преподобный Иустин (Попович), Челийский

Жизнеописание отца Иустина

иеромонах Афанасий

Божественный апостол заповедует: Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их. Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр.13:7–8).

И воистину Господь Иисус Христос, вечное Слово Божие – Логос Божий, и вечная Премудрость Божия, – и вчера и сегодня и во веки Тот же, от вечности и до вечности Тот же, неизменный Единородный Сын Божий и Бог Спаситель наш. Как вечная Любовь Божия и вечный Человеколюбец Он в начале сотворил род человеческий, призвал его из небытия в бытие, а в последние времена Он, Тот же и неизменный, преизобилуя любовью и человеколюбием, воплотился от Святой Богородицы «нас ради человек и нашего ради спасения». Он, как глаголет премудрый Соломон, сотворил и малого и великого, и одинаково промышляет о всех (Прем.6:7), и поэтому дал Он пророков и праведников в Ветхом Завете поучать и наставлять народ Божий; Он избрал и святых апостолов Своих и послал их в мир проповедовать слово Евангелия ради спасения всякого человека и всякой твари; Он и поныне непрестанно дает и поставляет учителей, и наставников, и отцов, и пастырей в Церкви Своей святой и ими руководствует нас и учит Божественному Своему слову, и они нам Духом Святым из рода в род свидетельствуют о Боге Живом и Истинном, о вечной Истине и Правде Божией, о вечном спасении и вечной жизни в Нем – Едином Боге и Спасителе нашем, и здесь, на земле, и в вечном Царстве Небесном.

Об этом пророчествовал и говорил премудрый Соломон, глаголя: Премудрость Божия, Творец и Украситель всего, Она – одна, но может все, и, пребывая в самой себе, все обновляет и, переходя из рода в род в святые души, приуготовляет друзей Божиих и пророков; ибо Бог никого не любит, кроме живущего с премудростью (Прем.7:27–28). Христос Господь, Божия Сила и Божия Премудрость, Божия Любовь и Человеколюбие, дарует нам в мире, через Церковь Свою, пророков и апостолов, учителей и наставников, отцов и пастырей, которые нам Духом Святым свидетельствуют и проповедуют Слово Божие, свидетельствуют и утверждают православную Божию веру, предварительно сами ее переживая и осуществляя в своей жизни и делах, в своем богоугодном подвизании, в делах человеколюбия. Поэтому завещание и заповедь святого апостола Павла о постоянном поминании наших наставников и о постоянном воззрении на их жизнь и подражании их вере – для нас, православных христиан, есть заповедь Самого Христа, ибо Христос и через Павла говорил, как говорил и говорит и нам: через наставников и отцов наших, верных служителей, учеников и друзей Его.

В древние времена истории Христианской Церкви Христос, будучи Главой Своей Святой Церкви, после святых апостолов давал роду человеческому великих и славных отцов и учителей Церкви, во всяком роде и роде, проповедующих Евангелие роду человеческому и путеводствующих его ко спасению. Непоколебимо пребывая в любви Своей, Он, Тот же, по неложному обещанию Своему (см.: Мф.28:20), совершает это и поныне через наследников святых апостолов и святых отцов: через святых епископов и пастырей, священников и наставников, духовников, подвижников и исповедников Православия, от древних святых отцов до святых Кирилла и Мефодия, святого Фотия, святого Саввы и святого Григория Паламы, до святого Марка Ефесского и святого Тихона Задонского, до святых Василия Острожского и Нектария Эгинского, до новых святых священномучеников, исповедников и подвижников православной веры и жизни.

Таким святым учителем и наставником, апостольским отцом и святоотеческим пастырем, христолюбивым подвижником и духоносным исповедником Христовым был в наши дни в святой Православной Церкви верный раб и угодник Божий – отец Иустин. Ибо если кто по апостольской заповеди в наши дни проповедовал слово Божие, жил и почил достойно проповеданного Евангелия спасения, то это поистине был блаженно усопший отец Иустин. Потому и остался он нам образом и примером для подражания: и в слове Евангелия, и в деле евангельской жизни, и в подвиге православной веры во Христа Богочеловека – вчера, сегодня и во веки Того же и Неизменного, и в любом христианском подвиге святой веры и святых добродетелей. Ибо, по премудрому Соломону, свято хранящие святое освятятся (Прем.6:10), – так и этот верный слуга и друг Божий, верно и свято сохраняя и совершая самые великие святыни на земле – веру и жизнь Евангелия Христова – и сам освятился, стал святым и, как таковой, остался от Бога нам данным образцом и примером, для нашего следования ему и подражания.

И потому, исполняя указанную заповедь святого первоверховного апостола Павла, мы приступаем здесь к краткому изложению евангельской жизни и подвигов отца Иустина, отчасти кому-то известных, но для многих малоизвестных или неизвестных вообще. Ибо и мы, знавшие его и хотя недостойные, но по безграничному милосердию Божию и великому снисхождению этого блаженного отца бывшие его учениками и духовными чадами, – и мы сами, вплоть до его блаженного преставления ко Господу, не достаточно знали, кем и каким Божиим человеком он был.

Но как приступить к описанию жизни какого-либо человека, богоподобного человеческого существа, тем более такого угодника Божия, не исполнив предварительно того, что сам отец Иустин всю свою жизнь выполнял и другим советовал: «К любому человеческому существу, к любому Божьему творению приступать прежде всего с молитвой, чтобы молитва Господу опосредствовала наше приступание к каждому существу, к святой тайне каждой иной души, к каждой богоподобной личности, ибо только посредством призываемого в молитве Господа Иисуса Христа можно правильно и безгрешно встретить, узнать и полюбить творение Божие, каждое богоподобное и христоподобное человеческое существо». По этой основной причине и наш подход к жизни и трудам блаженно упокоенного отца Иустина будет здесь – постараемся, чтобы был, – молитвенным подходом. Ибо таким был и его подход к нам во время его земной жизни, и мы уверены – мы в это веруем, это знаем и чувствуем, – что так он и сейчас призирает на нас с неба, из Небесного Царства Христова, где молитва – вечная жизнь и вечное дыхание в Духе Святом и Духом Святым.

Отец Иустин родился в день святого Благовещения Пресвятой Богородицы (25 марта по старому стилю) 1894 года в старинном сербском городе Вране2 от благочестивых православных родителей сербского рода – Спиридона и Анастасии. Отец Спиридона (известный отец Алексий) был седьмым по счету священником (а по другим источникам, даже тринадцатым) в древней семье Поповичей, о священническом происхождении которой свидетельствует сама ее фамилия. Один из давних священников этой семьи переселился, как говорят, из южных краев в окрестности Вране, привезя с собой в корзинках на лошади детей и имущество3. Из священников до отца Алексия известны нам имена остроумного отца Наки4 и еще четырех других: отца Георгия, отца Величка, отца Марка и отца Антония, – хранившиеся в диптихах отца Иустина, ибо благодарный внук и потомок поминал их на каждодневных святых литургиях. Известно об этих священниках еще и то, что во время болгарской экзархии, будучи чистокровными сербами, они больше тянулись к православным братьям-грекам, потому турки и называли их «грекоманами», ибо именоваться сербом было запрещено, особенно во время сербско-турецких войн, вплоть до окончательного освобождения Вране и его окрестностей 19 января 1878 года.

Отец Алексий в то время был священником в селе Горне Жапско (южнее Вране, за Моравой), где был монастырь св. Стефана (подчиненный монастырю св. Прохора Пчиньского), и при нем – монастырская школа, так называемая «псалтирская богословия»5, где сын отца Алексия Спиридон учил Закон Божий, но лишь два года, поскольку после этого отец вернул его домой. Так на нем священство в доме Поповичей прервалось, чтобы сын Спиридона и внук отца Алексия – Благое (мирское имя отца Иустина) – вновь его продолжил и, таким образом, поистине возобновил. Спиридон не утратил знаний, приобретенных в монастырской школе, и впоследствии прислуживал и помогал священникам во время священнодействий в храме и на дому, так что и он, и его семья сохранили священную обстановку церковного благочестия, и в такой среде родился и рос маленький Благое.

По освобождении Вране отец Алексий сумел построить там два дома для своих сыновей Спиридона и Драгутина. С этого времени в город переселилась и вся его семья. Спиридон, державший хозяйство, был честным и набожным юношей и вскоре вступил в супружество с такой же честной и набожной девушкой Анастасией из одного из окрестных сел. Однако в начале их супружеской жизни дети у них никак не могли подняться на ноги и постоянно умирали. Из восьми детей в живых осталось лишь трое: прежде всего дочь Стойна (названа так по договоренности со священником Костой Йовановичем, чтобы окрепла и стояла, т. е. осталась жить), затем на два года ее моложе Стоядин (назван так по той же причине) и, наконец, двумя годами моложе Стоядина Благое, названный так в честь праздника Благовещения Пресвятой Богородицы, в день которого он рожден.

Нет сомнения, что в рождении Благое в день святого Благовещения и в том, что он остался третьим живым ребенком (после него в семье умер еще один новорожденный), было указание на то основное знамение, под которым будет проходить весь его жизненный путь на земле: со дня своего рождения благовещенный Благое жил и подвизался, нося на себе знамение величайшей благой вести, когда-либо данной роду человеческому, – благовещения Боговоплощения Сына Божия от Пресвятой Богородицы, «нас ради человек и нашего ради спасения», и благовещения о тайне Святой и Животворящей Троицы, во имя Которой и в храме во имя Которой крещен маленький Благое6. Подвигнутый всетворящей волей Божией «из небытия ко Всебытию», как он позже напишет в своей «Догматике», он со дня святого Благовещения 1894 года до дня святого Благовещения 1979 года, когда оставил мир и переселился в вечную жизнь, был неизменным вестником, благо-вестником, непревзойденным богословом тайны воплощения Сына Божия – Богочеловека Христа – от Святой Богородицы и тайны Святой Троицы, Единого Живого и Истинного Бога нашего.

В кругу своей благочестивой, православной и священнической семьи юный Благое вырастал и вместе со своими старшими братом и сестрой воспитывался только во всем том, что честно и благочестиво и Сладчайшему Богу угодно. Особенно много доброго он почерпнул от своей любимой бабушки Станы (Анастасии), вдовы почившего отца Алексия, жившей до 105 лет, а также и от своей набожной матери Анастасии, и, таким образом, в этом отношении его детство было похоже на детство святого Василия Великого, который сам о себе свидетельствует (в письмах 204 и 223), что веру православную и благочестие он прежде всего принял и научился им от своей матери Емилии и своей бабки Макрины, ученицы св. Григория Чудотворца, епископа града Неокесарии, места рождения св. Василия Великого. Мать и бабушка молодого Благое не имели учителем св. Григория, но зато в их местности находился монастырь чудотворца Христова – святого Прохора Пчиньского7. Они, как и другие набожные жители города Вране, часто ходили в монастырь и водили с собой детей и внуков. О том, какова была набожность благочестивых горожан8, а также их приверженность святому Прохору и его монастырю, свидетельствует нам и самое имя, которым они и сегодня называют св. Прохора, именуя его общим именем святой отец и сказуя этими словами свое отношение к нему и его к ним. Ибо древний неманичский («неманичский» – назван так по имени первого сербского великого жупана Стефана Немани (годы царствования 1168–1196), положившего начало самостоятельному сербскому государству. – Примеч. пер.) монастырь с его святым покровителем и чудотворцем – святым Прохором Мироточивым – был общим отцовским духовным домом и духовной колыбелью, в которой родились, или, лучше сказать, возродились, многие благочестивые души, среди которых был и юный Благое Попович.

Приходя в монастырь со своими родителями, он часто бывал свидетелем чудесных исцелений, происходивших у мощей этого святителя Божия. Много лет спустя он сам рассказывал нам, что был очевидцем благодатного исцеления своей матери (в 1929 г.), у которой сильно разболелась нога, и врачи признали болезнь неизлечимой. Однако когда перед ракой св. Прохора Пчиньского был отслужен молебен и нога помазана целебным миром, истекающим от его святых мощей, сей святой отец исцелил ее, и нога стала здоровой9. И впоследствии, через всю свою жизнь и странствия, искренний и смиренный почитатель святого отца Прохора Пчиньского, Благое-Иустин по возможности не пропускал случая вновь прийти к святителю родного края на поклонение и благословение, а особенно в то время, когда, будучи уже профессором университета и в то же время монахом, принадлежал к братии монастыря святого Прохора10.

У своей глубоко верующей матери молодой Благое научался и основным истинам православного евангельского благочестия – молитве и посту. Он часто рассказывал, как его мать вместе с другими набожными жительницами Вране каждый год в Великий пост содержала строгое «тримирие», т. е. строгий пост без какой-либо пищи и воды в течение первых трех дней поста. Отец Иустин через всю свою постническую жизнь не только верно сохранил соблюдение «тримирия», но и намного увеличил постнический подвиг, как мы это увидим из дальнейшего изложения его жизни. О глубокой вере и благочестии отца Благое – Спиридона – свидетельствуют слова многих людей, лично его знавших, ибо это поистине был Божий человек по доброте сердца и благости души, а также по богоданной рассудительности и мудрости.

А о том, какова была мать Благое – Анастасия – оставил нам свидетельство сам ее сын. Это свидетельство, записанное спустя несколько месяцев после ее блаженного преставления, лучше привести здесь полностью. На полях своего толкования Святого Евангелия от Иоанна (в пасхальные дни 1945 г.) отец Иустин под заглавием «Физическое ощущение бессмертия» отметил следующее: «Я сам пережил это чувство возле мертвой матери. Она, любезная мне, уснула в Господе в день св. Гавриила Лесновского (1528 января 1945 г.), в воскресенье, в 22 ч. 30 мин. Погребена на следующий день в 16 часов. По ее лицу была разлита бесконечно умилительная благость и доброта. Расставаясь с ее иссохшим от постов телом, душа оставила на ее лице свою бессмертную благость и красоту. Поистине лишь бессмертная благость и бессмертная красота могут быть так умилительны. И то, и другое преисполнено бессмертной добротой. И все это постоянно усиливало мое молитвенное состояние. Просто некое физическое ощущение бессмертия разливалось от этого по моему существу. И я сам действительно возле мертвой матери пережил самое очевидное доказательство ее бессмертия – физическое (опытное) доказательство. Это парадоксально, но по-евангельски истинно: “Зерно пшеничное, если не умрет – останется одно, а умрет – принесет много плода”. На смертном лице – такое очевидное бессмертие! Бессмертие души, бессмертие всего существа моей милой матери... И я плакал от скорби и умиления, и до сих пор те чувства обладают всем моим существом. Ее чудесное лицо было таким естественным физическим переходом в ее бессмертие. А что же я? С тех пор я всегда думаю о ней с молитвой: каждое чувство, каждая мысль о ней незаметно претворяются в умиленную молитву... Мои мысли источают слезы и преисполняются молитвами. Какое блаженство – быть человеком с ощущением, с опытным ощущением бессмертия. Это последний дар, который моя матушка, моя бессмертная дарительница оставила мне на земле... По возбужденной душе проносится сладкое дамаскиновское веяние вечной истины: “Образ есмь неизреченный Твоея славы...” Искры воскресных сил преизобильно источаются из благого и милого лица моей уснувшей матушки, чтобы в день Конечного Суда радостно слиться в свет воскресения, и тогда в вечном слиянии заблистает она – послушница Божия Анастасия-Воскресение...»

Подобная запись сына о матери ясно свидетельствует нам о добродетелях и благочестии такой матери, вырастившей такого сына; но в то же время само описанное переживание бессмертия намного больше говорит о вере и благочестии сына такой матери, Благое-Иустина, человека, через всю свою жизнь свидетельствовавшего вместе со св. Исааком Сириным о том, что бессмертие – это не что иное, как ощущение Бога. «Ощущать Господа Иисуса Христа в самом себе – это то же, что ощущать бессмертие, ощущать себя бессмертным», – исповеднически написал он в своей книге «Бездны философии». Со смиренным сознанием своей греховности и полного недостоинства можем и мы сегодня засвидетельствовать, что такое или подобное такому ощущение его бессмертия и вечности, но по нашему духовному недостоинству во много меньшей мере, он – блаженный и бессмертный угодник Христов Иустин – даровал и нам, грешным и недостойным, в день Святого Благовещения Богоматери, в час своего блаженного преставления в Господе и во время посмертного почивания его духоносного тела в монастырском храме в течение всех трех дней до погребения.

Много еще можно было бы сказать о детстве и воспитании молодого Благое, но уже время перейти к дальнейшему описанию его жизни. Во всяком случае, нужно здесь сразу отметить в качестве весьма значительного духовного явления в наше смутное и зараженное маловерием время появление личности отца Иустина; причем его детскую набожность и благочестие, по чудесным и неисповедимым путям Промысла Божия, мы можем засвидетельствовать, начиная с его тринадцатилетнего возраста и далее через всю жизнь. Об этом свидетельствует и он сам, когда говорит, что с тринадцати лет он начал сознательно читать и изучать Евангелие Христово, и с искренностью святого апостола Павла утверждает и признает: «Если бы я тогда не встретил Лик Господа Иисуса Христа, не знаю, что бы от меня было». Одно все-таки остается несомненным с самого начала до конца земной жизни отца Иустина Враненско-Челийского: с отроческих лет и до восьмидесятипятилетнего старца он был истинным и настоящим, целостным и неповторимым богоподобным человеком, и потому – человеком веры и любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем. И кажется нам сейчас, когда мы пытаемся описать земную его жизнь с самого детства до последнего дня, что весь его жизненный путь лучше всего заключают в себе и выражают слова любимого им святого апостола, не менее любимого, чем его незаменимый святой апостол Павел, – святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова: Ибо это есть любовь к Богу, – благовествует святой Воанергес («сын грома», как иногда подписывался и сам отец Иустин), – чтобы мы соблюдали заповеди Его; и заповеди его нетяжки, Ибо всякий, рожденный от Бога, побеждает мир; и сия есть победа, победившая мир, вера наша. Кто побеждает мир, как не тот, кто верует, что Иисус есть Сын Божий? Сей есть Иисус Христос, пришедший водою и кровию и Духом, не водою только, но водою и кровию, и Дух свидетельствует о Нем, потому что Дух есть истина (1Ин.5:3–6). В этих святых словах, в заключенном и вмещаемом в них смысле содержится вся тайна жизненного пути отца Иустина Поповича, вся тайна его истинно человеческой и потому христоподобной и богоподобной личности. Любовью Божией и соблюдением Его заповедей он сохранил веру Христову до конца и потому победил мир и засвидетельствован Духом Истины.

Но возвратимся опять в его детство.

Все дети Спиридона и Анастасии закончили среднюю школу во Вране на «отлично». Стойна затем осталась дома, Стоядин поступил в городскую гимназию и по ее окончании уехал изучать право в Белград, а Благое после четырех классов, законченных в 1905 году с отличным успехом, пошел в 9-классную семинарию св. Саввы в Белграде, где учился с 1905 по 1914 год11. И для юного Благое, и для его родителей его поступление в семинарию решилось «как-то само собой», как об этом говорила его родная сестра, что означает, что его воля и воля родителей здесь взаимно сошлись. Поступить в Белградскую Свято-Саввскую семинарию в то время было нелегко, так как из нескольких тысяч кандидатов принимали лишь около ста, а потому приемные экзамены были сложными. Благое эти экзамены сдал на «отлично» и был также отличником на всех курсах. Жили в семинарии святого Саввы по-братски, одной семьей. Профессора, среди которых для молодого и даровитого Благое и для других учеников самым значительным наставником и воспитателем был о. Николай Велимирович, в то время иеромонах и доктор философии и богословия12, обучали и наставляли молодых богословов. Ученики, в свою очередь, имели свои литературно-духовные братства, где друг другу помогали в приобретении знаний, духовно возрастали и укреплялись в православной вере и благочестии13. Сам отец Иустин позднее рассказывал, что эти ученические братства, особенно личности отдельных, более опытных в духовном отношении семинаристов, сильно способствовали его духовному пробуждению и развитию, поэтому до конца жизни он оставался благодарным тем старшим его по возрасту семинаристам и постоянно поминал их в молитвах, особенно на святых литургиях.

В этих литературных братствах молодой Благое блистал красноречием и стилем, своей рассудительностью и уже тогда отличным знанием мировой литературы и ее проблем. Вообще он был любим своими товарищами, из которых многие звали его побратимом, о чем свидетельствует ряд сохранившихся фотографий и записок его друзей. Но молодой Благое был не только веселым и добрым другом. Уже в то время не земные, не временные, а вечные грусти и стремления занимали эту душу, жаждущую Бога14. Как раз на эти молодые семинарские годы падает и то время, четырнадцатый год от роду, когда он начал регулярно читать Святое Евангелие (по-видимому, с того времени он и завел для себя и для других, желающих того, правило: каждый день читать по три главы Нового Завета; это правило он содержал до конца жизни). Это было время сознательного юношеского пробуждения перед тайной жизни и смыслом существования, когда молодой Благое, подобно евангельскому юноше, поставил перед собой самый серьезный вопрос: как приобрести жизнь вечную? К этому основному евангельскому вопросу (см.: Мф.19:16; Мк.10:17) он неоднократно возвращался в течение всей своей жизни, особенно на встречах и в разговорах с молодыми людьми, со студентами. Он говорил им тогда: «Никто Господу Иисусу Христу не ставил такого важного и рокового для человека вопроса, как этот евангельский юноша». Поэтому он всегда искренне любил молодость и молодые души и отдавал им много свободного времени и любви, как будучи профессором, так и впоследствии, будучи духовником. Таким образом, сознательный интерес Благое к святому и живому слову Божию в Священном Писании выходил за рамки семинарских предметов и экзаменационных требований; для него это было исканием насущного хлеба для жизни и подвигов, поисками ответа и духовной пищи для своей души, алчущей и жаждущей Бога, алчущей и жаждущей полноты и смысла жизни как здесь, на земле, так и в вечности. О том, что насколько для него лично значило и представляло живое и действенное слово Божие, которое острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные (Евр.4:12), – свидетельствуют нам и все последующие его подвиги, и вся его подвижническая и богословская жизнь. О том, что святое и вдохновенное Духом Божиим слово Евангелия, слово истины и вечного спасения действительно было таким значительным и в молодости, и впоследствии для боголюбивого и христолюбивого Благое-Иустина, говорит нам и то, что он – по природе исключительно одаренный незаурядным даром разума и рассуждения, редким и таким многосторонним и многочувствительным, а потому временами и горьким соломоновым даром мудрости, – все мысли и помыслы сердца и ума своего беспощадно выносил на суд истины и премудрости Духа Святого, Духа жизни, обитающего в Православной Церкви Христовой, на суд живого Предания и церковного опыта, лишь частично записанного в Священном Писании. Об этом нам вновь свидетельствуют все его записи, начиная с сохранившихся семинарских тетрадок и листков и кончая последними крупными опубликованными и неопубликованными трудами. Просто-напросто отец Иустин вырастал, жил и дышал Евангелием и Священным Писанием. В этом, возможно, и заключена одна из тайн его особой любви к святому Иоанну Златоусту и святому апостолу Павлу.

К этому времени, к семинарским годам, относится и его живой интерес к проблемам мировой литературы и философии, особенно к тем глубинным вопросам, какие затрагивал в своих трудах великий славянский православный писатель Достоевский. Нужно сразу сказать, что в этом отношении отец Иустин был подобен великим отцам Православной Церкви, особенно св. мученику Иустину Философу, св. Василию Великому и св. Григорию Богослову. Эти святые, в свое время лучше других изучившие греческую литературу и философию, на самом деле познали всю ничтожность и суетность человеческой мудрости без Христа, почувствовали мучительное и безвыходное положение, немощь человеческого существа, его неспособность дойти до последней истины, до смысла этой жизни и бытия всего сущего, а потому еще более и ревностнее предали и посвятили себя Христу и начали свидетельствовать и проповедовать, богомудро изъяснять и богословски истолковывать всему миру и всем людям единственную и ничем незаменимую Истину Евангелия Христова как науки и премудрости, единственно спасительной для человека. Взирая на этих святых отцов и шествуя в наше время их путем, и отец Иустин в молодости внимательно изучал мирскую мудрость и философию по преданию человеческому (ср.: Кол.2:8), как классическую греческую, так и новую, современную, европейскую и славянскую, посему и в этом отношении он был всесторонне образованным человеком, будучи одаренным по природе, как это редко бывает в наши дни. Будучи глубоко философски и всесторонне развитым (одаренным) человеком, чутким и отзывчивым на все вечные проблемы, он ощутил и познал все тайны и лабиринты человеческого духа и существа в этом мире и в этой жизни, но все-таки на всех путях и распутиях человеческого духа и мысли он, как об этом сам говорил, подобно святым отцам, оставался подобным святому и богомудрому философу, т. е. был верным и ненасытным любителем истинной и непреходящей премудрости. Ибо, обладая беспощадной к самому себе искренностью, своей душой, любящей истину, ищущей Бога и жаждущей Христа, по дару благодати Божией, он сразу в начале жизни поставил себя на верный и единственно спасительный путь – на путь самой Истины, ведущей и вводящей в Жизнь Вечную, а Таковым является лишь Господь Христос, Богочеловек – Путь, Истина и Жизнь, единственный Человеколюбец и единственный Спаситель человека на земле и на Небе, во временной и вечной жизни. Отсюда в молодом Благое возгорелась такая пламенная любовь ко Господу Христу, что неугасимо светилась она в его сердце вплоть до последнего вздоха его земной жизни. Дивные исповеди и свидетельства этой бескрайней любви ко Господу Христу мы находим во всех его трудах и записях, но несравненно более мы видели и пережили эту его любовь ко Христу в нем самом, во время его жизненного пути и подвигов.

Интерес молодого Благое, а впоследствии молодого монаха Иустина, к Достоевскому и другим выдающимся мыслителям, пытающимся решать полные трагизма человеческие проблемы, появился у него, прежде всего, по собственным внутренним побуждениям. Достоевский в известном смысле был действительно его своеобразным «учителем и мучителем», как он сам об этом говорил, и это именно потому, что оба они встретились и столкнулись с теми же самыми вечными проблемами и оба лишь во Христе нашли, открыли и пережили решение своих мучительных вопросов, обрели единственный спасительный выход из всех безвыходных положений и трагизма человеческой жизни. Человеческую драму Достоевского отец Иустин переживал как свою собственную, т. е. как неизбежную и необходимую драму каждого сколько-нибудь глубокого и искреннего человеческого существа, а поскольку Достоевский пошел за Господом Христом как своего рода современный православный пророк и апостол, молодой Благое в этом же смысле последовал за Достоевским, более в качестве его спутника на пути в вечный Эммаус, ибо на этом пути человека обязательно встречает и сопутствует ему Благий и Воскресший Господь Иисус Христос, как некогда Луке и Клеопе, и открывается ему в горении сердца верой и любовью и в преломлении хлеба жизни и бессмертного смысла15.

Однако было бы ошибкой переоценивать влияние Достоевского на молодого Благое-Иустина, так же как и влияние любого другого мирового писателя, философа или богослова (как, например, отца Павла Флоренского). И это просто потому, что нам верно и несомненно известно намного более сильное, решающее и постоянное влияние на его личность, со дней богословской молодости и вплоть до конца жизни – влияние, которое следует называть даже не влиянием, а духовным родительством и рождением, духовным возрождением и вообразованием, образованием по образу и подобию Христову, подобным тому, о котором говорил апостол Павел своим духовным чадам: Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос! (Гал.4:19). Это влияние и водительство святых отцов Православной Церкви, особенно святого Иоанна Златоуста, святого Макария Египетского, святых Афанасия и Василия Великих, святого Исаака Сирина и Симеона Нового Богослова. Они для Благое-Иустина, а вместе с ними, разумеется, и все другие Божии святые, были постоянными и каждодневными путевождями и учителями, нисколько не меньшими святых апостолов и евангелистов, описание жизни и подвигов во Христе которых он каждый день читал в Священном Писании. Эти святые были живым олицетворением Христовым; они жизнь Христову и образ Его делами носили и являли в своей душе, во всем своем жизненном опыте и подвигах. Этим они открывали и являли каждому искреннему человеческому существу, что одна и единственная тайна человеческой личности – Богочеловек Иисус Христос. Поэтому за ними всем своим сердцем, тоскующим по Богу, всей своей душой, всем своим существом, устремленным ко Христу, последовал молодой Благое, ибо в них он обрел и открыл вседрагоценный и присноживой образ Христов. «В каждом святом, – напишет он немного позднее (в предисловии к Житию святого Саввы – личности, также представляющей для него определяющее значение), – Господь Иисус Христос – все и вся и в его душе, и в его совести, и в его сердце, и в его жизни, и в его трудах. Это и есть психология и онтология святости вообще и каждого святого в отдельности. Отсюда (добавляет он далее для себя) и сегодняшний христианин может быть настоящим христианином лишь тогда, если будет руководим святыми изо дня в день».

Молодой и христолюбивый Благое, так же как и впоследствии монах Иустин, предавал поистине всего себя в каждодневное руководство святым Христовым, особенно и исключительно святому Иоанну Златоусту, которого с детства необычайно любил и которому, будучи отроком, постоянно молился с искренностью и умилением. Приведем лишь некоторые его молитвы ко святому Златоусту, проникнутые чувством любви: «Чувство какой-то милостивой близости святого Златоуста ко мне всегрешному. Вырывается душа моя к нему молитвой: о-молитви меня твоею молитвенностью, удостой меня подвизаться твоими подвигами. Тишина неба проходит мою душу и радость меня объемлет, ибо я имею святого Златоуста» (запись в дневнике, 1923). Или это: «Любезный отче Златоусте, всякий помысел о тебе – праздник для меня, и радость для меня, и рай, и восхищение, и помощь, и исцеление, и воскресение... Святый Златоуст – вечная заря моей души и всей Православной Церкви. Он – самый любезный посредник; он – самый речистый, богоданный язык земли к небу, которым земля сказует небу свои воздыхания, свои болезни, свои надежды, свои молитвы». Существуют, несомненно, какие-то скрытые тайны в жизни отца Иустина, в его отношении ко Господу Иисусу Христу, опосредствованном Пресвятой Богоматерью и святым Иоанном Златоустом. (И свт. Савва Сербский, будучи еще юным, после Пресвятой Богоматери больше всего любил святого Златоуста и ему первому воздвиг храм; точно так же и отец Иустин воздвиг храм святому Златоусту, или точнее, Господу Иисусу Христу, Который в этом святителе жил и через него действовал и говорил.) Явление святого Златоуста отцу Иустину во сне, происшедшее уже спустя много лет, сказует нам часть той внутренней духовной и святительской тайны; об этом нам осталась запись (в его личном Малом Требнике) как личное свидетельство отца Иустина: «Накануне святого пророка Иеремии, 114 мая 1955 года, в полночь в Лесковце видел во сне: святый Златоуст в дивном золотом архиерейском облачении, с роскошным золотым Евангелием в руках идет ко мне; я ему поспешил навстречу, пал к его ногам и целовал его ноги и края одежды; он возлагает мне архиерейский орарь на голову, кладет поверх него Святое Евангелие и читает. Когда он окончил чтение, я его с радостью спросил, что он читал. Он мне ответил: “Из моего Евхологиона”. Умиление, радость несказанная в душе. С таким настроением проснулся. И долго мною владело радостное восхищение и несказанное умиление»16.

Так этот жаждущий Бога Христолюбец прежде всех других наставников и учителей был руководим, просвещаем и наставляем и наконец ко Христу Богу приведен и Ему предан святыми отцами Церкви Православной, святителями Божиими, к которым он поэтому и имел такую любовь и почтение, что посвятил им всю свою жизнь, изучая и проповедуя их веру, и опыт, и благовестие о Христе Богочеловеке, описывая и переводя их жития и подвиги и вообще их богоданную православную науку и богословие. Именно поэтому он с них, прежде всех других, и брал пример и под их духовным влиянием и руководством возрастал и развивался. Потому и стал он близок к ним, подобен им, ибо еще в молодости вступил в благодатный молитвенный союз с ними и с тех пор всю свою жизнь прожил вместе «со всеми святыми», как он это с апостолом Павлом (см.: Еф.3:18) постоянно говорил и всем заповедовал и свидетельствовал17.

Этот свой союз со святителями Христовыми, а через них и с ними – с Господом Иисусом Христом, намного яснее и определеннее осуществил молодой Благое позднее, при известных событиях, случившихся, когда он оканчивал свое обучение в семинарии. Эти события, возможно, и были решающими для его жизненного пути, хотя, точнее говоря, они лишь содействовали осуществлению того, к чему он сам стремился и что таил в глубине своей души. Ибо хотя и через события людям говорит Бог, все-таки в жизни и истории каждого человека является определяющей та внутренняя тайна каждой отдельной личности, о которой знает лишь Всеведущий Дух Божий и отчасти дух человеческий.

Благое был живым и темпераментным мальчиком. Подвижным и активным он был не только в детстве, но и остался таким до конца своей жизни. В детстве, как рассказывают его школьные друзья, он бегал быстро, словно заяц, обгоняя своих приятелей. Будучи преподавателем семинарии, он шел по коридорам, словно не касаясь земли, и в класс влетал стремительно, как будто на крыльях18. Монахом он тысячами клал земные поклоны без передышки и усталости. И будучи уже в пожилых летах, вплоть до последних лет перед смертью, оставался живым и бодрым, быстрым в движениях и при земных поклонах, даже в то время, когда постился целыми днями и слабел от многодневного непринятия пищи.

Живость его духа, какая-то постоянная внутренняя молодость отражалась в его поведении на протяжении всей жизни. Такой юркий и темпераментный, Благое в отрочестве, как и все дети на свете, иногда проказничал, но всегда с простодушием и незлобием. Умел он сердиться, изредка случалось и поссориться, но ссоры были короткими. Он всегда быстро первым преодолевал самого себя и просил прощения у товарища, если даже и не был виноват.

Он был внешне красив и изящен, всегда опрятен и чист – благородство души отражалось и во внешности. Многие девушки в пору его молодости во Вране хотели, чтобы он попросил их руки, а одна из них, очень красивая и богатая, даже настаивала через своих и его родителей на том, чтобы вступить с ним в брак. Это было уже перед окончанием семинарии, так что родители Благое начали было помышлять о женитьбе сына, как только он закончит свою учебу. Благое, будучи юношей, а впоследствии и взрослым человеком, монахом и духовником, всегда был любезным ко всем и каждому: к каждому существу и творению Божию – начиная от цветка и муравья и кончая человеком и Херувимом – он приступал искренне и с любовью, так что его такое отношение ко всему сущему, вероятно, и пробуждало у этой девушки известные надежды на любовь и брак с ним. Однако сердце молодого Благое Господь возгревал иной любовью, любовью к подвижнической жизни и девственности, и он таил в себе желание вступить на монашеский путь, подобно сонмам святых девственников и подвижников. Трагическая смерть брата Стоядина, случившаяся в это время, окончательно определила его выбор19, утвердила его в тайном желании, дотоле скрытом в сердце Христова юноши: восемнадцатилетний Благое тогда откровенно сказал всем, что жизнь свою он посвятит Христу как монах, чтобы теснее соединиться с Ним и так быть как можно ближе к брату своему. В этом твердом решении он уже никогда впоследствии не поколебался.

Когда родители узнали о твердой решимости Благое принять монашество, особенно когда он, окончив в июне 1914 года последний класс семинарии, решил сразу же принять постриг, то сделали со своей стороны все возможное, чтобы удержать его от этого. Они ходили к епископу Нишскому, написали письмо митрополиту Белградскому Димитрию, причем просили обоих и умоляли воспрепятствовать Благое в принятии пострига. Митрополит обещал это родителям, а поскольку в то время, в августе 1914 года, выходила замуж сестра Стойна, до пострига дело так и не дошло. Вскоре после того началась война Австро-Венгрии против Сербии, т. е. Первая мировая войнами сверстники Благое были мобилизованы в армию. Как окончивший семинарию он вместе со своими товарищами по классу был определен в медицинскую роту при военном госпитале в городе Ниш. Как только началась его служба в армии, из нишского военного лагеря он написал пространное и трогательное письмо родителям, в котором сообщил им, что твердо решился жить только для Христа, и просил благословения на постриг. Богобоязненный Благое очень любил своих родителей и не хотел вскоре после смерти брата вновь их огорчить. Родители в ответ на это срочно послали к нему сестру и зятя, чтобы каким бы то ни было образом отговорить его от монашества, что им Благое пока и пообещал. Данное им обещание было не чем иным, как только временным откладыванием принятия пострига, хотя в сердце своем Благое уже был Христовым монахом. Резкая перемена – какая-то замкнутость в себе и тихая молитвенность – была заметна и в его внешности, так что родственники и знакомые удивлялись происходящему с ним. Известные признаки свидетельствуют о том, что в то время он в душе пережил какой-то внутренний переворот и возрождение, оставившее в нем неизгладимый след, ибо с тех пор и до конца своей жизни он возложил на себя великие подвиги, особенно поста и молитвы, как мы это увидим впоследствии.

Ужасная военная трагедия, охватившая весь сербский народ, не миновала и Благое. Он, обслуживая раненых и больных в госпитале, разделял скорби и страдания своего народа, а в конце 1914 года и сам заболел страшной болезнью – сыпным тифом, который тогда свирепствовал в изнуренной сербской армии и многострадальном народе20. Милостью Божией он перенес кризис этой смертоносной болезни21 и был выписан на несколько дней домой, чтобы немного оправиться. Уже 8 января 1915 года он вновь служит санитаром в Нише, где остается вплоть до отхода сербской армии к Косову и перехода через Албанию.

В то время, когда война велась с переменным успехом, сербское правительство, и особенно митрополит Белградский Димитрий, будущий первый сербский Патриарх в восстановленной Патриархии, имели намерение сохранить молодых богословов от гибели и послать их из Ниша в Россию для обучения в духовных академиях, чтобы по окончании войны они принесли больше пользы своему народу22. Это намерение, впрочем, в то время осуществить не удалось, потому что вскоре началось всеобщее отступление сербской армии к славному и горестному Косову и далее через скалистую и непроходимую Албанию до Скадара и острова Корфу. И Благое Попович с группой своих школьных друзей и санитаров прошел тернистый путь от Печи до Скадара... Путь, унесший жизни около ста тысяч сербских солдат.

