епископ Варнава (Беляев)

Отдел III. «Душевный человек в борьбе со страстями»

Глава 1. Душевный и телесный состав падшего человека в страстном устроении и деятельности подвижнической

§ 1. Святоотеческое учение о трех силах души: разумной, вожделевательной и раздражительной

Мы уже выше видели, что человек трехсоставен: состоит из духа, души и тела. Соответственно этому и вся жизнь его располагается по трем направлениям: духовному, душевному и плотскому. Об этом есть указания в Свящ. Писании (1Кор. 2, 15; Гал. 6, 1; 1Кор. 2, 14; 1Кор. 3, 2–3); это легко заметить и каждому в окружающей действительности, если только он знаком хотя бы с начатками аскетической науки573.

С другой стороны, это множащееся в единстве «я» человека, в отношении своего внутреннего содержания, состоит из трех способностей: разумной, раздражительной и вожделевательной. Эта терминология, научную историю которой мне нет нужды излагать, поскольку я придерживаюсь всегда практической стороны дела и избегаю заводить читателя в дебри чистой любознательности, твердо принята у святых отцов574. Цитаты здесь излишни, ибо они многочисленны и каждый читающий святоотеческую литературу всегда натолкнется на них с первого же раза. На языке современной психологии эти три способности души, очевидно, должны соответственно быть выражены через термины: ум, воля и чувство. Но всякий, изучавший психологию научную (мирскую), желая приступить к изучению психологии святоотеческой, должен быть готовым встретить между ними большую разницу.

Ученые психологи в миру, сами будучи душевно-плотскими людьми, изучают всегда душевно-плотских людей и только под душевно-плотским углом зрения. Они настолько погрузились в плотяность, что изучение психических явлений с помощью психометрических методов и разных машин стали считать высшим достижением науки575.

Эта поразительная узость миросозерцания и рабское подчинение материалистическому направлению, которые делают их подобными каторжнику, прикованному по рукам и ногам цепями к своей тачке, в данном случае – разными «авторитетами» и «духом времени», не дают им возможности увидеть и поверить, что существует, кроме затхлой атмосферы их аудиторий и экспериментальных институтов и кабинетов, еще другая жизнь, где царит свобода духовной мысли, – жизнь, наполненная сиянием вечного дня и благоуханием небесных откровений. Поэтому учение их о душе и ее способностях односторонне и лживо.

А святоотеческая психология, динамичная, в высшей степени живая, рассматривает дело в широком масштабе приснодвижущегося духа – духа, разорвавшего путы и оковы мира, борющегося со своими и его страстями и перешедшего грань материализма.

Далее. Психология научная страдает поразительной бедностью мыслей, выводов. Все «открытия» ее – толчея на одном месте, разные повороты вокруг того же самого столба. Под вычурными терминами, производящими впечатление на мало- и полуграмотных, скрывается полное убожество содержания. Ученые психологи не знают и не подозревают ни тех чувств, ни тех настроений, которыми горит подвижник. Даже движения собственных страстей, гордости, тщеславия, неверия, плотоугодия ими не изучаются, а уж, кажется, чего бы проще и естественнее.

А психология святоотеческая – это откровение новой жизни. Это проникновение в такие уголки и глубины человеческого духа, которые никакому психологу со всеми его тонкими инструментами не под силу. Вхождение в изучение святоотеческой психологии – это вхождение в необозримое и бездонное море духовных откровений и осияний.

Итак, ученые в уме, чувстве и воле видят лишь один определенный аспект – греховный, противоестественный; для них самих, впрочем, нормальный.

Святые же отцы, когда рассуждают о разумной, раздражительной и вожделевательной силах души, рассуждают не только в отношении плотского человека, но и борющегося со страстями, и даже святого. Они изучают духовную жизнь в трех срезах (духовном, душевном, плотском) по трем сторонам (способностям), сразу с девяти точек зрения! Я не говорю уже про бесчисленные переходы между ними и оттенки. Вот это-то каждому и надо иметь в виду при изучении аскетических писаний. Этим-то аскетика576 и отличается от школьно-университетской психологии. Богатство ее содержания, конечно, не может быть широко и подробно описано мною, да и нет для меня в том нужды. Достаточно только предупредить кое о чем читателя; он сам скоро усвоит сказанное и разовьет дальше и глубже в указанном направлении. Когда люди голодны и требуют хлеба, странно было бы предлагать им пирожное. И я стремлюсь скорее выйти на готовые к жатве пажити святоотеческого учения о добродетелях и способах их приобретения через подавление страстей и получение благодати Св. Духа, не желая задерживаться на глубоком изучении сложного механизма тех машин, посредством которых эти пажити обрабатываются. Достаточно для меня и для каждого просто спасающегося познакомиться только с тем, как они действуют и как с ними обращаться.

§ 2. Состояние разумной силы души (ума)

В научных книжках большинство и религиозных авторов при изложении душевных явлений придерживается так называемого синтетического метода, то есть такого способа изучения и построения, при котором отправляются от «простейших идей – ощущений» как «атомов» душевной жизни к высшим состояниям, «ассоциациям», «интеграциям» и т. д. Но уже наделавший когда-то много шума американский психолог Джемс заметил всю несостоятельность такого изложения, в основу которого кладется сомнительная теория, будто высшие состояния сознания суть сложные единицы, хотя сам он и не мог найти правильного пути577. Это и понятно. Как у него, так и у других разумная часть души омрачена страстями, и потому ум, кроме «красно-хитросплетенных», по Крылову, научных терминов, сам от себя ничего не может породить положительного, он духовно бесплоден, и в силу этого их сочинения представляют собой (все вместе взятые), как это ни грубо сказано, невероятный ералаш и смесь поедающих друг друга теорий.

Верующие же христиане имеют вернейшее пророческое слово – Божественное Откровение, обращаясь к которому как к светильнику, сияющему в темном месте, и пользуясь наставлениями и объяснениями отцов Церкви, находят истинную дорогу (2Петр. 1, 19).

Она, очевидно, ведет в противоположную сторону, чем в тех научных сочинениях, которые, как и все бесовские изобретения, implicite 578) должны быть противоположны истине. И если те ученые потому идут от «простого» к «сложному» (и от теорий по изучению «строения мозга» к «духовности» личности), что втайне или явно преследуют безбожную мысль вывести все из материи и незаметно перекинуть мост из неорганического мира не только в органический, но и в так называемый «ноуменальный», то, ясное дело, надо поступить наоборот – от духовного и простого, в полном смысле этого слова, пойти к более дробному и легче ощущаемому и сознаваемому плотским умом, потому что «сложное» науки совсем не сложно. Этим почтится первозданная Красота и достоинство человеческого существа и лучшая его часть – дух и разум.

Ум (разум). По существу своему, ум невеществен, бестелесен, приснодвижим и не может оставаться в совершенном бездействии579. Но, очистившись от страстей, ум «удерживается благодатию Св. Духа [от рассеяния мирскими предметами] и стоит неподвижно в естественном своем чине», беседуя непрестанно с Богом580.

Занимая в естественном, то есть благодатном, состоянии такое высокое положение и достоинство, ум посему справедливо называется у святых отцов, в качестве главного руководителя жизни581, «оком души»582, «солнцем»583 и почти постоянно – «владычественным» души. В последнем случае – у святых Симеона Нового Богослова584, Афанасия Великого585, Григория Нисского586, особенно часто у Василия Великого587 и Макария Великого588.

Так должно быть. Но на самом деле, «владычественное» в человеке с впадением его в грех стало подчиненным. Ум стал работать страстям и вследствие этого потемнел. И поскольку темнел, постольку терял способность созерцания и видения Бога. И наконец пришел в такое состояние, что позволил сатане подменить себя рассудком589 и сделался едва-едва способным разбираться в плотских, материальных вещах, и то в самых немудреных, и это – при великом внешнем образовании и учености. (А «серая масса», та в личной жизни – вечно в хлопотах и заботах, потому что ум не может ясно разобраться и предвидеть даже хозяйственные надобности, а в общественной – как послушное и бессмысленное стадо баранов идет вслед за теми, в которых верует и которые, сами будучи слепы, ведут ее прямо к гибели. Ибо никогда ведь не ведут ее там вслед Христа...) И не помогают человеку найти истину ни опытная наука, ни философия, ни литература, ни искусство, потому что к Богу без Бога прийти невозможно (Ин. 6, 65). (Правда, пытается философия любомудрствовать о конечных причинах и цели всех вещей, но слабо, а материалистическое мировоззрение в безнадежии и ожесточении даже и против этого идет.) В лучшем положении находятся те из людей, которые хотя бы устами исповедуют христианство и могут почерпнуть истину из Священного Писания, но и они, пока остаются христианами только по имени, а не по делам, не ощущают силы слов последнего и, следовательно, далеки от того, чтобы еще здесь познать опытом таинства будущего века. И у них ум бездействует и находится в рабском состоянии. При святом крещении они благодатные средства-то получили, чтобы соделать ум светлым оком и солнцем души, но ничего для этого не сделали и остались лишь при внешнем знании некоторых божественных истин.

Итак, дело человека восстановить в себе первоначальный блеск ума, подчинив ему все прочие чувства души. Тогда последний благодатию Христовою (а не своим желанием или силою) получит способность выходить за пределы самого себя (2Кор. 12, 2), чего в настоящем, то есть противоестественном с богословской точки зрения, состоянии сделать не может.

Отсюда и младенцу ясно, чего стоят рассуждения философов о сущности вещей и повествования мистиков вроде Беме, Экхарта, Пордеджа и разных католических святых последнего времени. Они измышления и испарения собственного чрева принимают за нечто действительно существующее вне их, даже за небесное, и описывают это как что-то достойное повествования. О них можно сказать словами св. Исаака Сирина590, который про «ложные писания, так называемые откровения, сочиненные начальниками ересей, растленных мечтанием бесовским, об обителях на небе, в которые возводят ум для самовольного уразумения, и о восхождениях ума на небо... и о многовидных образах горних Сил» говорит, что «все это есть тень ума, упоенного самомнением и приведенного в безумие бесовским деланием».

Рассудок . Под этим понятием разумеют низшую сторону познавательной способности. Она строит свои заключения из понятий этого тленного мира, на невидимое и не дерзает посягать. Что у нее есть перед глазами, с тем она только и имеет дело. Это – живая логическая счетная машина, причем почти всегда несколько винтиков в ее механизме даже и у великих умов века сего не хватает; таково уже свойство греха: если он касается одной части существа (разума), зараза тем легче переходит на все остальное (рассудок), хотя при больших усилиях и труде со стороны человека последняя и неуловима для плотских глаз. Так как обращение с этой машиной – рассудком – в общем, дело немудреное, то в миру много людей доводят его до высокой степени совершенства и этим ребячеством немало забавляют толпу. Для последней – буквы, каракульки и выкладки инфинитезимальных исчислений и сложных формул химии и математики, языколомные термины философии и медицины кажутся невесть какой премудростью и откровением. Чуда чрез них не сделается, и общения с Богом, ангелами и всеми святыми посредством их нельзя иметь, нельзя ни воскреснуть в последний день, ни духовно возродиться и стяжать добродетели, ни утешиться в скорбях и несчастье.

Что касается самой деятельности рассудка591, то в миру, где господствуют страсти, большое значение имеют вопросы, связанные с законами логики. (И надо сказать, в этом отношении деятельность рассудка довольно нечистоплотна. Желание во что бы то ни стало доказать излюбленное положение, которое дает притом возможность стяжать славу, почет, власть, обеспеченность, часто заставляет ученых и разных идеологов делать свои заключения наспех, без проверки достаточного числа фактов или с замалчиванием противоречий, иногда при явном нежелании слушать противные, обличающие их мнения.)

В монашестве – я говорю о божественном институте – и вообще в среде спасающихся дело обстоит наоборот: здесь более интересуют человека первичные состояния рассудочной деятельности, ибо опытный подвижник только с ними и захочет иметь дело. Хороши они – пролагает им дорогу дальше, плохи – гасит их, как только они появятся в сознании, в воде духовного плача и ревности о чистоте. Итак, природа умственных образов и представлений, называемых в аскетике помыслами, условия их образования и взаимодействий, способы борьбы с ними и т. д. – вот что в данном случае важно для проводящих духовную жизнь и, в частности, для целей нашего изложения. Здесь я остановлю еще внимание читателя на одном поразительном явлении русской общественной мысли. Я имею в виду философско-богословские концепции и построения славянофилов в отношении разбираемой нами темы. Насколько так называемые «западники» не создали в этом отношении ничего нового, настолько славянофилы выказали замечательное прозрение и влили струю свежего воздуха в затхлую вековую атмосферу гносеологических проблем. Как известно, некоторые прославленные учения, претендующие дать людям определенное мировоззрение, обходят гносеологию как науку – отчасти по невежеству, отчасти из боязни, что им нечего там будет сказать и сделать. В крайнем случае, ограничиваются несколькими легковесными фразами, не составляющими никакой определенной системы592.

Прежде всего нужно знать, кто же были эти блестящие и замечательные звезды на небосклоне русской общественной мысли, настолько владевшие диалектикой, что перед ними преклонялись даже их противники, так прославленные и в наши времена (Белинский, Герцен, Чернышевский)... Родоначальниками и законоположниками славянофильского учения, а также особо выдающимися и талантливыми его провозвестниками и защитниками были братья Петр и Иван Киреевские, братья Константин и Иван Аксаковы, Юрий Самарин и Алексей Степанович Хомяков. По словам одного либерального исследователя, близкого по мыслям к западникам, «это была блестящая плеяда безупречных по своему благородству и редких по своим способностям деятелей слова и мысли, в лице которых «западники» встретили действительно опасных и сильных противников».

И. Киреевский († 1856 г.) и Ю. Самарин († 1876 г.) – крупные теоретики этико-философской стороны этого учения.

А. Хомяков († 1860 г.) – тонкий диалектик, непобедимый в философских спорах, пламенный борец за православие против католичества и протестантства. Он если и не создал своей цельной системы, то дал превосходные, даже непревзойденные методы в обличительном богословии и высказал глубокие мысли, которыми нелишне бы заинтересоваться и присяжным богословам, а не отгораживаться от него, как от чужака593.

Константин Аксаков († 1860 г.) взял на себя разработку историко-филологической стороны учения, Иван Аксаков († 1887 г.) – «славянофил по наследству» и неустанный его популяризатор.

Петр Киреевский († 1856 г.) прославился в области фольклора, посвятив себя изучению «русской народности» в ее песнях.

Что же за учение проповедывали славянофилы, и именно по вопросу, который подлежит нашему разбору? Внешним поводом для построения своего учения в границах православия и таинственно-созерцательного его богословия славянофилам послужили установки первой французской революции. Последняя, как известно, короновала «логический» разум в эпоху так называемого «просвещения», но он в начале XIX века и столетием спустя обанкротился в своих притязаниях «облагодетельствовать все человечество и сотворить революционное чудо».

Юрий Самарин увидел здесь доказательство полного бессилия «de la divine raison» («божественного Разума») овладеть взятой на себя непосильной задачей, то есть «разрешить самостоятельно, без помощи Божией, проблему бытия в стремлении свести ее к простой математической формуле». А как известно, это механистическое мировоззрение, поддерживаемое костылями материалистической диалектики, пыталось объяснить процессы не только внешней природы, но и общественных, государственных и исторических отношений с претензией на переделку и самой судьбы народов. Но последняя управляется всемогущим Промыслом Божиим. Здесь никакой человеческий ум ничего не может предвидеть, да еще якобы в силу познанных законов. Когда апостол Павел, будучи еще гонителем, захотел поворотить историю по-своему и начал «терзать Церковь», «входя в домы и влача мужчин и женщин», сажая их в тюрьмы (Деян. 8, 3), и далее, дыхая прещением и убийством на ученики Господни, выпросил себе у власти полномочия, «чтобы кого найдет... мужчин и женщин, связав, приводить в Иерусалим» (Деян. 9, 1–2; картина знакомая и точная для всех веков), то получил от Бога в назидание (а чрез него и всем будущим его подражателям урок) грозные слова и предупреждение: «трудно тебе идти против рожна» (Деян. 9, 5), как упрямому ишаку против стрекала погонщика (на востоке вместо кнута употребляется остроконечная палка, бывает и с железным наконечником, которою тычут животное и в зад, и в бок, и куда попало).

И вот против такой «философии рассудка», не могущей охватить и дать «цельной истины», славянофилы и пошли тесно сомкнутым строем и обрушили на своих противников, отстаивавших позиции этой философии, всю силу своей несокрушимой богословской диалектики и личного таланта.

Конечно, для знакомого с аскетической святоотеческой литературой учение славянофилов не представляет чего-нибудь нового, но для внешнего мира оно, безусловно, новая и доброкачественная мысль. Уже и сейчас, как она есть, эта школа достойна составить важную главу в истории русской философии, а если бы была поддержана и развита, то, возможно, произвела бы в ней настоящий переворот. Но этого не случилось именно по той простой причине, по какой мир замалчивает и препятствует распространению вообще религиозных идей, движению общественных настроений, способствующих покаянию и исправлению народной жизни в духе евангельских начал.

Повторяю. В том пункте, который нас здесь интересует, славянофилы создали совершенно новую философию, таинственную и мистическую теорию познания (и я не хочу упустить случая познакомить читателя с этой попыткой наших верующих представителей светского общества изложить аскетическое учение о владычественном состоянии ума человека на философском языке нашего времени).

Теоретическая сторона дела такова. Есть разум и есть рассудок. Их смешивать никак нельзя. Отсюда берут начало два пути образованности или просвещения. «Две образованности, – говорит Иван Киреевский, – два раскрытия умственных сил в человеке и народах представляет нам беспристрастное умозрение, история всех веков и даже ежедневный опыт. Одна образованность есть внутреннее устроение духа силою извещающейся в нем истины; другая – формальное развитие разума и внешних познаний». Деятельность рассудка всем известна, хорошо изучена внешней наукой, и я ее здесь не буду касаться более того, чем у меня сказано в основном тексте: она познает мир чисто внешне (формально). Но деятельность разума, или, по терминологии славянофилов, «живознание», выше обычного познания. Оно доставляет человеку возможность «внутреннего или откровенного мистического разумения абсолютной и духовной сущности бытия». Это – «живое разумение духа». Отрицали ли они этим самым науку? Нисколько. Они были только против притязаний – я бы употребил здесь термин апостола Павла – лжеименного разума (1Тим. 6, 20), рассудка, «самомышления», как они выражались. «Научное знание, с их точки зрения, всегда одностороннее в своем «механическом процессе... группировки фактов», загнанных в «статистические таблицы». «Самодвижущийся нож разума», – говорили славянофилы, – бессилен вскрыть тайны мирового развития (на что претендует и современная социологическая наука. – Еп. В.), так как никогда «познание рассудочное не обнимает действительности познаваемого"». Научное познание (а особенно материалистическое) довольствуется анализом только чувственно осязаемой реальности. Полной истины и цельного знания не дает и дать не может. В узкой сфере повседневного бытия оно может иметь огромное практическое значение для человека, но как только захочет быть единственною мерою всех вещей, тотчас же впадает в тысячу заблуждений. «Все ложные выводы рационального мышления, – говорит Киреевский, – зависят только от его притязания на высшее и полное познание истины. Если бы оно сознало свою ограниченность и видело в себе одно из орудий, которым познается Истина, а не единственное орудие познавания, тогда и выводы свои оно представило бы как условные и относящиеся единственно к его ограниченной точке зрения и ожидало бы других, высших и истиннейших выводов от другого, высшего и истиннейшего способа мышления». «Все несчастье человека конца XVIII века (это относится и к началу XX века. – Еп. В.), по мысли Киреевского, в том именно и заключалось, что «он верил, что собственным отвлеченным умом может сейчас же создать себе новую разумную жизнь и устроить небесное блаженство на преобразованной им земле"». (Но эти слова и предупреждения ничему не научили соотечественников и собратьев автора.) И вот в результате такой «веры» явилась гордость разума, «самовластие личности», которые, с одной стороны, привели к материализму и «разрушительной рассудочности», а с другой – к безбожию или «наукообразному богословию» (то есть к теоретизированию, осмысливанию религии чисто научным путем) и к провозглашению самого разума источником «откровения истины». В противовес этой «наружной рассудочности», или, как выражался А. Хомяков, «всеобъемлющему и всегубительному рационализму», славянофилы и развили свое учение о «всецелом разуме» или «внутреннем сознании», под которым они понимали «всю совокупность духовного состава человеческого».. Только посредством целостного сочетания мысли, чувства и веры и можно достигнуть «высшего духовного зрения», потому что на этот раз уже «не один отвлеченный разум, но вся совокупность умственных и душевных сил (добавляю от себя: предварительно очищенных от страстей594. – Еп. В.) кладет одну общую печать достоверности на мысль, предстоящую разуму». «Для цельной истины, – говорил И. Киреевский, – нужна цельность разума!..» «Вера составляет предел внутреннему развитию человека» (Хомяков). «Без веры, – снова привожу слова И. Киреевского, – жизнь человека не будет иметь никакого смысла, ум его будет счетной машиной, сердце – собранием бездушных струн, в которых свищет случайный ветер; никакое действие не будет иметь нравственного характера, и человека, собственно, не будет. Ибо человек – это его вера». Но то же справедливо и в отношении целого народа. «Разница судеб в истории народов всегда происходила от разницы в вере» (Хомяков). В основе всякой развитой образованности и «просвещения» всегда лежит законченная «система религиозных верований», – дополняет их всех Ю. Самарин. Последние два положения, кстати сказать, определяют и всю философию теории славянофилов, потому что история, по их мнению, есть воплощение «народного духа», а народный дух – воплощение народных верований, или истинно национального «просвещения» в его самобытной конкретной форме.

«Нельзя объять необъятное», – сказал наш доморощенный и не существовавший в действительности философ Козьма Прутков. Сколько бы славянофилы ни написали – а после них осталось очень и очень большое книжное наследие, не меньше, чем от каждого из их противников, несмотря на все замалчивания и даже гонения (притом от «своего» царского правительства), – многие стороны этого «живого цельного зрения ума» остались и неминуемо должны остаться в тени. Но мир так устроен, что даже там, где содержится для него ответ, он его не видит и не слышит, по слову Христа: «...они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют; и сбывается над ними пророчество Исаии...» (Мф. 13, 14–15).

Помочь тут ничем нельзя. Объяснить это человеку, как бы он учен и понятлив плотским умом ни был, так же невозможно, как и передать, что такое настоящий цветочный чай старого времени тому, кто до сих пор пил один «грузинский»... Но указать путь к тому состоянию, при котором учение о духовном разуме становится понятным и ощутительным, моя здесь обязанность. И я перехожу к ней, несколько упрощая изложение и приближая его к практике внутреннего делания. Ибо через это, только через внутренний тяжкий личный опыт целожизненного очищения ума от страстей, человек достигает вышеестественного знания, тот евангельский «многоценен бисер» (по греческому тексту – «драгоценную Маргариту», жемчужину), которое научники хотят приобрести за «пятачок» лет какого-нибудь вуза.

I. О природе или об источниках происхождения помыслов

Помыслы в человеке бывают от Бога, естества и диавола. Но различать без ошибки в каждом отдельном случае природу помысла может только ум, очищенный от страстей. А пока человек, хотя бы он и величайшим психологом или психиатром в миру сем считался, работает греху, до тех пор, как говорит св. Варсонофий Великий595, «будет поруган демонами и впадет в обольщение, поверив им, потому что они изменяют вещи, как хотят, особенно для тех, которые не знают козней их». Для новоначальных, но все же имеющих хоть немного духовного опыта и чистоты сердечной, достаточно будет знать, что те помыслы, которые вносят мир и успокоительную радость в сердце (причем может быть одновременно и скорбь), суть от Бога, а те, которые влекут за собой смущение (обычно тонкое) или нестройную радость, – диавольские596. Во всяком случае, их нужно строго контролировать Священным Писанием и усердной молитвой к Богу о просвещении свыше597 (и старческим советом, о чем будет сказано дальше). При этом нужно добавить, что сомнение (в источнике помысла) может быть только в том случае, если человек живет воздержно и старается в свою меру исполнять заповеди Божии, а если он постоянно сам на себя навлекает страсти и разжигает их, то нечего тут и пытать, откуда у него помыслы, – во всяком случае, не от Бога.

II. О движении помыслов и борьбе с ними

Следующие причины возбуждают движение помыслов в душе человека.

Физиологические . Так, зловредное действие телесной страсти (блуд) очень часто рождается от тех или иных ощущений. «Часто худые помыслы, – читаем в досточудной Лествице преподобного Иоанна598, – получают вход в сердце от приятного взгляда, или от осязания руки, или от обоняния благовония, или от слышания приятного голоса». Здесь возгорание чуть ли не всех пяти чувств является ближайшей причиной и проводником для блудных помыслов, возбуждаемых любимым или посторонним человеком. Если бы наши чувствия были, как у совершенных людей, обучены долгим учением в рассуждение добра и зла, как говорит божественный Павел (Евр. 5,14), то ничего бы плохого с нами не случилось. Но доколе мы находимся в страстях, дотоле на нас будут действовать страстно и окружающие мирские предметы599, сами по себе иногда не могущие действовать активно на человека. (Например, золото, предметы роскоши, будучи неодушевленными, конечно, не могут возбудить в нас такую же страсть, как живой человек; святые видят в золоте просто материальную вещь, подобную булыжнику или навозу600, а не относятся к нему, как к предмету, за который можно купить славу, почет, положение и т. д.601)

Вот почему все святые в один голос настаивают, чтобы подвизающийся, в первую голову, удалил от себя причины (залоги) страстей, то есть внешние предметы, имеющие силу в плотских и новоначальных людях возбуждать незаконное движение помыслов602.

Этим часто пользуются ловкие кокетки и опытные волокиты, что еще и Ювенал с Овидием чуть не до Рождества Христова отметили.

Это и внешней наукой зафиксировано. Французский психиатр Флери, между прочим, говорит об этом в своих лекциях: «...посмотрите, что подсказывает ей [кокетке] в таких случаях безошибочный женский инстинкт. Прежде всего, чтобы выставить в полном блеске все свои чары, она начинает наряжаться; затем устраивает так, чтобы почаще видеться с предметом своих мыслей, почаще попадаться ему на глаза: нужно, чтобы ее присутствие сделалось для него привычным и, следовательно, необходимым, нужно, чтобы, ожидая встретить ее и не встретив, он удивлялся и страдал. Наконец, она старается возбудить чувство ревности, дать вам понять, что она – неоценимое сокровище, которым могут завладеть другие, если вы вовремя не протянете за ним руку...»

