- Дождь в декабре (заметы сердца в историю души)
- I. Византийское время
- II. Никольский погост
- 1. Селение жизни (опыт становления)
- 2. Раб Божий
- 3. Не ангел же...
2. Раб Божий
…это — я, Господи… стать бы и мне — рабом Божьим. Прелюбодейный и лукавый — зачем такой раб. Как искренним стать, быть рабом Божьим? И страшно. Прижился я уже в своей нише.
…рабом. Чехов, Антон Павлович, правильно писал, почти правильно — выдавливать из себя раба. Но он не объяснил ничего. Говорил о земном рабе, рабе миру земному, страстям земным жизненным, вот этого раба из себя выдавливать надо. Но начни выдавливать, а на опустевшее место еще семь злейших рабов придут, поселятся, и будет второе хуже первого. Не выдавливать надо. Надо — приобретать. Приобретать в себе раба Божьего. Тогда, чем больше в тебе раба Божьего, тем меньше в тебе раба земного, и пустоты — нет.
…вот именно поэтому я только хотел бы назвать себя рабом Божьим, но права не имею, очень мало во мне Божьего раба, а земного много.
…О род лукавый и прелюбодейный, доколе буду пребывать с вами. Это Господь моему роду сказал, роду человеческому. И я один из этого рода, аз есмь — прелюбодейный и лукавый. Прелюбодейный — что было то было, и спорить не с чем. А вот — лукавый? Я себя в принципе всегда, очень долго, почти всю земную жизнь, которая до православия была, «честным человеком» считал. Гордился — именно, гордился — честь, типа, есть у меня. На самом деле это тип чести был внешний, для людей, перед своим родом я вид делал. Глаза — очи сердца — прозревали трудно и не сами собой прозревали, Новым Заветом, Евангелием. «Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому, и сказал ему: пойди, умойся в купальне Силоам, что значит: посланный. Он пошел и умылся, и пришел зрячим. Тут соседи и видевшие прежде, что он был слеп, говорили: не тот ли это, который сидел и просил милостыни? Иные говорили: это он, а иные: похож на него. Он же говорил: это я. Тогда спрашивали у него: как открылись у тебя глаза? Он сказал в ответ: Человек, называемый Иисус, сделал брение, помазал глаза мои и сказал мне: пойди на купальню Силоам и умойся. Я пошел, умылся и прозрел. Тогда сказали ему: где Он? Он отвечал: не знаю».
Вот и я не знаю: где Он.
Но я знаю, Кто открыл мне глаза.
Оттуда, трудно, лет десять-пятнадцать, стало проступать в сердце настоящее предметов, и видел людей, ходящих как деревья, но самое удивительное — потихоньку начинал видеть себя не того, каким хотел казаться пред своим родом, но того, какого сам в себе создавал вопреки замысла Божия о мне. Горькое это было знакомство.
Старцы в моей жизни — это отдельная история, может, и расскажу когда-нибудь. Но однажды не было пути, а потом был путь. И стал я в зыбком зеленом девственно-колком хвойном мареве на границе трех среднерусских областей. Затерянный в соснах храм, церквушка среднерусская в честь святителя Николая Чудотворца. Понизу вплотную к храму, как дети малые к Отцу, стеснились кресты — кряжи, «ежи» обороны Христовой, — кладбище. Близко. В снегу под солнцем — ярком, взволнованном от разгулявшегося по полевому русскому простору Света и замершем сугробами — гробами, горбами чистыми, паче снега. Избушка бревенчатая, крестьянская, деревенская, без деревни, одна — сиротинушка. Чья из трех областей? Божия. Близ при дверях, в сени ведущих, серых дощатых, богатырь это значит от Бога богат. Огромный — белому грому, замолчавшему во глубинах России, подобный — сугроб; гроб, в черном облачении, но облачен — от облако, не от туча, а то был бы тучен, но не был. Старец. На низенькой лавочке сидел. Ручеек рода человеческого предстал пред ним по свежему искреннему в Свете снегу, по человеческой капле капал — пал на колени, и новая капля за каплей. Лей слово за словом — слышат тебя и слушают. Спросил и я, сил произнесения слова едва хватало на голос.
— Отче, о пути человека к Богу, о Православии русского человека к Богу имею дерзновение рассказать, о себе как о пути к Богу, рассказ записать на бумаге, можно, возможно мне?
— Пиши. Коротко только пиши. Кратко. Скоро и это некогда будет читать. Скоро.
Среди трех областей России. Накануне тысячелетия, третьего от Рождества Христова. Накануне. Канун — это глыба, подножье Креста, место лобное для свечей за упокой, поминовение; Храм и кресты к нему — кладбище, место лобное — канун Земли, куба земного. Февраль. Преддверие марта сороковой весны моего бытия. Так было.