После таких мучений и страданий на всесербской албанской голгофе Благое и его спутники прибыли в город Скадар накануне праздника святителя Николая в 1915 году. После отдыха и частичной поправки христолюбивый Благое обратился к митрополиту Сербскому Димитрию, который вместе с сербским правительством и армией также покинул Сербию, с просьбой разрешить по крайней мере теперь принять постриг. «Ибо, – говорил он, – Вы меня сейчас можете свободно благословить на постриг: ведь моих родителей здесь нет. Кто знает, увидимся ли мы еще живыми. Им будет лишь отрадно слышать о том, что я жив, а о том, монах ли я или нет, они и не спросят». По его неотступности митрополит дал свое благословение, а архимандрит Вениамин, будущий владыка Браничевский, постриг в монахи Благое и его друга Милана Джорджевича (впоследствии епископа Далматинского Иринея) накануне праздника святого Василия Великого 31 декабря/1 января 1915/1916 года, в православном храме в Скадаре. При постриге Благое было наречено имя святого мученика Иустина Философа. Этим именем Благое выразил двойное желание своей любомудрой и христолюбивой души: быть философом Духа Святого, подобно святым Христовым любомудрам, каким был и святой Иустин Философ, и в то же время быть мучеником и свидетелем Христовым в этом мире и жизни (ибо греческое слово μάρτυς – мученик – означает, прежде всего, быть верным свидетелем, свидетелем до самой смерти – свидетелем, готовым и самой своей жизнью утвердить свое свидетельство). То, что монах Иустин действительно стал философом Иустином, т. е. любителем истинной Премудрости Божией – Христа Господа, мы знаем, и в этом мог увериться каждый близко с ним знакомый. Ибо будучи по натуре любомудром-философом, он всю жизнь им оставался, всегда живо ощущая существенные философские проблемы и проникаясь ими, о чем свидетельствуют его «Философские главы» и «Православная философия Истины». Только его философия, положивши своим основанием смиренномудрие (как и у святого Златоуста, который говорит: «Основание нашей христианской философии есть смиренномудрие», ибо «без него истина слепа»), превзошла философию по преданию человеческому, по стихиям мира (Кол.2:8) и стала «философией по Христу» – философией не по человеку, а по Богочеловеку, изливаясь из ума и души в молитву и славословие, в созерцание и Боговидение. Поэтому он всегда говорил: «Тяжело каждой моей мысли, которая не выливается, не преобразуется в молитву». А в том, что монах Иустин стал и мучеником по желанию и намерению – правда, не мучеником крови, но мучеником совести, как святые отцы называют монашескую и подвижническую жизнь, всецело жертвенно принеся себя самого Христу ради совершенного соединения с Ним, – в этом мы также убедились, и об этом нам свидетельствует весь его самоотреченный подвиг и жизнь перед Христом, полная смирения23. Нелегко было принести своего Благое, своего Иустина в жертву смирения себя Христу Богу, а он сделал это с радостью, как праотец Авраам принес в жертву своего первенца, как великий Павел своего Савла.

Вскоре после совершенного пострига митрополит Димитрий добивается от сербского правительства, а последнее от союзников согласия направить группу молодых и наиболее одаренных сербских богословов из Скадара на академическое обучение в Россию, ибо неотложными были заботы о будущем Сербии и ее народа. И действительно, в январе 1916 года из Скадара в Петроград отправились монах Иустин, Ириней Джорджевич, Душан (Иоанн) Стоянович и Павел Евтич. На старом, обветшалом итальянском судне они переправились в Бари, затем на поезде через Париж прибыли в Лондон, где их ожидал иеромонах Николай (Велимирович), предложивший им остаться здесь, предчувствуя уже известные события в России. Но они все-таки поступили по благословению митрополита и через Норвегию, Швецию и Финляндию достигли Петрограда. В Петрограде они поступили в духовную академию (где в то время учился синкел Дамаскин, будущий митрополит Загребский24), но вскоре трое спутников монаха Иустина покинули Россию и отбыли в Англию, тогда как он оставался там вплоть до июня 1916 года. За это относительно короткое время он, несмотря ни на что, хорошо узнал и еще больше полюбил православную Россию, не менее, чем свою родину Сербию или соседнюю с ней православную Грецию. Его всеправославная, соборная и вселенская любовь ко всем православным, особенно к русским и греческим братьям, была и осталась на всю жизнь одним из его главных качеств. Всю свою подвижническую жизнь он одинаково молился за всех православных, особенно же за братьев-греков и русских, нисколько не умаляя этим любви к своему сербскому народу. Бог дал ему познать лицом к лицу и православную Россию, и православную Грецию, как мы это увидим в дальнейшем, и он всегда любовью смирялся перед Православием Византии и Святой Руси и точно так же любил свою православную святую Сербию.

В России отец Иустин имел возможность изучать не только русское православное богословие, стоявшее до революции на высоте, не только читать в оригинале Достоевского и других русских писателей, но прежде всего и больше всего – узнать православную душу русского народа, познать ее рай и ад, как позднее он сам говорил25; узнать прежде всего святыни русской души, ее святых. Несомненно, с этого времени он проникается глубокой любовью к святым Сергию Радонежскому, Серафиму Саровскому, Иоанну Кронштадтскому и новым исповедникам: патриарху Тихону, митрополиту Антонию и другим. Для него уже тогда было ясно, что узнать народ, его веру и душу – это значит узнать его святых, ибо истинное Православие – в святости, в духоносничестве, в стяжании Духа Святого, в чем и заключается цель человеческой жизни на земле, как об этом собственным опытом свидетельствовал святой Серафим Саровский, благодатно явившийся однажды отцу Иустину в один из последующих периодов его жизни26.

Однако из-за известных бурных событий того времени отец Иустин не смог надолго остаться в России и в июне 1916 года выехал в Англию, где его принял иеромонах Николай и поместил в один из оксфордских колледжей (жил в St. Stephen’s House – доме, предоставленном сербским студентам, которых тогда в Англии было много). Здесь он как внеколледжский студент прошел восемь семестров теологии (с ноября 1916 по май 1919 г.), сдавая регулярно все экзамены и к тому же много читая и исследуя: об этом свидетельствуют некоторые сохранившиеся тетради, а также приобретенные им или переписанные книги27. По окончании обучения он все-таки не получил диплома, поскольку его докторская диссертация на тему «Философия и религия Ф. М. Достоевского» не была принята к защите. И вот почему.

Отец Иустин ездил и в другие места Англии, слушал знаменитых профессоров, был читателем самых известных библиотек, а особенно знакомился с самим западноевропейским человеком в непосредственных контактах, познавая его душу и жизненную философию. Проникая в глубины европейской культуры, он сердцем и умом восточного православного подвижника не мог ее принять без радикальной и беспощадной критики ее антропоцентризма и человекопоклонничества. Кто хоть сколько-нибудь искренне знал блаженно почившего отца Иустина, не только через его книги, но еще более лично, тот мог ощутить и понять, почему он так сильно и столько раз подчеркивал существование глубокого различия, даже непримиримого противоречия, между православным пониманием Евангелия, православным подвижническо-благодатным опытом и переживанием Христа Богочеловека и западной гуманистической, или, как он сам говорил, «хоминистической» (от лат. homo – «человек»), культурой, то есть западным антропоцентризмом в различных его проявлениях: в науке, философии, теологии, церкви, культуре, цивилизации.

Не столько противился он западной учености и науке как таковой, сколько ее болезненному, проникнутому грехом рационализму, разлагающему самого человека, солипсизирующему его и замыкающему его в самом себе, привязывая лишь к этому миру и к этой жизни. Не менее сего он противился и «мистике» далекого Востока, ибо и она убийственна для человека, поскольку дегенерирует его и растлевает. Для отца Иустина человек – всегда богочеловеческое существо, откровенно богоподобное и Христо-центричное; ибо лишь в Богочеловеке Господе Иисусе Христе человек – настоящий человек, осуществленный и явленный таковым. Вот почему этот человеколюбивый и христолюбивый подвижник и в то время, и всю свою жизнь боролся за такого истинного человека во всех его неограниченных и бессмертных, божественных и богочеловеческих размерах и возможностях во Христе Богочеловеке. Поэтому горячо выступал он и против всякого гуманизма, даже в самых лучших его проявлениях, но все это во имя богочеловечества (тео-гуманизма), во имя богочеловечности человека. «Мы во имя настоящего человека остаемся с Богочеловёком, – напишет он и засвидетельствует. – Ибо православная борьба за Богочеловека есть в сущности борьба за человека», за человека божественного и богочеловечного, не отчужденного от себя, но возведенного во Христе к наивысшей, какая только возможна, славе и достоинству, блаженству и совершенству.

Очевидно, здесь отец Иустин был учеником прежде всего апостола Павла и апостола Иоанна Богослова, а также учеником святых православных отцов, благодатный опыт и учение которых о трагической безысходности эгоцентрического, зараженного грехом и невозрожденного человека он сам на себе горько вынес и выносил постоянно, как опять-таки на себе и в себе пережил и постоянно переживал благодатный опыт исцеления и спасения человека от рабства греху и смерти через благодатное возрождение, преображение и обожение во Христе Богочеловеке. Тайну человеческого спасения во Христе Боге он переживал не только как исправление и просто улучшение ветхого человека – как об этом главным образом учит и проповедует западное христианство, и римо-католическое, и протестантское, – но и как совершенно новую жизнь нового человека в Богочеловеке. В этом отношении в Достоевском он нашел лишь подтверждение своему личному переживанию человека как переживает его восточное Православие и как искажает западное христианство. Поэтому в последней главе упомянутой диссертации о Достоевском отец Иустин выступил с резкой критикой западного гуманизма и антропоцентризма, особенно римо-католического. Английские профессора требовали от него изменения таких взглядов, но Иустин не был бы Иустином, если бы на это согласился. Поэтому он и покинул Оксфорд без диплома28.

Одно событие, происшедшее во время пребывания отца Иустина в Англии, лучше всего и проще всего показывает нам то, в чем заключается существенное различие между западным, гуманистическим, христианством и христианством православным – Богочеловеческим. Один молодой англиканский монах, познакомившись с юным и необычным для всех монахом Иустином, полюбил его и сблизился с ним. Наблюдая непосредственно за его подвижнической жизнью и особенно за его непрестанными молитвами и обильными слезами – подвигами, характеризовавшими жизнь отца Иустина до конца его пребывания на земле, – он однажды, искренне признался этому православному подвижнику среди Запада: «Я только сейчас понял, что у вас покаяние и вера – это нечто иное, нежели как понимаем это мы на Западе и как нас об этом учили. Сейчас я вижу, что мы на Западе не знаем, что такое покаяние». Англиканский монах был прав. В монахе Иустине он видел то, что на Западе видят редко или уже не видят с давних пор: живую веру и покаяние как основание евангельской жизни, прежде всего другого и во всем другом. Ибо в этом, как говорят святые отцы, заключено Святое Евангелие, этим очищается и возрождается человек, и в нем зачинается новая жизнь в Духе Святом. Отец Иустин принял Христово Евангелие со всей серьезностью и последовательностью: как свой личный подвиг, как подвиг, исходящий прежде всего от себя самого, ибо в противном случае все остается теорией и наукой на бумаге. Его жизненным, подвижническим правилом было то, что св. Григорий Богослов выразил следующими истинными словами: «Нужно прежде себя очистить, а затем других учить чистоте; нужно прежде себя умудрить, а затем других учить мудрости; нужно прежде самому стать светом, а затем других просвещать; нужно прежде самому приблизиться к Богу, а затем других приводить к Нему; нужно прежде самому стать святым, а затем других освящать». Эти слова отец Иустин имел написанными на первой странице своего Евангелия, которое ежедневно читал.

В начале лета 1919 года отец Иустин и оксфордская группа богословов возвращаются на родину, теперь уже освобожденную от врагов. Впервые после долгих лет войны и страданий он увиделся со своими родителями, но уже не как Благое, а как монах Иустин. Еще молодой, но слишком серьезный для своих лет, проникнутый печальной задумчивостью и покаянным плачем, он казался им теперь каким-то чудным и таинственным. Как родители они знали его доброе и нежное сердце, но тайну этого сердца не могли понять. В это время он был постоянным любителем молитвы и тихих слез, так что, как свидетельствуют его сестра и племянница, часто уходил в свою комнату и часами проводил там время в непонятной для них тишине. Мать и сестра беспокоились, не случилось ли чего-нибудь с ним, а он и вида не подавал и о своей внутренней жизни ничего им не говорил. Однако его подвиги не могли остаться незамеченными, и племянница по этому поводу говорила: «Он не был бы Иустином, если бы сам себе не досаждал», – имея, очевидно, в виду его подвиги, непонятные тогда для нее и для всех окружающих.

А подвиги молодого монаха Иустина все были суровыми и самоотверженными, особенно подвиги поста и молитвы. Всю душу и все тело свое, все свои духовные и телесные силы он через подвиги очищения и самораспятия приносил Сладчайшему Господу Христу, как он тогда Господа чаще всего называл, показывая этим свой глубокую алчбу и жажду спасения, жажду Бога Живого и Истинного, Единого Человеколюбца. «Что мне очи над черной пропастью этой грешной жизни, – говорил он и записывал в одном из своих поздних писем, – если в них нет слез? Душа, что мне душа, если она не Христова? Ибо без Него она – бессмертный ад. А что не ад, где нет Господа Христа?» Или вновь говорил: «Очи мои, вы – не мои, а Господни, и потому – служите Господу! Уши мои, тело мое, совесть моя, душа моя, мысли мои, чувства мои, вы – не мои, а Господни, а потому – служите Господу! Или – умрите смертью, после которой нет воскресения»29. Беспощадными, самоотреченными подвигами он перерождал себя в великого подвижника нашего времени и в наши неподвижнические дни явил себя во всем подобным святым отцам, подвижникам и истинным Христовым богословам.

Тем не менее, когда отец Иустин и его товарищи из Оксфорда явились к митрополиту, тогда уже Святейшему Патриарху Сербскому, Димитрию, он благословил их сразу же, осенью того же года, поехать в православную Грецию, «чтобы там стать православными», как говорил Святейший, показывая этим, что у него нет доверия к западному христианству и образованию. Отец Иустин с друзьями как стипендиат Священного Синода Сербской Церкви отправился в Афины в конце сентября 1919 года и был там до 31 мая 1921 года. За это время он учился на Богословском факультете Афинского Университета, сдал все необходимые экзамены, дающие ему право защиты докторской диссертации по православному богословию30. Докторскую диссертацию он готовил теперь с самого начала и на еще более православную тему: «Учение святого Макария Египетского о тайне человеческой личности и тайне ее познания». То есть – какова, по святому Макарию, человеческая личность в состоянии падшем и греховном, а какова – в состоянии возрожденном и облагодатствованном; какое там рабство и какая здесь свобода; какое там нечистое и ошибочное знание и самопознание и какое здесь святое, светлое и спасительное познание человека и Бога. Когда все было сделано и сданы необходимые для защиты диссертации экзамены по догматике и сравнительному богословию, Святейший Сербский Синод неожиданно отказал ему в дальнейшей выплате стипендии, а она была необходима для печатания работы, и иеродиакон Иустин31 должен был немедленно возвратиться на родину, вновь не доведя работу до конца. Дело защиты докторской диссертации он закончит позже (с января по июнь 1926 г.) по той же теме, также в Афинах, у профессора Диовуниотиса, однако и здесь его будут ждать искушения: работу ему придется наскоро написать вновь, ибо человеческая злоба и зависть украли у него в Сремских Карловцах готовую работу со стола, чтобы этим помешать его дальнейшему богословскому возрастанию и совершенству, а потомство лишить его таких богомудрых и душеполезных книг.

Но, независимо от работы над докторской диссертацией по православному богословию, двухлетнее пребывание отца Иустина в православной Греции имело огромную важность и пользу и для него самого, и для дела Церкви Божией в Сербии и Греции. В Афинах он непосредственно узнал греческий православный народ, его вековое благочестие и живую церковную жизнь и этим обогатил себя и свой народ. С обычным ему смирением он рассказывал нам впоследствии, что, проживая у одной набожной греческой старушки, он от нее больше научился благочестию, нежели от многих в университете. «Она, – как говорил он, – знала наизусть почти все Жития святых, и я, как монах, горел стыдом и дивился ее благочестию». Именно тогда отец Иустин и приобрел в Афинах некоторые издания Житий святых и привез их с собой в Сербию, чтобы впоследствии использовать их при работе над переводами Житий святых на сербский язык.

В Афинах он узнал и пережил дивные византийские богослужения в византийских храмах, полных верующего народа. В одном из таких древних византийских храмов в центре Афин, в котором служили тогда православные русские братья (в основном беженцы из России, прибывшие в Афины через Царьград и принятые братьями-греками), он как иеродиакон чаще всего служил и там больше всего молился.

С того дня, когда отец Иустин был рукоположен во иеродиакона и начал служить святую литургию, он, можем об этом сказать смело, вступил на путь обновления в себе самом той древней, святоотеческой, литургической жизни, которая вся и во всем сосредоточена на святой Божественной литургии. Ибо, по словам святых отцов, вся христианская православная мораль и характер духовной жизни заключаются в «молитвенной собранности с благочестием», причем эта собранность – не только лишь личная самособранность, но и собранность (соборность) всех верных на Святой литургии, в Церкви как Теле Христовом; таким образом, Святая литургия воистину бывает сердцем и легкими, которыми живет и дышит вся Церковь и каждый христианин. Со Святой литургией как богочеловеческим сердцем Церкви отец Иустин и в то время, и через всю свою жизнь молитвенно и благодатно весь сливался и соединялся и этим жил и дышал и в храме, и вне храма, в повседневной жизни. Поэтому с тех пор и до конца жизни на земле он с неустанным усердием и радостью служил Святую литургию, в которой – и Крест, и Воскресение, которая вся кресто-воскресная Пасха Христова; ее духом он проникался и ее благоухание источал32.

Об этом своем служении в Афинской церкви со своими многострадальными русскими братьями, а также о своих каждодневных и денно-нощных молитвах и слезах в своей келлии во все время пребывания в Афинах с потрясающей трогательностью свидетельствует нам сам отец Иустин в своем более кратком «Молитвенном дневнике»33. По существу, здесь он отмечал свое ежедневное монашеское правило, которое практиковал изо дня в день и из ночи в ночь; записывал число и характер своих молитв и свои известные молитвенные размышления и настроения, приходившие в течение необычного подвига этих дней и лет. Этот дневник раскрывает нам все величие и усердие богоустремленных подвигов молодого иеродиакона Иустина, который и ради себя, и ради других подъял такие молитвенные и слезные подвиги, так что нам сегодня уже нисколько не кажется удивительным, что впоследствии в нем воссияло такое изобилие духовных даров и добродетелей. Он тогда, по ясному свидетельству, денно и нощно молился со слезами – за всех и за вся: за братьев своих в немалых скорбях и искушениях, за всех страждущих и мучимых, за блудниц и самоубийц, за тех, о ком некому помолиться, за цветы и растения, за птиц и животных, за всю поднебесную тварь. И все это он делал, бесконечно смиряя себя перед Сладчайшим Господом Иисусом, источая тихие и обильные потоки теплых слез. Хотя все это он мудро и скрывал, но окружавшие его люди, особенно в русской церкви в Афинах, замечали это и дивились его слезам и молитвам, и обращались к нему с просьбой помолиться о них Богу в их скорбях, которые тогда были немалыми. Этот христолюбивый и братолюбивый подвижник еще усерднее молился тогда за всех них и за каждого в отдельности, а некоторым помогал и иным образом, насколько и как только мог. Лишь малая часть всего этого записана в указанном дневнике.