Впрочем, нет нужды приводить много неполезных свидетельств; в каждом обществе их достаточно, хотя простушки-барышни и «скромницы» не способны, к счастью, использовать подобные приемы в полном объеме. Это дело героинь психологических романов. Здесь же у меня простое констатирование фактов и называние вещей своими именами. Речь ведь идет о женщинах особого класса и притом как об орудиях греха, а не о женщинах вообще. И тот же Даниил Заточник, ругавший «злых жен», не менее нас знал, кому, начиная с Богоматери и всего сонма ветхо- и новозаветных женщин, он обязан благодатной жизнью.

Психологические. Помыслы могут возникать в нас и без всякого внешнего возбуждения603, произвольно, то есть подчиняясь и управляясь изнутри своими собственными законами, и непроизвольно, рождаясь под влиянием добрых или лукавых духов.

1. В первом случае мы имеем воспроизведение помыслов по законам некой тесной связи между собою (так называемой в психологии «ассоциации представлений»)604.

Здесь вся задача подвижников всегда состояла и состоит в стремлении разрушить в себе засилье худых мыслей и восставить на их место новые, чистые и добродетельные. Сподобившиеся получить это благодатию Божиею чрез большие труды достигают того, что те предметы, которые раньше влияли на них дурно, теперь совсем не производят никакого впечатления или производят только одно хорошее.

Об этом именно говорит следующее место из небошественной Лествицы605:

«Боголюбивые души, когда слышат пение мирских или духовных песен, исполняются чистейшего утешения, любви божественной и слез; между тем как в сластолюбивых возбуждаются совсем противные чувства». Св. Иоанн и пример приводит: «Поведал мне некто об удивительной и высочайшей степени чистоте. Некто, увидев необыкновенную женскую красоту (св. Нонн преподобную Пелагию, когда она была еще блудницею. – Еп. В.)606, весьма прославил о ней Творца и от одного этого видения возгорел любовью к Богу и пролил источник слез. Поистине удивительное зрелище! Что иному могло быть рвом погибели, то ему сверхъестественно послужило к получению венца славы»607.

Так как воспроизведение прежних впечатлений происходит посредством памяти, то понятно, что святые ее охраняли всеми способами и силами. Раз они вступили на путь спасения, то зорко следили за собой, что должно им запоминать из встречающегося в жизни и чего не должно, и если добрый помысл приходил на ум, принимали его, а если нет, то раньше, чем он обозначался ясно в поле сознания из сокровищницы памяти, гнали уже его всеми силами обратно или брались тотчас же за усиленную молитву к Богу, чтобы он не вспоминался и не появлялся. Пример первого отношения представляет Арсений Великий, который на просьбу прибывшей к нему издалека знатной девицы помолиться о ней ответил словами: «Молюсь Богу, чтобы изгладилась из сердца моего память о тебе». Старец хотел этими словами, не понятыми сперва ею, сказать, что он всячески постарается уничтожить в своем уме ее внешний облик, но будет помнить о спасении ее души608. (О том, как обращаться с приходящими помыслами, будет сказано ниже.)

Но как уничтожить в себе худые воспоминания? Единственное и верное средство – это насадить в душе у себя память смерти609 и память Божию610. Но нужно знать, что этим можно только устранить представление о прежних впечатлениях из поля сознания, но не изгладить их начисто из памяти. Этого нельзя сделать хотя бы потому, что всякие наши дела и помыслы записаны не только в нашей собственной памяти (которая, как всем известно611, в минуту, например, смертельной опасности, может в одно мгновение представить пред мысленным взором человека всю его предшествующую жизнь), но и у ангела-хранителя нашего, и у того демона, который приставляется, со своей стороны, сатаною для соблазна человека. Когда человека после смерти поведут по мытарствам, все это соединится вместе: бесы будут напоминать ему об его худых поступках с целью оклеветать, ангел – о добрых, чтобы оправдать, а сам человек будет безмолвным зрителем тех и других, вспоминая и с запозданием раскаиваясь в соделанном.

Наряду с памятью важную роль играет, при воспроизведении умственных образов, воображение. В некоторых случаях границы их так тесно соприкасаются друг с другом, что трудно отличить, где кончается одна и начинается другое. Начнет человек что-нибудь рассказывать, например, как он видел на улице такого-то и о чем с ним говорил, и тут же, припоминая, воображает несуществующие фразы, сочиняет на ходу отдельные мысли, и получается совершенно или отчасти ложный факт, причем рассказчик вовсе не думал лгать или клеветать на своего собрата. Так рождаются всякие «утки» (газетные), «верные слухи», «молва» о чем-либо. (Я не говорю здесь про злостные деяния.)

Для спасающихся деятельность воображения опасна в двух случаях: 1) когда направлена в молитве на предметы, к которым обращено внимание612 и 2) когда вырождается в свой низший вид – фантазию.

У молодых девиц («барышень») последняя вошла в поговорку. Строить «воздушные замки», «романы» с участием «его» и проч. – вот в чем проходит у многих большая часть дня. Это – очень вредная вещь, называется в аскетике праздномыслием, и за нее человеку придется великий отчет Богу дать.

Мечты, или мечтательность нашли себе отклик в литературе и живописи. Многим известны картины Савицкого («Мечты»), G. De Songhe («Meditation») или описание этой страсти у Полежаева:

Тогда краса ленивцев праздных,

Один, не занятый ничем,

Смотря и ничего не видя,

И как султан на лавке сидя,

Я созидаю свой эдем

В смешных и странных помышленьях.

Мечтаю, грежу, как во сне,

Гуляю в выспренних селеньях –

На солнце, небе и луне;

Преображаясь в полубога,

Сужу решительно и строго

Мирские бредни, целый мир,

Даруя счастье миллионам...613

Нужно прибавить здесь несколько слов еще об одной способности нашего рассудка, в связи с которой только и возможно ясное рассмотрение в своей душе появляющихся помыслов, – о внимании. Особенно оно имеет значение во время молитвы, но и при всякой борьбе с помыслами немало значит.

«Внимание так должно быть связуемо и неразлучно с молитвою, как связано и неразлучно тело с душою, – говорит св. Симеон Новый Богослов614. – Внимание должно идти вперед и сторожить врагов, как некий страж; оно первое пусть вступает в борьбу с грехом и противостоит злым помыслам, входящим в душу, а позади внимания пусть следует молитва, которая истребляет и побивает тотчас все те злые помыслы, с которыми пред этим вело брань внимание: ибо одно оно не может их побивать.

На этой брани внимания и молитвы (с помыслами) висит жизнь и смерть души. Если вниманием храним молитву чистою, то преуспеваем, а если не внимаем... но оставляем неохраняемою и она оскверняется злыми помыслами, то бываем непотребными и безуспешными».

Картинно изображает первое делание внимания (то есть когда оно следит за помыслами) св. Иоанн Лествичник.

«Стережет видимую мышь кошка, говорит он615, – а мышь невидимую – мысль безмолвника. Не отвергай сего сравнения; если же иначе, то ты еще не познал, что такое безмолвие».

И еще:

«Сидя на высоте, наблюдай, если только знаешь это; и тогда увидишь, как и когда, откуда, сколь многие и какие тати хотят войти и окрасть твои грозды»616.

Здесь говорится о безмолвниках, прозорливым оком следящих, как подкрадываются к ним невидимые воры-бесы. Еще эти не подступили близко, а уж первые провидят все их козни и намерения. Но и от новоначальных требуется с раннего утра трезвение и зоркое наблюдение над своими помыслами.

Преподобный Диадох где-то говорит: «С раннего утра стой у дверей сердца и следи, кто входит, если неприязненный – отсекай ему голову...». 617

Относительно того, до какой высоты в усовершенствовании этой добродетели доходили святые, я из многих примеров приведу только один, сообщаемый преп. Нилом Синайским:

«Одному святому мужу, безмолвствовавшему в пустыне, когда он прилежно молился, явились демоны и в продолжение двух недель играли им, как мячиком, – бросали вверх и подхватывали на рогожу. Однако же никак не могли отвлечь ум его от пламенной молитвы»618.

Отсюда следует, что противоположная вниманию рассеянность (в отношении добрых дел, конечно) – великий порок. Преподобный Пимен Великий выразил это словами:

«Начало зол – рассеянность619.

Однако унывать маломощному не должно. «Непрестанно борись с парением (рассеянием. – Еп. В.) твоих мыслей, – обнадеживают святые отцы, – и когда ум рассеялся, собирай его к себе, ибо от новоначальных послушников Бог не ищет молитвы без парения. Потому не скорби, будучи расхищаем мыслями, но благодушествуй и непрестанно воззывай ум ко вниманию»620.

2. Непроизвольными представлениями (второй случай) можно назвать такие, которые возникают в нас под воздействием ангелов или бесов.

Прежде всего нужно сказать, что всякая добрая мысль, которая может принести в будущем пользу человеку, несомненно, есть внушение нашего ангела. И чем человек больше преуспевает в очищении сердца, тем больше и этих мыслей световидных и божественных в его душе становится. Но и каждый христианин должен зорко присматриваться к своим духовным впечатлениям и чувствам, чтобы не проглядеть прихода ангела-хранителя или не принять его внушения за порождение своего собственного хода мыслей. Об этом назидательно говорил в одной из своих проповедей знаменитый Филарет, митрополит Московский.

«Как в видимых своих явлениях св. ангелы нередко принимаемы были человеками за подобных человеков (Суд. 13, 3, 6, 8; Тов. 5, 4), так легко случиться может, что и невидимые их действия человек примет за собственные человеческие или обыкновенные естественные действия. Не случается ли, например, что среди недоумения или некоего бездействия ума вдруг, как молния, просиявает чистая, святая и спасительная мысль, что в обуреваемом или хладном сердце мгновенно водворяется тишина или возгорается небесный пламень любви к Богу? Если всякое явление по роду своему свидетельствует о присутствии действующей силы, то сии внутренние явления души нашей не свидетельствуют ли о присутствии небесных сил, по человеколюбию бросающих лучи свои в наш ум и искры в наше сердце? Не суть ли это действия ангелов, по изречению пророка Захарии, глаголющих в нас? (Зах. 1, 9.) Как достойно сожаления, если мы не примечаем сей ангельской помощи! Ибо не примечая, не приемлем ее, как должно, и не пользуемся ею; не пользуясь, остаемся неблагодарными и виновными, не приготовляем себя к другим подобным посещениям и таким образом удаляем от себя хранителей наших»621.

Не желая разрушать цельность темы, сообщу здесь, вместо того чтобы говорить об этом в следующем отделе, еще о мыслях добрых, но внушаемых бесами. Про хитрость эту вражескую нужно знать спасающимся, потому что многие из-за нее идут неправильным путем и погибают.

Сказано было, что «не всякое доброе желание входит в сердце от Бога, но только то, которое полезно»622. «Иногда человек желает доброго, но Бог не помогает (а у нас еще часто ропщут: «Молился, но Бог не слушает!» – Еп. В.), потому что какое-нибудь подобное сему желание входит и от диавола и почитается служащим в помощь, а между тем нередко бывает не по мере человеку. Сам диавол умышляет сделать человеку вред и понуждает его взыскать желаемого, когда или не достиг еще он соответствующего тому жития, или желание чуждо образу жизни его, или не пришло еще время, когда можно исполнить оное или начать его исполнение, или человек недостаточно силен делом, или ведением, или телом, или не способствуют нам в том обстоятельства времени. И диавол всяким способом, как бы под личиною этого доброго дела, или смущает человека, или наносит вред его телу, или скрывает сети в уме его»623.

Отсюда вытекает необходимость старчества, то есть вопрошания опытных о каждом даже добром по виду помысле, и усердной молитвы к Богу, чтобы Он помог нам различить, действительно ли это истинно доброе дело, и если доброе, то чтобы оказал нам помощь для его совершения. Понятно также, почему святые молились всегда словами: «Да будет воля Твоя...»624.

Помыслы, исходящие от демонов, бывают простые – скороспелые, легко приходящие и нетрудно прогоняемые – и навязчивые (называемые в психиатрии idees fixes).

Первые – без конца прибывают каждому в голову и убывают, и сделать так, чтобы их не было, запретить бесам искушать нас, конечно , невозможно.

Пришел один брат к авве Пимену Великому и говорит ему:

– Авва, у меня много помыслов, и я в опасности от них.

Старец выводит его на воздух и говорит:

– Раскрой свою пазуху и не впускай ветра!

– Не могу этого сделать, – отвечал брат.

– Если этого не можешь сделать, – сказал старец, – то не можешь остановить и прилива помыслов; но твое дело противостоять им625.

Рассматривать их здесь в подробности из-за громадности и сложности материала нет никакой возможности и необходимости. На протяжении всей книги будут попутно разбираться те или иные бесовские козни. Тем более что и действуют бесы, пользуясь обычными законами движения помыслов. Я упомяну только два момента, относящихся к трактуемой теме, к развитию у нас представлений, имеющих большое практическое значение в духовном «умном» делании. Особенно это нужно сказать про первый.

Необходимо, чтобы самая первая мысль, как только мы утром проснемся и придем в себя, была о Боге626. Если же мы дозволим себе увлечься чем-либо посторонним, то уже с большим трудом и только спустя более или менее продолжительное время сможем наладить ум наш на обычную Иисусову молитву. Кто упускает из виду это простое естественное правило, тот доставляет себе много излишних хлопот в борьбе с явившимися посторонними помыслами, которых бы совсем не было, не прозевай он дать с самого начала своему уму удобоваримую, то есть душеспасительную, пищу. Ибо бесы – это сколь удивительно, столь и грустно! – завладевают нами с помощью нас же самих...627 Припоминаю два наиболее характерных святоотеческих замечания на этот счет.

Однажды один брат спросил св. Варсонофия Великого:

– Изъясни мне, авва мой: утром, в продолжение часа, а иногда и двух, нападают на меня помыслы, и не знаю, отчего это случается со мною?..

– Брат! – ответил ему святой. – Когда кто-либо бывает празден, то занимается приходящими ему помыслами. Когда же занят делом, то не имеет времени принимать их. Итак, с раннего утра держи жернов (то есть ум. – Еп. Варнава) в своей власти и будешь молоть пшеницу твою – хлебы в пищу. Если же соперник твой предупредит тебя, то вместо пшеницы будешь молоть им (жерновом-умом) плевелы628.

Говорит об этой же хитрости мысленных врагов и св. Иоанн Лествичник:

«Есть между злыми духами бес, называемый предваритель, который тотчас по пробуждении является искушать нас и оскверняет первые наши мысли. Посвящай начатки дня твоего Господу; ибо кому прежде отдашь их, того они и будут. Один искуснейший делатель сказал мне сие достойное внимания слово: «По началу утра, – говорил он, – предузнаю я все течение дня моего"»629.

Другое мысленное искушение со стороны бесов состоит, по определению святых отцов, в «набеге мысли».

«Просвещеннейшие и рассудительнейшие из отцов, – говорит досточудный Лествичник, – приметили еще иной помысл, который утонченнее всех вышепоказанных. 630 Его называют набегом мысли; и он проходит в душе столь быстро, что без времени, без слова и образа мгновенно представляет подвизающемуся страсть. В плотской брани между духами злобы ни одного нет быстрее и неприметнее сего. Он одним тонким воспоминанием, без сочетания, без продолжения времени, неизъяснимым, а в некоторых случаях даже неведомым образом, вдруг является своим присутствием в душе. Кто плачем успел постигнуть такую тонкость помысла, тот может нас научить, каким образом одним оком, и простым взглядом, и осязанием руки, и слышанием песни, без всякой мысли и помысла душа может любодействовать страстно». 631

Так как сам святой пришел уже в совершенную степень плача, 632 то, очевидно, только по смирению не хочет распространяться о сем предмете дальше, да и не полезно, главное, не вкусившим дара плача и рассуждения говорить о внутренней природе вещей, которых они не достигли и не понимают.

Как всегда с заносчивостью всезнайки из деревни наука и здесь сделала «открытие». Ученые психологи, совершенно невежественные в аскетике, которую им следовало бы изучать по долгу, хоть в качестве «отрицательной» литературы (говорю с их точки зрения), и нимало не подозревающие, что все их «новые» теории или давным-давно известны, или опровергнуты (что чаще бывает) уже 1000–1500 лет тому назад, недавно с важностью поведали миру, что, оказывается, действительно бывает мышление «без слов и образов». Две тысячи лет ученые всего мира хвалятся изучением души человеческой и до сих пор не приметили крыловского «слона»!..

Без лишних слов приведу выдержки об этом «открытии» ученых, хотя и приходится краснеть, слушая, как вам с таинственным видом сообщают, как нечто новое, таблицу умножения...

«Несмотря на свою важность и обширность, этот вид мышления стал известен в психологии лишь в самое недавнее время – менее десяти лет назад633, – преподносит читателю проф. Сикорский. – Природа новых фактов еще далеко не выяснена и не поддается краткой формулировке... Все психологи (Marbe, Messer, Buhler, Watt, Erdmann), занимавшиеся вопросом, единогласно утверждают, что высшее мышление совершается без посредства «слов» и «образов» – это мышление бессловное и почти бесплотное (безматериальное); оно также не сопровождается процессом ассоциаций...»634.

Таким образом, столь поздно открытая новая сторона в рассудочной деятельности человека с первых же дней своего существования начинает уже колебать устои государственности в материалистически поставленной за последнее время науке.

Ученым вместо материи приходится признавать существование «бесплотного» духа, «не поддающегося», как говорил – на этот раз совершенно верно – ученый профессор, «психометрическим расчетам и, вероятно, стоящего вне границ их»635. А кто не хочет этого признавать, автоматически зачисляется в ряды отсталых и ограниченных.

[Писано это давно, в молодости, и потому приношу извинения читателю за резкость выражений.

То, о чем говорит проф. Сикорский и все эти Меsser'ы, Watt'ы и tutti quanti, 636) – конечно, только один из аспектов поставленной проблемы, и притом не касающийся самого существа ее.

Вопрос же сложный. Он имеет многотысячелетнюю историю. Преломляется многоцветными гранями в мистике различных религий, до языческих включительно. Дело идет о мышлении не только без слов, но и против всякой логики. Разумеется земной, плотской логики (включая и «научную»). Но не против истинной. Это особое, и то не постоянное, мышление святых, не сравнимое с нашим дискурсивным и даже интуитивным познанием; оно превыше всякого земного понятия. Но оно знакомо даже язычникам, именно тем из них, которые жизнь свою готовы положить, для того чтобы его достигнуть.

Пробегу, подобно пианисту по клавишам, по некоторым точкам всемирной истории мистики.

Вот греческий представитель неоплатоник Плотин. У него мы читаем в трактате «Об умопостигаемой Красоте» (Эннеада V, кн. 8): «И каждая часть там всегда происходит из целого, и есть в одно и то же время и часть, и целое»637. «И жизнь там есть мудрость; мудрость, не полученная процессом рассуждения...»638.

Вот простой сапожник из Герлица, Яков Беме, но у него есть вещи поумнее, чем у любого профессора (конец XVI века). Например: «Когда ты... запрешь на замок воображение и внешние чувства, тогда Вечный Слух, Зрение и Речь откроются в тебе» («Диалоги»).

Можно еще упомянуть о «беззвучном звуке» и «голосе безмолвия» в индусской йоге, о мистических сказаниях китайца Лао-цзы (VI в. до Р. X.) и так далее639.

У последнего, например, есть в знаменитом трактате «Дао де цзин» такое выражение: «Учение без слов и бездеятельность полезнее всего существующего между небом и землею» («Трактат о нравственности», XLIII). 640. С. 367, 396.)

«Учение без слов» можно понимать, конечно, не только в отвлеченно-мистическом смысле, но «метафизика» (я употребляю это слово вместо «богословия») Лао-цзы, а также и этика – выше всех языческих философов мира до Рождества Христова. Даже Платон, которого окрестили «христианином в язычестве», не может идти с ним в сравнение хотя бы потому, что китайский мудрец достиг этого личным подвигом мысли (не принимая в расчет Божественного Откровения среди язычества, которое всегда было и есть), а греческие мыслители пришли к своим выводам и «богословским» прозрениям в процессе длительных совокупных усилий и в порядке исторического роста. (Но взгляды бывают разные и очень странные. Ср.: И. Коростовец. Китайцы и их цивилизация. СПб., 1898.)

Также и понятие «бездеятельности» требует своего истолкования. Вообще, вся фраза может быть понятна в свете одного места нашего подвижника-мистика Исаака Сирина, места, правда, тоже вызвавшего когда-то много споров в богословской нашей печати, но я его приведу как оно есть, не вдаваясь в подробности о последних. «Бездейственность безмолвия возлюби паче, нежели насыщение алчущих в мире и обращение многих народов к поклонению Богу» (Слово 56).

Но я закончу прекрасной и глубокой цитатой из Климента Александрийского (II в. по Р. X.):

«Нам кажется, что в картинах живопись охватывает все поле зрения, видимое в представляемых сценах. Но, на самом деле, она дает ложное изображение вида, действуя согласно правилам искусства и употребляя средства, вытекающие из условий линий видения. При помощи этих способов сохраняется отношение высших и низших точек вида и точек, лежащих посредине; и этим же достигается, что некоторые предметы кажутся стоящими на переднем плане, и другие на заднем, и третьи в стороне, – и все это на ровной и гладкой поверхности. Точно так же и философы изображают истину по образу живописи».

«Климент Александрийский указывает здесь на очень важную сторону истины, именно на ее невыразимость в словах и на условность всех философских систем и формулировок. Диалектически истина изображается только в перспективе, то есть неизбежно в искаженном виде...»

Если бы люди поняли это и, следовательно, перестали бы насильно вколачивать другим свои постулаты как святую истину, от скольких страданий и мучений избавилось бы человечество.

Приведенный отрывок из «Extracts from the Writings of Clement of Alexandria» и комментарий к нему взяты из книги П. Д. Успенского «Tertium Organum» (СПб., 1911). На русском языке урезанный перевод Климентовых сочинений вообще был изъят из продажи, так как знаменитый учитель Церкви, внесенный даже в некоторые диптихи, будучи руководителем Александрийской катехизаторской школы, имел неосторожность, вопреки мнениям некоторых должностных лиц нынешних времен и не спросясь их, изложить в своих лекциях кое-какие неудобь выразимые вещи по анатомии половых органов. Но я скажу в защиту его (хотя сочинения, сумевшие дойти до нашего времени, после Священного Писания и мужей апостольских, первыми, то есть пройти через все гонения на Церковь, и не нуждаются в этом), что Климент Александрийский не сделал больше того, что позволяли себе те же профессора Духовной академии перед революцией, которые на семинаре по сектоведению знакомили своих студентов (и из монахов) с этими «преподобными членами» (выражение св. Исаака Сирина, Слово 43) по анатомическому (правда, тоже запрещенному цензурой) атласу (в натуральную величину в цветных фото). Что же, не хотели ли таковые любители ультракатолических индексов «librorum prohibitorum» 641 этим сказать, что студенты и все прочие должны изучать данные объекты «за углом и в натуре»?.. Такая опека известна из истории папства: было время, когда студентов-медиков заставляли изучать спланхнологию женщин на ватных манекенах, только не по той причине, по которой это делают теперь некоторые гинекологи, которых мне случилось наблюдать в одном советском вузе.]

О навязчивых идеях будет сказано в следующем отделе, так как они не подчиняются общим законам ассоциации представлений.

...Из того, что существуют помыслы, которые внушают нам бесы, следует – может быть, читатель догадался уже и сам, о чем я хочу сказать? – что с ними (хотите – с помыслами, хотите – с бесами) можно разговаривать, а те, в свою очередь, будут нам отвечать. Обычно в этом занятии, в разговоре с бесами, у мирян и у не имеющих внутри себя приснодвижимой и приснодвижной молитвы Иисусовой и вообще памяти Божией, проходит целый день с утра до вечера, хотя большинство из них и не догадываются, что, собственно, они совершают умом и с кем имеют дело. Но я лично хочу говорить здесь не об этих бесовских разговорах людей, нерадящих о своем спасении, – за это праздномыслие, как сказано выше, человека ожидает геенна огненная, – ао том мысленном противоречии демонам, о котором упомянул Пимен Великий в беседе с братом о помыслах. И наперед скажу, брат этот был уже не новоначальный, и посему ответ Пимена подходит не всякому.

Как есть три устроения подвизающихся – новоначальное, среднее и совершенное642, – так соответственно этому есть и три различных делания у них, в данном случае в отношении обращения своего с помыслами. «Иное дело молиться против помыслов, иное – противоречить им, а иное – уничижать и презирать их»643. На все эти делания есть указания и в Священном Писании, как, конечно, и на всякое душевное и духовное движение, ибо святые отцы не от себя говорят, хотя я в своей книге часто цитаты из Библии ради краткости и опускаю (Пс. 69, 2; 118, 42; 79, 7; 38, 2, 10; 118, 51).

Люди, достигшие средней степени подвижничества, часто при нападении на них помыслов прибегают к первому способу, то есть к молитве, по причине своей неготовности быстро отразить вражеское искушение. Но новоначальные и недавно только взявшиеся за спасение не имеют еще силы вторым способом прогонять бесов (помыслы), посредством противоречия им, о чем именно говорил авва Пимен Великий. Это и понятно. Человек весь, целиком, находится во власти бесов, поскольку страсти, то есть бесовские залоги, цветут в нем махровым цветом: слепец в духовной жизни и изворотах и кознях бесовских – и вдруг хочет противоречить, состязаться с демонами! Это невозможно. Его собственная страстная плоть первая же предаст его в руки последних; она, как я сейчас сказал, горит у него еще огнем страстей, и демоны, конечно, возьмут ее с собой на подмогу против несчастного птенца-ума, который силится наброситься на них орлиным полетом, и – победят644. Но достигший третьего устроения совершенно презирает бесов; все их обольщения, соблазны, убеждения для него игрушки645. Захочет – впустит в дом сердца своего какие-либо помыслы, позволит себе разглядеть их неблазненно и потом выгонит их так, что и следа не останется. Но на первых ступенях это сделать невозможно. Ибо если кто позволит себе побеседовать, например, со срамным помыслом, не принимая его (как ему кажется), то он, этот помысл, скоро завладеет всем его сознанием и только после сильной, слезной молитвы уйдет, причем оставит после себя в клети души множество кала, навоза и вони. (А то осквернит и тело.)