Кратко. Поэтому нет времени на сочинение фамилий и биографий героев, на фабулу и сюжет, на катарсис. Пиши — что видел, такой совет дает Бунин, Иван Алексеевич. Прием — в отсутствии приема. Бытие — жизнь земная художественно организовано, так как создано Творцом. Задача литератора в меру своего зрения увидеть, в меру своих сил таланта отразить замысел Творца. Не надо ничего выдумывать. — Времени нет. Скоро и это некогда будет читать. Скоро.
Поэтому «я» моих записей — это не лично я, не автор. Я, автор, первейший из грешников. А всю мерзость греха, даже на исповеди, одному только Богу, выговорить не можешь. Если даже на исповеди — ложь, то на бумаге, откуда правда возьмется? Всяк человек — ложь. Про всяк не знаю, а я, автор, точно ложь. Поэтому «я» моих записей и «он» моих записей — это «я» и «он» — рода человеческого. Все ли мы как песка песчинки? Разные — все. Нет — в существе своем все мы одинаковые — род человеческий, прелюбодейный и лукавый, доколе Он будет пребывать с нами? Это зависит от нас, от каждого из нас, от каждой песчинки. Он никогда не оставит нас. Ничто не может отлучить нас от Любви Божьей. Ничто и никто. Только мы сами вправе отлучать себя от Него, свободным выбором собственной воли. И — отлучаем. Отлучаемся «на минутку», на час, на жизнь — отлучаемся Жизни. Смертью умрешь. А мы умудряемся проживать смертью. Мы думаем, наше «я», личность, тем ярче, чем больше мы исказим в себе Образ Божий. А на самом деле, чем больше мы Его восстановим в себе, себя восстановим Ему, тем ярче, индивидуальнее, личностнее будет наше человеческое «я». Встанем пред иконами православных святых. В святых четче, чем в обычных людях, Образ Божий, в них больше Бога. Вот преподобный Серафим Саровский, а вот преподобный Сергий Радонежский, вот святитель Николай архиепископ Мир Ликийских, а вот святитель Спиридон Тримифутский. И никогда один образ за другой не примешь. Личностное четче — не в удалении от Бога, а в приближении к Нему. Такова Божья Любовь к роду человеческому, к человеку, что Он каждому творению Своему, вместе с вдухновением Жизни, дает и дар, талант жизни, каждому творению свой — это и есть твой неповторимый облик, прояви только его в себе и станешь ни на кого не похож, на себя только одного-единственного, такого, каким и Замыслил тебя Господь. Но именно этим и со всем человеческим родом объединишься — потому что каждого Замыслил Господь. (Чем больше в тебе Бога, тем ближе ты к замыслу Творца, тем больше в тебе и общего рода человеческого, а общее наше — Бог.) Чем больше человек открывает в себе Бога, тем явственней в человеке Божий Дар, талант, данный лично этому человеку, тем ярче личность. Но удивительно, именно в этом ярком индивидуальном четко обозначенном Замысле Творца ярче, понятнее и общечеловеческое — общее рода человеческого. А чем дальше человек от Бога, чем больше в человеке самости, труда — «быть не как все», тем безличнее человек, тем песчаннее, тем скучнее в потугах своих. Внешне такого человека очень много, а отведешь глаза от его мельтешения, попытаешься вспомнить — что это было? И пустота в памяти — пустота. А другой человек тих и слова не скажет, а светит и светит в душе годы и годы. Так и литература — в одной много всего, а отвел глаза и не вспомнишь о чем. А другая — спокойна, широка, на поверхности тиха, и такие течения в глубине, водовороты, омуты — и всегда новая русская проза такая…
Будь всем доволен
И вот майский дождь с утра. Средина мая. На самом деле начало мая — по старому стилю — начало.
Черемуха цветет. Вятка невестится. Лепечет белым. Улицы горбатятся. Возносят на горбах и сгущают в провалах зеленое вознесение зреющей листвы, свежей и нежной. И задохнулся бы взгляд зеленым лётом, да белая всклень цветенья переводит душу — передохнуть позволяет. Черемуха, яблоньки — дикие, а радуются миру светло и благообразно. Человек — спешит, в гуще домов и порядке дерев, вдоль и поперек хитросплетения улиц, вдруг — ног под собой не чует, а чует только дивную сладость цветения, и сам — как лепесток легок вдруг и ароматом радости взлелеян. Остановись, дыши. Нет, дальше бежать надо. Беги. Останутся пока еще город — пусть Вятка какая-нибудь — черемуха, белый лепет. Но и это ненадолго.
Цвет черемухи и никаких тебе холодов. И ливень, дождь, вернее, дождишко, усердием легкость свою восполняет, и потащит разливными по обочинам дорог ручьями крохотное, белое, лепестковое, беззащитное, бессильное в потоке ребристом, не жалкое — жалостное, люби и жалей. Нет, дальше бежать надо.
