Сопрано — Николай Мельников

Сопрано — Николай Мельников

(7 голосов4.4 из 5)

Сопрано (итал. soprano) – высо­кий жен­ский голос.

… Я понял, как она поет! Этот ее кра­си­вый необык­но­вен­ный тембр стал еще ярче, ощу­ти­мее… Вот он смысл Пра­во­сла­вия – кра­си­вый, сво­бод­ный раз­го­вор чистой души с Богом, стрем­ле­ние к веч­ному, маня­щему любо­вью и покоем… Именно этот голос, это зву­ча­ние так захва­ты­вает душу, отчего и появ­ля­ются слезы…

В. Лыков

Сла­вяне – одна из круп­ней­ших в Европе групп, род­ствен­ных по языку и культуре…
Сербы – южные сла­вяне, состав­ля­ю­щие основ­ное насе­ле­ние Сербии…

С. И. Оже­гов. Сло­варь рус­ского языка

Часть I

Глава 1

Вчера я похо­ро­нил бабку. Мою род­ную бабушку – Феклу Фоми­ничну Лыкову. Больше никого из род­ных у меня на свете не оста­лось. Похо­ро­нили по-дере­вен­ски тихо, достойно; на помин­ках вспом­нили всю ее труд­ную жизнь, ее доб­рое сердце и отме­тили мир­ную кончину.

Когда все разо­шлись, тетка Клава, соседка, помогла мне при­браться в доме, пере­мыла посуду, поси­дела еще, повзды­хала пол­ча­сика и ушла. Я остался в тихом доме совер­шенно один. Слезы текли и текли у меня из глаз, и сколько так про­шло вре­мени – не знаю. За окном было совер­шенно темно, и я, кра­ду­чись, словно не в своем доме, добрался до кро­вати и лег, не раз­де­ва­ясь. С откры­тыми гла­зами лежал и пытался понять, что же про­изо­шло и как мне теперь жить дальше.

Я рос с бабуш­кой с четы­рех лет, она мне была и мате­рью, и отцом, и дру­гом, и нянь­кой всю мою жизнь. Мои роди­тели погибли, и я лишь смутно помню их живые лица, слова, воз­раст – только остав­ши­еся фото­гра­фии навсе­гда сохра­нят для меня облики моей матери и моего отца. Бабушка рас­ска­зы­вала, что они были счаст­ли­вой парой и безумно любили друг друга, так что и дня не могли про­жить в оди­ночку. Бывает такое на свете – и умерли в один день и в один час, как в сказ­ках рас­ска­зы­вают. Сбил их гру­зо­вик – и оба насмерть. Как шли по обо­чине, дер­жась за руки, так и под­ко­си­лись вме­сте. Бабушка на клад­бище теперь рядом с ними лежит – три могилки под­ряд под густой-густой сире­нью. Три моих род­ных чело­века, кото­рых я больше не увижу и не услышу никогда…

С малых лет своих я при­вык тру­диться. Вме­сте с бабуш­кой все­гда что-то сажали, пололи, копали – она нико­гда не сидела сложа руки. Уже в четыре утра гре­мела чугун­ками, рас­тап­ли­вала печь, выго­няла в поле корову. За мной смот­рела – чтобы сыт был, обут, одет. Слож­нее ей при­шлось, когда я пошел в школу. Сама-то она окон­чила всего два класса, и вот когда мне не хва­тало на учебу тер­пе­ния или я про­сто чего-то не мог понять, она чуть не плакала:

– Славка, дурень, учись по-хоро­шему. Не доводи меня, я сей­час веревку возьму или заплачу. Я ж тут ничего не понимаю.

Я ста­рался. Я ее очень любил и не хотел рас­стра­и­вать. Хотя, конечно, за дет­ские шало­сти и верев­кой по зад­нему месту попа­дало, и кра­пива часто гуляла по моим голым ногам. Нико­гда я на нее не обижался.

По вече­рам, перед сном, она вста­вала на колени перед ико­нами с зажжен­ной лам­па­дой и совер­шала вечер­нее пра­вило, потом зале­зала на печку и читала молитву надо мной, кре­стила, потом могла долго-долго рас­ска­зы­вать о своей тяже­лой жизни, так что я ино­гда засы­пал, не дождав­шись конца рас­сказа. Спал я тогда на пола­тях, возле печки, и тихий голос ее зву­чал мне сверху, как бы покры­вая меня и убаюкивая.

Теперь не зву­чит ничей голос. Слезы посте­пенно пере­стали течь по щекам, и я стал пони­мать, что начи­на­ется моя совсем само­сто­я­тель­ная жизнь, и хорошо бы начать ее с пра­виль­ных поступков.