Итак, мы должны знать, что самый верный, безопасный, потому что несет смирение646, путь к победе нашей над помыслами – это молитва к Господу и откровение помыслов старцам647. Как появился соблазнительный помысл, например «брось дело, ступай навести такого-то, время-то удобное» или «купи на платье, хорошенькая материя подвернулась», не нужно ему отвечать, что-де такая-то заповедь говорит то-то и то-то и это грех, несвоевременно, неполезно и т.д. Чем дальше в лес, тем больше дров. И в конце концов, начав с убеждения, что внушаемая мысль нехорошего свойства, мы придем (иногда через месяц и больше) к тому, что непременно ее надо совершить, что она не так плоха, что поступок имеет свои извинения, что мы «ошибались» и «строго» очень на него смотрели. Происходит падение.

Приведу на все три случая, уже без всякого объяснения, примеры из святоотеческого быта. Все – в отношении блудной страсти как наиболее губительной и широко распространенной.

1. Брат спросил одного из отцов:

– Отчего это помысл мой постоянно склоняется к блудодеянию, не дает мне покоя ни на один час, и душа моя возмущается?

– Если демоны посевают в тебе помыслы, – отвечал святой, – не предавайся им, ибо им свойственно постоянно соблазнять. И хотя они никогда этого не оставляют, но принудить тебя не могут: твоя воля – слушать их или не слушать. Знаешь, что сделали мадианитяне? Они украсили дочерей своих и поставили их на виду израильтян; но никого не принуждали, а только желающие падали с ними, а другие, негодуя на это, грозили и убивали их (Числ. 2, 25).

– Что ж мне делать? Я слаб, и страсть меня побеждает.

– Наблюдай за ними, – ответил святой, – и когда они начинают в тебе говорить, не отвечай им, но встань, молись, пади пред Богом, говоря: Сыне Божий, помилуй мя!

Брат сказал ему:

– Я забочусь об этом, авва, но нет сокрушения в моем сердце, потому что я не знаю силы этих слов.

– Ты только заботься, – утешил его старец. – Я слышал, что авва Пимен и многие из отцов говорили: заклинатель не знает силы своих слов, но змея слышит, понимает силу его слов и повинуется. Так и мы, хотя и не знаем, какую силу имеют наши слова, но демоны слышат и отступают со страхом648.

2. Св. Ефрем Сирин описывает одно из искушений демонских, наносимых брату или сестре и встречающее со стороны последних отпор.

...Влагает лукавый мысль, говоря:

– Вот ежечасно тревожит тебя блудный помысл: долго ли будешь нести это беспокойство и терпеть?

– Пока не призрит Господь на смирение мое и на труд мой и не простит всех грехов моих, – отвечает брат.

Лукавый продолжает:

– Чтобы не быть тебе в борении, удовлетвори один раз похоть и после покаешься. Это – не важное дело...

– Нет мне нужды учиться у тебя покаянию, ибо знаю, что человеку даже до последнего его издыхания, по великому Божиему человеколюбию, возможно покаяние. А если говоришь, будто дело это неважно, то, если пред моим Богом и в этом малом деле окажусь неискусным, во сколько раз больше буду неискусным, когда придет на меня искушение, большее этого?

– И это неважно, потому что и опять нужно только покаяться.

– А кто мне скажет, – противоречит брат или сестра демону (помыслу), – что если растлю свое тело, то найду время к покаянию? Да и не то ли же это будет, как взять меч и самому себя убить?

– Удовлетворение похоти ничего не значит, – настаивает демон, – это дело одного часа, которое тотчас и миновалось.

Брат отвечает:

– Послушай, враг жизни и противник душ, какая честь уготована от Бога тем, которые, по благочестию, препобедили это, как ты называешь, маловажное, и какое наказание уготовано Богом для тех, которые побеждены этим маловажным! Как высок целомудренный Иосиф! Препобедил он эту страсть и не восхваляется ли из рода в род на небе и на земле? А позор египтянки всегда подвергается осмеянию. Подобно и блаженная Сусанна... а старцы и судьи народные побиты камнями... Не знаешь разве, дьявол, что зверь, если привык к плотоядству, чаще удовлетворяет этой страсти? А ты хочешь меня уверить, говоря: если однажды удовлетворишь похоть, не будет она более тревожить. Господь Бог, давший Духа Своего Святого, запретит тебе, потому что строишь мне козни, намереваясь чрез грех, подобно льву, поглотить душу мою. Но Спаситель наш Христос не даст тебе к тому случая, потому что Он человеколюбив, силен и милостив.

– Вовсе ничего не значит это дело, – продолжает тот, – о чем же скорбишь теперь?

– Скорблю о том, что обольщаешь людей, ибо сладкое твое – горько...

На этом я окончу их разговор649.

3. Однажды брат пришел к авве Пимену Великому и говорит ему:

– Что мне делать, отец? Меня мучит блудный помысл. Ходил я к авве Ивистиону; он сказал мне: «Не позволяй этому помыслу долго оставаться в тебе»..

Пимен ответил:

– Авва Ивистион, – дела его высоки, он с ангелами и не знает, что у нас с тобою есть блудные помыслы. Если монах будет воздерживать свое чрево и язык и будет жить, как странник, то поверь, он не умрет650.

III. Сверхъестественная борьба ума с природой и бесами

До сих пор описывался нормальный, обычный порядок вещей: предполагалось, что ум находится в остроте (конечно, относительной) зрения и ничем не связан (кроме своих страстей), а бесы ведут с ним брань посредством простых нападений помыслами. Но все это происходит с мирскими людьми, живущими интересами плоти («живота» ли, как у чревоугодников, блудников, или «ума» у ученых, или обоих вместе – это все равно), вообще с теми, кто неглубоко входит в духовную жизнь. Если же человек ревностно принимается за спасение, то его встречают другие обстоятельства и условия, невиданные в обыкновенном быту, которые надо научиться преодолевать, чтобы достигнуть Царства Небесного увенчанным. О них я и поведу речь.

Сон и бдение . Если цель человеческой жизни есть стяжание Духа Святого, то есть единение с Вечно Бодрствующим, «Недреманным Оком»651, то понятно, что и сам человек не должен спать, насколько то возможно, а гореть непрестанным пламенем божественной любви и молитвы. Это хорошо выразил один из величайших отцов древнеегипетского подвижничества, проводивший, по описанию его учеников, настоящее «птичье житие» (чтобы достигнуть вышеуказанного состояния), – авва Виссарион Чудотворец652. Он, умирая, сказал (что можно считать мерой его духовного возраста): «Монах, подобно херувимам и серафимам, должен быть весь оком»653. В силу этого все подвижники преодолевают собственную природу и стараются сократить время сна до наименьших размеров654; мало того, цель их еще и та, чтобы в то незначительное время, которое, по немощи человеческой природы, приходится все-таки отдать сну, ум не связывался узами плоти, не был беспомощен, как это бывает со всеми, чтобы не мог быть искушаем бесами и чтобы, наконец, по слову Писания, имел и во сне непрестанное трезвение и молитву, как и в бодрственном состоянии человека (Пс. 1, 2; Песн. 5, 2, 42). И этого святые достигают благодатию Христовою.

Я здесь буду говорить о значении бодрствования в подвижнической жизни вообще и о многоспании и приспособлениях для сего у культурных людей в частности.

Вот несколько положений из св. Иоанна Лествичника655:

«Мучительный дух сонливости есть коварный друг: часто, когда мы пресыщены, он удаляется, а во время поста, во время алчбы и жажды, сильно на нас нападает»656. «Особенно он воздвигает брань против новоначальных, чтобы они разленились при самом начале подвига или чтобы приготовить вход бесу блуда»657.

«Доколе не освободимся от сего духа, дотоле мы не должны отрицаться от пения псалмов в соборе братии; ибо мы часто и от стыда не дремлем. Пес враждует против зайца, а бес тщеславия есть враг сонливости»658.

«Бодрственное око очищает ум, а долгий сон ожесточает душу»659. «Бодрый инок – враг блуда, сонливый же – друг ему»660. «Излишество сна – причина забвения, бдение же очищает память»661. «Многий сон есть неправедный сожитель, похищающий у ленивых половину жизни или еще больше»662. «Бдение есть погашение плотских разжжений, избавление от сновидений, исполнение очей слезами, умягчение сердца, хранение помыслов, лучшее горнило для сварения принятой пищи, укрощение злых духов, обуздание языка, прогнание мечтаний»663.

Из преподобного Исаака Сирина:

«Как началом всему худому служит упокоение чрева и расслабление себя сном, возжигающее блудную похоть, так святой путь Божий и основание всех добродетелей – пост, бдение, бодрствование в службе Божией, в распинании тела целый день и ночь в противность сладости сна... Как скоро начнет кто поститься, вожделевает уже с этого времени умом своим прийти в вожделение собеседования с Богом. Ибо тело постящееся не терпит того, чтобы целую ночь проспать на своей постели»664.

«Избери себе делание усладительное – непрестанное бдение по ночам, во время которого все отцы совлекались ветхого человека и сподоблялись обновления ума. В сии часы душа ощущает оную бессмертную жизнь, и ощущением ее совлекается одеяния тьмы, и приемлет в себя Духа Святого»665.

«Не думай, человек, чтобы во всем иноческом делании было какое-либо занятие важнее ночного бдения. Подлинно, брат, оно и важнее и необходимее всего для воздержного... Если монах с рассудительностью пребывает во бдении, то не смотри на него, как на плотоносца, ибо подлинно – это дело ангельского чина. Невозможно, чтобы те, которые всю жизнь проводят в этом занятии, оставлены были Богом без великих дарований за их трезвенность, бодрственность сердца и попечительное устремление к Нему своих помыслов»666.

Но польза только тогда от бдения бывает, когда человек сохранит днем то, что приобрел за ночь, то есть не будет терять последнее в «мятежных сношениях с людьми», а усугубит «горячностью сердечной молитвы»667.

Бдение так важно для подвижника, что его никак нельзя оставлять. «Посему тебя, желающего приобрести трезвенный пред Богом ум и познание новой жизни, умоляю, – говорит преп. Исаак, – во всю жизнь твою не быть нерадивым к пребыванию во бдении. Ибо им отверзутся тебе очи увидеть всю славу сего жития и силу пути правды»668.

Но если бы, по искушению из-за какой-либо внешней причины, например по немощи тела, длинного правила, многочисленных поклонов, человек не смог бы продолжать раз начатого бдения на молитве, «то, – продолжает св. Исаак, – с любовью умоляю тебя: если не станет в тебе этого, то, хотя сидя, бодрствуй и молись в сердце, но не засыпай, и все меры употреби без сна провести ночь эту, сидя и помышляя о добром. Не ожесточай своего сердца и не омрачай его сном, и снова придут к тебе, по благодати, прежняя горячность, и легкость, и сила, и, взыграв, будешь угождать Богу, благодаря Его; потому что холодность эта и таковая тягость попускается на человека для испытания и искушения. И если возбудит он себя и с горячностью и с малым себе принуждением оттрясет от себя это, то приближается к нему благодать, как было прежде, и приходит к нему иная сила, в которой сокрываются всякое благо и все роды помощи. И в изумлении дивится человек, припоминая прежнюю тягость и нашедшую на него легкость и силу и представляя себе эту разность, и удободвижность, и то, как внезапно приял он в себя такое изменение. И с этого времени умудряется и, если найдет на него подобная тягость, познает ее по прежнему своему опыту. А если человек не будет подвизаться в первое время, то не может приобрести сей опытности. Видишь ли, насколько умудряется человек, когда возбудит себя несколько и претерпит во время брани, – если только не изнемогло телесное естество? Но это уже не борьба, а необходимость немощи: ибо в этом случае нет пользы, чтобы боролось естество; во всех же прочих случаях хорошо человеку принуждать себя ко всему, что полезно для него»669.

В чем же состояло бдение древних подвижников?

Из слова преп. Исаака Сирина «О нощном бдении и о различных способах его делания» я приведу только две-три строчки:

«Бдение не есть всецело ни стояние, ни стихословие одних псалмов. Напротив того, иной всю ночь670 проводит в псалмах, другой – в покаянии, молитвах умиленных и земных поклонах, а иной – в слезах и рыдании о своих грехах... И еще, иной немного вечером стихословит (Псалтирь. Еп. В.), остаток же ночи проводит в пении тропарей, а другой – в славословии и чтении. Иной ставит себе правилом не преклонять колен, подобно тому, на кого нападал блудный помысл (то есть авве Моисею Мурину671, когда он, бывший атаман разбойников, только что вступил в монашество)»672.

Но учение мира сего обратно вышеприведенному. Правда, говорит главный герой в знаменитых «Трех мушкетерах» Александра Дюма (отца), что «il n'y a rien qui alour-disse 1'esprit comme le someil» – «ничто так не отягчает ума (в человеке), как сон», но это слова романического героя, а сам-то автор, как увидим ниже, совсем не так поступал. И цивилизованный мир своими научными книжками и жизнью своих руководителей проповедует вообще совсем другое: поскольку иночество советует умерщвлять плоть, постольку цивилизация – питать ее, и в любом учебнике по гигиене главы «о бдении», конечно, не найдешь.

Несколько примеров еще более подтвердят мои слова и покажут, что привычка к постели так сильна у великих мира сего, что даже в важных случаях без нее не могут обойтись, или, лучше сказать, только с нею и могут жить.

Так, знаменитый инженер прошлого столетия Бриндлей (1716 – 1772) непременно ложился, когда ему предстояло решать какую-нибудь сложную задачу. Также великий государственный человек Англии – лорд Мельборн (1779–1848) – имел обыкновение обсуждать все важные дела, лежа в кровати. Россини сочинил в постели свои лучшие оперы, а поэт Томсон (1700–1748) – свои лучшие произведения, между прочим, прекрасное, по отзыву знатоков, стихотворение «Времена года». Генрих Гейне очень неохотно расставался с кроватью и написал, не выходя из спальни, свои лучшие вещи. В эти дни весь пол вокруг кровати покрывался мелко исписанными клочками бумаги, которые прислуга потом тщательно собирала и прибирала в портфель поэта. Вальтер Скотт спал не менее десяти часов в сутки. Наполеон I, герцог Веллингтон и Пальмерстон очень любили поспать и отличались способностью засыпать когда угодно и где угодно.

Сын вышеупомянутого прославленного французского романиста А. Дюма, сам едва ли не равный ему по таланту, говорит о нем., что «сон у него всегда был хорош... и у него была потребность много спать. Иногда сон клонил его среди дня, тогда он засыпал, и спал, похрапывая, как паровоз...»673.

В заключение не хватает только того, чтобы упомянуть об оригинальном факультете, учрежденном при женской Академии в Цинциннати (Северная Америка), во главе которого стоит женщина-профессор, пресерьезно обучающая барышень искусству принимать грациозные позы во время сна, не храпеть и не гримасничать во сне. Я уже не говорю про устройство спален и кроватей у американцев...

Навязчивые идеи (idees fixes) и галлюцинации. Внешняя сторона навязчивых представлений хорошо изучена и светскими учеными. И было бы не только нецелесообразным пройти молча мимо их рассуждений, но – наоборот, пожалуй, и некоторым упущением, потому что очень полезно привести некоторые из них здесь именно для того, чтобы показать читателю, как нужно обращаться с подобными книжками и корректировать их, а авторам их – как не должно мыслить. (Что же касается рассуждения о навязчивых идеях с аскетической точки зрения, то мы дадим его в другом месте, по иному поводу674.)

В науке навязчивыми идеями особенно заинтересовались со времени XII медицинского международного конгресса в Москве, где этот вопрос был предметом программного доклада и невидимого хохота среди бесов. Среди обширной литературы по этому вопросу сами ученые больше всего восхищаются книгой доктора Пьера Жане675.

Из многих определений навязчивых идей здесь можно принять следующее:

«Насильственным представлением называется такое, которое является в сознании человека без его воли и существует против его воли, при полном признании его элементом чуждым и болезненным; явившись раз, не исчезает в обычное время, не сменяется другими представлениями и, таким образом, нарушает и тормозит обычный ход мыслительной деятельности, несмотря на противодействие сознания; а если исчезает, то не путем логической смены, а так же внезапно, как и является»676.

«В легких степенях насильственные представления допускают борьбу и далее нередко побораются, – в более же тяжелых случаях, несмотря на борьбу, несмотря на сознание болезненности, сопутствующая тоска так велика, так ужасна, так действует тиранически, что совершенно подавляет волю и больной совершает действие, чтобы только избавиться от страдания. Совершив, он получает облегчение, хотя вскоре за сим является мучительное раскаяние»677.

Интересно то, что ученые психиатры, исписывая целые кипы бумаги, не предлагают никаких средств678 к излечению душевных болезней, а только описывают их. Какими жалкими и беспомощными поэтому являются они в сравнении с отцами-пустынниками, огненные слова которых выжигают все страсти в душе до тла! А все потому, что ученые не верят в существование демонов. Ведь вот предыдущее описание навязчивых мыслей как просто в своей внутренней основе!

Откуда эта «насильственность», раз человек ее не хочет, всеми силами отгоняет, ненавидит, считает «элементом чуждым и болезненным»? Откуда мысли, когда душа признает их чужими? Из себя она их в то же самое время, как борется с ними и выталкивает из своего сознания, не может родить. Рядом никакого человека нет, откуда же? Ясное дело, от другой духовной сущности, со стороны и, заключая по качеству внушаемых помыслов, злой и нечистой, то есть от диавола. Как это просто679 и делает все понятным. Понятна эта нелогичность в мыслях, эта тирания, о которых говорят сами же ученые, понятно это «облегчение» после совершения «греха» (когда диавол отходит, доведя человека до того, до чего ему было надобно), понятно и «мучительное раскаяние», ибо совесть все-таки мучает человека, и он понимает, что сам во многом (или, вернее, во всем) виноват, ибо не обратился за помощью к Богу или недостаточно молился680.

Но это еще простое положение вещей; о нем ученые могут сказать и говорят, хотя и нерешительно: «Можно думать, что и в этих... случаях самопроизвольного их (навязчивых идей. – Еп. В.) появления таковые представления имеют свое логическое происхождение, только оно исчезает из нашего внимания»681. А бывает нередко и так, что диавол не только просовывает насильно между нашими мыслями свои, но и совсем завладевает нашими органами движения и речи, вселяясь в человека. Тогда последний не владеет уже своим телом и не только уже мыслит, но и говорит не то, что хочет, и делает не то, что желает.

Об этих случаях ученым приходится волей-неволей сказать, что они (насильственные эти движения) «возникают в самом мозгу человека, под влиянием каких-то, до сих пор неизвестных нам682, изменений»683. Характерен образ выражения в научных книжках о припадках бесноватых – и беса-то авторам не хочется признать, и не знают, как это бывает, что рот у одержимых сам собою раскрывается и они говорят против воли, всеми силами стараясь не говорить. «Эти слова как-то судорожно вылетают из их уст и нередко являются совершенно противными их нравственности и убеждениям, служа порицанием святым предметам и уважаемым лицам. Так, некоторые больные вдруг в церкви или на молитве произносят бранные, неприличные и богохульные слова»684. Много загадок и затруднений для неверующей науки!

Еще труднее, когда приходится описывать ей явления бесов и действия их, видимые для человека воочию. Сказать, что это «галлюцинация» можно, и ученые так и говорят, но ведь голое фигуристое слово ничего не объясняет; не объясняет, каким образом человек, напрягая все свои силы воли, чувства и рассудка, не может совладать и противостоять этой «галлюцинации». Странная какая-то галлюцинация: по описанию ученых, просто «отвлеченное» понятие, а по опыту жизни выходит, что это могущественная сила, с которой человек борется как с чуждой и часто не может побороть, обладая гениальным умом, по признанию всего мира, или будучи сам ученым психологом и психиатром685.

Примером той невероятной путаницы, которая царствует по данному вопросу в науке, служит одновременное утверждение в одном месте одного и отрицание в другом месте того же. Так, проф. Чиж говорит, что насильственные мысли и галлюцинации – самый верный признак дегенеративности субъекта. «Мы не можем допустить, – говорит он, – чтобы такое значительное изменение сочетательной деятельности, какое бывает при навязчивых идеях, могло быть при целости всех других умственных сил... Тщательное исследование лиц, страдающих навязчивыми идеями, всегда обнаруживает много болезненных неправильностей, как в строении их нервной системы, так и в их психической организации»686. (Как будто наследственность освобождает человека от загробных наказаний за грехи и не допускает возможности спастись.)

А проф. Ковалевский приводит случай как раз обратного свойства, причем присовокупляет, что в нем «наследственности и семейного расположения к психозам, неврозам, пьянству и преступлениям не обнаруживается»687.

Я приведу этот случай здесь in extenso (в распространенном виде, целиком). В нем искушение со стороны бесов выразилось во всех формах: в насильственных представлениях, влечениях, в невероятных размерах страхования688, невыразимом унынии и тоске689, демонских мечтаниях. Со всех сторон загоняли бедную душу в бездну греха или даже погибели и ушли только тогда, когда добились хотя бы меньшего.

«21 июля 1879 г. в дом умалишенных при харьковских богоугодных заведениях поступила для испытания умственных способностей крестьянка Харьковской губернии В. М. Подсудимая замужняя, 32 лет от роду, занималась домашним хозяйством, неграмотна, больная уже около двух месяцев и обвиняется в поджоге своей собственной хаты.

...В мае месяце у нее начали развиваться головные боли, бессонница, дурной аппетит и по временам безотчетный страх. Числа 15–16 больная вечером сразу почувствовала приступ ужасной тоски – тоски, доводящей до бессознательного состояния. Рядом с этим был безотчетный непреодолимый страх. Интересно то, что на больную нападал этот страх-тоска в то время, когда она входила в свой двор и свой дом, почему она стремилась уйти из дому. Одновременно с этим она имела галлюцинации зрения, слуха и осязания. Больной казалось, что как только вступала в свой двор, она идет среди огня: под ногами огонь, вокруг нее огонь, в глазах огонь и в голове огонь. Вокруг себя слышала шум и треск. Ее жгло снаружи, и огонь проникал внутрь. Всю ночь, забравшись в угол на печи, она на коленях молилась Богу и все-таки не могла оторваться от душившего ее страха, ужаса и тоски. К утру ей стало легче, и она ушла к сестре. Сестра не приняла М., боясь, чтобы не сказали, что она служит разлучницею между нею и мужем. Больная опять возвратилась домой. Весь день страх и тоска не покидали ее. Она не могла заниматься никаким делом. Сидела в постели и плакала. К вечеру опять та же история, и опять вся ночь бессонницы и ужаса. Так длилось 4 дня. После этого тоска и страх ослабели и галлюцинации прекратились. Больная была только печальна, плохо ела и пила, мало спала и много плакала.

К этому присоединялась забота о муже. Муж ее, занимаясь полевыми работами, нередко ночевал в поле. Подсудимой казалось, что муж ее бросил и проводит время с другими женщинами, почему она еще больше начала тосковать и плакать. Часто она придиралась к своему мужу и укоряла его в неверности. В таком состоянии колебания – то улучшения болезни, то ухудшения ее – М. пробыла до начала июля 1879 г. 5 июля больная опять подверглась сильному приступу тоски. Этот припадок был еще сильнее первого – и в этот-то момент она совершила преступление. Сама больная передает об этом следующее:

«С утра уже в этот день мне было нехорошо, ходила я с места на место, искала покоя и нигде не могла найти его. Тоска и мука не давали мне покоя. Взялась за работу, работа не идет на ум. Пришло обеденное время. Ничего не ела. Только и было, что грызла камфору, это меня несколько облегчало. Вечером сдоила корову. Принесла молоко, ткнула его в руки девочке, да бежать со двора. Побежала я в расправу, чтобы меня арестовали, так как знала, что сделаю что-то недоброе. Не успела я несколько отбежать, как муж догоняет меня и ведет домой. Я просила его отвести меня в расправу. Не послушался... Привел домой...

– Ложись, говорит, спать, я лягу в комнате.

Не могла я спать. Страх, тоска и внутренняя мука душили меня. Как огнем жгло меня в груди. Бросилась я на колени перед иконой, начала плакать, начала молиться. Не нашла покоя. Слезла на печь. Притаилась в уголке на коленях. Молюсь Богу. Плачу навзрыд. Нет покоя. Положила около себя девочку, может быть, не так страшно будет. Все то же. Страх, тоска, мука и огонь в голове и груди раздирали меня. Так и тянет меня повеситься, насилу удерживалась.

Вокруг меня скалки (искры) так и блещут. Шум и гром не переставая гремят. Кто-то постоянно окликает меня по имени: «Василиса, Василиса», – но чей голос – не знаю. Откликаюсь, – ничего не отвечает. Мне казалось, что муж стоит около меня и щелкает пальцами, а из пальцев сыплются искры. Вокруг меня какой-то удушливый запах, который как бы нарочно муж напускает, чтобы извести меня. Утром муж заставил меня доить корову. Возвратилась в хату с молоком. Страх и тоска продолжаются. Хочу заняться работой – не могу. Лягу на постель – не спится и не лежится. Пойду во двор – тоже нудьга. Прошу старшую девочку, чтобы она не уходила от меня.

Она сначала и была при мне, а потом ушла. Страх стал еще больший. Схватила я спички, схватила паклю, зажгла и бросила на чердак. Загорелось. Мне стало немного легче, но я все-таки сильно мучилась. Сначала я осталась в хате, хотела сгореть вместе с хатою, а потом стало жаль маленького ребенка, который был со мною. Его вынесла и сама вышла, тем и спаслась от огня"»690.

Приведу еще несколько примеров того, как вещи, в аскетике имеющие определенное, общепонятное значение, на которые приходится наталкиваться на каждом шагу, знакомые по опыту предания каждой верующей деревенской бабе, в курсах психиатрии описываются как нечто странное, новое, чудное, подозрительное, происходящее от ненормально развитых телесных органов.

«В некоторых случаях, – читаем мы в одном таком курсе, – галлюцинации могут быть односторонними. Меланхоличка Seppili видела левым глазом с левой стороны дьявола и постоянно слышала с левой стороны его голос».

Ученый итальянец никогда, очевидно, не читал Евангелия и не знает, какое значение имеет правая и левая сторона; впрочем, на Страшном Суде он узнает (Мф. 25, 33). А пока он думает, что вся беда в глазу находится. «Офталмоскопическое исследование, – продолжаю выписку, – дало гиперемию choroideae, – такое же поражение, по мнению автора, было и в периферии органа слуха»691.