Начало мая. И в продолжение ливня ночного дождь сплошной утренний пасмурный. Все время перед этим жара была настоящая летняя до рукавов коротких, до третьей, да и та, как честное женское слово, от себя самой устала пуговки блузок распахнутых. Такая жара для Вятки явление исключительное даже летом. Неделю стояла жара. Состояние переезда с квартиры на квартиру. Вещи в одном месте, а сам в другом. Неделю маялся — в ботинках глухих, в рубашках с длинным рукавом, еще и кофту шерстяную с собой постоянно таскал, оставлю, мол, точно — похолодает сразу. Приехал к вещам. Рубашки взял с коротким рукавом. Подумал. Взял одну и с длинным. Ботинки летние сменил на сандалии. Здесь не думал даже. Но мелькнуло — в начале апреля также все ходил в фуражке, а жарко было. Взял да и оставил фуражку там, где вещи все. Ночевал от вещей отдельно. Утром — естественно — снег пошел. Причем он, фуражку оставляя, именно так и подумал: оставлю — будет снег. Был. С ботинками — думал про дождь. Вот и — дождь. Еще на работу опаздывал. Правило не успевал вычитать. Но читал, и торопился, и раздражался. И дождь. Дождь и сандалии. И улыбку вызывали, и раздражение. И, вроде, не к месту совсем — быстрей же все надо, сказал себе: надо понять, что происходит. Всю жизнь происходит, а понять и не пытался. Даже не пытался.
Фуражка, ботинки — неважно, каждый человек, песчинка каждая, с такими явлениями сталкивался, их еще «закон подлости» называют. И что на самом деле — есть этот закон? Быть того не может. Представить, что мир подстраивается под меня? И не просто подстраивается, а выстраивается таким образом — чтобы назло мне было? Весь мир, вселенная вся ждет удобного случая, чтобы мне напакостить? Вот, переобулся я в сандалии — дождь. Хорошо. Плохо, вернее — но это мне плохо. А населению Вятки за что ливень? Сотни тысяч людей, сотни тысяч желаний и намерений. Вся Вятка переобулась? — Глупо. Нет. Мир под меня лично — меняться не может. Потому что если под меня может, то и под каждого. И что будет — это не хаос даже будет. Неизвестно что. Хаос — это неразбериха, пусть — броуновское движение — внутри объекта. Но сам объект должен сохранять внешнее, хотя бы — контур. Когда контур начнет отвечать хаосу системы — это конец. Это не только с миром, это и с человеком также точно происходит. Дождь, сандалии. Но мир, вот он — дождь идет, троллейбусы — отвратительно — не дождаться, — но — ходят, часы идут, на работу опаздываю. То есть не конец еще. Значит, эти штуки со мной только происходят, во мне, вернее, внутри меня. Сам я, и никто иной, распорядитель своего собственного бала. Но если я знал, пусть не знал, пусть предполагал только, — что дождь будет, то зачем же я ботинки оставил? Это можно было себе назло так сделать. Но я этого сознательно не делал — вот так именно — назло. Но именно это я и сделал? Значит, во мне или всегда рядом со мной, помимо меня осознанного, еще кто-то есть, неосознанный? Он и про дождь знал, и ботинки подтолкнул оставить? И смеялся потом, нет, когда я ботинки оставил, он не смеялся — я бы услышал. А вот когда дождь и сандалии — вот тогда он смеялся, а я раздражался. Но, справедливости ради, — было у меня осознание того, что ботинки мне нужны будут. Почему же я этому осознанию не поверил? Сделал так, как сделал, получилось — себе назло. По крайне мере, одно точно — возможность и даже — свобода выбора — у меня была. Мог и переобуться, и ботинки с собой взять. Но — не взял.
Как же этот псевдозакон работает? Работает — вопроса нет — каждый убеждался. Как работает? Предчувствие дождя, снега, жары, холода и одежда — «наоборот», или не одежда, а, например, зонт возьмешь — дождя точно не будет, и таскай его, бесполезный, весь день. Правильно, это все внутри меня происходит: с одной стороны — предупреждение; с другой стороны — выбор назло — на мелкое, но зло — себе.
Пример — посложнее. Вроде как хлеб с маслом — маслом вниз всегда падает? Всегда? Было — меня самого жизнь однажды настолько задавила, не то что света белого, просвета не было. Невмоготу. И, на самом пределе сил, утром, кофе горячий пью и приготовился откусить — о, первый откус! — хлеб с маслом, естественно, и с сыром. Естественно, потому что день не строгий — ни «лобзания среда», ни «пропятия пяток» — поста в этот день не было. Хлеб — прыг из руки. И — но! — маслом и сыром кверху. Чувства мои? Восхищен был: настолько я жизнью задавлен, что даже уже каплю к этому прибавить нельзя. Даже хлеб с маслом стал падать — по благодати, а не «по подлости».
По благодати. Вот и ключ, вот и ответ. По Благодати.
Падение хлеба с маслом и результат этого падения маслом вверх, маслом вниз — в любом случае вне моей воли, даже — вне моего участия. Значит, мир — хаос мира отвечает мне? Именно мне конкретному, видит меня и заботится обо мне? Но тогда — это не хаос, а — порядок, которого я не понимаю, который в силу непонимания моего кажется мне хаосом, случайным движением? Не внутренним же своим расположением я хлеб с маслом роняю? Роняю — я, но кто хлеб подхватывает и потом — либо шлепает вниз маслом, либо бережно выкладывает маслом вверх? И вот — всегда — маслом вниз. Это закон подлости? Но — не всегда. Но иногда — почему? — маслом вверх. Второе — это не закон. Что это? Случайность? Но почему вовремя так?