Об этом «Молитвенном дневнике» блаженный старец нам никогда ничего не говорил, а по-видимому, и сам больше о нем не вспоминал, поскольку эта тетрадь после его смерти была найдена затерявшейся среди книг. То, что он тогда ежедневно записывал свое молитвенное правило, оставив нам волей-неволей свидетельство о своих подвигах, не должно нас удивлять. В этом он не был одинок среди святых православных подвижников. Нечто подобное делал и святой Симеон Новый Богослов, который как никто иной из святых до него откровенно говорил о своих благодатных подвигах и переживаниях, но всегда с бесконечным смирением и самоосуждением. В новое же время подобное делали некоторые из святых подвижников Оптиной пустыни в России, а также святые подвижники Иоанн Кронштадтский и Силуан Святогорец. Молитволюбивый отец Иустин делал это лишь в начале своих подвигов и исключительно только для себя как некий вид ежедневной исповеди, исследования своих помыслов и самоиспытания своей совести. Впоследствии он прекратил вести дневник, разве что еще иногда отмечал известные свои мысли и чувства на мелких листочках бумаги и вкладывал их в свои книги и тетради как памятки или как материал для нового труда, который намеревался писать.

При всем этом надо еще иметь в виду и ту необычайную способность к мышлению и редкое философское чутье, которыми обладал отец Иустин и часто являл нам не только глубокую мудрость Иова и Соломона, но и «томление духа», поэтому нет ничего странного в том, что и он, подобно мудрому и многострадальному Иову, захотел нечто от этих умных и духовных мук своего рождения, в которых зарождался новый человек и зачинался в нем новый духовный разум, записать в книгу, как некогда глаголал многострадальный Иов: О если бы записаны были слова мои! Если бы начертаны были они в книге резцом железным с оловом, – на вечное время на камне вырезаны были! (Иов.19:23–24)34.

В «Молитвенном дневнике» отмечено много печалей и скорбей отца Иустина, но все это были печали и скорби ради Бога, а они неизбежны на пути странствования всякой боголюбивой души по этому растленному грехом миру, преисполненному горечью зла и страданий, тенет и искушений ада. Этой скорби и печали не миновали и великие отцы Церкви, преодолевая ее с великим трудом. Отец Иустин, молодая невинность и чуткое ко всем людским болезням и страданиям естество, созданное и на редкость одаренное любовью Божией, подвижнически мужественно прошел через известный закон духовной жизни, по которому в этом мире именно такие души больше всего проверяются и искушаются, чтобы в долгих и мучительных подвигах сгорело в них все чуждое любви Христовой. При всем этом из православного векового опыта известно и то, что подвиг человеческого спасения – это подвиг каждодневного добровольного умирания и распятия ветхого человека, чтобы постепенно благодатно рождался и вырастал новый человек во Христе, который обновляется в познании по образу Создавшего его (Кол.3:9–10). Этот скорбный и продолжительный духовный подвиг бывает через самоотверженное соблюдение всех евангельских заповедей, а успешнее всего его проходят в молитвенных и покаянных слезах, в которых перегорает и растапливается ветхое сердце и ветхий разум в человеке, а зачинается и образуется новое сердце и новый ум, как об этом непревзойденно говорит св. Макарий Египетский, труды которого во время своего пребывания в Афинах отец Иустин особо изучал и духовное учение и опыт которого применял к самому себе.

Нам кажется, что к молодому отцу Иустину и к его евангельским монашеским подвигам можно и должно было бы отнести его же собственные слова, которые он несколько лет спустя написал о молодом монахе Растко35 по его уходе на Святую Гору: «Восстал Растко против зла в себе и в мире, против смерти в себе и в мире. Поэтому вся его монашеская жизнь была непрестанной борьбой со злом и смертью, препобеждением греха и смерти молитвой, постом, бдением, слезами, милостыней, смирением, кротостью, боголюбием, братолюбием и прочими евангельскими добродетелями». «Нет искушения или греха, – напишет авва в другом месте, – который не сгорит в молитвенном пожаре нашей души; нет страсти, которая не окончит тем же; нет демона, который не испепелится в пламени нашей непрестанной и слезной молитвенности». «Почти никогда я не сходил в себя, – отмечает он в дневнике, – чтобы не оплакать себя, чтобы не разлиться слезами и рыданиями... Через ужасы зараженной грехом жизни в мире только молитвой и слезами человек может пробиваться к Сладчайшему Образу Христову... Исполни, Господи, сердце мое Собой, но прежде очисти его от всего мирского и от всех пожеланий вообще».

Из всего сказанного одно является несомненным: молитвенный и покаянный подвиг отца Иустина во время жизни в Афинах был исключительно усиленным и всесторонним, что являлось верным знамением благодатного посещения Господня, какое было на всех угодниках Божиих, ибо благодать и милость со святыми Его и промышление об избранных Его (Прем.4:15). По неведомым для нас путям всеблагого Промысла Божия, это несомненно и должно было сбыться с ним, чтобы сей редкий подвижник Христов прошел через все сражения и оказался непобедимым, да умножатся ему через это подвижнические венцы и награды. Господь, по словам пророка, испытующий сердца и утробы (Иер.11:20), бодрствовал над верным рабом Своим в его подвигах и борьбе против греха вплоть до самой крови, как повелевает святой апостол (см.: Евр.12:4)36, и благодатию Своею явил его светлым победителем и искусным хранителем тайн духовной брани, чтобы затем своим богатым опытом послужил он другим к духовной пользе и спасению.

В одном из своих сочинений он сам вкратце отметил и описал главные моменты и ступени этой духовной борьбы, а также ее благодатные и благотворные плоды в следующих потрясающе истинных словах: «Чтобы он перестал отдавать тлением, сколько лет человеку нужно в закваску своего существа вносить благоухание Неба, сколько лет перерабатывать себя евангельскими подвигами? Из мрачной пещеры тела своего взираю на Тебя, Господи, и всматриваюсь – и никак не увижу. А знаю, предчувствую и знаю, что Ты единственный Зодчий, Господи, могущий построить вечный дом моей души. А строители суть: молитва, слезы, пост, любовь, смирение, кротость, терпение, надежда, сострадание... Тогда все человеческое приходит в движение, в возбуждение, в приятный трепет, в созидающий страх. Как на солнце и внутри его – все в бушующем хаосе и шторме: постоянные извержения, огненные фонтаны, раскаленные вихри, многокилометровые протуберанцы. И такое клокочущее солнце изливает в наш земной мир тихий, мирный и животворный свет, не знающий ни бури, ни грозы. Подобны этому и Христовы люди, особенно святые: они в пламенном молитвенном восхищении любви и веры переплавляют самих себя и из бурных переживаний своих, связующих землю с небом, источают тихие и спокойные лучи, благой свет и нежное тепло которых смиряет строптивые сердца человеческие и укрощает их одичавшие души... Человек! Небо – это покров земной. Посмотри, насколько тебе дано расти в высоту! И настолько же – спуститься в глубину! Это чтобы высота вершины не входила в несоответствие с глубиной корня». («Вниз по бурному водопаду времени».)

Весь этот афинский подвиг отца Иустина, продолжавшийся, по существу, до конца его жизни на земле, был излиянием и проявлением его живой веры и безмерной любви, которую он имел к Сладчайшему Господу Христу. Его он любил выше всего и ради Него жил и умирал в подвигах своих, особенно в молитве и слезах. Поэтому у него, как и у стольких православных святых, молитва была не только исканием прощения и спасения, но и – что намного выше сего – выражением и излиянием любви и боголюбия, о чем свидетельствуют и эти поистине достойные святого слова: «Господи, разве я лишь для того человек, чтобы грешить, и Ты лишь для того Бог, чтобы меня прощать!» Отец Иустин был действительно исключительно редким христолюбцем, воистину боголюбцем Единого Человеколюбца, и потому все его подвиги можно объяснить лишь любовью ко Христу. На самом деле только Божие человеколюбие и человеческая любовь ко Христу могут до конца объяснить эту сокровенную тайну, существующую между Христом и Его святыми на небе и на земле.

Много лет спустя его школьный друг и близкий приятель, родом из Афин, сейчас профессор богословия и известный православный богослов, рассказывал нам, что в Афинах молодой отец Иустин произвел на него наибольшее впечатление тем, что прежде всего он был человеком живой веры и человеком молитвы, настоящим евангельским человеком. И действительно, живая вера и молитвенность аввы Иустина, его внутреннее самораспятие ради Христа, его смиренномудрие среди горькой тайны мира и погрязшей во грехе жизни отражались и на его печальном и одухотворенном лице как в то время, так и впоследствии. Поэтому его друг и проникся к нему любовью.

Своими подвигами и добродетелями отец Иустин привлекал к себе множество людей, хотя некоторые и чуждались его. Этим последним казалось, что он непомерно увеличивает свои духовные подвиги и требования: они в своей духовной косности не имели ни воли, ни ревности следовать за ним в подвижничестве. Так и на нем повторялась та общеизвестная истина, которая подтверждалась в истории со всеми Божьими людьми, т. е. что «многи скорби праведнику» в мире сем, ибо его святая жизнь по Богу тягостна и отвратительна для” людей мира сего. Но психологию людей, не принимающих и гонящих праведников, давно провидел и описал Премудрый Соломон следующими словами: Устроим ковы праведнику, ибо он в тягость нам и противится делам нашим, укоряет нас в грехах против закона и поносит нас за грехи нашего воспитания; объявляет себя имеющим познание о Боге и называет себя сыном Господа; он пред нами – обличение помыслов наших. Тяжело нам и смотреть на него; ибо жизнь его не похожа на жизнь других, и отличны пути его (Прем.2:12–15). Судьба почти всех святых и ревностных людей Божиих в этом мире такова, как это показано на примере святого Златоуста, что они людей вокруг себя или пробуждают, или раздражают; во всяком случае – не оставляют равнодушными. В этом смысле они еще во время земной жизни – суд миру сему (см.: Ин.3:19; 1Кор.6:2).

Отец Иустин вернулся из Афин на родину перед праздником Святой Троицы в 1921 году. Сначала он заехал к родителям во Вране, а затем явился к Патриарху в Белград и в Сремски Карловцы. Патриарх Димитрий принял его тепло, ибо всегда по-отечески любил, и благословил преподавать в Свято-Саввской семинарии, перемещенной тогда из Белграда в Карловцы. Летом того же года перед вступлением в должность преподавателя отец Иустин с друзьями объехал некоторые сербские монастыри, что делал и до конца своей жизни, ибо монастыри всегда были как бы частью его сердца.

С октября 1921 года отец Иустин начал учительствовать в семинарии, преподавая Священное Писание Нового Завета, а затем и догматику и патрологию. О том, как он преподавал и как вдохновенно истолковывал Святое Евангелие Спасителя, лучше всего свидетельствуют его толкования, усердно в то время собираемые и распространяемые его учениками, а сейчас уже частично и опубликованные37. Перед каждой лекцией по Новому Завету он тепло и со слезами молился, произнося следующие слова: «Господи Сладчайший, святым евангелистом и апостолом Твоим, исполни благовестия меня, всегрешного, и научи меня, что и как нужно говорить». Этой или иной подобной ей краткой молитвой он молился, когда ему необходимо было проповедовать в храме или же прочитать где-нибудь лекцию по Священному Писанию или по другим богословским предметам38.

А о том, как он преподавал догматику и патрологию, опять-таки лучше всего свидетельствуют его размножаемые и публикуемые «Догматики», в которых ясно видно его знание святых отцов и их богомудрой науки и богословия. То, что для него значили святые отцы и их догматическое богословие, лучше всего выражено следующими его словами, которые нельзя здесь не привести: «Православие – это православие святостью (святительством). Святость – это жизнь в Духе Святом и Духом Святым. Нет Православия вне святости, вне духоносничества. В мире человеческой вещественности святость – это мерило Православия. Православно только то, что от духоносных святителей, от святых отцов Церкви. Православное богословие – это единственное евангельское богословие, ибо оно от Духа Святого, ибо оно от духоносных апостолов и святых отцов – “Святым Духом богословие...” Да, истинное, евангельское богословие бывает только Духом Святым, приобретается только Им и только Им создается. Поэтому для нас православные духоносные отцы Церкви – единственные истинные богословы, единственные хранители тайны богословия, единственные учители вечной истины о Трисолнечном Боге. Они – наши вожди, они – Православия наставники, они – трубы Духа Святого, они – таинники Святой Троицы, они – очи Христовы. По всему этому они – и мерило, и критерий всего православного, всего евангельского. То, что не от них, что не в их духе – то неправославно. Только то, что можно проверить их духом, согласовать с их учением, только то – православно, вечно и соответствует духу Евангелия. Следовательно, изучение святых отцов – это первое дело православного богослова. Здесь мысль крещается в живой воде и вся истекает в жизнь вечную. Душа омолаживается, чувства становятся бессмертными, мысль окрыляется и подобно орлу парит по чистым высотам. И возрастает в Божественной бесконечности, побуждаемая своим устремленным к Богу богоподобием».

По своей величайшей любви к святым и святоотеческому православному богословию отец Иустин вскоре по прибытии в Карловацкую семинарию вместе с иеромонахом Иринеем (Джорджевичем) потребовал обычным порядком, чтобы в семинарии были введены жития святых в качестве обязательного предмета программы обучения39. Ибо с самого начала он боролся против схоластически безжизненного и по-протестантски рационалистического метода обучения молодых душ, поэтому и требовал, чтобы православная наука и церковность преподавались и изучались с православным и святоотеческим подходом. И вообще, можно сказать, для отца Иустина истинная христианская наука и просвещение всегда были связаны со святостью и святительством, а это значит – с подвигом и подвижничеством. «Святость – это подвиг, поэтому и просвещение – подвиг». Поэтому в области церковного просвещения у него часто возникали трудности, ибо он натыкался на явное непонимание окружающих, сопровождающееся и частыми перемещениями из одной школы в другую, и своего рода гонениями, и пренебрежением. Но он не колебался, а и жизнью своей, и учением, и преподаванием, и воспитанием – свидетельствовал о Богочеловеке Господе Иисусе Христе и Его Богочеловеческом деле спасения, учения, просвещения и преображения людей. Поэтому для многих и многих своих учеников отец Иустин был и по сей день остается идеалом учителя и педагога семинарии, а также университета, где он впоследствии преподавал.

В семинарии отец Иустин был и воспитателем. Многие поколения богословов, теологов и клириков он по-евангельски православно воспитал и направил на церковное служение и в богословскую науку. Он был не учителем и профессором «кафедры», но, прежде всего, живым и истинным свидетелем Христовым, и поэтому вся его профессорская и воспитательская жизнь и работа были «добрым свидетельством» о Христе Спасителе, к Которому он умел так удивительно воспламенить любовь сначала семинаристов, а затем студентов университета. Бесчисленны свидетельства об этом его дорогих учеников, из которых мы здесь приводим лишь одно. «Человеческий лик нашего воспитателя, отца Иустина, – пишет один из его учеников, – и путь, которым он нас вводил в тайны Евангелия, были тем, что нас захватило и привязало к нему. Самое драгоценное, чему он нас научил, – это любить Христа. Любовь ко Христу, по-юношески чистая и вдохновенная, была тем, что нас связывало с нашим воспитателем, который быстро стал нашим духовным отцом. Все мы его называли отцом Иустином». Свою воспитательную работу с учениками отец Иустин понимал как подготовку их к вечной жизни, ибо как однажды в одной из проповедей он сказал, так поступал и сам. «Кто не учит вечной жизни, – возгласил он, – тот – ложный воспитатель». Методом его воспитательной работы было только Святое Евангелие и целью – евангельская цель: стать совершенным, как совершен Отец наш Небесный (см.: Мф.5:48). Это достигается с помощью православной церковности и духовности, а он был живым олицетворением и того, и другого. У учеников он особенно воспитывал православное молитвенное настроение, в частности, неопустительное посещение храма, добровольное прохождение православных подвигов и стяжание добродетелей.

Не все ученики одинаково воспринимали его воспитательный труд и его попечение о них и об их душах, но все были уверены, что он питает к ним любовь и одинаково за всех них молится. Один из его отчетов40 о воспитании лучше всего нам говорит, что оно для него значило и каким было его отношение к ученикам. Отец Иустин пишет: «Обучение воспитанников жизни по Евангелию – это цель воспитания в православной семинарии. Только это и ничто другое. Кто навяжет иную цель, тот христоборец. Досточудный Господь Иисус и пришел в этот мир ужаса и смерти, чтобы быть всем во всем. Приходящие без Него, минуя Его, против Него – воры и разбойники. Сознание о Нем как о Единственном и незаменимом Боге и Господе присутствует в каждой истинно православной душе. Если нечто в воспитании не ведет к Нему, то, несомненно, уводит к антихристу. Православное воспитание стремится к тому, чтобы Евангелие Спасителя охватило каждую человеческую душу, все ее бескрайности и бесконечности, и таким образом преобразило бы человека в существо вечное и богочеловеческое. Значит, православное воспитание – это всесторонний личный подвиг. Оно не может быть навязано ни силой, ни механически. От начала до конца оно – добровольное, личное дело человека как обладателя и носителя своей собственной души. Поэтому необходимо непрестанное духовное усилие, личный подвиг. Воспитание в духе Евангелия – это не что иное, как евангельское сослужение воспитателя и воспитанника во всем, что Христово. В этом есть и радость, и скорбь: радость, ибо человек причащается единой истинной радости – Евангелию; скорбь – ибо тяжело одолеть душу и добровольно ее подчинить Божественным евангельским законам... Начало евангельского самовоспитания человека – это беспощадное самоосуждение. И причем самоосуждение евангельское, что опять-таки значит – непрестанно и беспощадно подчинять Евангелию каждую свою мысль, каждое свое желание, каждое свое чувство, каждый свой поступок. Все это богомудро выражено в следующих святоотеческих словах: “Самоосуждение – начало спасения”... Судьбу всего евангельского в мире Господь Иисус Христос выразил Своей чудесной, пророческой притчей о сеятеле и семени. Эта притча... осуществилась и в воспитательной работе в нашей семинарии. Добрая земля принесла евангельскому семени шестидесятикратный, сторичный плод, а было и терние, которое много евангельских семян заглушило, и камень, который к семени относился равнодушно. Но эта последняя является особым основанием, усиливающим наши молитвы и молитвенные чаяния: да умножит чудесный Небесный Сеятель добрую землю в душах наших воспитанников».

Особенно много молился отец Иустин за своих учеников как за своих духовных чад, хлопотал об их телесных и духовных заботах и нуждах. Он помогал им сколько мог и духовно, и материально, а по окончании обучения провожал их с благословением, молитвами и слезами на работу в винограднике Господнем41. И вообще в это время служения в семинарии он очень часто и много молился, подобно тому как и ранее в Афинах. В это время он был рукоположен в иеромонаха и начал служить еще чаще и усердно молиться за других, особенно на святой литургии. А рукоположение его произошло следующим образом.

В 1922 году праздник Усекновения главы святого Иоанна Предтечи попадал на понедельник. Накануне, в воскресенье, Патриарх Димитрий рукоположил иеродиакона Иринея, друга отца Иустина, в иеромонаха. В субботу перед этим воскресеньем Патриарх объявил и ему, что он может в день Усекновения посвятить его в иеромонаха. Желая по глубокому смирению и далее остаться иеродиаконом – к тому же он искренне любил этот сан и это служение, – он попросил Патриарха не делать этого, а оставить его в том же чине. В ту ночь он усердно и слезно молился Сладчайшему Господу и Пресвятой Богородице, а также святому Иоанну Златоусту, прося просветить его и научить, что ему надлежит делать. На следующий же день, в воскресенье пополудни, в Карловацкой семинарии читал как всегда интересную лекцию епископ Николай, так что семинаристы, а вместе с ними и отец Иустин, опоздали в церковь к вечерне. Когда отец Иустин прибежал в храм, он увидел, что сам седой Патриарх взял епитрахиль, надел ее на себя и начал служить вечерню. «Это меня тогда, – как он сам об этом говорил, – так поразило, что я сам в себе почувствовал перелом и сказал: приму рукоположение и послушание». Так его Святейший Димитрий на следующий день, в праздник Усекновения главы Иоанна Крестителя, и рукоположил. Во время рукоположения в священнический сан он плакал перед святым престолом, как малое дитя, ибо велико Таинство Священства.