Нельзя замолчать психиатрам того, что галлюцинации бывают и у «психически здоровых людей», даже у таких, как Гете, Байрон, Вальтер Скотт, Спиноза, и многих других692. Но эти явления бесов таким «гениям» и «корифеям» культуры нынешние ученые просто замалчивают, а прежние, дореволюционные, оставляют без объяснения и, конечно, не желали бы тоже упоминать, да по долгу «беспристрастного» исследователя считали нужным это сделать.

Не находим мы объяснения и в тех случаях, когда так называемая галлюцинация наблюдается не у отдельного человека, а у сотни, тысячи и больше людей вместе. Ученые просто нагло и кощунственно называют, например, явление из божественного мира «эпидемической галлюцинацией» и думают, что сделали все, что от них требуется, объяснили.

Так, Verga описал такой случай.

«В Соrаnо, в итальянских Апеннинах, на улице явилась Мадонна, одетая в черное, с текущими слезами, окровавленная и с грозными речами на устах к народу.

Население пришло в волнение. Массы народа выходили на холм с мольбой к Мадонне и оттуда падали назад, как бы пораженные молнией (за дерзость, что в грехах осмеливаются подходить близко. Ср.: Исх. 3, 5; Нав. 5, 15. Но интересно, как же от собственной мечты в мозгу приходилось падать «как бы пораженным молнией» именно около того места, где стояла Богоматерь, а не где-либо еще? Что это за пристрастие к определенному месту? – Еп. Варнава).

Все это крайне возбудило окрестное население, и толпы народа стекались, чтобы убедиться в чудесном видении. Устраивались целые процессии с пением духовных песен и церемониями. Дело грозило принять колоссальные размеры. Только экстренные военно-полицейские меры уничтожили сборища и прекратили существование самой галлюцинации»693.

Я сказал, что ученые не объясняют дела потому, что набор слов в их книжках, который относится к описанию того, что происходит в области зрительных, слуховых, осязательных представлений от видения человеком постороннего духа (при так называемой галлюцинации), ничего не дает для объяснения природы явления, то есть действий самого духа и даже факта его присутствия. А если бы неверующая наука знала природу главной причины всех этих «галлюцинаций», то ей бы не пришлось и ломиться в открытую дверь, и доказывать, что дважды два четыре.

Поясню это на следующем и последнем примере.

Один больной, образованный (неверующий, как видно из текста, который я сокращаю) человек, страдавший алкоголизмом, рассказывал проф. Сикорскому о следующих «галлюцинациях», то есть о явлении ему бесов. «Ему казалось, что через толстую каменную стену в комнату его влетали фантастические птицы, не то вроде павлина, не то вроде рыбы, напоминающие своими размерами и отчасти формами фигуру человека. Эти птицы плавно и без малейшего шума влетали в комнату, пронизывая толщину стен и окон, которые не представляли им ни малейшего сопротивления; птицы носились по комнате, ничего не задевая».

С каждым днем состояние больного улучшалось, и вот – первые два разговора с больным (в подлиннике они записаны все «по свежим воспоминаниям», отчасти стенографически) и объяснения профессора.

« – Каким образом могло случиться, что птицы, которых вы видели, могли влететь через окно, не разбив стекла, или пройти через каменную стену, не разрушив ее?

В ответ на вопрос больной с живостью и особенной настойчивостью ссылался на свидетельство своих органов чувств (зрения). Когда ему указано было на физическую невозможность факта, чтобы птица могла проникнуть в окно, не разбив стекла, он с живостью пояснил, что птица проходила через стенку плавно, тихо, без всякого шума, указывал пункты, через которые она проходила, но более всего основывался на том, что он «это видел собственными глазами».

Несколько дней спустя на предложенные ему те же вопросы и сомнения он отвечал:

– Это действительно странно и кажется невозможным, но это было так же верно, как то, что мы с вами говорим.

...Приведенный сейчас пример показывает, что у больного сохранилась способность зрительных представлений и зрительного мышления, дававшая ему возможность воображать (галлюцинаторно) полет птиц, но у него вполне отсутствовали осязательно-мышечные ассоциации – касательно встречи мягких тел с твердыми (в данном случае птицы со стеной, стеклом)... Изложенные факты показывают, что в известных случаях из установленного мыслительного обихода выпадает деятельность некоторых сфер или центров, и сообразно тому ослабляются определенные ассоциации, и мысль становится, так сказать, односторонней или однобокой»694.

Не говоря уже о том, что здесь ученый профессор не объясняет и не может объяснить, почему действуют одни ассоциации и не действуют в данный момент другие695, но и не догадывается о некоторых иных вещах, которые я ему предложу вместо ответов больного.

Как птицы696, говорят, могли пройти чрез каменную стену и окно, не разрушив и не разбив их? Основываясь на том, что нам Свящ. Писание и Свящ. Предание открыло о природе демонов697, странно и невозможно было бы признавать обратное, то есть что нематериализованный дух разрушает материю. Может он и это сделать, но когда ему это нужно. Потому «без всякого шума» проходили «птицы» через вещественные препятствия, что имели природу наших мыслей, или, вернее, души.

Дух (человеческий) видит духа (злого). Странно тут требовать какого-то звона разбитых стекол. А раз последнего не было, не было и слуховых ассоциаций. Откуда же им быть, раз их ничто не возбуждает? И мышление вовсе не делается «односторонним». Пожелалось бы демонам разбить стекло (но это был бы материальный ущерб другим, которые могли бы и не перенести его без ропота, и, следовательно, Промыслом не попущено было к свершению), то были бы и «осязательно-мышечные ассоциации».

...Когда почитаешь все эти ученые «труды» и бесчисленные диссертации, приходишь в ужас от той тьмы, которая проповедуется под видом «просвещения» и которая губит человеческий разум в бездне отчуждения от Бога. И таким-то специалистам как экспертам вручается судьба людей, которым на судах грозит пожизненная каторга за чудовищные злодеяния (но они отпускаются на волю, как совершившие преступление якобы «под влиянием аффекта», по выражению психиатров) или которых ожидала бы похвала (человеческая, конечно; а у Бога все равно будет) за исповедание правых убеждений, если бы не приговор врачей, что они (все наши святые и духовидцы) параноики, страдающие галлюцинациями!

Выводы

Раз ум приснодвижен и не может быть праздным и пустым (предполагается, что человек выгнал все помыслы грешные и ненужные, направленные на внешние вещи), то, следовательно, его надо чем-то занять. Но надо сказать несколько слов и о том случае, если человек не выгнал помыслы. Тогда надо противостоять им, насколько силы хватит. Ибо «побеждающих ожидают венцы, – говорит преп. Филофей Синайский698, – а падающих и не кающихся – муки (на том свете)».

Чем же противостоять? Молитвой. В этом и занятие уму будет. Об этом было уже вскользь упомянуто. Об этом будет специально говорено подробно в другом месте. Об этом надо сказать несколько слов и здесь.

Поскольку большинству приходится жить в миру, молитва должна быть посильная. Обязательно при каждом свободном времени ходить в церковь. Но и здесь не столько слушать, сколько учиться внутренней духовной молитве, умной, то есть совершаемой умом, при окружающей молитве внешней.

Делание это состоит в том, чтобы поле нашего сознания всегда было чисто от посторонних помыслов при теплоте чувства. Кому нельзя пойти в храм Божий, то же самое делание должно проходить дома, в дороге, на работе, за письменным столом, в лаборатории, у станка, за шитьем, у печки – где угодно (1Тим. 2, 8). В монашестве и систематическом подвижничестве обычно этому учатся на Иисусовой молитве («Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного»), но это не обязательно. И даже на первых ступенях вредно – рассеивает, утомляет слабый ум. Надо эту молитву сократить донельзя. Например, «Иисусе, помоги!» (иногда), «Иисусе, помилуй мя!» (всегда), «Марие, Дево, спаси нас!», и другие подобные. Так разнообразие поможет против утомляемости. Хороши Златоустовы воззвания в «Молитвах на сон грядущим» (ночные), но их недостаток в том, что в них нет имени Иисусова, а только Его бесы боятся, ибо несть бо иного имени под небесем, данного в человецех, о нем же подобает спастися (Деян. 4, 12). Поэтому слово «Господи» в этих молитвах надо заменить в своей домашней обиходной молитве словом «Иисусе». 699

Бесы боятся малейшего вздоха молитвенного даже без слов, но смотря чьего700. Можно прочесть несколько акафистов Спасителю и только привлечь к себе нечисть, а не отогнать. Слова мои острые, и надо хорошо их понять, чтобы не обрезаться...

Но и настоящие отшельники, многолетним инструктированием и обучением ума достигшие свободы в направлении его на божественные предметы и на Самого Бога, не могут постоянно находиться на такой высоте. (Они не нарушают при этом заповеди апостола «непрестанно – αδιαλειπτως – молитесь» (1Фес. 5, 17), они молятся, но в молитве есть свои степени, и то, что для одного кажется верхом всегдашнего пребывания в Боге, для другого уже чуть не падение701.) Поэтому нам, грешным, и вовсе необходимо – и в качестве поучительного материала – заниматься еще чтением Свящ. Писания702, с заучиванием наизусть его текстов, с ежедневным исполнением сего как определенного правила (по главе или зачалу). По крайней мере, Новый Завет и Псалтирь должны быть такой необходимой книгой обучения.

Толковать не нужно (если угодно, это должно быть отдельно делаемо). Нужно читать со вниманием, с чувством, как молитву, с приложением к себе, то есть с постоянным вопросом: а я так ли поступаю?

Нужно читать (кающимся и спасающимся – о лицах, на которых лежит обязанность изучать богословские книги как предметы научных дисциплин, я сейчас не говорю) также подвижнические словеса святых отцов-аскетов: Феодора Студита, Варсонофия Великого (начиная с 249 ответа), авву Дорофея, Симеона Нового Богослова (душеспасительные «Слова», а не «Гимны»), Лествицу и других многих, с выбором, которые, главным образом, учат плачу духовному.

Но нехудо в наш пытливый неверный век – на случай, когда сам ли натолкнешься на каверзный сектантский или безбожнический вопрос (Еф. 4, 14), или от тебя потребуют отчет о твоем уповании703, то есть во что и как веруешь и на что надеешься (после смерти), – читать духовные книги и просто для развития ума, например Григория Богослова, Василия Великого, Иоанна Златоуста, наших ученых богословов епископа Игнатия (Брянчанииова), Феофана Затворника, Филарета (Гумилевского), архиепископа Никанора (Бровковича), если их только можно теперь найти, и других. (У проф. прот. Светлова есть целая книга – «Указатель апологетической литературы», так что у меня нет претензии посредством капли дать понятие о ведре воды. Два-три имени я указал просто в качестве примера.)

Помогает очищению ума и сердца, по заповеди апостола, частное (домашнее) чтение церковных канонов, акафистов, даже пение церковных стихир, тропарей, ирмосов (Еф. 5, 19). Но это для новоначальных704 уже в качестве «святого» рассеяния и отдыха (что лучше разных «псальм» и духовных стихов). Также и насчет акафистов, к которым некоторые имеют пристрастие, надо сделать оговорку. Древняя Церковь оставила нам в наследие только два акафиста (Спасителю и Божией Матери), и они до сих пор не превзойдены. Имеет ли смысл читать наедине вещи не только богатые головной начитанностью и бедные покаянным духом, но и не безукоризненные иногда в догматическом отношении? (А недавно мне попались даже и в стихах современной версификации. Не в последних, конечно, дело, ибо и церковные акафисты Спасителю и Божией Матери в греческом подлиннике если и не стихами написаны в нашем смысле, то богаты вместо рифмы ассонансами, 705 а в неизбежном снижении духовного вкуса у молящегося, в обмирщении неземных вещей тем, что делается за окном храма, и, повторяю, в простом рассеянии. И кроме того, новые песнопения еще не «обмолены» и не освящены веянием Святого Духа, не жившего в их авторах, а следовательно, духовно маломощны.)

Наконец, богомыслие – на первых порах просто размышления о величестве Божием (оно даже у Ломоносова, Пушкина, Лермонтова было), о Его промысле над собою, чудесах, виденных или слышанных от кого-либо, – лучше, чем праздномыслие, блудные помыслы, мстительные чувства, осуждение.

Но главное, главное – приучение себя к частой внутренней покаянной молитве. Впоследствии она сделается постоянной и из ума перейдет в сердце, а что сие значит, каждый поймет сам, достигнув подобного состояния. После этого... но удерживаю руку и ставлю точку.

Пасха Христова, 1951 год.

Схолия

Конечно, богослову нельзя не упомянуть здесь в связи с этим об имябожничестве. Православному христианину нельзя выводить из слов апостола Петра, что имя Иисус, раз оно так всемогуще, этим самым есть уже и сам Бог.

Это (имя) на философском языке можно бы назвать атрибутом (принадлежностью, свойством), может быть, акциденцией, и даже, включая уже чисто еретические наименования, чем-то вроде модуса что ли, но, во всяком случае, не субстанцией Божества и не Его сущностью или природой.

Так, чудотворную икону, святой Животворящий Крест (какие наименования!) нельзя же как материальные субстраты отождествлять с их духовными носителями, а чрез них ведь человек получает даже благодать Св. Духа, исцеление, помощь против демонов, спасение.

Еще в устах святых, невещественных устах ангела или в устах Самого Господа Иисуса (ср. Откр. 22, 16: «Я, Иисус, послал Ангела Моего...»)  имя Иисусово можно бы рассматривать как насыщенное Божеством в максимальной степени, а то какой-то там монах, пусть и затворник, пустынник, нередко весь прогнивший заживо от страстей, несмотря на все свои внешние регалии и схимнические доспехи, будет мятущимся от мира и его помыслов умом (который не в состоянии чисто «провести одну четку» – он должен знать на опыте, что значит эта фраза706) – произносить слово «Иисус» (надо и то еще принять во внимание, что это имя ведь человеческое, пусть и богочеловеческое, но временное707, тем самым ограниченное) и думать при этом, что он исторгает вместе с дыханием из своих уст Самого Бога... Да это богохульство и кощунство какое-то!..

Да и потом, что такое слово? Когда я был ребенком, мне дарили на Пасху красное яичко, деревянное. Раскроешь его, а там другое яичко. Снова раскрываешь, а там опять яичко! Еще меньше. Открываешь то, и снова находишь яичко.

Это теперь мне напоминает поставленный вопрос о слове.

Прежде всего, если его написать, оно имеет очень грубую, материальную форму. Что написано пером – не вырубишь топором, так и говорит пословица.

Это как бы телесная его оболочка, соматическая (σωμα). Но и в такой форме в отношении Бога оно имеет и всегда имело страшное мистическое значение. Мир сотворен Богом, Вторым Лицом Св. Троицы, Господом Иисусом в воплощении708. И уже в Ветхом Завете Сам Бог раскрыл или, наоборот, скрыл в Священной тетраграмме чудное (Быт. 32, 22; Суд. 13, 18) значение Своего Святого Имени709יהוה: Сущий, Сый710 (Исх. 3, 14). Оно для верующих евреев так было свято, что никогда не произносилось ими и при чтении Библии. (Вместо него произносили «Адонаи», от этого слова и подставили вокализации к первому.)

Ну, а если слово произносится, то что такое звук? Вибрация воздуха? Но это получается тоже телесно-материальная оболочка слова, только невидимая. Напечатанное слово мы видим телесными очами, в шрифте для слепых его можно даже ощупать руками, здесь же оно хоть невидимо, но действует на слух. Вот, оказывается, мы добрались до второго «яичка»... Но это никак не конец – ни понятию слова, ни его составу.

Еще. Не есть ли оно некий семантический иероглиф, смысловой значок? Тогда это уже будет духовная вещь. В самом деле, в нем, как учит семасиология и подсказывает собственное соображение, как в скорлупе орех, заключается смысловое значение данного слова. Так конец ли здесь? Нет. Под этой оболочкой скрыто еще более глубокое существо слова: Священное Писание, собственно, им и интересуется. До сих пор была область естественная, человеческая, а теперь мы подходим к сверхъестественной, Божией. В слове заключается, наконец (а может быть, другой более мудрый и еще что усмотрит), явление духа и известная сила (1Кор. 2, 4πνευμα и δυνμης).

Это уже Священнотайна. Даже в бесовских культах, когда слову дается противоположное употребление, известна магия слова, особенно – в теургии.

Все это, конечно, вещи, которые не могут быть осмыслены материалистической наукой и неприемлемы для нее; но и у верующих профессоров старого времени я встречал выражения о той же теургии как «мнимой способности» воздействовать на богов и духов и т.д. Но ведь последнее знали (и использовали) древние жрецы, и даже в Священном Писании упоминается «язык бесовский» (Пс. 95, 5) – так что тут особенного? Так оно и есть на самом деле. Конечно, теперь, когда и самых бесов-то не признают, дело другое. И очень плачевное...

Так где же, в каком «яичке» находится сам Бог? И если в последнем, то куда же имябожники денут «скорлупу», остальные многие оболочки единого слова?..

Имя Иисус значит «спасение»711, ибо Он, как истолковал Ангел праведному Иосифу, спасет людей Своих от грехов их(Мф. 1,21).

Приложение о сне и бодрствовании

«Переходя затем к речи о том, как следует нам заповеди, рекомендующие наблюдения во всем мудрой умеренности, и ко сну прилагать, должны мы касательно сего следующее заметить, – говорит Климент Александрийский. – После ужина следует благодарить Бога за дарованные нам в течение дня удовольствия и за все вообще препровождение дня; затем и во сне мы не должны расставаться с Логосом (Христом). Роскошное постельное белье, золотом протканные на подушки покрывала, расшитые золотом и другого рода пестрой вышивкой одеяла с шерстью на одной стороне подрезанною, пурпуровые халаты и дорогие (из пушных мелких зверьков) спальные накидки, пурпурные чехлы и занавесы поэта712, (мягкие) шерстяные, (сверху курчавые) епанчи713, постели более мягкие и приятные, чем самый сон, – все это нами должно быть оставлено. Не говоря уже о том, что такая роскошь навлекает на преданного ей порицание в постыдной изнеженности, спанье на шерстистых пуховиках и вредно. Тело в мягких этих постелях как бы в какой пропасти утопает и бывает как будто похороняемо... мягкие пуховики эти, как будто стены какие, возвышаются с обеих сторон тела. Сильная теплота этих пуховиков и пище не позволяет перевариваться... Неприлично святым (то есть христианам) спать и на кроватях, выложенных слоновой костью... Представляет собою этого рода искусство нечто суетное и к спальным ложам применяется безумно, потому что со сном ничего общего оно не имеет. Не следует посему ни особенной любви питать к таким вещам, ни хлопотливо добиваться обладания ими; тому, у кого они есть, пользование ими, конечно, не воспрещается, но задор на них несомненно должен быть обуздан; счастие заключается не в таких вещах... Одиссей под свое брачное ложе, покривившееся на одну сторону, камень подкладывал: столь деятельны были люди и столь проста была первоначально домашняя утварь; и это не только у людей частных и обыкновенных, но и у людей высокопоставленных, например, у вождей и царей греческой древности. Но к чему нам из оной к примерам обращаться? Патриарх Иаков спал на голой земле и под головой вместо подушки имел камень; и это не помешало ему именно в таком положении быть удостоенным сверхъестественного видения. И у нас посему, располагающих свою жизнь согласно с учением Христа, спальное ложе должно быть скромным и простым, но приличным; оно должно согласоваться с непритязательностью наших нравов; на нем во время лета наше тело должно быть защищено от жары, а зимой от холода. Кровати наши не должны иметь никаких украшений, и ножки их должны быть простые и гладкие; искусные резные и токарные на них работы часто служат путями и убежищами для гадких насекомых; эти ползают в углублениях украшений, не выпадая оттуда, и рука человеческая не вдруг может отыскать убежища их и самих их уничтожить там.

Особенно же не согласуется мягкая постель с благородной мужественностью человека. Не расслабляющим образом сон должен действовать на тело, а служить лишь отдыхом для жизненных сил; следует поэтому ему отдаваться не из пристрастия к беззаботной лености, а для успокоения от работ – для того чтобы сном приготовлять себя к новому движению и трудам. Так, следовательно, должно спать, чтобы и проснуться было легко. Да будут чресла ваши препоясаны, говорится, и светильники в руках ваших горящи, подобно людям, ожидающим возвращения господина своего с брака, дабы когда приидет и постучит, тотчас открыть Ему. Блаженны рабы те, которых господин найдет бодрствующими (Лк. 12, 35–37). Спящий человек ни к чему не способен; он молчалив как смерть. Поэтому почасту должны мы и ночью с постели подниматься и прославлять Бога. Блаженны бодрствующие во имя Божие: они уподобляются тем из ангелов, которых мы называем Стражами714. Спящий человек, следовательно, никому не приносит пользы и не более имеет цены, чем и неживой715. Но христианин, в себе свет носящий, бодрствует даже и во мраке ночи, когда все спят; тьма его не объемлет (Ин. 1, 5), а отсюда и сон, именно потому что тьма не простирает на него своей власти; просвещаемый Богом, он бодрствует; только Он один живет истинной жизнью. Ибо что произошло в Нем, было жизнью (Ин. 1, 2). Блажен муж, говорит премудрый, который Меня ждет, и человек, который Мои пути хранит, бодрствуя при Моих дверях, подслушивая при косяках их ежедневно день Моего возвращения (Притч. 8, 32)716. Не будем же посему предаваться сну, подобно прочим, а бодрствовать, говорит Писание, и трезвиться. Спящие спят в нощи и упивающиеся упиваются ночью (то есть во тьме неведения); мы же, состоя тварями дневными, будем трезвиться, потому что все вы есте чада света, сыны дня. Итак, мы не мрака и ночи чада (1Фес. 5, 5–8). Кто озабочивается жизнью истинной и мыслью трезвенной, тот бодрствует по возможности дольше и предается сну лишь в той мере, в какой это необходимо для телесного здоровья; но для такого сна времени требуется немного, если правильно приучить себя к нему. Привычкой же бодрствование облегчается, и оно развивается из постоянной преданности труду.

Не следует отягощать себя пищею до пресыщения; не должно обременять себя пищею, отходя ко сну, чтобы пища не затрудняла нас подобно тяжести, навешенной на пловца и стесняющей его плавание по волнам; но следует ложиться спать с желудком легким, чтобы себе по возможности менее повредить; трезвость поднимает нас как бы из глубокой какой пропасти, выносит на поверхность бодрствования, поднимая нас в час, назначенный для пробуждения. Сон, лишая нас возможности пользоваться чувствами и погружая нас в глубины самозабвения, есть брат смерти; опуская на глаза наши веки, он не дозволяет проникать в них свету; но, состоя сынами истинного света, мы не должны добровольно оный от себя отстранять, чрез то лишая себя приятности освещаться его лучами; мы должны внутренно к нему обращаться, открывая для его влияния очи поврежденного нашего духовного человека, созерцая Само Солнце Правды и Истины, воспринимая в себя светлость его лучей и снимая с ясным сознанием с той истины покрывало мечтательных сонных образов. Тяжесть, следующая за разгулом, позевота, отрыжка, если кто напился вина, тяжелое дыхание, если кто обременил себя пищею, храпение в постельные покровы, урчание переполненного живота: все это наполняет воображение тысячью мучащих его пустых фантомов. Причиной того состоит чрезмерное отягощение себя пищею, чем рассудок приводится в состояние бесчувственное и бессознательное. Долговременный сон ни на теле не отзывается пользой, ни на душе, и вообще не согласен с поведением, проникнутым образом мыслей и расположением святым, хотя природе телесной он и не противоречит... Для домочадцев Логоса, постоянно бодрствующих, неприлично целую ночь спать; должно и ночью вставать, особенно если дни становятся короче: один, чтобы учиться, другой, чтобы ремеслом заниматься; жены, чтобы за шитье садиться. Все мы, так сказать, должны вести борьбу со сном; путем привычки постепенно можно дойти до того, что прибавится к нашей жизни еще больше половины чрез отнятие от сна времени, которое может быть проводимо в состоянии бодрственном. Сон состоит ведь как бы откупщиком сбора податей; он делит нашу жизнь на две половины, одну отдавая нам, а другую оставляя себе. Далеки мы, следовательно, должны быть и от того, чтобы и днем позволять себе спать, если уж и большую часть ночи проводим мы в состоянии бодрственном.

Дремота, клеванье носом, потягота, позевота суть состояния душевного расслабления. Сон не составляет для души какой-нибудь необходимой потребности; она есть perpetuum mobile («вечный двигатель»)717, в нем нуждается лишь тело, которое, предаваясь покою, впадает в бездеятельность; душа же за это время, переставая действовать на тело, уходит в саму себя... Чрез созерцание же Бога и постоянное обращение с Ним, причем и тело поддерживается в состоянии бодрственном, душа человеческая приближается к возвышенному состоянию ангелов и за прилежное свое бодрствование награждается вечным блаженством»718.

У нас принято: по дому ли убираются, делают ли что, гуляют ли (на бульварах) – все до двенадцати часов ночи (или за полночь). А почему бы не наоборот? Ложиться в девять-десять, вставать в три-четыре часа. Ведь как будто и удобнее. Что хорошего шататься ночью при тусклом свете огней, а хотя бы и при ярком электричестве или при поэтической луне? Разве может это сравниться с восходом солнца, светлостью, душистостью утра? Тогда вся природа просыпается, свежеет, умывается росою, а вечером – к девяти-десяти часам уже спит. Но нет, люди никогда не видят природу свежей, а всегда блеклой (в полдень и вечером).

Почему так? Все греховное бежит от света (Ин. 3, 19). А люди вечером и ночью большей частью греховными делами и занимаются. Кстати, вино, женщины только ночью, при завешенных окнах, возможны, а не при восходе солнца, когда птички и вся тварь поют хвалу Богу, своего рода утреннюю молитву.

К ресторанному режиму культурные народы подогнали жизнь даже и тех классов, которые в ресторан никогда не ходят, потому что с волками жить – по-волчьи выть. Затягивает невидимо и незаметно.

Иные спят-то, может быть, и немного, но не вовремя, не по природе, что противоестественно – грех и, во всяком случае, не к пользе служит человека, то есть не на спасение. Да и на физическое здоровье влияет – оттого и знаменитая, неизбежная для нашего века, «нервность» проявляется и все прочее.

А ко всему этому, никто из мирян не может оправдываться тем, что «мы – не монахи», потому что ничто не препятствует лечь раньше и встать раньше.

Я бы даже так сказал: «Хочешь погулять и отдохнуть после дневного труда в учреждении? Ложись спать, вместо того чтобы идти на концерт, в сад и т. п., и встань зато рано утром, иди вдыхать свежий запах природы. Привык к обществу? Убого это общество. Авось бездушная природа устыдит вас и приведет в порядок».

§ 3. О вожделевательной силе души (чувствах)

Управление ею

После грехопадения чувства также расстроились в человеке. То они были подчинены разуму, а теперь сами большею частью управляют им. Поэтому спасающемуся предлежит великий подвиг привести их в первоначальное состояние. На всем дальнейшем пространстве книги будет показано, как надо обращаться с ними в каждом отдельном случае, а сейчас я скажу вообще кое-что о необходимости и пользе приведения их в надлежащий порядок.

Прежде всего, сохранение наших чувств в целости сказывается на состоянии ума. Кто любит пустословие и рассеяние, тот никогда не приобретет чистоты ума, рассудительности и прозорливости. Ибо невозможно в одно и то же время домогаться славы и популярности в обществе и желать приобрести смиренные помыслы. Равным образом, кто позволяет себе всякое невоздержание и распускает себя телесно, тот, очевидно, забыл думать о трезвении ума или не имеет о нем никакого понятия.

Святые отцы наши так не жили, как мы, но больше, чем о подвигах, заботились о том, чтобы привести в благочиние свои чувства и приобрести хорошие навыки, потому что отсюда происходит и благочиние помыслов. Делали же это потому, что много человеку встречается случаев, когда и против своей воли приходится ему выходить из пределов раз заведенного порядка. Приобретенный же предварительно навык не позволит в данном случае расслабиться чувствам сверх меры; в противном же случае может произойти так, что необученные к воздержанию чувства, пропустив чрез себя искушение, явятся причиной того, что человек долго после этого не придет в первоначальное мирное состояние.

Так, услышанная нами случайно по дороге в церковь мелодия может при помощи бесов отравить нам все время молитвы.

Затем приведение чувств в порядок дает человеку возможность с большим вниманием, усилием и успешностью бороться с внутренними врагами. Раз нам не приходится уже раздваиваться и терять энергию на победу над чувствами, мы можем с удвоенными силами воевать духовно против бесов. Победив своего врага (тело), помощью которого и демоны пользуются против нас, мы уже легко можем побеждать и их.

Еще одно замечание. Известно (для тех, кто этого еще не знает, – станет известно впоследствии), что сердце грешника, смиренное и исполненное печали о своей немощи и бессилии в делах телесных, может заменить сами дела. Но при этом должно все же следить за своими чувствами и не давать им поблажки. Если подвигов не можем нести, то, по крайней мере, не будем срамным делам предаваться. А кто скорбит сердцем и печалится о своих грехах и о том, как сильно он оскорбил Бога, а сам дает своим чувствам полную волю, тот подобен больному, который телесно терпит великие мучения и в то же время не перестает пичкать себя вредными для него вещами719.

Значение сердца в духовной жизни человека.

Всякого человека, желающего встать на путь подвижничества, должно предупредить о существе и значении того духовно-телесного органа, посредством коего он будет содеевать свое спасение. Что же это за орган?

Если внимательно приглядеться к известным типам подвижнического делания не только в христианстве, но и за его пределами, то не трудно заметить, что если есть у них отличительные и коренные черты – а они, конечно, есть, – то они безусловно зависят от того, на что в телесной области устремлено внимание человека.

Это и понятно. Ведь тело имеет громадное значение в духовной жизни, я уже не говорю в обычной (плотской), при которой теперь почти все людские отношения сводятся к ублаготворению или неублаготворению тела своего и чужого720. Да и вообще говоря, душа наша как-то чудно и непонятно, тесно и неразрывно связана с телом. И все, что ни случается с последним, действует так или иначе на нее, и наоборот721.

В подвижничестве эти свойства и качества души и плоти обостряются, и так как цель всякого (и у иноверцев) аскетического делания – подчинить тело с помощью тела же душе, то ясно, что надо прежде всего выбрать и взять себе на подмогу из первого какую-либо часть, с помощью которой и действовать против всех остальных. Эту часть потом одухотворяют (не только в сторону добра, но и в сторону зла, и это чаще всего), углубляют, на ней строят свою мистику и созерцание.

В зависимости от того, на какой части тела строится внешний фундамент для внутренней духовной жизни, различаются три главных рода подвижничества.

1. Головное подвижничество – преимущественно йога, занесенная в последнее время из Индии и к нам в Европу722.

2. Чревное, или, вернее сказать, подчревное подвижничество, мистика живота. Сюда относятся «созерцания» и переживания разных николаитов, хлыстов, католических святых последних времен723.

3. Наконец, подвижничество груди, или сердца – наше, православное, чистое, древневосточное, богоспасаемое, Христово.

Понятно и без дополнительных рассуждений, кому нужно отдать преимущество и почему.

Если переразвить мистически разум – получится «лжеименное знание» (1Тим. 6, 20), прелесть, характеризуемая высшею степенью гордости724; если все внимание погрузить в отправления чрева и подчревности, то есть допустить в своем духовном делании переразвитие органической жизни, – получится тоже прелесть, но в иной форме – в виде нечистоты тела и духа, жара крови и плоти725. Остается единственный правильный путь – приняться человеку за очищение сердца от страстей. Оно, как занимающее срединную часть тела726, дает устойчивый центр и всему духовному деланию. В этом случае голова и живот размещаются по своим подчиненным местам, причем голова приобретает «значение органа посредствующего между целостным существом души и теми влияниями, какие она испытывает совне или свыше, и при этом ей приличествует достоинство правительственное727 в целостной системе душевных действий»728.

Если мы обратимся к святым отцам и их первоисточнику – Священному Писанию, то увидим, что наши выводы совершенно правильны.

Сердце – не надо только понимать его слишком узко, в смысле лишь анатомического органа729, – здесь есть средоточие всех духовных и телесных сил. Оно как бы заступает их место, и все то, что мы привыкли отдельно относить к той или иной способности души, в Писании относится к сердцу.

Я кратко изложу здесь учение Свящ. Писания об этом предмете, чтобы видно было читателю, как, по взгляду Самого Бога, должен мыслить себя человек и должна складываться его духовная жизнь.

Сердце как начало жизни телесной. Сердце есть существенный орган в жизни: его «пронзают», когда хотят причинить верную смерть кому-нибудь (2Цар. 18, 14; 4Цар. 9, 24).

«Кроткое сердце – жизнь для тела» (Притч. 14, 30).

Между прочим, у египтян смерть называлась «человеком с неподвижным сердцем»730.

Сердце как центр духовных и душевных состояний. В то время как у нас понятие «сердца» обычно употребляется в смысле седалища только чувств и любви, в Свящ. Писании оно есть:

1. Седалище мысли, размышления. Сердце «знает» (Иер. 24, 7), «размышляет» (Пс. 4, 5). «Мысли приходят в сердце» (Лк. 24, 38) или «на сердце» (Деян. 7, 23; 1Кор. 2, 9). Сердце «верует» (Рим. 10,10), иногда медлительно (Лк. 24, 25). Широта сердца свидетельствует о «мудрости» и «весьма великом разуме» (3Цар. 4, 29); наоборот – «сердце глупого не удержит в себе никакого знания» (Сир. 21, 17). Слово есть обнаружение мысли (чрез произношение ее устами), так равно бывает «в устах глупых сердце их, уста же мудрых в сердце их» (Сир. 21, 29).

Сердце, сделавшись чрез грехопадение прародителей злым, естественно источает из себя и «мысли злые» (Быт. 6,5).

2. Седалище мудрости. Соломону было дано «сердце умное и разумное» (3Цар. 3, 12).

3. Седалище памяти, которая удерживает то, что воспринято рассудком (Втор. 4, 9; 8, 5–6; Исх. 51, 7). Заповеди должны быть написаны в сердце, как на скрижалях (Притч. 3, 3). Когда открывают тайну, открывают сердце свое (Суд. 16, 18).

4. Седалище воли. Сердце «влечет» человека к действию, оно есть деятельное начало (Исх. 35,21). Хотеть – значит предоставлять сердцу свободу действий (Ис. 10, 7; 63, 4). Как воля человеческая свободна, так и сердце может противостоять внешним влияниям, в частности даже повелениям Божиим. В этом случае говорят про сердце, что оно «ожесточенное» (Втор. 15, 7), «жестокое» (Ис. 46, 12); его твердость сравнивается с «камнем» (Иов. 41, 16) и даже с «алмазом» – שמיר (Зах. 7, 12). Когда сердце смягчается, и воля делается более слабой (2Пар. 34, 27; Иов. 23, 16).

5. Седалище добродетелей и пороков, то есть различных чувствований и расположений душевных. Здесь мы наконец вступаем в собственную область сердца.

Расположения сердечные бывают добрые и злые. Среди первых священные авторы помещают «правоту» сердца (Втор. 9, 5), «простоту» (Быт. 20, 5), «разумность» (3Цар. 3, 9), «смирение» (Дан. 3, 87), «преданность» Богу (3Цар. 11, 4). Ко вторым относят: «суетность» (Пс. 5, 10), «легкость» (Сир. 19,4), «дерзость» (Притч. 28, 26), «ожирение» (Пс. 118, 70), «упорство» (Сир. 3, 26).

В сердце рождаются «надмение» (Втор. 17, 20), «зависть» (Притч. 23, 17), «сварливость» (Иак. 3, 14), «корыстолюбие» (Иез. 33, 31), «ненависть» и «вражда» (Лев. 19, 17), от которых оно «рвется» на части (Деян. 7, 54), но рождаются также и «любовь» (Мк. 12,30–31), мужество и дерзновение (2Пар. 17, 6) и так далее.

Сердце как средоточие нравственной жизни731. В сердце соединяются, наконец, все нравственные состояния человека, от высочайшей таинственной любви к Богу, которая взывает: Боже сердца моего, и часть моя, Боже, во век (Пс. 72, 26), до того высокомерия, которое, обожая себя, полагает сердце свое яко сердце Божие и говорит: Аз есмь Бог (Иез. 28, 2). Сердце есть исходное место всего доброго и злого в словах, мыслях и поступках человека, есть доброе или злое сокровище человека; благий человек от благаго сокровища сердца своего износит благое, и злый человек от злаго сокровища сердца своего износит злое (Лк. 6, 45). Совесть имеет свое седалище «в сердце» (Евр. 10, 22); Христос вселяется верою в сердца наши (Евр. 3, 17), также дарует обручение духа в сердца наши (2Кор. 1, 22). Благодатный свет возсия в сердцах наших (2Кор. 4, 6).

Но с другой стороны, грешнику диавол влагает в «сердце» злые начинания (Ин. 13, 2), исполняет его сердце злыми помыслами (Деян. 5, 3). К невнимательным слушателям слова Божьего тотчас приходит сатана и отъемлет слово сеянное в сердцах их (Мк. 4, 15).

Как средоточие всей телесной и многообразной духовной жизни человека, сердце называется исходищами живота, или истоками жизни: всяцем хранением блюди твое сердце: от сих бо исходища живота (Притч. 4, 23). Оно составляет глубочайшую часть нашего существа: глубоко сердце человека паче всех... и кто познает его (Иер. 17, 9). Никогда внешние обнаружения слова, мысли и дела не исчерпывают этого источника; потаеный сердца человек (1Петр. 3, 4) открыт только для Бога: Той бо весть тайная сердца (Пс. 43,22). Состоянием сердца выражается все душевное состояние (Пс. 50, 12; 83,3).

§ 4. Грех по его развитии в человеке. Зарождение греха

Виды и размеры грехов. Страсть. Порочность

Не будь греха, человек зажил бы не только доброй, духовной, но и счастливой телесной жизнью. Люди были бы ласковы, приветливы, любовны, доброжелательны. Не было бы ни ссор, ни мятежей, ни войн. Но Бог падением человека воспользовался к лучшему. Ибо чем обладал Адам до падения? Земным раем – и только. Но так как первые люди «изгнаны были из рая за нераскаянность, потом раскаялись, много плакали и бедствовали, то Владыка всяческих Бог, за труды их и поты, за бедствия, претерпенные ими, и за доброе их покаяние, благоволил паче почтить их и прославить, чтобы заставить их забыть все понесенное ими зло. И что же делает? Смотри, сколь велико человеколюбие Его! Сошедши во ад и изведши их оттуда, Он не ввел их опять в тот же рай, из которого они изгнаны, но возвел на небо небесе и, когда воссел одесную Бога и Отца Своего, спосадил их с Собою. Помысли же, какою великою почтил Он честью Адама, который был раб Ему по естеству, и сподобился быть отцем Ему по благодатному домостроительству? Видишь, на какую высоту возвел его

Владыка наш Христос за его покаяние, смирение, плач и слезы! О, сила покаяния и слез! О, море человеколюбия неизъяснимого и милосердия неисследованного!»

Так любомудрствует св. Симеон Новый Богослов732.

Велика сила греха, изгоняющая человека из рая и подвергающая землю проклятию, но и велика сила слез и покаяния! Понятно теперь, что всякому, желающему снискать себе благословение Божие и избавиться от греха, прежде всего другого необходимо знать, в чем заключается избавление от грехов. Для этого надо понять, так сказать, механизм греха, нужно знать, как он зарождается в человеке, как развивается, при каких условиях процветает и действует. Из дальнейшего мы увидим, что грех, даже глубоко заполонивший существо человека, во всем подобен великому пожару – оба они при всей своей грандиозности происходят, однако, от малой искры.

I. В зарождении греха участвуют все три силы души: ум, чувство и воля. Зачавшись в уме, он гонится к цели волею и разрождается чувством облегчения и наслаждения. Отдельные моменты в этом процессе располагаются таким образом733.

Прилог . Этим термином святые отцы именуют «простое слово или образ какого-нибудь предмета, вновь являющийся уму и вносимый в сердце»734. Это то же, что в психологии и научных книжках носит название «представления», «идеи». Например, я слышу, как на кухню принесли свежее, хорошее молоко или сливки (идет разговор об этом). У меня могут возникать разные представления, или прилоги: может представиться сосуд, в котором принесли молоко (зрительный образ), или то ощущение холода, которое испытывает рука при прикосновении к запотевшей от теплого воздуха холодной кринке, принесенной из погреба (осязательный образ), может появиться представление приятного вкуса от холодных сливок, которыми я запиваю ломтики горячего, только что вынутого из печки бисквита или сдобной булки (вкусовой образ). Остановимся на последнем случае. Хотя сегодня и пятница, но в этом представлении греха еще нет. Не я его вызвал. Может быть, естественная связь представлений (ассоциация) здесь действовала, может быть, демоны подсказали его.

Но иное, конечно, дело, если я сознательно вызываю образ, независимо от окружающих обстоятельств, или он у меня возникает и сам, но вследствие допущенных мною до него страстных мечтаний: чего бы, например, съесть повкуснее? Грех и вина с моей стороны здесь в том, что я нарушаю прямую заповедь Божию, повелевающую мне иметь мысли о небесном, а не пристращаться к земным вещам и всею душою погрязать в них. Горняя мудрствуйте, а не земная, говорит апостол (Кол. 3, 2; см. также: Исх. 20, 17; Рим. 13, 14).

Сочетание . Продолжаю определять по св. Иоанну Лествичнику: «...а сочетание есть собеседование с явившимся образом, по страсти или бесстрастно».

Появившийся у меня «прилог» (или «вкусовой образ» из предыдущего примера) я мог бы усилием воли выкинуть из головы, и всему делу был бы конец. Продолжал бы я писать, читать, молиться или что-либо спокойно делать дальше. Но я, напротив, задерживаю на нем внимание. Почему я это делаю? Иногда человек привлекается новизною предмета, любопытством, если он раньше не испытывал еще этого ощущения (особенно это бывает при помыслах блудных); иногда, если человек уже не невинен, – тайным желанием вновь испытать это; разные могут быть причины... Но я это делаю. В данном случае – в кухне уже успокоились все, а я все еще раздумываю над холодными сливками. Допустим даже, что без всякого желания, самого малейшего, их отведать. Просто привязалась мысль, летает, как муха, перед глазами ума, и я бессмысленно слежу за ней. Но все же этот мой поступок не совсем без греха. Ведь прилог-то можно было прогнать тотчас же, а я не только этого не сделал, но позволяю ему еще укрепляться. Все это показывает, что что-то есть в душе у меня вещелюбивого, что заставляет мое внимание долго останавливаться не на духовном предмете. Не все, значит, умерло во мне для мира, какие-то интересы, и притом не безгрешные, еще у меня остались.

Если человек очень чревоугодлив или если враг почему-либо хочет его во что бы то ни стало завлечь на это дело (заменим молоко коньяком или водкой и прибавим наличие женщины для блудника – понятно, что для демона появляется куча возможностей и надежд самых приятных), если, говорю, все это есть налицо, то дело, как увидим, на этом пункте не остановится и пойдет дальше. Но может и на этом оборваться.

Я могу с молока перейти на его дороговизну или недоброкачественность, от нее – вообще на обман, царящий в торговле, затем еще что-нибудь вспомнить и т.д. Таким образом я попадаю в область и власть помыслов.

О них я буду иметь случаи говорить специально и подробно735, а сейчас скажу, что это чрезвычайно важный пункт. Святые отцы-аскеты, изучавшие в течение десятков лет в пустыне природу помыслов, оставили нам подробные и тонкие исследования об этом предмете, с которыми, излишне прибавлять, не могут сравниться никакие диссертации и научные работы всемирно известных психологов. Ибо последние хотя и разрабатывают свои теории в так называемой «тиши» кабинетов, но в их собственном-то сердце не тишь, а грызня страстей или мрак духовный, если страсти не бунтуют, а спят.

Важен этот пункт потому, что если человек не допустит хозяйничать помыслам в себе, потушит искры их в самом начале, то никакого греха не будет. С прогнанием их все кончится. Ведь все страшные преступления в мире, которые заставляют содрогаться невинную душу и за которые по уголовному кодексу полагается бессрочная каторга, – все они родились от простой мысли! Пришел чудовищный помысл, нашел для себя благоприятную почву, не был отринут человеком и – погубил его в бездне мрачнейших преступлений...

Поэтому-то святые отцы всячески предупреждают спасающихся о том, как важно бороться с помыслами и не принимать их. «Как облака закрывают солнце, так и греховные помыслы помрачают и губят ум», – говорят они736.

Сосложение. Оно «есть согласие души с представившимся помыслом, соединенное с услаждением» (св. Иоанн Лествичник). Возьму опять старый пример. Я могу помысл чревоугодия прогнать, но могу и более дать ему свободы. «А что, правда, – думается мне, – если сейчас, пока бисквиты не остыли и молоко не согрелось, попробовать их. Вкусная вещь будет!» И вот у меня уже слюнки потекли, в гортани защекотало... И я стараюсь представить себе яснее, как это будет вкусно... Это уже положительный грех, который судится по устроению подвизающегося. С того, кто воспитан в благочестии, знает заповеди Божии или сам, может быть, принадлежит к церковному клиру и монашескому чину, Господь на Страшном Суде взыщет строго, а кто вырос в худой среде, видел одни плохие примеры, подвергнется меньшему наказанию (Лк. 12, 47–48). По-иному, опять же, будет судиться человек, уже навыкший духовному деланию, и по-иному – погрязший в грехе или только недавно из него вышедший.

Если помыслы эти относятся к блуду, то обычно называются уже не просто помыслами, но «помыслами нечистыми». Таким образом, уже из самого названия видно, что они суть скверна. То же самое надо сказать о наслаждении, произведениями искусства эротического характера737, что в миру, по обольщению и внушению диавола, как раз принято считать за обратное, то есть за дело, достойное внимания и чуть ли не благоговения738.

Но насколько виновен человек, когда и помимо его воли некоторые вещи вызывают в нем приятные ощущения? Таковы, например, многие физиологические отправления: еда, сон, естественные нужды и надобности и прочее. Виновен постольку, поскольку пристращается к ним и незаконно ими распоряжается. Подробно о сем в другом месте будет объяснено.

Пленение «есть насильственное и невольное увлечение сердца, или продолжительное мысленное совокупление с предметом, разоряющее наше доброе устроение» (св. Иоанн Лествичник).

Узкая врата и тесный путь вводяй (человека посредством наблюдения и отсеяния помыслов) в живот, говорит Господь, и мало их (таких людей) есть, иже обретают его (Мф. 7, 14). Даже находят-то такой путь мысленного делания не все – не исключая ученых и мудрецов мира сего, а чтобы идти по нему, этому сподобляется один из многих тысяч людей... Посему обычно человек, раз увлекшись какою-либо мыслью, не останавливается на сем, но привязывается к ней крепко-накрепко. Большею частью это бывает из-за худого навыка, из-за того что воля, долго работавшая страстям, невольно увлекается в старое русло, когда ей приходится случайно снова с ним соприкоснуться, но это бывает – с вступившими на путь подвига – и по действию врага. Вначале еще гордости много у человека, и вместо того чтобы при нападении помыслов ему обратиться тут же с молитвенным воплем к Богу: «Господи, помоги!» (как кричат люди «караул!» при нападении на них земных разбойников), он сам хочет побороть врагов, начинает противоречить им или показывать вид, что он нисколько не боится их и вменяет их помыслы ни во что. Но демоны хитры и многоопытны, они не думают нападать сперва сильным обольщением, но довольствуются тем пока, что поддерживают в поле сознания человека свои мечтания. От долгого беседования с ними ум и сердце искушаемого наконец омрачаются, и благодать отходит. Тогда бесам ничего не мешает подойти вплотную к человеку. И они уже начинают насильно увлекать за собою бедную душу и возбуждают в ней срамные желания в разной степени, смотря по устроению подвизающегося. В нем уже возбуждается сильное желание предмета, человек начинает искать его.

Например, в предыдущем, сравнительно невинном случае, если я буду продолжать стоять мыслью на чревоугодном вкушении холодных сливок с горячими бисквитами, то вскоре буду вынужден сознаться, что услаждаюсь уже не только в душе, но имею сильное желание отведать и самый предмет. Что это прямой грех, порукой в том мое собственное похотение, на которое я даю свое согласие. И этот грех «иначе судится во время молитвы, иначе в другое время, иначе в отношении предметов безразличных, то есть ни худых, ни добрых, и иначе в худых помышлениях» (св. Иоанн Лествичник).

Борьба . Это «равенство сил борющего и боримого в брани, где последний произвольно или побеждает, или бывает побеждаем» (св. Иоанн Лествичник).

Как будто дело зашло так далеко, что у меня нет совершенно выхода: враги взяли уже мою душу и повели ее в плен... Но нет, и теперь еще есть возможность не только не подчиниться им, но и победить, и получить за эту победу нетленные венцы. Не может человек сомневаться в равенстве сил якобы немощного человека, с одной стороны, и сильных бесов – с другой. Недаром святой выразился выше про «равенство сил борющего и боримого». И это действительно так. Верен же Бог, – говорит апостол, – Иже не оставит вас искуситися паче, еже можете, но сотворит со искушением и избытые, яко возмощи вам понести (1Кор. 10, 13).

Диавол силен и несравненно превосходит нас мощью, но действовать-то ему Господь попускает против нас постольку, поскольку можем мы вынести его нападения. У кого сил духовных больше, на того попускается ему сильнее нападать.

У кого их мало, тому и искушения даются малые. И каждому как раз столько искушений, сколько у него сил – ни больше, ни меньше. Так что никто не может жаловаться на непомерность скорбей и креста, который ему приходится нести. Но как же, скажут, человек падает? – Не потому, что не может справиться, а потому что не хочет. Впрочем, надо оговориться относительно последних слов «может» и «хочет». Сам-то он, конечно, не может побороть демона, но сильна за него это сделать благодать Божественная, всегда готовая к нему прийти на помощь, а ее – то он попросить и принять не хочет. Посему и выходит, что сам человек всегда во всем виноват. Святые были смиренны, непрестанно вопияли из сердца к Богу о помощи и потому побеждали диавола.

Итак, я могу уступить, но могу и завязать борьбу с помыслами, могу быть причастником небесных венцов, но могу добровольно же сделать себя повинным в будущем адским мучениям.

Скажут, но как же узнать, что я должен именно так поступить, а не иначе? Может быть, то дело, которое мне страстно желается, – дело доброе и полезное? Если сам я, вследствие омрачения помыслов, и не могу разобраться, где истина и где ложь, тем более, что и весь окружающий мир уверяет меня, что в известном поступке худа нет, но у меня есть неложный Источник Истины, в котором я могу справиться, как мне должно поступить. Это Священное Писание, понимаемое согласно Священному Преданию Православной Церкви. Заповедь Господня светла, просвещающая очи, – говорит пророк (Пс. 18, 9). Светильник ногама моима закон Твой, и свет стезям моим! – восклицает он же (Пс. 118, 105).

Таким образом, у меня есть почва крепкая под ногами, и я начинаю возражать помыслам: «Вы говорите, что хороши и вкусны сливки? Не отрицаю, но сегодня пятница, день постный...» Дальнейший ход борьбы определяется степенью духовного устроения человека. Иногда, в случае его благочестия, на этом дело может и кончиться. Демоны, зная его строгое отношение к заповедям, тут же отойдут. Но бывает и так, что препирательства эти могут быть долгими – иногда жаркими, иногда вялыми.

Много видов этой борьбы, но особенно интересен из них тот, когда человек всеми силами противится помыслу, невесть откуда взявшемуся и настойчивому до крайности. Мудрецы мира сего, не признающие существования бесов, не могут объяснить происхождение и действие навязчивых идей739. Но христианин, сталкивающийся с темными силами непосредственно и постоянно и ведущий с ними борьбу, иногда даже видимую, может им дать ясное доказательство бытия бесов. Внезапно появившиеся помыслы, как буря, обрушиваются на спасающегося и не дают ему ни минуты покоя. Но положим, что мы имеем дело с опытным подвижником. Он вооружается сильной и крепкой Иисусовой молитвой. И начинается, и идет борьба, которой не предвидится конца. Человек ясно сознает, где его собственные мысли, а где всеваемые в него чужие. Но весь эффект впереди. Вражеские помыслы часто уверяют, что если человек не уступит и не соизволит им, то они не отстанут. Он не уступает и продолжает молить Бога о помощи. И вот в тот момент, когда человеку кажется, что действительно, может быть, борьба эта без конца, и когда он уже перестает верить, что есть же такое состояние, когда люди живут покойно и без таких мысленных мучений, в это самое время помыслы сразу пропадают, вдруг, внезапно... Это значит – пришла благодать, и бесы отступили. В душу человека проливается свет, мир, тишина, ясность, чистота (ср.: Мк. 4, 37, 40).

