приблизилось бо Царствие Небесное. Покайтесь и веруйте в Евангелие». Покаяние — это всеобъемлющая и всепроникающая добродетель, и качество, и делание. Святые отцы утверждают, что духовная жизнь начинается с покаяния, покаяние является серединой духовной жизни, и концом духовной жизни является покаяние. «Покаяние», «метанойя» — означает в переводе «изменение ума» или «обращение ума». Когда говорится: «Если не обратитесь», — опять же, здесь о покаянии говорится, то есть если не изменитесь, не переменитесь. А поскольку первым изменяется ум, получая слово истины, то здесь говорится об изменении ума. Потом, после изменения ума, то есть принятия правильного понятия, понимания и извержения неправильного, разрушения, обольщения — обольстительного, прелестного понятия или понимания, — затем начинает освящаться сфера чувств, сфера воли, и весь состав человеческий, и вся структура человеческой личности.

Итак, первое — изменение ума. Изменение ума начинается прежде всего с правильного понимания, то есть покаяние — это еще правильное понимание, то есть извержение, отвержение неправильного понимания, то есть ложного, того, которое внедрено в наше сознание падшими ангелами, инициировано нашим падшим естеством и падшим миром, космосом. Покаяние начинается с того, что человек обращается или изменяется в отношении к Богу. Или лучше даже сказать — с обращения к человеку, даже не к самому себе, а к человеку. Первое, что человек принимает, понимает, осознает, ощущает и слышит — это то, что он, человек — существо падшее. То есть первое слово, которое человек принимает — о грехопадении всего человеческого рода. То есть покаяние начинается с правильного понимания того, что такое человек вообще, с правильной антропологии. Затем, в этой же системе антропологии, человек узнает о том, что человек — не только существо падшее, в котором разрушена целостность его личности, ум отделен от сердца, чувство от воли, и внутри происходит борьба между желаемым и должным, между тем, что желает душа, и тем, что желает тело, плоть наша падшая, но что и сама вселенная — она падшая, и что мы все нуждаемся в Спасителе.

Следующая точка антропологии — это второе древо после древа грехопадения, древа познания добра и зла, это древо Креста, и тут мы узнаем о человеческом достоинстве. Не только об унижении, не только о глубине падшести, падения человека, но и о высоте его. Иоанн Дамаскин так говорит: «Посреди ничтожества и величества меня соделал». То есть человек есть две точки: точка ничтожества и точка величества. Точка ничтожества, которая приближает его вплотную к небытию — это грехопадение. А другая точка, величества — это Христос, вошедший в недра Святой Троицы, где это человеческое естество не просто касается — оно пронизано Божеством и находится в недрах Святой Троицы…

---

[1] А. Гармаев. Этапы нравственного развития ребенка.