Здесь очень важно, если ты принимаешь мир — внутри себя принимаешь, все-таки ты сам распорядитель своего собственного бала, — как набор случайностей, — мир и будет для тебя набором случайностей. И тогда — пуганая ворона куста боится. И тогда мир — это средоточие кустов, юдоль страха.
Случайность? Вот это? Забота эта, буквально забота отеческая, материнская, родительская? Забота о тебе настолько, внимание к тебе настолько, что даже хлеб с маслом, выпавший из твоих рук, не огорчит тебя падением маслом вниз? Не огорчит, если ты это последнее огорчение, последнюю каплю, понести не сможешь. Значит, Кто-то знает об этом, знает о тебе больше, чем ты сам знаешь, заботится о тебе — больше, чем ты сам это умеешь и можешь. Заботится — и благодатью отменяет закон. И — или это все — случайно?
Благо дается человеку. Не по делам, не по заслугам. Почему? По Любви. И самое главное благо — возможность жить. Каждый раз — когда соприкасаешься с бедой, трагедией, видишь мельчайшее сцепление совершенно незначительных — каждая по отдельности — случайностей. Одна бы случайность не случилась или случилась бы на секунду позже, и весь механизм трагедии рассыпался бы, или — прочен, если — провернулся бы вхолостую. Механизм, а — было: мусор событийный, груда запчастей и Кто встряхнул раз-другой, и мельчайшими сцеплениями постепенно сложилось в механизм, затикало, а встряхни еще раз — и снова мусор, груда, хаос, жизнь. Но это мы видим со стороны, когда трагедия у нас на глазах. А холостой ход механизма смерти в собственной жизни не замечаем. А он — механизм смерти — ежесекундно молотит на холостом ходу в нашей жизни и кроха какая-нибудь, заусенка совпадет с заусенкой ко времени и к месту и — сработает, произойдет зацепление. Но не происходит. А мы не думаем об этом и не замечаем. Волос не падает с головы человека без воли Божией. Знаем. И не воспринимаем. Не задумываемся. Волос не падает. И жизнь твоя, и твоих близких, и каждого человека на этом волоске и держится. А бритвенной остроты ножницы смерти щелкают ежесекундно, мнут и твой волосок — но нет Божией Воли — и вхолостую. До тех пор — пока. И вот это самое главное в своей жизни — человек взял и отказался — и понимать, и замечать. С одной стороны задумываться — нельзя. Шагнуть — не сможешь, как сороконожка — какой, вроде, ногой? Задумываться нельзя, а понимать — надо. Это понимание — есть страх Божий. Начало Божьего страха. Пойми и — бойся Бога. Бога бояться не стыдно. Это не трусость, это высшая мудрость из возможных на земле человеку. Бога бояться — никого не бояться. Действительно, — кого еще? — если только Он волоску жизни твоей Хозяин. Кусты — вот они, юдоль страха земного — вот она. Но ты ведь не ворона, ты — человек. Думай. Божьему страху учись, тогда земному страху места — и смысла — в тебе не будет.
И это — жизнь твоя. А хлеб с маслом, неужели и хлеб с маслом? Ужели. В том случае, когда это маслом вниз, может стать для тебя последней «случайностью» — заусенкой, которой механизм смерти в зацепление войдет. Тогда и падает — маслом вверх — по благодати.
И я это видел, своими глазами видел, раз и — маслом вверх, восхитился я. Поделился я своим восхищением с другом. Она — да, да, она — какой, вроде, из женщины друг? По закону. А по благодати был я в жизни счастлив, знал несколько таких исключений. Это при всем горячем и горячечном стремлении к женскому во дни юности и старше. Но были некоторые — избранные? званные? — Богом данные — о них даже мыслей ни таких, ни сяких не возникало, а женщины красивые были, — но большее открыли они — сердца были у них сердечные, и друзья из них были дружнейшие. Может, и примешивалось что-то телесное к этому, но такое — райское, — как до падения, в Божьем неведении различия естества. Зато предавали почему-то всегда — обычно, то есть — затейливо, по-бабьи, с лобзанием, с мечами и кольями, с разбрасыванием сребреников, с капризом. Женщина — друг, тоже в своем роде, для других, кроме тебя, друга, — хлеб с маслом и с сыром, аппетитный и желанный — о, первый откус! — но рука не поднимается, и мысли не опускаются. И не потому что — день строгий, а потому что — потому. Не хлебом единым. Так бы и жить. По благодати. Но всегда есть — свобода выбора. Вот закон, вот благодать. Предательство восстанавливает естественный — для человека — смертный, как грехопадение, — ход вещей, порядок смертный, привычный — маслом вниз, — по закону. Это все — к слову.