Школу я закон­чил, только успел полу­чить атте­стат. Армия мне не гро­зила – в дет­стве когда-то упал с лошади, повре­дил ногу, и теперь едва-едва заметно при­хра­мы­вал, если очень при­смат­ри­ваться. Тот слу­чай в дет­стве заста­вил бабушку ограж­дать меня от вся­че­ских ребя­чьих игр и раз­вле­че­ний – боя­лась, еще не дай Бог со мной чего слу­чится такого же недоб­рого. Из-за этого я мало носился со сверст­ни­ками по деревне, больше сидел дома в сво­бод­ное время и читал. Я пере­чи­тал всю школь­ную биб­лио­теку, нахо­дил книги у зна­ко­мых и одно­класс­ни­ков. Не могу ска­зать, что огра­ни­че­ния бабушки огор­чали меня, мое оди­но­че­ство начи­нало нра­виться мне, и со вре­ме­нем я вдруг неожи­данно для себя осо­знал, что начи­наю учиться думать…

Стало све­тать. Скоро деревня ожи­вет: зазве­нят ведра, заскри­пят калитки, где-то загу­дит трак­тор, и мно­го­го­ло­сое коро­вье стадо про­шле­пает в поле под удары пас­ту­шьего кнута. Начи­на­ется новый день.

Кроме чте­ния книг, моей стра­стью было рисо­ва­ние. Заня­тий в школе явно не хва­тало, и я рисо­вал дома. Пере­про­бо­вал все: аква­рель, гуашь, масло, делал каран­даш­ные рисунки. Если в руки попа­дала книга о каком-то худож­нике или о живо­писи вообще, я забы­вал обо всем на свете, и уже это я был Брюл­лов или Леви­тан, это уже я голо­дал, непо­ня­тый и непри­знан­ный, я резал хол­сты и созда­вал шедевры для Тре­тья­ковки, на мои выставки выстра­и­ва­лась оче­редь народа…

Дома у меня ско­пи­лась при­лич­ная кол­лек­ция работ, а рисо­вал я все, что видел вокруг себя: стадо на лугу, бабушку с кор­зи­ной, соседку у колодца, лоша­дей, ноч­ное, нашу зиму, ката­ния на сан­ках, вос­ходы и закаты над дерев­ней, порт­реты баб и мужиков.

Сей­час лежу и жду, как про­зву­чат лег­кие шажки по поло­ви­цам и род­ной голос позо­вет: “Славко, вста­вай, милай!” Ни шагов, ни голоса. Ничего. И такая тоска, такое бес­си­лие душев­ное, что слезы опять текут и текут, и не хочется их оста­нав­ли­вать, хочется сжаться в комок, в малень­кую точку, в пес­чинку и рас­тво­риться где-нибудь. Нельзя, Славко. Вста­вай. Ты – Лыков, тебе надо вста­вать, ты теперь один, но ты – мужчина!

Глава 2

После соро­ко­вого дня со смерти бабушки я стал соби­раться в Москву. Решил это само­сто­я­тельно, да и кто бы стал меня отго­ва­ри­вать? Деревня жила своей жиз­нью, мой отъ­езд мог стать только недол­гой, хоть и новой темой для раз­го­во­ров. Я про­дал нашу корову Ночку. И жалко было ее до слез, но что мне с ней оста­ва­лось делать? Деньги от про­дажи были нема­лень­кие, и я был спо­коен, что на пер­вое время в Москве хва­тит. Больше я ничего не тро­нул, только попро­сил все ту же соседку Клаву при­смат­ри­вать за домом, ино­гда про­тап­ли­вать печь. Оста­вил ей ключи, попро­щался, при­сел на дорожку, потом взял в руку свой фанер­ный чемо­дан с вещами и пошел, бла­го­сло­вясь, шесть кило­мет­ров пеш­ком до стан­ции. Основ­ную тяжесть чемо­дана состав­ляли мои рисунки. Я очень хотел учиться. Я не знал, пра­вильно ли я посту­пил, оста­вив дом, но меня манила мечта, неис­тре­би­мое жела­ние стать худож­ни­ком, про­сла­вить род Лыко­вых. Всю свою жизнь я рос на земле, дышал ее запа­хом, но меня дур­ма­нил запах краски, сво­дила с ума сама мысль о том, что рисо­ва­нию можно посвя­тить всю свою жизнь. Я также не знал, сколько таких вот, как я, с фанер­ными чемо­да­нами, про­би­ра­лись к Москве, и у каж­дого тоже была своя мечта, но я знал свой упря­мый харак­тер, я верил в свои силы и в Волю Божию, в кото­рую научила меня верить с малых лет моя бабушка.

Стр. 1 из 32 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки