Дом Иисуса

Слово «дом» имеет множество коннотаций. Вероятно, это справедливо для большинства языков. Однако у ивритского байт есть своя «национальная» специфика. Это не только «строение» и не только «народ, род, клан, семья». Байт – также и «Храм, дом Бога нашего». И, наконец, есть ещё одно особое значение – «школа».

Именно это последнее значение стало определяющим для вынесения слова дом в заглавие книги. Иисус именуется Учителем, Наставником, Рабби. Его последователи – ученики. Попытаемся заглянуть в Дом, то есть в Школу Иисуса. И здесь встаёт множество вопросов. Что такое школа? Каков характер обучения? На чём оно базируется? Что отличает одну школу от другой? Можно ли говорить об общих характеристиках? Есть ли взаимодействие между школами? Кто такие учителя? Кто такие ученики? Каковы отношения в «классе» и отношение к учителю? Методы? Пособия? Порядки? Критерии оценки? И т. д. и т. п.

Возможно, разочарую читателя: касаясь этих и других вопросов, я не тороплюсь с выводами и не пытаюсь формулировать ответы. Эта книга не претендует ни на систематичность, ни на всеохватность изложения. Читатель не найдёт исчерпывающего представления (если таковое вообще возможно) об учении и миссии Иисуса. В поле зрения попадают лишь те евангельские события и слова, которые удаётся соотнести с тем, что обсуждалось и переживалось современниками Иисуса.

Перед читателем интервью, которое часто сбивается на монолог. Это «разговор о...». Я преследовал очень скромную задачу: мне хотелось, насколько возможно, «оживить» некоторые из евангельских тем. Постараться расслышать и взглянуть на них изнутри той далёкой эпохи.

Совершенно очевидно, что этот разговор не имеет конца. Сложно поставить точку. Большой важной теме, которую я почти не затрагиваю в этом издании, – притчам Иисуса – я надеюсь посвятить свою следующую книгу.

Брюссель

январь 2022 г.

– В своём вступлении к книге Романа Гуардини «Господь» вы говорите: «За минувшие три века критических исследований¹ Иисус успел побывать и галилейским рабби, и выдающимся наставником новой морали, и реформатором протестантского типа, и харизматиком, уверовавшим в своё божественное призвание, и героическим сверхчеловеком ницшеанского толка. Его сближали то с современными Ему фарисеями, ессеями, киниками, а то с современными нам революционерами или с философами-экзистенциалистами». Чему нас учит эта история?

– Чему учит? Можно было бы сказать, что каждое время смотрится в Него, как в зеркало. Каждая эпоха видит в Евангелии отражение собственных устремлений и проблем. И не только эпоха. Нас формируют наше образование, приоритеты, базовое мировоззрение... Для протестанта Христос – протестант, для революционера – революционер, для либерального израильского учёного – либеральный раввин-реформатор и т. п.

За последнюю сотню лет Христос был арийцем (Хьюстон Стюарт Чемберлен) и представителем чёрной расы (Мартин Лютер Кинг). Эти примеры можно было бы не упоминать, если бы они оставались достоянием своих авторов. Но они имели широкий резонанс, и под знаменем «новых» христов формировались новые идеи и идеологии. И во имя этих идей и под гнётом этих идей гибли люди.

Каждое новое поколение – Ренан, Толстой, Швейцер, Бультман, – берётся за перо, чтобы рассказать о реальном историческом Иисусе, а рассказывает о себе и своём современнике. Есть Текст, и есть современность. Есть Текст, и есть огромный культурный пласт: наш опыт, наши навыки, наши обычаи. Есть Текст, который говорит о чём-то далеком и не всегда понятном. И есть наши родные дома, города и привычки. Есть улицы, по которым мы ходим каждый день. И мы видим: происходит то, что произошло в искусстве Ренессанса. Иисус появляется на улицах Флоренции. Или празднует галилейскую свадьбу за одним столом с венецианским дожем. Мы снисходительно улыбаемся... И «усаживаем» Его в категории нашего мышления и нашей культуры. И это неизбежно. По крайней мере до тех пор, пока мы не встретим Его Самого. Весь вопрос в том, насколько мы отдаём себе в этом отчёт.

На одной части христианского мира Христос «обживает» мир, увиденный глазами художников Возрождения, полный ренессансной радости и любви к природе, к натуре (здесь найдётся место и для кошечек, и для собачек). Но другая часть христианского мира продолжает видеть во Христе икону, где даже земная история становится достоянием вечности. С одной стороны, Христос расхаживает по средневековым улицам. С другой – Он на золотом фоне надмирной славы и незыблемой догматики.

В конце концов приходит век просвещённого рационализма и говорит: не то и не другое! Мы хотим отыскать «настоящего», исторического Христа. Того Христа, Который ходил по берегу Тивериадского моря. Который, утомившись, сел у колодца в Сихеме. Который плакал над Лазарем. Не икона и не картина, мы хотим разглядеть Иисуса Текста. То, каким Он сходит со страниц Евангелия. Каким Он предстаёт в источниках.

И что происходит – начинается «демонтаж» Текста. Эти слова не могут принадлежать историческому Иисусу – мы их вычёркиваем. Здесь, очевидно напластование более поздней апостольской традиции – опять вычёркиваем. И так далее. А что остаётся? А остаётся именно то, что соответствует нашему представлению. То, что хотелось увидеть. Опять – зеркало.

– А разве невозможно работать с Текстом по-другому?

– Это не простой вопрос. Над нами тяготеет наша этно-культурно-лингвистическая модель. Мы заложники своего воспитания. Так называемый «поиск исторического Иисуса» зародился в протестантской стране, где Писание противопоставлено Преданию. И действует принцип – sola scriptura, то есть только Писанием определяются «абсолютные правила и стандарты», а Предание – это та или иная форма рецепции священного Текста. Предание в протестантизме – вторичное напластование, часто затеняющее и деформирующее изначальное боговдохновенное Писание.

Но в какой-то момент становится заметным, что и в самом Писании (то есть в евангельских текстах) содержатся элементы раннего апостольского предания. И тут же срабатывает привычный механизм: очистим Писание от предания (даже если это предание записано в самом Писании). И в итоге за бортом оказывается важнейший пласт – то, что нам сообщают ученики о своём Учителе.

Мы хотим быть объективными и рассудительными. Тогда зачем из зала суда изгонять свидетелей? Они записали то, что «слышали и видели своими очами»², то, «что осязали руками»³. Но все их замечания, всё то, что им представлялось важным, то, как они – ближайшие последователи и «свидетели» Иисуса – понимали и интерпретировали жизнь Учителя, выносится за скобки. Это позднее наслоение, и его надо «соскоблить». И что остаётся? А остаётся то, что соответствует нашему представлению об Иисусе. Иными словами, мы опять нашли то, что искали – своё отражение.

– Рудольф Бультман говорил, чтобы приблизиться к пониманию Иисуса, Его надо демифологизировать, – это требование добросовестного разума. Но вы, как мне представляется, пытаетесь демифологизировать Бультмана?

– Это иллюзия, что Бультман приближает нас к пониманию евангельского времени. Скорее дело обстоит наоборот. Евангельская и раннехристианская история «втискивается» в то, что ей не принадлежит. И под натиском «метода критики форм» реальность начинает трещать, как яичная скорлупа. Попытайтесь взглянуть на Рудольфа Бультмана из Сионской горницы – он покажется инопланетянином.

– Вы хотите сказать, что в будущем будут «снисходительно улыбаться» современной новозаветной критике, подобно тому, как мы сегодня улыбаемся, разглядывая религиозную живопись Ренессанса?

– Что, впрочем, не мешает любоваться мастерством художника!

Но вот что мне кажется важным. В европейской науке было другое, прямо противоположное направление. И за ним стоит многовековой опыт. Огромная работа, направленная на самое бережное и тщательное сохранение традиции. Это то, что реализуется в текстологии и издании текстов, где учтены и зафиксированы все дошедшие до нас версии чтений. Такой подход восходит к Оригену: не желая вторгаться и исправлять существующий греческий текст Септуагинты⁴, он помечает те места, которые могли бы быть откорректированы по другим версиям. Расслышать и сохранить каждое слово!

Современные критические издания включают все известные рукописи Евангелий. Труд десятков поколений книжников и тысячи безымянных писцов. Всё собрано здесь. Каждый знак – и не важно, верный он или неверный, – каждая буква, которая вышла из-под их пера, учтена и занесена в издание. Если, конечно, рукопись не пропала. Не была уничтожена варварами или временем. Но даже палимпсесты – рукописи, текст которых был смыт и записан, – удалось прочитать.

Рукописная традиция обеспечивалась работой переписчиков школьных, монастырских и дворцовых скрипториев. Сколько людей трудилось на протяжении пятнадцати веков, что сегодня по разным библиотекам и частным коллекциям во всём мире мы имеем более пяти тысяч рукописей Нового Завета! И это лишь то, что дошло до нашего времени. Чтобы победить время, войны, пожары, потребовалась целая армия писцов. И есть нечто промыслительное в том, что ко времени падения Византии⁵ Иоганн Гутенберг изобретает печатный станок и работает над созданием первой печатной Библии⁶. На смену рукописной традиции приходит типографская. Появление печатного станка ставит вопрос об эталонной рукописи, зарождается текстология, основанная на критическом сравнении, описании и оценке дошедших до нас рукописных текстов. Критическое издание, осуществлённое самыми современными методами, – это всегда достижение и торжество традиции. Сюда же можно отнести работу лексикографов, составителей словарей, особенно тематических. Если словарь можно сравнить с музеем, то каждая словарная статья – витрина, где под стеклом заботливой рукой собраны все смысловые оттенки, которыми слово окрашено в разных контекстах. Открыть словарь и бродить по залам его музеона, часами склоняясь над витриной, – это достояние европейской культуры, то, что роднит её с древними книжниками. То, что продолжает жить вопреки всем революциям. За каждым словарём и изданием текста стоит огромный труд. Я на стороне тех, кто старался сохранить слово, а не подменить его своим. И я убеждён, что только это «противоположное направление» способно приблизить нас к живому слову Иисуса.

– Читая Евангелие, мы видим, что даже собеседники, то есть современники Иисуса, не всегда понимают, о чём Он говорит. Это к вопросу о живом слове. Каковы в таком случае наши шансы?

– Действительно, Его слова часто не укладываются в голове. Он обращается к иудеям: слово Моё не вмещается в вас⁷. В ответ они возмущаются: Он безумствует!⁸. Не только оппоненты Иисуса, но и многие из учеников Его... говорили: какие странные слова! кто может это слушать!⁹. То, что Он говорит, вызывает удивление толпы: Он учит не как книжники и фарисеи¹⁰: никогда человек не говорил так, как Этот Человек¹¹. И даже из уст тех, кого Он избрал и приблизил к Себе, часто вырываются слова недоумения¹².

Причина непонимания: Вы от нижних, а Я от вышних¹³. Иисус возвещает слово, пришедшее свыше: Я передал им слово Твоё¹⁴ – обращается Он к Своему Отцу. Но при этом, проповедуя по еврейским городам и весям и общаясь со «многими толпами», Он говорит на языке, понятном для этих толп. На языке окружающих его людей. Более того, очень часто Его Божественное слово является ответом на сугубо человеческие нужды. Он отвечает на просьбы и вопросы, которыми озадачены Его современники, люди из толпы. Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?¹⁵ – звучит крайне редко, обычно слово, пришедшее свыше, откликается на повседневные и вполне обыденные житейские ситуации.

Христианское богословие строится на новозаветном откровении, на Евангелии. Но само Евангелие очень мало походит на богословский трактат. Евангельская история – это череда коротких рассказов о встречах Иисуса с разными людьми. И всё, что мы знаем о Нём, мы знаем благодаря этим встречам. Благодаря этим людям. В конце появляются сильные мира сего – царь, первосвященник, римский наместник. Но, как правило, Иисус изображается в окружении простых людей – «народа земли». Нередко это люди с различными увечьями – слепые, немые, разбитые параличом, покрытые проказой. помрачённые злым духом, кровоточивые, скрюченные, хромые, сухорукие.

Родители ведут к Нему своих больных детей. Товарищи несут своего парализованного друга. Но здесь мы увидим и членов синедриона, и начальников синагоги, и римских воинов. В Евангелиях упоминаются представители самых разных слоёв общества и профессий: книжники, законники, священники, фарисеи, саддукеи, иродиане, старейшины, а также рыбаки, торговцы, сборщики подати, блудницы... Приходят не только коренные жители Иудеи, но и эллины (паломники из греко-язычной диаспоры), и даже язычники. К Нему приносят детей, к Нему обращаются юноши, мужи, жёны, вдовы и старики. И если сегодня, читая Евангелие, мы видим и слышим Иисуса, то лишь потому, что некогда они видели и слышали Его своими глазами и ушами.

Его образ, то, что мы знаем об Иисусе, складывается из взаимных коротких слов и реакций. И чем больше «глаз и ушей», чем больше ракурсов из различных социальных слоёв и общественных групп тем отчётливее мы видим Его черты.

Иисусу задают вопросы о вечной жизни, о законах Торы, об обычаях, о различиях в верованиях, о практике молитвы и поста. К Нему приходят с просьбой разделить имение. Его пытаются поймать на слове, обличить в несоответствии древним Писаниям, в отказе признавать предания отцов. Но чаще всего и громче всего звучит просьба о помощи, об исцелении, о чуде: «помилуй», «сжалься», «помоги»!

И всякий раз слова Иисуса обращены к конкретному человеку. Иисус же, обратившись и увидев её, сказал...¹⁶ Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал...¹⁷ Иисус, остановившись, спросил его...¹⁸ Нет никакого «человека вообще». Есть лишь живой собеседник со своим днём рождения, именем, родственными связями, со своим воспитанием и образованием, судьбой, мечтами, надеждами, страхами, радостями, ошибками, достижениями, со своими молитвами или... отсутствием таковых.

И когда Иисус вступает в общение с человеком, Его слово, которое происходит из сокровенных недр Божественного Духа, обращено к одному из «малых сих», чьё имя записано на небесах (даже если оно и не названо в тексте Евангелия), и является ответом на его переживание, боль, надежду или отчаяние. И для того, чтобы лучше понять слова Человека, сказавшего вам истину, которую слышал от Бога¹⁹, необходимо расслышать и понять Его собеседника. Нам надо как можно ближе подойти к человеку. К тому, на чью долю выпало слышать Его слово.

Нет откровения самого по себе. Нет никакого богооткровения вне богообщения. Откровение – не только откровение о Ком-то, но всегда кому-то и для кого-то. И чем ближе мы сможем подойти к этим людям, чем вернее мы сможем разглядеть обстоятельства их жизни, умонастроения, переживания, их манеру общаться и т. п., тем точнее и живее предстанет перед нами слово Божественного откровения. Так устроено Евангелие, что расслышать вечное и универсальное можно, лишь приблизившись вплотную к прокажённому, к слепому, к мытарю, к грешнице... Но также и к оппонентам – к фарисею, саддукею, законнику.

– Одна из ваших книг озаглавлена «Археология текста». Скажите, я правильно понимаю, что для вас определяющим является погружение в эпоху?

– Да, пожалуй, это так. Мне представляется важно услышать слова Иисуса в современном Ему историческом контексте. Изнутри!

– Думаю, что многие не согласятся с вами. Не важнее ли услышать эти слова в контексте современной повестки? Понять, каким образом они способны направлять нас сегодня?

– Конечно, одним важнее одно, а другим – другое. А кому-то – и то, и другое. Возможно, «важно» – не совсем подходящее слово. Скажу иначе: любые попытки исторических реконструкций мне представляются интересными и немаловажными. Рабби, где Ты живёшь? – это самые первые слова, с которыми обращаются ученики к Иисусу, и Он отвечает: пойдите и увидите²⁰.

Мы можем попытаться разглядеть Иисуса и Его современников, но не раньше, чем увидим картину еврейской жизни I века. Сделать это сегодня непросто. Картина дошла до нас в очень плохом состоянии. С большими утратами, с записанными и переписанными местами. Краски выцвели, и оригинальные тона потускнели. Но от того, насколько полно и аутентично мы сможем восстановить её изначальный вид, зависит, насколько точным будет наше представление об Иисусе.

Реставрация этой картины – дело непростое. В полной мере она вряд ли достижима. Будет честнее сказать, что эта задача заведомо обречена на неудачу. В лучшем случае – на мозаичность и фрагментарность. И для этого есть целый ряд причин.

Во-первых, после Иудейской войны²¹, обернувшейся разрушением Храма, Города и государственности, а также двух последующих²², которые пресекли все попытки, направленные на восстановление независимости в Иудее, безвозвратно исчезли многие институты, социальные и религиозно-политические группы, определявшие жизнь и умонастроение эпохи конца Второго Храма. Сама Иудея в пику евреям была переименована Адрианом в провинцию Палестина.

Во-вторых, размер картины. Её масштаб слишком велик. Еврейский мир I века не укладывается в пространные рамки Римской империи. За её пределами еврейские общины существовали на территории Междуречья, на самых южных границах Египта, на Кавказе. Все эти рассеянные по миру общины старались преодолевать изоляцию. Они поддерживали связи, обменивались письмами и товарами, общались во время встреч и деловых контактов. Всё это способствовало сохранению национальной самоидентичности.

Но очень важной, одной из уникальных практик сыновей Израиля был многовековой институт периодических собраний. Конечно, они имели характер религиозных паломничеств. Их целью являлся Иерусалимский храм, участие в праздничном жертвоприношении и богослужении. Но одновременно это и ежегодная генеральная ассамблея всего народа.

Очевидно, что не всякий мог регулярно совершать подобное восхождение (по-еврейски «идти в Иерусалим» – это всегда «подниматься»). Но память о пережитом оставляла глубокий след. Подобно тому, как сегодня хадж в Мекку у мусульман воспринимается в качестве центрального события.

Обычно крестьянин редко покидает своё хозяйство. Но в Израиле дело обстояло иначе. С определённой периодичностью он должен был отрываться от земли. Приближалась Пасха... и многие со всей страны пришли в Иерусалим²³. Люди, которые в большинстве своём занимались сельским трудом, поднимают голову, оставляют работу и пускаются в путь. Это путешествие могло длиться несколько дней. Неделю в один конец и неделю обратно. После сезона дождей, непосредственно перед Пасхой специальные храмовые службы инспектировали состояние дорог и при необходимости приводили их в порядок.

В движение к Храму вовлечены большие толпы. На дорогах люди объединяются в группы. В караваны. У них есть возможность увидеть свою страну, где многие места напоминают о событиях библейской истории. Паломники узнаю́т друг друга. Общаются, знакомятся, «завязывают дружеские контакты с людьми, которых доселе не знали»²⁴, делятся историями и новостями прошедшего года. Это сплачивает. Они вместе идут, вместе едят, вместе поют. Один из таких сборников коротких паломнических песен (так называемые Песни восхождения) был включён в Книгу псалмов.

Эти песни позволяют почувствовать эмоциональный подъём, который царил среди паломников:

Возрадовался я, когда сказали мне:

Пойдём в дом Господень!

Вот, стоят ноги наши

во вратах твоих, Иерусалим, –

Иерусалим построен как город,

где собираются вместе,

ибо туда восходят колена,

колена Господни²⁵.

Вот, что прекрасно и что сладостно –

пребывать братьям вместе!²⁶.

В первой из Песней восхождения слышен намёк на рассеяние: «Горе мне, что я пребываю у Мосоха, живу у шатров Кидарских, долго жила душа моя с ненавидящими мир»²⁷. Но последняя песнь «собирает» всех в Храме: «Благословите ныне Господа, все рабы Господни, воздвигните руки ваши к святилищу!»²⁸.

Несложно представить, какое яркое и незабываемое впечатление эти походы и праздничные дни в Иерусалиме оказывали на детей. Евангелия ничего не говорят о детстве и отрочестве Иисуса, о Его образовании и воспитании. Единственное исключение, один-единственный эпизод, который Лука счёл важным отметить, – это участие двенадцатилетнего Иисуса в семейном паломничестве на Пасху.

Я полагаю, что эти регулярные праздничные паломничества, помимо всего прочего, являлись своего рода школой, где усваивались и география, и история, и гимническая поэзия, и риторика, и многие практические навыки. То, что это не было привычным для нас обучением за партой, не делало его менее эффективным. Мы можем говорить о паломничестве как об уникальном этно-образующем и одновременно образовательном институте. Помимо участия в храмовой жертве, оно позволяло соприкоснуться с вероучительными и законоучительными спорами, увидеть и услышать самых авторитетных и известных проповедников²⁹. И всё это на фоне праздника. То есть на фоне сильнейшего эмоционального подъёма, который делает человека гораздо более восприимчивым и внимательным ко всему происходящему вокруг.

Всякий, кто хотел заявить о себе, шёл в Иерусалим. Особенно в те дни, когда в нём собирались толпы паломников. Мы видим, как братья Иисуса посылают Его в Иудею, то есть в Иерусалим, во время Суккот, праздника Поставления кущей. Если ты хочешь быть известным, говорят они, ты не должен скрываться, «яви Себя миру!»³⁰. Явить себя миру – значит идти в Иерусалим. В праздничный Иерусалим – город, куда стекаются сотни тысяч паломников, иудеи, люди набожные, из всякого народа под небом³¹. В Деяниях апостолов³² перечисляются представители шестнадцати стран и областей, внимающие проповеди Петра, которую он произносит в Иерусалиме во время праздника Шавуот (Пятидесятницы).

Около 40 года царь Ирод Агриппа I пишет императору Калигуле. В этом письме речь идёт о Иерусалиме: «как я уже сказал, это мой родной город, но это и метрополия не только Иудеи, но многих других земель». Далее он указывает более двух десятков географических названий и заканчивает словами: «так что ежели достанется моему городу часть твоего благоволенья, облагодетельствованным окажется не один город, но тысячи во всех частях света – в Европе, в Азии, в Ливии, на материках и на островах, на побережьях и вдали от моря»³³.

Как вам кажется, что позволило учению Лютера за очень короткое время завоевать бо́льшую часть Европы? Столетием ранее схожие мысли высказывал Ян Гус, а ещё ранее английский богослов Джон Уиклиф, но они не привели к широкомасштабной реформации. Однако ко времени, когда выступает Лютер, уже заработал печатный станок. И каждое его заявление всего за несколько дней становилось известно в странах Старого мира. Сегодня мы обладаем гораздо более эффективными средствами коммуникации.

Но уже в I веке в условиях, когда доминировало устное слово, у евреев существовал механизм достаточно быстрой трансляции наиболее заметных новостей. Всё самое яркое и выдающееся, с чем сталкивались паломники в праздничном Иерусалиме, всё, что привлекало их внимание и обсуждалось в эти дни в Святом Городе, уже через месяц-полтора могло стать достоянием рассеянных по миру общин.

Лука и Клеопа, повстречав, как им представляется, иерусалимского паломника (мы прекрасно помним, это был Сам Иисус, Которого они не узнали), искренне удивляются, что их попутчик не в курсе того, что произошло в эти дни.

Направляясь в храм, паломники, «иудеи со всего мира, равно как прочие почитатели Предвечного в Азии и в Европе, доставляли туда свои приношения»³⁴. Возвращаясь из храма, они уносили свои впечатления и все те будоражащие темы и события, свидетелями и участниками которых им довелось побывать. А дома их рассказы с нетерпением ждали близкие и товарищи по общине.

– Начиная с IV века появляются записки христианских паломников с описанием святых мест Иерусалима. А было ли что-то подобное у евреев?

– То, что мне приходит на ум, – записки Вениамина Тудельского, в которых он описывает своё путешествие в Святую землю. Он был раввином и жил в ХII веке. А от рубежа эр до нас дошли многочисленные упоминания (в том числе и в Новом Завете) о паломничествах, но «итинерарий», или, как он называется в русской средневековой литературе, «хождение/хожение», не существовал как жанр. Однако, мне представляется, определённую фольклорную перцепцию паломничества, его происхождения и значения мы можем видеть в одном раввинистическом мидраше³⁵, об Елкане Ефрафянине:

Четыре раза в год Елкана совершал паломничество в Силом. Три раза в соответствии с Торой и один раз по собственному обету. И брал он в паломничество жену, сыновей, дочерей, братьев, сестёр и всю родню. В пути они заходили в город и ночевали на площади. И весь тот край сочувствовал им и спрашивал: куда вы идёте? Отвечают: в дом Божий, что в Силоме, потому что оттуда происходит учение (Тора) и уставы (мицвот)! Почему бы и вам не пойти с нами? Идём вместе! Тотчас появились на глазах их слёзы, и сказали они им: пойдём и мы с вами! Пошли с ним пять семей. На следующий год – десять. А на следующий – весь тот край отправился в паломничество. Каждый год ходил он разными путями, ведя с собой Израиль, пока все они не стали паломниками. Сказал ему Святой Благословен Он: Елкана, ты склонил Израиль к чаше заслуг и воспитывал их уставами, так что многие стали праведниками благодаря тебе³⁶.

Интересно, что здесь ничего не говорится о жертвоприношении, о культе, но обозначены все важные социальные составляющие паломничества: оно объединяет народ, имеет учительную и воспитательную функцию, способствует благочестию и откликается сильным эмоциональным переживанием («тотчас появились на глазах их слёзы»). Надо было бы сказать ещё об идее заслуг («чаша заслуг»), которая появляется в фарисейско-раввинистической дидактике и которая тоже очень заметно присутствует в этом рассказе, но об этом в другой раз.

– Но разве не участие в храмовом богослужении и жертвоприношение являются целью паломничества в Иерусалим?

– Конечно. Сообщается, что рабби Гиллель (который дожил примерно до тех лет, когда отрок Иисус совершал описанное Лукой паломничество), объятый радостью во время торжественного возлияния воды на празднике Кущей, сказал: «Если я здесь, то всё здесь; а если я не здесь, то кто здесь? К месту, которое я возлюбил, ведут меня ноги мои!»³⁷. Без всякого сомнения, люди шли в Иерусалимский храм, чтобы участвовать в культе. Это то, что венчает дело. Ведь «если я здесь, то всё здесь!» – вся полнота, и вся предельная радость, и единение: «во время жертвоприношений и возлияний они делятся своими чувствами друг с другом и так достигают подлинного единения сердец»³⁸.

– Сколько человек собиралось в Иерусалиме во время праздника?

– Действительно, наверное, имеет смысл бегло коснуться демографии. Сегодня на нашей планете 7,7 миллиарда человек. Ещё 70 лет назад нас было 2,5 миллиарда. Но в I веке на Земле обитало, как полагают, не более 300 миллионов. Численность Римской империи, по самым оптимистичным оценкам, составляла 55 миллионов.

Что касается евреев, примерно миллион человек жили в Палестине. Здесь можно отметить, что за век до евангельской истории завоевательные войны Хасмонейских царей³⁹ сопровождались насильственным массовым обращением в иудаизм. И число иудеев существенно пополнилось за счёт итуреев на севере и идумеев на юге. Из последних происходил, между прочим, Ирод Великий.

Ещё около 3 миллионов евреев было рассеяно по различным городам Римской империи. Они «проникли во все города, и нелегко найти какое-нибудь место на земле, где не нашлось бы это племя»⁴⁰. В рассеянии евреи создали свой, отличный от палестинского, эллинистический иудаизм, который позволил избежать как крайних форм изоляции, так и полной ассимиляции. За два века до проповеди Иисуса уже были переведены на греческий язык священные книги евреев. Если мы говорим о Торе, то её перевод был сделан ещё веком ранее. Вся эта деятельность, беспрецедентная по тем временам, осуществлялась в Александрии, где «значительная часть города⁴¹ отведена этому племени⁴²», которое управляется «собственным этнархом, на правах представителя самостоятельного народа»⁴³.

Иудеи диаспоры не только писали и говорили по-гречески, они научились выражать основы своей веры языком эллинистической культуры. Интересно, как сами современники, и в первую очередь жители Иудеи (где, впрочем, в определённых кругах также увлекались эллинизмом), воспринимали подобную адаптацию религиозной традиции, но сегодня так называемая греко-еврейская литература нередко поражает нас своим синкретизмом и эксцентричностью: здесь и античный театр на библейский сюжет, продвигаемый неким Иезекиилем, еврейским трагиком из Александрии (выходцем из Кирены); здесь и еврейский историк и экзегет Артапан, отождествляющий Моисея то с Мусеем, то с Гермесом; здесь и Филон Александрийский, который цитирует равно и Тору, и греческих классиков; здесь и оракулы Сивиллы, которая, называя себя невесткой Ноя⁴⁴, предрекает гекзаметром события еврейской истории и возвещает о евреях, что «только им даровал разуменье благое Всевышний, веру и лучшие чувства людские вложил Он в их души»⁴⁵.

Именно эта форма «открытого» иудаизма оказалась наиболее привлекательной для многих ищущих религиозного обновления язычников. По свидетельству Филона Александрийского, «красота и достоинство закона Моисеева почитаются не только среди евреев, но также среди всех остальных народов»⁴⁶. Контакты с еврейскими общинами способствовали распространению иудейских обычаев. Иосиф Флавий упоминает о соблюдении неевреями «пищевых ограничений», о «воздержании от работы в седьмой день», о специальной «трапезе и зажигании свечей в субботу»⁴⁷. И здесь же он не без пафоса заключает, что еврейские «законы вызывали во всём остальном человечестве всё больше и больше сочувствия к себе».

Определённую роль могли играть и миссионеры из митрополии: в Евангелии от Матфея Иисус, обращаясь к книжникам и фарисеям, говорит, что они готовы обходить море и сушу, чтобы сделать прозелитом хотя бы одного язычника⁴⁸.

Мужи, братия, и боящиеся Бога между вами⁴⁹ – так обычно обращался апостол Павел к собравшимся в синагоге. Мужи, братия – это евреи, «дети рода Авраамова». «Боящиеся/чтущие Бога» – это сочувствующие иудаизму язычники⁵⁰. Они же – «благочестивые» (гр. себоменой)⁵¹. Даже если они не были готовы и не торопились принимать обрезание (то есть стать полноценными прозелитами), они хотели слышать Закон Моисеев и порождаемые им интерпретации. Двери синагог были открыты для них. И именно они, так называемые «прозелиты врат» (гер ха-шаар), оказались наиболее благодарной аудиторией апостола Павла.

И не только Павла. В Кесарии был некоторый муж, именем Корнилий, сотник из полка, называемого Италийским, благочестивый и боящийся Бога со всем домом своим, творивший много милостыни народу и всегда молившийся Богу⁵², одобряемый всем народом Иудейским⁵³. И он был крещён во имя Иисуса Христа апостолом Петром.

Вот ещё одна замечательная картина. Иудейские старейшины приходят к Иисусу, дело происходит в Капернауме, и ходатайствуют за римского сотника: он достоин, чтобы Ты сделал для него это (исцелил его слугу. – Л. Г.), ибо он любит наш народ и построил нам синагогу⁵⁴. Вероятно, этот сотник находился в Галилее по делам службы, но нельзя исключать, что он принадлежал к числу «прозелитов-поселенцев» (гер тошав), которые многократно упоминаются в раввинистических источниках. Это ещё одна градация полупрозелитов. Чтобы приблизиться и лучше познакомиться с иудейской религией, обычаями, географией библейских книг, они переселялись на время (возможно, весьма продолжительное) в землю Израиля. Они не были связаны исполнением всего Закона, достаточно было веры в Бога Израиля и соблюдения минимального свода этических норм, так называемых «семи заповедей Ноя». Но были среди них и более решительные, готовые идти до конца: «Отец не работает по субботам и не ест свинины, а сыну уже мало этого, и он обрезан»⁵⁵. Прошедшие обрезание и обряд омовения назывались «прозелитами праведности» (гер ха-цедек) или «прозелитами Завета» (гер ха-брит). На этой окончательной ступени, становясь полноценными прозелитами, они уравнивались во всём с евреями, чадами Авраама⁵⁶.

Одной из форм прозелитизма были смешанные браки с язычницами. Эти женщины – «чтущие Бога», то есть принимающие веру своих мужей – воспитывали детей в иудаизме⁵⁷. Еврейской ассимиляции способствовало и то, что «всю Грецию постигло неплодие и вообще скудость населения, люди утратили простоту и сделались любостяжательными и расточительными и перестали вступать в брак, а если вступали, то с тем, чтобы не иметь больше одного или, в крайнем случае, двух детей»⁵⁸. Полибий говорит о «богатстве» и «роскоши», но была и другая причина демографического кризиса – пренебрежение женщинами: осквернение душ, превращение полов, бесчиние браков⁵⁹. В результате большие греческие поселения (такие, например, как Фивы, Спарта, Аргос) за несколько поколений могли превратиться в иудейскую колонию. В Деяниях словом «колония» обозначен македонский город Филиппы, к жителям которого обращено одно из посланий апостола Павла.

Это⁶⁰ первый город в той части Македонии, колония. В этом городе мы пробыли несколько дней. В день же субботний мы вышли за город к реке, где, по обыкновению, был молитвенный дом, и, сев, разговаривали с собравшимися там женщинами. И одна женщина из города Фиатир, именем Лидия, торговавшая багряницею, чтущая Бога, слушала; и Господь отверз сердце её внимать тому, что говорил Павел⁶¹.

Таким образом, около миллиона евреев проживали на территории Палестины, три миллиона в римской диаспоре и, как считают, ещё один миллион за пределами Римской империи. И там тоже было много интересного и амбициозного.

Например, в то время, на которое приходится проповедь Иисуса, в Вавилонии в районе города Негардея существовало независимое еврейское княжество. Оно было создано и управлялось двумя лихими братьями, Асинаем и Анилаем. Начав как предводители банды налётчиков, они сумели собрать значительное ополчение, с которым вынуждены были считаться даже парфянские цари. Просуществовало, впрочем, княжество недолго, «это счастье его⁶² длилось 15 лет», примерно с 20 по 35 год по Р.X. Обо всём этом достаточно подробно рассказывает Иосиф Флавий в «Иудейских древностях»⁶³.

Негардея, которая в I веке именовалась «вавилонским Иерусалимом», располагалась в среднем течении Евфрата. Севернее, у истоков Тигра, находилась Адиабена, небольшое и также зависящее от парфян царство. Около 30 года по Р.X. царица Адиабены Елена и её сын Изат⁶⁴ принимают иудаизм. Они посылают Храму богатые дары, поддерживают жителей Иерусалима в голодные годы, Елена строит в Иерусалиме дворец (где проводит вторую половину своей жизни) и семейную усыпальницу. Это место сейчас известно как Гробница царей. Иосиф Флавий приводит интересное сообщение о царе Изате: он «послал своих пятерых сыновей, находящихся ещё в юном возрасте, в Иерусалим, чтобы они научились там нашему языку и законам и получили там законченное образование»⁶⁵. Поскольку «Законы» – это Тора, то «наш язык» – без сомнения, иврит, на котором она написана. О другом сыне Елены Монобазе II⁶⁶, правившем после Изата, сообщается что он потратил все свои средства на оказание помощи евреям в неурожайные годы. Когда братья упрекнули его, говоря: «Твои родители делали сбережения, увеличив полученное от своих отцов, а ты их раздаёшь», – он им ответил: «Мои родители копили внизу, а я наверху; они прятали там, где чужая рука может завладеть, а я кладу туда, где никто не отнимет; они сохраняли то, что не приносит плод, я – то, что приносит; они сберегали Мамону, а я – сокровищницу души; они копили в этом мире, а я в будущем»⁶⁷.

Конечно, перед нами не стенография, не анналы адиабенских царей, и даже не «Анналы» Тацита, и не сочинение Иосифа Флавия, но то, что прозелит Монобаз из далёкой Адиабены, который царствовал через 30 лет после Иисуса, в рассказе, записанном кодификаторами раввинистического предания через полтора века после самого Монобаза, говорит словами Евангелия⁶⁸, не может не удивлять и не привлекать нашего внимания. И один из интригующих и интереснейших вопросов: каким образом эти тексты перекидывают столь необычные мосты во времени и в пространстве?

Кстати, из чего складывается евангельское сокровище на небесах? Сегодня ответ обычно звучит так: «любовь к ближним, к врагам, совершение добрых дел, самоосуждение, покаяние, пост и молитва» (Гладков Б.И. Толкование Евангелия)⁶⁹. Я ни в коей мере не хочу ставить под сомнение весь этот перечень христианских добродетелей. Но само Евангелие говорит о другом и даёт совершенно предметный ответ: Продавайте имения ваши и давайте милостыню. Приготовляйте себе вместилища неветшающие, сокровище неоскудевающее на небесах⁷⁰. Лишь то, что мы отдаём, совершенно застраховано от воров, и «чужая рука не может завладеть им». Отдать – сберечь от моли и ржи. Пронести сквозь игольное ушко возможно лишь то, чего нет. Что роздано и потому ничего не весит и не занимает никакого места. Такова парадоксальная, но одновременно предельно конкретная логика Евангелия. Именно так копит своё небесное сокровище Монобаз раввинистической барайты⁷¹.

Но вернёмся к демографии. В Риме, самом большом городе Римской империи, в I веке могло проживать до 800 тысяч человек. Следующим по величине городом была Александрия – 400 тысяч, затем Эфес – 200 тысяч и Антиохия – 150 тысяч. Население других крупных городов не превышало 100 тысяч. Иерусалим – он же «Сион», «Град Божий», «Святая гора», «Дивная высота», «Радость всей земли», «Город великого Царя»⁷²– не был мегаполисом своего времени, его население пульсировало. Постоянное население составляло порядка 80 тысяч человек, но когда «бесчисленные группы мужчин из несчётного множества городов, некоторые по земле, некоторые по морю, с востока и с запада, с севера и с юга, прибывали в Храм на праздник»⁷³, то в нём могло собираться, как полагают, до миллиона человек. А это значит, что на время праздников относительно небольшой город превращался в самое обитаемое и многолюдное место не только Римской империи, но, вероятно, всего тогдашнего мира.

Иерусалим не мог вместить всех прибывавших на праздники, паломники располагались на ипподроме, в палаточных лагерях, которые устраивались за стенами города⁷⁴, а также в окрестных селениях. Иисус со Своими последователями останавливался в Вифании, в пятнадцати стадиях (более двух километров) к северо-востоку от Иерусалима⁷⁵.

Сегодня, когда мы перед сном открываем Евангелие и в тишине кабинета читаем поучения и притчи Иисуса, мы мало задумываемся о том, что изначально они прозвучали среди шума этой вселенской толчеи. Мы привыкли, что эти слова уже сотни лет пользуются особым вниманием, и не задумываемся, что когда-то им приходилось бороться за слушателей.

Отсюда яркие образы, сравнения и аллегории. Иногда неожиданные. Иногда парадоксальные. Нередко откликающиеся недоумением. Способные привести в изумление и восторг.

Поразить слушателя – самая первая задача притчи. Всякий огнём осолится⁷⁶. Не солью осолится. И не огнём опалится. А именно огнём осолится! Но разве огонь делает солёным? Это сильный смысловой натиск. И это притягивает внимание.

Чтобы тебя слушали, необходимо, чтобы тебя услышали. Приклонили к тебе своё ухо. Первое дело – привлечь внимание. И завладеть им!

– То есть особая образность евангельских притч имеет стратегическое значение и призвана акцентировать внимание слушателей?

– Да, именно это обеспечивало конкурентоспособность проповеди в условиях, когда публичные прения, диспуты, толки на площадях и у врат привлекали всеобщее внимание и собирали толпы любознательных слушателей.

Не будем забывать о двух вещах. Во-первых, иудаизм I века неоднороден, он представлен разными течениями. Даже сегодня, посещая Иерусалим, мы поражаемся многообразию еврейских традиций. Это сразу заметно благодаря разным одеяниям, которыми пестрит Святой Город. Помножьте всё это как минимум на четыре, и мы получим Иерусалим Иисуса.

– А почему на четыре?

– Иосиф Флавий упоминает четыре «философские школы», из которых уцелела лишь одна – фарисейско-раввинистическая. Вероятно, в то время нам было бы сложнее различить фарисеев, саддукеев, ессеев по их одежде, но разлёт в головах имел гораздо больший размах. И каждая школа сражается за умы, то есть пытается утвердить своё учение как можно шире и привлечь на свою сторону как можно больше адептов.

Кроме этого, надо иметь в виду, что Иудея I века образование находится на пике своей интеллектуальной активности. Она является самой школьной и самой грамотной частью Римской империи. Здесь была создана уникальная на то время система начального образования. Книжникам, наряду со справедливым судом и соблюдением Закона, члены Великого собрания⁷⁷ указывали «воспитывать как можно больше учеников»⁷⁸.

– Значит, во времена Иисуса уже существовала система всеобщего образования?

– Да, но с двумя оговорками. При значительном масштабе всё же остаётся не совсем ясно, в какой мере оно было всеобщим и обязательным.

И второе: это образование не надо понимать по образцу сегодняшней школы, по аналогии с нашим временем. Еврейское образование той эпохи определялось знанием Книги – Торы и, шире. Писания, то есть книг, которые были кодифицированы и успели приобрести статус священных.

Первоначально образование осуществлялось в семье. Преимущественно на отце лежала обязанность обучать своего сына⁷⁹. В Четвёртой книге Маккавейской мать напоминает сыновьям, что отец «учил их Торе и Пророкам», «прославлял и ублажал Даниила», «припоминал им писание Исаии», «пел псалмы Давида», «читал им притчи Соломона», «убеждал верить Иезекиилю»⁸⁰.

Первое указание на общественную школу относится к II веку до Р.X. Из Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова⁸¹, видно, что её автор стои́т во главе бейт мидраша («дом учения, дом исследования») и учит бесплатно, но скорее всего не детей, а уже взрослых учеников.

Начало школьной системы обычно связывают с именем Шимона бен Шетаха, брата царицы Саломеи. Он был одним из глав Синедриона, сменившего Герусию и Великое собрание. После смерти царя Яная⁸² Шимон бен Шетах провёл ряд реформ, направленных на «восстановление власти Торы», в частности, он постановил, «что дети будут ходить в школу»⁸³.

В богатых семьях, скорее всего, практиковалось домашнее приватное обучение. Иосиф Флавий сообщает о себе (это свидетельство относится примерно к 50 году по Р.X.):

Наконец весь этот процесс привёл к тому, что обязательное образование распространилось также на провинции. Друг Иосифа Флавия, первосвященник при Агрипе II, Иегошуа бен Гамла⁸⁴ постановил, что «учителя для детей должны быть в каждом городе и в каждой области, и те должны идти к ним в возрасте 6–7 лет»⁸⁵.

Таким образом, образование начиналось в семье и, по достижении определённого возраста, могло продолжаться в школе. Но и то и другое имело своей целью знакомство с Торой.

Как только ребёнок начинает говорить, отец разговаривает с ним на святом языке и обучает его Торе⁸⁶.

Дети раньше всего заучивают наизусть законы: это для них будет наилучшим предметом обучения и основой их дальнейшего благополучия⁸⁷.

Образованный – значит знающий Закон (Тору). А знать Закон – значило знать его наизусть.

Он (Моисей. – Л. Г.) даже не оставил возможности оправдываться неведением, поскольку сделал знание Закона самым важным и непременным условием воспитания⁸⁸.

Из нас же, кого о них (законах. – Л. Г.) ни спроси, тому скорее труднее будет назвать своё собственное имя, чем рассказать их все. Вот потому от самого раннего пробуждения сознания в нас мы заучиваем их, и имеем как бы начертанными в своём сердце⁸⁹.

Лучше всего усваивается то, что проходится в юном возрасте: «У того, кто учит Тору в детстве, слова её впитываются в кровь (дословно: проглатываются кровью) и выходят из уст изъяснёнными». Позднее обучение не столь эффективно: «слова Торы не впитываются в кровь и не выходят из уст изъяснёнными»⁹⁰.

– Таким образом, во II веке до Р.Х. появляются школы и в них начинают учить Тору?

– Это не совсем так. Ещё за много веков до Иисуса в Книге Иисуса Навина звучит призыв к непрестанному изучению Торы: «Храни всю Тору, которую заповедал тебе Моисей, да не отходит эта книга Торы от уст твоих, но поучайся в ней день и ночь»⁹¹. Спустя столетия, в эпоху после плена, автор 1-го псалма буквально цитирует эти слова. Он ублажает человека, для которого «Тора Господа – единственное его желание, и в Торе Его он поучается день и ночь»⁹².

В собрании псалмов самый пространный – 118-й. Этот псалом – монументальный гимн Торе, которая восхваляется в каждом стихе (а их здесь 176) под одним из десяти имён: Закон, Заповедь, Путь, Слово, Свидетельство и т. д.

– А что значит «поучаться» Торе?

– На иврите в обеих приведённых цитатах⁹³ стоит глагол хага. В арамейском языке он имеет значение «произносить по слогам». На иврите – скорее «произносить со вниманием, негромко, вдумчиво», возможно, «бормотать», применительно к голубю – «ворковать». Я могу представить, как человек идёт из Галилеи в Иерусалим, а это минимум три дня хорошего ходу, и вместо того чтобы смотреть по сторонам и считать ворон повторяет себе под нос, «воркует» Тору.

Путник «с Торой на устах» – постоянный персонаж раввинистических поучений⁹⁴. Вы потратили время и приложили усилие, чтобы вызубрить текст. Но чтобы не забыть, вы должны его повторять. Периодически напоминать себе, воспроизводить. «Человек может изучать Тору двадцать лет и забыть её в два года. Каким образом? Просидел шесть месяцев, не повторяя, и на нечистое говорит – чистое, а на чистое – нечистое...»⁹⁵. В постбиблейском иврите глагол шана «повторять», то есть «повторно делать что-то», приобрёл значение «заучивать».

Но это также возможность сконцентрироваться на священном – на слове Божием. Более того – заключить себя в пространство Книги. И это очень важно. Потому что евреи I века жили не только во времени и пространстве. У них было ещё одно очень существенное измерение – книга Закона: И да будут слова сии, в сердце твоём, и внушай их детям твоим, и говори их, сидя в доме твоём и идя дорогою, и ложась и вставая⁹⁶. Проговаривая Тору, человек соотносил с ней всё, что он видел, слышал, то, что происходило вокруг него и с ним. В первую очередь себя самого и своё место в истории. Ведь Тора – это не только Закон, который учит, как жить, но ещё и История. Особая история, сфокусированная на отношениях между Богом и человеком.

– Есть ли какие-нибудь более близкие свидетельства, чем Второзаконие, Книга Иисуса Навина и Псалмы?

– Старший современник Иисуса рабби Шаммай⁹⁷ говорит: «Пусть изучение Торы будет твоим постоянным занятием»⁹⁸.

Оговариваются особые условия обучения. Чтобы «приобрести» Тору, необходимо:

учение, внимание, зазубривание, разумение, рассуждение, страх, благоговение, смирение, радость, услужение учёным, разборчивость в выборе друзей, прение учащихся, усидчивость, чтение, повторение, ограничение во сне, в беседах, в удовольствиях, в смехе, в мирских делах, терпение, благодушие, доверие учёным, принятие страданий⁹⁹.

Это то нравственно-эмоциональное расположение духа, в котором должен держать себя ученик. Здесь много труда, дисциплины, но есть также «радость» и «благодушие». И заучивание наизусть – «зазубривание» – лишь одно из 25 необходимых условий. Обладающие Торой выше священства и царства¹⁰⁰. Они выделяются среди людей и не похожи на прочих.

Как огонь налагает печать на тела работающих с ним, так и Тора налагает печать на тела занимающихся Торой. Как те заметны между людей, так и эти видны по походке, по разговору, по одежде, которую носят на базаре¹⁰¹.

– Именно за это упрекал фарисеев Иисус, говоря, что они расширяют края одежд и филактерии.

– Желание выделиться, внимание к внешним знакам отличия – оборотная сторона книжной учёности. Она постоянно порицается Иисусом. Но нечто подобное мы находим и в раввинистических источниках. В Пиркей Авот¹⁰² призыв трудиться над Торой сопровождается предупреждением: «Не стремись к самовозвеличиванию и не люби славу». Раббан¹⁰³ Иоханан бен Заккай: «Если ты много занимался Торой, не кичись, ведь ты создан для этого»¹⁰⁴. Другой современник Иисуса рабби Цадок говорил: «Не делай из слов Торы корону, чтобы возвеличиться с их помощью»¹⁰⁵.

А значит, были и такие. Но, без всякого сомнения, всегда находились и те, кто, презрев почести и людское мнение, предавались Торе ради неё самой.

Если человек унижает себя ради слов Торы, и ест сухие финики, и одевается в грязное платье и сидит беспрестанно у дверей учёных, то всякий проходящий говорит: «Вероятно, это безумный», а между тем в конце концов ты находишь у него всю Тору¹⁰⁶.

Жизнь книжников была небогатой. Они следовали написанному в Книге Притчей: «Благо бедному, ходящему в непорочности, Хранящий Закон – сын разумный»¹⁰⁷. За обучение Торе они не брали денег. Рабби Цадок: «Не делай из слов Торы мотыгу, чтобы ею копать»¹⁰⁸. Чтобы обеспечить своё существование, а они, как правило, были людьми семейными (то есть имели на своём иждивении жену и детей), им приходилось заниматься ремеслом или наниматься на работу. Но даже обеспеченному книжнику приличествовало трудиться. «Хорошо занятие Торой совмещать с обычным ремеслом, потому что, занимаясь обоими, забываешь грех»¹⁰⁹.

Когда к рабби Хилкии, внуку Хони ха-Маагеля пришли двое учеников, чтобы попросить помолиться о дожде, не застав дома, они отыскали его на поле и были вынуждены ждать до вечера, пока тот закончит мотыжить землю, чтобы последовать за ним к нему домой¹¹⁰. И это не единственный пример. О рабби Гиллеле¹¹¹, который стал главой Синедриона, сообщается, что он был дровосеком. Переселившись в Иерусалим, он нанимался на подённую работу. Рабби Иегошуа бен Ханания, один из самых авторитетных еврейских учителей своего времени¹¹², был беден и зарабатывал тем, что занимался кузнечным делом (по другой версии, изготовлял иголки).

Фарисеями и книжниками могли быть люди различного происхождения. Некоторое, вероятно, незначительное число происходило из священнических родов. Но упоминаются также плотники торговцы, кожевенники, чесальщики льна, подёнщики, Апостол Павел, ученик раббана Гамлиэля Старшего, шил палатки¹¹³.

«Фарисеи ведут строгий образ жизни и отказываются от всяких удовольствий»¹¹⁴– так бывший фарисей Иосиф Флавий отрекомендовал своим римским читателям «первую философскую школу иудеев».

– Значит ли это, что противопоставление физического и умственного труда – реальность более позднего времени?

– Во все времена было социальное разделение на людей интеллектуального и физического труда. Первое сулило определённые выгоды. Некий Хети сын Дуауфа, египетский писец времени Среднего царства, так поощрял к прилежанию своего ученика:

Смотри, нет ремесла без господ,

Только писец – сам себе господин,

Когда подходит он к воротам, люди кланяются ему,

Смотри, не останется писец голодным,

Будут у него хорошие вещи из царского дома¹¹⁵.

Так было в древности. Подобное социальное противопоставление – реальность нашего времени. Но нам придётся отказаться от этой модели или, по крайней мере, значительно скорректировать её, чтобы приблизиться к пониманию того, что происходило в римской провинции Иудея, где бедный дровосек, подёнщик из далёкой вавилонской диаспоры становится главой Сената, а провинциальные рыбаки – апостолами.

Всё своё время книжник отдавал Торе. Старался сродниться с ней: «Тот душой сросся с Торой кто, сидя над ней, изошёл кровавым по́том... Только в том осуществляются слова Торы, кто умерщвляет себя ради неё»¹¹⁶. Все свои нужды он ограничивает самым необходимым: «Путь Торы таков: хлеб с солью ешь, воду мерой пей, живи в скорби, но над Торой трудись. Если ты делаешь так, то: блажен ты и благо тебе»¹¹⁷. «Блажен ты – в этом мире. Благо тебе – в мире будущем»¹¹⁸. «Кто обрёл слова Торы – обрёл жизнь в будущем мире!»¹¹⁹ – говорил Гиллель.

Учёные книжники трудились, чтобы обеспечить своё существование, и изучали Закон, но всю свою надежду они возлагали на будущее воздаяние. Это их плата за прилежание к Торе. «Вы исследуете Писания, – обращается Иисус к иудеям, – ибо вы думаете через них иметь жизнь вечную»¹²⁰. «Ведь в час кончины человека не сопровождают его ни деньги, ни золото, ни драгоценные камни и жемчуга, но только Тора и добрые дела»¹²¹. «Она даёт жизнь исполняющим её и в этом, и в будущем мире»¹²².

Более того. Тора не просто ведёт в вечную жизнь, она сама есть «часть» и тайна этой жизни. Тора сотворена предвечно – за 974 поколения до сотворения мира, по одному уточнению¹²³. «Когда Господь творил мир. Он смотрел в Тору. Тора говорит: в начале сотворил Бог...Начало – это Тора, ибо сказано: Господь имел меня началом пути Своего»¹²⁴.

Но с этим решительно не соглашается Иисус. Он утверждает, что Моисей писал о Нём¹²⁵. Начало – это Он¹²⁶. В начале Книги написано о Мне¹²⁷. Вы думаете, что через Писание, но, лишь придя ко Мне, можно иметь жизнь¹²⁸. И если не уверуете, что это Я, то умрёте во грехах ваших¹²⁹.

Но это уже другой вопрос. Очень важный, принципиальный для иудея. Вопрос, который занимает одно из центральных мест в полемике Иисуса с книжниками, потому что касается авторитета Торы. И мы к нему ещё обязательно вернёмся.

А пока надо отметить, что в центре религиозной жизни стоит Тора. Поэтому иудаизм эпохи Второго Храма нередко называют тороцентричным. Можно поставить под сомнение святость Храма (как кумраниты, альтернативный храм Онии IV в Леонтополисе), но святость Торы принималась всеми слоями и группами еврейского общества и в Палестине, и в диаспоре.

– Наверно, всё же не каждый мог получить образование. В какой мере простые люди знали Тору?

– Рукописные свитки были дорогими. Только богатые люди могли позволить себе приобрести их. Конечно, Тора сохранялась изустно, в первую очередь теми, кого называли книжниками и мудрецами. Но не только. Современник и постоянный оппонент рабби Шаммайя рабби Гиллель (а это значит, мы снова говорим о поколении, которое непосредственно предшествовало Иисусу) призывал просвещать простой народ: «Люби людей и приближай их к Торе»¹³⁰.

Есть одно забавное повествование, где даже маленькая девочка (тинок, тинокет – обычно ребёнок 7–8 лет) обнаруживает знание библейских рассказов.

Когда вошёл он (рабби Иегошуа. – Л. Г.) в город, повстречалась ему отроковица, почерпающая из источника. Сказал ей: дай мне напиться! Она сказала ему: пей ты и осёл твой! Напившись и отправляясь в путь, он сказал ей: дочь моя, ты поступила со мною подобно Ревекке. Сказала она ему: я поступила с тобой подобно Ревекке, а ты не поступил со мною подобно Елеазару¹³¹.

Сложно настаивать на исторической документальности подобных рассказов. Но в определённом смысле разве есть что-нибудь убедительнее анекдота?

Не только еврейский народ, даже некоторые инородцы «приближались» к Торе. Прозелит Бен Баг Баг¹³²: «Листай и листай её, ибо всё в ней. Вглядывайся в неё, седей и старься с нею и от неё не отходи, ибо нет для тебя ничего лучше неё»¹³³. Смотрите, как этот прозелит любит Тору. Ведь то, что он говорит и как он говорит, похоже скорее на объяснение в любви.

Другой прозелит того же времени – евангелист Лука. Его Евангелие по целому ряду признаков выдаёт в нём знатока и человека, очарованного Писанием.

А вот ещё один прозелит, чиновник высокого ранга, казначей эфиопской царицы Кандакии. Он совершил паломничество в Иерусалим и возвращается на своей колеснице в Эфиопию. Вряд ли он знал Писание наизусть. Но даже в дороге он склонился над свитком Исаии¹³⁴.

Но я слишком отклонился, Слово Торы прочитывалось чтецом, истолковывалось метургеманом¹³⁵ по-арамейски и разъяснялось учителем¹³⁶ в синагоге каждую субботу.

Он (наш законодатель, то есть Моисей. – Л. Г.) повелел слушать его (Закон. – Л. Г.) не один раз, не два и даже не несколько раз, но каждую неделю собираться для чтения Закона и его изучать...¹³⁷

Вот таким образом оно проникало во «многие толпы», так что даже «народ земли», то есть необразованные и бедные, не имевшие собственных свитков, могли слышать и помнить слова Закона. Не читали ли вы в Законе?..¹³⁸ – обращается Иисус к образованным фарисеям, книжникам и священникам. Вы слышали, что сказано древним?..¹³⁹ – говорит Он толпе.

Тот, кто не умел читать, мог слышать. И запоминать со слуха. Это эпоха устного предания – из уст в уши. Он, отверзши уста Свои, учил их¹⁴⁰. Кто имеет уши слышать, да слышит!¹⁴¹ Вложите вы себе в уши слова сии!¹⁴² Устное слово пользовалось гораздо бо́льшим доверием. А память была намного более цепкой.

– Говоря современным языком, можно сказать, что память являлась основным носителем информации?

– Наверно, так. Опять же Иосиф Флавий, говоря о своём преуспеянии в учёбе и называя себя «отличным учеником» и знатоком Торы, первым делом отмечает свою память и лишь затем – сообразительность¹⁴³.

Одно древнее поучение также ставит способности ученика в прямую зависимость от его памяти.

Существует четыре типа учеников: быстро запоминает и быстро забывает – расход превышает доход; долго запоминает и долго помнит – доход превышает расход; быстро запоминает и долго помнит – мудрец; долго запоминает и быстро забывает – злая доля¹⁴⁴.

Ученик, у которого хорошо развита и ближняя, и дальняя память, назван мудрецом (хахам). Именно он признаётся способным стать учёным знатоком Торы.

И, конечно, всякий учитель мечтал иметь такого ученика. С цепкой и крепкой памятью. Потому что значительно возрастал шанс, что учение сохранится в неискажённом виде и будет передано следующему поколению. Именно такой ученик, который схватывает на лету и знает, как сделать так, чтобы услышанное не выскочило из головы, мог претендовать на звание любимого ученика.

Он стал живой книгой. Он носит в себе слова учителя. А это самое дорогое, что тот мог дать. Ученик носит в себе книгу Закона и те бесчисленные замечания, сравнения, выводы, притчи, толкования, аналогии, постановления, противопоставления, которые воспринял от учителя. В одной голове (говорим мы, «в одном сердце» – сказали бы евреи I века) умещается Писание и Предание. Слово Моисея и слово учителя. Разве можно не любить такого ученика?

– С чего начинается библеистика? Что самое необходимое для библеиста?

– Всё начинается с интонации. Любому слову, а возможно, даже и мысли, если их можно разделить, предшествует интонация. На улице вы слышите одну интонацию, в театре другую, в аудитории за кафедрой третью, совсем иную в церкви. Но дома мы говорим иначе. Дома мы говорим «своим голосом».

Мне представляется, что доминирующая интонация библеиста – это удивление. Или недоумение. Уверяю вас, что в библеистике гораздо больше вопросов, чем ответов. Надо допустить, что существует такая наука, и она имеет право на существование (почему нет?), где на первом месте стоит вопрос. Вопрошание...

В конце концов, вопрос всегда идёт впереди ответа. Правильно поставленный вопрос – это уже очень много. Сотни людей читают определённый текст и не замечают ничего особенного. А вы вдруг останавливаетесь и говорите: вот это интересно, здесь что-то не сходится, здесь определённо есть над чем подумать!

Мы сориентированы на ответ, на результат. Возможно, я не прав, но я склоняюсь к мысли, что наше время не любит вопросы. Мы ещё не успели сформулировать вопрос и уже спешим дать ответ. Но вопрос тоже имеет свою цену. Есть очень красивые вопросы. Вопрос сам по себе. Зачем тут же снимать его? Можно позволить себе прожить какое-то время с вопросом. Вопрос – это удивление. Удивление в целом – приятное чувство. Оно побуждает к активности. К тому же жить с вопросами интересней. Ответ закрывает скобку.

Почему не позволить себе не торопиться? Почему не прожить вопрос до конца? Почему не позволить себе копить вопросы? Ведь есть же такой жанр в научной литературе: «К вопросу о...».

И когда вы в своих руках держите вопросы, когда вы услышите не один голос, а целый хор вопрошающих, быть может, тогда вам удастся расслышать ответ. Не частный ответ на частный вопрос. А один «большой ответ», который ответит на все ваши вопросы и, поставит сотню других! Сегодня «Почему?» – главный аргумент против истины. Как если бы реальность состояла из одних ответов. Истина – это ответ! Как иначе? Но кто решил, что она существует непременно как утверждение? Почему истина должна заканчиваться точкой? Быть может, она с вопросительным знаком, в движении?

– Скажите, на каком языке говорил Иисус – по-еврейски или по-арамейски?

– Меня нередко об этом спрашивают. И то, что меня возмущает в этом вопросе, – слово «или». Это «или» – «злая фея» нашего времени. Она запрещает нам двигаться в двух направлениях и претендует на то, чтобы служить объективности.

Одно не допускает другого. «Алеф» не есть «бейт», а «бейт» исключает «алеф». И с этим сложно поспорить. Но чтобы написать слово ав «отец», вы должны эти буквы поставить вместе. Попробуйте убрать «алеф» или «бейт». Что получится? Их нельзя разъединить, не «убив» отца.

Почему можно кроить целостные тексты? Почему можно кроить целостное сознание? Чем интересней текст, чем глубже культура или сознание, тем они богаче и противоречивее.

Я говорю, что мои наблюдения склоняют меня к тому, что Иисус употреблял иврит. Мне возражают: этого не может быть! Он рос в Галилее, где в то время говорили по-арамейски. И действительно, последние три сотни лет нас убеждают с самых высоких кафедр, что разговорным языком Иисуса был галилейский диалект арамейского языка. Я говорю: хорошо, я согласен. Иисус действительно использовал арамейский. Без знания арамейского Его общение с самарянкой или финикиянкой было бы затруднительно. Но Его проповедь, Его поучения молитвы были изложены на иврите.

Всякий, кто специально занимался языковой ситуацией в Палестине I века, знает, что два этих языка не просто соседствовали друг с другом. Они обнаруживают заметную диффузию. Некоторые арамео-язычные эпитафии включают титулы покойников на иврите (первосвященник, назорей). В арамейских надписях мы встречаем ивритское бен «сын». И, напротив, в ивритоязычных надписях встречается арамейское бар «сын».

Конечно, различные говоры арамейского были распространены по всей Палестине. Это так. Существовал особый литературный извод арамейского языка. В синагоге Тора, которая читалась на иврите, толковалась по-арамейски. Такой билингвизм практиковался с целью противопоставить сакральное. Богом данное, и то, что принадлежит школьной дидактике.

Но, с другой стороны, те литературные памятники, документы, надписи и монеты, которые стали известны в XX веке, не позволяют усомниться, что на рубеже эр иврит был живым языком Иерусалима и его окрестностей, то есть Иудеи. От того времени до нас дошли пословицы, трудовые песни, народные клятвы и обеты. Всё это на иврите. Сохранилась также песнь о деспотизме первосвященников, где упоминается Анан (Анан бен Сет), то есть Анна евангельской истории:

Горе мне от дома (то есть семьи) Боэта –

горе мне от их дубинки!

Горе мне от дома Анана – горе мне от их

пересудов!

Горе мне от дома Катроса – горе мне от их пера!

Горе мне от дома Ишмаэля бен Пиахи –

горе мне от их кулака!

Ибо они – первосвященники,

сыновья их – казначеи,

зятья их – распорядители,

а рабы их палками бьют народ!¹⁴⁵.

Если в архиве рукописей Мёртвого моря, который доступен сегодня благодаря усилиям Израильского управления древностей, вы ограничите поиск иродианским временем, то получите 339 документов на иврите (даже если вычесть 94 рукописи библейского содержания, остаётся 245 документов), 40 – на арамейском и 4 – на греческом.

Этот всплеск активности иврита связывают с восстанием Хасмонеев, которое обернулось созданием свободного израильского государства, и возрождением национального сознания. От начала восстания¹⁴⁶ до заката Хасмонейской династии¹⁴⁷ прошло 130 лет. Это почти в два раза дольше, чем существует современный Израиль. Римская оккупация¹⁴⁸ в культурном плане лишь обострила сепаратистские тенденции. Наличие среди кумранских рукописей арамео- и иврито-язычных фрагментов книг Товита и Завещания двенадцати патриархов некоторые исследователи объясняют тем, что в эпоху Хасмонеев популярные арамео-язычные книги могли быть переведены на иврит. Сегодня можно говорить, что ко времени Иисуса в Иерусалиме существовал не один, а целых «три иврита» – классический, пост-библейский «высокий» и «низкий» иврит.

Классический иврит – язык богослужения и Писания.

«Высокий» или «литературный» пост-библейский представлен целым рядом рукописей разнообразных жанров, включая апокрифы и псевдо-эпиграфы. Эти памятники демонстрируют значительное стилистическое разнообразие. Обнаруживают богатый словарь (например, 1QH)¹⁴⁹ или, напротив, ограниченный (например, 11QT). В некоторых заметны сближения с арамейским (4Q175), а в некоторых – с греческим. Так, язык «Песен субботнего всесожжения» (4Q400–407) аналогичен языку греческой философии.

«Низкий» или «деловой» пост-библейский демонстрируют письма, контракты, документы об аренде, купле-продаже, брачные и бракоразводные договоры. Сюда можно отнести известный «Медный свиток» (3Q15). А также памятник, озаглавленный «Некоторые из предписаний Торы» (4QММТ), – письмо галахического содержания¹⁵⁰, составленное как полагают, Учителем праведности¹⁵¹ и адресованное иерусалимскому первосвященнику. Язык писем характеризуется рядом особенностей, но при этом обнаруживает заметное сходство с мишнаитским¹⁵² ивритом – языком школы, на котором велось обсуждение правовых и нравственно-религиозных вопросов.

Такова непростая картина многогранного и многоуровневого бытования иврита. И как во всякой живой языковой среде, не исключаются пересечения и совмещения разных уровней. Вот любопытный пример, где «высокое» и «низкое» совмещаются в одном документе, – Храмовый свиток кумранитов (11QT), язык которого стилизован под язык Пятикнижия, однако содержит множество мишнаитских слов.

Иисус постоянно появляется в Иерусалиме. Там Он не только вступает в вероучительные и законоучительные споры со столичными интеллектуалами и элитой – книжниками, фарисеями, священниками-саддукеями, Он произносит проповеди во дворе Храма.

Мне кажется, мы не вполне отдаём себе отчёт в том уровне книжной культуры, заинтересованности в ней, в интенсивности интеллектуального брожения, которое имело место в Иерусалиме в конце эпохи Второго Храма. И в центре всей этой деятельности – Книга и Храм. Книга – написанная на иврите. И Храм, где все службы, чтения, песнопения совершаются тоже на иврите. Язык учёных – ещё один иврит, который хоть и отличается от классического библейского языка (и, в частности, в нём заметно влияние арамейского, но есть также заимствования из греческого и латыни), но это всё тот же иврит в своей более поздней фазе развития.

Как мог Иисус отвечать на их вопросы, спорить, обличать Своих оппонентов, не владея тем особым, «профессиональным» языком академии. Предположим, вы родились в самой глухой валлонской деревне и общались с родителями по-валлонски, но если вы читаете лекции в Сорбонне, то просто обязаны говорить по-французски. Как можно собрать аудиторию в столичном университете в центре Парижа, если вы употребляете один из валлонских диалектов?

Сохранились забавные рассказы, в которых дети из Иудеи своим знанием иврита посрамляют галилейского учёного мудреца¹⁵³. Сообщается, что жители Иудеи, то есть южане, в отличие от галилеян-северян, «следили за чистотой своего языка», и это помогало им преуспевать в учении¹⁵⁴. Они отличались особой грамотностью и точностью. В качестве примера приводится такой случай (обратим внимание, что действие происходит не в академии, а на торжище): южанин покупает талит¹⁵⁵, его спрашивают: «Какого цвета?» – «Цвета несорванного шпината», – отвечает он. И, напротив, в речи северянина, который здесь назван «глупым галилеянином», полная невнятность: при отсутствии различия гортанных звуков многие слова становятся неразличимыми¹⁵⁶. «Галилея, Галилея, ты не любишь Тору!» – восклицает Иоханан бен Заккай, который восемнадцать лет прожил в Араве, в Нижней Галилее¹⁵⁷.

Определённое пренебрежение северянами заметно и в словах фарисеев, с которыми они обращаются к Никодиму (несмотря на его высокое положение): и ты не из Галилеи ли? рассмотри и увидишь, что из Галилеи не приходит пророк¹⁵⁸. Это противостояние продолжает сохраняться даже через полвека после разрушения Иерусалима:

Рабби Иосе из Галилеи, идя по дороге, встретил Брурью (жена рабби Меира, первая половина 11 века. – Л. Г.), говорит ей: по какой дороге идут в Лод? Говорит ему: глупый галилеянин, разве не сказали мудрецы: «не умножай беседы с женщиной»? Тебе следовало сказать: по какой в Лод?¹⁵⁹.

Диалект – это всегда чувствительная тема. А тем более внутри той культуры, которая группируется вокруг слова, вокруг Текста. Изо дня в день Иерусалим оттачивает свои языковые навыки в школах, на площади, в Храме и, в бане: «на бытовые темы даже в бане можно говорить на Священном языке»¹⁶⁰. Под священным языком подразумевается иврит.

– Иврит – это более позднее обозначение еврейского языка?

– Ветхий Завет написан по-еврейски¹⁶¹. Но во всём Ветхом Завете лишь дважды даётся название этому языку. Вы будете удивлены, пророк Исаия называет его «ханаанским»: В тот день Иудея сделается ужасом для Египта, пять городов в Египте будут говорить языком Ханаанским и клясться Господом Саваофом¹⁶². В другом месте он противопоставляется арамейскому и назван «иудейским»¹⁶³.

Слово иврит появляется в пост-библейский период. В это время, то есть в ранне-раввинистический период, был повышенный интерес к языку. И народ называл свой язык также священным. Кадош – «святой, священный» – дословно обозначает «выделенный». Священный язык противопоставлен всем прочим наречиям. Он имеет определённые границы правила. Эти правила будут сформулированы и записаны в результате длительной работы целых поколений тысячелетием позже. Но это не значит, что их не существовало раньше.

Ухо сыновей и дщерей Иерусалима улавливало всякое отступление от языковой нормы. Такие вещи не пропускались. Они тут же становились предметом насмешек и обсуждений или поводом к презрительному недовольству. Даже в Евангелии отмечается, что речь Петра выдавала в нём северянина¹⁶⁴.

Но выступления Иисуса вызывали восторг и восхищение. Мы должны быть благодарны нашим евангелистам за то, что они сохранили не только слова и дела Иисуса, но также реакцию окружавшей Его толпы. Время от времени они прерывают своё повествование и «переводят камеру» на народ. Благодаря этому у нас есть несколько живых откликов на речи Иисуса.

Иисус в храме, иудеи (то есть южане) удивляются: Как Он знает Писания, не учившись?¹⁶⁵. Невозможно знать и тем более удивлять знанием Писаний без знания иврита, священного языка. А вот ещё один голос из толпы: преодолевая расстояние в два тысячелетия, он позволяет почувствовать эмоциональный накал толпы, которая в Иудее внимает Галилеянину. Женщина не может скрыть свой восторг и в порыве ликования восклицает: «Блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы, которые Ты сосал»¹⁶⁶. Благословлять родительницу – это устойчивая формула выражения высшей похвалы и признания¹⁶⁷.

Евангелист Лука сообщает нам интересную подробность. Оказывается, уже с юности Иисус обнаруживает выдающиеся способности: Его находят в храме, сидящего среди учителей, слушающего и спрашивающего их, и все, кто слышали Его, дивились разуму и ответам Его¹⁶⁸. И нет ни слова, ни даже намёка на северный диалект. Напротив, сами северяне, ближайшие земляки Иисуса, в полном недоумении и обескураженности: Откуда у Него такая премудрость?¹⁶⁹. Он рос среди нас, мы знаем всех Его родственников. Он не имеет столичного образования, что происходит?

Иными словами, совсем кратко: если бы Он, Кого называли Рабби, Наставник, Учитель, не владел бы языком Торы и тем языком, на котором полемизировали книжники, то в Иерусалиме, где даже дети бравируют своим знанием иврита, Его не только не стали бы слушать, в Его сторону никто бы не посмотрел.

– Но не важнее ли то, о чём говорится?

– Наше представление об ораторских навыках очень заметно отличается от риторических стереотипов древних евреев. Вы можете говорить о чём угодно и выдвигать самые возвышенные и осмысленные идеи, но если то, о чём вы говорите, не будет скреплено авторитетом Писания, вас не услышат. Везде есть свои правила: геометрия и математика не приемлют «мне кажется». Еврейский мир I века требует цитаты. Цитаты из священной Книги евреев. На иврите.

...у нас не уважаются те, кто изучил много языков или умеет украшать речь свою красивыми оборотами. Это умение считается принадлежностью не только свободно рождённых людей, но и рабов. Лишь те, которые в точности знают Закон и отличаются умением толковать Святое Писание, признаются истинно образованными людьми¹⁷⁰.

Что нас убеждает сегодня? Я не знаю – интонация, широкая осведомлённость, особая ясность и выразительность речи, эрудиция? Могу предположить, что всё это имело значение и в те времена (даже вопреки рассуждениям Иосифа). Но всё же ключевым шагом аргументации являлась цитата. Всё должно выводиться или сводиться к Книге. За пределами этой Книги только мнение. Случайное, необязательное, лишённое основания.

Всякий аргумент, который не подтверждён Писанием, вызывает недоверие и расценивается как ненадёжный.

Один язычник спросил рабби Иехошуа бен Корха: написано в вашей Торе «уклоняясь за большинством»¹⁷¹. Нас больше, чем вас. Почему же вы не уподобитесь нам в языческом служении? Спросил его рабби Иехошуа: есть ли у тебя сыновья? Ответил ему:

– Ты напомнил мне о моей беде.

– Почему?

– Много сыновей у меня, и когда сидят за моим столом, один благословляет одного бога, а другой другого, и не прежде встанут из-за стола, чем разнесут друг другу мозги.

– А ты не уподобляешься им?

– Нет.

– Пойди и уподобься им, прежде нежели будешь уподоблять нас.

Был повержен язычник и пошёл своим путём. Когда же он вышел, сказали ученики: рабби, твой аргумент ненадёжен...¹⁷²

Цель блестяще достигнута: язычник повержен и, не имея что отвечать, «пошёл своим путём». Почему же не удовлетворены ученики Иехошуа бен Корха и почему их не устраивает ход его аргументации? Ответ прост: язычник поставил свой вопрос от Писания, а учитель строит свою аргументацию, ссылаясь на случайный прецедент. «Рабби, твой аргумент ненадёжен. А нам бы ты что ответил? – продолжаем читать мы в мидраше. – Сказал им: про Исава написано...» И далее, отвечая своим ученикам, Иехошуа бен Корха прибегает к авторитету Священного Писания.

Даже новое принималось лишь при условии, что оно будет подтверждено и санкционировано тем что «сказано древним». Придя в Фессалоники, Павел по своему обыкновению вошёл к ним (в синагогу. – Л. Г.) и три субботы подряд говорил им от Писания, объясняя и доказывая, что Христу надлежало пострадать и воскреснуть из мёртвых¹⁷³. Изгнанный из Фессалоник, Павел приходит в Верию, где его проповедь приняли со всем воодушевлением, ежедневно разбирая Писания, так ли это¹⁷⁴. Также и в Риме Павел «с утра до вечера излагал им (то есть пришедшим к нему иудеям. – Л. Г.), свидетельствуя о Царстве Божием и убеждая их об Иисусе от Закона Моисеева и Пророков»¹⁷⁵.

Обратим внимание на слова: «три субботы подряд», «ежедневно», «с утра до вечера», «со всем воодушевлением». Какая вовлеченность, труд и тщательность, и какая радость узнавания. Узнавания засвидетельствованного самым ценным и единственно достоверным документом – Писанием.

...мы имеем вернейшее пророческое слово; и вы хорошо делаете, что обращаетесь к нему, как к светильнику, сияющему в тёмном месте, доколе не начнёт рассветать день, и не взойдёт утренняя звезда в сердцах ваших¹⁷⁶.

Сразу после сошествия Святого Духа апостол Пётр проповедует толпе, которая собралась на «этот шум». Он начинает с пространной цитаты из пророка Иоиля, затем дважды цитирует 16-й псалом и заканчивает цитатой из 110-го псалма¹⁷⁷. Отметим попутно: он произносит свою проповедь во дворе, и предполагается, что он цитирует по памяти.

В книге Деяний святых апостолов не приводится проповедь апостола Филиппа перед эфиопским вельможей (казначеем царицы Кандакии), сообщается лишь, что он благовествует, «начав от Писания»¹⁷⁸. Но мы можем представить, как апостол Павел доказывал и убеждал при помощи Писания: он обрушивает целый каскад ветхозаветных цитат. Посмотрите, как заканчивается его проповедь в синагоге Антиохии Писидийской:

Как во втором псалме написано: «Ты – сын Мой, Я ныне родил Тебя»¹⁷⁹. А что воскресил Его из мёртвых... о сем сказано так: «Я дам вам милости, обещанные Давиду, верно»¹⁸⁰. Посему и в другом месте говорит: «не дашь святому Твоему увидетъ тление»¹⁸¹.

Схожим образом и в его собственных посланиях в Рим¹⁸² Павел через запятую помещает семь цитат из различных псалмов, Книги Притчей и Исаии.

Подобный характер цитирования – нанизывание целого ряда библейских стихов в качестве определённого дидактико-риторического приёма – обнаруживается и в раввинистической литературе:

и будет недостаточно грешникам, что смерть их мучительна, ибо сказано: «и приближается к погибели душа его, и жизнь его – к умерщвляющим»¹⁸³. Изгонят его из света во тьму и из вселенной извергнут его¹⁸⁴. «Да будут они как мякина под ветром и Ангел Господень да преследует их»¹⁸⁵–¹⁸⁶.

– Но такая аргументация возможна только там, где знакомы с текстом Писания. А как быть, если проповедь обращена к язычникам?

– Есть одна забавная история, где тотальное заточение в «ограде» Торы оборачивается пронзительным оксюмороном: в одном раннем (таннаитском)¹⁸⁷ мидраше отвержение Торы языческими народами аргументируется авторитетом и непреложностью самой Торы:

Открылся Он сынам нечестивого Исава и спросил их: принимаете ли вы Тору? Они ответили: а что в ней написано? Сказал им: «Не убей!» Тогда они сказали Ему: но это ведь наследие, которое завещал нам наш праотец, как сказано: «Мечом твоим будешь жить»¹⁸⁸. Открылся Он сынам Аммона и Моава и спросил их: принимаете ли вы Тору? Они ответили: а что в ней написано? Сказал им: «Не прелюбодействуй!» Тогда они сказали Ему: мы все произошли от прелюбодеяния, как написано: «И забеременели обе дочери Лота от отца своего»¹⁸⁹. Открылся Он сынам Исмаила и спросил их: принимаете ли вы Тору? Они ответили: а что в ней написано? Сказал им: «Не кради!» Тогда они сказали Ему: но это же благословение, полученное нами от нашего праотца, как написано: «И будет он диким человеком»¹⁹⁰, и написано также: «Я был украден»¹⁹¹–¹⁹².

Встреча двух культур – это всегда интригующая тема. Да, конечно, здесь возникают определённые проблемы. Мы уже видели, как рабби Иехошуа бен Корха пытается изобретать новые механизмы аргументации за пределами Книги. С подобной проблемой сталкивался и Савл из Тарса. Убеждая язычников и не имея возможности опереться на Писание, он позволяет себе цитировать греческих поэтов¹⁹³ и надписи на языческих алтарях¹⁹⁴. В этом, без сомнения, обнаруживается удивительная свобода апостола Павла: где Дух Господень, там свобода¹⁹⁵. Ио, с другой стороны, именно этот пример также показывает, насколько глубоко был укоренён у апостола язычников этнокультурный риторический стереотип: ключевой шаг аргументации – апелляция к авторитетному тексту.

Однако не все готовы проявлять подобную гибкость. Необходимость соотносить содержание Новой Вести с текстом ветхозаветного Писания в определённых кругах сохраняется до 11 века. Формальное следование этому принципу среди «иудействующих» породит жалобу святого Игнатия Богоносца: «Я слышал от некоторых слова: если не найду в древних Писаниях, то не поверю написанному в Евангелии»¹⁹⁶. И каков же ответ святого Игнатия? «А для меня Христос древнее Писания!»

Когда мы читаем эти слова, то понимаем, что полемика вокруг авторитета Торы и Иисуса не прекращается и век спустя после Его проповеди. Но об этом подробнее мы будем говорить ниже.

Нельзя открыть то, чего нет. Изобретатель открывает лишь то, что уже существует в природе. Экклезиаст сказал это лучше меня. Вся заслуга исследователя в том, что он зорче видит существующие явления и понимает, как можно ими воспользоваться. Он первооткрыватель, но это не значит, что он «первый». Скорее он «последний», потому что, как правило, за открытиями стоит опыт многих предшествующих поколений. Чтобы «увидеть и открыть», нужны знания. Человек смертен. Но вот что достойно удивления: его знания не умирают вместе с ним.

С тех пор как появилась письменность, прошло пять тысяч лет. Но и до этого была коллективная память. А с появлением письменности возникают новые, гораздо более эффективные механизмы, обеспечивающие преемственность и аккумуляцию знаний. В какой-то момент накопленные знания позволяют увидеть старые вещи по-новому. Одни сеют и трудятся, а другие жнут. Но радуются, как сказано, и те, и другие.

Будь я побогаче, я бы обязательно вложился в один проект и поставил памятник тому древнему шумеру, который изобрёл письменность. А что-то мне подсказывает, что это был именно человек с именем и датой рождения. Это не было коллективным изобретением. Школа, или, как её называли в древнем Шумере, «Дом табличек», не могла появиться до табличек, то есть до письменности. Вся эта история начинается с одной головы. И эта голова сделала невероятное.

Можно сохранить вещь, предмет, спрятать её, например, в сундук. Но как сохранить звучащее слово?

Звук – затухающее колебание воздуха. Я говорю, мой голос звучит. Но уже за пять метров от меня ничего не слышно. Голос звучит. Но через секунду его уже нет. Как можно подобраться к такой ускользающей реальности? В какой сундук запрятать её? Как удержать?

Быть может, самая большая загадка: каким образом этому шумеру пришло в голову связать звук со знаком? Еле ощутимое колебание воздуха с графическим знаком, процарапанным на глине? Каким образом он догадался, что ухо можно соединить с глазом? Дыхание с глиной? Звук с чертой? Согласитесь, он сделал невероятное. Он объединил ухо и глаз. И сделал это посредством руки. А вернее, двух рук – в одну он взял кусок глины, а в другую тростник. И этот сложный механизм, состоящий как минимум из семи (!) звеньев (голос,ухо, рука, стило, глаз, глина, другая рука), начал работать. Если бы он не заработал, интересно, как выглядело бы сегодня Писание?

Именно эта голова предопределила развитие всей цивилизации. Потому что основной вектор прогресса – это совершенствование способов хранения информации. Не орудий труда (как насучили в школе), а именно информации, которая по мере накопления позволяет продвигаться вперёд. И делать открытия!

Сегодня мы говорим и нас слышат на другом конце света. Мы можем записывать и сохранять живой голос. Мы научились преодолевать пространство и время. Но то, что звук (а теперь уже и не только звук) может быть перекодирован в знак, – заслуга того безымянного шумера. В разных странах я видел памятники первопечатникам. Они были большие труженики. Но согласитесь – шумер важнее. И голова его больше.

– Вы упомянули, что в диаспоре основной аудиторией апостола Павла были «ищущие» язычники, которых привлекал еврейский Закон. А можно сказать, какие социальные круги в Иудее в наибольшей степени откликнулись на проповедь Иисуса?

– Наверное, проще сказать, кто принципиально дистанцировался от Него. Это саддукеи. Священническая элита, чьё учение, по согласному мнению разных источников (Евангелие, Иосиф Флавий, раввинистические источники), отрицало посмертную жизнь, воскресение из мёртвых и существование ангелов. И действительно, сложно ожидать, что на евангельскую проповедь откликнутся те, кто «даже со своими единомышленниками общаются как чужие»¹⁹⁷. Отношения саддукеев между собой Иосиф Флавий описывает как «суровые и грубые», что заметно отличает их от фарисеев, которые, напротив, «сильно преданы друг другу»¹⁹⁸. По тому узнают все, что вы Мои, ученики, если будете иметь любовь между собою¹⁹⁹ – учеников Иисуса должны отличать любовь и взаимное услужение²⁰⁰. И нет больше той любви, как если кто душу свою положит за други своя²⁰¹.