Она, друг, подумала и отвечает — про хлеб маслом вверх: «Ты знаешь, а я вообще даже и уронить не могу».
Вот — оно, подумал. Вот где — Крест по силам каждому. У одного силы еще остаются — чтобы упасть и встать, или хлеб поднять, если маслом вверх упал. Поднять в изумлении счастливом и радостном. И отсюда — дальше жить и дольше, мол, ничего еще, терпимо. А упади маслом — вниз? Тут бы и завыл, может и жить бы не смог дальше. От этой капли последней. Но вот она и не падает, капля, вопреки всем законам физики и жизни, да — не жизни! а — смерти, подлости вопреки, — не падает. Почему? — По благодати.
Значит, хаос мира отвечает все-таки хаосу нашей жизни? Раз по благодати отвечает, то и по закону отвечать может? Отсюда и гороскопы все эти, и все эти знаки зодиака. Прямо один в один с каждой жизнью совпадают? На самом деле так же и совпадают — как то, чтобы в один и тот же день, ранним утром вся Вятка из ботинок в сандалии переобулась и в дождь пошла, ноги промачивать. Степень вероятности такая же. Но скажи, что не совпадает? Совпадает. Только что совпадает? И кто с кем в тебе совпадает?
Сам однажды это пережил. Гороскопы сознательно не принимал, хотя мельком поражался — точному совпадению порой. Но до вопроса еще не дожил, тем более — до ответа. Но не воспринимал их, не интересовался. И вот влезло же в ухо. Завтра овнов ждет любовное приключение. Усмехнулся только. Молод был и жил тогда строго. Не только женщин, вообще людей не видел никаких, бородищу отрастил — такую, что уже можно было расчесывать ее на две окладистых половины, и не общался ни с кем, и не предполагалось даже. Поэтому и усмехнулся — любовное приключение, и у всех овнов сразу — неплохо.
И завтра вечером вышел, на службу в храм пошел, на ходу подумал еще с усмешкой — приключение. А в утробе, если честно, ныло, ведь что-то, мол, не плохо бы любовное. Загрустил даже — вечер, служба, правило, и спать — не будет, значит, приключения. И голос за спиной. И приятель, сколько уж лет не виделись. И чего на улице говорить? Вон мы с девчонками в кафе сидим, зайди на минуту. Да некогда. Да на минуту, выпьем и пойдешь. Да не пью я сейчас. Да и мы не пьем, по глоточку-то. И вот до сих пор, если честно, не жалел он о том, что тогда случилось. Раскаивался искренне, а не жалел. Поэтому и читал всегда, после этого, с особым каким-то чувством молитву Божией Матери — не попускай, Пречистая, воли моей совершаться. Потому что дай только волю моей собственной воле — такого натворить может. А вечер тот с пятницы на понедельник не по гороскопу же сбылся, а понятно — как: механизм смерти, шестеренка к шестеренке — зацепление. Так вот и — падаем. И при этом была, и свобода выбора иди дальше в храм, не сворачивай, и никаких приключений. Свобода выбора. Для того ведь и услышал гороскоп чтобы настороже быть, и не понял, и возжелал утробно, не осознано, и — получил. И не по благодати получил, а как раз таки по закону этому, в меру собственной подлости.
Гороскопы никогда не воспринимал. Аза приметы долго держался. Мыслящее же существо человек — вот и мыслил, анализировал. Совпадает ведь. Заметил даже, что вот — вернулся, пути не будет. Так даже если только собрался вернуться, но опомнился и не вернулся. А день все равно не идет. Правильно. Потому что — ты сам, свободным выбором, закон этот вспомнил и по его, закона, закону стал действовать — не вернулся, то есть закону подчинился. Вот и получай — по закону, в меру, не законом, кстати, а твоей собственной подлостию, тебе отмеренной.
С тринадцатым числом еще интереснее. Я его в счастливое превратил. Именно так — я сам превратил. Важное дело в этот день получилось. Стал я важные дела к этому дню тянуть. И как посыпалось — удача за удачей, аж задыхаться начинаешь от жадности, а протрезвеешь четырнадцатым днем и — стыдно, словно воровал вчера, да еще и второпях воровал, жадно. И пошло — тринадцатое место досталось, значит, поездка как на крыльях будет. Разобраться — тринадцатого дня у нас в России вообще нет, двадцать шестой он, в него я, кстати, и родился.
По благодати тринадцатое число для меня счастливым стало? Да нет — по закону, по самому наиподлейшему закону. А по благодати — не числи ни дни, ни пространства — у Господа времени нет, нет расстояний.
Но это все и — не об этой глупости, распространенной среди рода человеческого, мол, думаешь о будущем плохо, — плохо и будет, так как и думаешь, а думаешь — хорошо, хорошо и будет. Как бы не так. Очень просто: умирать на бытовом уровне никто не думает и не мечтает даже об этом. Однако умирают все, и неизбежно, а многие еще и при жизни. Не ходи в православный храм, не исповедайся, не причащайся — и, думаешь, живой ты? — думай.