Он чувствовал, что прошло время любезной ему диаконской службы и теперь на его плечи возлагается намного более тяжелое служение и ответственность – благодатное пастырское служение, которое не оставит ему времени молиться и заботиться только о своей душе, а обяжет пасти и спасать души других.

И воистину, приняв иеромонашество, он стал не только священнослужителем, но и пастырем многих душ. Для многих он вскоре станет духовным отцом: как для учеников семинарий, где он преподавал, так и для многих других верных душ Сербской Церкви. Особенно много заботился он о молодых людях, у которых возникали серьезные духовные вопросы. Его, священномонаха, часто приглашали в монастыри и приходские церкви служить и проповедовать. Не менее часто просили принять участие в духовных вечерах учебных заведений, а также в различных совещаниях духовенства. Особенно любил он набожных братьев-богомольцев, всесторонне им помогал и поддерживал, а также предупреждал их от возможных опасностей42. Православное Богомольческое движение он рассматривал как свято-саввскую реакцию простых народных душ, алчущих и жаждущих Бога, на чуждую европейскую культуру, которая вместо православного поклонения Христу навязывает народу человекопоклонство. «К нашей народной душе не прикладывается рационалистическо-схоластическое просвещение римо-католической и протестантской Европы», – говорил он и писал, поэтому в народе и появилось Богомольческое движение как восстание против «плотского и механического европейского просвещения». «Велик голод нашей души, – писал он далее, – он проникает намного глубже, нежели это могут предполагать наши интеллигенты... И никто этот голод, кроме Господа Иисуса Христа и Его святых, не может утолить». Братья-богомольцы и в то время, и впоследствии так любили отца Иустина, что считали его, после епископа Николая, своим вождем, духовным отцом и учителем.

К владыке Николаю отец Иустин относился так, как сын и ученик относится к своему отцу и учителю, как когда-то взаимную любовь друг ко другу питали святые Антоний и Афанасий Великие. Трогательное событие произошло с ними в те первые годы, проведенные в Карловцах. Когда вышли из печати «Молитвы на озере» епископа Николая, отец Иустин откликнулся на них с исключительным воодушевлением и благодарением Богу за дарование сербскому народу такого молитвенника и исповедника. Свой отклик на книгу он закончил молитвой: «Господи Человеколюбие, о-молитви меня молитвенностью преосвященного отца Николая»43. Тогда преосвященный охридский пустынник и апостол своего времени «составил и иеромонаху Иустину посвятил» дивный Акафист Иисусу, Победителю смерти. Акафист он написал своей рукой и под ним скромно подписался именем «монах Николай». Это событие отец Иустин отметил в «Молитвенном дневнике» следующими словами: «Когда писал отклик на “Молитвы на озере”, плакал, сам свидетельствуя о себе, как я заключен в чувства и слячен узами; чувствовал радость, что нам Многомилостивый Господь даровал преосвященного Николая, предорогого... А когда получил его Акафист, рыдал от ощущения своей всегрешности и немолитвенности». Поистине дивна и трогательна до слез эта взаимная любовь и великое смирение одного перед другим, учителя и ученика, которые оправдали Премудрость Божию и Человеколюбие Божие о нас (см.: Мф.11:19, 25–26).

И еще с одним великим Божиим человеком был отец Иустин в то время в особо тесных духовных отношениях. Это был православный русский иерарх и богослов митрополит Антоний (Храповицкий), который тогда находился в Сремских Карловцах. Отец Иустин часто его посещал, у него исповедовался и с ним служил – и почерпнул у него много духовной мудрости и подвижнического опыта. О нем он неоднократно писал, особенно после блаженного упокоения митрополита Антония44. Свое отношение к нему он кратко выразил следующими словами, которые сохранились в его записях: «Митрополит Антоний стал у нас уже преданием, и это, главным образом, священное предание. Он писал немного, но жил жизнью из Житий святых, и потому все драгоценное, оставшееся от него, – написано».

Кроме митрополита Антония, отец Иустин находился в духовной дружбе с Преосвященным архиепископом Кишиневским Анастасием, которого особенно ценил за его поистине ангельскую молитвенность. В таких же тесных духовных отношениях он был и с отцом протоиереем Алексеем Нелюбовым, фамилия которого, как говорил отец Иустин, была абсолютно противоположной тому, чем он в действительности был: он был весь любовь и молитвенная теплота. У него он также исповедовался. Другими словами, отец Иустин очень любил православных русских братьев, как любил он также православных братьев-греков и болгар. Позднее он посещал и Болгарию: будучи уже профессором Богословского факультета, он возил своих студентов по святыням и монастырям Болгарии. Духовная любовь и дружба связывали его и с еще одной значительной личностью нашего времени: будучи профессором в Битоле, он был сослуживцем и собратом угодника Божия отца Иоанна (Максимовича), будущего епископа Шанхайского, который свою богоугодную жизнь, полную молитвенности и самоотвержения, окончил в Сан-Франциско (США), будучи еще во время жизни на земле прославленным от Бога изобилием даров Святого Духа.

И кого только не любил любвеобильный отец Иустин? Скорби и печали других он воспринимал как свои собственные, плакал с плачущими и молитвенно вопиял за них к Богу, делая это втайне, скрываясь от людских глаз. Поэтому словно о себе самом свидетельствует он и исповедуется, когда говорит: «В этом горестном и печальном мире дар слез – это самый трогательный и самый удивительный дар. Плакать над скорбной тайной мира дано лишь избранным. И через своих избранных проплакала вся тварь, проплакала через срастворенные с молитвой, скорбные очи святых печальников рода человеческого». Поистине он и был одним из таких редких святых печальников и молитвенных посредников пред Богом за весь многострадальный человеческий род, за каждое богоподобное и христоподобное человеческое существо и за всякую тварь.

Иногда эта соболезнующая всем и всякому молитвенная печаль отца Иустина порождала – вследствие его, с одной стороны, личного смирения и сокрушения, а с другой стороны, из-за каждодневного перенапряжения и загруженности делами и заботами в семинарии и на всяком месте – сильное желание оставить мир и уйти в какой-либо монастырь или даже на Святую Гору Афонскую. Стесненный хлопотами и заботами, преподаванием в семинарии и в других местах, и к тому же изданием журнала, который он в те годы выпускал вместе со своими друзьями45, он, как когда-то святой Савва, мучительно сожалел о времени, отнятом у молитвы и молитвенной тишины. Отсюда вполне естественно то, что в нем появлялось желание оставить все это и затвориться где-нибудь в монастыре или уйти в пустынь для ревностного упражнения в молитве и прохождения подвигов. Из «Молитвенного дневника» видно, что в эти дни он часто себя укорял и плакал, как будто «пренебрег» своим монашеским подвигом и «совсем его оставил». Так, в дневнике в 1922 году, накануне праздника святого Златоуста – святителя, которого он исключительно любил и которому непрестанно молился всю жизнь, – он в молитвенном плаче и с самоосуждением говорит: «Разве я монах? Все мои подвиги опущены... Надо все это оставить и уйти в пустыню, на Афон (­ на Святую Гору) и отдаться молитве и посту... Когда же я наконец весь пойду за Сладчайшим Господом через подвижническую жизнь в монастыре?» В конце того же года, подводя итоги году прошедшему, он смиренно считает, что весь его подвиг поста и молитвы – умер, и поэтому со слезами молится святому Василию Великому: «Святый отче Василие Великий, воскреси моего мертвеца в новом году». В ту же ночь, на исходе 1922 года и в преддверии нового года, он совершает около двух тысяч поклонов и молитв и смиренно заканчивает собирание духовных плодов прошедшего года евангельским словом: «Как обычно – терплю», – которое не меньше, чем его молитвы и слезы, раскрывает его подвиг. Сколь же необходима и благотворна святая добродетель христоподобного терпения на Богочеловеческом пути духовной жизни и спасения православного человека, знают лишь те, кто опытно пережил эти истинные слова Спасителя во Святом Евангелии: Терпением вашим спасайте души ваши (Лк.21:19), а также благовестие апостола о том, что Бог наш называется и есть не только Бог любви, но и Бог терпения и утешения (Рим.15:5). И воистину в подвиге евангельского терпения ради Бога и ради Христовой Церкви обязанностей пастыря, которые он свято исполнял и поэтому остался на общественном служении, отец Иустин победоносно выстоял и восприял награду от Бога. Поистине терпением он спас свою душу.

Оставаясь в мире на апостольском служении, он старался свою работу и каждодневные хлопоты исполнить и освятить умно-сердечной Иисусовой молитвой. Он, очевидно, желал отдаться этой молитве еще более, и это пламенное желание влекло его в монастырь и тишину пустыни. То, что эта молитва еще в то время срослась с его сердцем, видно из его «Молитвенного дневника», где во многих местах, например, в течение 1923 года, он отмечал, что ежедневно творил по пятьсот, тысяче и две тысячи Иисусовых молитв. Это видно и из того, что он ревностно читал труды святых подвижников, подвизавшихся в пустыне, а также сочинения свт. Игнатия Брянчанинова о важности святой молитвы, гласящей: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного! – которой с незапамятных времен духовно питались бесчисленные боголюбивые души.

Преподавание отца Иустина в Карловацкой семинарии продолжалось до 1927 года. Именно в марте этого года он сдал экзамен на звание профессора, диссертация была написана на исключительно глубокую православную аскетическо-богословскую тему: «Гносеология св. Исаака Сирина». В этом труде вкратце описаны все тайны и глубины православного подвижничества на пути духовного возрождения и спасения: от растленного грехом ветхого до возрожденного и обоженного нового человека во Христе.

В это же самое время он со своими друзьями, главным образом, с соучениками из Оксфорда, издавал и редактировал «Христианскую жизнь» – журнал, описывающий церковную жизнь и изучающий христианскую культуру. Подвижник и ревнитель во всяком богоугодном подвиге, отец Иустин оставался таким в работе по просвещению церковного сознания в нашем народе и по выработке у него критериев православной церковности. С детства любитель правды, а тем более сейчас, будучи монахом-подвижником и святоотечески просвещенным богословом, он, по любви к истине и правде, подобно любезным ему святителям, особенно св. Иоанну Златоусту или святым студийским монахам, откровенно высказывал свои мнения, а иногда и критические суждения, о событиях церковной жизни и поступках отдельных церковных личностей или властей46. Ставя и оценивая горячие вопросы церковной жизни, иеромонах Иустин, редактор журнала, не только «критиковал», как некоторые тогда и впоследствии злонамеренно говорили. Была, разумеется, и критика, но в основном это была положительная православная оценка или же переоценка событий и времени, в которое он жил и работал; это были братские и сыновние предупреждения и мольбы, была поддержка и благодарность, где это требовалось, были и вдохновенные пророческие прозрения. Все его публикации того времени, а особенно статьи, и по сей день нисколько не утратили своей свежести и актуальности, ибо все они проникнуты святоотеческим, благодатно-свободным духом и любовью к Церкви Христовой и спасению людей. Все истинно человеческое, истинно церковное и православное, хотя бы оно и казалось тяжким и горьким, находило свой отклик и поддержку в журнале отца Иустина и его сотрудников. «Легко быть римо-католиком, – писал он в то время, – еще легче быть протестантом, но тяжело, очень тяжело быть православным. Ибо быть православным – значит быть в непрестанном подвиге от человека к Богочеловеку, быть в непрестанном устроении себя богочеловеческими подвигами».

Между тем некоторым служителям Церкви, включая и высокопоставленных, эта деятельность не нравилась. Надо было обладать духовным мужеством и подвижническим самоотвержением и самообличением, чтобы взять на себя бремя указывать людям на истину и напоминать о ней, вскрывать любую неистину и неправду, что никогда людьми легко не воспринималось. Раздались реплики недовольства в адрес «Христианской жизни» и ее сотрудников, т. е. в основном в адрес отца Иустина. Отец Иустин сам сознавал и чувствовал, что вокруг него происходит, но от своей любви к истине и правде в служении Церкви Христовой не отступал никогда в жизни. Вот что он сам пишет о «Христианской жизни» спустя два года после начала издания журнала47: «“Христианская жизнь” изобилует благословениями многих читателей, но есть и такие, которые ее бранят. Если бы не было этих последних, “Христианская жизнь” не была бы христианской, ибо все, что Христово, – “камень преткновения”, “камень соблазна”. “Христианская жизнь” знает, что хочет, а хочет она того, чего хочет Единая Святая Соборная и Апостольская Церковь, поэтому она и встревожила тех, которые этого, по крайней мере отчасти, не хотят. Православная Церковь – это нечто столь святое, столь пречистое, столь вышеестественное и благодатное, что ко всему церковному должно приступать “со страхом Божиим и верою”, ибо приступаем мы к живому Господу Иисусу. “Христианская жизнь” непрестанно взывает к такому священному, православному образу служения в Церкви... Она непрестанно исповедует, что Господь Иисус Христос Духом Святым через святых отцов управляет Церковью. Мы не себя проповедуем, а Господа Иисуса Христа через святых отцов, поэтому “Христианскую жизнь” не любят те, кто проповедует сам себя, кто восхищает себе место святых отцов, кто вечно потворствует духу времени... Мы не перестаем подчеркивать, что в Церкви лучше всех мыслят святые отцы, ибо они мыслят Духом Святым... Есть и такие, которые призывают к реформам в Церкви, не чувствуя того, что все реформы в духе времени губительны для Православной Церкви. “Христианская жизнь” выступает против этого; она выражает православное мнение, когда утверждает, что в святых нам показан православный путь преображения личности и преобразования общества: преобрази прежде всего себя благодатью Духа Святого, а Господь Сам через тебя преобразит других. Мы обращаемся за помощью к реформам потому, что отступили от наших незаменимых святых отцов и подвижников, заразились поверхностным западным реформизмом. Мы забыли заповедь: Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная (Рим.12:2)».

Из-за такой честной и откровенной позиции отец Иустин имел неприятности еще тогда, когда заботился о материальном и духовном благосостоянии и росте своих учеников в семинарии. Однажды даже известные архиереи, почувствовавшие себя задетыми в статьях иеромонаха Иустина, хотели его вывести на суд Священного Синода48. От суда освободил его Святейший Патриарх Димитрий, ответив архипастырям, что все написанное отцом Иустином есть сущая истина. Патриарх Димитрий, кстати сказать, любил и ценил иеромонаха Иустина и по этому поводу, вызвав его к себе, с отеческой добротой сказал ему: «Знаешь, сынко, ты хороший монах и все хорошо, только писать тебе надо поменьше, потому что перо у тебя острое и некоторые люди на это обижаются».

Однако и Святейший Патриарх не мог помешать тому, чтобы на верном слуге Христовом – отце Иустине – исполнилась евангельская и святоотеческая истина о том, что «правда в этом мире ступает ногами страданий». Все Божии люди, а особенно горячие и ревностные делатели в винограднике Господнем, с апостольских времен до наших дней, всегда проходили через горести, искушения и страдания. Неся и свидетельствуя истину Божию, они всегда вокруг себя встречали противодействие и противление. Ибо добро тяготит и уязвляет людей, не готовых ради него понести самоотверженный труд и жертву. Поэтому судьба всех добродетельных и ревностных в деле Божием людей – это сопротивление окружающих и в конце концов гонение. Так случилось и с отцом Иустином. И он летом 1927 года, хотя формально был лишь «перемещен», на самом деле – изгнан в Призрен49.

За этим «перемещением» стояло ясное намерение изгнавших отца Иустина прекратить деятельность журнала «Христианская жизнь», что действительно и было достигнуто, поскольку в Призрене отсутствовали условия для его издания. В статье, написанной по этому поводу50, отец Иустин не печалится и не сожалеет о собственном гонении и страданиях. «Человек человека гонит, моль гонит моль, – писал он. – Что в этом страшного? Ничего». Не скорбит он даже и о журнале «Христианская жизнь». Но живо ощущает необходимость защищать свой православный путь, ибо этим он защищает Истину. В этой связи он пишет: «Я должен защищать путь, по которому иду: не потому, что это мой путь, а потому, что это путь Христов, Он его открыл, Он его проложил, Он его обезопасил. Это первый и единственный путь из смердящей бездны земли к вершинам благоухающего неба.

Первый и единственный – другого нет. Все остальные пути сворачиваются в кольцо безысходных ужасов. Его путь – это Его бескрайняя и бесконечная Богочеловеческая Личность. Как только человек вступает на него, он вступает в вечную Истину и в вечную Жизнь, ибо Путь, Истина и Жизнь единосущны в Господе Иисусе Христе... Жалка человеческая душа и прежде смерти, и после смерти, если чудотворящий Господь не выведет ее на Свой Богочеловеческий путь. Этот путь Христов сохраняется в Православной Церкви Духом Святым через святых отцов... Если я – Иона на корабле Сербской Церкви, то бросьте меня в море, только пусть утихнет буря, только пусть спасется корабль. А меня, может быть, какой-нибудь гостеприимный кит примет в свою утробу и, когда нужно, выбросит на берег... Всякое страдание благо ради незаменимого Господа. Чем больше страданий ополчаются против веры моей, тем глубже она зарывается в мое сердце. Для христианина страдания – это очищение, весна для души, освежение, омоложение... В борьбе за Православие я святоотеческим путем прямо следовал православной Истине Христовой и никогда не угождал людям, ибо если бы я еще и людям угождал, то не был бы и самым последним рабом Христовым. Я непрестанно убеждаюсь, что лишь усвоением святоотеческого сознания и подвижнического понимания Православия может ожить наше замершее, наше парализованное чувство церковности... И пока в нашем разуме кипит мир и грехи наши живут в нас, христолюбивая православная душа тоскует по соборной со всеми святыми жизни в Господе Христе, по соборным со всеми святыми трудам и подвигам в нашей многострадальной Церкви, тоскует и молитвенно вопиет: “Пресвятую, Пречистую, Преблагословенную, Славную Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию со всеми святыми помянувше, сами себя, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим. Тебе, Господи!”»

И на самом деле, можно только сожалеть, что «Христианская жизнь» так быстро и таким образом прекратила свое существование. Ибо в ней многие, особенно молодые подвижнические и миссионерски настроенные пастыри, находили богатый православный материал, поддержку и воодушевление к своей работе. На мнение редактора этого строго церковного и православного журнала многие обращали внимание и не только почерпали знания, но и постигали широту Вселенского Православия и христианской любви ко всем своим православным братьям в мире, особенно к страдальцам и исповедникам в России, угнетенным новым Диоклетианом. Кроме того, журнал регулярно следил за всеми церковными и богословскими жизненными процессами в Православии и в основном соглашался с мнением Священного Архиерейского Собора о всех реформаторских нововведениях, исходящих от правивших в то время Константинопольских патриархов и их «всеправославных конгрессов» или от готовящихся «вселенских соборов» (о чем отец Иустин и тогда, и вплоть до недавнего времени обличительно писал), или же от антиправославных русских «живоцерковников»51. Точно так же и в то время, и впоследствии отец Иустин указывал на опасности от римской и униатской пропаганды и от неприемлемых для православного человека папизма и протестантизма52. В конце каждого номера «Христианской жизни» располагались отличные богословские – как теоретические, так и практические – статьи по разнообразной тематике, а также переводы святоотеческих трудов, которые в основном готовил сам отец Иустин (Беседы св. Златоуста, св. Макария Египетского, свв. Ефрема и Исаака Сирина, несколько позже «Лавсаик» еп. Палладия, вышедший как самостоятельная книга в двух частях). Это духовное чтение живо интересовало и отца Иустина, и наш православный народ, поддерживающий и приветствующий все, что у нас появлялось из этой области. Хотя ему самому так и не удалось уйти на Святую Гору Афонскую53, он всегда советовал и мирянам, и священству, а особенно монахам, паломнически посещать Святую Гору и учиться святогорскому благочестию и ревности в подвижничестве.