В «Иудейской войне» саддукеям отводится всего несколько строк. Также и фарисеям. Зато ессеям посвящено целых пять страниц. Но Евангелия ни разу не упоминают о них. На страницах Евангелий мы не встретим ни одного ессея. Похоже, что Тот, Кого молва окрестила «другом мытарям и грешникам»²⁰², не был интересен тем, которые «преследовали особую святость»²⁰³, то есть придерживались строжайшего соблюдения законов ритуальной чистоты. Ради этого они предпочитали жить изолированными общинами. Ради этого они совершали ежедневные омовения перед совместной трапезой (до которой допускались лица, прошедшие трёхлетний искус²⁰⁴, но также всякий раз после отправления естественной нужды, «как если бы они осквернились»²⁰⁵. При всяком прикосновении младших членов общины к старшим те «умывали своё тело, точно их осквернил чужеземец»²⁰⁶. «Костюмом и всем своим внешним видом они (ессеи. – Л. Г.) производят впечатление мальчиков, находящихся ещё под строгой дисциплиной школьных учителей»²⁰⁷.

Но есть и одно заметное сближение. На фоне возрастающего значения, которое фарисеи в деле судопроизводства придавали клятвам, ни ессеи, ни Иисус не признавали клятв.

Всякое произнесённое ими (ессеями. – Л. Г.) слово имеет больше веса, чем клятва, которая ими вовсе не употребляется, так как само произнесение её они порицают больше, чем её нарушение. Они считают потерянным человеком того, которому верят только тогда, когда он призывает имя Бога²⁰⁸.

Так же в Евангелии. Иисус призывает не клясться ни небом, ни землёй, ни Иерусалимом, ни своей головой, но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого²⁰⁹.

Возвращаясь к вопросу. Возможно именно у Луки, который не был евреем (единственный среди новозаветных авторов) и который в силу этого мог взглянуть на ситуацию со стороны, мы находим попытку ответить на ваш вопрос. К известным нам книжникам, фарисеям, саддукеям, зелотам, ессеям, терапевтам²¹⁰ Лука прибавляет ещё одну группу – это люди, которых он называет «чающими утешения Израиля»²¹¹, «ожидающими избавления»²¹², «ожидающими Царства Божия»²¹³.

В отличие от фарисеев, чьё внимание сосредоточено на Законе и правовых нормах, в отличие от саддукеев, которые уделяли особое внимание культовым постановлениям, в отличие от политически ориентированных и воинственных зелотов или, напротив, порвавших с миром и ушедших в пустыню ессеев, эти люди, то есть «чающие утешения Израиля», жили надеждой. Они ждали Того. Кто придёт, чтобы утешить и спасти народ, – Мессию.

Вряд ли здесь можно говорить о какой-либо институционально организованной группе или социальной нише. Скорее это люди, объединённые общим настроением. В Священном Писании их привлекали в первую очередь не законы, не обрядовые постановления, не рассказы о славных военных победах древнего Израиля, но пророческие откровения о грядущем Мессии. Они вглядывались в слова пророчеств и, вдохновляясь ими, старались праведностью и чистотой жизни²¹⁴ подготовить себя к приходу «Помазанника Ягве», «Агнца Божия», «Звезды с востока», «Ростка от корня Иессеева», «Сына Человеческого».

Парадоксально, но именно Матфей который занимался таможенным сбором, лучше всего раскрывает идейный мир этой группы. Его Евангелие заметней других направляется ветхозаветными пророчествами. Возникает ощущение, что он говорит не обо всём подряд, а лишь о том, что «высвечено» древними текстами. Среди кумранских находок есть так называемые Флорилегии (4Q252, 4Q174, 4Q176 и др.) и Тестимония (4Q175) – специальные сборники, содержащие подборку мессианско-эсхатологических пророчеств (с комментариями и без комментариев соответственно). Целая антология мессианских пророчеств содержится и у Матфея. И когда он передаёт нам события новозаветной истории, он всякий раз восхищается и приглашает восхищаться своего читателя тем, что «всё сие было, дабы исполнилось слово Господа, реченное через пророка»²¹⁵.

К «чающим утешения Израиля» евангелист Лука относит Иосифа Аримафейского²¹⁶, знатного члена Синедриона, который, вероятно, уже в самом конце, после распятия, делает свой решительный шаг и принимает верой, что Иисус есть обещанный пророками Мессия. Но среди них также и пророчица Анна²¹⁷, и старец Симеон²¹⁸, которые узнаю́т Спасителя ещё до Его проповеди – в новорождённом Младенце.

Среди учеников Иисуса – Симон Кананит, что значит по-арамейски «ревнитель», отсюда его греческое имя Зилот. Возможно, изначально он мог принадлежать к зелотам. Как минимум два самых первых ученика – Андрей и Филипп – до того, как пошли за Иисусом, были слушателями Иоанна Крестителя²¹⁹. То, что все четыре Евангелия, а также краткие благовестия, примеры которых мы находим в книге Деяний – речь Петра в доме сотника Корнилия²²⁰, речь Павла в Антиохии Писидийской²²¹, – упоминают Иоанна Крестителя, говорит об определённой связи, которая существовала между двумя этими группами. Похоронив своего учителя, ученики Иоанна «пошли и возвестили Иисусу»²²². И вполне вероятно, что Андрей и Филипп были не единственными, чей отклик на призыв Иисуса был подготовлен в Иудейской пустыне проповедью Крестителя.

Евангелист Иоанн сообщает, что многих из собравшихся в Иерусалиме на Пасху привлекали чудеса Иисуса²²³, другие откликались на Его слова²²⁴. Однако он не идеализирует ситуацию: Столько чудес сотворил Он пред ними, и они не веровали в Него²²⁵. Впрочем, – продолжает Иоанн, – и из начальников многие уверовали в Него; но и здесь не всё так просто: опасаясь фарисеев, они не исповедовали, чтобы не быть отлучёнными от синагоги²²⁶.

В общем, как всегда и повсюду: есть верующие и неверующие, верующие, но не исповедующие, есть те, кто пошли за Иисусом и затем оставили Его²²⁷, но есть и такие, кто говорит: пойдём и мы умрём с Ним²²⁸.

Из четвёртого Евангелия мы видим, что деятельность Иисуса имела широкий резонанс. На Его проповедь откликаются самаряне²²⁹. У Иисуса ищет аудиенции группа эллинистов – евреев, пришедших из греко-язычной диаспоры. Они обращаются сначала к Филиппу: «Господин, мы желали бы видеть Иисуса». Филипп идёт к Андрею. И затем они оба идут и передают просьбу Иисусу²³⁰.

– К чему такая сложная «бюрократическая лестница»? Почему этим эллинистам не подойти самим к Иисусу на площади?

– Обычно считают, что этот фрагмент и, возможно, также споры апостолов о первенстве²³¹, определённый порядок их размещения за столом²³² можно интерпретировать как указание на институциональную организацию собравшейся вокруг Иисуса общины. Иными словами, речь может идти о школе с определённым административным устроением.

– Но всё это плохо соотносится с представлением об Иисусе как странствующем проповеднике в окружении простых галилейских рыбаков.

– Которых, заметьте, Он Сам никогда не называет рыбаками, но учениками²³³ и даже книжниками²³⁴. Есть слова, обращённые к «многим толпам», и есть слова, обращённые лишь к ученикам. К нам ли притчу говоришь сию, или ко всем?²³⁵. Есть площадь, и есть определённое внутреннее пространство, где Учитель оставался один на один с группой близких последователей и здесь ученикам, наедине изъяснял всё²³⁶. То же находим и у Матфея: Тогда Иисус, отпустив народ, вошёл в дом. И, приступив к Нему, ученики Его сказали: изъясни нам притчу²³⁷.

Байт на иврите – «дом», но также и «школа». Когда мы читаем, что «Дом Гиллеля» спорил с «Домом Шаммая», то это о споре двух школ. А школа – это учитель со своими учениками. Слово ученики (евр. талмидим) указывает на определённый социальный статус. Есть писцы, книжники, мудрецы (так сами себя называли фарисеи), но есть также ученики. В Евангелии от Иоанна Фома обращается к своим сюммафетай – «соученикам», товарищам по школе²³⁸.

Даже на современном иврите «школа» – бейт сефер, «Дом Книги». И израильские школьники каждое утро идут в «Дом Книги». Современный школьник по традиции называется талмид бейт сефер – «ученик Дома Книги». Но ученик тех времён, в I веке – это тот, кто действительно посвятил себя целиком изучению Книги, Священного Писания, и той особой системе интерпретации и толкования Писания, которая была представлена его учителем.

В корпорации учёных законников, фарисеев хахамим практика толкования осуществлялась при помощи чётко сформулированных логических приёмов, так называемых семи миддот рабби Гиллеля регламентирующих переход от текста Священного Писания к определённому заключению или постановлению. Осуждается произвольное толкование Торы²³⁹. Но в рамках этих правил, как показывают бесчисленные разногласия и противоречия между «домами» и отдельными учителями, существовала значительная свобода и место для проявления индивидуальных особенностей. Указывают более 350 положений, касающихся самых различных сторон еврейской жизни, по которым не соглашались школы Гиллеля и Шаммая.

Что важно: школа была пожизненной. Она не ограничивалась, как сегодня, десятью-одиннадцатью годами. Ученик не имел возрастного ценза. В определённом смысле он являлся «живой книгой», носителем устного предания, тем, в чьём сердце (памяти) сохранялось знание, воспринятое от учителя. Сегодня книги хранятся в библиотеке. Но в то время именно корпорация учеников обеспечивала преемственность и доступность знания. Устное предание – «Тора на устах» – сохранялось на устах учеников.

За этим стоял большой труд и самоограничение. Чтобы запомнить, сохранить и в точности передать объёмы, сопоставимые с десятками книг, требовалось значительное интеллектуальное напряжение. Я специально останавливаюсь на этом. Потому что обычно, когда речь идёт об устной традиции, представляется, что она сохраняется где-то в «облаке». Что она принадлежит «коллективному сознанию», которое не персонифицируется. Но это не так. За этим стоит сознательный выбор, требующий большой внутренней дисциплины и умственного труда. Ученики – те, кто сделали этот выбор и приняли на себя «иго Торы». Торы, «которая на письме» и которая «на устах».

Ученичество не может быть лимитировано – объём знаний превышает возможное. «Ты не обязан закончить работу, но ты не волен бросить её. Награда?

Знай, что плата праведникам в будущем»²⁴⁰. Другое высказывание того же рабби Тарфона²⁴¹, обращённое к ученикам: «День короток, работы много, работники ленивы, плата велика. Хозяин торопит»²⁴². Про самого рабби Тарфона говорили, что он подобен горке орехов – берёшь один, и сыплются все, сталкиваясь друг с другом²⁴³.

Те, кто решались посвятить себя изучению Писания, пользовались социальной поддержкой. Они официально освобождались от налогов и общественных работ: «Со всякого, кто берёт на себя иго Торы снимается иго власти и иго всеобщей обязанности»²⁴⁴.

В свете этого понятней становится евангельская история с дидрахмой²⁴⁵, где сборщик налога на Храм не настаивает на уплате, но предлагает, как представляется, сделать добровольное пожертвование: Учитель ваш не даст ли дидрахмы?

Но ещё выразительнее другое. В мире (как минимум в кругу фарисеев и их приверженцев), где самая большая добродетель – «взять на себя иго Торы», раздаётся призыв: Придите ко Мне, возьмите иго Моё на себя²⁴⁶. В мире, где «иго Торы» облегчает финансовое и трудовое бремя, Иисус возглашает: Придите ко Мне, все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас, ибо иго Моё – благо, и бремя Моё – легко²⁴⁷. Взять «иго Торы» – обучаться Торе. Но в Евангелии: возьмите иго Моё, и научитесь от Меня. Вот, никак не обойти нам этой темы: Тора и Иисус.

Дом (школа) вмещал всего несколько учеников. У Иоханана бен Заккая их было пятеро²⁴⁸. У Гиллеля, который не был слишком строг в отборе учеников, – восемьдесят²⁴⁹. Правда, отмечается, что «двадцать из них – люди среднего дарования»²⁵⁰. У Иисуса – двенадцать: когда же настал день, призвал учеников Своих и избрал из них двенадцать²⁵¹.

Каждая школа представляла собой братство или семью единомышленников, объединённых общим интересом. Интересом к Писанию. Про Иоханана бен Заккая сообщается, что прежде, чем стать учителем, он изучал Тору сорок лет. Так же и рабби Акива. Но и далее, окружённый учениками, он продолжает занятия, заявляя смиренно, что учится у своих учеников.

Прекращение или приостановка в учении приводит к потере всего.

Всё время, пока был жив Иоханан бен Закай, пятеро его учеников находились при нём. После его смерти ученики переселились в Явну. Но Элиазар бен Арах (самый выдающийся из учеников. – Л. Г.) ушёл к жене в Эммаус, в место, которое отличалось своей красой и обилием воды. Он ждал, что его бывшие соученики придут к нему, но они не приходили. И когда он, наконец, решил отправиться к ним, жена не пустила его. «Кто в ком нуждается?» – спросила она.

«Они во мне», – ответил ей Элиазар.

Сказала жена: «Мешок с едой и мыши, кто к кому идёт: мыши к мешку или мешок к мышам?» Послушал её рабби Элиазар бен Арах, остался и забыл учение. Когда же те пришли к нему, они задавали ему вопросы относительно Торы, и он не мог им ответить²⁵².

«Кто не прибавляет (в изучении Торы. – Л. Г.), – говорил рабби Гиллель, – убавляет!»²⁵³. Сравните это со словами Иисуса: Кто не собирает со Мною, тот расточает²⁵⁴–²⁵⁵.

Повторю ещё раз: в экседрах древнегреческого гимнасия изучали геометрию и доказывали теоремы, в иерусалимских «домах исследования» (бейт мидраш) исследовали Тору и особые экзегетические приёмы учителя. Иосиф Флавий: «Школы иудеев... основывались на толковании древних законов (то есть Торы. – Л. Г.)»²⁵⁶. Каждая школа – это попытка «освоения» Торы. И свои подходы к Торе. У фарисеев – миддот²⁵⁷. У кумранитов – пешер²⁵⁸. У Филона – аллегория. Иисус делал многое по-Своему. По-новому. Он предложил уникальный способ интерпретации и апелляции к Писанию через машаль – «притчу» – и Свою жизнь²⁵⁹. Евангелист Марк сообщает, что Иисус многими притчами проповедовал им слово, сколько они могли слышать. Без притчи же не говорил им, а ученикам наедине изъяснял всё²⁶⁰.

Притча обращена к толпе. Но она имеет и другую сторону, которой она повёрнута к ученикам. Есть то, что слышит толпа, и есть то, что потом обсуждается и «проходится» с учениками. Есть народ, который «своими ушами слышит и не разумеет»²⁶¹. И есть круг учеников, которым Он говорит, «сколько они были способны слышать». Притча на площади и притча в доме. Есть притча как аллегория. И есть притча как возможность углубиться в Текст. Как особый приём работы с Текстом. И это не разные притчи, а одна.

После доказательства теоремы учитель обращается к классу: «Вы поняли? Всем всё ясно?» Предлагая и разбирая притчу, Учитель говорит своим ученикам: неужели и вы ещё не разумеете?²⁶²: неужели и вы так непонятливы?²⁶³: не понимаете этой притчи? Как же вам уразуметь все притчи?²⁶⁴. Вероятно, это на все века. Везде и повсюду учитель ждёт от своих учеников большей расторопности и смекалки: О, несмысленные и медлительные сердцем!²⁶⁵; Ещё ли не понимаете и не разумеете? Ещё ли окаменено у вас сердце?²⁶⁶.

Косность преодолевается учением. Но мы не можем не задуматься и над свидетельствами, которые приводит Лука: не горело ли сердце наше, когда Он, изъяснял нам Писание²⁶⁷; Тогда отверз им ум к разумению Писаний²⁶⁸.

В конце концов приходит день, когда Иисус спрашивает Двенадцать (этим рассказом Матфей заключает свой сборник притч): «Поняли ли вы всё это?» Они говорят Ему: «Да!»²⁶⁹. На что Он говорит им: поэтому всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен человеку хозяину дома, который выносит из сокровищницы своей новое и старое²⁷⁰.

Я думаю, что тот самый момент, когда ученики ответили Иисусу «Да! Мы поняли и уразумели всё то, чему Ты нас наставлял», – можно принять за начало новой школы. Школы Иисуса из Назарета. Потому что «Да!» в данном случае – не только подтверждение, что они уяснили и затвердили, чему обучал их Наставник. Этим «Да!» они удостоверяют (и это очень важно!), что могут безошибочно и в полном объёме передать всё то, что они слышали и чему научились от Него.

«Да!» – фиксация того факта, что отныне заработал механизм традиции. Слово традиция на иврите передаётся двумя способами: каббала, что значит «принятие», и масорет, что значит «передача». Когда Двенадцать говорят: «Да!», они подтверждают оба эти значения: они переняли, усвоили учение, и они способны передать его. «Да!» – восклицают ученики. «Принимающий вас – Меня принимает!»²⁷¹ – говорит Учитель.

Мы восхищаемся учением и Учителем. Но разве не заслуживают удивления также и ученики? Сам Учитель даёт им такую оценку: Слушающий вас Меня слушает имена ваши написаны на небесах²⁷². Отныне вы «подобны Господину Дома» (бааль на иврите не только «хозяин», но также и «господин»). Конечно, ученик не бывает выше своего учителя, но, добавляет Лука: усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его²⁷³. И довольно для ученика, чтобы он был, как учитель его²⁷⁴.

Но вернёмся к этому краткому манифесту новой школы – всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен человеку хозяину дома, который выносит из сокровищницы своей новое и старое²⁷⁵. Обратим внимание: Иисус называет здесь своих учеников книжниками. В нашем отстранённо-романтическом представлении Двенадцать – рыбаки-простецы. Но Учитель называет их учениками и книжниками.

И это не единственное место. В Евангелии от Матфея Иисус, имея в виду Своих учеников, говорит: Я посылаю... пророков, и мудрых, и книжников²⁷⁶. Вот как определяет Он статус Своих учеников:

они пророки, книжники и мудрецы. Мудрецами (хахамим) называли себя те, кого наши Евангелия называют фарисеями. Слово фарисеи (прушим) имеет уничижительное значение «отщепенцы». Так мог назвать их недолюбливающий и враждующий с ними царь Янай²⁷⁷. Фарисеями-отщепенцами их называют их оппоненты. Так называет их и Иисус. Ессеи, авторы кумранских текстов, называли фарисеев «толкователями скользкого»²⁷⁸. Но сами себя фарисеи называли словом хахамим «мудрецы»²⁷⁹.

К кому посылает Иисус Своих пророков, мудрецов и книжников? Он их посылает к книжникам и к мудрецам. К тем самым книжникам и мудрецам-фарисеям, в адрес которых Он возглашает семикратное «Горе вам!».

Семь раз на протяжении краткого текста²⁸⁰ Он называет книжников и фарисеев «лицемерами»²⁸¹. Пять раз Он называет их «слепыми»²⁸². Два раза – «безумными»²⁸³. И один раз – «змеями, порождением ехидны»²⁸⁴.

И кого посылает Иисус к этим змеям, ослеплённым в своём безумии, «книжникам» и «фарисеям-мудрецам»? Он к ним посылает «пророков книжников и мудрецов». Он обличает книжников и мудрецов-отщепенцев. И Он посылает к ним книжников и мудрецов-пророков. Слово пророк в данном контексте говорит о том, что книжная мудрость апостолов идёт рука об руку с богообщением.

Здесь не просто полемика, а, если хотите, острая схватка двух школ, двух Домов. Первый Дом представлен фарисеями и их учениками. А второй – Дом Иисуса, то есть Сам Учитель и Его ученики. Которых Он хоть и называет теми же словами (книжники и мудрецы), но противопоставляет и ставит выше учеников фарисеев (талмидей хахамим).

Споры и противостояния школ могли быть очень острыми и непримиримыми. Про школы Гиллеля и Шаммая говорится, что одни запрещали то, что другие дозволяли, и наоборот. Несмотря на это, последователи обеих школ совершали браки между собой (то есть брали в жёны дочерей своих оппонентов), чтобы продемонстрировать «дружбу и взаимное приятие, а также осуществить сказанное: любите истину и мир²⁸⁵»²⁸⁶. Но после смерти Гиллеля и Шаммая (а это как раз то время, которое нас интересует; Шаммай, предположительно, дожил до 30 года) ситуация резко меняется – два Дома разошлись окончательно: «умножились разногласия в Израиле и Тора разделилась на две Торы»²⁸⁷.

Вот другой пример, из середины I века – распря между фарисеями и саддукеями, которая вспыхнула в Синедрионе. И поскольку собрание разделилось и сделался большой крик, то понадобилось вмешательство блюстителя порядка тысяченачальника и воинов, чтобы разрешить ситуацию. Интересно, о чём они спорят таким неистовым образом? О бытии ангелов и о воскресении из мёртвых!²⁸⁸

Филон Александрийский сообщает, что Пилат «дразнил народ и побуждал его к восстанию»²⁸⁹. «Поднялся крик»²⁹⁰. Некоторые из его деяний упомянуты и Иосифом Флавием. Однажды он приказал внести в Иерусалим signa – знамёна – с изображением императора. «Иудеи пришли в страшное волнение»²⁹¹. В другой раз Пилат пожелал воспользоваться корбаном, то есть храмовой казной. «Народ был сильно возмущён, и с воплями окружил его судейское место»²⁹².

Но похоже, что не только посягательство на веру, но и сама вера могла стать предметом отчаянного противостояния. «Тора разделилась на две», – сообщает трактат Сангедрин. «Произошла распря, и собрание разделилось», – читаем мы в Деяниях у Луки. «Умножились разногласия в Израиле» – Сангедрин. «Сделался большой крик, раздор увеличился» – Деяния. Всё бурлит и накалено до предела. Стоит поднести спичку, и тут же, как огонь, вспыхнет распря²⁹³.

Фарисеи спорят с саддукеями²⁹⁴. Книжники спорят с учениками Иисуса²⁹⁵. Ученики Иоанна спорят с иудеями²⁹⁶. Иудеи спорят между собой²⁹⁷. На суде перед Феликсом Павел как о чём-то необыкновенном и заслуживающем особого внимания сообщает: не более двенадцати дней тому, как я пришёл в Иерусалим для поклонения, и ни в святилище, ни в синагогах, ни по городу они не находили меня с кем-либо спорящим или производящим народное возмущение²⁹⁸. Правда, чуть ниже он всё же признаётся, что было одно то слово, которое громко произнёс я, стоя между ними²⁹⁹.

Это время отчаянных споров. И когда мы читаем, что пятеро в одном доме разделятся, трое против двух, и двое против трех³⁰⁰, не мир пришёл Я принести, но меч³⁰¹, не мир, но разделение³⁰², «Я пришёл, чтобы бросить огонь на землю!»³⁰³, то понимаем, что евангельская проповедь не стояла в стороне, а, напротив, самым решительным образом сражалась на поле неутихающих идейных баталий.

Идейные баталии – это, конечно, словесные прения. Главное оружие – слово. Но и словесные нападки могут осуществляться с большим напором: Когда Он говорил им это, книжники и фарисеи начали сильно приступать к Нему, вынуждая у Него ответы на многое, подыскиваясь под Него и стараясь уловить что-нибудь из уст Его³⁰⁴. Вот самый яркий пример³⁰⁵: фарисеи пошли и совещались, как бы уловить Его в словах. Пошли и совещались – это звучит по-еврейски, то есть мы имеем пример гебраизма. На иврите глагол «идти» в сочетании с другим глаголом может указывать на длительность действия. Итак, фарисеи не прекращают совещаться и посылают к Нему учеников своих с иродианами. Эти иродиане, как полагают, были провластно настроенные приверженцы семьи Ирода. Но нельзя исключать, что это ученики особой элитной школы при царской резиденции. Лука характеризует всё это посольство, направленное к Иисусу, как «людей хитрых», чья задача «уловить Его в каком-либо слове». Далее следует вопрос про динарий: Позволительно ли давать подать кесарю, или нет? И известный ответ: Кесарево кесарю, а Божие Богу. И не могли уловить Его в слове перед народом, и, удивившись ответу Его, замолчали. Там. где сражаются словом, победить, обезоружить своего оппонента – заставить его замолчать!³⁰⁶

Но надо сказать, что «наступательная тактика» Самого Иисуса имеет схожую стратегию. Он задаёт неудобные вопросы, которые ставят ответчиков в сложное положение. Они должны принять Его сторону либо признать то, что признавать представляется неудобным или нежелательным. И они слагают оружие – умолкают. Либо отступают – уклоняются от ответа и заявляют: «Не знаем!»

Тогда сказал им Иисус: спрошу Я вас: что̀ до́лжно делать в субботу? добро, или зло? спасти душу, или погубить? Они молчали³⁰⁷.

Иисус сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном, Крещение Иоанново с небес было, или от человеков? отвечайте Мне! Они рассуждали между собою: если скажем: с небес, – то Он скажет: почему же вы не поверили ему? А сказать: от человеков – боялись народа, потому что все полагали, что Иоанн точно был пророк. И сказали в ответ Иисусу: не знаем!³⁰⁸

Есть Иисус, есть Его оппоненты, но есть ещё один очень важный участник всех этих историй. И не могли уловить Его в слове перед народом. А сказать: от человеков – боялись народа. Да, это народ. «Многие толпы», как любит говорить в своём Евангелии Матфей. Они следуют за Иисусом³⁰⁹, обступают, теснят³¹⁰, неотступно слушают Его³¹¹ и то приходят в великое изумление³¹², то ужасаются³¹³, то радуются³¹⁴, то спорят³¹⁵ и толкуют о Нём³¹⁶, то усмехаются³¹⁷, а то, недоумевая, прославляют Бога³¹⁸. Здесь весь спектр возможных реакций. Это такая стихия, которую сложно определить. Она всё время в движении. Но даже когда народ молчит, как в приведённых выше примерах, он всё равно остаётся свидетелем, арбитром и главным адресатом всех публичных прений.

– Вы говорите, что все непрестанно спорили. Следовательно, существуют какие-то примеры иерусалимских разногласий и прений и за пределами Евангелий?

– Что творилось в Иерусалиме I века? Сложно нарисовать хоть сколько-нибудь исчерпывающую картину. До нас дошли лишь отголоски тех резонансных событий, которые в своё время сотрясали Иерусалим.

Современник Иисуса Рабби Акавия бен Магалалел за свои мнения поплатился анафемой, его отлучили о синагоги.

Акавия бен Магалалел по четырём вопросам держался собственного мнения. Говорили ему: Акавия, откажись от высказываемых тобой четырёх мнений, и мы сделаем тебя ав-бет-дином (главой суда) Израиля. Говорит им: лучше все дни своей жизни я буду называться глупцом, чем сделаюсь хоть на час беззаконником перед Богом. И пусть никто не скажет: ради власти отказался он (от своих мнений). Отлучили его от синагоги. И он умер, будучи отлучённым³¹⁹.

Гиллель учил, что всякий, кто приносит жертву в храм, перед тем как передать жертвенное животное священнику, должен возложить на него руки. Подобная практика акцентировала участие жертвователя в священнодействии. Шаммай резко возражал. Он санкционировал жертвы, не требуя, чтобы приносящий возлагал на них свои руки. Но одного из учеников Шаммая так поразило решение Гиллеля что он, чтобы поддержать постоянного оппонента своего учителя, привёл к храму целое стадо и раздавал за свой счёт животных всем, кто был готов следовать галахическому постановлению Гиллеля.

Гиллель считал, что всякий человек может проходить обучение. В школе Шаммая держались другого мнения: «Обучать следует умного, скромного, благородного и богатого»³²⁰.

Два учителя придерживались крайне различных взглядов на развод. Шаммай считал, что муж имеет право выгнать жену только вследствие совершенного ею прелюбодеяния. Гиллель говорил: даже в том случае, если у неё подгорит еда. При этом оба ссылаются на Тору. И более того – на тот же стих, на те же самые слова. Один прочитывает ерват давар³²¹ как «дело блуда», а другой как «некое искажение»³²². И Тора разделилась на две!

Очевидно, что Иисус по вопросу развода целиком склоняется на сторону Шаммая, и Его ответ дословно повторяет формулировку последнего. В некоторых случаях Он, напротив, ближе к Гиллелю.

Сохранились рассказы о том, как язычник, желающий перейти в иудаизм, приходит сначала к рабби Шаммаю, но, не получив удовлетворения, обращается к более гибкому, не столь ригористичному рабби Гиллелю. Один из таких рассказов звучит следующим образом:

Один чужестранец пришёл к Шаммаю. Говорит ему: обрати меня в иудаизм на том условии, что ты обучишь меня всему Закону за то время, пока я стою на одной ноге. (Шаммай) прогнал его аршином, который был в его руке. Пришёл тот к Гиллелю, и он обратил его, сказав: не делай ближнему твоему того, чего не желаешь себе. В этом весь Закон³²³.

Несложно заметить, что евангельские слова как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки³²⁴ предполагают знакомство с утверждением Гиллеля. Более того, непосредственно с ним соотносятся. Заключение в этом закон и пророки выглядит как прямая отсылка к Гиллелю. С другой стороны, формулировка Иисуса задаёт совершенно иную – евангельскую – меру. Отрицательная формулировка Гиллеля – «не делай ближнему того, чего не желаешь себе» – призвана удержать человека от зла и поставить преграду неуважительному отношению к другому. В словах Иисуса «поступайте, как хотите, чтобы поступали с вами» – побуждение к любви, к самому заботливому и внимательному отношению к ближним.

Иисус не отрицает вопроса о «главной заповеди», то есть о сущности Торы. Для Шаммая, как можно заключить, сама постановка такого вопроса была недопустима. И когда Иисус говорит: «Весь закон (Тора) и пророки висят на двух заповедях» – о любви к Богу и к человеку, – то Он, конечно, отворачивается от школы Шаммая и обращается в сторону Гиллеля и его учеников. Не то чтобы Шаммай отрицал заповедь о любви, но для него Тора не ограничивается ею. Все предписания Торы равно важны и требуют тщательного исполнения. Такой подход опасен тем, что в какой-то момент второстепенное (комар) может заслонить главное (верблюда). Поэтому Иисус примыкает к традиции Гиллеля. Но не повторяет его слова. Изменяя формулировку и заменяя отрицание утверждением, Иисус поднимает их на новый уровень евангельской этики.

Гиллель даёт отрицательную формулировку «золотого правила» этики, его цель – сказать: не делай ближнему зла. Положительная формулировка Иисуса – призыв к любви и добру. Позднее, на Апостольском соборе³²⁵ и в раннехристианском документе, регламентирующем жизнь Церкви и христианина – Дидахе³²⁶, в качестве общей нормы, исключающей грубое нарушение церковного общения, будет принята формулировка Гиллеля.

– Если я правильно понимаю, вы хотите сказать, что проповедь Иисуса отвечала, как сейчас принято говорить, на основные вызовы своего времени?

– До тех пор, пока мы остаёмся в рамках этих примеров, нам сложно понять, чем принципиально отличается Иисус от законоучителей своего времени. Мы видим, что Его решения радикальнее «гиллелевских» там, где речь идёт о любви и милосердии. Этим же объясняется Его «шаммаевская» строгость в вопросе легитимности развода. Это то, что в глазах большинства Его слушателей делало Иисуса выдающимся и привлекающим к Себе внимание рабби.

Но нередко этот «Рабби» решительно дистанцируется от раввинизма.

Дом Шаммая говорит: умывают руки и затем смешивают в чаше вино с водой. А Дом Гиллеля говорит: смешивают в чаше вино с водой и затем умывают руки³²⁷.

Что имеется в виду? Необходимо пояснение, и оно даётся в последующей Гемаре³²⁸. Шаммаиты полагают, что прикосновением нечистых рук к внешней поверхности чаши оскверняется также её содержимое. Поэтому прежде, чем смешивать (вливать) вино, необходимо омыть руки. Гиллелеиты считают, что можно наполнить чашу даже немытыми руками, так как нечистота внешней стороны не передаётся вовнутрь.

Иисус не признаёт неписаных законов, «заповедей человеческих»³²⁹, «предания старцев»³³⁰, и на подобные споры отвечает достаточно резко: «Фарисей слепой! очисти прежде внутренность чаши, да будет чиста и извне!»³³¹.

Что это, если не попытка перечеркнуть саму проблематику спора? Вы спорите о том, что оскверняет, но не важнее ли задуматься о том, что (или: о Том Кто) очищает? Не внешнее важно, главное, чтобы внутри всё было чисто. Если вы очистите внутреннее, то эта чистота освятит и всё внешнее. Конечно, речь не о посуде. «Чаша» в устах Иисуса превращается в метафору. Ритуально-обрядовому представлению о чистоте Иисус противопоставляет учение о «чистом оке», которое делает «светлым всё тело»³³²–³³³.

И это далеко не единственный пример. Многие заявления Иисуса выходят за рамки разделяемых фарисеями понятий. Они были как гром среди ясного неба. Воспринимались как провокация и заставляли негодовать и возмущаться.

В словах Учителя из Назарета было нечто такое, что шокировало ревнителей благочестия, подрывало, как им казалось, основы их вековой праведности. Мы не знаем, в чём именно состояли «четыре мнения» рабби Акавии, которые возмущали его современников и за которые он заплатил отлучением. Но Евангелия предоставляют богатый материал, раскрывающий исключительную особенность Иисуса.

Таким ошеломляющим заявлением было, например, то, что Он (в Ком видели «благого учителя», пророка, а некоторые даже Сына Божьего) любит грешников. Вот это никак не укладывалось в голове благочестивого иудея: Он приходит не ради праведника, а ради грешника. Он приходит, чтобы найти и спасти грешника. И даже девяносто девять праведников – вся эта гора праведности – ничто в сравнении с одним кающимся грешником. Не о нём, достойном всех похвал праведнике, но о кающемся грешнике радуются ангелы. Не о нём, а о грешнике бывает «радость велия» на небесах³³⁴. А они – мудрецы, набожные и благочестивые, педантичные в исполнении всех, и больших и малых, предписаний – именуются то змеиным отродьем то гробами, то сынами лжи.

Всё это в глазах фарисеев было полным безумием. Равно как если бы кто-то назвал белое чёрным а чёрное белым.

Фарисеи уделяли внимание проблеме греха. И она была исследована ими со всей тщательностью. Но при этом живое религиозное чувство, которое отличает, к примеру, псалмы, оттеснила сложная и формальная казуистика. Что такое грех? Это нарушение заповеди. Следовательно, необходимо произвести строжайший учёт всех заповедей Торы. Их оказалось 613. Они подразделяются на предписывающие и запрещающие. Грехи делятся на вольные и невольные, незначительные и тяжёлые (калот ве-хамурот). Главное, не делать последних. Потому что прочие могут быть компенсированы заслугами. Идея заслуг (зхут) – это ещё одно проявление фарисейской казуистики.

Из чего складываются эти заслуги – во-первых, из заслуг, которые переходят на потомков от отцов (древних праведников) в силу принадлежности к роду:

Сказал рабби Йегуда: что значит он скачет по горам³³⁵? Сказал Святой Благословен Он: если Я буду смотреть на дела Израиля, они никогда не сподобятся искупления, но на кого Я смотрю, на их святых отцов, за заслуги отцов Я искуплю их. Посему сказано: он скачет по горам . А горы – это отцы³³⁶.

«Мы из рода Авраама, мы дети Авраама»³³⁷ – так говорили иудеи, выставляя на вид своё самое большое оправдание. Отрицая наследственную праведность, Иоанн Предтеча взывал к ним: кто внушил вам, [что вы сможете] избежать будущего гнева... и не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам³³⁸.

За заслугами отцов шли заслуги в исполнении заповедей. Копилка заслуг пополнялась соблюдением постов, чтением молитв, омовениями и самым тщательным отчислением десятины – фарисеи отчисляли её даже с пряностей. Эти заслуги, подобно капиталу, хранятся на небесах, и важно, чтобы в последний день чаша заслуг перевесила чашу греха. А то, что будет именно так, в этом, вероятно, не сомневался фарисей. Как минимум самый известный из них – фарисей евангельской притчи: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, пощусь два раза в неделю, даю десятую часть от всего, что приобретаю...³³⁹

Иисус всей этой юридически обоснованной и просчитанной праведности противопоставляет молитву мытаря. Мытарь – тот, кому железная казуистика иудейских законоведов отказывала в праве именоваться «сыном Авраама». Не имея заслуг, он всю свою надежду возлагает на милость Божию, и в его устах оживает древний псалом. И это, по слову Иисуса, «оправдывает более», чем заслуги (зхут) фарисеев.

Вспомним ещё об одном мытаре – Закхее (Заккай). Он не случайно назван по имени. Его имя происходит от того же корня, что и слово зхут «заслуги»: Закхей – «имеющий заслуги, заслуженный, достойный». Но он лишился всех своих (и не только своих, но и отцов) заслуг. Сотрудничая с римскими оккупантами и к тому же, как видим, превышая свои полномочия, «обижая» людей, он воспринимался как изменник. Общение с язычниками делало его ритуально нечистым и лишало участия в общественной и религиозной жизни народа. Несмотря на это, Иисус заходит к нему в дом. Слышится недовольство: И все, видя то, начали роптать и говорили, что Он зашёл к грешному человеку. Но Иисус восстанавливает Закхея, то есть «достойного», в его достоинстве: ныне пришло спасение дому сему, потому что и он сын Авраама. Не сразу, конечно. Но после того, как тот решительно заявляет о своей готовности к переменам: Господи, половину имения моего я отдам нищим, и, если кого чем обидел, воздам вчетверо³⁴⁰.

Сыновство Аврааму определяется делами. Утверждающим: отец наш есть Авраам – Иисус возражает: Авраам этого не делал³⁴¹. В мидраше говорится: «За заслуги отцов Я искуплю их». А по логике Иисуса, искупает не принадлежность к отцам и не их заслуги, но поступки, и именно ими устанавливается или упраздняется родство праотцам. Мидраш: «Горы – это отцы». Но для Иисуса горы – это, конечно, дела: не может укрыться город, стоящий на верху горы, пусть все видят ваши добрые дела³⁴².

В целом учению о заслугах (зхут) Иисус противопоставляет учение о «небесном сокровище» и о «награде на Небесах». Первое копится «милосердным расточительством». Как мы уже говорили: сберечь – значит раздать. Пойди, продай, раздай нищим, и будешь иметь сокровище на Небесах³⁴³ Всё, что отдал, – твоё! Это сокровище. А награда на Небесах предлагается за то, что можно было бы назвать «невзаимным уважением». Общественное право стоит на страже норм взаимного уважения. Но Иисус призывает не ждать взаимности и ничего не требовать взамен: любить ненавидящих, благословлять проклинающих, молиться за обидчиков и гонителей, одалживать невозвращающим, давать не только просящему, но и тому, кто отнимает, Но это уже такие дела, которые роднят не только с Авраамом и с отцами, а с Самим Отцом: и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего. Как? Каким образом? Ибо Он благ и к неблагодарным и злым³⁴⁴.

У Луки: будете сынами Всевышнего. По версии Матфея: сынами Отца вашего Небесного³⁴⁵. И чуть ниже: Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный³⁴⁶. Отец ваш Небесный в устах Иисуса мне тоже представляется чем-то совершенно исключительным.

Иоханан бен Заккай, обращаясь к своему ученику, говорит об Отце – наш: «Отец наш небесный».

После того, как истолковал Элиазар бен Арах тайну Колесницы (имеется в виду видение Иезекииля, см. Иез.1. – Л.), поднялся раббан Иоханан бен Заккай, поцеловал его в голову и сказал: благословен Господь Бог Авраама, Исаака и Иакова, который даровал Аврааму, отцу нашему, мудрого сына, постигшего славу Отца нашего небесного³⁴⁷.

Сложно представить, чтобы еврейский учитель проводил подобную демаркацию: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему³⁴⁸. И подобным образом: иудеи – «Авраам, отец наш»³⁴⁹; Павел – «Авраам отец наш»³⁵⁰; Иисус – «Авраам, отец ваш»³⁵¹.

И «Отец ваш», и общение с «мытарями и грешниками», и полемика вокруг учения о заслугах гораздо радикальнее отличали Иисуса от фарисеев чем, к примеру, его утверждения о невозможности, за единственным исключением, развода. Были и другие не менее чувствительные и громкие заявления: Сын Человеческий есть господин и субботы³⁵²; здесь Тот, Кто больше Храма³⁵³; «до того, как был Авраам – Я есть»³⁵⁴. Иоанн сообщает, что как минимум дважды «иудеи схватили камни, чтобы побить Его»³⁵⁵.

Но были и такие слова, которые прогремели громче грома. Иисус самым решительным образом низвергает два главных принципа фарисеев. Две незыблемые аксиомы, на которых, как на двух ногах, стоит всякий фарисей. Два столпа раввинистическо-фарисейского иудаизма – святость (понимаемая как абсолютный авторитет) Торы и святость (понимаемая как особая избранность Богом) Израиля. Иисус наносит удар сразу по обоим столпам.

Иисус призывает покаяться. Еврейское слово тшува «покаяние» – поворот на сто восемьдесят градусов, обращение, изменение. Необходимо измениться, стать добрее, милосерднее, терпеливее, не отворачиваться от нужд бедных и вдов, не проходить мимо нуждающихся в твоей помощи, не подменять милосердие казуистикой. Все эти нравственные категории постоянно нарушаются в повседневной жизни. В жизни Святого Города. Но, как этический идеал, они не чужды ни книжникам, ни фарисеям-мудрецам. И немало слов о доброте, искренности, смирении, справедливости содержится в их поучениях.

Антигон Сохоский (со ссылкой на Шимона Праведника):

Не будьте как рабы, служащие господину на условии получения платы, но будьте как рабы, которые не ожидают платы³⁵⁶.

Иосе бен Иоханан Иерусалимский:

Пусть дом твой будет открыт настежь, и пусть бедные будут твоими домочадцами³⁵⁷.

Иегошуа бен Перахия:

Суди всех людей с лучшей стороны³⁵⁸.

Шемая:

Люби труд, возненавидь высокое положение и не води знакомства с властями³⁵⁹.

Шимон бен Гамлиэль Старший:

Не ученье главное, а дело³⁶⁰.