Хотя, вот это — бойтесь желаний, ибо они осуществляются. Это — работает. Осуществляются. И бояться — надо. Желание — это внешнее, а под желанием — что? — воля наша собственная, она и страшна, потому что — свободна, Дар такой каждому человеку от Бога. И лучше — не желать. Потому что мы желаем осуществления конкретного события в своей жизни, а всю свою жизнь в координатах, которой единственно и может произойти это событие не учитываем. А с исполнением этого события — такое сцеплено, что мы и не предполагаем. И — живешь спокойно. Вдруг, бабах, и вся твоя жизнь превращается в сущий ад. И ты вопишь — за что? Но если хватит силы и сможешь отстраниться и взглянуть на себя и на жизнь свою со стороны. Трезво взглянуть. Забыв о боли бытия своего. В существе — не в наносных случайных деталях, а именно в существе, в первопричине происходящего с тобой внезапно и «ни за что» — вдруг увидишь — именно этого и желал ты, именно об этом и мечтал ты страстно ночами бессонными, именно так и хотел. Не предполагал только — что в такой форме явится исполнение желания. А оно — явилось. И ты — хотел этого. Именно этого ты и хотел.
Как это может быть? Просто. На бытовом уровне многие бы хотели жить вечно, на земле жить. Жизнью этой своей. И вот приходит смерть земная. И умирает человек. Тут и убеждается — что смерти-то на самом деле — нет, а жизнь вечная есть. Но поскольку ты в земной своей жизни вечную жизнь в расчет не принимал, то сейчас — вечно, то есть придется тебе ответ — за земные свои грехи и поступки — держать. То есть — сбылось ведь, не умер. Но то, что это твое вечное бытие твоим вечным ответом станет за краткие псевдовеселия земные, — не предполагал.
И сны точно так же. Вот — сбываются. Хоть стой, хоть падай. Не в деталях. Но в смыслах, по существу сбываются. Которые сны запомнил, те и сбываются. Может, если бы все запоминал, все бы сбывались? Но есть путь другой. Проходил я это. Страшный видел сон — не кошмар, а реальность искажения жизни своей. И все шло к тому — что стал сон сбываться. Механизм зацепляться начал. Храм и Молитва. И так стал в храме, что прямо перед Иверской Иконой Божией Матери встал. Ей и молился. И клацнул только механизм смерти вхолостую. Но — клацанье это слышимо было явственно. И — холодком пахнуло в желудочек сердечный.
Так и смерть сама. Однажды почувствовал — все. Здесь край. И сон, кстати, был и все — шло к тому. Летел сам как хлеб с маслом — маслом вниз. Храм, исповедь. И что батюшка говорил, то и делал. Нелегко. Непросто. Жизнь поменял. Потому что та жизнь, что оставалась еще, к смерти вела, я это физически чувствовал. Шаг за шагом и вышел. И вот когда вышел, стоял в храме, и батюшка, проходя мимо после службы, приостановился, сказал просто, без нажима:
— Не колобродь больше, может, и поживешь еще маленько.
Вскинулся. О смерти с батюшкой не говорил. О жизни только говорили мы с батюшкой.
— Неужели было что-то? Я ведь прямо так и чувствовал. Поэтому и пришел тогда к Вам.
Молчал батюшка. Потом добавил. Повторил:
— Не колобродь.
Есть и гороскопы, и сны, и нечисть всякая, но это явления низкой природы, низшая ступень бытия, и законна она, сущностна для тебя только в меру твоего собственного расположения к ней и свободного выбора. А есть и другая мера — вера православная. Есть и ступень другая — высшая. Там — Любовь. Там — Благодать. Где это? В храме православном. Исповедь и причастие. Причащение Честных и Животворящих Христовых Тайн. Тела и Крови Христовых. Стоял однажды к исповеди, а передо мной в очереди одни бабушки. Платочки, кофточки, седина, морщинки. Вдруг голос священника, — батюшка молодой, строгий, серьезный — принимающего исповедников, громче стал, выше:
— Так все-таки Чего Причащаться будешь?
Голоса исповедницы слышно не было.
— Отойди, встань вот здесь, рядом, подумай.
И следующую исповедницу — так же рядом с первой поставил. Понял я, батюшка голос специально возвышает, чтобы стоящие к исповеди задумались, ответ приготовили. Очередь небольшая была. И вся очередь стала ошуюю батюшки-исповедника. Пора было и мне идти. Исповедался. И главный вопрос услышал — громко. И ответил тоже громко.
— Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа по немощи моей под видом вина и хлеба Причаститься дерзаю.
Бабушки после меня тоже под епитрахиль пошли.
И — что, так я один единственный из всех исповедников того дня знал о Причащении? Здесь — главный вопрос. Ответ: с точностью до наоборот. Я свое непонимание и проявил громким голосом. Почему же молчали бабушки? Христовы Тайны — это Страшные Тайны. И даже говорить Страшно. И только такой маловер, как я, мог отчеканить. И как я гордился собой. Гордился. А Господь допустил меня к Чаше.