В Призренской семинарии отец Иустин оставался лишь год (с августа 1927 до июня 1928 г.) и вновь был возвращен в Сремские Карловцы. За этот год он успел снискать всеобщую любовь семинаристов и учителей, ибо своей жизнью и трудами воистину показал, что «богословие – это не диалектика и не умелое цитирование текстов Священного Писания, а живое и деятельное врастание в великую тайну Христа и Церкви», как напишет о нем один из его призренских учеников. Так было и несколько лет спустя в Битольской семинарии, где он был профессором с 1932 по 1934 год, о чем повествуют и письма его учеников, и их живые свидетельства.

Новые искушения для отца Иустина наступили в Карловцах после смерти ректора семинарии, протоиерея Добросава Ковачевича († 9 октября 1929 г.). Отец Иустин указом Священного Синода был назначен исполняющим обязанности ректора. Потом он сам нам говорил, что тогда и в самом деле хотел стать ректором семинарии: не по любви к славе, но желая лучше организовать жизнь и труд молодых богословов, к вящей пользе Сербской Церкви. Однако уже в марте 1930 года ректором был поставлен преподаватель женской гимназии из Белграда, не входивший в число профессоров семинарии h придерживающийся совсем других понятий и мнений, нежели отец Иустин и большинство семинарских преподавателей. Не замедлили и столкновения между самоотверженным подвижником и самоугодливым господином. Это отразилось на известном разделении учеников, и новый ректор начал выгонять учеников, любивших отца Иустина и оставшихся ему духовно приверженными. Сильные мира сего и власть имущие были на стороне ректора, и отец Иустин вновь был удален из Карловацкой семинарии. На этот раз он был направлен на нелегкую работу за границу, но в конце концов лишь умножил свои подвиги к большей славе Божией и на пользу Православной Церкви.

По решению Священного Архиерейского Синода Сербской Церкви в декабре 1930 года отец Иустин был направлен в Прикарпатскую Русь в Чехословакии в качестве сопроводителя и помощника епископа Битольского Иосифа (Цвиевич). Их задачей было способствовать лучшему разъяснению Православия и улучшению церковной организации православных в Чехословакии, особенно в Прикарпатских областях, где в последние десять лет христиане начали возвращаться в Православие из насильно навязанной им унии с Римом. Такой помощи у Сербской Церкви просили и сами чешские христиане, поэтому там уже находился и работал епископ Нишский Досифей. Сейчас было нужно опять ненавязчиво и более конкретно помочь этим православным братьям, тем более что церковная обстановка в Чехословакии из-за разрозненности самих православных была сложной. Сербская Церковь отозвалась на это с апостольской любовью, направив туда епископа Иосифа и отца Иустина.

В Праге их встретил и братски принял православный епископ Горазд, а затем представители чешских властей, поскольку все должно было быть непринужденным и законным. 17 декабря 1930 года они отправились на апостольское, миссионерское дело в Прикарпатье и прежде всего посетили города Ужгород, Хуст, Изу (где Православие появилось еще в 1904 г.), Врио, Мукачево, Владимирово, Прешов и Краков, а затем многочисленные села как на равнине, так и в горных районах Карпат54. Останавливались они также в недавно открытых православных монастырях: в мужском монастыре святителя Николая (вблизи города Иза) и женском монастыре Липши, где было свыше семидесяти сестер, которые, как отметил отец Иустин, были «богаты нищетою и простотою».

Эти два апостольских миссионера везде, где только были православные, ревностно путешествовали в дождь и снег, служили святые литургии и проповедовали Евангелие Христово и науку Православия, как некогда святые равноапостольные братья Кирилл и Мефодий. Они самоотверженно, подвижнически совершали дело миссионерства, а в особенности отец Иустин (ибо митрополит Иосиф после нескольких месяцев возвратился в Белград по синодальным делам), всевозможно укрепляя эту молодую и недостаточно утвержденную в Православии паству. Народ, по общему впечатлению отца Иустина, был простым и набожным, много потерпевшим от униатов, тогда как среди священства, помимо честных и ревностных, были неорганизованные и модернистски настроенные. Миссионерская деятельность отца Иустина заключалась в служении и проповедании, в поучении и духовном руководстве, в организации церковно-приходской и монашеской жизни, регулярных богослужений и в других делах православного благодатного и канонического порядка. С помощью всего этого нужно было укрепить народ Божий, укоренить его в благодатных глубинах Святого Православия, насадить его, как масличные деревья и виноградные лозы, в духовном раю Единой Святой Соборно-Кафолической и Апостольской Церкви Христовой. Другими словами, необходимо было устроить и приуготовить самостоятельную Православную Поместную Церковь в Чехословакии. •

В этом тяжком, но богоугодном деле иеромонах, а затем протосингел Иустин (ибо ему митрополит Иосиф от Священного Синода дал это отличие и выразил благодарность) оказывал сыновнее послушание и всеусердно помогал владыке Иосифу, так что даже этот владыка впоследствии с искренним благодарением сообщал Священному Синоду и Патриарху о том, что никогда в жизни никто его так не слушался и никто ему так не служил, как отец Иустин. За апостольский самоотверженный труд в Чехословакии митрополит Иосиф предложил Архиерейскому Собору Сербской Церкви рукоположить отца Иустина во епископа Мукачевского на возобновленную кафедру. Об этом между отцом Иустином и владыкой Иосифом велась долгая переписка, но в конце концов отец Иустин все-таки не согласился принять епископский сан и кафедру.

На эту тему сохранилось его письмо к Преосвященному Иосифу, написанное 2 сентября (ст. ст.) 1931 года в Мукачеве и доставленное в переписанном виде Патриарху Варнаве и епископу Николаю, в котором отец Иустин так объясняет свой отказ от кафедры: «Испрашиваю у Вашего Преосвященства извинения и прощения за то, что так поступаю. Я пишу это под неодолимую диктовку моей совести. Под вопросом путь, которым душу свою веду через этот мир к миру оному... Ваше Преосвященство неоднократно доводило до моего сведения, а особенно в эти дни перед поездкой на Священный Архиерейский Собор, что должно мне остаться епископом в Прикарпатской Руси. Я от этого отказывался и отказываюсь сейчас. И этот мой отказ является не результатом минутного настроения, а плодом долгих размышлений, и что самое главное – плодом моего постоянного и неизменного чувства, что я не гожусь быть епископом... Я долго и серьезно наблюдал за собой из Евангелия, просматривал себя через Евангелие, судил себя Евангелием и пришел к неизменному выводу и непоколебимому решению: я ни в коем случае не могу и не смею принять епископский сан, ибо у меня нет для этого основных евангельских качеств. Если бы я, будучи таковым, принял этот сан, то сознательно и потому непростительно подвел бы себя под осуждение притчи Спасителя о человеке, который необдуманно начал строить башню, но не мог ее закончить, так как не сел перед этим и не исчислил всего, что это ему будет стоить и имеет ли он силы и средства для ее завершения. Я отлично знаю себя: мне очень тяжело и свою собственную душу удерживать в границах Христова добра, а тем более сотни тысяч чужих душ. И отвечать за них перед Богом! Измеряя себя евангельским мерилом, судя себя страшным судом Евангелия, я повсюду нахожу в себе отчаянные недостатки и пагубные изъяны и поэтому я всем сердцем, всей душой, всем существом принял неизменное решение: ни за что не принимать епископского сана... И еще к тому же: Мукачевская епархия такова, что в ней едва с великим трудом может освоиться человек с огромным епископским опытом, а куда уж мне – неопытному, неискусному, неумелому. Здесь все в хаотичном движении, еще ничто не вылилось ни в определенные законные (канонические) нормы, ни в религиозно-церковные навыки и обычаи... Поэтому сюда нужен искусный, проверенный епископ, располагающий большим благодатный опытом и закаленным деловым умением. Без этого здесь все может потерпеть крах и пропасть»55.

Хотя митрополит Иосиф всячески убеждал и располагал отца Иустина к принятию епископства («Не упускайте из виду и того, – писал он ему, – что светильник не ставится под спуд... поэтому примиритесь с тем, чту Вам надлежит»), смиренный авва не поколебался в своем решении, На все обоснования владыки он обычно отвечал доводами из Священного Писания, и митрополит Иосиф, питавший к нему любовь, наполовину в шутку, а наполовину всерьез однажды ему ответил: «Вся беда в том, что ты так знаешь Священное Писание!» Связи же отца Иустина с верными из Прикарпатья не прервались и после его возвращения из Чехословакии в начале 1932 года, потому что не только многие писали ему оттуда, называя его своим духовным отцом, и не только он отвечал им из Сербии и помогал, чем мог, но и имел достаточное число своих учеников, а впоследствии – студентов из прикарпатских краев, которые Сербскую Церковь считали для себя Церковью-Матерью.

По возвращении с дела миссионерства в Чехословакии отец Иустин не сразу получил работу в семинарии, что, возможно, было результатом его отказа от принятия епископского сана, который ему уже никогда больше не предлагали. Он, однако, в это время ускоренно пишет свой первый том «Догматики», который опубликовал в октябре того же года. Только в августе 1932 года он получит должность профессора в Битольской семинарии, где будет не покладая рук работать два года. Как и везде, в Битоле он вложил много труда и любви в богословское образование и евангельское воспитание молодых богословов, преподавая здесь Священное Писание и догматику. Как профессора и наставники, так и семинаристы и здесь его весьма любили и ценили, и, когда спустя два года он был переведен из Битоля в Белград доцентом богословского факультета, его провожала вся семинария и огромное число благочестивых горожан.

Хотя отец Иустин был давно известен в мире как святоотеческий православный богослов, тем не менее его избрание профессором Богословского факультета в Белграде не прошло без трудностей, но таких трудностей, которые свидетельствуют лишь о его величии и о малодушии и злобе некоторых людей. Большинство профессоров Богословского факультета – и причем лучших и по человеческим качествам, и по теологическим познаниям – уже давно поддерживали такое избрание отца Иустина и прилагали к тому усилия. Ибо было уже известно, что еще в течение 1928 года православный митрополит Польской Церкви и Варшавский Университет неоднократно приглашали доктора Иустина Поповича принять кафедру Догматического богословия на отделении этого университета для преподавания курса православной теологии56. В этом же направлении действовал и известный русский богослов Николай Глубоковский, преподававший в то время в Софийском Университете и еще в 1932 году писавший Сербскому Патриарху Варнаве, что отцу Иустину нужно дать возможность работать по специальности в области православного богословия, применяя свои знания, энергию и духовный опыт57. Патриарх на это письмо не ответил, и не нам делать выводы о том, помог ли он так или иначе приходу отца Иустина на Богословский факультет. Интриги же известных профессоров и других посторонних лиц (к которым подключился и упомянутый ректор Карловацкой семинарии), пытавшихся поставить под вопрос даже дипломы или самые богословские работы отца Иустина, мы не желаем здесь исследовать, ибо зачем отягощать себя человеческой суетой и вникать в человеческую низость58.

Слава Богу, рассудительность восторжествовала, а тем самым был сохранен и даже еще более возрос авторитет Богословского факультета в Белграде; и тем, кто его прославил, был его доцент, а затем профессор, архимандрит Иустин Попович, православный догматист. Уже в 1935 году он публикует второй, огромный по объему, том своей «Догматики», в которой неповторимым со времени святых отцов образом излагает всесвятую истину Православия: о Богочеловеке и Его деле спасения мира (христология и сотериология). По его «Догматике» началось преподавание в богословских и теологических школах и на факультетах Греции, Болгарии и США59, и мы можем с уверенностью сказать, что сербская православная теология до настоящего времени ничем так не знаменита, как «Православной философией Истины» Иустина Поповича (как он сам назвал свою «Догматику»).

После положительного доклада двух профессоров богословского факультета (1 февраля 1934 г.) отец Иустин был избран доцентом кафедры сравнительного богословия и вступил в должность 21 декабря того же года. (Впоследствии он был избран профессором догматики.) 16 января 1935 года он прочитал на богословском факультете свою вступительную лекцию на тему «О сущности православной аксиологии и критериологии», представляющую собой замечательное в своем роде православное богословское исповедание веры в Богочеловека Христа и Его Святую Православную Церковь, какого не слышно было, особенно в университетах, со времени святого Саввы Сербского и святого Григория Паламы: «Господь Иисус Христос как Богочеловеческая Личность – это наивысшая ценность и непогрешимое мерило; как таковая Личность Он в то же время является и наивысшим критерием всех настоящих ценностей... Ибо нет Бога вне Богочеловека, нет и человека вне Богочеловека... Все свое учение и деяния Господь Иисус Христос сводит к Своей Богочеловеческой Личности и объясняет ею. Поэтому и Апостольская, Православная Церковь Христова все в христианстве сводит к Животворящей Личности Богочеловека: и учение, и истину, и правду, и добро, и жизнь. Образ Богочеловека Христа – это ее высшая значимость и самая большая, ни с чем не сравнимая ценность. Ибо христианство – это христианство Богочеловеком; в этом его исключительное значение, и сущность, и сила. Господь Иисус Христос Себя Самого, Свою Богочеловеческую Личность оставил как Церковь; отсюда Церковь – Церковь лишь Богочеловеком и в Богочеловеке. Богочеловек – сущность, и цель, и смысл, и всеценность Церкви; Он – и ее душа, и ее сердце, и ее жизнь; Он – это сама Церковь в своей Богочеловеческой полноте, ибо Церковь есть не что иное, как Богочеловек Христос, живущий во веки веков». После такого апостольского и святоотеческого исповедания Богочеловека отец Иустин говорил о Церкви как Теле Христовом и о верных как о живых клетках и членах этого Богочеловеческого Тела. Затем он критически остановился на западных гуманистических исповеданиях, римо-католицизме и протестантизме, в которых «основание христианства перенесено с вечного Богочеловека на тленного человека», и тем самым произведена «болезненная и скорбная» корректировка Богочеловека, Его дела спасения и Его учения. Только Апостольская Православная Церковь сохранила истинный Образ и Личность Богочеловека Христа. «Поэтому не может быть христианина без веры в Богочеловека Христа и Его Богочеловеческое Тело – Церковь, которой Он оставил всю Свою досточудную Личность».

В это же самое время, когда отец Иустин так исповедовал Богочеловека Господа Иисуса Христа с университетской кафедры, не в меньшей мере он исповедал Его на судах и перед князьями мира сего. Один безбожник Драголюб Дамьянович опубликовал в Белграде книгу «Жизнь Иисуса Назарянина», которую отец Иустин рецензировал в журнале «Христианская мысль» (№ 1 за 1935 г.) и разоблачил как поистине «разбойничью книгу» о Господе Иисусе, показав ее ненаучный, памфлетический и антихристианский характер. По этому поводу упомянутый Дамьянович обвинял отца Иустина в суде, и последний отвечал перед судом и по-апостольски защищал возлюбленного своего Бога и Господа. Свое ответное слово на суде он начал следующими исповедническими и святомученическими словами: «Господа, хотя г-н Дамьянович отрицает Господа Христа и Его Святое Евангелие, тем не менее сегодня вновь перед всеми нами сбывается Христово пророчество: Будут отдавать вас в судилища... и поведут вас к правителям и царям за Меня, для свидетельства перед ними и язычниками (Мф.10:17–18). Так вот, Евангелие Христово непрестанно сбывается и являет свою истинность... Что касается меня, я на земле не боюсь никакого осуждения, кроме Христова. Если мне нужно пострадать ради Господа Христа, я готов на это с радостью». Этот суд закончился во славу Христову, победой Его верного слуги и исповедника, на посрамление безбожника, которых у нас в то время становилось как-то все больше60.

Отец Иустин публично и неустрашимо исповедовал Богочеловека Господа Христа и в других собраниях, как, например, в лекциях в Коларчевом народном университете (где в 1939 г. прочитал блестящую лекцию о Воскресении Богочеловека Христа) или в обществе сербских интеллигентов, с которыми общался и дружил. Обладая проницательным умом, будучи незаурядно образованным и культурным человеком, он пользовался авторитетом в среде истинной интеллигенции нашего народа, но главным и самым важным, что они в нем ощущали, была его духовность, ибо духовное вытесняло в нем все мирское и благодатное господствовало над интеллектуальным. Он был и одним из основателей Сербского философского общества (основано 22 октября 1938 г. по инициативе философа Бранислава Петрониевича), участвовал в различных культурных, литературных и научных собраниях (особенно дружил с Б. Нушичем), но везде проповедовал не себя, а Христа, свидетельствовал о Нем, а не о себе или о каком-либо ином человеке. По поводу поведения известной части нашей интеллигенции он еще в 1926 году выпустил статью под заглавием «Наша интеллигенция и наша Церковь», где уделил внимание той части интеллигенции, которая не замечает богочеловеческих размеров человека и тем самым его сужает, сокращает и унижает; и наоборот, в этой статье он приветствует ту часть интеллигенции, которая пробуждается к человеку более широкому, более глубокому и высокому, к человеку менее смертному, а более бессмертному во Христе Богочеловеке61.

Другими словами, отец Иустин всегда был открыт и исполнен любви к каждому человеческому существу, а тем более к искренно ищущей и жаждущей истины интеллигенции, особенно к студенческой молодежи. Студенты активно посещали и охотно слушали его лекции, читали его книги и статьи; и сейчас труды отца Иустина читаются не только как литературные или богословские произведения, по прежде всего как хлеб насущный и как сладостная духовная пища. Студенты и интеллигенция особо интересовались, да и поныне интересуются, его книгой о Достоевском (которую он перед самой войной переработал и переиздал, посвятив ее новым исповедникам Православия: Святейшим Патриархам Варнаве Сербскому и Тихону Российскому, что свидетельствует о его постоянной близости и открытости общечеловеческим проблемам).

В смутной и злополучной борьбе вокруг конкордата62 отец Иустин, как и всегда, был ясным и недвусмысленным защитником Святой Православной Церкви, стражем свободы души и духа нашего православного народа, особенно молодых Христовых последователей и тружеников в винограднике Господнем. Из-за этого он испортил отношения с некоторыми высокопоставленными церковными и государственными лицами, но этого никогда не страшился, ибо никогда не угождал людям, а угождал только Господу Иисусу Христу и Его Святой Церкви ради спасения человека и своего народа. Насколько он чувствовал и переживал трагизм своего времени и обстоятельства, в которых людям приходится жить, видно по одному видению, которого он удостоился в те дни, перед самой войной, и о котором оставил нам письменное свидетельство: он увидел монаха-странника, обросшего волосами и бородой, в короткой мантии и с посохом в руке. И затем, когда видение монаха прекратилось, перед глазами его появляется голова Спасителя в терновом венце, которая на мгновение исчезает, а затем появляется вновь.