Гиллель:

Там, где нет людей, старайся быть человеком³⁶¹.

Самые радикальные заявления Иисуса касаются не нравственности, а «национальной идеи». Он призывает измениться ментально. Повернуть на сто иудаизма восемьдесят градусов общественную идею. Принять две новые мысли:

1) Тора не является абсолютным авторитетом!

2) Избрание Израиля не абсолютно!

Он потрясает базовые принципы иудаизма. И на два недоумения: тогда что же и кто же? – даёт один ответ: это Я!

Есть заповеди Торы, но есть нечто большее –быть со Мной. Моисей и пророки говорят обо Мне. Вы надеетесь через Писание иметь вечную жизнь, но если не обратитесь ко Мне, то погибнете во грехах. Вы слышали, что сказано в древних Писаниях, а Я вам говорю, Вы называете Тору светом, но свет – это Я! Вы называете Тору путём, но путь – это Я! Вы называете её истиной, но тот, кто от истины, слушает гласа Моего³⁶², потому что истина – это Я!

«Учитель благий, – обращается к Нему богатый и благочестивый юноша, – что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» Вопрос по существу. О главном. Очень редкий вопрос. Но Иисус обрывает его и предлагает разобраться. Учитель? Или всё же Благий – то есть Бог? Юноша молчит. Он обескуражен, в недоумении. И его несложно понять. Тогда Иисус отвечает как учитель, как подобало бы ответить любому рабби: «Если хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди». Но потом оказывается, что есть нечто большее. Есть заповеди Торы, и есть Он Сам: «Приходи и следуй за Мной!» «Быть совершенным» – быть неотлучно с «Благим», устранив все преграды³⁶³.

И, наконец, абсолютно невообразимое для рабби (напомним, рабби – это учитель, обучающий Торе) заявление: Закон (то есть Тора. – Л. Г.) и пророки до Иоанна! Иисус Своим словом ограничивает действие Торы и возвещает о начале нового времени: с сего времени Царствие Божие благовествуется³⁶⁴.

Он разрушает основание! Он рушит Тору! «Нет, – отвечает Иисус, – Я не разрушаю, Я пришёл, чтобы исполнить». Его жизнь – исполнение Торы. На Него смотрели как на рабби, комментатора, и ждали, что Он будет истолковывать Тору. Но Он не толкователь. Он Тот, о Ком толкует, о Ком возвещает Тора. Книжники и фарисеи комментируют Закон. Но Он учит не как книжник и фарисей. У Него – власть. Если Он изъясняет Писание, то лишь для того, чтобы показать, что Писание предвозвещает о Нём³⁶⁵. Надлежит исполниться всему, написанному обо Мне в законе Моисеевом и в пророках и псалмах³⁶⁶. Тора свята, но Его авторитет выше. Тора свята, потому что она говорит о Святом. «А для меня Христос древнее Писаний» – вспомним ответ Игнатия Богоносца.

Писание – это история. Но история с элементами невероятного. Две тысячи лет мы продолжаем удивляться: в историческом времени толкование предшествует Тому, о Ком толкуется? Возможно ли, чтобы об Августе и его победах было написано до Августа? Писание говорит об истории народа. Но некоторые его страницы опережают историю. «Так сказал Господь!» или «Изречение Господа!» – особые вводные формулы, указывающие, что пророк говорит от лица Бога. Слово Божие, возвещаемое пророком, может идти впереди реальности. Принимаем мы его или нет? Если Моисея не слушают, то если бы кто и из мёртвых воскрес, не поверят³⁶⁷. Вы сами, свидетельствуете, что вы сыновья тех, кто избили пророков³⁶⁸.

Для иудеев посягательство на авторитет Торы – провокация и скандал. Но ещё болезненней воспринимается второе – посягательство на богоизбранность. Многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; а сыны Царства извержены будут во тьму внешнюю³⁶⁹.

В притче «Об избранных» иудеи трижды называются «зваными». Не «избранными», но именно приглашёнными на пир. И точно так же Бог может позвать все народы, «и злые и добрые»³⁷⁰. Избранные – это те, кто сами избрали пир веры.

Вы много веков служите Богу, вы считаете, что вы заслужили особую награду³⁷¹, но Бог наградит последних так же, как первых. Царский сын раввинистических притч – это Израиль; в притчах Иисуса – это Он Сам, Единородный Божий. Вы называете себя виноградником, насаждением Божиим. Но виноградник – не вы. Виноградник – Царство Божие. Вы не приносите его плоды. Оно отнимется от вас и будет отдано другим. Это Царство пришло к вам в Моём лице. Я – настоящая лоза. Вы – лишь ветви. Если будете привиты ко Мне, принесёте плод.

Тора может «разделиться на две», но нельзя посягать на её авторитет. В собрании «раздор» и «распря», народ может быть раздроблен на различные партии и школы, но богоизбранность – это та скрепа, которая обеспечивает самоидентификацию нации. Вынь её – и всё рухнет. Национальная идеология – мощное оружие. Её нельзя трогать: Если оставим Его так, то все уверуют в Него (благодаря чудесам. – Л. Г.), и придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом³⁷².

Иисус сокрушает два основания. Но как минимум одно из них было поколеблено Его предшественником. Крещение, то есть омовение, которое призывал совершить Иоанн Креститель, обозначается как «омовение покаяния». Такое омовение, сопровождавшееся решительным изменением, практиковалось в качестве обряда обращения прозелита. В момент омовения язычник каялся – оставлял грехи и поворачивался лицом к Богу. Уникальность омовения Иоаннова заключалась в том, что он призывал самих иудеев пройти обряд, предназначавшийся для язычников. Крещение на Иордане приобретало характер декларации: иудеи и язычники уравнены в грехах; чтобы приблизиться к Богу, им (иудеям) необходимо пройти очищение и вновь обновить свой Завет. Это возмущало националистически настроенные круги иудеев. Они не понимали, почему потомки Авраама и наследники его заслуг пред Богом должны повторять Завет.

Личность Иоанна привлекает толпы. Иерусалим и вся Иудея и вся окрестность Иорданская выходили к нему³⁷³. Для выяснения обстоятельств из Иерусалимского храма на Иордан была послана специальная комиссия, состоявшая из священников и левитов³⁷⁴. Некоторые из делегатов придерживались доктрины фарисеев³⁷⁵. Но их, именовавших себя детьми Авраама, Иоанн встречает словами «порождение ехидны» и объявляет, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму³⁷⁶. Сыновья Авраама – евреи. Камни – язычники.

Сказав о главном, о том, что не сразу и не без труда усваивали ближайшие ученики Иисуса и даже последующие два-три поколения христиан из иудеев³⁷⁷, мы можем вновь вернуться на площади Иерусалима, где Учитель своими публичными выступлениями подготавливает и «рыхлит почву», призывая очистить не внешнее, а внутреннее – без чего невозможно принять истину, которая приходит свыше.

Когда поднимается человек и говорит: «Я вам всё объясню», – меня это пугает. По-настоящему. Меня пугает «библейский позитивизм». Библеисту не идёт поза оратора. Священное Писание таинственно по определению. Что значительнее: то, что мы скажем о Библии, или то, что эта Книга способна сказать нам? То, что мы говорим, или то, что мы способны расслышать?

Библеист всегда между двух слов – своего собственного и слова Божия. И когда первое начинает заслонять второе, он перестаёт быть библеистом. Я четверть века преподаю библейские дисциплины. Но за все эти годы я так и не научился называть библеистику наукой. Наука предполагает, что есть исследователь и есть предмет исследования. Со мной всё понятно: я – исследующий субъект. Но в какой мере слово Писания может быть названо предметом? Объектом исследования?

Исаия говорит, что слово Божие «не возвращается тщетным»³⁷⁸. Слово Божие пророк сравнивает с дождём, который сходит с неба и не возвращается туда, но увлажняет землю и даёт ей силу произвести хлеб. И тот, кто трудится, питается этим хлебом.

«Что общего, – восклицает Иеремия, – у мякины с чистым зерном? Слово Моё не подобно ли огню, говорит Господь, и не подобно ли молоту, разбивающему скалу?»³⁷⁹.

Ещё пронзительней в Новом Завете: «слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные»³⁸⁰.

Кто здесь субъект и кто объект? Кто кого судит? Мы выносим суждение о слове. Но в последний день, в день последней Истины – оно будет судить нас. Я – субъект. Но слово Божие – тоже субъект! Отношение между субъектами – диалог. Наука или диалог? Возможна ли библеистика без диалога?

Когда на всё есть ответ – исчезает Тайна. Если мой ответ не рождает новый вопрос, то это стена. Прислониться к стене – естественное желание. Но приходится выбирать: либо стена, либо Тайна. Тайна – это реальность с неизвестными. Но в ней глубина.

В Фессалониках в конхе небольшой церкви преподобного Давида Солунского – Осиос Давид – сохранилась мозаика V века. На ней «видение Иезекииля» и два пророка. Справа нога на ногу, подперев подбородок, с книгой в руке в философской задумчивости сидит Иезекииль. Но моё внимание притягивает второй. Приставив локаторами обе ладони кушам, присел от удивления пророк Аввакум. «Я услышал, и вострепетала внутренность моя; при вести о сем задрожали губы мои, боль проникла в кости мои, и колеблется место подо мною»³⁸¹.

Когда я говорю об идеальном библеисте, то думаю об Аввакуме. О русских иконах, на которых пророк обращает своё залитое киноварью ухо к небу. Или о Давиде, который «скакал и плясал» перед ковчегом Господа Саваофа³⁸².

Мне всегда представлялось, что важно не то, что мы можем сказать о слове библейского Откровения, а то, что Откровение может сказать нам. То, что мы способны расслышать в нём. «Встану на стражу, на башню и буду всматриваться, чтобы разглядеть, что Он скажет мне»³⁸³. А все научные штудии (без них нельзя!) – возможность отточить слух.

– Что же стало причиной распри Иисуса с фарисеями?

– Существуют два восклицательных междометия (на иврите это именно междометия) «блажен!» и «горе вам!».

Восклицание «горе вам!» не надо воспринимать как проклятье. «Горе вам!» – выражение крайнего несогласия. То, с чем я не могу согласиться ни при каких условиях. Что мне ненавистно. Крайне ненавистно! Противоположное междометие – «блажен!» – является выражением одобрения и поощрения. Указанием, что некто не уклоняется от пути Божия.

Конечно, «горе вам!» имеет сильную эмоциональную окраску. Не будем забывать: мы на площади.

Публичная городская дискуссия и декламация невозможны без артикулированной экспрессии. И это заметно отличает её от возражений оппоненту в рамках аудиторной лекции.

«Горе вам!», направленное в адрес книжников и фарисеев, группируется вокруг трёх пунктов.

Фарисеи и книжники не способны распознать важнейшее в Законе³⁸⁴ и, сосредотачиваясь на второстепенных заповедях («оцеживая комара»), забывают призыв к милосердию, к справедливости и к вере («проглатывают верблюда») и, как следствие, «поедают дома вдов»³⁸⁵.

Фарисеи и книжники подменяют Писание «преданием старцев», «заповедями человеческими»³⁸⁶.

И, наконец, Иисус обвиняет их в том, что я называю «выпячиваться». В повышенном внимании к внешней стороне, при отсутствии внутренней дисциплины и чистоты. Чересчур большие тфилин³⁸⁷, чересчур длинные цицит³⁸⁸, председательские места, громкие приветствия³⁸⁹ дают повод для острой критики: вы «уподобляетесь окрашенным гробницам!»³⁹⁰.

Иисус не мирится с несоответствием между высоким идеалом человека Книги, идеалом, продиктованным Книгой, и тем, как он реализуется Его современниками³⁹¹. Но Он нигде не ставит под сомнение саму книжную учёность. Слова книжник, учёный-мудрец для Него слишком высоки, чтобы называть ими тех, кто присвоил себе книжную мудрость, но при этом удалился от Книги. Они (книжники и фарисеи. – Л. Г.) говорят, и не делают³⁹². Иисус отказывается называть их хахамим «мудрецы» и употребляет уничижительное прушим «фарисеи, отщепенцы».

Он внушал своим ученикам: «То, что говорят вам (книжники и фарисеи, которые учат с „седалища Моисеева“, то есть с синагогальной кафедры. – Л. Г.), – храните, по делам их не поступайте!»³⁹³. Поведение книжников и фарисеев неприемлемо. Но интеллектуальные и книжные ценности, накопленные Школой, поколениями учёных и книжников, которые пришли на смену пророкам (то есть сели на Моисеевом седалище), следует изучать и хранить. В остальном необходимы усилие и труд, необходимо совершенствоваться: Если праведность ваша не превзойдёт праведности книжников и фарисеев, то вы не войдёте в Царство Небесное³⁹⁴. Велик тот, кто учит и одновременно исполняет Писание³⁹⁵.

Конечно, встречные претензии в адрес Иисуса были и у фарисеев. Иерусалимских книжников и фарисеев возмущает, что Он трапезничает не с теми людьми: для чего Учитель ваш ест и пьёт с мытарями и грешниками?³⁹⁶. В глазах общественности это понижало Его статус³⁹⁷. Возмущает, что Он позволяет нарушать обычаи, связанные с поддержанием ритуальной чистоты: «зачем ученики Твои не поступают по преданию старцев, но неумытыми руками едят хлеб?»³⁹⁸. За столом самым строгим образом соблюдается кашрут³⁹⁹–⁴⁰⁰. В Деяниях апостольских Пётр признаётся, что ничего скверного или нечистого никогда не входило в уста мои⁴⁰¹. Кстати, обратим внимание, он произносит эти слова уже после того, как было проповедано учение, где среди прочего утверждается: не то, что входит в уста, оскверняет человека; но то, что выходит из уст⁴⁰². Это «соблазняет»⁴⁰³. Но Иисус настаивает на Своём: «всё, входящее в уста, проходит в желудок и испражняется в отхожее место»⁴⁰⁴.

Возмущает, что Его ученики не постятся⁴⁰⁵ и позволяют себе срывать колосья в субботу⁴⁰⁶. В целом отношение Иисуса к субботе, Его субботние исцеления были предметом постоянного недовольства.

Но, несмотря на взаимные разногласия и претензии, мы видим, что фарисеи приглашают, а Иисус принимает приглашения посетить их дом и разделить трапезу. Это мир, где совместные застолья определялись социальной стратификацией и самым заметным образом отмечали принадлежность к семье, к классу или к определённой группе. Проблема «столов», которая будет обсуждаться апостолом Павлом, была определяющей для фарисеев. Фарисеи не ели с посторонними. Даже продукты к столу (как минимум влажные продукты) приобретались у «надёжных» лиц, соблюдающих базовые нормы ритуальной чистоты. «Вкусить хлеб» за одним столом фарисей мог только с «товарищем» (хавер). Общая трапеза возможна при соблюдении общих норм и регламентов.

У ессеев, находившихся на крайнем полюсе религиозного сепаратизма, приверженность подобным «правилам общепита» могла обернуться голодной смертью.

Кто уличается в тяжких грехах, того исключают из ордена; но исключённый часто погибает самым несчастным образом. Связанный присягой и привычкой, такой человек не может принять пищу от не собрата – он вынужден поэтому питаться одной зеленью, истощается таким образом; и умирает от голода⁴⁰⁷.

Жизнь сложнее схем. Отдадим должное нашим евангелистам. Их слишком часто отождествляют с теми или иными тенденциями. И где бы проявить «свою тенденциозность», как не в вопросе полемического противостояния двух школ? Но, напротив авторы Евангелий не умалчивают о том, что учение Иисуса находит отклик также в среде фарисеев. Фарисеи ищут контакта с Ним и даже приглашают к себе за стол «вкусить с ним пищи»⁴⁰⁸, «отобедать»⁴⁰⁹, «вкусить хлеба»⁴¹⁰. Некоторые из них защищают Иисуса⁴¹¹ и тайно, ночью приходят послушать Его наставление⁴¹². Некоторые из фарисеев предупреждают Его об опасности: удались отсюда, ибо Ирод хочет убить Тебя⁴¹³. Подобным образом впоследствии некто фарисей, именем Гамалиил (Гамлиэль Старший. – Л. Г.), законоучитель, уважаемый всем народом⁴¹⁴, будет защищать Его апостолов. Лука сообщает нам, что были уверовавшие из «фарисейской ереси»⁴¹⁵. Вспомним также, как фарисеи принимают сторону Павла: ничего худого мы не находим в этом человеке⁴¹⁶. И, наконец, услышим, как Павел, самый неутомимый проповедник Новой вести, возгласил: мужи братия! я – фарисей, сын фарисея⁴¹⁷. Правда, справедливости ради надо сказать, что в другом месте «сын фарисея» восклицает: «Где мудрец (хахам, фарисей)? Где книжник? Где исследователь мира сего?»⁴¹⁸.

Не знаю, можно ли здесь говорить о корпоративной солидарности, но в повествовании о Страстях фарисеи не упоминаются. Единственное исключение в Евангелии от Иоанна, где сообщается, что в отряд, который привёл Иуда в Гефсиманский сад, чтобы схватить Иисуса, входили «служители от первосвященников и фарисеев»⁴¹⁹. Ответственность за дальнейшее лежит на представителях первосвященнического клана, возглавляемого Анной бен Сетом и его зятем Каиафой – «горе мне от их пересудов!»⁴²⁰.

Вероятно, можно не соглашаться, спорить, кричать, пытаться уловить в казуистические сети. А также завидовать, ревновать к популярности другого Учителя. Можно обижаться на слова: Учитель! говоря это, Ты и нас обижаешь⁴²¹. Его исцеления приводят в бешенство, и они (книжники и фарисеи. – Л. Г.) говорили между собой: Что бы нам сделать с Иисусом?⁴²². И действительно, за Иисусом идут «многие толпы»: из Галилеи, Иудеи, Иерусалима, Идумеи, из-за Иордана. И в окрестностях Тира и Сидона, услышав, что Он делал, шли к Нему в великом множестве (Мк.3:7–8). Весь мир идёт за Ним⁴²³.

Ревность нехорошее, но очень сильное чувство. Она заставляет ненавидеть, клеветать, она заставляет принимать меры, чтобы помешать и противодействовать конкуренту. Книжники и фарисеи наблюдали за Ним⁴²⁴. они пытаются «уловить Его в словах»⁴²⁵, «подыскиваются под Него»⁴²⁶, «подсылают лукавых людей»⁴²⁷. Мы можем предположить, что, движимые нехорошим чувством, фарисеи могли содействовать тому, чтобы схватить Иисуса, «наложить на Него руки»⁴²⁸, «предать Его начальству и власти правителя»⁴²⁹. Тем более что на праздник съезжались толпы народа, а Иисус начинал привлекать внимание даже евреев из диаспоры. Фарисеи могли отлучить Его от синагоги. Но убить, позорно распять Человека своего круга, Человека, Который говорил, что Он пришёл исполнить Закон и Пророков, – такое для учёных законоведов было чересчур.

Через две тысячи лет после евангельской истории, которая одарила нас целым сводом выдающихся книг и которая сделала «книжными» все последующие века, приходится реабилитировать слово «книжник». Хорошо, Учитель! истину сказал Ты⁴³⁰, – говорит один из книжников. Недалеко ты от Царствия Божия⁴³¹, – отвечает ему Иисус. Учитель! – восклицает ещё один книжник, – я пойду за Тобою, куда бы Ты ни пошёл⁴³². Своих учеников Иисус называет «книжниками, обученными Царству Небесному»⁴³³. Надо понять, что Он – Учитель, Рабби, Наставник – не против книжников и мудрецов: Он хочет, чтобы они соответствовали своему имени и, главное, той Книге, которую они избрали и сделали содержанием своей головы, своей жизни. Жизни земной, но также и будущей.

Быть точным в слове и в деле. Не только толковать, но и исполнять. Вот идеал книжника. Вопрос в том, как его соблюсти? «Есть хорошо истолковывающий и плохо исполняющий. Есть плохо истолковывающий, но хорошо исполняющий. Ты же, Элиазар бен Арах, и толкуешь хорошо, и исполняешь отменно! Благословен ты, Авраам отец наш, что имеешь такого отпрыска, как Элиазар!»⁴³⁴ – так раббан Иоханан бен Заккай восхваляет своего ученика, которого он сам называет «великим человеком»⁴³⁵.

Великим наречётся в Царстве Небесном человек, который сотворит и научит хотя бы одной из малейших заповедей Торы⁴³⁶, – утверждает Иисус.

Соответствовать Книге – это то, к чему Учитель призывает Своих учеников, наставляя их Своим примером: Я пришёл не нарушить Закон и Пророков, но исполнить, ни одна йота, или ни одна черта не прейдёт из Закона, пока не исполнится всё⁴³⁷. Конечно, в устах Иисуса, Который приходит как возвещаемый Писанием Мессия, это выражение имеет гораздо более глубокий смысл, чем утверждение решимости жить по заповедям. Но одно не исключает другое. Напротив, благодаря Ему Закон и Пророки приобретают своё абсолютное значение.

– Господь учил Своих учеников за закрытыми дверями. Не выходит ли, что Его школа носила закрытый эзотерический характер?

– Это пространство затем будет расширяться и то, что Им было «сказано на ухо», будет «проповедано с крыш»⁴³⁸. Иисус говорит: «Вы – тот светильник, который поставляется на высоком месте, чтобы освещать весь дом»⁴³⁹. Но нередко, чтобы зажечь свечу, необходимо огородить её ладонью. Чтобы получить плод, надо сначала закопать зерно. Если обнажить зерно, оно не принесёт плода. Чтобы слово укоренилось, требуется время. Необходим определённый инкубационный период. Надо услышать то, что тебе будет сказано «на ухо», то есть персонально и негромко, и только после этого возможна публичная проповедь с высоких «крыш».

Это тоже очень красивый образ. Есть внутреннее пространство дома. Есть закрытая школа, где негромко в полумраке под сенью крыш Наставник обучает своих учеников. «Наедине»!⁴⁴⁰ Но затем из недр этого дома ученики выходят на свет и поднимаются на крышу⁴⁴¹. Подобно тому, как зерно пробивается наружу. И начинается новый период – гласной проповеди. Вы поняли все притчи? Да, Господи! Теперь вы можете покинуть дом. Теперь вы – как хозяин дома и можете выносить из него и старое и новое!⁴⁴² Вы свет мира!.. зажёгши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме⁴⁴³.

Эта новая стадия – расширение пространства, – на которой ученики становятся глашатаями своего Учителя, отразилась в Евангелии от Марка. Здесь те слова и обетования, с которыми Иисус в Евангелии от Матфея обращается только к Двенадцати, к «ученикам», распространяются на «всех Христовых».

У Марка круг «двенадцати учеников» дополняется «окружающими» или «народом», а те, кто у Матфея противопоставлены ученикам, у Марка ограничиваются «внешними» – теми, кто не принадлежит Церкви.

В следующем примере в Евангелии от Марка отсутствуют обетования, адресованные исключительно двенадцати ученикам, но представлены те, что имеют более широкую адресацию.

Наконец, только в Евангелии от Марка мы найдём фразу: А что вам говорю, говорю всем⁴⁴⁴. Матфей: Слушайте...⁴⁴⁵, в параллельном месте у Марка: Слушайте Меня все...⁴⁴⁶

Есть слова Иисуса, и есть проповедь Его учеников и свидетелей. За которой, уже в первом поколении христиан, закрепляется название Евангелие. Пройдёт не менее столетия, прежде чем этим словом станут называться письменные свидетельства евангелистов. Но в апостольский век Евангелие – устная проповедь.

Эта проповедь (слово, которое несут ученики) воспринимается как продолжение миссии Иисуса, в ней продолжает жить Его слово и свидетельство Его жизни. Это позволяет Марку сделать следующее сближение:

Вот ещё два примера, которые указывают на возрастающее значение евангельской проповеди:

Сравнивая два первых Евангелия, мы видим: пространство расширяется. Раскрылись двери школы. Дом становится Церковью. Учение – Благой вестью. А ученики – апостолами и евангелистами.

(Они не только несут слово Иисуса – это то поколение, которое смогло собрать, осмыслить, систематизировать и конвертировать устное предание в тексты дошедших до нас Евангелий.)

Не знаю, как всё это совместить с теорией «двух источников»⁴⁴⁷. С приоритетом Марка. Если Матфей следует за Марком, то не получается ли, что апостолы сначала проповедуют Евангелие, передают слово народу, а затем их вновь «загоняют» в Дом и усаживают за школьную скамью? Не получается ли, что евангельская проповедь идёт впереди слов Иисуса? Что следует за чем: школа за миссией или миссия за школой?

Это один из моих аргументов против теории «двух источников». Есть и другие. Но мне кажется что этот – верблюд. В его «горбу», как мы видели, десяток примеров. И если мы продолжаем говорить о приоритете Евангелия от Марка, то надо подумать, как его – верблюда – проглотить.

Но вернёмся к школе. Всякий, кто каким-то образом был связан со школой, с академией, тем более если эта школа устроена по образцу интерната, представляет себе ту особую среду, которой характеризуются школьные будни. Здесь не только наука и высокие материи. Но и то, что называется школьные истории, школьный фольклор, которые, не претендуя на «откровение с небес», нередко в афористической форме отражают внутреннюю атмосферу и установки учебного заведения.

Теория «двух источников» – литературно-критическая гипотеза о происхождении Евангелий, предполагающая, что евангелисты Матфей и Лука использовали два источника, а именно Евангелие от Марка и ещё один, несохранившийся, источник (обозначаемый Q).

Подборку таких школьных истин, как мне представляется, содержит пятая глава трактата Мишны Пиркей Авот. Б этой главе, в отличие от предшествующих, поучения не имеют своих авторов. Здесь мы узнаём, что есть ученики, которые приходят в «дом исследования» и не учатся, а есть и такие, которые не приходят, но учатся. Благочестив же тот, кто и приходит, и учится⁴⁴⁸. Мы также видим, что учитель различает четыре группы учеников: губка, воронка, цедилка и сито. Кто же из них самый способный? Губка, которая всё впитывает? Нет. Сито. Потому что сито отсеивает обычную муку и удерживает ядрицу⁴⁴⁹.

Иисус также делит Своих слушателей на четыре группы⁴⁵⁰. И хотя четыре типа земли – придорожная, каменистая, тернистая и добрая, – которым Он уподобляет внимающих Его словам, предполагают скорее нравственно-волевые, а не интеллектуальные характеристики, тем не менее евангелист Матфей обозначает принадлежащего к первой группе как «не разумеющего»⁴⁵¹, а добрая почва для него – «слышащий слово и разумеющий»⁴⁵². Здесь, как мне представляется, Матфей ближе к традиционной оценке учеников, которая зависит от их ментальных способностей, тогда как Лука, который в параллельном месте для характеристики «доброй земли» употребляет такие слова, как «чистое сердце» и «терпение»⁴⁵³, ближе к специфике евангельского ученичества.

Раббан Гамлиэль Старший⁴⁵⁴ называл своих учеников «рыбой чистой, рыбой нечистой, рыбой иорданской и рыбой из Великого моря»⁴⁵⁵.

Наверное, нет таких школ, где ученикам не давались бы прозвища.

Раббан Иоханан бен Заккай имел пять учеников, и он так определял их достоинства: Элиэзер бен Уркенос – колодец цементированный, то есть не теряющий ни капли, Иехошуа бен Ханания – благо родившей его, Иосе ха-Коген – благочестивый, Шимон бен Натанаэль – боящийся греха, Элиазар бен Арах – родник усиливающийся⁴⁵⁶.

При первой же встрече Иисус называет Нафанаила «истинным израильтянином, в котором нет лжи»⁴⁵⁷. Симон бар Иона получает прозвище Камень, которое прочно закрепилось за ним. Сыновей Зеведеевых Иисус переименовал в «сынов грома».

Есть ученики добрые, кроткие, смиренные. Их можно назвать «учениками Авраама, отца нашего». Но есть также ученики «злокозненного велиала»⁴⁵⁸: один из вас диавол, говорит Иисус, имея в виду Иуду⁴⁵⁹. Среди базовых аксиом школьной мудрости: всякая любовь, зависящая от временных обстоятельств, не постоянна⁴⁶⁰; спорить можно, но лишь во имя небес⁴⁶¹–⁴⁶².

В пятой главе Пиркей Авот представлена также своеобразная бухгалтерия школьных знаний. Сосчитаны десять поколений от Адама до Ноя и десять от Ноя до Авраама⁴⁶³; десять испытаний «нашего праотца» Авраама⁴⁶⁴; десять наказаний египтян⁴⁶⁵; десять постоянных чудес, совершающихся в Храме⁴⁶⁶. Здесь говорится о четырёх характерах⁴⁶⁷; четырёх темпераментах⁴⁶⁸; четырёх причинах милосердия⁴⁶⁹; о семи грехах и семи бедствиях за них⁴⁷⁰.

А вот семь качеств, которые отличают глупца, и семь – мудреца⁴⁷¹. Это интересно! Посмотрим подробнее. «Умный не говорит в присутствии того, кто умнее его, он не перебивает собеседника, не торопится с ответом, если спрашивает, то по существу...» В этих школах учились слушать. От Шимона бен Гамлиэля Старшего, которого Иосиф Флавий характеризует как «человека чрезвычайно разумного и рассудительного»⁴⁷², дошли следующие слова: «Я рос среди мудрецов, и я не обнаружил ничего более благотворного, чем молчание»⁴⁷³. Сейчас учат говорить. И я не знаю, где бы учили слушать. Ученики, проходившие обучение в бейт мидраше, умели слушать профессионально. Слушать и запоминать. Призыв слушать и вслушиваться – непрестанный рефрен поучений Иисуса: «Выслушайте притчу...»⁴⁷⁴, «Имеющий уши слушать пусть слышит»⁴⁷⁵, «Слушайте и разумейте»⁴⁷⁶, «Внимайте, как вы слышите»⁴⁷⁷.

Заглянем в ещё один школьный реестр. «Десять вещей были сотворены накануне субботы, от заката до восхода солнца». Понятно, что речь пойдёт о вещах существенных, предопределённых свыше. «Уста земли, уста колодца, уста ослицы, радуга, манна, посох, письменность, письмена, скрижали». Вот девять. А что десятое? «А ещё говорят: злые духи, могила Моисея, а также Авраама. А ещё говорят...» А теперь внимание, школьная шутка: «А ещё говорят: клещи клещами сделаны!»⁴⁷⁸.

Чтобы сделать клещи, необходимо употребить клещи. Кто же сделал самые первые клещи? Возможны два варианта ответа. Либо мы признаём бесконечный причинно-следственный ряд взаимо-порождающих явлений. Либо мы признаём существование Начала и Того, Кто положил начало векам. Грань между шуткой (нижним регистром школьной дидактики) и богословием (высшим регистром) переступается намного легче, чем мы могли бы представить. Полагаю, что выразить «высокое» в нарочито простых словах составляло неотъемлемое искусство учителя.

Способности ученика определяются его памятью. Задача учителя – облегчить процесс запоминания. Один из эффективных приёмов, помогающих «схватить на лету», – использовать словесные клише – выражения, которые уже знакомы и «сидят» в голове ученика. Простые, привычные с детства словесные штампы: поговорки, афоризмы фольклор. Этим приёмом убиваются сразу два зайца. Во-первых, он позволяет более экономно загружать память учащегося. А во-вторых, рождённый таким образом афоризм включён в социо-лингвистический контекст и обладает ассоциативными связями.

Отсортировать и разложить всё по десяти, семи, четырём ячейкам – тоже один из мнемонических приёмов, облегчающий запоминание и одновременно структурирующий интеллектуальный багаж ученика.

Некоторые афоризмы кочевали из школы в школу, то есть функционировали как крылатые выражения. Другие не покидали стен школы и были достоянием узкого круга учеников. Небольшое собрание подобных «школьных истин» содержится, как мне представляется, в шестой главе Евангелия от Луки⁴⁷⁹. Но параллели к ним с разными вариациями мы найдём и в других Евангелиях.

Какою мерою мерите, такою же отмерится и вам. Может ли слепой водить слепого, не оба ли упадут в яму?

Ученик не бывает выше своего учителя.

Усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его.

Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоём глазе не чувствуешь?

Всякое дерево познаётся по плоду своему.

Не собирают смокв с терновника.

Не снимают виноград с колючего кустарника.

Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе.

Злой человек из злого сокровища выносит злое.

От избытка сердца говорят уста.

Семитская реконструкция этих выражений (в канонических Евангелиях насчитывают более сотни сентенций и слов премудрости) восстанавливает игру слов и ритмическую основу, что с ещё большим правом позволяет отнести их к жанру школьного афоризма. Трудно сказать, какие из этих лапидарных поучений принадлежали Дому Иисуса, а какие имели более широкое хождение. Предположительно, те из них, что ставят акцент на внутреннем, отличали специфику школы Учителя из Назарета.

Иногда сами Евангелия указывают, что Иисус прибегает к известным выражениям и поговоркам.

Он же сказал им: Конечно, вы скажете Мне присловие (то есть поговорку. – Л. Г.) «Врач, уврачуйся Сам!»⁴⁸⁰.

«Врач, уврачуйся!» или «Целитель, исцелись!» (я специально несколько меняю синодальный перевод: Врач! исцели Самого Себя, поскольку на иврите слова рофе «врач» и хитрафе «исцелись» однокоренные, что делает всю фразу гораздо более звучной и хлёсткой).

Ибо в этом случае справедливо изречение: один сеет, а другой жнёт⁴⁸¹.

Но кому уподоблю род сей? Он подобен детям, которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам, говорят: мы играли вам на свирели, и вы не плакали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали, И оправдана премудрость (то есть вероятно, мудрое изречение. – Л. Г.)...⁴⁸²

Ряд евангельских примеров обнаруживает заметное сходство с тем, что мы находим в раввинистических источниках.

А теперь посмотрим, как обычный, школьный фольклор превращается в серьёзное наставление и крылатое выражение приобретает индивидуальные черты евангельского учения и откровения.

В трактате Биккурим передаётся рассказ о споре рабби Иехошуа бен Ханании с афинскими мудрецами. Весь этот рассказ имеет ярко выраженный фольклорный характер. Афинские мудрецы разбивают перед Иехошуа кувшин и говорят: «Сшей!» На что Иехошуа рассыпает перед ними горсть песка и говорит: «Спрядите нитки!» Афинские мудрецы просят: «Построй воздушный замок!» Рабби Иехошуа говорит: «Принесите кирпичи!» Среди прочего афинские мудрецы спрашивают Иехошуа: «Соль, которая потеряла силу, чем осолят её?»

Ответ, который предлагает рабби Иехошуа, – «последом (плацентой) мулицы». Парадоксальность ответа в том, что мулица, полученная от скрещивания кобылы и осла, сама потомства дать не может. «А разве есть, – спрашивают мудрецы, – у мулицы послед?» «А разве соль, – отвечает рабби Иехошуа, – теряет силу?»

Этот рассказ заставляет нас вспомнить слова Иисуса, обращённые к Его ученикам:

«А ещё говорят: клещи клещами сделаны!»⁴⁸⁴; «Вы скажете Мне присловие: Врач, уврачуйся Сам!»⁴⁸⁵: «Соль, которая потеряла силу, чем осолят её?»⁴⁸⁶. Все три примера можно отнести к разряду остроумного фольклорного парадокса. Но в устах Иисуса народная прибаутка про соль превращается в утверждение высочайшей ответственности, которую Он возлагает на Своих учеников.

А вот пример арифметической загадки на смекалку. И я вполне допускаю, что она могла бытовать в школьной среде:

...пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трех: отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери; свекровь против невестки своей, и невестка против свекрови своей⁴⁸⁷.

Мы не воспринимаем этот текст как загадку. Но это именно так. Нам задаётся условие: пятеро проживают в одном доме. Они разделяются «трое против двух, и двое против трех». Два плюс три действительно равно пяти. Но затем перечисляются отец мать, сын, дочь, свекровь и невестка. А это уже – шесть. Так пять или шесть? Конечно, ответ очень прост: мать является также и свекровью для жены своего сына (невестки). Или, может быть, дочь ушла жить к мужу и стала невесткой для его матери (свекрови)? Но поскольку в условии сообщается, что все пятеро в «одном доме», то мы должны принять первый ответ, то есть мать – она же и свекровь.

И опять мы видим: Иисус берет фольклорный материал и использует его для иллюстрации Своей миссии и того «огненного» действия, которое она производит в мире, «на земле», «в доме»:

Огонь пришёл Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится! Думаете ли вы, что Я пришёл дать мир земле? нет, говорю вам, но разделение; ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трёх...⁴⁸⁸

Заглянем ещё раз в пятую главу трактата Пиркей Авот, где собраны анонимные афоризмы школьной дидактики. Все люди делятся на четыре типа. Первые говорят: «Моё – моё, твоё – твоё», это «средний тип»; вторые говорят: «Моё – твоё, твоё – твоё», это «праведник»; другие говорят: «Моё – моё, и твоё – моё», это «злодей»; наконец, четвёртые говорят: «Моё – твоё, твоё – моё», этот последний тип именуется «народ земли»⁴⁸⁹.

Выражение ам ха-арец «народ земли» употреблялось фарисеями для обозначения тех, кто не принадлежал к их партии, но со временем приняло нарицательное значение «неуч, невежда, глупец, необученный Торе, несведущий в Законе».

Народ земли: «Моё – твоё, твоё – моё». Но то, что было глупостью для учеников фарисеев, становится выражением бесконечной преданности друг другу, единства и любви: всё Моё Твоё, и Твоё Моё⁴⁹⁰, – говорит Иисус, обращаясь к Отцу. И не только – Иисус обращается к Отцу, но имеет в виду Своих учеников, потому что и «Твоё», и «Моё» – это те, которых Ты дал Мне⁴⁹¹.

Ещё один пример. Выражение «какой мерой мерите...» есть у Матфея⁴⁹², у Марка⁴⁹³ и у Луки⁴⁹⁴. Но те же самые слова мы находим также в трактате Сота: «Какой мерой меряет человек, такой и ему будет отмерено»⁴⁹⁵.

Это утверждение раскрывается комментарием: Самсон последовал влечению своих глаз, и поэтому выкололи ему глаза, Авессалом возгордился своими волосами, и поэтому повесили его за волосы и т. д. Иными словами, утверждается неотвратимость суда и воздаяния по принципу талионного права⁴⁹⁶ «око за око, зуб за зуб». Но в устах Иисуса та же фраза приобретает прямо противоположное значение. Он адресует её судье. И то, что служило базовым принципом суда, выражает теперь призыв к милосердному снисхождению и к отказу от суда и осуждения:

Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить⁴⁹⁷.

Следующий пример показывает, что «фоновое знание» не ограничивалось Священным Писанием, изречениями известных законоучителей, пословицами, фольклором. Ко времени Иисуса существовал целый ряд книг, так называемых псевдоэпиграфов, которые пользовались большой популярностью и нередко переводились на другие языки. Среди кумранских рукописей были обнаружены фрагменты оригинального ивритского (Завещание Неффалима) и арамейского (Завещание Левия) текста Завещания двенадцати патриархов. Этот памятник обычно датируется II веком до Р.X. Полный текст этого апокрифа сохранился по-гречески, но он дошёл также в переводе на сирийский, латинский, эфиопский армянский, славянский языки. Не вызывает сомнения, что он был известен ученикам и современникам Иисуса, чем объясняется целый ряд лексических совпадений между ним и новозаветной литературой.

Слова Иосифа из апокрифа располагаются в «естественной» плоскости: праведник испытывает скорбь, и Господь не оставляет его, но поддерживает и помогает ему. Реакция же на слова Евангелия – изумление. При внешнем сходстве выражений обнаруживается заметный контраст: в евангельской притче не Бог, а, напротив, человек питает, поит, одевает, посещает... своего Господа. Но разве способен человек опекать Бога: Господи, когда мы видели Тебя голодным и накормили? или жаждущим и напоили?⁴⁹⁸ – недоумевают и евангельские праведники, и грешники. Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне⁴⁹⁹.

Так из незатейливой, «ветхой» темы возникает неожиданное «новое» евангельское наставление. Да, парадоксальное по форме, но настолько важное, что от ответа на него зависит путь – в муку или в жизнь вечную⁵⁰⁰.

Где слово Иисуса – там прорыв к новому. Часто изумляющему своей решительностью. Даже когда Он использует «старые» слова и образы, то придаёт им иное, более пронзительное звучание. Всегда значительное. Всегда серьёзное. Но серьёзность не исключает игры слов и остроумия. Он лишает слова их привычной инерции. И нередко внезапным парадоксом пробивает брешь, за которой открывается глубина новой евангельской мудрости.

Его слова искрятся премудростью. Откуда у Него такая премудрость?⁵⁰¹; Он учит не как книжники и фарисеи⁵⁰²; никогда человек не говорил так, как Этот Человек⁵⁰³. Это слово живой реакции и смекалки. Слово, которое меняет язык и... людей!

Поэтому мы должны ясно понимать: все аналогии относительны. И когда мы называем Его Учителем, Наставником, Рабби, то речь не может идти о полном тождестве с учителями, наставниками и рабби. Более того, если мы называем Его Учителем, то для всех остальных лучше подыскать другое слово. Настолько Его учительство превосходит все, о чём говорят и чему учат другие. Фарисеи и книжники любят, чтобы люди звали их: учитель! учитель! А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос⁵⁰⁴.

– Вы подробно говорили о школе, о том, кто такой ученик. А что можно было бы сказать об учителе?

– Сохранился портрет идеального учителя I века. Про Иоханана бен Заккая, который был ровесником Иисуса (хотя, прожив долгую жизнь, пережил Его примерно на 40 лет), сказано:

Он никогда не вел праздных разговоров. И двух метров⁵⁰⁵ не проходил без Торы и тфилин. Никто не приходил в бейт мидраш раньше его. Он ни разу даже на секунду не вздремнул в бейт мидраш. Из бейт мидраш он уходил самый последний. Он не занимался в грязном помещении. Никто не видел его праздным, но всегда погружённым в занятия⁵⁰⁶. Никто никогда не открывал дверь его ученикам, но только он сам. Никогда не говорил того, чего он не слышал из уст своего учителя. Он не говорил: пришло время подняться [чтобы покинуть] бейт мидраш. Кроме канунов субботы и Судного дня⁵⁰⁷.

Конечно, при желании и здесь можно усмотреть некоторые параллели. Иоханан не вёл праздных разговоров. Иисус: да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого⁵⁰⁸. Иоханан сам открывает дверь своим ученикам. Иисус Сам умывает ноги Своим. Обоих отличает предельная ответственность и неутомимость. Но в целом, конечно, в глаза бросается существенное различие.