Особенно часто такая борьба происходит за молитвой, потому что демоны не выносят, когда христианин становится на молитву, и всячески начинают мешать и отвлекать чем-нибудь. Но этому поддаваться не следует.

«Непрестанно борись с парением твоих мыслей, – учит равноангельный игумен Синайский, – и когда ум рассеялся, собирай его к себе, ибо от новоначальных послушников Бог не ищет молитвы без парения. Потому не скорби, будучи расхищаем мыслями, но благодушествуй и непрестанно воззывай ум ко вниманию, ибо никогда не быть расхищаему мыслями свойственно одному ангелу»740.

От такого опыта, если он повторяется многократно, ум делается крепким, устойчивым и демонам страшным. Святые, начав с этого состояния, достигли в дальнейшем и таких, что демоны донимали их уже не помыслами, а своим собственным явлением воочию.

Но, впрочем, неверного ничем не уверишь, как сказал однажды преп. Серафим Саровский. Ведь известны случаи, когда даже сами бесы являлись неверующим людям, и однако нисколько от этого ученые не пришли к вере.

Психиатры получили только лишнюю возможность записать в число своих пациентов и своих коллег по науке741.

Нам же нужно делать то, чему учит святая Церковь.

Решение. Уступает ли человек после борьбы или без борьбы своим похотным желаниям, он достигает предпоследнего момента во всем ходе и развитии греха, наиболее злокозненного из всех предыдущих. Из двух или нескольких решений он выбрал одно – то именно, которое удовлетворяет его страсть. Он «решил», то есть наметил уже и средства, с помощью которых можно исполнить желаемое. Если не подойдет это, подойдет другое. Это неважно, главное – надо сделать то, что решено.

В разбиравшемся выше примере моя воля, после известных обсуждений, которые я опускаю, приходит к выводу: «Надо все-таки попробовать сливок с бисквитами...» При этом моему решению предшествовала уверенность, что этот поступок вполне осуществим, и представлялось также, как это сделать: позвать ли кого или самому пойти в кухню.

Этот момент очень греховен. И по гражданским законам он не проходит даром: лица, задумавшие, например, совершить убийство, но почему-либо не успевшие это сделать, тем не менее являются ответственными за свое пагубное намерение, как называется в подобном случае такое психическое состояние. Понятно – особенно после всех предыдущих случаев, – что этот момент решения должен строго судиться по законам духовным. И действительно, здесь он приравнивается почти самому делу (Мф. 5, 28).

Дело . Оно, однако, всего грешнее. Здесь грех закончил свой курс развития. В человеке все уже осквернено, замарано, загажено. Не осталось ни одного члена чистым, ни душевного, ни телесного. Осквернено сердце своим пристрастием к предмету («сосложение»), осквернена воля, возжелавшая его до крайности («пленение»), осквернен ум через свое изобретение средств доставить наслаждение плоти («решение»), осквернено, наконец, и тело, так как самое удовольствие получается через него («дело»)742.

В предыдущем случае, хотя человек подошел уже к самому краю бездны, но все же в нее еще не упал. У него есть время одуматься в последнюю минуту. Если он поползнулся душою, то не согрешил еще телом, то есть половина существа его, хотя и худшая, еще цела.

Согрешивший делом вдвойне преступник, он несет наказание и за совершенный окончательно собственный грех, и за то, что служит соблазном для других, если грех совершается при свидетелях.

И совершенный на деле грех есть большая язва и нередко погибель. Об этом уже говорилось743.

Перейду теперь к выяснению различных видов греха и соразмерной ответственности за них.

II. Виды и размеры грехов .

Не все грехи одинаковы и посему по-разному судятся744. Различие между ними и тяжесть наказания зависят от того, к какой силе души принадлежит грех (к уму ли, чувству или воле), какое участие принимал в нем человек и т. д. Есть грехи ума: нечестие относительно Божества, отречение от Христа, идолопоклонство, ересь и т. д. Это – самые тяжкие грехи. Кто «добровольно решился на это зло, а потом раскаялся, временем покаяния должен иметь все время жизни своей», по второму каноническому правилу св. Григория Нисского745. Есть грехи вожделения, по терминологии святых отцов, или чувства, по общепринятой ныне. Сюда относятся: сребролюбие, славолюбие, сластолюбие и прочее. Наконец, есть грехи раздражительной силы души, воли по-теперешнему; это – зависть, ненависть, вражда, злословие и прочее до убийства включительно. Они судятся менее строго.

Это надо хорошо запомнить, потому что у нас в настоящее время религиозное вольнодумство не только за грех не считается, но и в заслугу вменяется. Тонкое же и незаметное для плотских очей растление ума и отступление его от словес Божественной Истины не вызывает ни в ком ни больших сокрушений, ни боязни за спасение. А оно-то и страшно. Ибо совершив всякий иной грех, можно прийти в церковь и обратиться с покаянием к Богу, а здесь не к кому обратиться – человек сам для себя закрыл дверь спасения и отвратился от Бога...

Смотря по тому, насколько близко грехи принимаются человеком к своему сердцу и уму, они становятся от этого тяжелее или легче и делятся на следующие виды.

Грехи ведения и неведения . Это грехи в отношении ума. Христианин ежедневно о прощении их молится в утренних и вечерних молитвах:

«Господи, Вседержителю... остави нам... ведением или неведением согрешенная нами...» «Господи, Царю Небесный!... прости ведомые и неведомые (моя грехи)»746... Человек, совершая грех по неведению, преступает прямую заповедь Божию, повелевающую ему непрестанно и внимательно изучать закон Господень (Нав. 1, 8; Пс. 1, 2; Ин. 5, 39). И чем более беспечности и нерадения допущено в последнем, тем грех неведения становится больше. Но ревностный и внимательный ко спасению, если и погрешает в чем по неведению, прощается; но не без плача об этом на молитве.

Грешащий презорством к закону Божию, который он знает хорошо, понятно, биен будет много (Лк. 12, 47). Исключение представляет тот случай, когда кто-либо по немощи падает, от которой и святые не свободны, ибо человеческий ограниченный ум всего предусмотреть не может. Потому-то, «по словам отцов, – говорит св. Исаак Сирин747, – на пути добродетели и на стезе правды встречаются падения, препятствия, принуждения и тому подобное». Эти грехи вполне простительные.

Грехи мыслию и делом . Здесь уже участвуют и воля с чувством. Святая Церковь заповедует об этом также ежедневно молиться, как, впрочем, и о прощении всех других грехов748. Происхождение, развитие и переход греха из одного состояния в другое и степень виновности каждого состояния были уже выяснены выше. Можно еще прибавить разве несколько слов о так называемых «чужих» грехах, поскольку они связаны с проявлением нашего мысленного греха на деле и тем соблазном, который за этим следует. Посему –

Грехи чужие суть те, «когда кто возбуждает кого ко греху. Тогда тот бывает сообщник чужих грехов, например: отцы духовные, оставляя чадам своим жить невоздержно, господин раба, муж жену, учитель ученика, отец сына оставляют в ненаказании» (св. Димитрий Ростовский)749.

Грех судится здесь смотря по тому, насколько большое участие принимал в нем человек. Ибо можно по-разному действовать на совесть ближнего: посредством приказа, совета, согласия, соблазна, попущения, одобрения и проч. В каждом случае и вина будет разная750.

Грехи вольные и невольные . Нужно в них различать внутреннюю и внешнюю сторону. Собственно, каждый грех отчасти состоит в нашей воле и отчасти не состоит.

Первая половина его происхождения и начало его принадлежат всецело нам, но чем дальше к концу, тем больше мы становимся подневольными, хотя и ответственными за то, что соделали себя таковыми. К тому, что было сказано об этом выше, прибавлю еще слова св. Симеона Нового Богослова.

«Грех всегда является пред нами только как некая обманчивая приманка, – говорит он751. – Но как только душа человека наклонится мысленно ко греху, тотчас подскакивает к ней тиран и насилователь душ, который всегда стоит позади нее и зорко смотрит за ее движениями, подскакивает и тащит ее на совершение греха делом. Так что очевидно, что грех бывает и по воле человека, и не по воле его. Бывает по воле его потому, что ум сам склоняется на грех; не по воле потому, что когда слагается он совершить грех делом, то на это бывает влеком и нудим диаволом. Посему-то Господь подсекает самые корни и зачатки грехов, когда заповедует, чтобы никто не допускал порочных пожеланий, потому что когда душа дойдет до вожделения греха, то неудобь... удержаться ей от дела, по причине толкания на него от демонов, совершающих это быстрее мгновения ока. Таким образом, душе всячески надо стараться не допускать приближаться к себе демонам, а этого достигать не может она никаким другим способом, как только тем, чтобы не склоняться на похотения греха...»

Но иногда воля человеческая отнюдь не участвует в грехе, который может быть однако очень тяжким. Например, кто-нибудь, желая в лесу защититься от нечаянно выбежавшего зверя, попадает случайно выстрелом в подвернувшегося человека и убивает его. Такое преступление заслуживает снисхождения и наказывается епитимией, смотря по духовному устроению кающегося. Но во всяком случае Древняя Церковь наказывала и таких лиц отлучением от Св. Тайн на несколько лет (до десяти)752 и признанием недостойными благодати священства.

«Убийств на войне отцы наши не вменяли в убийства, мне кажется, из снисхождения к защитникам целомудрия и благочестия, – говорит божественный Василий. – Но, может быть, не худо посоветовать, чтобы нечистые руки в продолжение трех лет удерживались от одного приобщения»753. Понятно, что священство им также нельзя принимать.

По той степени, в какой грехи развращают человека и низводят его в ад, они разделяются еще на:

Грехи тяжкие и легкие. При этом надо заметить, что понятие тяжести здесь берется по сравнению с другими грехами, а не в отношении к Богу, пред Которым всякий грех мерзок, и самый малейший. Вот, говорит само Писание, даже луна, и та не светла, и звезды нечисты пред очами Его (Иов. 25, 5). Деление это выросло на основе духовного правосудия, тонко разграничивающего греховные деяния и замечающего малейшие уклонения в ту или иную сторону от нормы закона. И чем выше по духовной жизни становится человек, тем внутренний взор его становится острее. Состояние обратное доводит нас, по словам аввы Феоны – одного из древних египетских отцов, – до того, «что мы, совсем не зная, что такое самая безгрешность... как пораженные слепотою глаз, ничего не видим в себе, кроме главных пороков, и считаем нужным избегать только того, что осуждается строгостью и мирских законов; если мы хоть немного сознаем, что мы в этом невиновны, то думаем, что в нас вовсе нет никакого греха»754.

Посему на бумаге трудно изложить со всею точностью, какой грех тяжелее и какой легче. Это дается знать только опытом духовного делания. Но всякий, конечно, понимает, что захохотать в театре во время представления шуточной пьесы и в церкви во время совершения бракосочетания, например, – большая разница, долженствующая расцениваться если уж не по Христовым заповедям, то хоть по правилам общественного приличия и уважения к чужим, каким бы то ни было, религиозным убеждениям.

Грехи смертные и не смертные . Смертными грехами называются такие, которые «наносят вечную смерть душе»755, если она не покается. Они разделяются, по Православному Исповеданию кафолической и апостольской Церкви восточной, на три класса756:

1. Грехи, являющиеся для других неточными. Таковых известно семь: гордость, сребролюбие, блуд, чревоугодие и прочие.

2. Грехи против Духа Святого: безмерное упование грешников на Бога (сам пальцем не хочет двинуть, валяется в нечистоте, именуемой и неименуемой, и постоянно говорит: «Бог простит», «Бог милостив»...) или, наоборот, отчаяние; сознательное противление истине. Иногда присоединяют сюда: зависть к духовным дарам ближнего, которые тот принимает от Бога, закоснение в злобе, нерадение о покаянии и отложение его до смерти.

3. Грехи, вопиющие к небу: вольное убийство, мужеложство, обида нищих, вдов и сирот, лишение законной платы наемников (по нынешней терминологии, трудящихся и рабочих), досаждение и оскорбление родителей.

Грехов несмертных, или простительных, нельзя перечислить, ибо они бесчисленны. Каждый из них, взятый в отдельности, не лишает нас Божественной благодати и не подвергает вечной смерти, но все они вместе, в случае небрежения о них, открывают путь к перечисленным выше смертным грехам и наводят на человека холодность и нерадение относительно совершения добродетелей.

III. Что такое страсть ?

«Страстью называют уже самый порок, от долгого времени вгнездившийся в душе и чрез навык сделавшийся как бы природным ее свойством, так что душа уже произвольно и сама собою к нему стремится»757. С этим определением св. Иоанна Лествичника согласны свидетельства и всех других отцов, представляющие страсти как нечто чуждое душе человека, скверное, недостойное.

Св. Исаак Сирин называет страсть «недугом души758 который мерзок святым так же, как «снедь нищих гнусна богатым»759. Под богатыми здесь разумеются богатые добродетелями, праведники, а под нищими – люди мира сего, богатые страстями, но бедные добрыми делами.

Св. Симеон Новый Богослов обращает внимание на те гибельные последствия, к которым приводят страсти. «Никто из обладаемых в сердце какою-либо страстью, хотя бы то малейшею, не может иметь живущим в себе Христа благодатию Св. Духа»760. Ибо Бог есть свет (Ин. 8, 12), а страсти – тьма (Еф. 5,11; 6,12; 1Петр. 2, 9; 1Ин. 2, 9, 11), но кое общение свету ко тьме? (2Кор. 6, 14). Потому всякий, одержимый страстями, изгоняется из Царства Небесного (1Кор. 6, 9–10), причем «и одной страсти достаточно, чтобы ввергнуть нас в ад»761 (ср.: Иак. 2, 10). Все это, как увидим немного ниже, ясно обличает пустоту ребяческих рассуждений ученых и вообще людей XX века, считающих, что страсти составляют неотъемлемое и врожденное достоинство человека.

Кстати, оговорюсь, что я не буду порочность как состояние большего или меньшего погрязания человека во всех страстях рассматривать отдельно762, но здесь же, наряду с изложением о происхождении и развитии любой отдельной страсти как греха, достигшего степени сильной склонности душевной к известному злу, буду говорить и о совокупном действии вообще страстей, то есть о грехе как целом порочном настроении человека, охватывающем все стороны его душевно-телесной жизни.

Природа страстей . Все святые отцы (а лучше сказать, сама Церковь) веруют и учат, что человек до грехопадения своего не знал никаких страстей. У него были добрые и чистые расположения души и тела, направленные исключительно на богоугождение. Но со входом греха они извратили надлежащее направление и вместо прежней небесной цели стали преследовать уже земную, страстную, нечистую. Природа-то их осталась целой, а свойства и образ проявления совершенно переменились, так что и узнать в нынешних страстях их истинную сущность трудно. Но если мы эту грязную монету очистим от налипшей грязи и нечистоты, она заблестит снова прежней чистотой и светлостью. Святые всю жизнь то и делали только, что старались очистить первозданный образ Божий в своей душе от тьмы страстей. Этого они и достигали.

Вот несколько святоотеческих текстов в пояснение и подкрепление того, что я сейчас сказал.

«Бог не есть ни виновник, ни творец зла763, – говорит св. Иоанн Лествичник764. – Посему заблуждаются те, которые говорят, что некоторые из страстей естественны душе. Они не разумеют того, что мы сами природные свойства к добру превратили в страсти. По естеству, например, мы имеем семя для чадородия, а мы его употребляем на беззаконное сладострастие. По естеству есть в нас и гнев, но на древнего оного змия; а мы его употребляем против ближнего. Нам дана ревность для того, чтобы мы ревновали добродетелям, а мы ревнуем порокам. От естества есть в душе желание славы, но только горней».

То же говорит и св. Исаак Сирин765.

«Страсти суть нечто придаточное, и в них виновна сама душа, – любомудрствует сей земной ангел. – Ибо по природе душа бесстрастна... Не принимают этого держащиеся внешнего любомудрия, а подобно им – и их последователи.

Напротив того, мы веруем так, что Бог созданного по образу сотворил бесстрастным. Созданным же по образу разумею по отношению не к телу, но к душе, которая невидима...

Посему никто да не хулит Бога, будто бы Он в наше естество вложил страсти и грех. Бог в каждое из естеств вложил то, что служит к его возрастанию. Но когда одно естество входит в согласие с другим (например, когда телу приятно какое-либо лакомство, и душа этому соизволяет. – Еп. В.), тогда оно обретается не в том, что ему свое, но в противоположном тому. А если бы страсти были в душе естественно, то почему душа терпела бы от них вред? Свойственное естеству не вредит ему».

Так же говорят и другие отцы766.

Люди с противоположным образом мышления, о которых вскользь упоминают вышеуказанные священные авторы, всегда были, есть и будут. Были они при жизни последних, невероятное множество ходит их и среди нас. Объясняется это тем, что болезнь их, то есть душевная слепота, происходит от страстей, от которых они не хотят избавиться.

«И таких кто в силах убедить, что они больны? – говорит св. Симеон Новый Богослов767. – Ибо они самую эту болезнь свою почитают здоровьем и желают всегда творить волю плоти и все, что требует их похоть и естество. Как невозможно убедить тех, кои вышли из ума, сознать, что они действительно вышли из ума, так и тех, которые валяются в страстях и, состоя в рабстве у них, не чувствуют своего им рабства, никто не может довесть до сознания, что они находятся в таком худом состоянии, или убедить их перемениться на лучшее. Они слепы и не верят, чтобы кто-нибудь был зрячим. Как же их убедить, что и для них возможно, чтобы они открыли очи свои?.. Страстные думают, что и все другие также страстны, и судят всех по себе...»

Стоит только открыть какую-либо книгу по любой отрасли знания, чтобы увидеть, что человечество, столь гордящееся своим прогрессом, на самом деле не подвинулось ни на шаг вперед пред древними, обожествлявшими свои страсти и расставлявшими на своих улицах и площадях «идолов» в виде художественных статуй, олицетворявших эти страсти.

Еще Лессинг хвалил азартную игру в карты, потому что она-де доставляет целебное внутреннее волнение! А современные ученые с кафедры и в книгах поучают, что «страсти возвышают и могут служить нашим украшением. Без любви (половой? – Еп. В.), честолюбия и вызываемого этими двумя аффектами воодушевления человек не был бы в состоянии возвыситься над общим уровнем и выдвинуться из окружающей грубой среды».

«Страсти, – говорят дальше, – принадлежат к необходимым проявлениям нормальной человеческой души, и нельзя применить название «человек» к существу, не имеющему никаких страстей, если только это возможно».

И еще:

«Страсть есть прирожденная принадлежность человека»768.

Можно впасть в ужас от такого безумия, высказываемого публично людьми, которым поручен надзор – такова ирония князя мира сего! – над безумными. Но если есть между ними разница в мыслях, то только та, что первые высказывают их на свободе, перед аудиторией студентов и людей, считающих себя интеллигентами, а вторые – в палате подобных себе сумасшедших психиатрической больницы. Я вовсе не бранюсь здесь, но просто раскрываю наглядно текст св. апостола Павла, что безумие бо их явлено будет всем (2Тим. 3, 9; Пс. 91, 7).

Действительно, здесь что ни слово, то извращение святой истины.

Истина говорит, что страсти есть срам, а мир называет их украшением.

Истина учит, что гордость и похоть между злыми и бесчестными страстями злейшие и бесчестнейшие и что где только тень от них падает, там все умирает (Мф. 5, 28), а мир считает их источниками всех благ.

Истина заповедует смиряться, а мир – возвышаться.

Истина проповедует, что страсти нам неприрожденны и правый человек (Еккл. 7, 29) – бесстрастен, а мир, наоборот, только того человека и считает «нормальным» и в собственном смысле человеком, природе которого присущи страсти, и притом неисцельные...769

Число и порядок страстей . Распорядок их и число у различных святых отцов неодинаковы – в зависимости от того, с какой стороны они их рассматривали: входили ли в исследование их по источнику происхождения каждой, или делили страсти по тем способностям, к которым они относятся, или говорили о них еще с какой либо иной стороны770. Но нужно заметить, что построить стройную систему, которая не была бы искусственной, а отвечала внутреннему существу самого дела, едва ли возможно. Тот из отцов, который обладал гениальным умом в нашем смысле и крайней духовной рассудительностью – в святоотеческом, кто сам построил в высшей степени прекрасную и органически связную систему добродетелей и пороков, божественный Иоанн, автор Лествицы, и тот говорит771:

«Что касается до меня, я скажу о сем (о том, какая страсть от какой происходит, когда и как действует): взыщеиш в злых разума, и не обрящеши (Притч. 14, 6)».

И в другом месте передает фразу достоблаженных рассудительных святых отцов своего времени, которых он вопрошал по этому поводу, что «в безумных страстях нет порядка или разума, но всякое бесчиние и неустройство».

Действительно, например, безвременный смех иногда происходит от беса блуда; а иногда от тщеславия, когда человек сам себя внутренне бесстыдно хвалит; иногда же смех рождается и от наслаждения пищею.

Многоспание происходит то от пресыщения, то, наоборот, от поста, когда тот, кто постится, тщеславится; то от уныния, а то и просто от свойства организма.

Многословие иногда рождается от объядения, а иногда от тщеславия.

Уныние происходит и от наслаждения, и от отсутствия страха Божия в человеке.

Хульные помыслы – исчадия гордости; но часто появляются от осуждения наших ближних в этом же грехе; иногда от бесовской зависти.

То же можно сказать о жестокосердии, о пристрастии, о лукавстве, лицемерии772 и обо всем бесчисленном множестве прочих страстей и пороков. В этом-то и состоит коварство бесов, что они нападают на человека врасплох, неожиданно, придумывая в искушениях все новые комбинации.

Поэтому некоторые из рассудительнейших отцов не стыдились говорить о страстях, перечисляя их без всякого порядка. Так поступил священномученик Петр Дамаскин. Перечислив 298 страстей, он дальше прибавляет773: «Эти страсти нашел я упоминаемыми в Божественных Писаниях...

В порядке же не мог расположить, да и не покушался на это... ибо беспорядочны все бесовские действия и имеют одно только намерение, в котором равняются между собою – неравные и нечестивые, – губить души принимающих их злейший совет»774.

Но если трудно проследить внутреннюю зависимость этих трехста и более страстей и наметить определенные законы, по которым бы они всегда действовали во всех отдельных случаях и мелочах, то в общем относительно главных страстей и их проявлений это сделать вполне возможно. В этом смысле можно говорить об аскетике как науке и, если брать вопрос по его важности, как «науке из наук». И содержание этой науки о страстях у святых отцов настолько обширно и превосходит многократно глубиной знаменитые исследования самых выдающихся психологов, что желать еще более обширного изучения действия страстей нам, новоначальным, просто грешно. Они, видевшие и невидимые всеми козни бесов воочию, как те ни перемешивали страсти, могли, по смирению, говорить о недостаточности и несовершенствах своих трудов, но нам вполне достаточно и того, что после них осталось. Поэтому, если я вслед за отцами и упомянул вначале о невозможности исследовать страсти во всей их глубине и точном распорядке, то сказал это, подразумевая трудность понимания для нашего плотского разума тех тонких духовных действий и зарождений страстей, которые видимы и познаются опытом только на высших степенях подвижнической жизни, а не разумел здесь невозможности перечисления грубых страстей и раскрытия их действий в обыкновенной обстановке.

Кратко об этом можно сказать следующее. «Прежде всех страстей – самолюбие», – говорит преп. Исаак Сирин в согласии со всем сонмом святых отцов – аскетов и богословов775. Из него рождаются три другие начальнейшие страсти, как говорит преп. Симеон Новый Богослов776: «Всякий человек, рождающийся в мир сей, трем бывает раб страстям: сребролюбию, славолюбию и сластолюбию». Эти страсти, в свою очередь, рождают пять или шесть главных других, что составит семь-восемь страстей, которые опустошают весь род человеческий: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие и гордость. Некоторые последние две страсти соединяют в одну.

От какой же страсти какая именно рождается? «Матерь блуда есть объядение; уныния же матерь – тщеславие; печаль и гнев рождаются от трех главных страстей (сластолюбия, славолюбия и сребролюбия); а матерь гордости – тщеславие»777.

Но в силу неизъяснимых козней бесовских, о чем было сказано выше, все восемь страстей очень удобно также соединяются и выводятся одна из другой. Так, от чревоугодия необходимо происходит блудная похоть, от блуда сребролюбие, от сребролюбия гнев, от гнева печаль, от печали уныние. Но, впрочем, здесь взаимное преемство страстей кончается. Следующие две – тщеславие и гордость – стоят особняком от них. Они не только не родятся от предыдущих, но и стоят к ним в обратно пропорциональной зависимости: чем сильнее человек питает первые шесть страстей, тем слабее вооружаются против него две последние, и чем менее дает потачки первым бесам, тем больше своими добродетелями привлекает к себе и тем возвеселяет двух последних демонов (хотя это и может казаться странным)778. Иногда же и попарно связываются: блудная похоть с чревоугодием, гнев с сребролюбием, уныние с печалью, а гордость с тщеславием.

Подробности о происхождении и качестве каждой страсти в отдельности будут указаны при изложении самих страстей. Во всяком случае, вышеуказанные главные страсти, от которых происходит и все бесчисленное множество прочих, несмотря на некоторую свою беспорядочность в сочетании, определенно представляют известную систему сопротивных действий, как и противоположные им добродетели. Это очень облегчает человеку борьбу с демонами, ибо, изучая их приемы, он некоторым образом может предвидеть их нападения. Ведь если бесы и разнообразят борьбу, придумывая новые хитрости, то все же на основе известных принципов, да и то делают это в отношении уже опытных подвижников. А к нам, грешным, они применяют старые и избитые приемы соблазна. Иногда просто диву даешься той великой наглости бесов, с какою они предлагают человеку приманку, почти даже не скрывая от него, в какую бездну она его заведет. Все равно как глупому голавлю рыбак подсовывает под нос вместо живой мухи пустой крючок с пушинкой. И клюет...