Такое же настроение от его переживания этих дней и лет передается и в отрывке из его письма школьному другу, написанного 2 апреля (ст. ст.) 1938 года: «Что касается меня, я здесь (в Белграде) чувствую себя, как Иона во чреве кита. Нисколько нет воздуха вечности; легкие души готовы иссохнуть. Чьи-то руки сметают раскаленные угли на молодую Христову поросль в запущенном и оставленном винограднике Господнем. Святой Савва, взирая на землю, потрясает своим плачем небеса. А мы плачем еще больше и сильнее, ибо живем на земле. Никогда не было так нужно вооружиться всеоружием Божиим, как сейчас. А превыше всего должно вооружиться молитвой, которую нам Сладчайший Господь преизрядно и преизобильно даровал!.. И надобно мне, чтобы мои ближние бодрствовали вокруг души моей в своих молитвах и подвигах».

Отец Иустин прибыл в монастырь святых Архангелов – Челие63 недалеко от Валева 14 мая (ст. ст.) 1948 года и здесь остался священнослужителем и духовником. Об этом периоде его жизни не будем говорить ничего, кроме сих слов: «Когда жизнь благодатью Христовой перейдет в священное житие, тогда ее уже нельзя объять словами».

В Челиях отец Иустин и окончил течение своей земной жизни, сподобившись блаженной кончины праведника и угодника Божия; а произошло это как раз в день Благовещения Пресвятой Богородицы в 1979 году. Никому ничего не навязывая, но лишь веру свою в Господа и Его святых молитвенно исповедуя, молитвой начатое молитвой и заканчиваем:

Преподобне отче Иустине, моли Бога о нас!

Погребение отца Иустина и сорокадневное поминовение

По исходе блаженной души отца Иустина из его богозданного и Богу преданного тела ученики-священномонахи совершили его уставное облачение в голубые священнические одежды, в которых он служил святую Божественную литургию и сейчас в этих срастворенных со святой литургией одеждах отошел в Собор небесных Священнослужителей, где в нерукотворенном храме небесном истее и совершеннее вечно причащается Христу. По завершении облачения, благодатью богоподобное и теплое его тело опущено в новый ковчег, и над телом в его же келлии отслужена малая панихида. Торжественным собранием всех сестер монастыря Челие и огромного числа верующих, поскольку одни еще не уехали из монастыря с праздника Благовещения, а другие уже начали прибывать – ибо весть о упокоении отца Иустина быстро разнеслась и в тот же вечер достигла Святой Горы и Афин64, – тело аввы было перенесено в монастырскую церковь святых Архангелов и здесь положено в притворе.

Чтение Святых Евангелий, начиная с Евангелия от Иоанна, было начато еще во время исхода души блаженного старца и не прекращалось во все время облачения, а затем продолжалось в храме в течение трех дней и трех ночей, вплоть до отпевания. Чтение Четвероевангелия прекращалось лишь во время святых богослужений и панихид и временами сменялось чтением Псалтири сестрами-монахинями или благочестивыми верующими, которые в монастырской церкви, сменяя друг друга, проводили все дни и ночи, вплоть до отпевания и погребения блаженного тела. Верные со всех уголков Югославии и из-за границы начали прибывать в тот же самый вечер, чтобы всем вместе, молодым и старым, особенно семинарской и студенческой молодежи, совместно с сестрами-монахинями пободрствовать возле гроба блаженного аввы и поучаствовать в слушании и чтении святого слова Божия, неумолкающим благовестником и толкователем которого был этот новый сербский Златоуст.

А блаженный старец телом своим почивал перед нами, с блаженным миром Божиим на лице своем, которое сияло нам, благословляя и утешая нас духом своим, сопричастным Духу Святому. Благодатное благословение его преизобильнее проявлялось в тихих и обильных молитвенных слезах, изливаемых из сердец и очей наших с волнами печали и радости, необъяснимо сменяющимися и переливающимися в душах наших. Поистине мы в те три дня и три ночи, да и после этого, вплоть до сорокадневного поминовения, переживали на собственном опыте истину святых православных отцов и подвижников о том, что существует благодатный радостотворный плач (называемый по-гречески хармолипи), который в то же время – и истинный плач, и истинная радость. Возле гроба отца Иустина именно это мы и чувствовали во все те дни: слезы нельзя было остановить, но это были печально-радостные и крестно-воскресные слезы, переживаемые только в часы истинного, срастворенного с благодатью покаяния. Все здесь было тихо и кротко, не было воплей или рыданий – только тихий дождь печали и умиления, проникнутый благодатным утешением и райскими воздыханиями – чувствами, столь свойственными святому авве, и поэтому, возможно, дарованными нам по его молитвам. Как будто праздновали мы Святую Пасху, совершив перед этим чин погребения; именно так об этом сказал один святогорец: «Погребение отца Иустина было праздником Пасхи!» Это ощущалось в те три дня и три ночи в самой обстановке вокруг гроба отца Иустина: блаженно уснувший угодник Божий, почивая от трудов подвигов своих в мире Господа своего, как будто тихо дышал во гробе – что, по словам прозорливого отца Порфирия из Греции, также было знаком богоугодничества и осенения благодатью, – и это его мирное и миротворящее дыхание, лучше сказать, дыхание Духа Святого, передавалось нам. Мы не чувствовали никакой боли и усталости, мы лишь грустно радовались печалью по Боге, в живой надежде воскресения, в ясном чувстве неумирания и бессмертия аввы. Не смеем сказать, что в той же мере, но, разумеется, отчасти и «мы возле его гроба почувствовали то же, что и он когда-то ощутил возле гроба своей матери: истинное и действенное ощущение бессмертия. Христос Воскресший и общее воскресение было действительностью, наступившей здесь и сейчас, не только для почившего аввы, но и для нас, стоящих вокруг его святого и благоухающего тела. Пусть и за этот дар возносится слава Всемилостивому Господу и Его угоднику, который и по смерти засвидетельствовал то, о чем проповедовал и свидетельствовал всю свою жизнь: Воскресение Христово и наше воскресение в Нем суть альфа и омега христианства, и «райская радость бытия переживается воскресением».

Чудесным было и то, о чем нам и другие засвидетельствовали, как в эти дни и часы наши молитвы за отца Иустина постепенно и неприметно переходили и изменялись в молитвы к нему и Господу его и нашему: за нас, грешных и недостойных.

В тот первый вечер, в субботу, было отслужено всенощное воскресное бдение с 10 часов вечера до 3 часов ночи, а утром – святая литургия святого Василия Великого. После чтения Святого Евангелия и заупокойной ектении над гробом отца Иустина говорил иеромонах Афанасий о целожизненном проповедании Благовестия-Евангелия этим Христовым благовестником Благое-Иустином – единственного истинного благовестия, вопреки частому проповеданию зла в этом мире и жизни. По святой литургии, за которой все сестры причастились Святых Христовых Таин, в монастыре была поставлена трапеза любви для всех присутствующих в память почившего отца-гостеприимца. И в следующие два дня до отпевания вновь всю ночь служились бдения, а днем – святые литургии...

В день отпевания в монастырь прибыло огромное количество духовенства со всей страны и из других Поместных Православных Церквей. Присутствовали все, духовно связанные с отцом Иустином, свидетельствуя о том, что его духовное свечение уже давно стало всеправославным и вселенским... Единство Православия, которое отец Иустин во время земной жизни живо чувствовал и о котором верой, любовью, молитвой и богословием свидетельствовал, благодатно проявилось здесь, на его погребении – в единстве общей веры и любви, в единстве соборных молитв и песнопений. Погребальные песнопения, заупокойные ектении, возгласы и молитвы, а прежде всего слово Евангелия, были слышны на его погребении на многих языках православных. Челийские сестры пели на сербском, сербское и русское священство – на церковно-славянском, а братья из Греции – на греческом... Собор народа Божьего в этот святой день вокруг храма святых Архангелов и священного тела старца Иустина вдыхал благоухание неповторимости и неуничтожимой вечности и слезно встречал прощальные слова собравшегося духовенства.

По окончании отпевания ковчег с телом троекратно был обнесен вокруг монастырской церкви, а затем тело, по изначальной заповеди Господней, предано праху земному – опущено в землю на южной стороне от алтаря Челийской церкви.

После последних надгробных песнопений и молитв, когда смиренные могильщики – в основном окрестные крестьяне и богомольцы, эти дивные и простые наши люди, которые так горячо любили отца Иустина и которых и он так по-братски и по-отечески любил – начали закапывать этот бесценный ковчег, над могилой на многих языках разнеслось смиренное и радостное: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». И пока челийская земля покрывала эту новооткровенную сокровищницу мудрости, откуда-то донесся неожиданный, но ясный глас поэта:

«Он ступал, ведомый правдой

И любовию Твоею хранимый, Христе!

Вечная тебе память,

Христианский новый евангелисте!..»

Поскольку тогда были великопостные дни, по Уставу не положено было каждый день служить заупокойные литургии (сорок святых литургий было отслужено непрестанно только со дня Святой Пасхи), но зато гробница отца Иустина стала составной частью святого Челийского храма, так как на ней начали совершаться регулярные каждения и молитвы, поминовения и парастасы, воспеваться песнопения и тропари, – совсем как в древней Христовой Церкви на гробницах святых мучеников и исповедников. Ибо каждый Христов верный, почивший в общении с Церковью, а тем более угодник Христов, никогда не уходит и не выходит из Церкви, но остается в ней как в вечноживом небо-земном Теле Христовом.

Сорокадневное поминовение блаженного аввы совпало с праздником Преполовения Пятидесятницы (3 мая). Вновь была отслужена в Челиях святая литургия архиерейским служением при огромном стечении народа. После окончания богослужения вновь была всем предложена монастырская трапеза любви...

Господь Человеколюбивый да имеет его в вечном поминовении Своем со всеми святыми Своими, а нас да помилует и спасет его и их святыми молитвами.

Иеромонах Афанасий

Речь архимандрита Марка из г. Висбаден на погребении отца Иустина

Когда я несколько лет тому назад приехал в Белград, мое сердце возрадовалось, ибо тогда я впервые приехал в православную страну. Это великое событие для человека, живущего в диаспоре, где православных меньшинство. Между тем, когда я впервые приехал в Челие, сердце мое поистине взыграло, ибо я знал, что пришел к источнику православной, святоотеческой, богословской мысли в нашем веке. После этого я стал приезжать к нему (о. Иустину. – Примеч. ред.) чаще и несколько раз сам себя спрашивал: знают ли люди здесь, в этом святом монастыре, в его окрестностях, в этой стране, об этом великом богатстве, пребывающем среди них, и ценят ли его? Во всяком случае, не в такой мере, в какой мы за границей ценили отца Иустина, который для нас был и остался синонимом Православия. Он был столпом Православия!

Но в нынешний день я не буду долго оглядываться назад, а загляну немного вперед. Я спрошу себя: какое завещание оставил нам наш авва? Мы видим среди нас его учеников, которые, если Бог даст и молитвами нашего аввы, продолжат его труды. Для нас это возможность и обязанность – продолжать его мысль. И от нас зависит, насколько мы будем ценить эту возможность.

Когда я смотрю на самого себя и на всех вас, собравшихся здесь православных христиан, я вновь себя спрашиваю: какое завещание оставил нам наш отец Иустин? Думаю, что не будет ошибкой, если я скажу, что его завещание нам заключается в том, чтобы мы защищали и хранили святое Православие от всех дьявольских нападений, со всех сторон обрушивающихся на нашу святую Церковь в наше время. Иногда кажется, что этих искушений, этих напастей больше внутри нашей святой Церкви, нежели вне ее. От нас зависит, насколько мы сохраним чистоту своего сердца и чистоту Святого Православия. И в этом заступником и помощником нам будет отец Иустин своими молитвами.

Вечная ему память. Аминь.

Проповедь игумена Святогорского монастыря Григориат архимандрита Георгия на сорокадневном поминовении отца Иустина

Преосвященные архиереи, святые отцы и братия.

Вспомоществуемый вашими святыми молитвами, я сказал бы несколько слов, которые будут много недостойны того, что все мы сегодня чувствуем.

Благословенна земля святой Сербин, блаженна земля, принимающая в недра свои блаженного отца Иустина, мужа, несущего в себе семена воскресения. Да будет прославлен воскресший Господь, даровавший нам в наши тяжелые времена человека, посланного от Бога, имя которому – Иустин. Да будет благословен Господь и Бог наш, не оставляющий неутешный народ свой, но во всякое время воздвигающий людей-пророков, утешающих сердце Иерусалима.

Отец Иустин утешил сердце земного и небесного Иерусалима. Мы, все православные во всем мире, чувствуем, что отец Иустин не говорил от себя, но говорил устами Церкви; он выразил совесть Церкви, веру Церкви, жил болью и страданиями Церкви, возложил на плечн свои крест Святой Церкви. Поэтому и соделался он радостью и надеждой Церкви. Поэтому и чувствуем мы сегодня, что здесь его могилу окружает и на нее опирается вся православная Сербия, вся православная Греция, Святая Гора и все Православие.

Мы смиренно пришли из Святой Горы Афонской, из вертограда Пресвятой Девы Богородицы, из Святой Горы святого Саввы и святого Симеона Хиландарских и многих других святых из разных племен и народов, чтобы преклонить колени на могиле отца Иустина и возблагодарить его, ибо в наши тяжкие времена он возродил проповедь святых апостолов и святых отцов Церкви. Он всем нам напомнил, что:

– только Богочеловек Господь Иисус Христос – Единый Спаситель наш и нет другого упования для человека вне Богочеловека Христа;

– спасение обретается только в Теле Богочеловека Христа, в Церкви Его, а Тело это – Святая Православная Церковь;

– что единство Церквей может произойти лишь тогда, когда прочие христиане, иных конфессий, не исповедующие истинную веру Христову, возвратятся к истинному Богочеловеку Христу.

Мы благодарны отцу Иустину за то, что он победил дух мира сего и дух времени. Он являет собой великий дар Божий, могучее утверждение против духа обмирщения, грозящего охватить богословие и нашу жизнь.

В нашей совести и чувстве отец Иустин – это отец Вселенской Православной Церкви.

Мы пришли сюда, чтобы принять его молитвы, чтобы испросить у него благословения и молитв за Святую Гору, за отцов монастыря Григориат, из которого мы пришли, и за всех православных, дабы благодатию Божиею смогли мы пребыть верными до смерти Богу своему, вере в Богочеловека Христа и Святой Кафолической Православной Церкви. Лишь со временем сможем мы понять, что проповедь отца Иустина – это истинное и естественное продолжение проповеди святых отцов и одного последнего из них – святого отца Григория Паламы, архиепископа Солунского.

Своими молитвами он будет помогать нам, чтобы мы все глубже чувствовали и понимали единственность Православной Кафолической Церкви и истину о том, что только Православие сохранило неповрежденной и неискаженной веру евангельскую, Евангелие Богочеловека, Господа Иисуса Христа.

Испрашиваю благословения и молитв к Богу у присутствующих здесь святых архиереев, да не будем неблагодарными за духовное наследие, которое всем нам оставляет отец Иустин.

Блаженному старцу Иустину да будет вечная память.

Могучий дуб Православия

Донеслась и до нас печальная весть о том, что кормчий православных богословов, старый, но непобедимый поборник наших церковных канонов и преданий, отошел из сей временной жизни в жизнь вечную.

Пал могучий дуб Православия и потряс землю соседней нам Сербии, и символически рухнули стены безбожного материализма, и завеса атеизма разодралась сверху донизу.

Пал воевода воинствующей на земле Церкви, и верные чада его рыдают, ибо лишились искренне любящего отца и учителя.

«Пал еси, о первый столпе духовной борьбы, и смерть безболезненно берет одного за другим поборников нашей веры».

Загнанный в четыре стены святого монастыря, ты засвидетельствовал вместе с блаженным Павлом, что «слово Божие не вяжется», ибо твое православное догматическое богословие и твои мудрые наставления будут свидетельствовать через все века, что «сия есть победа, победившая мир, вера наша» православная.

В довершение ко всему, ты понес, чего не подобало: нападения от своих, – чтобы и на тебе исполнились Божественные слова, что враг нашего спасения, как только может, жалит избранных в пяту, и чтобы еще раз сбылась общеизвестная пословица, что «высокие горы обдуваются многими ветрами».

Вечная ти память.

Проигумен Архимандрит Гавриил В св. монастыре Дионисиате 215.4.1979 Святая Гора65

Преподобному отцу Иустину

Православия сладость и нектар, отче преподобне, излиял еси в сердца верных, яко богатство; житием своим и учением явил еси себя живой книгой Духа, Иустине Богомудре, моли Христа Бога Слова, да о-логосит тя почитающих66.

Иеромонах Афанасий Симонопетритский

* * *

2

Об истории г. Вране, упоминаемого еще во времена Неманичей, см. работы на сербском языке: Хаджи-Василевич. Й. К истории города Вране. Белград, 1896; Новакович С. С Моравы на Вардар / Годовщина Н. Чупича. XIII. 1893) и др.

3

Это могло быть, вероятнее всего, во время восстания Карагеоргия против турецкого ига в Сербии, а возможно, и ранее.

4

Уменьш. от Анастасий (серб.).

5

Из этой монастырско-семинарской школы Св. Стефана возле г. Вране вышло более сорока священников.

6

Соборная церковь Святой Троицы во Вране была построена в 1843 году, но вскоре разорена турками, затем вновь отстроена в 1859 году и существует поныне. Еще со времени святых Неманичей во Вране находилась церковь во имя свт. Николая, бывшая под управлением монастыря Хиландар. Церковь неоднократно разрушалась и вновь отстраивалась.

7

О св. Прохоре и его монастыре см. Жития святых (19 октября) и монографию священника Петра Гагулича. «Монастырь Св. Прохора Пчиньского». Ниш, 1965 (на сербск. языке).

8

О благочестивых жителях Вране см. книги Б. Станковича «Из древнего Евангелия» и «Божии люди» (на сербск. языке).

9

Даже медики не могут отрицать того факта, что от святых, мощей св. Прохора Пчиньского происходят чудеса исцелений; однако они пытаются объяснить их на основе рационализма (см.: Михайлович Д. Развитие здравоохранения во Вране со времени царствования Неманичей до середины XX века, Вране, 1969 [на сербск. языке]; как он утверждает, «лечение было по большей части внушено верой»).

10

К этому времени относится и следующее событие, которое сам о. Иустин однажды смиренно нам рассказал. Как-то летом он, будучи профессором университета, направился из Вране в монастырь св. Прохора Пчиньского. Поскольку путь в монастырь пролегал через горы и был нелегким, он нанял упряжку волов. На пути они настигли некую старицу, шедшую в монастырь пешком. Остановив повозку и подозвав старицу, он предложил ей поехать вместе с ним, ибо и они едут ко святому отцу, но получил от нее такой ответ: «Спасибо тебе, сынко, но я нищая». Отец Иустин сказал ей на то, что она не будет платить, так как волов нанял он, на что та ему ответила: «Не в том дело, сынко, – я нищая потому, что не имею ничего другого принести святому отцу, кроме сего труда» (т. е. паломничества в монастырь пешком через горы). «Тогда я, – говорил нам смиренно про себя Авва, – ударил себя ладонью по лбу – а он был у меня широким и высоким, – и сказал себе: “Эх, Иустине, Иустине, стал ты профессором богословия, а набожности этой старицы еще не стяжал”». Немедленно после этого он заплатил крестьянину за упряжку и отпустил его назад, а сам пешком пошел вместе со старицей в монастырь святого отца. – Ко святому отцу он всю жизнь питал великую любовь и благоговение. В тяжелые минуты своей жизни он особенно молился этому святому, как, например, в июне 1923 года, когда в «Молитвенном дневнике» появляются такие строчки: «В последнее время душа моя молитвенно рвется ко св. Прохору Пчиньскому: теплеет сердце мое, когда молитвенно его призываю».