Академический профессор, педант, «чистюля», не произносящий ничего, не сославшись на авторитет своего великого учителя (рабби Гиллеля, иногда также Шаммая). С другой стороны – странствующий проповедник, собирающий вокруг Себя «многие толпы», не раз пересекавший всю страну, не имеющий где «приклонить главу», которого мы застаём то в доме у фарисеев, то за столом с мытарями и грешниками, то на горе, куда Он уединяется для молитвы. Иисус не ссылается на авторитет заслуженных учителей. Свои слова Он подтверждает делами – чудесами исцелений. Он апеллирует непосредственно к Отцу. Еврейский рабби учит тому, что он слышал от своего учителя. «Мы затвердили с уст такого-то» – обычное начало галахического обсуждения. Я говорю то, что видел у Отца Моего⁵⁰⁹ – так Иисус удостоверяет авторитет Своих слов.

Подозреваю, что и сам Иоханан бен Заккай не тождественен своему идеальному портрету, нарисованному в приведённом выше отрывке. В другом месте мы видим его перемещающимся верхом на осле. Сидя на камне под оливковым деревом, он беседует с учеником о тайнах Небесной колесницы⁵¹⁰. Отмечается, что он всегда был обходителен и первым приветствовал человека, не исключая иноплеменников на рынке⁵¹¹.

Но при всём этом Иисус ближе не к нему, а к другому Иоханану – к Иоханану ха-Матбиль, то есть к Иоанну Крестителю. Деятельность Иисуса не исчерпывается тем, что нам известно о книжнике и мудреце. Даже если речь идёт о самых выдающихся из них. Он не только Учитель – Он Пророк. Его образ воскрешает память о древних пророках, чья активность угасла за четыре века до Него. «Он пророк и больше, чем пророк!» – так говорит Иисус про Иоанна Крестителя. Он пророк и гораздо больше, чем пророк! – таким раскрывается образ Иисуса в Евангелиях. Он Тот, в Ком сокрыта Тайна Отца.

Вот ещё два примера, где, с одной стороны, перед нами предстаёт учёный книжник из плоти и крови, «светоч Израиля»⁵¹², как его называли современники, а с другой – Тот, Кто сказал: Я свет миру⁵¹³.

Так сказали о нём (о раббане Иоханане бен Заккае. – Л. Г.), он говорил: если бы все небеса стали пергаментом, все деревья тростью для письма, а все моря чернилами, то невозможно было бы записать всю ту премудрость, которой я научился у своих учителей. Я усвоил себе от их мудрости не больше, чем муха способна зачерпнуть, погружаясь в великое море⁵¹⁴.

Нечто подобное говорит и Иоанн в конце своего Евангелия.

Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг⁵¹⁵.

Но сейчас я хотел бы остановиться на другом. Конечно, эта мушиная капля должна подчеркнуть необъятность премудрости, накопленной поколениями книжников. Но когда один, обращаясь к своим последователям, сообщает о «зачерпнутой капле», а Другой предлагает «реки живой воды», сравнение возникает само собой.

Кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек, но вода, которую Я дам ему, сделается в нём источником воды, текущей в жизнь вечную⁵¹⁶.

Кто жаждет, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой⁵¹⁷.

Рассмотрим это подробнее. Иисус, отсылая к Писанию, объединяет целый ряд мест, где говорится о водном потоке, под которым понимается либо учение, слово, либо Дух Божий: И будет в тот день, живые воды потекут из Иерусалима⁵¹⁸; И в радости будете почерпать воду из источников спасения⁵¹⁹; Ибо Я изолью воды на жаждущее, излию Дух Мой на племя твоё⁵²⁰; Жаждущие! идите все к водам!.. Послушайте Меня внимательно и вкушайте благо⁵²¹.

На последний стих, к которому, перефразируя его, отсылает Иисус, раввинистический мидраш даёт следующий комментарий:

Слова Торы подобны воде, как сказано: «Жаждущие! идите все к водам!»⁵²². Как вода – от края мира и до края, так и Тора от края мира и до края. Как вода [даёт] жизнь миру, так и Тора [даёт] жизнь миру. Как вода [дана] даром миру, так и Тора [дана] даром миру. Как вода оживляет человека, так и Тора оживляет человека...⁵²³

Я уже говорил об этом, но повторю ещё раз: все учителя учат Торе, но Иисус заявляет, что Писание учит о Нём. «Тот, кто трудится над Торой, всякий желающий овладеть ею, пусть придёт и берёт её, как сказано: Жаждущие! идите к водам»⁵²⁴. Но словами Кто жаждет, иди ко Мне и пей Иисус утверждает, что Исаия пророчествовал о Нём. Он – источник спасения!

Сравним также прощальные беседы раббана Иоханана бен Заккая и Ииcуca.

Когда заболел раббан Иоханан бен Заккай, его ученики пришли проведать его. При виде их он заплакал. Говорят ему: Учитель! Светоч Израиля! Столп правый! Молот могучий! Почему ты плачешь? Ответил раббан Иоханан: «Два пути лежат передо мной – один в райский сад, а другой в геенну. И я не знаю, каким из них поведут меня. Как же мне не плакать?»⁵²⁵.

Вскоре вы не увидите Меня, и опять вскоре увидите Меня, ибо Я иду к Отцу, вы теперь имеете печаль, но Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет от вас, Сам Отец любит вас, потому что вы возлюбили Меня и уверовали, что Я исшёл от Бога, Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во мне мир. В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир!⁵²⁶

С одной стороны – по-человечески понятная нерешительность, с другой – победа. С одной стороны – плач, с другой – призыв радоваться. С одной стороны – «два пути лежат передо мной», с другой – Я иду к Отцу. «Учитель! Светоч Израиля! Столп правый! Молот могучий! Почему ты плачешь?» – так пытаются поддержать ученики раббана Иоханана своего умирающего учителя. Вы теперь имеете печаль, но Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет от вас, мужайтесь: Я победил мир! – так Иисус ободряет Своих опечалившихся учеников.

Две картины. Два учителя. Две кончины. Последователи Иоханана бен Заккая говорили, что с его смертью погас блеск мудрости⁵²⁷. А про Иисуса устами Павла сказано: смерть уже не имеет над Ним власти⁵²⁸.

Вы попросили меня охарактеризовать учителя. Но чем больше мы говорим об этом, тем отчётливее видно, что ни образ, ни слова, ни дела Иисуса не укладываются в рамки привычного учительства. Конечно, многие называли его рабби. Следуя устоявшейся традиции, Его называли учителем, наставником. Некоторые видели в Нём пророка. Но самое решительное определение Иисуса было дано самарянами (!): мы сами слышали и узнали, что Он истинно Спаситель мира, Христос⁵²⁹.

Уникальность Учителя (русский язык позволяет нам употребить большую букву) делает уникальным круг Его последователей. Поэтому, говоря о школе Иисуса, мы не можем не замечать и тем более игнорировать определённые особенности её устроения и практикуемых методов. Личность Учителя – обладающего властью, Который пришёл, чтобы призвать грешников к покаянию. Который пришёл не для того, чтобы Ему служили, но чтобы служить, дать жизнь и спасти мир, – определяет с необходимостью также деятельность Его учеников. Они не только слушатели, они ближайшие помощники в Его миссии. Снабдив их определёнными инструкциями⁵³⁰ и дав им власть над нечистыми духами⁵³¹, Он посылает их парами⁵³² с проповедью в окрестные сёла. По возвращении ученики делают отчёт⁵³³. И получают короткую передышку: пойдите вы одни в пустынное место и отдохните немного⁵³⁴.

Проповедническое и, шире, практическое служение апостолов не ограничивается этим эпизодом. Оно занимает заметное место в Евангелиях и, вне всякого сомнения, выделяет школу Иисуса из числа прочих. Но мы, отметив эту важную особенность, не будем подробно останавливаться на ней. Наша цель – Текст и те уникальные приёмы интерпретации, которые предложил Иисус ученикам «наедине в доме».

Но прежде, чем закончить, я хочу предложить ещё один пример. Этот пример мне особенно до́рог. Он фокусируется всего на одном слове. Но это слово отмечает тональность наставлений Иисуса и позволяет расслышать интонацию Его поучений.

В раввинистической литературе обычным обозначением толпы является слово раббим (множественное число от рав), которое переводится как «многие, многочисленные», но имеет также значение «большие, великие»⁵³⁵. Но когда Иисус говорит об окружающей Его толпе. Он употребляет прямо противоположное по смыслу слово, антоним «малые (сии)», за которым может стоять еврейское ктаним (эле). Такое словоупотребление не встречается ни в библейской, ни в постбиблейской еврейской литературе и составляет исключительную особенность языка Иисуса. Эта особенность становится ещё заметнее, когда мы сравниваем схожие выражения из Евангелия и из раввинистических источников.

При общности темы мы не можем не расслышать: в одном случае имеет место отвлечённое утверждение о многих, обращённое ко многим; а в другом – личная забота о каждом «из малых сих, верующих в Меня».

Меняется одно слово, но всё выражение приобретает совершенно иное, евангельское звучание. «Малые сии», подобно ребёнку, требуют особой опеки и заботы: Смотрите не презирайте ни одного из малых сих⁵³⁶. Ради одного из «многих» не оставишь девяносто девять. Но лишь один из «малых сих», «ангел которого на небесах всегда видит лицо Отца небесного»⁵³⁷, может быть уподоблен заблудшей овце, ради которой пастух оставляет всё стадо, и, когда найдёт её, радуется о ней более, нежели о девяносто девяти незаблудившихся⁵³⁸.

Иисус говорит притчу о заблудшей, то есть об отбившейся от стада, овце. В одном раввинистическом источнике, напротив, рассказывается о приставшем к стаду диком козлёнке:

Козлёнок рос в пустыне и пришёл сам по себе и пристал к стаду. Стал пастух кормить и поить его и полюбил его больше своего стада. Говорят ему: неужели ты любишь этого козлёнка больше, чем всё стадо? Говорит им: сколько я трудился над своим стадом, выводил его утром и заводил вечером, пока они не выросли, а этот, который рос в пустынях и лесах и пришёл сам по себе в моё стадо, – разве не так мне любить его?⁵³⁹

О чём эта притча? Вероятно, о пришельце-прозелите. И всё же никак невозможно обойти сравнение. Слишком очевиден контраст: притча о заблудшей овце – образ любви жертвенной, ищущей и спасающей. В раввинистической притче о козлёнке, который без всякого труда сам прибился к стаду, любовь – выражение признательности за необременительность.

В наше время всё стремительно меняется. Но ещё недавно именно книга олицетворяла преемственность поколений и позволяла заглянуть в другие эпохи. Даже в самых тесных и малометражных московских коммуналках прошлого века всегда было место для книжного шкафа. Если бы меня попросили изобразить время, я бы нарисовал книжный шкаф.

Время течёт, как пишет рука. Если вы пишете справа налево – вектор времени смотрит влево. Время не принадлежит пространству. Но в нашем сознании будущее впереди, а прошлое за спиной. «Что ждёт меня впереди?» – говорим мы, имея в виду будущее. Но тот, кто говорил по-арамейски⁵⁴⁰, стоял лицом к прошлому. «Передние дни» – прошлое. Будущее – за спиной, сзади. И к нему – самому «заднему дню»⁵⁴¹ – движется наша история!

Устремляя взгляд вперёд, в прошлое, или оборачиваясь, чтобы заглянуть в него, я согреваюсь мыслью о том, что на полках моих детей останутся мои книги. И в момент, когда моё прошлое встанет передо мной, тылы моего будущего будут прикрыты исписанными мною страницами.

В разное время у меня выходили учебники, исследования, гимны, переводы, стихи. Но всегда я писал одну книгу. Что общего между грамматикой арамейского языка и поэзией, между семитскими реконструкциями Евангелий и переводами с сирийского? Что общего у гимна со статьёй? Несмотря на это, мне всегда казалось, что я создаю одну книгу. Книгу о слове. О слове, которое нам дано как Тайна. Грамматика – один подход. Стихи – другой. Исследование текста – третий. Каждый раз с новой точки, но всегда к одному.

Слово кочует по разным жанрам и реализуется при различных обстоятельствах. Та же тема может стать содержанием стиха, статьи, проповеди, лекции, беседы. И каждый из жанров в рамках одной темы позволяет коснуться её с особой стороны, недоступной для прочих. Сосуществование несхожих форм языка, нетождественных логик, стилистических и риторических особенностей позволяет приблизиться к теме под разными углами.

То, что я, в силу обстоятельств, имел возможность говорить об интересующих меня вещих письменно, устно, у доски, с амвона, в статьях, в рифмах, – я воспринимаю как большую удачу. Чем больше точек зрения, тем объёмней предмет. И даже такая неосязаемая вещь, как слово, становится весомей, когда мы касаемся его с разных сторон.

– Почему Евангелий – канонических, то есть тех, которые Церковь приняла как источник истины, – четыре? Между ними есть различия, противоречия; не было ли в истории Церкви попыток создать и утвердить единый текст, который вмещал бы максимум сведений и исключал бы противоречия?

– Да, такая тенденция была. В середине II века ученик Иустина Философа Татиан пытался создать на основе четырёх Евангелий единый текст – так называемый Диатессарон. Сохранившиеся фрагменты показывают, что он делал это очень искусно и с большой тщательностью: некоторые стихи Диатессарона буквально как мелкомодульная мозаика собраны из слов и коротких фраз, взятых из разных Евангелий. Текст, составленный Татианом, получил широкое распространение. На востоке, у сирийцев, им пользовались в течение нескольких веков. Например, Ефрем Сирин составлял свои евангельские комментарии по Диатессарону. Однако в дальнейшем Церковь отказалась от него: в V веке Феодорит Кирский запрещает употребление Диатессарона и возвращает в Антиохийской Церкви употребление четырёх Евангелий. Но о популярности Диатессарона говорит хотя бы тот факт, что в Кире, родном городе Феодорита, при изъятии было обнаружено около двухсот рукописей.

Наличие четырёх Евангелий создаёт немало проблем. Наши канонические Евангелия действительно заметно различаются между собой, и разночтения нередко становятся причиной недоумений. Есть и другой вопрос: почему четыре? Говоря о числе четыре, приводят сравнение с четырьмя сторонами света, так как евангельская проповедь обращена ко всему миру. Аллегорический прообраз четырёх Евангелий видят в четырёх рукавах, на которые разделяется река, выходящая из рая и орошающая землю⁵⁴². Ещё в древности евангелистов соотносили с четырьмя животными из видения Иезекииля⁵⁴³, которые стали их устойчивыми символами.

Но, быть может, чтобы ответить на вопрос, почему в Церкви сохраняются и употребляются сразу несколько Евангелий, нужно спросить: а кто такие евангелисты? Сами себя они так не называли. Даже слово «Евангелие» применительно к письменным повествованиям об Иисусе Христе стало употребляться лишь с середины II века. Ранние христианские авторы именовали эти тексты иначе. Например, Папий Иерапольский использовал выражение «Изречения Господни», Иустин Философ – «Воспоминания апостолов» (но он же, кстати, первым применяет к этим текстам слово «Евангелие»). Кто же такие евангелисты, проповедники спасительного учения и деяний Христовых?

Из новозаветных книг мы видим, что сами они постоянно называют себя «свидетелями»⁵⁴⁴. Они ходили вместе с Иисусом, они видели всё, что Он делал, слышали то, что Он говорил. Для этого требуется особая чуткость и преданность. Что побудило их стать «глазами и ушами», непрестанными очевидцами и свидетелями другой Жизни? Есть несколько кратких повествований, где виден этот начальный импульс, превращающий рыбаков в апостолов. Например, Нафанаил потрясён ответом Иисуса и тем что Тот обращается к нему по имени⁵⁴⁵.

А вот другой пример, где начальная нечувствительность оборачивается крайней решительностью⁵⁴⁶. На Галилейское море к Иисусу приходит большая толпа. Теснимый ею, Он просит Петра отплыть от берега и, «сев, учит народ из лодки». Пётр рядом. Он ближе всех к Иисусу. Он слышит каждое Его слово. Но нет никакой реакции. Ничего не происходит. Когда же после проповеди Иисус предлагает Петру закинуть сети, в которые тотчас попадает «великое множество рыбы», – сети рвутся, лодки под тяжестью начинают тонуть, – то Пётр припадает к коленям Иисуса, «ибо ужас объял его». Слово учения – молчание. Чудесное вмешательство – и тотчас бурная реакция. Это чудо с уловом так подействовало на капернаумского рыбака и тех, кто был с ним, что отныне они неотступно следуют за Иисусом, чтобы ловить и хранить каждое Его слово.

Ученики Иисуса сохраняли свои воспоминания. И они записали свои свидетельства. Сам Господь при Вознесении говорит, что апостолы будут Его свидетелями⁵⁴⁷. Но – и здесь нам следует вспомнить, что предписано в Законе Господнем, а евангелисты были к нему особенно внимательны⁵⁴⁸ – свидетельство одного не принимается: Недостаточно одного свидетеля, при словах двух свидетелей или при словах трёх свидетелей состоится всякое дело⁵⁴⁹. Только после того, как будут выслушаны два или три свидетеля, может быть принято какое-то решение. Новый Завет свидетельствует о приходе Мессии, и чтобы это свидетельство было принято, нам, соответственно библейскому установлению, нужно как минимум два-три свидетеля, а у нас их четыре – чтобы уже не оставалось никакого сомнения. Могут возразить, что три из этих четырёх – синоптики, то есть авторы трех первых Евангелий пользуются текстами друг друга. Но тогда у нас есть по крайней мере два свидетеля: синоптики и Иоанн.

– А как относиться к другим свидетелям, к неканоническим евангелиям?

– Здесь-то и проходит граница – за неканоническими евангелиями Церковь не признаёт авторитета свидетельства. Голоса живых свидетелей мы слышим только в четырёх канонических Евангелиях. Из них Матфей и Иоанн – это два апостола, ученики Иисуса, которые были избраны Им для продолжения Его миссии⁵⁵⁰; Марк – ученик и постоянный спутник апостола Петра, он записывает проповедь своего учителя, и за его Евангелием стоит авторитет первоверховного апостола. Евангелиста Луку в церковной традиции очень тесно связывают с апостолом Павлом и с Пресвятой Богородицей. Кроме того. Лука пользуется многочисленными самыми ранними письменными и устными источниками, о чём он сам сообщает нам в начале своего Евангелия.

К тому же их свидетельство укреплялось и направлялось силой Духа: вы примете силу, когда сойдёт на вас Дух Святой, и будете Мне свидетелями⁵⁵¹. Поэтому Пётр мог сказать: Свидетели Ему мы и Дух Святой⁵⁵². Голос очевидца и сила Духа – это то, что отличает четыре канонических Евангелия от многочисленных не входящих в канон.

– Тексты Евангелий были записаны спустя какое-то время, разве при этом возможна точная передача слов Учителя?

– Как вы считаете, что более надёжно – письменный текст или память? Иисус проповедовал, когда не было не то что диктофонов, не было и печатного станка. Книга, а точнее свиток, была вещью редкой и дорого́й. Поэтому память была основным хранилищем информации. Даже в школах того времени не пользовались необходимыми в наши дни тетрадями, ручками, карандашами – ученик должен был всё запоминать с голоса учителя. Каждый учитель хотел бы иметь ученика с цепкой памятью, который точно запомнит и надолго сохранит его слова. В этом случае у учителя появлялся шанс, что его учение не будет забыто и не будет искажено, что ученик верно передаст его следующему поколению. Помните слово, которое Я сказал⁵⁵³; вложите вы себе в уши слова сии⁵⁵⁴, – побуждает Иисус Своих учеников. И, напротив, укоряет их забывчивость: имея уши, не слышите? и не помните?⁵⁵⁵

Но, с другой стороны, это обстоятельство накладывало определённые обязанности и на учителя. Он должен был говорить кратко, ёмко, ритмично, использовать формы подачи материала, облегчающие запоминание, прибегать к известным мнемоническим приёмам и т. п. И всё это мы находим в речах Иисуса.

Нам, конечно, хотелось бы, чтобы что-то было записано. Непосредственно с Его голоса. Нам сегодня представляется, что это было бы большим плюсом. Но в те времена гораздо больше ценились ученики, способные удержать всё в своей голове. Ошибка скорее вкрадётся в письменный текст (на полях древнееврейских текстов Ветхого Завета есть многочисленные правки, письменного варианта с опорой на устную традицию), чем в память. Кроме того, запись может потеряться, порваться, её можно украсть, а память – нет. Важно, чтобы учение сохранялось группой учеников. Вероятно, двенадцать – это число которое обеспечивало определённые гарантии. Так или иначе, в евангельское время память была крепче и пользовалась гораздо бо́льшим доверием: она была, как мы сказали бы сегодня, самым распространённым и самым надёжным хранителем информации.

– Вероятно, во дни Спасителя устное слово пользовалось большим вниманием и имело больший вес и доверие?

– Да, они были воспитаны суровостью Ветхого Завета. Закон повелевал применять к лжесвидетелям наказание, какое надлежало бы применить в отношении к оклеветанному ими; и прочие услышат, и убоятся, и не станут впредь делать такое зло⁵⁵⁶. В еврейском языке слово давар обозначает «слово, дело» и «вещь». И это свидетельство из древности: слово и дело не должны расходиться. В нашей жизни такое тождество слова и дела представить себе сложно. У любого из нас колоссальный опыт столкновения с лицемерием и ложью. Это обратная сторона информационного прогресса, развития коммуникативных средств. На нас обрушиваются потоки слов, и слова эти используются с самыми разными и не всегда честными целями: агитация, пропаганда, манипуляция сознанием, Конечно, в таких условиях слово просто обесценивается. Превращается в пустой звук. По-еврейски это хевель «дуновение, пустой звук», но также «тщета, суета». Хевель – поразительное слово. Наверное, единственное, которое употреблено целых пять раз в пределах одного библейского стиха: Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета⁵⁵⁷. Это можно было бы перевести как: «Пустой звук на пустом звуке – всё пустой звук». И чуть ниже: «Все слова утомились, но не наполнится ухо слушанием»⁵⁵⁸.

– Земная проповедь Спасителя продолжалась, как известно, три года. Но, если мы проведём мысленный хронометраж событий, отражённых евангельскими страницами, получится не три года, а гораздо меньше. В Евангелии от Луки мы читаем, что Иисус учил в синагогах, и от всех был прославляем⁵⁵⁹. Чему учил, что говорил? Да, нам известен общий смысл, великий смысл того, что исходило от Спасителя, но разве что-то из произнесённого Им может оказаться для нас лишним? Почему Евангелия так кратки? Из-за «объективных трудностей»?

– Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать о том подробно, то, думаю, и всему миру не вместить бы написанных книг⁵⁶⁰ – так завершает своё благовестие евангелист Иоанн. Конечно, по-человечески нам бы хотелось, чтобы написано было больше. Мы понимаем, что апостолы видели и слышали гораздо больше, чем зафиксировано в Евангелиях. Объём устной традиции неизбежно превосходит объём письменных текстов. Но, с другой стороны, если обратиться к тому, что нам известно о современных Иисусу еврейских учителях, мудрецах, тех же фарисеях, – мы увидим, что ни об одном из них не рассказывается так много. До нас дошли лишь отдельные их высказывания и суждения – крохи по сравнению с теми сведениями о Иисусе, которые донесли до нас четыре канонических Евангелия. По меркам того времени это колоссальный объём. Поэтому удивляться нужно не тому, как мало, а напротив – как удивительно много нам известно о жизни Спасителя. О ком из современных Ему соотечественников мы знаем больше? Благодаря Иосифу Флавию нам неплохо известна жизнь Ирода. Но это Ирод Великий, царь Иудеи. Дошла до нас автобиография самого Иосифа Флавия. По Деяниям и Посланиям можно реконструировать жизнь апостола Павла. Это те, о ком мы знаем достаточно подробно. Но об Иисусе мы знаем не меньше. Полагаю, всё самое важное, что хотел Иисус открыть и сказать, Его ученики донесли до нас. Вспомним: достаточно двух свидетелей, а у нас их целых четыре. И дай Бог, чтобы всё то, что мы читаем в четырёх Евангелиях, мы смогли бы вместить, освоить, понять и воплотить в своей жизни. Сделать, как мы только что говорили, слово делом.

– В чём основные различия между четырьмя Евангелиями?

– Каждое из Евангелий – даже если им предшествует устная традиция, сохраняемая группой учеников, – записано конкретным человеком, который принадлежит к той или иной социальной и культурной среде, и обращено к определённому кругу людей – к определённой общине, и отвечает нуждам этой общины. А с проблемой авторства и адресата тесно связана проблема языка. Очень важно, на каком языке был составлен текст. Поэтому, говоря о евангельских текстах, мы должны задать себе эти вопросы: кто автор, к какой культуре он принадлежит, каким языком пользуется, к каким людям и с какой целью он обращается, какие задачи призван решить его текст, при каких условиях был составлен и т. п.

Отчасти ответы на эти вопросы видны сразу, в начале Евангелий. Открыть книгу, приступить к разговору – всегда очень значимый смысловой момент. Поэтому нередко именно в начале текста фокусируются различные авторские установки, и оно сразу вводит нас в определённый жанр, традицию и ситуацию.

Евангелие от Матфея (равно как и прочие канонические Евангелия) дошло до нас по-гречески, но очень вероятно, что изначально оно было написано на еврейском языке. На этом настаивают многие ранние авторы. Евсевий Кесарийский, цитируя не дошедший до нас труд Папия Иерапольского, пишет: «Матфей составил изречения Господни по-еврейски». Ириней Лионский пишет, что Матфей обнародовал Евангелие «для евреев, на их собственном языке», об этом же говорят и Ориген, и блаженный Иероним. На еврейский оригинал (так называемый протограф) указывают не только внешние свидетельства ранних церковных авторов, но и внутренние – сам греческий текст Евангелия от Матфея, который содержит большое число гебраизмов и порой выглядит как греческий подстрочник еврейского текста. Если это так, то мы можем сказать, что Матфей составил своё Евангелие для христианской общины Иудеи (где в то время продолжали говорить не только по-арамейски, но и по-еврейски) с центром в Иерусалиме, то есть для общины, которая «постоянно пребывала в учении апостолов»⁵⁶¹.

Именно эти люди, воспитанные в ветхозаветной традиции, являлись также носителями нового евангельского предания в предельно полном объёме. Они не только знают Писание, но прекрасно ориентируются в местных обычаях, в юридических и обрядовых постановлениях, в геополитической ситуации. Это в ряде случаев позволяет Матфею ограничиваться краткими замечаниями: Перейдя оттуда, пришёл Иисус к морю Галилейскому⁵⁶². Тогда как Марк (и мы чуть ниже узна́ем почему) предлагает подробное описание: Выйдя из пределов Тирских и Сидонских, Иисус опять пошёл к морю Галилейскому через пределы Десятиградия⁵⁶³. Матфею достаточно сказать, что ученики в нарушение обычая не умывали рук⁵⁶⁴. В параллельном месте у Марка появляется дополнительный абзац, подробно объясняющий специфику внедряемых фарисеями и принятых в Иудее законов о чистоте⁵⁶⁵.

Начало Евангелия от Матфея сразу отсылает нас к Ветхому Завету. Слово «родословие», с которого оно начинается (по-гречески генесис), – это греческое название самой первой книги Библии, Книги Бытия. И эта отсылка неслучайна: в Книге Бытия приводится одиннадцать родословий, а здесь – последнее, заключительное, двенадцатое родословие, которое соединяет все древние поколения со Христом. Но начало Евангелия от Матфея – не просто перечень имён, это краткий конспект Ветхого Завета. За каждым именем стоит история. Читая Вооз родил Овида от Руфи⁵⁶⁶, мы вспоминаем Книгу Руфи; читая Иессей родил Давида царя, Соломон родил Ровоама⁵⁶⁷, мысленно возвращаемся к Книгам Царств. Таким образом Матфей ведёт нас через весь Ветхий Завет. Он даёт масштабную картину человеческого древа, которое своими ветвями дотягивается до Христа. Приносит особый Плод. Древо человеческое, но Плод – богочеловеческий. И отныне всё древо узнаётся и познаётся по этому Плоду.

Родословие у Матфея делится на три периода. До Давида – это эпоха избранных Богом пророков и судей. Затем, от Давида до вавилонского пленения, – эпоха царей. И, наконец, от возвращения из плена до Христа – эпоха, когда Израиль управлялся первосвященниками. Каждый из трех периодов насчитывает по четырнадцать родов⁵⁶⁸. Три на четырнадцать – это шесть по семь, и вот, наступает седьмая седмина, во время которой, по пророчеству Даниила⁵⁶⁹, должен явиться Христос. Миновала эпоха харизматичных судей-пророков, миновала эпоха царей, эпоха первосвященников обрывается правлением Ирода, и вот наконец приходит Тот, к Кому вели все эти родословия, Христос – истинный Пророк, истинный Царь, истинный Первосвященник, и Его царство нерушимо и пребывает во веки.

Вся эта историософия Матфея близка и понятна его адресатам, глубоко укоренённым в Ветхом Завете. Для них были очень важны мессианские пророчества. В 1956 году был впервые опубликован чрезвычайно интересный кумранский документ, получивший название Тестимония⁵⁷⁰. Он датируется I веком до Р.X., и это всего один лист, на котором размещаются четыре мессианско-эсхатологических пророчества – первое⁵⁷¹ говорит о Мессии как о пророке, второе⁵⁷² – как о царе, третье⁵⁷³ – как о первосвященнике⁵⁷⁴. И это то, что соответствует представлению Матфея и первых христиан-евреев (Мессия – пророк, царь, первосвященник), которые рассматривают ветхозаветные пророчества в свете новой, новозаветной истории, в свете тех событий, очевидцами которых они были совсем недавно. То есть соотнося с Иисусом.

Евангелие от Матфея наиболее заметным образом продолжает традицию ветхозаветной письменности, и именно в нём мы обнаруживаем наибольшее количество цитат из Ветхого Завета. Цитаты эти звучат не только в речах Иисуса, но и в тех местах, где текст принадлежит составителю, Матфею. Каждое описываемое событие он воспринимает как исполнение ветхозаветного мессианского пророчества: например, сообщив о бегстве святого семейства в Египет, он заключает: да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: из Египта воззвал я Сына Моего⁵⁷⁵. Отсылкой к Писанию оканчиваются повествования о Рождестве⁵⁷⁶ и об избиении младенцев⁵⁷⁷, сообщения о поселении в Назарете⁵⁷⁸ и о переселении из Назарета в Капернаум⁵⁷⁹ и др.

Создаётся впечатление, что Матфей говорит не обо всём подряд, а лишь о том, что «высвечено» мессианским пророчеством. Он всё время хочет сказать: вот, смотрите, то, что мы издревле принимаем как указание на грядущий приход Мессии, исполнилось в наши дни в лице Иисуса из Назарета.

Евангелие от Матфея укоренено в еврейском быте, здесь мы находим много бытовых подробностей, непонятных другим народам. Например, это место, когда женщина, страдавшая кровотечением, прикоснулась к одежде Спасителя⁵⁸⁰, – только у Матфея отмечается, что она прикоснулась к особым кистям на краях одежды – цицит⁵⁸¹. У других евангелистов женщина касается просто края одежды. Когда Иисус говорит: Молитесь, чтобы не случилось бегство ваше зимою или в субботу⁵⁸², упоминание субботы мы тоже находим только у Матфея. Именно у Матфея мы встречаем традиционные выражения «Бог Израилев»⁵⁸³ и «Царство Небесное» (евреи, избегая лишний раз произносить слово «Бог», заменяли его на «Небо»), которое в других Евангелиях обозначается обычно как «Царство Божие».

Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия, как написано у пророков, – это уже Марк.

Здесь очень важно понимать, в каком значении употребляется слово «Евангелие». Ведь, как мы уже говорили, изначально эти тексты именовались иначе. Слово «Евангелие» первоначально означало не письменный текст, а именно благовестие, благую весть, то есть устную проповедь о Христе и о той новой духовной реальности, которая пришла вместе с Ним в этот мир. Марк, ученик, спутник и переводчик апостола Петра, записал проповедь своего учителя. На то, что за Евангелием от Марка стоит устная проповедь Петра, единогласно указывают ранние церковные авторы: Папий Иерапольский, Ириней Лионский, Климент Александрийский. Вот свидетельство последнего: «Когда Пётр публично в Риме проповедовал Слово и Духом возвещал Евангелие, присутствующие, которых было немало, просили Марка, как издавна следовавшего за ним и помнившего сказанное им, записать рассказанное».

И действительно, язык Евангелия от Марка несёт черты устной речи. Папий Иерапольский специально подчёркивает, что Марк, «будучи переводчиком Петра, как запомнил, в точности записал, и заботился только об одном, чтобы ничего не пропустить и не передать неверно». Есть основания утверждать, что Пётр проповедовал по-арамейски. Поэтому в греческом переводе Марка встречаются арамейские слова (авва «отец», еффафа «отверзись», Воанергес «сыны Громовы» – прозвище, которое Иисус дал сыновьям Зеведея, Иоанну и Иакову), и короткие фразы (талифа куми «девица, встань»), и многочисленные кальки с арамейского.

Проповедь была обращена к язычникам, не знавшим ни Ветхого Завета, ни географии Палестины ни еврейских обычаев. Поэтому апостол, проповедуя язычникам, был вынужден, как сообщает тот же Папий, «к нуждам слушателей приспосабливать поучения». Всё это мы обнаруживаем в Евангелии от Марка. Например, если для Матфея достаточно сказать, что Иисус пришёл в храм⁵⁸⁴, то Марк, обращаясь к язычникам, всегда уточняет, что храм находится в Иерусалиме⁵⁸⁵. Для Матфея достаточно назвать женщину еврейским словом «хананеянка»⁵⁸⁶, Марк объясняет, что женщина та была язычница, сирофиникиянка родом⁵⁸⁷. Матфей может пользоваться специфической еврейской терминологией: «в первый день опресноков»⁵⁸⁸, но Марк вынужден пояснить: «В первый день опресноков, когда заколали пасху»⁵⁸⁹.

Мы уже говорили, что Матфей ближе к книжной традиции. Когда он перечисляет «злые помыслы», которые исходят из сердца человека: убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления⁵⁹⁰, то остаётся в рамках декалога, десяти заповедей. У Марка, который обращается к язычникам, этот список значительно расширен за счёт «дурных мыслей» нравственного характера: «жадность, злоба, хитрость, распущенность, дурной глаз (то есть зависть. – Л. Г.)... гордость, безумие»⁵⁹¹.

В повествовании Матфея⁵⁹² Иисус отсылает к локальной примете: вечером вы говорите, будет вёдро, потому что небо красно, и к Книге Ионы: кроме знамения Ионы пророка. И то и другое отсутствует в параллельном месте у Марка⁵⁹³, адресатам которого подобная специфика была бы мало понятной.

Подобных примеров очень много, я их подробно рассматриваю в своей книге «Археология текста: сравнительный анализ Евангелий от Матфея и Марка в свете семитской реконструкции».

Лука: Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях. как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова...⁵⁹⁴

Если Евангелие от Матфея продолжает традицию ветхозаветной книжности, Евангелие от Марка – запись устной проповеди апостола Петра, то евангелист Лука с первых же слов заявляет о себе как об исследователе, который работает с различными источниками. Он больше всего напоминает современного кабинетного учёного. Лука сразу, уже в первом стихе своего Евангелия сообщает, что пользовался многочисленными письменными документами: Как уже многие начали составлять повествования...; а во втором – что он опирался на самые достоверные устные источники, потому что его информаторами были сами апостолы – «очевидцы и служители Слова». Это позволяет ему говорить об описываемых событиях как о совершенно известных.

Кроме того, очень вероятно, что Лука использовал также воспоминания Божией Матери. Иногда он оканчивает свои повествованиями словами: «Мария сохраняла все слова сии в сердце своём»⁵⁹⁵, что в переводе на современный язык означает, что всё это запомнила Мария. И действительно, в Евангелии от Луки есть то, что могла рассказать только Она: Благовещение⁵⁹⁶, встреча с Симеоном Богоприимцем⁵⁹⁷; приключение с двенадцатилетним Иисусом в Иерусалиме⁵⁹⁸; наконец, история родственного Ей семейства Захарии и Елисаветы⁵⁹⁹.

Лука – единственный из евангелистов, кто пытается привязать евангельские события к датам светской истории: В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле⁶⁰⁰. Всё это вместе он, «по тщательном исследовании», старается выстроить в хронологическую цепь событий, «описать по порядку»⁶⁰¹. И указывает цель: чтобы ты узнал твёрдое основание того учения, в котором был наставлен⁶⁰². Третье Евангелие также обращено к язычникам, непосредственно к греку Феофилу.

Язык Евангелия от Луки очень неоднороден: его зачало построено по правилам греческой риторики⁶⁰³, так не может открываться ни одна еврейская книга. Но, поставив точку после прекрасно выстроенного, сложного греческого периода, он вдруг совершенно меняет характер повествования. Уже пятый стих и дальнейший рассказ о рождении Иоанна Предтечи демонстрирует стиль еврейских книг: Во дни Ирода, царя Иудейского, был священник из Авиевой чреды...⁶⁰⁴ Это типичный язык ветхозаветных хроник. И мы можем предположить, что евангелист использовал также и некоторые иврито- или арамео-язычные документы.

Лука, помимо устных и письменных источников, включает в свой труд ранние церковные гимны – песнь Захарии⁶⁰⁵, песнь Богородицы⁶⁰⁶, это очень ценный для него материал. Так появляется удивительное Евангелие, объединяющее самые ранние и самые разные (и, вероятно, составленные даже на разных языках) доступные евангелисту источники: записи, воспоминая, беседы, раннехристианские песни и гимны.

Обычно, сравнивая Евангелия, мы говорим об источниках, композиции, содержании текста. Но каждое Евангелие имеет также и своё настроение. Свою эмоцию. В Евангелии от Луки слова с общим значением «радость» встречаются 36 раз. В Евангелии от Марка – всего 3 раза. И все 3 раза в негативном контексте. Даже там, где Матфей употребляет «радоваться»⁶⁰⁷, Лука использует гораздо более эмоциональное слово – «скакать от радости»⁶⁰⁸: скачите от радости, когда вас будут ненавидеть, поносить и гнать за имя Иисуса, ибо велика вам награда на небесах⁶⁰⁹. Взгляд Луки искрится радостью. А Марк, за которым, как мы сказали, вероятно, стоит авторитет Петра, – строже. И это сохраняется даже в переводах. Потому что мы не можем подменять понятия!

И уж совсем иначе начинается столь непохожее на три первых Евангелие от Иоанна: В начале было Слово, и Слово было у Бога...

Евангелие от Иоанна отличается от трёх первых. Это отличие настолько разительно, что на него обращали внимание уже ранние христианские авторы. Климент Александрийский называет Евангелие от Иоанна «духовным» – противопоставляя его трём первым, которые он называет «телесными», то есть рассказывающими о земной жизни Иисуса. Именно Иоанну мы обязаны такими замечательными именами Спасителя, как Добрый пастырь. Виноградная лоза. Свет миру. Путь, Истина, Жизнь и, наконец Слово – имя, которым открывается четвёртое Евангелие: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог⁶¹⁰.

Мы уже видели, как евангелист Матфей, говоря о происхождении, то есть родословной Иисуса Христа, отсылает нас к Книге Бытия. И здесь, в первых словах Иоанна, также очень заметна связь с Книгой Бытия, с самым началом Священного Писания: В начале сотворил Бог небо и землю⁶¹¹. Ветхий Завет утверждает, что Бог – Творец мира. А евангелист Иоанн идёт ещё дальше, он говорит, что «в недре Отчем» пребывает Слово – «Единородный Сын»⁶¹², – и это «Слово стало плотью», то есть пришло в сотворённый Богом мир, полное «благодати и истины»⁶¹³, и что это Слово есть Бог, и «всё через Него начало быть»⁶¹⁴.

Есть мнение, что Евангелие от Иоанна было написано гораздо позднее других, когда его автор был уже глубоким старцем, – где-то в 90-х годах I века, то есть спустя примерно шестьдесят лет после описываемых событий. Это последнее Евангелие отличается от Евангелия от Матфея не только своим содержанием, но и употреблением ветхозаветных цитат. У Матфея так называемыми «цитатами исполнения» – когда описания новозаветных событий заключаются отсылкой на Ветхий Завет с целью показать, что они являются исполнением древних пророчеств, – снабжается первая часть Евангелия; как только Матфей начинает говорить о Страстях Спасителя, ветхозаветные цитаты исчезают. И это не случайно. Для евреев, современников земной жизни Иисуса, ожидаемый Мессия был царём, победителем, избавителем Израиля от рабства, духовным, но одновременно и политическим лидером, который должен был освободить и возвеличить Израиль. Конечно, никакого представления о Мессии, умирающем на кресте, погибающем от рук оккупантов-римлян, у них не было. Поэтому у Матфея при описании Страстей Христовых не было возможности сослаться на общепризнанные мессианские пророчества.

В Евангелии от Иоанна мы видим прямо противоположную картину. Цитат из Ветхого Завета в первой части очень мало, зато там, где речь идёт о страданиях Спасителя, Иоанн буквально каждый стих подкрепляет ветхозаветной цитатой: трижды, говоря о распятии, он повторяет – да исполнится/ совершится Писание⁶¹⁵. И то, что разорвали Его одежды; и то, что их разыграли по жребию; и то, что Ему поднесли уксус; и то, что Ему перебили голени и пронзили копьём, – всё это Иоанн связывает с Писанием. Сам Иисус, зная, что уже всё совершилось, да совершится Писание, говорит: жажду⁶¹⁶. И, наконец, самое последнее слово Иисуса, которое он произносит на Кресте: «Совершилось!»

Видя, как тщательно Иоанн рассматривает сквозь призму Писания все детали распятия, мы понимаем, что за то время, которое прошло между составлением первого и последнего Евангелия, молодая христианская Церковь научилась читать весь Ветхий Завет (а не только его отдельные места) как мессианское пророчество. Христиане стали обращаться к Ветхому Завету самостоятельно, без оглядки на иудейские предания, и не ограничивая себя традиционными толкованиями.

В Евангелии от Иоанна нет многих событий, описываемых в синоптических Евангелиях. Нет притч. Зато есть многочисленные притчеобразные поучения, которые начинаются с утверждения «Я есмь...»: Я есмь пастырь⁶¹⁷; Я есмь свет⁶¹⁸; Я есмь дверь⁶¹⁹; Я есмь истинная виноградная лоза⁶²⁰ и др. У Иоанна не так много рассказов про исцеления. Но именно Иоанн сохранил для нас рассказы об исцелении слепорождённого (Ин. гл. 9) и о воскресении Лазаря⁶²¹. Другая особенность Иоанна – длинные беседы Иисуса с Никодимом⁶²², с самарянкой⁶²³ и, перед самым арестом, – с учениками.