Залоги (причины) страстей . «Подлинно упорен, труден и неудобен подвиг, совершаемый нами среди дел житейских, – свидетельствует преп. Исаак Сирин779. – Сколько бы человек ни мог соделаться непобедимым и крепким, однако, как скоро приближается к нему то, что служит причиною приражения браней и подвигов, – не оставляет его страх и угрожает ему скорым падением, даже более, нежели при явной брани с диаволом. Поэтому, пока человек неудаляется от того, от чего сердце его приходит в смятение,  врагу всегда есть удобство напасть на него. И если немного (задремлет он, враг легко погубит его. Ибо, когда душа охвачена вредными встречами с миром, самые встречи эти делаются для нее острыми рожнами; и она как бы естественно побеждается, когда встретит их. И потому древние отцы наши, проходившие сими стезями, зная, что ум наш не во всякое время возможет и в состоянии будет неуклонно стоять на одном месте и блюсти стражбу свою, в иное же время не может и усмотреть того, что вредит ему, премудро рассуждали и, как в оружие, облеклись в нестяжательность, которая, как написано, свободна от всяких борений (чтобы таким образом своею скудостью человек мог избавиться от многих грехопадений), и ушли в пустыню, где нет житейских занятий, служащих причиною страстей, чтобы, когда случится им (отцам) изнемочь, не встречалось причин к падениям, разумею же раздражение, пожелание, злопамятность, славу, но чтобы все это и прочее соделала легким пустыня. Ибо ею укрепляли и ограждали они себя, как непреоборимым столпом. И тогда каждый из них мог совершать подвиг свой в безмолвии, где чувства во встрече с чем-либо вредным не находили себе помощи для содействия нашему противоборнику. Лучше нам умереть в подвиге, нежели жить в падении». 780 не замучивают человека. А что «мучает» – это выражение сам мир употребляет.)

Еще сказал:

«Нужно, чтобы монашеская келья была в скудном и недостаточном состоянии, чтобы келья у монаха была пуста и не содержала в себе ничего, возбуждающего в нем вожделение покоя. Ибо, когда удалены от человека причины расслабляющие, нет ему опасности в двоякой брани – внутренней и внешней. И таким образом человек, который вдали от себя имеет служащее к удовольствию, без труда одерживает победу, в сравнении с тем, у которого вблизи возбуждающее его к вожделению. Ибо здесь сугубый подвиг»781.

То же самое пространно излагает блаженный Нил, отшельник Синайский, в своем поучении «О том, что пребывающие на безмолвии в пустынях преимуществуют пред живущими в городах, хотя многие из неопытных противного сему мнения»782. «Что не впечатлелось посредством зрения, то, может быть, не дает занятия мысли и не приведет к худому о сем размышлению, – говорит он здесь,– – а над чем не остановилась мысль, то не переходит и в дело и не имеет возможности обнаружиться каким-либо признаком»783.

Еще сказал:

«Если человек не познал ничего такого, что есть в мире, то нет в нем и борьбы с этим. А если зрение этого было соединено с познанием, то имеет он память, которая доставляет ему ту же пищу, как и видимые вещи. И в нем происходит непрерывная борьба, потому что страсти на безмолвии имеют свободу больше зрения тревожить мысль, как уже неразвлекаемую ничем внешним. Один видится и обращается с людьми, у него и взор, вдруг имея пред собою многие лица, равнодушнее к соблазнительному, и помысла едва стает, чтобы ночью перебрать дневные встречи; другой непрестанно борется с одним только образом или понравившегося некогда лица, или опечалившего облика, между тем как первый распаляет еще похоть, а последний воспламеняет раздражительность, и он употребляет все старание отогнать от себя мысль о том, что беспокоит, и уничтожить в себе памятование о том, что приводит в движение страсти. Конечно же, со временем одержит он верх, с каждым днем умаляя силу с ним борющегося и увеличивая свою собственную, так что последняя от упражнений ежедневно преспевает в зрелости и навыкает одолевать противников. Так привычка переходит в навык, а навык обращается в природу»784.

«...Какая польза самым испытанием вещей возбуждать страсти к борьбе и этою борьбою давать им возможность не иначе быть подавленными, как с большим затруднением; когда безмолвие каким бы то ни было способом обыкновенно приводит их в невозмущаемое состояние и бездействие мало-помалу уменьшает силу каждой страсти в той же мере, в какой борьба с нею придает ей большую и большую силу? Ибо и раздражительность, оставаясь в покое, бывает умереннее, и похоть, безмолвствуя, навыкает быть менее стремительною – одним словом, всякая страсть, если не возбуждать ее, с каждым днем приходит в большую умеренность и впоследствии совершенно прекращается, забывая со временем деятельность свою. И когда страстное расположение минуется, остаются наконец одни голые воспоминания о вещах»785.

Если не избегать в течение дня поводов к страстям, то, пребывая в последних, можно не заметить их разрушительного действия; но зато если уединиться, то тотчас же оно и выявится. В дополнение к вышесказанному еще прибавлю: «Страсти, как скоро напряжение чувств кончится, восстают из упокоившегося во всей своей силе и возбуждают в нем великий мятеж, обратившись в привычку, вооружают к борьбе с ним те образы, которые думал он безвредно окинуть взором, не имея времени вспомнить о вреде их. И тогда только начинает он чувствовать вред, когда имеет досуг 786 узнать и изведать могущество его, пленяемый нелепыми мыслями и принуждаемый останавливаться на помыслах, исполненных стыда»787.

Авва Пимен Великий так учил о том, чтобы человек отсекал поводы к обращению ко греху.

«Должно удаляться всего плотского. Человек, близкий к плотскому искушению, подобен стоящему над глубокой пропастью. Враг человека, в какое бы время ни захотел, легко низвергает его в эту пропасть. Но удаляющийся от всего плотского подобен стоящему далеко от пропасти.

Хотя враг повлечет его, чтобы низвергнуть в бездну, но доколе будет влечь его с принуждением, Бог пошлет ему помощь»788.

«Если увидишь зрелище и услышишь разговоры, не пересказывай о том ближнему своему. Чрез это приходит искушение»789.

Тому же учил и авва Сисой Великий.

В «Достопамятных сказаниях» рассказывается:

Брат спросил авву Сисоя: «Почему страсти не оставляют меня?» «Потому что сосуды их внутри тебя, – отвечал старец. – Отдай им задаток их, и они удалятся»790.

Преп. авва Дорофей говорит в связи с этим местом:

«Чему удивляется страстный, когда тревожит его страсть? Зачем смущается? Ты образовал ее, имеешь ее в себе и смущаешься? Принял залоги ее и говоришь: зачем она тревожит меня? Лучше терпи, подвизайся и моли Бога, ибо невозможно, чтобы тот, кто исполнял страсти, не имел от них скорби. Сосуды их, как сказал авва Сисой, находятся внутри тебя; отдай им залог их, они отойдут от тебя. Сосудами он назвал причины страстей: так как мы их возлюбили и привели в действие, то и невозможно нам не пленяться страстными помышлениями, принуждающими нас и против нашей воли исполнять страсти, потому что мы добровольно предали себя в руки их»791.

И в другом месте:

«Должно подвизаться... не только против страстей, но и против причин их, которые суть корни; ибо когда не исторгнуты корни, то терние необходимо опять вырастет, тем более что некоторые страсти ничего не могут сделать, если человек отсечет причины их. Так зависть сама по себе ничто, но имеет некоторые причины, в числе которых есть и славолюбие; ибо кто хочет прославиться, тот завидует прославленному или предпочтенному»792.

Вот еще место из св. Исаака Сирина с перечислением и самых причин, по крайней мере основных из них:

«Кто не удаляется добровольно от причин страстей, тот невольно увлекается в грех. Причины же греха суть следующие: вино, женщины, богатство, телесное здравие; впрочем – не потому, что это суть грехи по самому естеству, но потому, что природа удобно склоняется этим в греховные страсти; и поэтому человек должен тщательно остерегаться сего»793.

Удалять вещи, разжигающие страсти, нужно потому, что может настать момент, когда человек перестанет владеть собой. Плотина прорывается, и шквал воды сметает все на своем пути. Ювенал, которому окружающая среда давала тысячи примеров подобного, со свойственным ему опытом в этом отношении последнее и отмечает. Но кто знает, кто такой был Ювенал и каков язык его сатир, тот меня извинит, если я не приведу соответствующие места из него даже в латинском подлиннике794.

Вместо Ювенала я приведу цитату из автобиографии графа Алексея Толстого, которая показывает, какое гибельное влияние производят на впечатлительные души приманки мира, называемые произведениями чистого искусства.

«Та или другая картина, или статуя, или хорошая музыка производили на меня такое впечатление, что у меня волосы буквально поднимались на голове»795.

Причины возгорания страстей некоторые святые отцы делят на внутренние и внешние.

Так, авва Серапион Арсиноит говорит796:

«Некоторые пороки принимают причины возбуждения отвне, например сребролюбие и гнев, а некоторые от внутренних причин происходят, например уныние и печаль». (Речь здесь идет о том состоянии, которое испытывают уединившиеся в пустыню и не видящие никого и ничего, а не та разумеется печаль, которая рождается непосредственно от потери имущества, исчезающего на глазах, например при пожаре.)

Из всего вышесказанного следует, что причины страстей, будучи удалены от человека, делают страсти последнего вялыми и наконец сводят их к бледным воспоминаниям и чистым представлениям (Нил Синайский)797. Причины эти находятся иногда вне человека, иногда внутри него (авва Серапиои), и то действуют чрез помыслы, переходя на чувства, то, зарождая страсть в чувствах телесных, переводят ее на душу, загрязняя ум (Иоанн Лествичник)798.

В науке тоже существуют теории, в которых она старается осмыслить подобные проблемы. Об этом бы не стоило и говорить, если бы научники не искали в аскетике разрешения некоторых вопросов, в которых они окончательно запутались и не могут выбраться на свет Божий. Предъявляют вопросы, понятно, с упреками и пилатовским сомнением, что можно получить разрешение просимого.

Но я, не замечая ни их иронии, ни гнева, ни скептицизма, постараюсь ответить на поставленные вопросы. Но сперва скажу, как известный американский профессор Джемс «открыл Америку» у себя в кабинете, которую он называет «своей гипотезой и даже теорией».

Открытие это заключается в следующем. «Обыкновенно принято думать, что в грубых формах эмоции психическое впечатление, воспринятое от данного объекта, вызывает в нас психическое состояние, называемое эмоцией, а последняя влечет за собой известное телесное проявление. Согласно моей теории, – говорит Джемс, – наоборот, телесное возбуждение следует непосредственно за восприятием вызвавшего его факта, и сознавание нами этого возбуждения в то время, как оно совершается, и есть эмоция. Обыкновенно принято выражаться следующим образом: мы потеряли состояние, огорчены и плачем; мы повстречались с медведем, испуганы и обращаемся в бегство; мы оскорблены врагом, приведены в ярость и наносим ему удар. Согласно защищаемой мною гипотезе, порядок этих событий должен быть несколько иным; именно, первое психическое состояние не сменяется немедленно вторым: между ними должны находиться телесные проявления, и потому наиболее рационально выражаться следующим образом: мы опечалены, потому что плачем, приведены в ярость, потому что бьем другого, боимся, потому что дрожим, а не говорить: мы плачем, бьем, дрожим, потому что опечалены, приведены в ярость, испуганы»799.

«Теперь я хочу приступить к изложению самого важного пункта моей теории, – продолжает Джемс, – который заключается в следующем. Если мы представим себе какую-нибудь сильную эмоцию и попытаемся мысленно вычитать из этого состояния нашего сознания одно за другим все ощущения связанных с ним телесных симптомов, то в конце концов от данной эмоции ничего не останется, никакого «психического материала», из которого могла бы образоваться данная эмоция, в результате же получится холодное, безразличное состояние чисто интеллектуального восприятия... Может ли кто-нибудь представить себе состояние гнева и вообразить при этом тотчас же не волнение в груди, прилив крови к лицу, расширение ноздрей, стаскивание зубов и стремление к энергичным поступкам, а наоборот, мускулы в ненапряженном состоянии, ровное дыхание и спокойное лицо. Автор, по крайней мере, безусловно не может этого сделать. В данном случае, по его мнению, гнев должен совершенно отсутствовать как чувство, связанное с известными наружными проявлениями, и можно предположить, что в остатке получится только спокойное, бесстрастное суждение, всецело принадлежащее интеллектуальной сфере, именно, мысль о том, что известное лицо или лица заслуживают наказания за свои грехи. То же рассуждение применимо и к эмоции печали: что такое была бы печаль без слез, рыданий, задержки сердцебиения, тоски под ложечкой?.. То же самое обнаруживается при анализе всякой другой страсти... Чем более я анализирую мои психические состояния, тем более я убеждаюсь, что «грубые» страсти и увлечения, испытываемые мною, в сущности создаются и вызываются теми телесными переменами, которые мы обыкновенно называем их проявлениями или результатами».

Действительно ли ученые коллеги Джемса настолько бестолковы или так кажется только последнему, не знаю, но ломиться в открытую дверь и вновь открывать в буквальном смысле «таблицу умножения» – невелико «открытие». Действительно, ведь все вышесказанное было давным-давно, 1500 лет тому назад, известно христианам из аскетических писаний святых отцов-пустынников. Равным образом и было сказано (св. Иоанн Лествичник), что «некоторые из страстей, родившись в душе, переходят в тело, а некоторые – наоборот. Это последнее случается обыкновенно с мирскими [что Джемс и не постыдился сейчас признать за собой], а первое с проходящими монашеское житие, по неимению к тому случаев»800.

Обо всем этом не стоило бы, повторяю, упоминать. Но интересен дальше логический и психологический вывод человека, гордящегося познаниями в логике и психологии801.

«Тем более мне начинает казаться вероятным, – заключает неожиданно из всего предыдущего Джемс, – что сделайся мой организм анестетичным (нечувствительным), жизнь аффектов, как приятных, так и неприятных, станет для меня совершенно чуждой, и мне придется влачить существование чисто познавательного или интеллектуального характера. Хотя такое существование и казалось идеалом для древних мудрецов, но для нас, отстоящих всего на несколько поколений от философской эпохи, выдвинувшей на первый план чувственность, оно должно казаться слишком апатичным, безжизненным, чтобы к нему стоило так упорно стремиться»802.

На этом стоит остановиться, ибо этот взгляд на существо духовной жизни очень распространен, как в научной, так и в художественно-публицистической литературе. В свое время Розанов и К° доказывали, что жизнь будет совершенно пресной, если изъять из нее страсти и начать «категорию правды» «с покойника», а не с «культа плоти» и «метафизирования пола»803.

Так как весь мир лежит во зле (1Ин. 5,19), то и все славные и сильные его также. Они мертвы душою, хотя и славны учеными заслугами, орденами, почестями и т.п. Они слепы для духовной жизни и на все смотрят глазами плоти. Придут ли в церковь – ищут красоты архитектуры, живописи, музыки и пения, но не красоты содержания духовных песнопений и молитв. Продолжительность богослужения изводит их и скоро выгоняет из храма. «Хорошо пели певчие», «красивый голос у диакона», «прекрасные манеры архиерея» – вот в чем и как воспринимается и понимается ими молитва. Будут ли слушать проповедь – прежде всего ищут превосходной дикции от оратора, блеска фраз и построения речи, остроумных оборотов, сочетаний, примеров и прочего. А чтобы приложить к жизни содержание проповеди – это такая для них страшная вещь, что если напомнить им о ней, то не на шутку на вас рассердятся. Захотят ли чем-нибудь помочь ближнему, дотошно расспросят, не мог ли он, да действительно ли нуждается в помощи, да от чего пришел в бедность, и к какому, собственно, классу общества принадлежит, какой веры, национальности, да потребуют отчета в правильном расходовании своей грошевой подачки... И так во всем. Сами истлевая в страстях, на все смотрят глазами страсти и не допускают мысли, что может быть иное какое состояние. Бесстрастный человек для них представляется какой-то абстрактной фикцией, тенью воображения.

«Мудрый замечает такого человека при первой встрече, – говорит преп. Исаак Сирин804, – и чистый обоняет его зловоние».

Понятно, что если бы духовная жизнь христианина складывалась действительно из того, что оставалось бы после «вычитания» из страстной жизни человека всех его чувственных проявлений и на этом дело останавливалось бы, тогда, конечно, мы были бы несчастнейшими существами на свете. Но если даже с человеческой точки зрения и логики в этом видят непорядок и безумие, то какую же долю надо иметь в себе последнего, чтобы приписывать Богу такое устройство в мире!

Достигнуть здесь на земле состояния одного лишь бесстрастия не является идеалом для истинного христианина. И язычников, и неверующих людей страсти иногда не беспокоят – что ж из того? Заставить замолчать свои страсти подвигом ради Бога – это еще только половина дела. Еще есть вторая половина, и самая важная – насадить на место страстей противоположные им добродетели. И тогда-то вот начнется жизнь, настоящая духовная жизнь, в Боге. Джемс и подобные ему боятся, что она не будет ярка, красочна, сочна, а будет состоять из отвлеченных, рассудочных понятий. Но они не понимают существа и строя духовной жизни. Ведь если страстные чувства недозволительны, то чувствования добродетельные всячески рекомендуются и требуются даже. А ведь добродетелей тоже немало. Тот же св. Петр Дамаскин, из которого я приводил выше выдержку о числе пороков, перечисляет и 228 (двести двадцать восемь) добродетелей, а это число еще неполное805. Как же можно после этого говорить, что без страстей жизнь человека превращается в пустыню? О, в каком обольщении мы находимся! В то время, когда угодники Божии наслаждаются сейчас на небе вечным блаженством и чувствуют себя сладчайше, и в то время, как великое число тайных и явных рабов Божиих здесь, на земле, «как бы лжицею черпают духовные дары», по выражению преп. Серафима Саровского806, нашел себе диавол сыновей и дщерей погибели, которых уверил, что не иначе они могут использовать жизнь и стать людьми в полном значении этого слова, как прожив ее блудно, по-свински, или прилепив весь свой ум к машинам и науке!..

Из необходимости для каждого серьезно принимающегося за очищение себя от помыслов и страстей удаляться от причин, возбуждающих последние, вытекает великое значение и польза безмолвия, уединения и вообще монашества. Специальная речь об этом будет вестись впереди, в своем месте807, а сейчас приведу в защиту этого несколько текстов из св. Нила Синайского.

«Как невозможно в потоке, пока течет, видеть лежащий на дне песок, необходимо же остановить воду, текущую сверху; так точно, когда взор наводняет мысль новыми и новыми образами, невозможно тогда вступить в борьбу с определенным лицом или с определенной страстью и когда-либо соделать помысл чистым, потому что входящее совне уничтожает прежние черты и понемногу начертывает собственные свои образы, которые сглаживаются также привходящими новыми; и при этой осаде происходит во внутренности непрерывное смятение, по причине взаимно заменяемых друг друга представлений, не позволяющее даже дознать, что именно беспокоит. Ибо едва овладевает помыслом недавно представившееся ему, как вскоре заменяется это настоящим, и что прежде его занимало, то всегда уступает место последующему; и рассудок терпит достаточный вред от суетности помышлений, когда, по-видимому, не терпит ничего такого, к чему располагает производящее страстные представления о вещах и уклоняющее от помыслов более необходимых и полезных»808.

«...Прекрасно безмолвие; ибо не видит вредного, а что не было видимо, того не приемлет в себя мысль; и чего не было в мысли, то не приводит в действие память представлением сего, а что не приводит в действие память, то не раздражает страсти; когда же страсть не возбуждена, тогда внутренность в глубокой тишине ив мире»809.

«Неразумно со всем усилием уготовлять себе жизнь, исполненную страхов и опасностей, когда есть возможность вести ее без робости и страха, и дозволяемую безопасность соделать необходимою... Для тревожимого одними воспоминаниями освобождение удобно и устранение крайне легко. Ибо поучением и упражнением в словесах духовных и усиленною молитвою ум устраняется от неблагоугодного Богу и обращается к требующему рачительности по Богу, преуспевая в сем последнем и предавая забвению первое. Но невозможно совершенно смежить глаза для видимого, заткнуть уши для слышимого, отклонить производимый ими вред и даже трезвенному всегда помыслу; ибо много повсюду сетей, от которых и остеречься трудно. И ступившему в грязь невозможно не замарать ступни, и живущему в заразительном месте не пострадать от болезни, к какой располагает окружающий воздух. Так невозможно не примешаться сколько-нибудь к житейским нечистотам живутему среди них, хотя и не чувствует он вреда, со временем привыкнув наконец к вредоносному»810.

Действие страстей

Как выше было показано развитие греха из малейшего помысла, так теперь полезно привести несколько цитат из святых отцов о развитии страстей из простого незначительного греха.

Всякая страсть складывается из укрепления в себе человеком известного навыка к тому или иному виду худого дела и страстного движения сердца к нему. О природе греха и страстного движения достаточно уже было сказано выше; перейду теперь к показу пагубного значения греховных навыков. Впрочем, и то надо сказать, что сами по себе они ни вредны, ни полезны, а получают свое качество от тех дел, на которые направлены. Здесь я буду говорить преимущественно о навыке, приобретаемом в отношении зла.

«Бойся привычек больше, нежели врагов, – говорит св. Исаак Сирин811. – Питающий в себе привычку – то же, что человек, который дает пищу огню, потому что мера силы того и другого зависит от количества вещества. Если привычка потребует чего однажды и требование ее не будет исполнено, то в другой раз найдешь ее слабою; а если однажды исполнишь ее волю, то во второй раз найдешь, что нападает она на тебя с гораздо большею силою. Храни это в памяти касательно всего, потому что помощь предосторожности для тебя важнее помощи самых дел. Кто любит смех и любит осмеивать людей, тот да не будет тебе другом, потому что ведет тебя к привычке предаваться расслаблению. Не весели лица своего с тем, кто распущен в своей жизни; но берегись, чтобы не возненавидеть его; если же пожелает восстать, подай ему руку и до смерти прилагай попечение о том, чтобы приобрести его. Если же ты еще немощен, то отвращайся и от врачевания сего, ибо сказано: дай ему конец жезла твоего и проч.»

«Доколе человек каким не искусится грехом, – любомудрствует св. Тихон Задонский, – то не без страха к тому приступает, и по согрешении совесть сильно мучит его. Так некоторые сами изволяют лучше убиенными быть, нежели нападающих на них убить. Тако к воровству, хищению, блудодеянию и прочим беззакониям не без стыда и страха сперва приступ бывает. Ибо совесть и разум, благодатию Божиею просвещенный, прежде согрешения, как свеща, в человеке сияет и показует ему греха мерзость и греху последующий гнев Божий, почему человек и боится на грех дерзнуть. Но как согрешит и несколько раз на то же дерзнет, уже удобно к беззаконному тому делу приступает; и чем более согрешает, тем удобнее на тое дерзает... Ибо разум, грехом, как тьмою, помраченный, и совесть, частым греха повторением замаранная, в обличительном своем действии ослабевает, хотя то никогда не перестает и самых бесстыдников обличать...»812

«От замедления во грехе каком или от многократного повторения греха делается пристрастие или привычка ко греху»813.

«Пристрастие сие или привычка так сильна бывает, что как вторая природа человека к тому, к чему пристрастится, влечет... И чем более человек грех какой творит и медлит в том, тем сильнее в сердце его пристрастие углубляется... И хотя часто бывает, что человек несколько времени и воздерживается от страсти, но обычаем, как веревкою некоею, к той же блевотине привлекается (Притч. 4, 16814.

Сказал авва Дорофей:

«Всегда отсекайте страсти, пока они еще молоды, прежде нежели они вкоренятся и укрепятся в вас и станут удручать вас, ибо тогда придется вам много пострадать от них; потому что иное дело вырвать малую былинку, и иное – искоренить большое дерево»815 – и рассказал следующий случай:

«Один великий старец прохаживался с учениками своими на некотором месте, где были различные кипарисы, большие и малые. Старец сказал одному из учеников своих: «Вырви этот кипарис». Кипарис же тот был мал, и брат тотчас одною рукою вырвал его. Потом старец показал ему на другой, больший первого, и сказал: «Вырви и этот». Брат раскачал его обеими руками и выдернул. Опять показал ему старец другой, еще больший, он с великим трудом вырвал и тот. Потом показал ему на иной, еще больший. Брат же с величайшим трудом, сперва много раскачивал его, трудился и потел, и наконец, вырвал и этот. Потом показал ему старец и еще больший, но брат, хотя и много трудился и потел над ним, однако не мог его вырвать. Когда же старец увидел, что он не в силах сделать этого, то велел другому брату встать и помочь ему. И так они

оба вместе едва успели вырвать его. Тогда старец сказал братиям: «Вот так и страсти, братия: пока они малы, то, если пожелаем, легко можем исторгнуть их; если же вознерадим о них, 816 как о малых, то они укрепляются, и чем более укрепляются, тем большего требуют от нас труда; а когда очень укрепятся в нас, тогда даже и с трудом мы не можем одни исторгнуть их из себя, ежели не получим помощи от некоторых святых, помогающих нам по Боге»817.

«Видите ли, как многозначительны слова святых старцев? И пророк также учит нас этому, говоря в псалме: Дщи Вавилоня окаянная, блажен... иже имет и разбиет младенцы твоя о камень (Пс. 136, 8–9)... Вавилоном называет он смущение, дщерью же – вражду; ибо душа сперва возмущается, а потом рождает грех... Блажен, кто с самого начала вовсе не принимает порождаемого тобою, то есть лукавых помышлений, и не дает им места возрастать в себе и приводить зло в действие; но вскоре, пока они еще малы и прежде чем они укрепятся и восстанут на него, возьмет и сокрушит их о камень, иже есть Христос (1Кор. 10, 4), и истребит их, прибегнув ко Христу. Вот как и старцы и Святое Писание, все согласны между собою и ублажают подвизающихся отсекать свои страсти, пока они еще молоды, прежде чем испытаем от них бедствия и горести»818.

Внешняя наука немало отдает внимания силе привычки.

Выпишу кое-что из Джемса819.

«Привычка – вторая природа! Привычка в 10 раз сильнее природы!» – воскликнул, говорят, однажды герцог Веллингтон; и едва-ли кто-нибудь может оценить справедливость этого положения более, чем старый ветеран. Ежедневное учение и годы дисциплины в конце концов навеки прививают человеку известные привычки, налагая новый отпечаток почти на весь его образ жизни. «Есть анекдот, – говорит проф. Гексли, – про который можно сказать: si nоn е vero, e ben trovato (если это не правда, то хорошо придумано). Один затейливый шутник, увидев, что отставной солдат нес в руках свой обед, внезапно крикнул: «На караул», и под влиянием команды солдат инстинктивно вытянул руки по швам, уронив свой горшок с бараниной и картофелем в канаву. Дисциплина в нем была доведена до совершенства, и ее результаты навеки внедрились в нервную систему этого человека». Лица, состарившиеся в темнице, когда их освобождали, нередко просили снова заключить их в тюрьму»820.