11

В описании развития просвещения во Вране Радош Требьешанин (Три первых десятилетия гимназии во Вране / Враньский Гласник. 1970. Кн. 6. С. 65–155) причисляет к ученикам Враньской гимназии (между 1881 и 1914) и Иустина Поповича, архимандрита и профессора Богословского института в Белграде, но это не точно, если только писатель не имеет в виду его обучение в течение первых четырех лет в той же школе.

12

Кроме иеромонаха Николая, известными преподавателями Белградской семинарии тогда были также: протоиерей Стефан Веселинович – ректор, сингелы Доментиан и Досифей (впоследствии епископы), профессоры Анастасий Попович, Веселии Чайканович, Борислав Лоренц, Стеван Мокраняц и др.

13

Частичные данные об этом можно найти в «Годовых отчетах» семинарии Св. Саввы в Белграде за те годы (1905–1914).

14

Весьма характерным в этом отношении является стихотворение одного из школьных приятелей, посвященное Благое, в котором приятель призывает его «оставить печали» и «радоваться жизни». Благое был жизнерадостным и трезвым юношей («В богозданной и логосной сущности своей жизнь – это рай; мир – это благовестие Божие», – напишет он в ранней работу о Достоевском), но устремления и порывы его души, стремящейся ко Христу, превосходили пространства и границы мира сего, границы земной жизни и ее временных и чаще всего горьких радостей.

15

Об этом нам свидетельствуют и первая, и вторая книги о. Иустина о Достоевском, ибо они действительно представляют собой, как некто это верно отметил, не столько введение в Достоевского, сколько «введение в православное понимание мира и жизни», «пламенную проповедь Православия и призыв к Церкви и вере», призыв к православному подвигу истинного и вечного спасения во Христе Богочеловеке. (См. рецензию на первую работу о. Иустина «О религии и философии Достоевского» в журнале «Путь», Париж, 1927, № 8, с. 149–153, написанную русским богословом Львом Зандером.)

16

Имеется подобное этому, но совершенно от него независимое свидетельство одного из духовных чад о. Иустина, который осенью 1966 года имел во сне следующее видение: св. Златоуст в келье о. Иустина; о. Иустин кладет поклоны, а св. Златоуст благословляет его и говорит: «Вот мой угодник».

17

Наиболее показательными с этой точки зрения являются его необычайно содержательные, со множеством биографических элементов тексты Предисловия и Послесловия к изданиям Житий святых в 1954 и 1962 годах. Задолго до этого, еще в 1922 году, он требовал ввести Жития святых в качестве регулярного предмета в семинариях (см.: Христианская жизнь. 1923. № 3 [на сербск. языке]). – Он был прежде всего человеком Церкви Христовой; она для него означала святое соборное житие со всеми святыми, Первенец среди которых – Христос, «Перворожденный между многими братиями».

18

Кроме того, он проникался великой любовью к своим ученикам, о чем повествует краткая заметка в «Молитвенном дневнике» (1925 г. – Навечерие Богоявления): «Два ученика ночью покинули школу, оставив мне трогательное письмо; служа утреню, я много плакал о них. Как тяжело вести через жизнь других, а еще тяжелее – себя».

19

Стоядин в то время изучал право в Белграде. Возвращаясь с друзьями на поезде из Белграда во Вране 1 июня 1912 года, он высунулся наружу, когда поезд проезжал село вблизи Вране, где было семейное имение Поповичей, каким-то непонятным образом выпал из окна и, ударившись головой о железный мост, разбился насмерть. Погребен на городском кладбище, где впоследствии рядом с ним были похоронены его родители (Спиридон † 1.1.1939 и Анастасия † 28.1.1945).

20

Ужасы эпидемии тифа потрясающим образом описывает писатель Добрица Чосич в третьей книге исторического романа «Время смерти». Он пишет главным образом о госпитале в Валеве, тогда как центральный госпиталь находился в Нише.

21

«Поздравляю тебя с тем, что ты счастливо вышел из болезни», – написал Благое на открытке один из его друзей.

22

Некоторые военные чины, по-видимому, намеревались и эту группу молодых семинаристов направить на фронт, однако мудрый председатель сербского правительства Никола Пашич не утвердил такого предложения, так как понимал, что после войны они будут необходимы сербскому народу.

23

Хотя о. Иустин всю жизнь тайно желал и готовился пострадать за Сладчайшего Господа Иисуса Христа, он трезво понимал то мудрое и смиренное правило мученичества, которое св. Григорий Богослов выражает следующими словами: «Правило мученичества состоит в следующем: да не спешим сами, по своей воле, на страдания, щадя сим и самих мучителей, и слабейших в вере; однако, когда нас поведут на страдания, да не бежим от них и да не отрекаемся. Ибо если то первое показывает дерзость, это второе являет малодушие». – В своей христианской жизни о. Иустин никогда не был ни дерзким, ни малодушным. Он не вдавал себя самовольно в гонения и страдания, но когда они его постигали, всегда радовался. И мы знаем, что он немало пострадал за свою честную и исправную христианскую жизнь.

24

Традиция направления сербских богословов в российские духовные академии существовала уже двести лет. В Петрограде незадолго до этого учился и старший товарищ о. Иустина по семинарии – сингел Демосфен (Илич), с которым он переписывался и о котором говорил, что в Белградской семинарии научился от него многому доброму. Впоследствии он за него особо молился и до конца жизни поминал его на святой литургии.

25

Кроме работы о Достоевском, начатой, вероятно, уже в это время, впоследствии о. Иустин напишет и ряд статей об отдельных выдающихся русских людях, среди которых и статья «О рае русской души» (1939), посвященная св. Иоанну Кронштадтскому.

26

Это явление было ночью в сентябре 1936 года. Св. Серафим в священнических одеждах подошел к о. Иустину во сне, и Авва с радостью пошел ему навстречу, простирая к нему руки и желая к нему прикоснуться. На этом св. Серафим тихо удалился. «На душе мне от этого было и радостно, и грустно, – записал потом о. Иустин, – радостно, что я его видел, и грустно, что он так быстро исчез». – Отмечая это, мы считаем, что данное явление св. Серафима о. Иустину было призывом к новым подвигам и добродетелям. – Позднее о. Иустин написал дивное житие св. Серафима, куда включил и знаменитую беседу этого святого «О цели христианской жизни», переведенную ранее епископом Николаем.

27

Хотя о. Иустин никогда не был «кабинетным» человеком, он с детства много читал. Из упомянутых тетрадей и заметок видно, что и в Оксфорде он читал много, прежде всего святых отцов, как восточных, так и западных, как монашеско-аскетических, так и великих отцов-богословов. Кроме того, он читал лучшие богословские работы своего времени, работы по философии и истории, литературные и поэтические произведения. Уже тогда он владел шестью иностранными языками, классическими и современными. С другой стороны, что бы ни читал о. Иустин, все он измерял Священным Писанием. Но, конечно, больше всего – молился.

28

Еще перед этим отвержением его диссертации о. Иустин на некоторое время отказался жить и содержаться за счет колледжа и сам зарабатывал себе на жизнь на одном из заводов Бирмингема.

29

Некоторые из своих молитвенных и слезных подвигов, известных полностью только Богу, о. Иустин частично отмечал в «Молитвенном дневнике». Кроме того, и его письма и труды не в меньшей мере проникнуты подвижническим настроением и носят отпечаток глубокого личного опыта.

30

Позднее он объяснял, что докторская степень православному богослову необходима не ради людской суеты или так называемой «чистой науки» (она не есть гарантия истинного богословия), но ради мира, в котором мы живем, и сложившейся психологии людей, часто считающих, что формальный авторитет, приобретаемый докторской степенью, и самим суждениям о предмете изучения сообщает большую достоверность.

31

В иеродиакона о. Иустин был рукоположен в мае 1920 года, вероятно, в один из коротких приездов из Греции в Сербию. Он очень любил иеродиаконское служение и служил постоянно.

32

Еще будучи иеродиаконом, о. Иустин перевел с греческого языка на сербский Божественную литургию св. Иоанна Златоуста и опубликовал ее в Сремских Карловцах в 1922 году. – В том же году он писал в одной из статей: «Святая литургия всегда была центром и сердцевиной каждой истинно православной души. Загляните в душу православных святителей и подвижников, и вы увидите, что они сотканы из литургических переживаний. Переживание литургических тайн как сущности своей личности – это единственный путь, созидающий из обычных людей – богочеловеков, из грешников – святых».

33

Пространное извлечение из «Молитвенного дневника» приведено в этой книге.

34

Один из его учеников при написании впоследствии введения к его книге «Бездны философии» в духовном смысле неправильно, а тем самым и несправедливо, объяснил умную и духовную борьбу о. Иустина с помыслами и искушениями, охарактеризовав это как «отражение трагедии мыслящего человека» или даже как «неукротимый вихрь бунтующей мысли, пригвождающей к ужасному кресту сомнения». Самый лучший ответ на такое неправильное понимание духовной борьбы представляет собой самая статья о. Иустина (в той же книге) «Бунт клещей».

35

Мирское имя св. Саввы Сербского.

36

Несколько раз в течение этих лет у молодого, несущего тяжелый подвиг поста и слез иеродиакона, а затем иеромонаха Иустина из горла шла кровь, вследствие разрыва известных капилляров. Из-за этого в июне 1921 года он три недели провел в больнице. Впрочем, здоровье, будучи плодом его всегда умеренного аскетизма, сослужило ему хорошую службу в течение жизни.

37

До настоящего времени (т. е. до 1980 г. – Примеч. пер.) полностью опубликовано лишь его «Толкование на Святое Евангелие от Матфея».

38

Известно, что в течение этих первых лет по возвращении на родину он прочитал ряд лекций по Священному Писанию в женском христианском союзе в Белграде и в женской христианской общине на богословском факультете. Что же касается проповедей, то проповедовал он повсюду, где только служил, а служил он очень часто и в разных местах нашей страны. Прихожане охотно слушали его проповеди. Его знаменитую проповедь на Великую Пятницу Бранислав Нушич внес в антологию мирового проповедничества.

39

Текст этого предложения опубликован в журнале «Христианская жизнь», 1923. № 3.

40

Опубликован в «Отчете» Битольской семинарии за 1932–1933 годы.

41

Так, 15 июня 1925 года о. Иустин записал в «Дневнике»: «В келье молился за выпускников: да ведет и наставляет их Господь через всю жизнь: плач и слезы многие и скорбь, что расстаюсь с ними». – Кто почувствовал силу отцовства и молитв о. Иустина, тому легко было в случающейся иногда строгости увидеть его отеческую заботу о благе своих воспитанников.

42

Появление в Сербии Богомольческого движения после Первой мировой войны вызвало различные толки и объяснения этого народного религиозного движения. Одним из первых, кто правильно и по-святоотечески трезво оценил значение этого движения и предупредил о возможных опасностях его уклонений в заблуждения, если ему не поможет сама Церковь, был о. Иустин (см. его статьи «Современное религиозное движение в нашем народе» / Христианская жизнь. 1922. № 3 и «Внутренняя миссия нашей Церкви», которую приводим в данной книге). Сразу, в самом начале, он всем сердцем поддержал желание истинных богомольцев иметь своим духовным вождем епископа Охридского Николая.

43

См.: Христианская жизнь. 1923. № 1–2.

44

Это краткие статьи «Славный пред Богом» и «Он – среди них» (см.: Христианская мысль. 1935. № 8; 1936. № 7–8), а также обширная лекция «Тайна личности митрополита Антония» (см.: Богословие. 1939. Тетр. № 1).

45

Речь идет о «Христианской жизни», одном из наших лучших довоенных журналов. По этому поводу характерна его исповедь в «Молитвенном дневнике»: «Из-за ужасной перегруженности “Христианской жизнью” мои молитвы сведены к половине. Чувство самоосуждения меня разъедает: не для моей души эта работа. Тоскую по одиночеству и молитве». Кроме «Христианской жизни» до войны о. Иустин сотрудничал также в следующих журналах и газетах: «Христианская мысль», «Христианское дело», «Перекресток», «Светосавле», «Богословие», «Православие», «Пастырский голос», «Вестник», «Отчизна», «Идеи» и др.

46

В журнале «Христианская жизнь» имелась рубрика «Со стола редактора», в которой, наряду с анализом событий церковной и светской жизни, сугубое внимание уделялось жизни и страданиям Православной Церкви в России, причем особенно в 1927 году.

47

См. рубрику «Со стола редактора» в № 1 за 1925 год.

48

Непосредственным поводом к этому послужило его «Открытое письмо Святейшему Синоду», опубликованное в «Христианской жизни», № 10 за 1924 год.

49

После указания о. Иустина на то, что деятельность тогдашнего ректора семинарии приносит ей большой вред, и заключения направленных по этому поводу проверочных комиссий, указанный ректор был отправлен на пенсию. И хотя все обвинения, выдвигаемые ректором против о. Иустина в свою защиту, оказались ложными, о. Иустин «по долгу службы» был перемещен в Призрен.

50

Статья называлась «Apologia de via mea» («Защита моего пути»), См.: Христианская жизнь. 1927. № 8–9.

51

Отец Иустин сожалел и об изменении календаря (введении нового стиля) в отдельных Православных Церквах, о поспешности и методах введения этого изменения. Он назвал это своеобразным «молитвенным расколом» и «нарушением молитвенной соборности».

52

Комментируя один из современных ему римо-католических призывов к православным – прийти и подчиниться римскому папе, – о. Иустин пишет: «И наши православные пророки отчасти знают и отчасти пророчествуют. Знают они вашу тайну и чудные пророчества изрекают. Слышали ли вы их? Если нет, то прислушайтесь к ним. Мал человек, слишком мал, будь он и папа, чтобы мы могли оставить Богочеловека и прийти к человеку. Мы слишком углубили и обнажили третье дьявольское искушение, чтобы нас могли им соблазнить. Папо-поклонство – человекопоклонство – вызывает горькую усмешку в сострадательной православной душе, и она денно и нощно молится Сладчайшему Господу, чтобы всех человекопоклонников повел Он по пути Богочеловеческой истины в Богочеловеческую жизнь... Легче верблюду пройти сквозь игольные уши, чем римо-католику войти в таинственное царство Православной Церкви. За всеми их риторическими и схоластическими рассуждениями о человеке в конце концов человек для них – это механизм, который можно запустить в работу и привести в движение, если только заведет его главный механик из Рима» (Христианская жизнь. 1927. № 5–9).

53

Хотя о. Иустину не довелось съездить на Святую Гору, он поддерживал духовные связи с этим духовным и подвижническим центром Православия, что и понятно, ибо он имел тот же дух. Он сам говорил нам, что ему случалось познакомиться с некоторыми святогорцами, проезжавшими через нашу страну, как, например, архимандрит о. Кирик, чьи духовные поучения и подвижнические советы Авва весьма ценил и вспоминал всю жизнь. Один такой краткий душеполезный совет он нам часто повторял и рекомендовал. Он состоит в том, что почти во всех обстоятельствах нужно молиться этой краткой святой молитвой: «Господи, прости меня и помоги мне».

54

Об этом своем миссионерском пребывании в Прикарпатье в течение года о. Иустин также оставил заметки, которые он вел, вероятно, с целью представления отчета Святейшему Синоду.

55

В день св. пророка Илии 1931 года на Мукачевскую кафедру торжественно возведен владыка Иосиф, а затем эту кафедру занимал преосвященный Дамаскин (позднее митрополит Загребский).

56

Об этом сохранилась переписка. Отъезд о. Иустина в Варшавский университет, по всей видимости, не состоялся из-за того, что, после того как ему предложили кафедру Догматики и он без колебаний согласился, это предложение было изменено: вместо кафедры Догматики ему была предложена кафедра Нравственного богословия.

57

Об этом свидетельствует сам Глубоковский в письме о. Иустину (в мае 1932 г.); вообще он состоял с о. Иустином в переписке и сотрудничал в «Христианской жизни».

58

Известные низкопробные выпады и блестящие отповеди в защиту личности о. Иустина можно прочитать в газете «Глас Валева» от 13.XII.1934 и 13.1.1935.

59

О том, что «Догматика» о. Иустина использовалась в преподавании Священного Писания в ряде американских университетов, имеются письменные свидетельства профессора протоиерея Георгия Флоровского и епископа Николая (оба из США).

60

В это же самое время о. Иустин писал и против некоего «X.Y.Z.», который в рождественском номере «Политики» хулил Личность Господа Иисуса Христа. Неопровержимая критика о. Иустином безбожного очернения величайшей под солнцем святой Личности была опубликована в газете «Идеи» № 12 от 17.1.1935. – Еще раньше в «Христианской жизни» № 10 за 1923 год о. Иустин писал против некоего Николаевича, который в журнале «Мысль» ополчался против св. апостола Павла, что о. Иустин назвал обычной «сказкой» и «фальсификацией» личности и учения апостола Павла.

61

См.: Христианская жизнь. 1926. № 10–12.

62

Речь идет о 1935–1937 гг., когда сербское правительство пыталось ратифицировать подписанный 25.07.1935 г. в Риме конкордат с Ватиканом, ставивший Сербскую Православную Церковь в фактическую зависимость от Рима. Однако взрыв возмущения сербского народа и поистине исповеднический подвиг Святейшего Патриарха Варнавы сорвали эти планы. – Примеч. пер.

63

Букв. «келлии».

64

В тот же вечер в ряде святогорских монастырей совершались заупокойные поминовения о. Иустина. Весть о упокоении о. Иустина быстро донеслась и до Америки. В православной Академии Св. Владимира, почетным доктором которой был о. Иустин, ректор Академии о. Александр Шмеман с профессорами и студентами совершил парастас в самый день погребения о. Иустина, в тот же час, когда в монастыре Челие совершалось отпевание. В течение этих дней парастасы были отслужены и во многих монастырях и церквах Греции.

65

Это письмо было опубликовано в афинской церковной газете «Ортодоксос типос», № 355 от 4 мая 1979 г.

66

Перевод тропаря с греч. языка (глас 8).



Источник: Собрание творений преподобного Иустина (Поповича) : жизнеописание. На Богочеловеч. пути. Путь Богопознания. / [пер. с серб. С. Фонова]. - М. : Паломник, 2004-. (ПФ Красный пролетарий). Т. 1. - 2004. - 428, [2] с., [2] л. портр. : портр.; ISBN 5-88060-036-X

Вам может быть интересно:

1. Достоевский о Европе и Славянстве – Идеологи и творцы нового человека преподобный Иустин (Попович), Челийский

2. Собрание сочинений. Том 3 архиепископ Амвросий (Ключарев)

3. Полное собрание сочинений. Том I митрополит Антоний (Храповицкий)

4. Духовные беседы – Беседа 3: Об истощании преподобный Софроний (Сахаров)

5. Слова – Слово 23 преподобный Симеон Новый Богослов

6. Царь бичей священномученик Аркадий (Остальский)

7. Полное собрание сочинений. Том II – 1902 г. священномученик Иоанн Восторгов

8. По поводу статьи архимандрита Илариона "Единство идеала Христа" святитель Серафим (Соболев)

9. Святые южных славян – Май-цветень святитель Филарет Черниговский (Гумилевский)

10. Многоценная жемчужина – ЗОЛОТОЙ ВЕК СИРИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. ПРЕП. ЕФРЕМ СИРИН (АФРЕМ ИЗ НИСИВИНА) профессор Сергей Сергеевич Аверинцев

Комментарии для сайта Cackle