Синоптики передают слова и речи Иисуса, обращённые к народу или ученикам. Но в четвёртом Евангелии мы видим Иисуса, беседующего с Отцом. Синоптики сообщают, что Иисус удалялся на гору или в пустынные места, чтобы помолиться наедине. У Иоанна мы слышим слова молитв.

У Иоанна Иисус обращается к Отцу, сообщает о пришествии Духа, но ни то, ни другое немыслимо без четвёртой стороны. Без той небольшой группы учеников, которая собралась вокруг Иисуса. Как только Иисус обращается к Отцу или говорит о Святом Духе, Он тотчас вспоминает про своих учеников: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино⁶²⁴; Любовь, которою Ты (Отец. – Л. Г.) возлюбил Меня, в них будет, и Я в них⁶²⁵; Он (то есть Дух, которого Иисус посылает от Отца) будет свидетельствовать о Мне; а также и вы будете свидетельствовать⁶²⁶. И напротив, обращение к ученикам соединяется с обращением к Отцу: кто любит Меня, тот соблюдёт слово Моё; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придём к нему и обитель у него сотворим⁶²⁷. Ученики – это всё: всё Моё Твоё, и Твоё Моё; и Я прославился в них⁶²⁸. И это через всё четвёртое Евангелие. «Покайтесь, приблизилось Царство Божие!» – призыв, который звучит у синоптиков⁶²⁹. Но именно Иоанн позволяет нам почувствовать, каким близким может быть это «приблизилось».

Язык Евангелия от Иоанна возвышенный, торжественный, временами повествование превращается в гимн. Если Лука открывает своё Евангелие указанием на использованные источники, то Иоанн в самом начале заявляет, что тем, кто принял Христа (а среди них, конечно, и сам Иоанн – любимый и ближайший ученик), Он дал власть быть чадами Божиими⁶³⁰. От Него, от Его полноты они приняли «благодать на благодать»⁶³¹. Мы можем сказать, что это Евангелие изложено языком благодати. Это свидетельство о Христе, но одновременно также свидетельство о той полноте боговедения, на которую способен человек, принявший Христа и последовавший за Ним до конца. Вспомним что только евангелист Иоанн, единственный из апостолов, стоял у Креста.

– Эта полнота боговедения позволяет называть евангелистов боговдохновенными?

– Да, но с одной оговоркой: Святой Дух не исключает титанического труда – простите, что я мешаю Библию с греческой мифологией. Напротив: кому много дано, с того много спросится⁶³². Апостолам было дано более чем кому-либо. Цари и пророки мечтали видеть и слышать то, что они (апостолы) видели и слышали⁶³³. Видели собственными глазами, но также и в Духе. Слышали собственными ушами, но также и в Духе. Их ухо различало то, что было сокрыто от других, и на это они отвечали своим неутомимым трудом. Потому что где Дух, там труд. Не все апостолы были так откровенны, как Павел, который не раз возвращался к этой теме и не скрывал, что ради Благовестия Христова трудится день и нощь. Но неутомимость – общая черта всех учеников Иисуса. Они несут этот труд, и Святой Дух помогает им сделать то, что превышает их силы.

И этот новозаветный «скрипторий», где аккумулировалась и направлялась работа по созданию корпуса новой христианской письменности, – пример колоссального Духовно-интеллектуального напряжения. Где слово «Духовно-» – с большой буквы, а «интеллектуального» – с маленькой. Это одно слово и, как результат, одно нераздельное Писание. Труд и Дух делают удивительное: небольшая группа людей, в основном земляков, провинциалов с севера – некоторых связывают родственные узы, но, вероятно, не одни они (здесь также и Марк, и евангелист Лука), – создаёт или как минимум стимулирует создание в кратчайший период целого корпуса новых и совершенно особенных книг.

Конечно, наши Евангелия имеют своих авторов и обнаруживают индивидуальные черты, но мне представляется, что письменной фиксации предшествовала большая коллективная работа. Иногда это коллективное «мы» прорывается в тексты: Лука записывает повествования о известных между нами событиях⁶³⁴; (мы) знаем, что истинно свидетельство его⁶³⁵ – приписано в конце Евангелия от Иоанна.

Чтобы появились письменные Евангелия, необходимо было собрать, освоить, отсортировать и систематизировать по возможности всю устную традицию, а затем конвертировать её, создавая определённую литературную форму, в письменные тексты. Эта работа по сбору предания не прекращалась до тех пор, пока было живо первое поколение христиан, их ученики и дети, которые могли слышать рассказы своих родителей. Папий, родившийся около 70 года по Р.Х., встречался со «старцами»⁶³⁶, которые ещё помнили Иисуса. Он лично знал Иоанна Богослова и дружил с его учеником Поликарпом Смирнским⁶³⁷. Сам же он утверждает, что некоторые опубликованные им рассказы слышал в Иераполе от дочерей апостола Филиппа⁶³⁸. Интересно его замечание, где он отдаёт предпочтение устной традиции: «Я понимал, что книги не принесут мне столько пользы, сколько живой остающийся в душе голос»⁶³⁹.

Есть ещё два очень важных момента. Никто не сомневается, что Иисус проповедовал по-семитски (то есть по-арамейски или на иврите), но дошедшие до нас Евангелия записаны по-гречески. Значит, на каком-то этапе евангельская устная традиция была не только конвертирована в письменную, но также переведена с одного языка на другой. И второе: Иисус говорил: «Я послан не иначе, как к погибшим овцам дома Израилева»⁶⁴⁰, но евангелистам и тем, кто работал вместе с ними, удалось донести Его учение язычникам.

И самое тщательное сохранение слова, и сбор материалов, и перевод, и адресация к новой аудитории – всё это требует огромного труда. В результате, с помощью Божией, рождаются канонические Евангелия. И этот евангельский корпус удерживает внимание экзегетов, богословов, исследователей, университетских учёных, но также и неучёных, просто людей с открытым сердцем на протяжении двух тысячелетий.

– Во второй главе Евангелия от Матфея читаем: пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему⁶⁴¹. В Евангелии даётся ссылка на книгу Исаии: И придут народы к свету твоему, и цари – к восходящему над тобою сиянию⁶⁴². Вторая ссылка ведёт нас к Книге Чисел, к волхву Валааму, отказавшемуся преступить повеление Господа и использовать волхвование против Израиля: Вижу Его, но ныне ещё нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова и восстаёт жезл от Израиля⁶⁴³. Постоянные отсылки к Ветхому Завету – только ли у Матфея?

– Евангелие от Матфея теснейшим образом связано со Священным Писанием евреев. Оно содержит порядка 70 ветхозаветных цитат (из них 40 прямых и ещё около 30 заметных аллюзий). Это Евангелие обращено к евреям, и цитаты играют в нём очень важную роль. Они предъявляются в качестве надежнейших документов, «вернейшего пророческого слова»⁶⁴⁴, удостоверяющего истинность заявления. Свои повествования Матфей нередко заключает словами: А всё сие произошло, да сбудется репейное Господом через пророка, который говорит⁶⁴⁵. Сразу после подобной вводной формулы следует цитата. Причём цитаты (так называемые «цитаты исполнения»), которые приводит евангелист Матфей, – не произвольно взятые им места из Ветхого Завета, но именно те, которые уже в эпоху Второго Храма считались мессианскими, то есть традиционно интерпретировались как пророческие указания о грядущем Мессии. Сохраняя бинарную композицию и выстраивая соответствие между новозаветным рассказом и древним пророчеством, евангелист как бы хочет сказать: смотрите, то, что всеми (то есть в рамках иудейской традиции) признается в качестве мессианских пророчеств, оно-то здесь и исполнилось в лице Иисуса Христа.

Существовали специальные подборки мессианских пророчеств, так называемые Тестимонии примеры которых мы находим среди кумранских рукописей. Мы не можем сомневаться в том, что апостолы и первые христиане, которые следовали за Иисусом, на своих собраниях читали ветхозаветное Писание. Других священных книг тогда ещё не было. Но представляется вероятным, что их внимание привлекали в первую очередь мессианские пророчества. Они могли читать их в книгах Ветхого Завета либо в Тестимониях. Но затем они комментировали пророчества в свете событий, которые видели и слышали и свидетелями которых им довелось быть, следуя за Иисусом. Они читают Писание и вспоминают недавнюю историю. Эти воспоминания апостолов (так, между прочим, называет Евангелия Иустин Философ) могли быть одним из источников повествования Матфея.

В самом позднем из Евангелий – от Иоанна – трижды говорится о том, что ученики, спустя какое-то время после евангельских событий, вспоминают о них в связи с Писанием⁶⁴⁶. Мы можем усматривать здесь ретроспективное указание на самое раннее формирование евангельских рассказов. Возьмём один пример: Ученики Его сперва не поняли этого; но когда прославился Иисус, тогда вспомнили, что так было о Нём написано...⁶⁴⁷ В данном случае ученики, побуждаемые пророчеством Захарии се Царь твой грядёт к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий... на молодом осле...⁶⁴⁸ вспоминают, как их Учитель сел на ослика, чтобы следовать в Иерусалим. И то, что в своё время, по причине обыденности и ординарности, не привлекло никакого специального внимания, узнается как часть Божьего замысла, который был приоткрыт за века пророком.

Нет ни одной новозаветной книги, где не было бы цитат из Ветхого Завета. Есть дословные цитаты, но чаще это аллюзии, коннотации и т. п. На каждой странице Нового Завета даются десятки отсылок. Больше всего их, вероятно, в Откровении Иоанна – Апокалипсисе. В нём 424 стиха, и только 126 не имеют отсылок к Ветхому Завету. Но, что интересно при этом нет ни одной точной цитаты. Иоанн Богослов нигде не цитирует Ветхий Завет дословно. Он использует ветхозаветные образы. Две маслины и два светильника, стоящие перед Богом земли⁶⁴⁹, – это образ из Книги пророка Захарии⁶⁵⁰, оттуда же кони Апокалипсиса⁶⁵¹. Шестой Ангел выливает чашу в реку Евфрат, и она иссыхает⁶⁵². Здесь отсылка к пророку Иеремии: засуха на воды его, и они иссякнут⁶⁵³. Можно сказать, что не только язык автора Апокалипсиса, но и его мышление целиком сформировано текстами Ветхого Завета. Он не может писать и рассуждать иначе, как на языке ветхозаветных образов, символов и метафор.

Апостол Павел любит нанизывать цитаты одну на другую. Из них, подобно мозаике, он собирает свои аргументы. Например, в главе 3 Послания к Римлянам, где апостол говорит о современном ему падении нравов, каждый его тезис – ветхозаветная цитата: Ноги их быстры на пролитие крови⁶⁵⁴ – это из Книги Притчей Соломоновых: ноги их бегут ко злу и спешат на пролитие крови⁶⁵⁵. А вот Псалтирь, псалом 35: Нет страха Божия перед глазами их⁶⁵⁶, и так целых семь цитат, поставленных подряд.

Подобным образом и в Посланиях апостола Петра. В отличие от Павла, который был «тщательно наставлен в отеческом Законе»⁶⁵⁷, мы ничего не знаем об образовании Петра. Он – рыбак из Галилеи, однако и он прекрасно ориентируется в Писании. Посмотрите, например, на фрагмент из его Первого послания, где Пётр убеждает своих адресатов, что «краеугольный камень» Писания есть прообраз Христа⁶⁵⁸. Здесь на 7 стихов даётся 11 отсылок к Ветхому Завету, причём 3 из них – пространные цитаты из Исаии⁶⁵⁹, Псалтири⁶⁶⁰ и Осии⁶⁶¹.

– Иисус также говорит на этом языке. А мы, читая Евангелие, обычно не узнаём цитат, не чувствуем связи Его проповеди с Писанием.

– Более того, не только слова, но вся Его жизнь есть исполнение Писания. Когда после субботнего чтения из Исаии (действие происходит в Назарете в синагоге) Иисус, закрыв книгу и отдав служителю, сел; и глаза всех в синагоге были устремлены на Него, Он начал говорить им: ныне исполнилось Писание сие, слышанное вами⁶⁶².

Узнаёте это «ныне исполнилось Писание»? Вот где истоки вводной формулы «цитат исполнения» у Матфея. Благовествуя об Иисусе от Писания, евангелисты продолжают традицию Своего Учителя, который говорил, что Он пришёл исполнить Закон и Пророков⁶⁶³. надлежит исполниться всему, написанному о Мне в законе Моисеевом и в пророках и псалмах⁶⁶⁴.

И у нас есть несколько очень ценных примеров, где мы видим, как Сам Иисус применяет к Себе определённые библейские повествования, усматривая в них прообразы и символы событий Своей Собственной жизни. Как Моисей вознёс змию в пустыне, так до́лжно вознесену быть Сыну Человеческому⁶⁶⁵. Как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи⁶⁶⁶.

И, конечно, и притчи, и наставления Иисуса имеют множество отсылок к древним писаниям. В отличие от нас те, кто окружали Иисуса, знали Писание наизусть или близко к тексту. Тогда не было никакой разбивки на главы, на стихи. Мы теперь говорим: глава такая-то, стих такой-то. А они просто называли два-три первых слова предложения, и эти слова или словосочетания служили указанием на определённое место.

Если сегодня я скажу: «Я помню чудное...», то каждый добавит – «мгновенье». А стоит произнести: «Мой дядя самых...», и каждый продолжит – «честных правил», и далее по тексту.

Подобным образом, когда Иисус произносил притчу или поучение, апеллируя при этом к Ветхому Завету, все понимали, о чём идёт речь, и улавливали связи с хорошо известными книгами. Но это не просто связи, и это больше чем аллюзии. Это призыв расслышать одно (сказанное Наставником) с учётом другого (записанного в священной Книге). Услышать новое через ветхое⁶⁶⁷. Теряя эти так называемые интертекстуальные связи, мы теряем ключи к пониманию исходных смыслов.

Например, когда Иисус говорит: Царство Небесное подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры (греч. сата) муки, доколе не вскисло всё⁶⁶⁸, то мы, как правило, не улавливаем здесь никакого указания на Ветхий Завет. А аудитория Иисуса сразу слышала: Книга Бытия, глава 18 – посещение Авраама тремя чудесными путниками. Авраам обращается к Сарре: «Поскорее замеси три саты отборной муки и сделай пресные хлебы»⁶⁶⁹. Слышавшие, вероятно, понимали, что хлеб, который подносит Авраам и которой есть образ почитания и любви к Богу, отныне заквашивается Царством Небесным, то есть самой любовью Божией.

Иной пример – притча о злых виноградарях⁶⁷⁰. Все образы этой притчи – виноградник, точило, башня, ограда – взяты из песни, которой открывается 5-я глава Книги Исаии. У Возлюбленного моего был виноградник на вершине утучненной горы, и Он обнёс его оградою, и очистил его от камней, и насадил в нём отборные виноградные лозы, и построил башню посреди его, и выкопал в нём точило⁶⁷¹.

В Ветхом Завете виноградник Господа Саваофа есть дом Израилев⁶⁷². В евангельской притче, кажется, тоже всё понятно: хозяин дома – Бог Отец; слуги – пророки; сын – Единородный Сын Божий; виноградари – иудеи. Но остается один невыясненный вопрос: что же такое виноградник? Иисус Сам даёт на него ответ: Потому сказываю вам, что отнимется от васЦарство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его (Мф.21:43). Итак, виноградник – Царство Небесное, явленное с приходом Христа. И чтобы оставаться виноградником и приносить плоды Израиль должен быть привит к Нему (то есть принять Его). Продолжение этой темы мы находим в Евангелии от Иоанна, где Господь говорит: Я есмъ лоза, а вы ветви (Ин.15:5).

Используя заданные образы, Иисус не повторяет ветхозаветную притчу, а перестраивает её. Здесь есть очень важный смысловой сдвиг, который и определяет основной нерв евангельской притчи. Но почувствовать его мы можем лишь в том случае, если от нас не скрыта укорененность Нового в Ветхом.

И это далеко не единственные примеры, когда ветхозаветные книги служат отправной точкой для осмысления новозаветных притч.

– Почему цитаты из Ветхого Завета были так необходимы Учителю и Его ученикам? И почему их столько?

– Таково было сознание израильского общества: если кто-то что-то говорил и хотел, чтобы его речь была доказательна, авторитетна, чтобы к ней прислушались, он просто обязан был опереться на Священное Писание. Любая аргументация скрепляется авторитетом Писания. Это обычный принцип иудейской учёности конца эпохи Второго Храма. В Деяниях мы читаем: Павел, по своему обыкновению, вошёл к ним и три субботы говорил с ними из Писаний, открывая и доказывая им, что Христу надлежало пострадать и воскреснуть из мёртвых и что Сей Христос есть Иисус,⁶⁷³. Там же: от утра до вечера излагал им [учение] о Царствии Божием, приводя свидетельства и удостоверяя их о Иисусе из закона Моисеева и пророков⁶⁷⁴. Свидетельства и удостоверения можно было приводить только из Писания, иначе к ним никто бы не прислушался.

Но для новозаветных авторов свидетельство Писаний имеет особое значение и особую силу. Оно, как я уже говорил, санкционировано самим Иисусом: воскресший, но неузнанный, Он обращается к Своим спутникам на дороге в Эммаус: о, несмысленные и медлительные сердцем, чтоб веровать всему, что предсказывали пророки! Не так ли надлежало пострадать Христу и войти в славу Свою? И, начав от Моисея, из всех пророков изъяснял им сказанное о Нём во всём Писании⁶⁷⁵.

Игнатий Богоносец во II веке по Р.X. в послании к филадельфийцам пишет: «Я слышал от некоторых слова „Если не найдём в древних писаниях, то не поверим“. А для меня Христос древнее Писаний». Это очень интересный ответ. Проблема соотношения авторитета Торы – Пятикнижия Моисеева – и авторитета Иисуса со всей очевидностью встаёт уже на страницах Нового Завета. «Ибо Закон (Тора) дан чрез Моисея; благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа⁶⁷⁶».

Для иудеев Тора – абсолютный авторитет. Она исследовалась, интерпретировалась и подвергалась толкованиям. Каждый толкователь и тем более учитель обладает (по крайней мере, в глазах его последователей и учеников) своим собственным авторитетом. Но авторитет Священного Писания был абсолютен, а авторитет интерпретатора – вторичен.

В Евангелиях Иисус многократно, хотя мы и не всегда это прочитываем – потому что не всегда знаем семитскую подоснову, – утверждает Свой авторитет выше авторитета Торы. Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьёт, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду⁶⁷⁷. Это неоднократно повторенное в Нагорной проповеди «А Я говорю», которым Иисус «корректирует и дополняет» Писание, должно было шокировать, не просто приводить в недоумение. Потому что ни один иудейский толкователь не может произнести этих слов: «Тора говорит так-то, а я сейчас говорю вам так-то».

Или когда Иисус говорит: Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня⁶⁷⁸ – Он к Себе прилагает те определения, которые иудеи прилагали к Торе. В иудейских источниках можно прочитать: тот, кто читает Тору и исполняет её, подобен человеку, положившему основания дому своему на камне. Иисус же говорит: тот, кто слушает Мои слова, подобен человеку, положившему основание дому на камне⁶⁷⁹. Он – источник Божественной мудрости, потому Его авторитет выше авторитета Писания.

Когда богатый юноша подходит к «благому Учителю» и спрашивает, что ему делать, чтобы наследовать жизнь вечную⁶⁸⁰, Иисус сначала предлагает ему исполнить Тору, исполнить заповеди, а потом выясняется, что заповеди – ещё не всё. Это не последняя инстанция. Есть нечто выше их, и можно сделать следующий шаг. И это тоже о соотношении авторитета: есть Закон, и есть нечто большее, чем Закон, – быть со Христом. Потому что Христос выше, чем Тора. В Нём жизнь, которая есть свет⁶⁸¹, просвещающий всякого человека⁶⁸².

– Ветхозаветные свидетельства не предуказывают евангельских событий с точностью, связь между ними и Евангелием не всегда просто увидеть, Израиль ждёт Мессию, и Он приходит – но не Тот, Кого ждали. В этом причина конфликта ветхозаветного сознания с новозаветным?

– В конце эпохи Второго Храма у иудеев было уже сформировавшееся учение о Мессии. Оно изображало его как духовного, но одновременно и политического лидера. При этом, конечно, никаких представлений о том, что Мессия будет распят на кресте, что Он воскреснет из мёртвых, в этом учении не было. Хотя для апостолов и для первых христиан было очень важно увидеть во Христе исполнение мессианских пророчеств, они тем не менее пошли дальше сложившегося и принятого на тот момент учения.

В Евангелии от Иоанна есть очень интересное место: Пётр с Иоанном бегут ко гробу, Иоанн прибегает первым, но не решается войти, дожидается Петра, и когда они входят, то видят, что тела нет, лежат лишь пелены и плат, И они уверовали в Его воскресение. Далее следует короткая, но очень важная для нас ремарка: ибо они ещё не знали из Писания, что Ему надлежало воскреснуть из мёртвых⁶⁸³. Союз «ибо» – не совсем удачный перевод, лучше было бы употребить «хотя». Они поверили, хотя и не знали из традиционных иудейских толкований Писания, что Он воскреснет из мёртвых. Не было в иудейской традиции таких интерпретаций, где говорилось бы о смерти и воскресении Мессии. Потребовалась определённая решительность, чтобы поверить вопреки традиции. Вопреки существовавшему учению.

В рамках традиционного вероучения нет понятия о страдающем Христе. В Евангелии от Матфея как только евангелист доходит до страстей, ветхозаветные ссылки заканчиваются. Но если мы посмотрим самое позднее из Евангелий – от Иоанна, там картина будет совершенно противоположная. Говоря о Распятии, Иоанн на протяжении всего повествования вспоминает Писание. На каждый шаг страшного повествования у него находится древняя цитата. Это о чём говорит? За тот срок (а это может быть почти полвека), который разделяет самое раннее Евангелие (от Матфея) и самое позднее (от Иоанна), Церковь отошла от традиционного представления о мессианских местах и научилась читать весь Ветхий Завет как единое пророчество о Мессии.

Когда Иоанн бежал с Петром ко гробу, они ещё не знали из Писания, что Ему надлежало воскреснуть из мёртвых, но когда он пишет своё Евангелие, он уже по-другому смотрит на вещи и всё, вплоть до мельчайших деталей того важного и определяющего дня, узнаёт в текстах древних Писаний.

– Но переходя по ссылкам в Ветхий Завет, часто испытываешь недоумение: многие цитаты кажутся вырванными из контекста, притянутыми искусственно. «Откуда следует, что вот это – о Христе?» – довольно распространённый вопрос.

– Эта проблема активно обсуждается в новозаветной критике: насколько корректно евангелисты и другие новозаветные авторы цитируют Ветхий Завет, не вырывают ли отрывки из контекста, не вкладывают ли в них какой-то новый смысл. Этот вопрос был изучен Ч.Х. Доддом, одним из ведущих английских библеистов прошлого века. Он пытается показать, что места, на которые ссылается Матфей, не притянуты Матфеем или кем-то из его современников, а ещё в древности понимались как мессианские пророчества.

Самый яркий пример: из Египта воззвал Я Сына Моего⁶⁸⁴. Понятно, что Матфей относит эти слова ко Христу. А если мы посмотрим, как это звучит в Книге Осии, которую евангелист здесь цитирует – Когда Израиль был юн, Я любил его и из Египта вызвал сына Моего⁶⁸⁵, – то увидим, что пророк говорит об Израиле, о целом народе, выведенном из египетского рабства. Но Ч.Х. Додд по этому поводу замечает: надо рассматривать не только ближайший контекст, но и более широкий. В Книге Осии, а также в других книгах VIII века до Р.X. и ранее, исход евреев из Египта может осмысливаться как прообраз будущего исхода. В частности, в Книге Чисел – пророческие песни, притчи Валаама. Валаам начинает их повествованием об исходе евреев из Египта: Бог вывел их из Египта, быстрота единорога у него⁶⁸⁶, а заканчивает последними, мессианскими, днями: Вижу Его, но ныне ещё нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова, восстаёт жезл от Израиля⁶⁸⁷.

Таким образом, в Пятикнижии, а также у ранних пророков, мы можем заметить указания на то, что исход евреев из Египта есть прообраз исхода будущего, и евангелист Матфей, цитируя Осию, остаётся верен ветхозаветной традиции. Новый исход совершается в Лице Мессии, в Лице Христа.

Матфей – это особенно заметно в первых пяти главах – изображает Иисуса Христа как новый Израиль, который был прообразован историей Израиля древнего. Израиль вышел из Египта – Господь тоже выходит из Египта. Погружение в воды Крещения соотносится с переходом через Чермное море. Сорокадневный пост – с 40-летним странствием Израиля в пустыне и теми искушениями, которым подвергался народ. Причём во Христе совершается то, что не удавалось историческому Израилю. Потому что исторический Израиль, искушаясь, отпадал и отступал от Бога. Неслучайно Иисус в пустыне, когда к Нему приступает искуситель, отвечает ему словами из Писания⁶⁸⁸. Знаменитое не хлебом единым – это из Книги Второзакония⁶⁸⁹. Два других ответа оттуда же⁶⁹⁰. Возражая сатане, Иисус трижды цитирует Книгу Второзакония, а именно те места, где говорится об испытаниях Израиля в пустыне и где звучат призывы: берегись, чтобы не забыл ты Господа⁶⁹¹; Твёрдо храните заповеди Господа, Бога вашего, и уставы Его и постановления⁶⁹².

Мы говорили об обилии ветхозаветных цитат, аллюзий и коннотаций. Мы видели примеры ветхозаветных прообразов. Но последнее повествование об искушениях и цитаты, которыми отвечает Иисус сатане, – это не просто «Ветхий в Новом», а скорее «Ветхий по-Новому»: испытания, с которыми не справлялся исторический Израиль, преодолеваются Христом. Здесь Писание больше, чем литературный фон, коллективное знание, и даже больше, чем прообраз и пророчество. Здесь мы вплотную подходим к Писанию как к тайне богочеловеческих отношений, которые реализуются в истории народа (со всеми присущими ему слабостями и несовершенствами), но также в жизни Иисуса, Который пришёл спасти мир и ради этого, побеждая все искушения, сохраняет верность Отцу.

– Вам, наверно, нередко задают вопрос: зачем изучать Ветхий Завет, когда есть Новый?

– Да, действительно, это так. И мой постоянный ответ: знание Ветхого Завета необходимо, чтобы лучше, то есть глубже и детальнее, вникнуть в Новый. Надо понять, что Иисус проповедовал не на пустом месте. Всё, что Он говорил, звучало в пространстве, которое определялось Книгой. Это огромное акустическое пространство, где «древнее», резонируя с «новым», усиливает и обогащает содержание Благой вести. В этом пространстве даже самая небольшая притча, «сыгранная на одной струне», может зазвучать как целый многоголосый оркестр. Называя разумеющего притчи «книжником, наученным Царству Небесному», Иисус сравнивает его с хозяином дома, который выносит из сокровищницы своей новое и старое⁶⁹³. Вот это «и старое», по сути, и является ответом на ваш вопрос.

Слова Иисуса, которые он произносит в капернаумской синагоге: Я есмь хлеб жизни⁶⁹⁴; Я – хлеб живой, сошедший с небес⁶⁹⁵, – вызывают возмущение и споры среди иудеев. Они выглядят настолько странными, что, по свидетельству евангелиста Иоанна, многие из учеников Его отошли от Него⁶⁹⁶.

Как видно из евангельского повествования, возражение иудеев вызывает именно то, что Господь «хлебом жизни» называет Свою Собственную Плоть (особенно возмущает иудеев призыв есть Плоть и пить Кровь Иисуса), тогда как сами понятия: «хлеб с небес»⁶⁹⁷, «хлеб жизни»⁶⁹⁸, «хлеб живой»⁶⁹⁹, похоже, не встречают никакого протеста или недоумений. Забегая вперёд, можно сказать, что евангельское выражение «хлеб жизни», равно как и другое выражение из Первого послания апостола Павла к Коринфянам, «чаша благословения»⁷⁰⁰, были известны и имели хождение в иудаизме времени Второго Храма. Они зафиксированы, в частности, в еврейском греко-язычном апокрифе «Иосиф и Асенеф», где несут очень важную смысловую нагрузку.

Конечно, представление о Евхаристии, как она была установлена Господом Иисусом Христом на Тайной Вечере, представление о Евхаристии как новом величайшем даре Божественной благости отсутствует и просто невозможно для Ветхого Завета. Однако тема пищи – тема питания, вкушения, тема совместных и культовых трапез – занимает заметное, если не сказать одно из центральных мест в ветхозаветной религиозной практике.

Роль вкушения, каковой она предстаёт в библейской и межзаветной литературе, выходит далеко за рамки обычного физиологического насыщения и имеет целый ряд аспектов: социальных, ритуальных, культовых и т. п. С другой стороны, через пищу (то есть насыщение или, напротив, голод) определяется отношение Бога к человеку, Его благосклонность или наказание. Всё это делает пищу одним из доминирующих символов Священного Писания.

Рассмотрим кратко некоторые аспекты ветхозаветного представления о пище, которые могут иметь значение в перспективе новозаветной Евхаристии.

Первое, на что мы должны обратить наше внимание, – что указания относительно пищи обнаруживаются уже в самом начале Книги Бытия и помещены в Шестоднев, то есть составляют неотъемлемую часть повествования о творении. Сразу по сотворении живых существ и человека Бог даёт распоряжение относительно пищи:

И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; – вам сие будет в пищу...⁷⁰¹

Бог не только творит, вычленяет (именно такова этимология глагола бара «отделять, вычленять») мир из небытия и приводит его в бытие, но и питает его, то есть не оставляет мир Своим благим промыслом (любопытно, что каузативная форма хиври, – производная от того же корня, что и глагол бара, – имеет значение «питать, кормить, утучнять»).

Образ Бога, заботящегося о пропитании Своих творений, постоянно обнаруживается на страницах Библии.

Очи всех уповают на Тебя,

и Ты даёшь им пищу их в своё время;

открываешь руку Твою

и насыщаешь всё живущее по благоволению⁷⁰².

В наиболее общем виде этот аспект творения представлен в описании творения из Книги Иисуса, сына Сирахова:

Навек устроил Он дела Свои,

И начала их – в роды их.

Они не алчут, не утомляются,

И не прекращают своих действий⁷⁰³.

Благодарность за особую непрестанную заботу о Своём народе, за Провидение Божие предписывалось совершать во время специального приношения и вкушения начатков – первых плодов:

Я поставь это (начатки плодов. – Л. Г.) пред Господом Богом твоим, и поклонись пред Господом Богом твоим. И веселись о всех благах, которые Господь Бог твой дал тебе...⁷⁰⁴

Другой очень важный момент: в центре творения стоит Завет – союз Бога и человека. Бог – Творец, и Он же Бог верный, Который хранит завет⁷⁰⁵ (слово берит – «завет, союз» – также образовано от того же корня, что и глагол бара). Всякий раз, когда заключается или обновляется Завет, обновляется всё творение. Какие события, сопровождавшие Синайский Завет, наиболее глубоко врезались в память древних евреев? Первое – то, что Бог разделил воды Чермного моря, отделив сыновей Израиля от египтян, и второе – то, что Бог питал народ Свой в пустыне. В Новом Завете все эти библейские образы находят своё предельное и окончательное исполнение: во Христе человек именуется «новою тварью»⁷⁰⁶– это новое творенье, которое Господь изымает из власти смерти и питает Своей Собственной Плотью и Кровью.

Совместное вкушение пищи – неотъемлемая часть любого ветхозаветного договора или союза. Например, повествование о заключении союза между Иаковом и Лаваном оканчивается описанием общей трапезы:

И заколол Иаков жертву на горе и позвал родственников своих есть хлеб; и они ели хлеб и пили и ночевали на горе⁷⁰⁷.

По примирении с Авимелехом Исаак сделал им пиршество, и они ели и пили⁷⁰⁸.

Подобным образом и завет между Богом и человеком скрепляется трапезой, совершаемой в присутствии Бога. По оглашении Синайского Завета взошёл Моисей и Аарон, Надав и Авиуд, и семьдесят из старейшин Израилевых... и видели (место) Бога и ели и пили⁷⁰⁹.

То же касается и возобновления Завета, как оно описано, например, в Книге Неемии: И пошёл весь народ есть, и пить, и... праздновать с великим веселием⁷¹⁰.

Хотя, по замечанию Й. Иеремиаса, в иудаизме, всякое «застольное общение означало общение перед Богом»⁷¹¹, особую роль в культовой практике древнего Израиля имели обрядовые трапезы, на которых вспоминались значимые события священной истории, связанные с заступлением и вмешательством Бога в прошлом. Наиболее ярким примером является, конечно, празднование Пасхи⁷¹², во время которой Израилю предписывается вкушение агнца с пресным хлебом, дабы ты помнил день исшествия своего из земли Египетской во все дни жизни твоей⁷¹³. О таких трапезах в Библии говорится, что они совершаются «перед лицом Господа» или «в присутствии Господа», а народ призывался «веселиться пред Господом»⁷¹⁴. Подобным образом, устанавливая таинство Евхаристии, Господь заповедует своим ученикам: сие творите в Моё воспоминание⁷¹⁵, а первые христиане, по замечанию евангелиста Луки, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца, хваля Бога⁷¹⁶.

В современной науке одну из альтернатив пасхальной трапезе в качестве прообраза христианской Евхаристии усматривают в зевах тода «жертве благодарения» – это культовое благодарение одного или группы лиц за Божественную помощь или спасение, которое наряду с жертвоприношением – пресный хлеб, лепёшки, пшеничная мука с елеем, но также и квасной хлеб⁷¹⁷ – включало гимн, повествующий о том, что сотворил Бог, и совместную трапезу. Излишне напоминать, что слово «Евхаристия» означает «благодарение».

Непосредственное отношение к нашей теме имеют также культовые трапезы, сопровождающие жертвоприношения и являющиеся неотъемлемой частью обряда очищения:

И разгневался (Моисей) на Елеазара и Ифамара, оставшихся сынов Аароновых, и сказал: почему вы не ели жертвы за грех на святом месте? ибо она святыня великая, и она дана вам, чтобы снимать грехи с общества и очищать их перед Господом⁷¹⁸.

То же мы видим и в описании особого хлебного приношения:

Это великая святыня, подобно как жертва за грех или жертва повинности. Все потомки Аароновы мужского пола могут есть её. Это вечный участок в роды ваши из жертв Господних. Всё, прикасающееся к ним, освятится⁷¹⁹.

То, что евхаристическое приобщение совершается «во оставление грехов», отмечает также евангелист Матфей⁷²⁰.

Наконец, говоря о ветхозаветных преобразованиях Евхаристии, необходимо остановиться на пророческом видение Исаии, где грядущее торжество боговедения, открытого всем народам, и победы над смертью разворачивается в картину эсхатологического пира:

И сделает Господь Саваоф на горе сей для всех народов трапезу из тучных яств, трапезу из чистых вин, из тука костей, и самых чистых вин; и уничтожит на горе сей покрывало, покрывающее все народы, покрывало, лежащее на всех племенах. Поглощена будет смерть навеки⁷²¹.

Пророческое видение грядущего пира, на котором устраняется смерть, находит своё воплощение в призыве Спасителя: Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день⁷²².

Помимо пасхальной трапезы и жертвы благодарения, известных из Библии, Тайную Вечерю связывали с трапезами типа киддуш, хавура, а также с совместными трапезами ессеев.

Представление о том, что Тайная Вечеря являлась субботним киддушем (киддуш предполагает благословение вина с последующим преломлением хлеба), в настоящее время решительно отвергнуто: считается, что совмещение субботнего благословения вина и преломления хлеба появилось в конце таннаитского или даже в начале амараитского периода в Вавилоне (конец II – начало III века). Эта гипотеза тем более неприемлема, что киддуш совершался в пятницу вечером, но никак не в четверг.

Ещё менее обоснованной выглядит связь Тайной Вечери с трапезами по типу хавура, поскольку это были не просто дружеские пиры, но трапезы, связанные с определёнными обрядами – венчанием, обрезанием, погребением.

Также маловероятно, чтобы обычаи ессеев оказали непосредственное влияние на Тайную Вечерю или на раннехристианскую Евхаристию. Налицо значительные отличия: у ессеев (точнее, у ессеев и кумранитов) в совместной трапезе участвовали члены обособленной группы, в которую входили мужчины (тогда как у христиан в евхаристической трапезе принимали участие и женщины), к ней допускались лишь те, кто прошёл трёхгодичный искус, практиковалось удаление от застольного общения поражённых недугом или увечьем. Несмотря на это, три аспекта ессейской трапезы представляются заслуживающими внимания в связи с нашей темой.

Во-первых, ессеи (равно как и фарисеи) считали, что характер и чистота повседневной еды являются выражением и удостоверением приверженности Закону, как он понимался в их общине. Правило чистоты, руководящее их застольным товариществом, служило своего рода границей, определяющей причастность к общине – хранительнице Завета, которая «сообща предалась Его истине и следованию Его воле»⁷²³.

Во-вторых, очень вероятно, что ессеи придавали своим трапезам характер священнодействия. Иосиф Флавий сообщает, что после ритуального омовения ессеи «чистые переходили в трапезную, как в некое сакральное место»⁷²⁴. Вкушение пищи предваряется простиранием рук и благословением, которое произносит священник над хлебом и молодым вином⁷²⁵. Филон в описании родственной группы – терапевтов, называет их трапезу «священным собранием»⁷²⁶. Поскольку целый ряд фрагментов из 1QS говорит о жизни общины как о замене храмового культа⁷²⁷, а участие в храмовой жертве (насколько позволяют судить дошедшие до нас источники) либо полностью отрицалось, либо существенно ограничивалось (ср., например: «никто из тех, кто заключил завет, не войдёт в святилище, чтобы напрасно освящать жертвенник»⁷²⁸), можно предположить, что ессеи приравнивали свои трапезы к жертвенным трапезам. Косвенным подтверждением могут служить обнаруженные в Кумране тщательно захороненные кости животных.

Если это соображение соответствует действительности, то возникает возможность провести параллель между практикой ессеев и свидетельством из Деяний, где сообщается, что первые христиане, принимая участие в храмовой службе, собирались отдельно по домам для преломления хлеба⁷²⁹, в чём большинство исследователей видят совершение Евхаристии.

И в-третьих, как видно из IQSa (Дополнение к уставу общины), где излагается устав общины в «последние дни», совместные трапезы ессеев являлись также эсхатологическим символом: общая трапеза в присутствии Мессии («Помазанника Израиля») в последние дни будет совершаться своим обычным порядком⁷³⁰, и потому любая совместная трапеза ессеев оказывается предвкушением будущего эсхатологического пира. Эсхатологическая направленность христианской Евхаристии прослеживается уже в словах Спасителя произнесённых на Тайной Вечере: Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего⁷³¹.

Из ветхозаветных апокрифов в связи с Евхаристией особое внимание исследователей привлекает сохранившийся на разных языках и в несколько разнящихся версиях памятник, озаглавленный «Иосиф и Асенеф». Повествование этого апокрифа основано на истории из Книги Бытия⁷³², где сообщается, что фараон дал Иосифу в жёны Асенеф, дочь илиопольского жреца Потифера. Это краткое сообщение разворачивается в пространный сюжет со множеством фантастических деталей. Главная проблема – обращение Асенеф, чьи уста «осквернены жертвенным мясом идолов и хвалением богов Египетских»⁷³³, в иудаизм – с целью вступить в брак с Иосифом, который называет себя поклонником Божьим, «благословляет Бога, вкушает хлеб благословенный и животворящий, пьёт благословенную чашу бессмертия и помазуется помазанием нетленным». Основным отличием между евреями и язычниками-египтянами выступает здесь принятие пищи. При отсутствии какого-либо упоминания о Законе или заповедях пища занимает место центрального символа религиозной идентификации. Она не только позволяет приобщиться к Богом избранному народу, но является неизменным условием духовного обновления: в своей молитве об Асенеф Иосиф произносит следующие слова:

«Господи, благослови эту деву, и обнови её Духом Твоим, и, воссоздав её невидимой Твоей рукой, сообщи ей новую жизнь. И да вкушает она хлеб жизни, и да пьёт она от живой чаши: приобщи её к народу Твоему, избранному Тобою прежде мироздания, и да внидет она в покой Твой уготованный Тобою Твоим возлюбленным, и да живёт она жизнью вечною!»⁷³⁴.

Кульминационный момент обращения Асенеф изображён как совместная трапеза Асенеф с явившимся ей ангелом. Эта трапеза преобразует всё её существо, при этом ангел обращается к ней:

«Блаженна ты, Асенеф; ибо тайны Вышнего Бога открылись тебе! Блаженны и те, кои предстанут перед Господом с покаянием; они вкусят от этих медовых сот, придающих жизнь... Ибо вкусивший от этих сот не умрёт во веки. И протянул тот муж руку, отломил частичку от сот и съел сам и частичку положил ей в рот, говоря: вот ты, Асенеф, съела хлеб жизни, и пила чашу бессмертия, и умастилась елеем непорочным. Отныне тело твоё распускаться будет подобно цветку, выросшему на земле Вышнего; кости твои утучнятся подобно кедрам, растущим в раю сладости, ибо сила проникнет всю тебя, и молодость твоя не увидит старости, и красота не покинет тебя во веки»⁷³⁵.

Здесь мы выходим за границы реального и вплотную подступаем к ветхозаветной мечте, или даже фантазии. Однако то, что является в таинстве Евхаристии, где под видом хлеба и вина верующим предлагаются в пищу Тело и Кровь Господа, намного превосходит даже самые смелые ветхозаветные чаянья.

Но вместе с тем новозаветная Евхаристия объединяет в себе целый ряд аспектов, таких как: воспоминание, Завет, благодарение, жертвенное очищение, духовное обновление, устранение смерти, преобразование эсхатологического пира, которые могли связываться с пищей задолго до установления христианского таинства, ещё в ветхозаветную эпоху.

Всякий раз, приступая к рассмотрению библейской книги или её фрагмента, необходимо учитывать своеобразные и порой очень непривычные для нас законы и особенности построения этого текста. И здесь я вижу первую и очень важную проблему.