Может ли быть Такое по закону? Никак. Никто из живых и живущих, никто не достоин Причастия Христовых Тайн. Но — Причащаемся. Как? По Любви. По Благодати.
Пишу я эти строки — все, как нынче говорят, в режиме реального времени — что это рассказ, не рассказ, достойно это русской литературы недостойно? Только Господь один и знает. А я надеюсь — что важно это все для населения современного. Пишу, сам думаю, — мыслящее же я существо, — полез я в сферу зыбкую, опасную даже. Как шарахнет меня с той, с темной стороны, козни, которой я и разбираю, вроде — куда лезу. С другой стороны — если наткнулся на это — так и говорить надо: делай, что должно. А страх есть. Но не Божий страх. — Позволено ли мне рукой водить — или это враг мной водит, и его же, врага, и боюсь я? Что делать? Врага бояться — в жизнь не ходить.
И вот что со мной происходит прямо меж вот этих самых строк.
Надо ехать в соседнюю область. Давно надо, а не получается. Ехать на машине. За рулем родной мне молодой человек. Расстояние не велико, километров триста в одну сторону. Взял я у священника благословение на поездку. Вот — благословение и благодать. На Афоне спросил у старца: как Волю Божию знать? — Бери благословение.
Благословение мы как берем? — Мы свое собственное решение намереваемся утвердить благословением. Сначала билеты возьмем, на какой-нибудь юг ехать, потом идем за благословением. А если — нет? Тому же молодому и родному мне человеку машину, на которой нам и ехать, покупали, я ему говорю: благословение я взял. Он, иронично: а если бы не взял, так что? Он православие так понимает — я, говорит, признаю, но не до фанатизма, не как ты. Отвечаю: если б не было благословения, мою бы долю на твою машину ты бы из моих рук не получил. Задумался он, о степени фанатизма моего задумался, видимо.
Взял я благословение на нашу поездку в другую область, и перед самым выездом машина ломается, серьезной поломкой — двигатель. Нет пути. А я Бога благодарю. Благословение — есть, значит, благодатью закон отменен, значит, — лучше не ехать. Не едем. Отремонтировали машину. Вновь собрались. Едем. Перед постом гаи на выезде из города он мне говорит: стекло открой боковое — тонировка у меня. Тонировку он недавно сделал. И как только я узнал об этом — первая мысль, даже видение прямо, картинка: поворот на выезде из Сернура — это городок, через который нам ехать, на самых последних стадиях нашего пути — и нас останавливают из-за тонировки как раз. На выезде из Сернура поста нет, а просто машина гаи и инспекторы стоят обычно — обычно, я в былые годы раз в год ездил, а последнее время лет пять не был, вот и — обычно. Будут они, не будут, но картинка была. Едем без происшествий. Сернур. Можно по объездной дороге, а можно через город, так и так на нужный поворот попадаешь. И вот я говорю: давай по объездной, а водитель, родной мой, через город хотел, но — послушался. Подъезжаем по объездной к перекрестку. Стоят! А солнце закатное прямо на нас, и инспектор издалека уже и приседать, и голову склонять, и рукой, как козырьком, глаза прикрывать. Дошло до меня — тонировка. Давай я ручку на дверце крутить, стекло опускать — поздно. Штраф. Дело в другом. Обычно, обычно — если и стоит машина гаи, то стоит она на той стороне перекрестка — то есть, что по объездной, что из города, все равно поворачивать и — прямо в лапы. Но это обычно, а в этот раз — они стояли в конце объездной перед перекрестком, то есть если бы мы через город поехали, то свернули бы гораздо ниже поста. И стекло с моей стороны было поднято, забыл опустить, вылетело из головы, по моему стеклу нас и заметили. Как еще предупреждать меня? Ведь только услышал я: «тонировка», как всплыло в голове: «Сернур». И что?
Благодарил Бога. Съездили без происшествий и вернулись. В пятницу выехали, в субботу вернулись. Воскресение еще прожил я. Утром в понедельник иду на работу. Думаю, зарплаты в пятницу на карте не было — утром проверял, сегодня точно должна быть. Глянул в бумажник — где карта. Нет — карты. Вот тут бы первой мыслью благодарить Бога. Забыл. Себя ругал. Прокручивал в мозгу — где карта? И было беспощадно ясно — карта осталась в пятницу утром в банкомате. И в пятницу же на нее должны были перечислить зарплату — не велики деньги, но других-то нет, на полмесяца до аванса, я — на зарплату и живу. Была и еще мысль: вот тебе и съездили без происшествий. Не бывает ничего в жизни бесплатно, не бывает. Кое-как выгнал эту мысль из себя, молитвой заглушил. Ехал на работу, немного пришел в себя, читал благодарственные молитвы: Тебя Бога хвалим, Тебя Господа исповедуем.