Дело в том, что наше читательское восприятие сформировано на совершенно других образцах. Наша школьная программа включает примеры классической, современной литературы и поэзии. Это прекрасная, перворазрядная литература, но язык и поэтика этих текстов заметно отличаются от библейских. Мы воспитаны на литературе, которая строится по законам, во многом отличным от законов библейского повествования или поэзии. В современном романе мы можем видеть подробные портреты героев, анализ внутренней мотивации их поступков, конфликтов, становления чувств и реакций. Целые страницы могут занимать описания природы, сопутствующих обстоятельств и т. п. Ничего подобного мы не найдём в текстах Священного Писания, ни в Ветхом Завете, ни в Новом.

Всё, что нас восхищает и увлекает при чтении современной литературы, отсутствует в Библии.

К примеру, ни слова не сказано о том, как выглядели Ной, Авраам или Соломон. Мы можем бесконечно сожалеть об этом, но мы не найдём ни одного описания внешности Иисуса или Его апостолов. А если нам и сообщается о том, что Моисей был гугнив или что Иосиф был красив, то лишь потому, что этого требует развитие сюжета.

Язык Писания лаконичен. Некоторые повествования состоят всего из нескольких строк. Но это не значит, что они говорят о малом. Они могут быть очень содержательными. Даже в немногих словах Писанию удаётся говорить о многом – кратко и сжато. По этой причине слово Священного Писания чрезвычайно ёмко и имеет особый вес. Нет ничего незначительного или малозначимого. И подчас всего в одном слове может содержаться и портрет, и мотивация, и поступок. Именно поэтому библейское чтение – всегда труд. Увлекательный, но именно труд. Требуются большая внимательность и тщательность. Необходимо вникнуть и попытаться понять, что стоит за каждым словом. А для нас это осложняется тем, что Библия говорит на своём собственном и не очень понятном для нас языке. Этот язык обладает своей идиоматикой, своими риторическими приёмами, законами композиции, в нём совершенно по-особенному может выстраиваться смысловое выделение, акцент и т. п., не говоря уже о том, что весьма часто авторы Библии прибегают к языку образов и притч.

Слава Бога – сокрыть слово,

а слава царя – исследовать слово⁷³⁶.

Слово Писания, слово Божие предлагается нам прикровенно, притчеобразно. Оно всегда таинственно. Но царь (то есть мудрец) должен уметь раскрыть его. Вот почему премудрый царь Соломон призывает

Разуметь притчу и замысловатую речь,

слова мудрецов и загадки их⁷³⁷.

Другой очень важный момент: в древнееврейских текстах Ветхого Завета, и вообще в семитских языках, огромное значение принадлежит контексту. Недостаточно оперировать лишь словарным значением. Мы должны быть готовы к тому, что поиск значения слов с учётом контекста способен привести нас подчас к самым неожиданным результатам.

Пример тому мы найдём уже в первых строках, открывающих Книгу Бытия:

В начале сотворил Бог небо и землю, земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездной, и Дух Божий носился над водою⁷³⁸.

Комментируя эти слова и отвечая на вопрос: «Почему же не сказано, что Бог сотворил воду?», блаженный Августин замечает следующее: «Не захотел ли [здесь] писатель назвать ещё и водою ту самую материю, которую он раньше называл то небом и землёю, то невидимой и неустроенной землёю, то бездною»⁷³⁹.

Слово бездна нуждается в небольшом пояснении, евр. техом – это не бездонная пропасть, как обычно понимается оно в современном русском языке, но синоним евр. ям «море». Техом – это всегда «водная бездна», то есть «море, мировой океан» или «морская пучина». Ср.:

Он рассёк камень в пустыне

и напоил их как из великой бездны⁷⁴⁰.

Грозно рек морю Чермному, и оно иссохло;

и провёл их по безднам, как по суше⁷⁴¹.

И действительно, земля – «безвидная и пустая», иными словами, лишённая не только всякой предметности, но даже и вида, каких-либо очертаний; разве не будет для неё ближайшей аналогией морская глубь – однородное вещество, лишённое всякой формы? Впрочем, Иосиф Флавий, пересказывая историю творения, предпочитает сохранить образ земли: «В начале сотворил Бог небо и землю. И так как последняя была не видима, но сокрыта в глубоком мраке, а дух [Божий] витал над нею (то есть над землёй. – Л. Г.), то Господь повелел создаться свету»⁷⁴². А апостол Пётр, напротив, прямо называет начальную первостихию водой: в начале словом Божиим, небеса и земля составлены из воды и водою⁷⁴³. «И действительно, – замечает блаженный Августин, – почему бы не называться ей водою, если она могла быть названа землёй, когда [в сущности] она не была ещё ни разграниченной и оформленной водою, ни землёй, ни чем-либо другим?»⁷⁴⁴.

Так или иначе, но для нас здесь важно отметить, что слова «земля» и «вода», которые обычно воспринимаются как антонимы, в данном повествовании не противопоставляются друг другу, но, напротив, указывают на одну и ту же реальность. Эта реальность – «начальные пылинки вселенной»⁷⁴⁵, «необразное вещество», из которого всемогущая рука Божия создаёт мир⁷⁴⁶, – выходит за рамки человеческого опыта и непостижима. Вероятно, на это и желал указать автор Книги Бытия, прибегая к несхожим и даже откровенно противоположным образам. По мысли всё того же блаженного Августина, чередование образов – это лишь средство, позволяющее раскрыть различные свойства первоматерии: наименованием «небо и земля» автор хотел указать на универсальность первой материи, «затем именем невидимой и неустроенной земли и бездны дать понятие о [её] бесформенности, наконец, именем воды обозначить материю, подлежащую действию Творца...»⁷⁴⁷

* * *

Шестоднев, как и всё Пятикнижие, традиция относит к пророку Моисею. Обычно слово пророк передаётся еврейским нави – дословно «призванный (Богом)» (от аккадского набу «звать»). Но это не единственное и, возможно, не изначальное обозначение пророка.

Прежде в Израиле, когда шёл кто-нибудь вопрошать Бога, говорили так: «давай пойдём к прозорливцу»; ибо тот, кого ныне называют пророком (нави), прежде назывался прозорливцем (роэ)⁷⁴⁸.

Два исконно еврейских слова, обозначающих пророка, роэ и хозэ – синонимы со значением «видящий, зрячий» (в Синодальном переводе «прозорливец»). Таким образом, пророк – это не тот, кто нечто предрекает, предсказывает, пророк видит, зрит тайну Божию, он прежде всего избранный Богом тайнозритель.

Вижу Его, но ныне ещё нет;

зрю Его, но не близко⁷⁴⁹.

Так начинает свою пророческую песнь Валаам – муж с открытым оком, который видит видения Всемогущего, падает [ниц], но открыты очи его⁷⁵⁰.

В Книге пророка Иеремии есть одно интересное для нас место, где пророк возвещает грядущее опустошение Иудеи. Это опустошение представляется ему в образе мирового катаклизма, причём картина бедствий усиливается за счёт очевидных аллюзий на 1-ю главу Книги Бытия. Это как бы творение «наоборот». Творение со знаком минус.

Смотрю на землю, и вот, безвидна и пуста,

на небо, и нет на нём света.

Смотрю на горы, и вот они затряслись,

и все холмы заколебались.

Смотрю, и вот нет человека,

и все птицы небесные разлетелись.

Смотрю, и вот плодоносный край стал пустыней,

и города его разрушились от лица Господа,

от пламени гнева Его⁷⁵¹.

Отметим, что глагол смотрю, повторяясь здесь, словно рефрен, стоит в начале каждого предложения. Источник пророчества – «видения Божии»⁷⁵². И горе, – как восклицает Иезекииль, – безумным пророкам, которые водятся своим духом и ничего не видели⁷⁵³. Или ещё сильнее: Не пустое ли видение видели вы?⁷⁵⁴ – обращается он к лжепророкам.

Итак, бытописатель прозревает тайну начала. Моисей смотрит и видит тайну творения. Причём сам сотворённый мир, каким он представляется в изложении Шестоднева, – также, главным образом, мир видимый. Это обстоятельство постоянно подчёркивается: всякий раз, когда создаётся нечто новое, оно тут же является пред очами Божиими семь раз (в греческом переводе Ветхого Завета, Септуагинте, – восемь) на протяжении Шестоднева повторяется выражение «и увидел Бог».

От нас, привыкших к языку аргументов, выводов и доказательств, потребуется некоторое усилие, чтобы принять эту апелляцию к зрению.

Придите и воззрите на дела Божии⁷⁵⁵.

Мир логических построений должен уступить место миру очного свидетельства. В противном случае мы никогда не сможем разглядеть той особой плоскости, в которой разворачивается повествование не только Ветхого Завета, где сказано: никакой глаз не видал другого бога, кроме Тебя⁷⁵⁶, но и Нового, где Иисус не предлагает каких-либо доказательств бытия Божия, а вместо этого возвещает: видевший Меня видел Отца Моего⁷⁵⁷.

* * *

Творение мира наиболее подробно и разработанно излагается в двух начальных главах Книги Бытия но это вовсе не означает, что остальные библейские книги не касаются этой темы. В Псалмах, в Книге Иова, у пророков, в Притчах мы найдём немало прекрасных по своей выразительности поэтических образов, которые развивают и дополняют тему творения. Это ближайший контекст и ближайшая параллель к рассматриваемому нами тексту, и потому весь этот материал требует особого и самого внимательного отношения. Вот краткое изложение сотворения мира, которое содержится в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова:

Слушай меня, сын мой, и учись знанию,

и внимай сердцем твоим словам моим.

Я показываю тебе учение обдуманно,

и передаю знание точное.

По определению Господа дела Его от начала,

и от сотворения их разделил Он части их.

Навек устроил Он дела Свои,

и начала их – в роды их.

Они не алчут, не утомляются,

и не прекращают своих действий.

Ни одно не теснит другое,

и до века не воспротивятся они слову Его.

И потом воззрел Господь на землю

и наполнил её своими благами.

Душа всего живущего покрыла лице её⁷⁵⁸.

В этом изложении повествованию о творении предшествует призыв-обращение «Слушай меня сын мой, я показываю тебе учение». И хотя такое обращение, характерное в целом для литературы премудрости, отсутствует в Книге Бытия, можно сказать, что и здесь Моисей, пророк-тайнозритель, вглядываясь в тайну творения, обращается к нам и желает не столько рассказать, сколько показать дела Божии «от начала, от сотворения их». Он как бы говорит: придите и смотрите, вот что было в самом начале, когда Бог творил небо и землю. Но тут же предупреждает, что, сколько бы мы ни вглядывались, ничего не увидим, ибо земля была безвидна и пуста и тьма над бездной.

Три качества изначального вещества скрывают его от наших глаз: во-первых, пустота, полная беспредметность; во-вторых, безвидность, отсутствие форм и очертаний; и вдобавок ко всему, в-третьих, непроницаемая тьма.

Каждого из этих качеств хватило бы, чтобы стать причиной полной незримости, но Моисей указывает на все три, ставит все три вместе: земля же была безвидна и пуста и тьма... Эта возведённая в куб, трижды повторенная предельная непроглядность первых шагов творения есть образ абсолютной недоступности для познания, знак непостижимости, окутывающей тайну Начала.

Где был ты, когда Я полагал основания земли?

Скажи, если знаешь.

Кто положил меру ей, если знаешь?

Или кто протягивал по ней вервь?

На чём утверждены основания её,

или кто положил краеугольный камень её?⁷⁵⁹.

* * *

Но теперь, после того как мы подметили, что Шестоднев начинается с перечисления трёх негативных качеств первоматерии (безвидность, пустота, тьма), нам будет понятна внутренняя логика дальнейшего повествования о творении. Процесс созидания видимого мира разворачивается как последовательное устранение трёх причин невидимости, так что из невидимого произошло видимое⁷⁶⁰.

В первый день устраняется тьма. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет⁷⁶¹.

Во второй день устраняется безвидность: Бог разделяет единую водную бездну на воды верхние и нижние и помещает между ними пространство, которое Он называет небом. Идея расчленённости, очерченности с предельной конкретностью выражена в креационистском фрагменте Книги Притчей, где от лица Премудрости говорится о творении неба:

Когда Он уготовлял небеса, я [была] там.

Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны,

когда утверждал вверху облака,

когда укреплял [внизу] источники бездны...⁷⁶²

Процесс расчленения продолжается и в третий день, когда воды нижние собираются в «свои места», и образуются моря.

Он собрал, будто груды, морские воды;

положил бездны в хранилищах⁷⁶³.

Эта тема особенно восхищала ветхозаветных авторов. В том, что Бог дал морю устав, чтобы воды не переступали пределов его⁷⁶⁴. они видели зримое свидетельство всемогущества Бога Творца.

Я утвердил ему [то есть морю] Моё определение,

и поставил запоры и ворота,

и сказал: доселе дойдёшь, и не перейдёшь,

и здесь предел надменным волнам твоим⁷⁶⁵.

Этот мотив возникает и в созерцательном, 103-м, псалме, который в греческом тексте озаглавлен «Псалом Давида о сотворении мира»:

Ты положил предел, которого [воды] не перейдут,

и не возвратятся покрыть землю⁷⁶⁶.

И в грозном обличении пророка Иеремии:

Меня ли вы не боитесь, говорит Господь,

предо Мною ли не трепещете?

Я положил песок границею морю,

вечным пределом, которого не перейдёт;

и хотя волны его устремляются, но превозмочь не могут;

хотя они бушуют, но переступить его не могут⁷⁶⁷.

И хотя процесс разграничения продолжается в третий день – Господь полагает границу морю, и «является суша»⁷⁶⁸, – но в этот же день устраняется и пустота: в третий день на земле появляется зелень, трава и плодоносные деревья⁷⁶⁹. Воззрел Господь на землю и наполнил её своими благами⁷⁷⁰, «полна земля, – восклицает псалмопевец, – произведений Твоих»⁷⁷¹.

В четвёртый день Господь населяет небо, где творческое «да будет» приводит в бытие звезды и два «великих светила»⁷⁷²:

Солнце... чудное создание, дело Всевышнего!..

Велик Господь, Который сотворил его,

и по слову Его оно поспешно пробегает путь свой.

И луна всем в своё время служит

указанием времён и знамением века⁷⁷³.

И наконец, в пятый день морские воды становятся обиталищем для рыб и «пресмыкающихся, которым нет числа»⁷⁷⁴.

Если тьма устраняется в первый день и за один день, а безвидность – начиная со второго дня в течение двух (2-го и 3-го), то пустота устраняется с третьего дня и в течение трёх (3-го, 4-го и 5-го): в третий день на земле, в четвёртый на небе и в пятый день в море.

От нас не должна укрыться ни мерность дней, ни строгая симметрия порядковых и количественных числительных – отсчёт дней творения (особенность, которая в канонических книгах обнаруживается лишь в 1-й главе Книги Бытия) на языке чисел призван раскрыть красоту и упорядоченность мироздания, где «одно не теснит другое»⁷⁷⁵, ибо Творец всё расположил мерою, числом и весом⁷⁷⁶.

* * *

Прежде чем продолжить разговор о композиции Шестоднева, я хотел бы привлечь внимание к одной древней вероисповедальной формуле. На скрижалях Синайского Завета торжественно возвещается о том, что в шесть дней создал Господь небо и землю, море и всё, что в них (Исх.20:11). Апостолы Павел с Варнавой, проповедуя в Листре, возвещают о Боге Живом, Который сотворил небо и землю, и море, и всё, что в них⁷⁷⁷. Эта формула может быть выражена более развёрнуто, как, например, в Откровении:

Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле,

поднял руку свою к небу и клялся Живущим во веки веков.

Который сотворил небо и всё, что на нём,

землю и всё, что на ней, и море и всё, что в нём...⁷⁷⁸

Или предельно сжато: Бог, сотворивший мир и всё, что в нём⁷⁷⁹. Но всякий раз она является кратким изложением истории творения мира, о котором Господь устами псалмопевца говорит: Моя вселенная и всё, что наполняет её⁷⁸⁰.

Вселенная Библии охватывает три стихии – воздушное пространство (небо), землю и воды (моря) – и несложно заметить, что каждой из них соответствует свой день творения:

1-й день – вода: и Дух Божий носился над водою⁷⁸¹;

2-й день – небо: и создал Бог твердь... И назвал Бог твердь небом⁷⁸²;

3-й день – земля: и да явится суша... И назвал Бог сушу землёю⁷⁸³.

Но и «всё, что наполняет» Вселенную, то есть небо, землю и воду, распределяется, как мы уже знаем, также по трём дням творения:

3-й день – наполняется земля: И произвела земля зелень, траву, и дерево плодовитое⁷⁸⁴;

4-й день – наполняется небо: И создал Бог два светила великие, и звёзды⁷⁸⁵;

5-й день – наполняются моря: И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь и наполняйте воды в морях⁷⁸⁶.

Причём и здесь легко усматривается определённая симметрия – порядок наполнения прямо обратен порядку созидания:

1-й день – вода

2-й день – небо

3-й день – земля

3-й день – растительность, покрывающая землю

4-й день – светила небесные

5-й день – морские рыбы и пресмыкающиеся

Эта симметрия усиливается тем, что и начальное творение 1-го дня, и творение рыб в день 5-й обозначается одним и тем же глаголом бара «сотворил». Творение неба (2-й день) и расположенных на нём светил (4-й день) передаётся другим глаголом – аса «создал». Земля же «является» по слову Божиему после того, как «воды, которые под небом», собрались в «одно место», но также и о растительности не сказано, что Бог сотворил или создал её, но по слову Божиему её производит земля (3-й день).

Такая фигура, где начало соотносится с концом, второй член с предпоследним, а третий с третьим с конца и т. д., обычно обозначаемая как зеркальный параллелизм, или хиазм, очень характерна для библейского повествования и Ветхого, и Нового Завета.

Но что нам до этих риторических фигур, до этих сухих и голых схем, – скажем мы. Мы – но только не древние читатели Шестоднева, для которых подобная упорядоченность и параллелизм служили признаком совершенства мира и славы его Творца.

Как вожделенны все дела Его,

хотя мы можем видеть их только как искры! (то есть они не даны нам с откровенной очевидностью, но под покровом тайны – и в мире, и в слове Писания. – Л. Г.)

Все они живут и пребывают во век,

Все они – вдвойне (то есть парные. – Л.Г.),

одно напротив другого,

и ничего не сотворил Он несовершенным: одно поддерживает благо другого, –

и кто насытится зрением славы Его?⁷⁸⁷.

Иисус, сын Сирахов, восхищается симметрией. Обнаружить симметрию – хотя бы издали⁷⁸⁸, хотя бы как блеск искры⁷⁸⁹ – значит узреть совершенство. В ней надёжность и благополучие мира, благодаря ей «одно поддерживает благо другого», так что «всё живёт и пребывает во век». И даже то, что мы принимаем за безусловно отрицательное – зло, смерть и грех, – тонет в общей гармонии вселенской взаимосоотнесённости.

Как напротив зла – добро,

а напротив смерти – жизнь,

так напротив благочестивого – грешник.

Так смотри и на все дела Всевышнего:

их по два, одно напротив другого⁷⁹⁰.

На призыв Иисуса, сына Сирахова, смотреть и видеть симметрию мироздания приведём ещё один пример, на сей раз не хиастического, а прямого параллелизма.

* * *

И наконец, когда всё устроено и приуготовлено, когда свет сменил тьму, а безвидность и пустота уступили место небесному своду, земле и морям со всем тем, что их наполняет и населяет, достигает совершенства мир видимый. Красота и премудрость творения отныне открыты для обозренья, и от зрения «дел» рождается песнь их Творцу.

Помни о том, чтобы превозносить дела Его,

которые люди воспевают.

Все люди могут видеть их;

человек видит их [как бы] издали⁷⁹¹.

Но не только блеск красоты, грандиозное величие и вселенский порядок всего сотворённого (так восхищающие библейских гимнографов) раскрываются в мироздании, оно есть зримый образ Божественной силы: Ибо невидимое Его – вечная сила Его и Божество – от создания мира через рассмотрение творений видимы⁷⁹².

Здесь апостол Павел повторяет аргумент Книги Премудрости Соломона, где «из видимых совершенств» автор призывает «познать Сущего», ибо от величия красоты созданий сравнительно познаётся Виновник бытия их⁷⁹³.

Книга Премудрости написана изначально по-гречески. Её автор – эллинизированный еврей, житель Александрии, самого центра греческой учёности, и он недоумевает: если они (греки-язычники) столько могли разуметь, что в состоянии были исследовать временный мир, то почему они тотчас не обрели Господа его?⁷⁹⁴, ведь, обращаясь к делам Его, они исследуют и убеждаются зрением, что всё видимое прекрасно⁷⁹⁵.

* * *

Слово прекрасно (греч. калос), которым толковники в 1-й главе Книги Бытия перевели евр. тов «хорошо, добро», сопровождает появление каждого нового творения: «И увидел Бог, что это прекрасно/хорошо». Но каким бы прекрасным и величественным ни представлялось мироздание, не оно является конечной целью творения. Повествование Шестоднева заключается рассказом о сотворении человека, и лишь после того, как появляется человек, говорится, что всё не просто хорошо, но «хорошо весьма»⁷⁹⁶.

Творение человека в Шестодневе противопоставлено творению всего прочего мира. Если ранее Бог обращался к стихиям («да соберутся воды, да явится суша, да произведёт земля»), то теперь Он обращается к Самому Себе: И сказал Бог: сотворим человека⁷⁹⁷. И уже здесь мы можем почувствовать, что человеку предназначается совершенно уникальное место в ряду прочих творений. Его ещё нет, но и это обращение Творца к Самому Себе – «сотворим», и его загадочное множественное число, нарушая обычный ход повествования, показывают, что Бог имеет особое попечение о Своём будущем творении. И то и другое – уникальное место человека и особое попечение о нём Творца – раскрываются в следующих словах: сотворим человеки по образу Нашему и по подобию Нашему.

Мир растительный, а затем и живой упорядочен по родам⁷⁹⁸. Родовая преемственность обеспечивается семенем, которое содействует воспроизведению каждого рода и определяет его в его границах. Человеческий род размножается и сохраняет свою идентичность также посредством семени. И поэтому, когда мы читаем: «И создал Бог зверей земных по роду их, и скотов по роду их, и всех гадов земных по роду их, И сказал Бог: Сотворим человека...», то мы ожидаем, что будет сказано: «Сотворим человека по роду его». Но вместо этого: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему!

Это надо услышать. Здесь нарушение читательского ожидания. И оно очень значимо. Хотя человек физиологически близок к животному, его существование не ограничивается наследственной информацией, заключённой в семени. Он призван шагнуть за пределы своего рода. Перед ним открываются совершенно новые горизонты. И эти горизонты не имеют границ, поскольку простираются до божественного (то есть беспредельного) совершенства.

Мне не доводилось встречать, чтобы кто-либо обращал внимание на определённую параллель между первым и последним днями творения, но с учётом особенностей композиции библейского повествования, где конец может возвращать нас к началу (выше мы уже упоминали о хиазме), такая соотнесённость представляется достаточно очевидной: в первый день безвидность и пустота (евр. тоху вавоху) – а венчает творение образ и подобие Божие (евр. бэцальмэну кидмутэну). Повествование о творении начинается с описания земли, которая была «безвидна и пуста», – а заканчивается человеком. Он также взят от земли⁷⁹⁹ и именуется земнородным⁸⁰⁰, однако теперь эта земля несёт на себе совершенный образ. Вместо безвидности появляется образ Божий, и вместо пустоты – подобие Божие. Так что, с одной стороны, человек «обитает в храминах из брения», его «основание – прах»⁸⁰¹, он «прах и пепел»⁸⁰², а с другой – он мало чем уступает Богу⁸⁰³, Который славою и честью увенчал его, поставил его владыкою над делами рук Своих⁸⁰⁴.

Вопрос о том, что̀ именно составляет «образ и подобие Божие» в человеке, породил обширную богословскую литературу. Их усматривали в разуме, слове, свободе, в особом духовном устроении человека и т. д. Но ближайший контекст, то есть сам текст Библии, как указывали уже древние экзегеты (например, Ефрем Сирин, Иоанн Златоуст), предлагает нам видеть образ Божий во власти:

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землёю, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле⁸⁰⁵.

Ту же идею, но в поэтическом оформлении, мы можем видеть в 8-м псалме:

Ты поставил его владыкою над делами рук Твоих;

всё положил под ноги его:

овец и волов всех

и также полевых зверей,

птиц небесных и рыб морских,

всё, преходящее морскими стезями⁸⁰⁶.

и в литературе премудрости:

Она (Премудрость Божия) сохраняла первозданного отца мира, она дала ему силу владычествовать над всем⁸⁰⁷.

Адам – владыка, имеющий власть над всеми делами Божьими. Власть возвышает его над прочим творением, и власть сближает его с Богом. Божественное установление власти настолько существенно, что апостол Павел берётся утверждать: нет власти не от Бога, Посему противящийся власти противится Божию установлению⁸⁰⁸. Власть (владычество) – ключевое слово, характеризующее богоподобие «первозданного отца мира». Но если Библия, повторяя слово, акцентирует на нём наше внимание, это может значить лишь то, что данное слово таит в себе возможность более глубокого понимания: власть предполагает ответственность; ответственность, в свою очередь, – свободное произволение; свобода – наличие разума; разум – слово. Не только разум или желание, но и власть может являть себя в слове: «Где слова царя – там власть»⁸⁰⁹. Адам, который призван к богоподобию, сотворён как царь, увенчанный славою⁸¹⁰ и наделённый властью и словом.

* * *

На закате формирования ветхозаветного канона тема творения, устремлённого от безвидного вещества к образу Божьему, в целом ряде писаний получает одно довольно интересное преломление. Безвидность начального вещества интерпретируется не в плане отсутствия зрительного образа, воспринимаемого глазом, но как безмолвие, то есть опять же отсутствие образа, но на сей раз образа звукового.

И сказал я: Господи! Ты от начала творения говорил; в первый день сказал: «да будет небо и земля», и слово твоё было совершившимся делом. Тогда носился Дух, и тьма облегала вокруг и молчание: звука человеческого голоса ещё не было⁸¹¹.

Подобная вселенская немота наступит лишь в конце света, перед Судным днём, когда мир обратится в древнее молчание на семь дней, подобно тому как было прежде⁸¹², когда стихии ещё безмолвствовали, но вода немая и бездушная, по мановению Божьему, произвела животных, чтобы все роды возвещали дивные дела Твои⁸¹³.

Эта хвала достигает своего членораздельного оформления с появлением человека. Арамейский перевод⁸¹⁴ передаёт стих И вдунул [Бог] в лице его [Адама] дыхание жизни, и стал человек душою живою⁸¹⁵ как «и стало дыхание в человеке душою говорящей». Дух же дан человеку «прежде всего для поклонения славе Всевышнего»⁸¹⁶. То, что слово хвалы венчает сотворение мира, с восхитительной выразительностью передано в «Одах Соломона», апокрифе конца I – начала II века.

Он дал уста Своему творению,

чтобы оно, раскрыв со гласом к Нему уста [свои],

прославило Его⁸¹⁷.

Итак, в начале творения Бог говорит, и слово Божие обращено к безмолвию. Но в конце это безмолвие нарушается, творение обретает свои уста – человек получает дар речи, чтобы прославить Творца.

Примеры, приведённые здесь, взяты нами из книг неканонических, но понятно, что подобные мотивы, фокусирующие внимание на слове, представляют лишь дальнейшее развитие идей, которые ясно обозначены уже в первых главах Книги Бытия. Выражение «и увидел Бог» повторяется в Шестодневе – 7 раз, а выражение «и сказал Бог» – 10 (в обоих случаях числовая метафора совершенства и полноты). Бог творит Своим словом мир:

Он сказал, – и сделалось;

Он повелел, – и явилось⁸¹⁸.

и мир возвещает о славе своего Творца:

Небеса проповедуют славу Божию,

и о делах рук Его вещает твердь.

День дню передаёт речь,

и ночь ночи открывает знание⁸¹⁹.

Весь мир ликует перед лицом Господа:

Да веселятся небеса,

и да торжествует земля;

да шумит море и что наполняет его;

да радуется поле и всё, что на нём,

и да ликуют все дерева дубравные

перед лицом Господа⁸²⁰.

Творческое «да будет», которым Господь, повелевая, приводит мир в бытие, не доступно творению, но возможность нарекать имена – как подобие Божественного слова и знак власти над всякой тварью – предоставлена человеку.

Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных и привёл их к человеку, чтобы видеть, как он назовёт их, и чтобы как наречёт человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарёк человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым⁸²¹.

* * *

Привычная для нас модель чтения, предполагающая, что текст сообщает определённую информацию и читатель пассивно считывает её, неприменима к Священному Писанию. От читателя Библии требуется гораздо более активная позиция. Библейский текст не только излагает и повествует, но и ставит вопросы, или, лучше сказать, подводит к ним поскольку последние далеко не всегда представлены в эксплицитной форме. Таким образом, активность читателя Священного Писания не ограничивается ни чтением, ни даже ответами на вопросы, но распространяется и на само вопрошание: от читателя требуется умение ставить правильные (то есть обусловленные самим текстом) вопросы и в Писании же искать ответы на них.

Одно из условий правильной постановки вопроса – умение видеть связи между различными частями текста, то есть понимать композицию и внутреннюю логику изложения. Мы уже отмечали, что рассказ о сотворении разворачивается от безвидного вещества к видимому миру и от вида к образу Божьему; от пустоты к наполнению и далее к совершенной полноте богоподобия; от тьмы к свету и далее к... Но здесь аналогия прерывается, и мы вправе спросить: почему в повествовании о творении человека нет ни слова о Божественном свете, хотя сама эта тема занимает заметное место в Священном Писании.

Иногда в Библии слово свет выступает как синоним слова жизнь: На что дан страдальцу свет, и жизнь огорчённым душою⁸²².

Выражение «видеть свет» на языке Библии значит просто «жить»⁸²³. И всё же свет есть нечто большее, чем жизнь, – это сила, жизненная крепость, и в этом смысле свет может омрачаться, он может померкнуть и даже вовсе потухнуть от человеческих грехов и беззаконий:

Да, свет у беззаконного потухнет,

и не останется искры от огня его.

Померкнет свет в шатре его,

и светильник его угаснет над ним⁸²⁴.

А у праведника он, напротив, разгорается и озаряет всю его жизнь:

Свет праведных весело горит⁸²⁵.

Свет сияет на праведника,

и на правых сердцем – веселие⁸²⁶.

Свет, который озаряет и веселит праведников, – это Сам Господь: Господь – свет мой⁸²⁷.

Не радуйся ради меня, неприятельница моя! хотя я упал, но встану; хотя я во мраке, но Господь свет для меня⁸²⁸.

Яви нам свет лица Твоего, Господи!⁸²⁹.

Божественный свет не принадлежит человеку как нечто неотъемлемое, человек не обладает им в силу своего творения. Божественный свет не данность, но дар⁸³⁰ и заданность⁸³¹ – это цель, к которой в лице человека устремлено всё творенье и в которой оно находит своё завершение⁸³². Этот свет выводит за рамки тварного мира, его источник – «Отец светов»⁸³³; это нетварный свет, и в этом причина, почему Шестоднев, повествующий о сотворении, умалчивает о нём. Впрочем само молчанье оборачивается вопросом и подводит к проблеме: мы начинаем понимать, что под покровом молчания скрывается тайна – тайна причастности человека Божественному свету.

То, что нам удалось разглядеть путём сложных филолого-богословских реконструкций, было вполне очевидным для тех, кто находился в рамках живой библейской традиции. Вот как апостол Павел связывает Божественное просвещение с первым днём творения:

Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца, дабы просветить нас познанием славы Божией⁸³⁴.

Итак, говоря о творении, мы подошли к тому, что выходит за рамки тварного. За пределами Шестоднева стоит ещё один день – день седьмой. И хотя он не входит в число дней творения, он имеет самое решительное значение для жизни всего тварного мира. Всё, что вершилось в течение шести дней, лишь подготовка к седьмому, который не просто выходит за рамки, но превосходит всякое творение. Совершенство седьмого дня подчёркивается в Книге Бытия не только вербально, но и формально: уже в композиции повествования о седьмом дне мы можем увидеть, с одной стороны, решительное отличие этого дня от всех прочих, а с другой, указание на его абсолютное превосходство.

Во-первых, прежде чем перейти к рассказу о субботе, бытописатель подводит заключительную черту под историей творения: Так совершены небо и земля и всё воинство их⁸³⁵. Но действительно ли события седьмого дня не имеют никакого отношения к творению и указывают лишь на то, что Бог почил в день седьмой от всех дел, которые делал⁸³⁶. В пятницу вечером, то есть с наступлением субботы, в ветхозаветном храме левиты пели следующий псалом (в Септуагинте он озаглавлен «В день предсубботний, когда населена земля. Хвалебная песнь Давида», из этого же псалма взяты стихи великого прокимна, которые возглашаются на субботней вечерне православного богослужения):

Господь воцарился [и] облёкся величием,

Облёкся Господь славою [и] препоясался,

Ибо утвердилась вселенная – не поколеблется.

Готов престол Твой оттоле, от века Ты⁸³⁷.

Иными словами, вся вселенная была сотворена наподобие престола, и в субботу, в день седьмой, «когда населена земля», Господь является в мире, воцаряется в нём. Он восседает в нём как на Своём престоле, который отныне готов принять превечного Творца. Это присутствие Божие освящает весь мир: И благословил Бог день седьмой и освятил его⁸³⁸.

Хотя уже с самого первого момента творения Дух Божий носился над водою, но лишь по завершении «всех дел», с появлением человека, мир венчается нетварным освящением во всей доступной для него полноте. Этот апофеоз совершенства декларируется в кратком повествовании о седьмом дне, но, как то нередко бывает в Священном Писании, декларируется специфическими символико-нумерическими средствами.

Каждый день творения оканчивается словами: «и был вечер, и было утро, день один, второй, третий и т. д.», и лишь рассказ о субботе, состоящий из четырёх фраз, не имеет подобного завершения. Вместо этого выражение «день седьмой» обнаруживается во всех трёх первых предложениях, каждое из которых в еврейском оригинале состоит ровно из семи слов.

И-завершил Бог в-день седьмой дела-Свои,

которые Он-делал

И-почил-Он в-день седьмой от-всех дел-Своих,

которые Он-делал

И-благословил Бог этот день седьмой и-освятил его⁸³⁹.

Вся эта композиция – семь слов в трёх предложениях и трижды повторенное «день седьмой» – привлекает к себе особое внимание и является числовой эмфазой повествования о субботе. Три раза по семь есть образ предельного совершенства. Добавим к этому, что последнее, четвёртое, предложение «ибо в-оный почил от-всех дел-своих, которые Бог творил и-созидал»⁸⁴⁰ состоит из 9 слов (3x3), так что весь рассказ о седьмом дне содержит ровно 30 слов (3x10). Это ещё более подчёркивает особую полноту совершенства заключительного дня, венчающего всё творение.

Седьмой день, к которому ведёт нас библейское повествование о творении, – это предельная гармония и порядок Божьего мира, благословенного и освящённого присутствием своего Творца.

В предыдущей статье, посвящённой Шестодневу, речь шла о 1-й главе Книги Бытия, и мы пытались прочитать её в самом широком контексте, как ветхозаветных текстов, так и в перспективе новозаветного повествования. Однако за пределами нашего рассмотрения осталось ещё несколько важных тем, которые, говоря о сотворении мира, никак невозможно обойти молчанием. В первую очередь это глагол бара «сотворил».

Даже в учебнике по Закону Божьему нам сообщается, что этот глагол следует отличать от других глаголов, указывающих на творческую или созидательную деятельность (евр. аса «сделал», яцар «произвёл» и др.). И действительно, глагол бара, который в Ветхом Завете встречается 38 раз, никогда не указывает на действие, совершаемое человеком, но всегда относится только к Богу. То есть всякий раз, когда сказуемое выражено глаголом бара, в качестве подлежащего будут выступать слова Элохим «Бог», или Адонай «Господь», или замещающие их местоимения. Вот несколько примеров, где употребляются производные формы от глагола бара:

Не один ли Бог сотворил нас?⁸⁴¹.

Вечный Господь Бог, сотворивший концы земли⁸⁴².

Север и юг Ты сотворил⁸⁴³.

Принято считать, что библейское богословие не достигает терминологической строгости. И мы сами в статье, посвящённой Шестодневу, постоянно отмечали многозначность и смысловую вариативность библейской лексики. На этом фоне не может не вызывать удивление то устойчивое употребления глагола бара, которое обнаруживается в библейских книгах, принадлежащих разным авторам. Эта особенность послужила поводом для богословского осмысления глагола бара как указывающего на исключительное и только Богу свойственное творение из ничего.

В Шестодневе⁸⁴⁴ глагол бара появляется трижды. Причём всякий раз, когда речь идёт о творении чего-то принципиально нового. Того, что не может быть выведено из предшествующего, но требует специального творческого импульса. Во-первых, в первый день, где говорится о творении материального мира: в начале сотворил Бог небо и землю⁸⁴⁵. Во-вторых, в пятый день, когда на свет появляются первые живые существа: и сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся⁸⁴⁶. И, наконец, в шестой, когда сообщается о творении человека: и сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их⁸⁴⁷. Здесь глагол бара повторяется целых три раза, чем опять же подчёркивается совершенно особое место человека в ряду прочих творений (о символическом языке чисел и особом значении числовых отношений см. Шестоднев в контексте «Писания»).

Итак, в каждом случае глагол бара фиксирует новый иерархический уровень, новую стадию творения. В этой перспективе очень выразительным представляется появление этого глагола в 50-м псалме: сердце чисто созижди (евр. бара) во мне, Боже. Что значит «чистое сердце», разъясняется в параллельном полустихе: Дух прав обнови во утробе моей. Итак, чистое сердце – это правый, непоколебимый Дух Божий, который Давид просит сотворить (бара) в нём. Здесь появление глагола бара, указывающего на творение из ничего, оправдано по крайней мере с двух позиций. Во-первых, психологически: Давид согрешил (по преданию, этот псалом был написан после того, как пророк Нафан обличил Давида за то, что он взял в жёны Вирсавию, отправив на смерть её мужа Урию), у него нет никаких заслуг. Из-за своего бесчестного и бесчеловечного поступка Давид лишился всякого дерзновения. Всё его упование лишь на милость и бесконечную благость Божью. И он просит, чтобы Господь даром, из ничего, «по множеству щедрот» восстановил в нём силу Своего Духа. С другой стороны, в более универсальном смысле, глагол бара указывает на то, что чистота сердца, то есть благодать Духа, не выводима из природы человека, это новая ступень в иерархии бытия – святость. соединяющая творение и Творца. И это то, что приходит свыше «по велицей милости».

Таким образом, глаголом бара отмечается четыре уровня бытия: мир неживой природы, который творится в течение четырёх дней (с первого по четвёртый); мир живых существ, на создание которого уходит два дня (с пятого по шестой); человек, сотворённый за один день (шестой); и в завершение – святость, которая приобщает к вневременному. И снова обращает на себя внимание строгий порядок и гармония чисел, на сей раз в виде убывающей прогрессии.

Следует различать богословскую интерпретацию глагола бара и его этимологию. Этимологически в глаголе бара объединяется целый спектр значений. Во-первых, он сближается с еврейским глаголом барар «выделять, вычленять, отделять». Бог творит, то есть вычленяет мир из небытия. И затем вся картина творения (по крайней мере, мира физического) представляется как последовательное разделение и отделение одного от другого: в первый день – света от тьмы, во второй – вод нижних от верхних, в третий день воды нижние разделяются на моря наконец, в день четвёртый появлением светил членится временной континуум на дни, годы и сроки.

Творение каждого дня заканчивается словами: и был вечер, и было утро; слово вечер, по-еврейски эрэв, происходит от глагола арав «смешивать», а утро, еврейское бокэр, – от глагола бакар «различать, распознавать». Таким образом, если наше ухо достаточно чутко к подобного рода наблюдениям, то и здесь (то есть в завершении каждого дня) мы можем расслышать указание на преодоление смешения и нерасчленённости. Глагол хивдил «отделил» входит в число наиболее частотных слов Шестоднева и встречается в нём 5 раз. Разделение – это первое, что отмечает Иисус, сын Сирахов, говоря о творении: и от сотворения их (начальных дел Божьих) разделил Он части их⁸⁴⁸.

Далее, однокоренной с бара глагол хиври (каузативная форма от того же корня) имеет значение «кормить, питать»⁸⁴⁹, а прилагательное бари – «быть тучным, упитанным, здоровым». Господь не только вычленяет, выводит мир из небытия и приводит его в бытие, но и питает, то есть не оставляет его Своим благим промыслом. Сразу по сотворении живых существ и человека Бог даёт указания относительно пищи.

И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; – вам сие будет в пищу; а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому гаду, пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу⁸⁵⁰.

Все эти предписания помещены непосредственно в Шестоднев, то есть составляют неотъемлемую часть повествования о творении. Образ Бога, заботящегося о пропитании Своих творений, постоянно обнаруживается на страницах Библии.

Очи всех уповают на Тебя,

и Ты даёшь им пищу их в своё время;

открываешь руку Твою

и насыщаешь всё живущее по благоволению⁸⁵¹.

Он приготовляет во́рону корм его⁸⁵² и не оставляет даже птенцов:

даёт скоту пищу его

и птенцам ворона, взывающим к Нему⁸⁵³.

В наиболее общем виде этот аспект творения представлен в уже известном нам креационистском фрагменте Книги Иисуса, сына Сирахова:

Навек устроил Он дела Свои,

и начала их – в роды их.

Они не алчут, не утомляются

и не прекращают своих действий⁸⁵⁴.

Наконец, глагол бара родственен со словом брит «завет, союз» (дословно: «часть, кусок»; «заключить завет» – по-еврейски карат брит – дословно: «отсечь часть»). Завет – союз Бога и человека – стоит в центре творения. Бог – творец, и Он же – Бог верный. Который хранит завет⁸⁵⁵. Всякий раз, когда заключается или обновляется Завет, обновляется всё творение, что с очевидностью раскрывается в актуализации отмеченных смыслов глагола бара.

Какие события, сопровождавшие Синайский Завет, наиболее глубоко врезались в память древних евреев? Первое – то, что Бог разделил воды Чермного моря, отделив сыновей Израиля от египтян. И второе – то, что Бог питал народ Свой в пустыне. В Новом Завете все эти библейские образы – ветхозаветные чёрточки и йоты – находят своё предельное и окончательное исполнение: во Христе человек именуется «новою тварью»⁸⁵⁶, Господь изымает его из власти смерти и питает Своей Собственной плотью и кровью.

Есть ещё один важный момент, связанный с глаголом бара или, точнее, с выражением бе решит бара «в начале сотворил». По-еврейски существительное решит «начало» стои́т в так называемом «статус конструктус» и требует, чтобы сразу за ним следовало другое (определяющее его) существительное. Вместо этого сразу за словом бе-решит «в начале» следует глагол бара «сотворил». Такое грубое нарушение грамматической нормы, причём в самом начале Писания, не могло остаться без внимания, оно приводит в естественное недоумение еврейского комментатора Раши (аббревиатура – рабби Шломо бен Ицхак), который первым истолковал весь свод ветхозаветных книг. Рассмотрев все места, где употребляется слово решит, он отмечает, «что в Писании оно встречается только в сочетании с последующим существительным», поэтому предлагает вместо глагола бара «сотворил» читать существительное бро «сотворение»: «а если желаешь дать прямое толкование, толкуй так: в начале сотворения неба и земли, [когда] земля была безвидна и пуста и тьма, сказал Бог: да будет свет...»

В рамках богословской интерпретации подобное грамматическое рассогласование первых слов Библии может указывать на то, что излагаемое событие, то есть начало творения, превосходя разумение, выходит за пределы человеческой логики. Начало – это чудо, и начать говорить о нём можно, лишь сломав естественные и привычные законы языка.

Но возможна и другая интерпретация: грамматическая форма слова берешит «в начале» предполагает наличие последующего имени, но имя отсутствует, оно не названо. Есть только намёк на него. Само имя сокрыто, хотя и предполагается. Попытки приблизиться к этому имени мы можем наблюдать уже в позднем иудаизме. Например, арамейский перевод⁸⁵⁷ первые слова Книги Бытия передаёт так: «в начале премудростью сотворил Бог». Но, конечно, со всей откровенностью это имя раскрывается в прологе Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово...» Бог Слово, сокрытый для Ветхого Завета, является в Новом во всей возможной полноте Своей изречённости.

По свидетельству блаженного Иеронима, в раннехристианской экзегетике существовала достаточно устойчивая традиция видеть в первых словах Писания указание на Сына. В «Еврейских вопросах на Книгу Бытия», комментируя «В начале сотворил Бог небо и землю», блаженный Иероним замечает следующее: «многие считают (как, например, написано в споре между Иасоном и Паписком, как рассуждает Тертуллиан в книге против Праксея, а также как утверждает Иларий в объяснении какого-то псалма), что в еврейском тексте стоит: „В Сыне сотворил Бог небо и землю“. Это вымысел, в чём удостоверяет суть самого предмета. Ведь и Семьдесят толковников и Симмах, и Феодотион перевели „в начале“. И в еврейском тексте написано bresith (что Акила перевёл „во главе“), а не baben, чему соответствует „в сыне“. Поэтому данное выражение может быть принято как относящееся ко Христу скорее по смыслу, нежели в соответствии с буквальным переводом. Дважды даётся удостоверение в том, что Христос – Творец неба и земли: как в самом начале Книги Бытия, которая является главой всех книг, так и в начале Евангелия от Иоанна»⁸⁵⁸.

Хотя сам блаженный Иероним допускает, что первые строки Писания могут относиться ко Христу лишь в порядке общего смысла, всё же остаётся вопрос: почему «многие считали», что в еврейском тексте имеется указание на Сына? Нам представляется, что подобного рода экзегеза могла сложиться в арамео-язычных кругах (у христиан из евреев или сирийцев), которые не могли пройти мимо того, что еврейский глагол бара, так же как и три первых буквы слова бе-решит «в начале», то есть самого первого слова всего Писания, по-арамейски могут прочитываться как «сын».

Итак, суммируя две статьи (о Шестодневе и о глаголе бара), можно сказать, что уже в 1-й главе Книги Бытия намечены основные темы и богословские понятия, которые с предельной полнотой раскрываются в Новом Завете. Нельзя забывать, что Шестоднев, который в последнее время очень часто комментируется с позиции естественных наук, является в первую очередь текстом богословским, а его богословие, коль скоро мир не только сотворён Богом, но и устремлён к предельному совершенству, можно охарактеризовать как христоцентричное.

Все те смысловые линии, которые мы пытались проследить и которые, сплетаясь, образуют повествование Шестоднева, устремлены ко Христу. Именно в Том, Кто является не только совершенным Богом, но и совершенным Человеком, всё сотворённое находит своё предельное воплощение.

Мы видели, что повествование о творении разворачивается от безвидности к видимому миру и далее к человеку, который являет собой образ Божий; но в лице Иисуса Христа в мире является Тот, Кто вправе сказать: видевший Меня видел Отца Моего небесного⁸⁵⁹.

От пустоты мир приходит в состояние наполнения: появляются небо, земля, моря, растительность, светила, животные – порядок и красота мироздания свидетельствуют о своём Творце; следующий шаг к совершенству – богоподобный человек, и, наконец, в мире является Иисус, Который говорит: Я и Отец – одно⁸⁶⁰.

Мир творится из тьмы к свету, но истинный Свет, Свет всему миру озаряет мир с приходом Иисуса⁸⁶¹.

При создании мира вселенская «немота»⁸⁶² оглашается словом, и со Христом в мир является сокровенное превечное Слово Бога Отца.

Мы говорили о том, что библейский контекст позволяет рассматривать богоподобие человека в аспекте власти, но совершенная власть предоставлена именно Христу: Дана Мне всякая власть на небе и на земле⁸⁶³, Ты дал Ему власть над всякою плотью⁸⁶⁴.

Он – от начала Сущий⁸⁶⁵ – венчает Собой всё творение. Он – Христос, Господь Вседержитель, Альфа и Омега, начало и конец всего⁸⁶⁶.

Священное Писание не содержит специального рассуждения о болезнях. Однако указания на болезни весьма многочисленны и обнаруживаются в книгах самого различного содержания. Упоминание болезней мы можем найти и в исторических повествованиях, и в назидательных размышлениях, и в поучениях, и в псалмах, а также в обсуждении вопросов, связанных с ритуальной чистотой и храмовым культом.

В Ветхом Завете упомянуты десятки различных заболеваний, но точное значение их названий не всегда определено. К примеру, среди проклятий, которыми Господь грозит Израилю, если тот отступит от Его заповедей, упоминаются: бесплодие, моровая язва, чахотка, горячка, лихорадка, воспаление, проказа, короста, чесотка, сумасшествие, слепота, сердечный приступ и др.⁸⁶⁷

Интересно, что многие слова, обозначающие болезнь на иврите, выделяются в особый класс, образуясь по единой морфологической модели. Наиболее общими словами, обозначающими болезнь в целом. являются холи и нега. Последнее служит, как правило, для указания на инфекционные заболевания.

В Новом Завете тема «болезнь и исцеление» также занимает весьма заметное место. Большинство повествований о чудесах Спасителя передают случаи чудесного исцеления: исцеление тёщи Петра, слуги сотника, согбенной женщины, кровоточивой, слепорождённого, десяти прокажённых и ещё многие другие (из 36 чудес упомянутых в Евангелиях, 26, то есть больше чем две трети, связаны с исцелением). Причём целый ряд исцелений Господь совершает в субботу, чем вызывает, с одной стороны, гнев и осуждение законоучителей, фарисеев, но с другой – ликование народа, который радовался о всех славных делах Его⁸⁶⁸.

Проблематика, связанная с субботними исцелениями, лежит в чисто религиозной плоскости. Поэтому попытаемся через рассмотрение значения субботнего дня и субботних исцелений Иисуса приблизиться к пониманию библейского отношения к природе и к причине болезни.

В седьмой день Бог почил от всех дел Своих⁸⁶⁹, но почил здесь не означает, что Бог устранился от дел. Напротив, далее говорится: И благословил Бог седьмой день, и освятил Его⁸⁷⁰. Еврейский глагол шават «почить, отдыхать» родственен глаголу яшав «сесть, воссесть». Каждую субботу в ветхозаветном храме левиты пели особый субботний псалом: Господь воцарися, в лепоту облечеся; облечеся Господь в силу и препоясася; ибо утверди вселенную, яже не подвижется. Готов престол Твой оттоле⁸⁷¹. Иными словами, весь мир сотворён как престол Божий, и в седьмой день Господь воцаряется в мире, то есть являет в нём Свою силу и освящает его.

Это в первую очередь относится к человеку, который есть венец и завершение творенья. Мир, в котором обитает Адам, обозначен словосочетанием Ган Эден «сад неги, сад сладости, сад блаженства», это мир абсолютного здравия, где нет никакой боли или страдания, где нет ни болезни, ни смерти. Известное еврейское слово шалом, которое переводится как «мир, полнота», также имеет значение «здоровье». В мире с Богом, в полноте богообщения человек был совершенно здоров. И даже когда человеку было повелено хранить и возделывать Эдемский сад, этот труд не имел своим последствием ни усталости, ни утомления. Лишь отпав через грех ослушания от освящающей и восполняющей тварную природу Божественной силы, человек обрёк себя на страдания: «в муках будешь рождать детей»⁸⁷², обращается Бог к Еве; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят⁸⁷³ – в этих словах отныне заключена участь всякого человека. Таким образом, болезни связываются со смертью, а и то, и другое рассматривается как самый непосредственный результат грехопадения.

В современном состоянии мира человек подвержен болезням, телесным страданиям и смерти. Однако личная ответственность за болезнь не всегда одинакова. Среди болезней, описанных в Библии, есть такие, которые связаны с процессом старения и дряхления организма: Когда Исаак состарился и притупилось зрение глаз его...⁸⁷⁴; царь Аса в старости своей был болен ногами⁸⁷⁵.

Упоминаются также врождённые пороки или случайные увечья, например, хромота Мемфивосфея⁸⁷⁶.

Однако принципиально библейский взгляд или, лучше сказать, ветхозаветный взгляд на болезни может быть выражен словами из книги Исход:

Если ты послушаешься Господа, Бога твоего, и будешь делать угодное перед очами Его, и внимать заповедям Его, и соблюдать все уставы Его, то не наведу на тебя ни одной из болезней, которые навёл Я на Египет, ибо Я Господь целитель Твой⁸⁷⁷.

Господь посылает болезнь на человека или на весь народ в качестве наказания за совершённый грех: проказой наказывает Господь Мариам за то, что она злословила на Моисея⁸⁷⁸, массовая эпидемия поражает израильтян за их сношения с дочерями Моава и поклонение Ваал-Фегору⁸⁷⁹.

Болезнь наряду с другими карами служит проявлением гнева Божия. Несколько раз в различных книгах Ветхого Завета встречается выражение: «меч, язва и голод»⁸⁸⁰, что указывает на то, что эпидемия язвы воспринималась как одно из трёх основных массовых бедствий наряду с войной и неурожаем. Вместе с тем болезнь, как и любая кара, ниспосланная от Бога, имеет своей целью положить предел беззаконию и одновременно расположить человека или весь народ в целом к осознанию своего греха и к покаянию.

Во многих псалмах мольба об исцелении, призыв о помощи, упование на милосердие Божие сопровождаются признанием и исповеданием своих грехов.

Нет целого места в плоти моей от гнева Твоего, нет здоровья в костях моих от грехов моих, ибо беззакония мои превысили главу мою⁸⁸¹.

И Бог, Который «не желает смерти грешника, но да обратится и жива будет душа его»⁸⁸², Бог, Который наказует и милует, низводит до ада и возводит⁸⁸³, подаёт исцеление. Уже в Ветхом Завете исцеление есть одно из постоянных проявлений Божьего всемогущества⁸⁸⁴. Но вместе с тем не запрещается прибегать и к помощи медицины, не запрещается применять лекарства⁸⁸⁵. А у Иисуса, сына Сирахова, мы даже находим развёрнутую похвалу медицинской профессии:

Сын мой! В болезни твоей не будь небрежен, но молись Господу, и Он исцелит тебя. Оставь греховную жизнь и исправь руки твои, и от всякого греха очисти сердце... дай место врачу, ибо и его создал Господь, и да не удаляется он от тебя, ибо он нужен. В иное время и в их руках бывает успех; ибо и они молятся Господу, чтобы Он помог им подать больному облегчение и исцеление к продолжению жизни⁸⁸⁶.

Особой темой, к которой подходит уже Ветхий Завет, является страдание и болезнь праведника. Эта болезнь не может быть ни карой, ни наказанием. Господь попускает её как испытание, как возможность, претерпевая мучение, засвидетельствовать непоколебимость своей веры, засвидетельствовать преданность Богу не только в благополучии, но и в страдании. Таковы болезни, сквозь которые проводит Господь Своих праведников Иова и Товию.

Наконец, величайший из ветхозаветных пророков – пророк Исаия, предвозвещая в 53-й главе своей Книги явление Отрока Господня, духовно прозревает тайну болезни и страдания как искупительной жертвы за грехи мира:

Он был презрен и умалён пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо своё; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понёс наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижён Богом. Но Он изъязвлён был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нём, и ранами Его мы исцелились⁸⁸⁷.

Таким образом, суммируя ветхозаветный взгляд на причину болезней, можно выделить следующие моменты:

– Болезнь как проявление несовершенной, тленной природы падшего человечества;

– болезнь как наказание и кара за грех;

– болезнь как призыв к покаянию и осмыслению своей жизни;

– болезнь как испытание верности;

– болезнь как искупительная жертва.

Последнее во всей полноте осуществилось через вольное страдание и крестную смерть Спасителя.

Евангелием устанавливается принципиально новое отношение к болезни: принимая свою болезнь с кротостью и терпением, видя в ней волю Божию, человек полагает начало крестоношению, то есть добровольному следованию за Христом в страдании. Болезнь – ужасающая и бессмысленная для секулярного мира – становится осмысленным подвигом, направленным на становление души, на обретение духовного здравия, вхождением в тайну страдания и воскресения Христова.

Другой очень важный аспект: нигде так, как в Евангелии, не выражен призыв к участию и состраданию болящим. Эта идея доводится до своего предела: оказавший внимание болящему оказал его Самому Господу. В каждом страждущем Евангелие призывает видеть страждущего Христа.

Но вернёмся к теме субботних исцелений Иисуса. Господь, проповедуя по субботам в синагогах, возвещает, что приблизилось Царство Небесное и примирение с Богом, что человек может вновь обрести покой или, по выражению апостола Павла, «субботство»⁸⁸⁸. Исцеления, совершаемые Иисусом тут же, удостоверяют силу и действенность Его слов. Они показывают, что на земле уже действует Божия сила, которая в конце концов окончательно победит всякую болезнь. Евангельские чудеса субботних исцелений предвозвещают то совершенство и здравие, которыми будет обладать человек в Царствии Божием, когда, по слову Откровения Иоанна Богослова, будут новое небо и новая земля, и Бог будет обитать с людьми, и Он отрёт всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плачи, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло⁸⁸⁹.

В сознании современного человека, получившего опыт молитвы в Церкви, Псалтирь существует не только как сборник поэтических текстов, то есть не только как книга. Она имеет своё чётко выраженное и хорошо узнаваемое звуковое оформление: мерная, ровная, достаточно быстрая декламация с минимальными голосовыми модуляциями, которые подчинены не столько содержанию, сколько ритмической организации стиха. Такое чтение Псалтири, принятое в церковном богослужении и определяемое многовековой традицией, усвоено нами и в наших домашних молениях. Церковная Псалтирь обладает своим голосом. У неё есть особый интонационный рисунок, который призван способствовать молитвенному настроению и внутренней сосредоточенности.

При этом монотонная интонация, с которой «вычитывается» славянская Псалтирь, неизбежно уравнивает жанровое, тематическое и эмоциональное разнообразие псалмов. Нивелирует их индивидуальные поэтические черты и особенности. Однако при чтении псалмов на иврите, то есть на языке оригинала, обращает на себя внимание и очень заметно выступает особая экспрессия, заключённая в этой поэзии. Во многих псалмах доминирует интонация крика. Этот крик может достигать пронзительности вопля. Псалмопевец постоянно кричит, вопиет и взывает во весь голос к Господу:

В голос кричу я ко Господу,

Господа в голос молю,

мольбу изливаю пред Ним,

возвещаю свою беду⁸⁹¹.

Голос мой к Богу!

В голос к Богу кричу!

Он внял мне⁸⁹².

В еврейской Книге псалмов зафиксировано шесть глагольных корней с общим значением «кричать», от которых имеется десяток именных производных. Это создаёт сложности при переводе на русский язык, где приходится выбирать между криком, зовом и воплем. Интонацией крика объясняется определённая спонтанность и отрывистость псалмических стихов. Крик не допускает длинных фраз, развёрнутых экспликаций и логических построений.

На крик мой ответь!

Боже правый!

В тесноте Ты даёшь мне простор.

Помилуй!

Услышь мольбу!⁸⁹³

Кричу к Тебе, отзовись!

Боже, ухо ко мне приклони!

Услышь, что я говорю!

Яви Свою милость! Спаси

уповающих на Тебя

Рукою Своей от врагов!

Храни меня как зрачок!

Укрой в тени Твоих крыл

от грабителей злых и убийц,

что окружили меня!

Заплыли жиром вконец,

заносчивы их уста,

подстерегают мой шаг,

отводят к земле глаза.

Они – лев, что жаждет добычи,

что сидит, притаившись в укрытии.

Встань, Господь!

Предвари их! Срази!

Мечом Своим от злодеев

душу мою спаси!⁸⁹⁴.

Для нас слово крик имеет отрицательные коннотации. Мы повышаем голос и переходим на крик, когда сердимся, раздражаемся или активно выражаем недовольство. Мы кричим, когда неспособны держать себя в руках, теряем контроль и выходим из себя. Бывает, что крик вырывается непроизвольно: вопль страха, опасности или, напротив, в приливе неожиданной радости. Но когда мы говорим о крике в псалмах, на первый план выходит другой и, как мне представляется, очень важный позитивный аспект. В состоянии крика человек переживает тотальное вовлечение в слово. Не только гортань, язык, губы, то есть то, что мы называем органами артикуляции, участвуют в образовании слова, но все части тела, всё существо, как одно целое, включено в речевую деятельность. Крик – состояние предельной концентрации. В момент крика невозможно сказать, владеет ли человек своим словом или слово овладело им: часто у псалмопевца не остаётся ничего, кроме слова, обращённого к Господу.

Руки к Нему простираю и душу,

что подобна земле измождённой:

скоро ответь мне, Господь!⁸⁹⁵

Благослови, душа моя. Господа,

всё нутро⁸⁹⁶, моё – имя святое Его!⁸⁹⁷

Сердце и плоть мои Богу живому поют!⁸⁹⁸

Крик заставляет забыть о времени и не оставляет псалмопевца даже ночью.

Боже мой. Боже!

Зачем Ты покинул меня?

И не спасают меня

ни слова, ни плач.

Боже! – зову я весь день.

Ты молчишь.

Но и ночью без умолку я

продолжаю кричать⁸⁹⁹.

К Богу я буду взывать,

Господь избавит меня.

Вечером, утром и днём

буду молить и кричать⁹⁰⁰.

Но, чтобы собрать себя в едином порыве к Богу, необходимо терпение и мужество. Крик как предельное упование на Бога рождается из решительного молчания. Невозможно кричать к Богу, не онемев для мира.

Я решил:

буду строг на своих путях,

не согрешу языком,

положу узду себе на уста,

пока нечестивый со мной.

Онемел я, молчу:

и о добром – ни звука,

но меня изнутри

гложет мука. Во мне

сердце жаром горит,

в мыслях пламя огня,

и тогда мой язык

сам сказал за меня:

Господь!

Открой мне кончину мою!

Сколько осталось мне дней?

Дай мне знать, когда отойду!⁹⁰¹

Чем решительнее молчание (отказ от мщения), тем пронзительнее звучит призыв отозваться, обращённый к Господу.

Они плетут западню,

ищут душу убить мою:

затевают на меня злое,

говорят обо мне дурное,

измышляют весь день клевету.

А я словно глух – не слышу,

как немой не открою рта.

Я стал человеком без слуха,

без жалобы на устах.

Господь!

На Тебя уповаю!

Бог мой!

Господь!

Отзовись!⁹⁰²

Молитвенный крик определяется не силой звука, не громкостью, но концентрацией всех сил и степенью напряжения, которая может доходить до сокрушения духа и потери голоса.

В день скорби своей,

Господь, [Тебя] я ищу,

руки в поту,

ночь напролёт,

непрестанно,

душа не находит покоя.

Лишь вспомню о Боге – стенаю,

изливаю беседу пред Ним.

Сокрушается дух мой –

Ты глаз не даёшь мне сомкнуть,

дрожу, не могу говорить⁹⁰³.

Изнемогаю от вопля,

в гортани хрип,

глаза притупились

в ожидании Бога⁹⁰⁴.

Еврейское выражение хит ̀атфа (алай) рухи, которое мы перевели как «сокрушается дух мой», встречается в Псалтири три раза⁹⁰⁵ и дословно обозначает «терять сознание, падать в обморок». Тяжесть напряжения оборачивается парадоксальной просьбой: псалмопевец просит, чтобы Бог, отвратив от него Свой взгляд, оставил его в покое.

Господь!

К мольбе склони Свой слух!

Воплем кричу я – вонми,

к слезам моим не будь глух.

Ведь лишь странник я у Тебя,

как все предки мои – пришлец.

Отврати Свой взор от меня,

дай спокойно вздохнуть наконец,

прежде чем я уйду

и не станет меня⁹⁰⁶.

О чём кричит псалмопевец? Громче других звучит просьба о том, чтобы Господь услышал его, приклонил к нему Свой слух и внял его мольбе.

Вонми молению,

Господь!

Услышь мольбы!

Ты верен и прав –

ответь!⁹⁰⁷

Господь!

Слова мои расслышь,

и вникни в то, что я скажу!

На звуки вопля моего

склонись, мой Царь!

Мой Бог – молю!

Ты слышишь голос мой с утра,

с утра с надеждой на Тебя

взираю я, Господь!⁹⁰⁸.

Просьба ответить на зов нередко опережает сам зов и открывает молитву: псалмопевец ещё ничего не сказал, он ещё не успел ничего попросить у Бога, но уже с самых первых слов взывает к Нему, чтобы Тот ответил на мольбу.

Боже!

Молитву мою услышь!

От мольбы не скрывайся моей!

Внемли, ответь!

Стенаю, в смятении мечусь

от вражьего крика,

от притесненья злодея⁹⁰⁹.

Этот напряжённый призыв (сопровождающийся стенанием, смятением, метаниями) прийти, ответить, внять мольбе и поспешить на помощь не исключает представления о всеведении и вездесущии Божием.

Господь!

Ты меня испытал и узнал:

известно Тебе, где я сел, где я встал.

Ты издали знаешь все мысли мои,

Ты отмерил стоянки мои и пути,

все стези мои видишь, и слово,

что слететь с языка лишь готово,

Ты, Господь, уже знаешь его.

...

От Духа куда Твоего я уйду?

Куда от лица Твоего убегу?

Если взметнусь в небеса – то Ты там,

в ад ли спущусь – но Ты также и там,

если на крыльях зари понесусь,

если за краем морей поселюсь,

то и там меня держит десница Твоя,

и рукою Своей направляешь меня.

Если скажу: «Тьма сокроет меня»,

ночь надо мной озарится, и тьма

не упрячет меня от Тебя,

мрак ночной осияет свет дня⁹¹⁰.

Признание того, что Бог всё слышит и видит, заставляет псалмопевца оборвать свою молитву:

...умолкаю, не раскрываю рта:

всё, что ни есть, – от Тебя⁹¹¹.

Но уже двумя стихами ниже он вновь продолжает молить со слёзным воплем о том, чтобы Господь приклонил к нему Свой слух:

Господь!

К мольбе склони Свой слух!

Воплем кричу!

Вонми!

К слезам моим не будь глух!⁹¹².

Трижды в псалмах встречается выражение «Скорей ответь мне!»⁹¹³, которое обладает очень яркой экспрессивной окраской.

Господь!

Услышь мою мольбу!

Пусть крик мой дойдёт до Тебя!

Лица Своего не скрывай

в день, когда я скорблю!

Приклони Своё ухо!

Скорее ответь

в день, когда я зову!⁹¹⁴

Лица не скрывай от раба Твоего!

В беде я! Скорее ответь!⁹¹⁵

Скорее ответь мне, Господь!

Изнемогает мой дух!

Лица не сокрой от меня!⁹¹⁶

Молчание Божие и богооставленность («Ты меня возвысил и бросил»)⁹¹⁷ переживается как внутреннее жжение и состояние томительного одиночества:

Дни мои тают как дым,

кости горят как в огне,

сердце как солнцем

сожжённое былье,

и не до пищи мне.

От воздыханий моих

мышцы липнут к костям.

Как пеликан в пустыне,

словно сова на руине,

одинокой подобен я птице,

что на крыше ютится⁹¹⁸.

Невозможность приблизиться к Богу – проявление гнева Божия (впрочем, псалмопевец тут же оговаривается, что виной всему являются его грехи) – становится причиной болезненного, пронизывающего всё тело недуга.

Господи!

Гневом меня не карай!

Не наказывай яростью!

Стрелы Твои пронзили меня,

рука Твоя придавила меня,

от ярости Твоей места

живого на мне не сыскать.

Из-за греха моего

кости мои болят.

Потому что мои беззаконья

покрыли меня с головой

невыносимым гнётом,

что сдавил меня под собой.

Гноятся, смердят мои раны –

моя глупость тому виной.

Я поник, согнулся крючком,

целый день понурый брожу.

Жжёт в пояснице боль,

всё тело объял недуг,

я подавлен, лишился сил,

воем воет сердце моё⁹¹⁹.

Внутреннее мучение оставленного Богом человека с особой остротой раскрывается в 21-м псалме. При этом «внутреннее» понимается не отвлечённо и не фигурально, но изображается со всеми анатомическими подробностями:

Я пролит подобно воде,

все кости распались во мне,

сердце размякло, как воск,

и по кишкам растеклось,

мышцы ссохлись, как черепок,

липнет язык на губах –

Ты поверг меня в трупный прах!⁹²⁰.

И напротив, когда Господь рядом, то:

Сердце радо,

ликует дух,

даже плоть

пребывает в покое!⁹²¹

Так восклицает псалмопевец, воодушевлённый присутствием Божиим, которое он воспевает в следующих словах:

Господь –

Моя часть, чаша, участь, опора в судьбе,

та доля, что выпала мне в наслажденье,

владенье прекрасное. Благословенья

Тебе я. Господь, за Твои вразумленья

воздам и за те наставленья,

что слышу в себе по ночам⁹²².

Эта полнота жизни и наслаждения в общении с живым Богом ещё сильнее усугубляет осознание незначимости, равно как и незащищённости, которое овладевает псалмопевцем вдали от Бога: вне общения с Богом человек погружается в «сон смерти».

Доколе, Господь, Ты забыл меня напрочь?

Долго ли будешь скрывать лицо Своё от меня?

Долго ль ещё мне терзаться в мыслях душою?

Отчаянье в сердце моём все дни напролёт!

Долго ли будет ещё одолевать меня враг?

Господи Боже, взгляни!

Отзовись! Озари мой взор!

Да не усну я сном смерти,

и да не скажет враг:

«Я его превозмог!»⁹²³.

Если в приведённом выше отрывке «сон смерти» может пониматься буквально, как смертельная опасность, исходящая от врага, то следующие примеры не позволяют усомниться, что речь идёт об особом душевном состоянии: не имея уверения Божия в том, что Тот слышит его, псалмопевец сравнивает себя со «сходящими в могилу».

Господь!

Скала моя!

К Тебе кричу!

Не будь ко мне глух!

Не молчи!

А не то...

уподоблюсь сходящим в могилу!

Голос услышь мольбы –

Мой вопль к Тебе!⁹²⁴.

Скоро ответь!

Господь!

Изнемогает дух!

Не прячь от меня лицо!

А не то...

уподоблюсь сходящим в могилу.

Милость Твою дай услышать с утра!

На Тебя уповаю!⁹²⁵

Псалмопевец торопит с ответом, потому что оставаться без ответа – подобно смерти. И напротив, слышать Его милость, видеть Его лицо – равносильно жизни: Бог избавляет душу от смерти⁹²⁶, Он даёт простор⁹²⁷, ходить перед лицом Божиим – значит пребывать в свете жизни⁹²⁸. Псалмопевец кричит к Богу, чтобы Тот услышал и ответил ему, и когда Бог отвечает, это даёт силы, уверенность и решительность.

Ты ответил мне в день,

когда я взывал:

силу вселил в меня –

в душу мою!⁹²⁹

Из теснины воззвал я ко Господу –

простором ответил Господь⁹³⁰.

Твой ответ возвеличил:

расширил мой шаг –

не подвернётся нога.

Пущусь в погоню,

настигну я своего врага.

Не возвращусь обратно,

пока не сражу до конца.

Сокрушу их,

не смогут подняться,

склонятся к моим стопам!⁹³¹

Прислушаемся ещё раз к тому, как начинается один из псалмов (как мало это похоже на наши молитвы, с которыми мы обычно обращаемся к Богу):

Я люблю,

когда звуки мольбы

моей слышит Господь,

ухо склоняя ко мне.

Пока жив,

буду звать!⁹³²

Выражение «я люблю» (евр. ахавти), которое стоит в самом начале 114-го псалма, мы найдём ещё только в двух псалмах – в 118-м, где автор признаётся в своей любви к Торе и её заповедям, и в 25-м, где он говорит о любви к храму. Псалмопевец любит храм – место, которое Бог избрал для Своего присутствия и где всё возвещает о славе Божией⁹³³; он любит Тору, где записаны слова, в которых Бог раскрывает Себя и Свою волю; и наряду с этим он любит, когда Бог, приклоняя к нему Свой слух, слышит голос его молитвы.

Для псалмопевца в предстоянии перед Богом важно не то, что̀ он скажет Ему, но то, что̀ он услышит от Бога. Молитва, которая начинается с языка, должна окончиться слухом. И пока псалмопевец не услышит ответа, который даёт простор и силу душе, заставляет ликовать сердце и успокаивает плоть, он днём и ночью пребывает в мучительном напряжении всех сил, которое разрешается криком и слёзным призывом к Богу: «Скорее ответь мне!»

С этим призывом услышать, ответить, поспешить на помощь в Псалтири контрастирует другой, не менее оглушительный крик – крик хвалы. Бог услышал. Он явил свою милость, и псалмопевец тотчас откликается громогласным славословием и благословениями: голос радости, ликования пения пронизывает всю Книгу псалмов.

Царя и Бога моего превозношу!

Благословляю имя Твоё в век!

На всякий день благословляю я Тебя!

И прославляю имя Твоё в век!⁹³⁴

Псалмопевец обращается к Господу и называет Его Богом своих восхвалений: «Бог хвалы моей, не молчи!»⁹³⁵. От гласа хвалы, поднявшегося над всеми бедами и потрясениями, в которых оказывается автор псалмов, происходит название книги: по-еврейски Книга псалмов называется Тхилим, дословно «Восхваления». В своей окончательной редакции псалмы делятся на пять частей, четыре первых оканчиваются краткими доксологиями, то есть призывами хвалить Господа. Эта хвала нарастает и сгущается к концу книги: последняя, пятая, часть завершается пятью доксологическими псалмами (146–150), первое и последнее слово этих псалмов – радостное восклицание «Аллилуйя!» (евр. халлуйа – «хвалите Господа!»). Наконец, глас хвалы достигает предельного накала в последнем псалме (150): он содержит пять стихов, каждый полустих начинается призывом хвалить Бога (десятикратная хвала), шестой стих – Всякое дыхание да хвалит Господа! – является заключительным доксологием, завершающим всю Книгу восхвалений.

Аллилуйя!

Хвалите Бога во святилище Его!

Хвалите Его на тверди силы Его!

Хвалите Его за могущество Его!

Хвалите Его за величие Его!

Хвалите Его, трубите в рог!

Хвалите Его под кифару и арфу!

Хвалите Его под бубен в пляс!

Хвалите Его под инструментов глас!

Хвалите Его цимбалами!

Хвалите Его кимвалами!

Всякое дыхание да хвалит Господа!

Аллилуйя!⁹³⁶

Для псалмопевца крик хвалы неразрывно связан с домом Божиим (Сионом, Иерусалимом), с местом, которое Бог избрал для своего присутствия. Автор псалмов с любовью перечисляет названия и эпитеты, в которых прославляется Иерусалим, как место храма и славы Божией:

Велик и славен Господь!

В «Городе Божьем», у нас

«Его святая гора»,

«Дивная высота»,

«Ликование всей земли»,

«Сион-гора»,

«Божье жилище».

«Селенье Владыки Царя»,

где Сам Бог в хоромах Своих –

испытанный [нами] оплот⁹³⁷.

«Ревность по доме Твоём снедает меня»⁹³⁸. Именно туда, во дворы Господни стремится всей душой псалмопевец:

Господи сил!

Сколь любимы жилища Твои!

Истосковалась душа,

по дворам истомилась Господним,

сердце и плоть мои Богу живому поют...

Даже птаха находит приют, воробей – гнездо:

птенцов выводит своих у алтаря Твоего,

Господа сил, Владыки, Царя моего.

Блаженны, кто, в храме Твоём пребывая,

хвалы воспевают Тебе!⁹³⁹

Помышляя о Боге, автор псалмов неизменно вспоминает Иерусалим. В псалме, который озаглавлен «Песнь Давида в Иудейской пустыне», он, изливая свою тоску и духовную жажду, переносится мысленно из безводной пустыни в храм, где желал бы оставаться всю жизнь, благословляя Господа:

Боже!

Тебя я ищу. Боже мой,

душа моя хочет напиться Тобой,

по Тебе моя плоть истомилась

в пустыне безводной, сухой.

Будет: в храме увижу Тебя,

славу, силу Твою я узрю.

Милость Твоя дороже, чем жизнь,

Тебе вознесу я хвалу!

Будет: буду благословлять

всю жизнь свою [только] Тебя,

руки свои к Тебе воздевая,

имя Твоё призову!⁹⁴⁰

Есть ещё одна песнь (она состоит из двух псалмов: 41-го и 42-го), которая имеет точную географическую привязку: гора Мицар, одно из возвышений Хермона у истоков Иордана, то есть северные пределы Израиля на границе с Ливаном. Для автора Песни Песней это самые вожделенные и самые прекрасные места: отсюда с Ливана текут орошающие сад воды⁹⁴¹, приходят благоуханные запахи⁹⁴² и даже сама невеста⁹⁴³. Но псалмопевец и в этих краях – вдали от Иерусалимского храма, среди чужеземцев – поник духом. Подобно тому, как в предшествующем псалме безводная пустыня становится образом духовной жажды, так и здесь шумные наводняющие верховье Иордана потоки становятся образом несчастий, постигших псалмопевца на чужбине: «Все Твои волны и валы надо мною прошли». Но всем скорбным обстоятельствам он противопоставляет свои мечты о храме, о звуках богослужения, о хвалебных песнях. И в этих мечтах псалмопевец находит для себя непродолжительные утешения, которые вновь сменяются плачем и печалью об удалении от Бога и Его дома.

Словно лань, что стремится в долину к воде,

душа моя, Боже, стремится к Тебе.

Бога жаждет душа моя – Бога живого.

Когда же приду и увижу зрак Божий?

Слёзы мои днём и ночью – мне хлеб.

Целый день мне твердят: «Бог твой где?»

Но душа моя тает во мне,

лишь припомню, как шёл я в толпе,

как вошёл я в дом Божий с поющей толпой,

с криком радости и хвалой.

Почему же поникла душа?

Почему же ты плачешь во мне?

Понадейся на Бога, я буду ещё

Его славить... Он – Бог

и спасенье моё!

Душа моя, [Боже], поникла,

потому что я вспомнил Тебя

в земле Иорданской,

на кряжах Хермонских,

с вершины горы Мицар.

Бездна взывает к бездне,

струи грохочут Твои,

все Твои волны и валы

надо мною прошли.

Днём [мне] Господь явит милость,

песнь Ему ночью сложу –

Богу жизни моей мольбу –

скале моей. Богу скажу:

«Почему позабыл Ты меня?

Почему я под гнётом врага?

Почему я угрюмый хожу?»

Словно кости ломают мне,

когда дразнят меня враги,

целый день мне твердят:

«Бог твой где?»

Почему же поникла, душа?

Почему же ты плачешь во мне?

Понадейся на Бога, я буду ещё

Его славить, Он – Бог

и спасенье моё!

Рассуди меня, Боже,

мой спор разреши,

от жестоких, от лживых,

от подлых спаси!

Боже мой, Ты – опора моя!

Почему Ты покинул меня?

Почему я под гнётом врага?

Почему я угрюмый хожу?

Свет Твой и правду пошли,

пусть направляют меня,

приведут меня в гору святую Твою,

туда, где скиния Твоя.

И когда я достигну жертвенник Божий,

под кифару хвалу я Тебе вознесу,

Богу радости и веселья –

Богу, Господу моему.

Почему же поникла, душа?

Почему же ты плачешь во мне?

Понадейся на Бога, я буду ещё

Его славить, Он – Бог

и спасенье моё⁹⁴⁴.

Бог живёт в славословиях, то есть являет Себя в ответ на возносимые народом хвалы. Но не только географическая удалённость не даёт примкнуть и слиться с торжествующим хором храмовых славословий, причиной может быть и внутренняя отчуждённость.

Ты, Святой,

в славословьях живёшь,

возносимых Израилем!

На Тебя уповали наши отцы,

уповали – Ты их спасал,

взывали – Ты их вызволял,

на Тебя уповали они

и не были посрамлены.

Я же нелюдь, отребье, червь,

позор для людей.

Всякий, завидев меня,

надо мною глумится:

разевает свой рот,

качает своей головой:

«Господу он доверял,

так пусть Тот спасёт,

пусть выручает его,

если он Им любим»⁹⁴⁵.

Но как только Господь отвечает на мольбу, тут же меняются и стиль, и интонация псалма: голос псалмопевца приобретает уверенность, он звучит в собрании братии и призывает их к совместному восхвалению.

...и на зов мой откликнулся Ты!

Имя Твоё возвещу своим братьям,

в собрании народа Тебе воспою:

«Верные Господу, [все] восхвалите Его!

Потомки Иакова, все прославьте Его!

Потомки Израиля, все почтите Его!»⁹⁴⁶.

Псалтирь в составе Священного Писания напоминает нам, что Откровение Божие невозможно вне богообщения, и в этом общении с Богом у человека есть свой собственный голос. Пророк – человек, к которому говорит Бог; псалмопевец – человек, который говорит к Богу. Или, вернее, кричит к Нему, и кричит, как мы видели, со всей силой. Он желает докричаться до Бога и ищет такие слова и интонации, которые смогли бы приклонить к нему слух Божий. В этом стоянии перед Богом проходит вся его жизнь и основные жизненные коллизии: одиночество, предательство, голод, болезни, страх перед врагом, поражения, победы, величие, Но определяющим является только одно – близость к Богу.

«Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душой твоей, и всеми силами твоими!»⁹⁴⁷ – эта заповедь (на фоне других, которые обычно сообразуются с возможностями и потребностями) поражает нас своим максимализмом. Как обратиться к Господу на пределе всех сил? Осуществим ли этот ветхозаветный максимализм? Вероятно, эти вопросы так и остались бы без ответа, если бы в библейском каноне не было Книги псалмов. Но и Псалтирь не даёт нам прямых ответов: она лишь показывает или, лучше сказать, позволяет услышать голос человека, для которого устремление к Богу стало содержанием всей жизни.

В Боге спасенье и слава моя,

Бог – мне укрытие, мощь и скала.

Люди, Ему доверяйтесь всегда!

[Только] пред Ним изливайте сердца!

Наш оплот – это Бог! Человек –

не больше чем пар изо рта.

Род людской – лишь обман:

положить на весы –

легче пара все вместе они⁹⁴⁸.

Без ответа, вне богообщения человек – лишь «пар изо рта», евр. хэвэл – «дуновение, дыхание», а точнее: то еле ощутимое колебание воздуха около рта и ноздрей, которое сохраняется, пока человек живёт, и на котором держится вся его жизнь, отсюда и дополнительное значение – «тщета, суета». Псалмопевец неоднократно возвращается к теме хрупкости и тщетности человеческой жизни: человек – лишь «пар изо рта», но, когда Бог приближается к нему (отвечает ему), он приобретает божественные достоинство и славу.

Что есть человек, что Ты памятуешь о нём?

Кто он такой, что Ты посещаешь его?

Немногим Ты перед Богом умалил его,

венец славы и чести Ты возложил на него⁹⁴⁹.

«Не молчи! – кричит псалмопевец. – Не будь глух!» Без осязательного, слышимого присутствия Божия он не находит покоя и в стремлении приблизиться к Нему (приблизить Его к себе) обнажает себя до сокрушения сердца и изнеможения духа. Следуя за автором псалмов, мы видим, что стоять перед Богом, один на Один, в ожидании ответа можно, только всецело доверившись Ему – «Известно Тебе безумье моё, и не утаены от Тебя грехи мои»⁹⁵⁰; возложив на Него всю свою надежду – «На Бога я уповаю, человек, что он сделает мне? Я ничего не боюсь!»⁹⁵¹; и умолкнув для всего – «Умолкаю, не раскрываю рта!» (39/38:10) – с тем, чтобы собрать себя в едином крике к единому Богу, Который не оставляет без ответа:

Ко всем, кто зовёт Его, – близок Господь,

ко всем, кто неложно взывает к Нему,

исполнит желание чтущих Его,

услышит их вопль и спасёт!⁹⁵²

И последнее: дивен Бог, но не дивен ли также и тот, кто способен взывать к Нему и слышать Его слово?

Ты создал мои члены, во чреве

материнском меня сохранял.

Слава Тебе – я предивное чудо!

Знаю: чудесны Твои [все] дела!⁹⁵³

Протоиерей Леонид Грилихес (род. 1961)

Библеист, доцент Московской духовной академии (с 2004 по 2012 год – заведующий Библейской кафедрой), преподавал также в ПСТГУ (1994–1998) и МГУ имени Ломоносова (1998–2012). Автор монографий, статей, библейских и святоотеческих переводов, учебников древнееврейского и библейско-арамейского языков. В разное время сотрудничал с ежегодником Московской Патриархии «Богословские труды», с журналом МДА «Богословский вестник», «Православной энциклопедией» и Синодальной богословской комиссией. С 2012 года служит в Храме-Памятнике св. Иова Многострадального Западноевропейской епархии РПЦЗ в Брюсселе.