Зашел в магазин, где банкомат стоит, где карту оставил — не находили. Пошел в банк вместо работы, хоть заблокировать карту, хоть и после времени. Заблокировал, говорю оператору на всякий случай: я карту там-то и тамто оставил, может в банк передавали. Она: узнаю сейчас. Долго ее не было. Вернулась: есть информация, что банкомат, именно этот, какую-то карту захватил, может и Ваша. Банкомат представился мне добрым разумным существом, который захватил карту, радуется, хозяевам сообщает: вот, карту захватил. А вообще я этот банкомат не любил. Вот есть деньги на карте, набрал сумму. А он мне пишет на окошке своем: в данный момент транзикция невозможна. Хорошо. Невозможна твоя транзикция, так и не надо, ты мне деньги давай. Не дает. Но после этого случая я банкомат уважать стал. Работает все-таки, дело свое знает. Карта моя оказалась, и деньги целые все. Но дело не в этом. А в том, что снился мне месяца за два до этой потери сон: я у банкомата, и отхожу, деньги не получив, а за спиной моей некто сумнящийся с искаженным лицом, скалится и карту мою забирает. С месяц я у банкомата очень внимателен был. Но вот перед поездкой о поездке только и думал.
Сбылся сон? Но карту банкомат забрал, а лицо у него, у банкомата, правильное, геометрически четкое лицо и контуры тоже.
Шарахнуло меня или нет? Спрашиваю себя. Раз спрашиваю — значит, не шарахнуло. Но — могло? Могло.
Так каков же все-таки ответ человека миру? Один ответ: за все благодари Бога. За все. Батюшка мне проще сказал: будь всем доволен. Я не понял: радоваться, что ли?
— Радоваться? Сможешь ли? Просто будь всем доволен.
Да это просто — что бы с тобой ни происходило, будь всем доволен. Не разбирай события на хорошее и плохое, ты этого не знаешь и оценить не можешь, потому что полная картина дня мира, которую и твои личные дела дополняют, тебе не ведома. И секундное «хорошо» в твоем понимании в следующую секунду приведет к такому «плохо», что — ужас. Но как раз это худше-худшего «плохо» и спасает тебя или близких твоих от смерти. Но ты этого не знаешь и не узнаешь. Поэтому не ребятствуй, не впадай в детство, просто — Благодари Бога за все.
Будь всем доволен — это практика спасения.
Летит хлеб маслом вниз — Слава Богу за все. Наш ответ кажущемуся хаосу мира — действительная благодарность Богу. Тогда и Господу проще с нами будет. Будем верить в Него. И не надо тогда Творцу мира, Вседержителю вселенной, наш хлеб с маслом подхватывать, только потому что мы уже этого падения перенести не сможем, а враг нам не перенести поможет.
А ноги я, кстати, не промочил тогда, в майский дождь после ливня. Почти до работы дошел. Надо дорогу переходить, и широким потоком от бордюра — прямо речушка мутная на треть дороги. Примерился, думаю, прыгну на одну ногу, на пятку — оттолкнусь, а вторым шагом уж на сухое. Был бы в ботинках, вообще не вопрос, но в сандалиях пятки нет — моя там пятка открытая. Так и прыгнул на пятку. Сижу на работе — пятку больно, а нога — сухая. А по всем законам, и не по подлости даже, а по элементарной физике, иначе должно быть было. Значит, не главный он, закон этот, и остальные тоже не главные.
Дописал я этот рассказ. Название поменял в конце письма. Сначала он — подлость закона — назывался. Нет — много будет — закону и его подлости — чести в заголовке торчать. И по сути неверно. Не о законе же, не о подлости речь. Дописал. И в этот день, вернее, вечер выхожу с работы. И вот всегда. Работа до полшестого, выйдешь, и прямо из-под носа троллейбус уходит. Я пробовал на минуту, две, три раньше выходить, хотя у нас и проходная электронная. И вот как ни выходил — троллейбус уходит из-под носа. Словно не я его уловить пытаюсь. А он под мои уловки подстраивается. Дописал я рассказ, не на работе, естественно. На работе я другое пишу, просто в этот же день. Выхожу в этот вечер с работы. Не к троллейбусу же примериваюсь, вообще не до этого. Троллейбус, естественно, как и положено — из-под носа уходит. Но я-то осмыслил уже все. Поэтому не просто доволен, а радостно даже говорю: Слава Богу. И крестное знамение, троеперстием осеняю — лоб, живот, правое плечо, левое. Раньше стеснялся на улице крестное знаменье совершать, потом выздоровел: Бога надо стесняться, а мы все перед людьми вид делаем. Нет троллейбуса — подождем. Велика важность. И только подхожу на остановку, буквально еще и след ушедшего троллейбуса не простыл, а уже следующий троллейбус, прямо под ноги мне. И двери распахивает с радостным хлопаньем: садись, мол, поехали!
Хотя троллейбусы у нас в Вятке по закону, то есть по расписанию, никогда не ходили и ходить не будут — нет им закона. Может, город такой?
Комментировать