«Таким образом, в воспитании великое дело сделать нашу нервную систему нашим другом, а не врагом. Добиться этого – значит превратить приобретения в чистые деньги и жить спокойно на проценты с капитала. Мы должны по возможности в самом раннем возрасте сделать привычными для себя как можно более полезных действий и остерегаться, как заразы, укоренения в нас вредных привычек»821.

Следующие строки мирского ученого хотя ничего не прибавляют к святоотеческим данным, но дают хорошее оружие против тех, кто обвиняет желающих спасаться в том, что они ведут странный образ жизни и бегут от общества.

«В одном сочинении проф. Бэна есть глава «Моральные привычки», где по этому поводу высказано несколько прекрасных практических замечаний. В основание его рассуждений положены два правила. Согласно первому, при приобретении какой-нибудь новой привычки или при искоренении старой мы должны вооружиться наивозможно более строгой и бесповоротной решимостью действовать в известном направлении. Мы должны обставить себя всеми возможными условиями, благоприятствующими развитию хорошей привычки, упорно искать обстановки, содействующей ее упрочению, перед обществом возложить на себя обязанности, несовместимые со старой привычкой, связать себя обязательством, если возможно, – словом, обставить себя в следовании новой привычке всеми возможными вспомогательными средствами. Все это при начале образования новой привычки создает такую обстановку, благодаря которой соблазн нарушить новый режим не проявится так скоро, как это могло бы быть при других условиях, а с каждым новым днем соблюдения нового режима вероятность нарушения его все более и более уменьшается»822.

«Ожидающий нас в будущей жизни ад, о котором нас учат богословы, – говорит Джемс, – не хуже того ада, который мы сами создаем себе на этом свете, воспитывая свой характер в ложном направлении. Если бы дети могли себе представить, как быстро они становятся просто живым комплексом привычек, они более обращали бы внимания на свое поведение в том возрасте, когда их мозг находится еще в пластическом состоянии. Нет такого ничтожного добродетельного или порочного поступка, который не оставил бы в нас своего навеки неизгладимого следа. Пьяница Рип Ван Винкль в комедии Джефферсона после каждой новой выпивки извиняется, говоря: «Этот раз не считается». Ну, он может не считать, и милосердный Господь не поставит ему на счет этого раза, но «этот раз» тем не менее будет отмечен. В глубине нервных клеток и волокон его зачтут молекулы, делая для Винкля на будущее время неотразимым новый соблазн. Выражаясь с научной строгостью, можно сказать, что всякий поступок оставляет в нашей нервной системе неизгладимый след. Разумеется, это обстоятельство имеет свою хорошую и дурную сторону. Серия отдельных выпивок делает нас постоянными пьяницами, но, с другой стороны, такая же серия благих дел и часов известного труда делает нас святыми в нравственном отношении или авторитетами и специалистами в практической и научной сферах»823.

Как ход развития отдельного греха имеет свои степени виновности и разрушительной силы, так и страсть при своем наступательном действии в жизни человека имеет свои степени зла и влечет большую или меньшую кару на Страшном Суде Христовом.

Епископ Феофан Затворник так говорит об этих возрастах греховной жизни:

«Младенческий возраст . Это период образующейся греховной жизни, не установившейся в своих формах, колеблющейся, время борьбы остатков внутреннего добра и света с вступающим злом и тьмою. Здесь поблажающий греху человек все еще думает отстать от него; мало, мало, говорит он себе, и брошу. Грех еще кажется ему как бы шуткою, или он занимается им, как дитя, резвящееся игрушкою; он только будто рассеян и опрометчив. Но в сем чаду, в сем состоянии кружения невидимо полагаются основы будущему ужасному состоянию грешника. Первые черты, первые линии его полагаются в первый момент отдаления от Бога. Когда сей свет, сия жизнь и сила сокрываются от человека или человек сокрывает себя от них, вслед за тем начинает слепнуть ум, расслабляться и нерадеть воля, черстветь и проникаться нечувствием сердце, что все и заставляет человека часто говорить себе: нет, перестану. Но время течет, и зло растет. Кто-то из ума крадет истины, одну за другою; он уже многого не понимает даже из того, что прежде ясно понимал, многого никак не может удержать в голове, по тяжести и невместимости того в теперешнее время, наконец совсем ослепляется: не видит Бога и вещей божественных, не понимает настоящего порядка вещей, ни своих отношений истинных, ни своего состояния, ни того, чем он был, ни того, чем стал теперь и что с ним будет... вступает во тьму и ходит во тьме (см. притчу святителя Тихона о слепом человеке. Сочинения. Т. V). Воля, побуждаемая совестью, все еще иногда радеет и приемлет заботы о спасении человека... иногда он напрягается, восстает, удерживается от одного или другого дела в надежде и совсем поправиться, но и опять падает, и чем более падает, тем становится слабее. Прежние остановки и отказы делом, действительные, превращаются в одни бесплодные намерения, а из намерений в холодные помышления об исправлениии; наконец, и это исчезает. Грешник как бы махнул рукою: так и быть, пусть оно идет, авось само как-нибудь остановится! И начинает жить, как живется, предаваясь порочным желаниям, удерживаясь от явных дел, когда нужно, – не беспокоясь ни угрозами, ни обещаниями, не тревожась даже явным растлением души и тела. Грех есть болезнь и язва. Сильно терзает он душу после первого опыта. Но время все сглаживает. Второй опыт бывает сноснее, третий еще сноснее и т. д. Наконец душа немеет, как немеет часть тела от частого трения по ней.

То были страхи и ужасы, и гром готов был разразиться с неба, и люди хотели будто преследовать преступника, стыд не давал покоя и не позволял показаться на свет, а тут наконец все ничего! Человек смело и небоязненно продолжает грешить, понять даже не умея, откуда это прежде бывали у него такие тревоги. Когда таким образом образовались ослепление, нерадение и нечувствие, видимо, что человек грешник остановился на пути грешных. Все добрые восстания улеглись... Он покойно, без смущений и тревог пребывает в грехе... Здесь вступает он в период юношеский.

Возраст юношеский . Это период пребывания в грехе или стояния на пути грешных в слепоте, нечувствии и нерадении. Высшие силы человеческого духа поражены летаргическим сном, а силы греха возобладали над ними и как бы наслаждаются покоем. Сначала это есть как бы точка безразличия. Но с сей точки начинается покорение лица человеческого греху. Силы его, одна за другою, приводятся к подножию греха и поклоняются ему, принимают или признают над собою его царскую власть и становятся его агентами. Поклоняется ум и принимает начала неверия, поклоняется воля и вдается в разврат, поклоняется сердце и полнится робостью и страхом пред грехом и греховным началом. Не все спит грешник, иногда и просыпается. В это время хотел бы все оставить, но боится начать сие дело по непонятной некоторой робости, в которой отчета дать нельзя. Так застращивается человек тиранством греха, что о возмущении против него как бы и подумать не смеет. Тут свидетельство, как чрез грех глубоко падает сила духа, и поносное рабство ему до чего унижает благородное лицо человека! Ум сначала только не видит или теряет все истинное, но с продолжением времени, вместо истины, вступает в него ложь. Здесь все начинается сомнением или простыми вопросами: почему так, не лучше ли так или вот этак? Вопросы сии сначала пропускаются без внимания, только тень некоторую, подобно сети паутинной, налагают на сердце; но прилегая к нему ближе, сродняются с ним и обращаются в чувство; чувство сомнения есть семя неверия. Начинают говорить свободно, потом сшивать остроты, наконец презирать и отметаться всего божественного и святого. Это неверие! И воля спит в беспечности, действуя по началам недобрым, сама того не замечая, как ими вытесняются начала добрые.

Она может пребывать покойною, не высказывая резко своего внутреннего растления, но где ее начинают тревожить, где хотят ее заставить действовать по другим началам, там она высказывает всю строптивость своего нрава, не уважая ни очевидности убеждений, ни даже крайности: она идет всему наперекор, поставляя себя главным правилом для всего. Закон ли совести будет ей внушать это, или законы положительные, она говорит: отойди, путей таких ведать не хочу; и это не по чему иному, как по растлению нрава. Таким образом грешник, робостью застращенный восставать на грех, неверием принявший начала лжи, волею усвоивший правила развратные, являет себя довольно надежным, чтобы его возвести в некоторые правительственные распоряжения в греховном царстве. Таковой посаждается на седалище губителей. Он вступил в возраст мужа для заведывания частью дел греховного царства.

Возраст мужеский . Это период самостоятельного, настойчивого действования в пользу греха, против всего доброго, от чего человек приходит на край пагубы. Степени ниспадения его определяются степенями противления свету и добру. Ибо и тогда, как он так живет, совесть не перестает тревожить его. Но, принявши другие начала, он не слушает и идет напротив. Иногда он только не внимает сему гласу в состоянии нераскаянности, иногда отвергает и вооружается против него в состоянии ожесточения, иногда же самого себя сознательно предает пагубе в состоянии отчаяния. Это конец, куда приводит наконец грешника грех, им возлюбленный.

Таким образом, греховных три возраста дают девять состояний. К ним можно приложить еще три состояния несовершенного обращения грешника, или обращения недоконченного и недозрелого, именно состояния: рабства, когда, по страху наказаний и угроз Божиих, удерживают руки от грехов более важных, не стыдясь питать страсти и помыслы худые; самопрельщения, когда считают себя совершенными, по нерешительным и начальным только делам добра; лицемерия, когда останавливаются только на внешних делах благочестия и на том основывают свою надежду. И будет всех состояний греховных, вне доброго пути, двенадцать.

Большая часть людей вязнет в первых трех и в трех последних. Но немало их во вторых и третьих»824.

Какова ответственность за страсть?

Даже любвеобильный, снисходительный и нестрогий преп. авва Дорофей говорит:

«Поверьте, братия, что если у кого-нибудь хотя одна страсть обратилась в навык, то он подлежит муке, и случается, что иной совершает десять добрых дел и имеет один злой навык, и это одно, происходящее от злого навыка, превозмогает десять добрых дел. Орел, если весь будет вне сети, но запутается в ней одним когтем, то через эту малость низлагается вся сила его; ибо не в сети ли он уже, хотя и весь находится вне ее, когда удерживается в ней одним когтем? Не может ли ловец схватить его, лишь только захочет? Так и душа: если хотя одну только страсть обратит себе в навык, то враг, когда ни вздумает, низлагает ее, ибо она находится в его руках, по причине той страсти. Посему-то я и говорю вам всегда: не допускайте, чтобы какая-либо страсть обратилась вам в навык, но подвизайтесь и молитесь Богу день и ночь, чтобы не впасть в искушение. Если же мы и будем побеждены, как человеки, и впадем в согрешение, то постараемся тотчас восстать, покаемся в нем, восплачемся перед благостью Божиею, будем бодрствовать и подвизаться. И Бог, видя наше доброе произволение, смирение и сокрушение наше, подаст нам руку помощи и сотворит с нами милость»825.

Здесь нужно припомнить, что было сказано выше о том, из чего складывается страсть. Ибо иное дело – страстное влечение, а иное – навык. Авва Дорофей говорит о повинности геенне страсти, соединенной с навыком. Но случается и так: навыка-то человек еще не приобрел, а страсть, в силу его греховности, действует, или, наоборот, страсть уже возненавидена, оплевана, а навык, взращенный долгим питанием ее, терзает и мучает человека. В этих случаях есть ему надежда на покаяние и милосердие Божие, и если бы этот грешник умер в таком состоянии со слезами раскаяния, то молитвами Церкви имел бы возможность примириться с Богом.

Как бороться со страстями? Против каждой страсти существует противоположная ей добродетель; посредством нее и нужно ратовать.

«Чем погубил ты доброе, тем снова приобретай оное, – учит св. Исаак Сирин826.

– Овол задолжал ты Богу: вместо него не возьмет Он с тебя жемчужины; например, погубил ты целомудрие – Бог не примет от тебя милостыни, если пребываешь в блуде, потому что хочет от тебя святости тела, так как преступил ты заповедь».

Как это делать, будет указано при изложении каждой отдельной страсти. Так, наряду с рассуждениями о ее составе, свойствах и прочем, будут приложены и соответствующие противоядия. Относительно же того, как вообще связаны между собою все вместе добродетели и что они представляют собой в этом единении как средства в борьбе со страстями, также будет изложено в соответствующем месте827.

Здесь же я приведу общее святоотеческое учение о борьбе со страстями, не входя пока в рассмотрение средств, которыми при этом пользуются, по их существу. Два момента различают в этой борьбе. В первом случае человек только сопротивляется страсти или возбуждающему ее демону, но больше, однако, ничего не предпринимает; во втором – он не только старается не уступить врагу, но и гонит его перед собою, попирает его, в ничтожество обращает, убивает.

Вот как описывает эти два состояния преп. авва Дорофей828.

«Скажем и о тех, которые сопротивляются страсти.

Иной, когда услышит слово, печалится, но не о том, что его оскорбили829, а о том, что он не перенес сей обиды. Таковой находится в состоянии подвизающихся и сопротивляющихся страсти. Другой подвизается и трудится, но наконец побеждается понуждением страсти. Иной не хочет отвечать оскорбительно, но увлекается привычкою. Другой старается не сказать отнюдь ничего обидного, но скорбит о том, что ему досадили, однако осуждает себя за то, что скорбит, и раскаивается в сем. Иной не огорчается оскорблением, но и не радуется о нем. Вот эти все сопротивляются страсти. Но два из них имеют отличие от прочих. Кто побеждается в подвиге и кто увлекается привычкою, тем угрожает опасность подвергнуться беде действующих по страсти. Сказал же я о них, что и они в числе сопротивляющихся страсти, ибо произволением своим остановили страсть и не хотят по ней действовать, но и скорбят и подвизаются. Отцы же сказали, что всякое дело, которого душа не хочет, бывает маловременно.

Но таковые должны испытать себя, не исполняют ли они если не самую страсть, то что-либо из побуждающего к страсти, и потому побеждаются или увлекаются ею? Находятся и такие, которые стараются остановить страсть, но по внушению другой страсти: один молчит по тщеславию, другой по человекоугодию или по иной какой-либо страсти. Сии злым хотят исцелить злое. Но авва Пимен сказал, что зло никак не истребляет зла. Таковые принадлежат к действующим по страсти, хотя и сами себя обольщают.

Наконец, желаем сказать и о тех, которые искореняют страсть. Иной радуется, когда его оскорбляют, но потому, что имеет в виду награду. Сей принадлежит к искореняющим страсть, но неразумно. Другой радуется, получая оскорбление, и думает, что он должен был претерпеть оскорбление, потому что сам он подал повод к тому: сей разумно искореняет страсть. Ибо принимать оскорбление, возлагать вину на себя и почитать все находящее на нас за наше собственное – есть дело разума, потому что каждый молящийся Богу: «Господи, дай мне смирение», должен знать, что он просит Бога, дабы Он послал ему кого-нибудь оскорбить его. Итак, когда кто-либо оскорбляет его, то он и сам должен досадить себе и уничижить себя мысленно, чтобы в то время, когда другой смиряет его извне, он сам смирял себя внутренно. Другой не только радуется, когда его оскорбляют, и почитает виновным самого себя, но и сожалеет о смущении оскорбившего его. Бог да ведет нас в таковое устроение».

Относительно того, как долго нужно вести борьбу, чтобы страсти окончательно были уничтожены в человеке, святые отцы не всегда давали прямой ответ, ибо в подобных вопросах иногда кроется лень и лукавство.

Так, авва Иосиф спросил авву Сисоя Великого: «Во сколько времени человек должен искоренить свои страсти?» «Ты хочешь знать о времени?» – спросил его старец. «Да!» – отвечал авва Иосиф. «Как скоро придет страсть, – сказал святой, – тотчас отсекай ее»830.

Урок этот, конечно, всецело относится к нам, ибо мы постоянно хотим, чтобы все было скоро, безболезненно и без труда, а не к авве Иосифу, который и без того терпеливо подвизался, и если нуждался в обличении, то как новоначальный, чтобы не превозносился. А что он тогда был новоначальным, достаточно видно из его вопроса.

Вообще же говоря, «прощение грехов многие скоро получили831 , но бесстрастия никто скоро не приобрел; ибо для приобретения его нужно долгое время, великое усердие, многий труд и помощь Божия»832.

И еще сказал равноангельный подвижник:

«Как одержимому долговременною болезнию невозможно в одно мгновение получить здравие, так невозможно и в короткое время победить страсти или хотя одну из них».833

Однако и достигнув бесстрастия, должно не оставлять труда и подвизаться вплоть до самой смерти. Так поступали все святые.

«Пока человек живет, – говорит св. Исаак Сирин834, – он имеет нужду в трезвенности, попечительности и бодрственности, чтобы сберечь свое сокровище. Если же оставит назначенный ему предел (то есть трезвенность и попечительность), то сделается болен и будет окраден. Не до того только времени трудиться должно, пока увидишь плод, но надобно подвизаться до самого исхода. Ибо нередко и созревший плод побивается внезапно градом...835 Кто вмешивается в житейские дела и пускается в беседы, о том невозможно еще быть уверенным, что здравие его сохранится в нем».

Перейдем теперь к узко практической стороне дела. С чего начинать спасающемуся борьбу со своими страстями?

На этот вопрос в аскетике существует вполне определенный и единственный ответ – надо начинать борьбу с той страсти, которая у нас является главною или, если по неопытности и скудости духовного разума у новоначального последний еще не разберется сам, какая у него страсть главная, а спросить не у кого (не находится рядом прозорливого и рассудительного мужа), тогда, по крайней мере, надо начинать подвизаться против основных трех страстей – сластолюбия, сребролюбия и славолюбия.

Святые отцы учат так:

«Кто благочестно низложил первые три из главных страстей (объядение, сребролюбие и тщеславие), тот низложил вместе и пять последних (то есть блуд, гнев, печаль, уныние и гордость); но кто нерадит о низложении первых, тот ни одной не победит»836.

«С помощью Святой Троицы вооружимся против трех главных страстей тремя добродетелями (то есть против сластолюбия – воздержанием, против сребролюбия – нестяжательностыо, против тщеславия – смирением). Если не так, то мы сами навлечем на себя множество трудов»837.

Еще лучше так поступать:

«Кто увидит в себе какую-нибудь господствующую страсть, тому должно прежде всего противу ней вооружаться, особенно же если это – домашний враг; ибо если мы не победим сей страсти, то от победы над прочими не будет нам никакой пользы, а поразивши сего египтянина838, конечно, и мы узрим Бога в купине смирения»839.

«Наблюдай с особенным вниманием, чтобы видеть коварство одного из духов злобы, который – стоишь ли или ходишь, сидишь ли или находишься в движении, за трапезою ли ты или на молитве, спишь ли ты, – непрестанно воюет против тебя»840.

Пространнее об этом же самом говорит авва Серапион Арсиноит, египетский пресвитер, бывший игуменом десяти тысяч иноков841:

«Нам надобно вести брань со страстями так, чтобы всякий, испытывая страсть, какая нападает на него, особенно против нее главно и направлял брань, употребляя всякое старание и заботу духа для наблюдения за нею и подавления ее, направляя против нее копья ежедневных постов, ежеминутно бросая в нее стрелы сердечных стенаний и воздыханий, непрестанно проливая слезы в молитве к Богу, постоянно прося особенно Его прекратить брань. Ибо никто не может восторжествовать над какою-либо страстью, пока не убедится, что своим тщанием или трудом не может одержать победу в борьбе; однако ж для подавления ее ему и с своей стороны необходимо употреблять днем и ночью заботу и старание. А когда почувствует, что он освободился от этой страсти, то опять должен с полным вниманием рассмотреть тайники своего сердца, приметить, какая в нем есть еще более злая страсть, против нее употребить все духовные оружия, и таким образом победив наперед сильнейшие, он скорее и легче одержит победу над остальными; потому что от успеха побед и дух его сделается сильнее, и последующая брань с слабейшими скорее доставит ему успех в борьбе. Как сражающиеся при глазах царей с зверями сначала высматривают сильнейших и свирепейших и с ними первыми вступают в борьбу, победив же их, прочих, менее страшных и сильных, уже легче побеждают842; так и мы, победив более сильные страсти, без труда одержим совершенную победу над последующими слабейшими.

Впрочем, надо остерегаться, чтобы, противоборствуя только главной страсти и не обращая внимания на стрелы прочих, как бы неожиданным ударом не быть уязвленным. Кто, заботясь об очищении своего сердца, внимание ума будет напрягать для побеждения главной страсти, тому нельзя не иметь подобного опасения и бодрствования и по отношению к прочим страстям. Ибо как удостоится одержать победу над тою страстию, от которой хочет освободиться, тот, кто заражен другими страстями и делает себя недостойным награды за очищение? Но когда кто с полным вниманием предпримет как бы особенную брань против одной страсти, то он должен молиться преимущественно о ней с особенною заботливостью и усердием и прилежнее наблюдать за ней, чтобы чрез это одержать скорую победу».

Поэтому должен человек внимательно, строго и постоянно исследовать в себе, какие, как и когда у него страсти действуют, уменьшаются ли или увеличиваются? Для самопроверки необходимо назначить строго определенное время в течение дня. Дело сие святые отцы считали настолько важным, что говорили о нем немало, и даже нередко весь подвижнический труд сводили к «испытанию страстей» (помыслов)843.

«Будем непрестанно исследовать самих себя в отношении ко всем страстям и добродетелям, чтобы узнать, где мы находимся: в начале ли, в середине или в конце», – говорит св. Иоанн Лествичник844. Преп. Исаак Сирин указывает порядок в испытании помыслов (сперва нечестивых, потом добродетельных) и самые вопросы к душе своей, которые при этом должен задавать спасающийся:

«Положи примету, и входи непрестанно сам в себя, и смотри: какие страсти, по твоему замечанию, изнемогли пред тобою, какие из них пропали и совершенно отступили от тебя и какие из них начали умолкать вследствие душевного твоего здравия, а не вследствие удаления того, что смущало тебя, и какие научился ты одолевать умом, а не лишением себя того, что служит для них поводом? Обрати также внимание на то, точно ли видишь, что среди загноения язвы твоей начала нарастать живая плоть, то есть душевный мир. Какие страсти постепенно и какие стремительно понуждают, и чрез какие промежутки времени? Суть ли это страсти телесные, или душевные, или сложные и смешанные? И возбуждаются ли в памяти темно, как немощные, или ссилою восстают на душу?

И притом – властительски или воровским образом? И как обращает на них внимание владеющий чувствами царь-ум? И когда они напрягут силы и вступят в брань, сражается ли с ними и приводит ли их в бессилие своею крепостью или не обращает даже на них взора и ставит их ни во что? И какие изгладились из прежних (то есть страстей после борьбы), и какие вновь образовались?..

И человеку надлежит иметь тонкое разумение обо всем этом и знать приметы, чтобы при каждом сделанном шаге сознавать, чего достигла и в какой стране начала шествовать душа его: в земле ли ханаанской или за Иорданом».

Позволю сделать себе маленькое отступление. Я не говорю уже о тех неверующих, которые, по невежеству и ограниченному уму, дерзают глумиться над житиями святых, называя их сказками, и аскетическими творениями, не видя в них ничего интересного и достойного исследования, – но их-то учителя, ученые и даже специалисты, психологи и психиатры, изучающие всю жизнь душу человека, – ставили ли они когда-либо перед собой такую проблему в своей науке? Да приходили ли им в голову даже такие вопросы-то? Не в первый ли раз в жизни ученый хвастун будет читать их? Да и понимает ли он на деле то, что здесь написано? Изучающие и «изучившие» душу человеческую и наводнившие своими книгами мир, путающие свои собственные головы и чужие трудно выговариваемыми и бесчисленными терминами, пустыми, как яичная скорлупа, много ли они сделали для очищения своих собственных страстей, чтобы проложить себе путь к настоящей Истине? Ибо хотя ученые-философы и уверяют всех, что она должна быть одна845, но в жизни мы видим, как они находят множество ее подмен. И если люди, по безграмотности (не исключая и так называемой интеллигентской массы), избегают чтения святоотеческой литературы, а считают своей обязанностью, достоинством и «шиком» учиться жизни на пошлых бульварных или пусть даже на «классических» романах, то их духовные вожди должны бы, по обязанности специалистов, изучающих душевную жизнь (следовательно, обязанных исследовать, с их точки зрения, «аномалии», то есть аскетические писания), заняться разбором «научной психологии» страстей846.

Но нет этого. Некоторые ученые чутьем догадываются, как это было бы интересно, но, обвиняя других в неуменье и неспособности построить научную систему такого рода, в самонадеянности принявшись за дело и отодвинув в сторону работы всех предшественников, ничего сами так и не дали...847

«Но обрати внимание и на сие, – продолжает преп. авва Исаак. – Достаточно ли ведению душевного света к различению сего, или оно различает это во тьме, или совершенно лишено такой способности? Точно ли находишь, что разумная часть души начала очищаться? Парение мыслей в уме проходит ли в час молитвы? Какая страсть смущает ум во время приближения к молитве? Ощущаешь ли в себе, что сила безмолвия приосенила душу кротостию, тишиною и миром, какой необычным образом рождается в уме? Восхищается ли непрестанно ум без участия воли к понятиям о бесплотном, в объяснение чего не дозволено входить чувствам? Возгорается ли в тебе внезапно радость, ни с чем не сравнимым наслаждением своим заставляющая умолкнуть язык? Источается ли непрестанно из сердца некая сладость и влечет ли всецело ум?..»

Пропускаю дальнейшие вопросы. Если в первом мы неопытны, то что говорить о вышеестественных добродетелях! Да это и опасно (Мф. 7, 6).

«Если же не начал ты усматривать в душе своей, брат, что все это некоторым образом избыточествует или оскудевает, – заканчивает святой свою речь, – то труды твои, и скорби, и все безмолвие твое – бесполезное отягощение себя. И если чудеса совершаются руками твоими, и мертвых воскрешают они848, не идет то и в сравнение с этим, и немедленно подвигни душу свою и со слезами умоляй Спасающего всех отъять завесу от двери сердца твоего и омрачение бури страстей уничтожить на внутренней тверди, чтобы сподобиться тебе увидеть луч оного дня (то есть от осияния незаходимого Солнца-Христа. – Еп. Варнава)849, да не будешь ты как мертвец, вечно пребывающий в омрачении»850.

Хотя предыдущие рассуждения святого отца предназначены были для затворников и безмолвников, но, в свою меру, и все обязаны исполнять их. Авва Дорофей того же требует от каждого спасающегося. Приведу по этому поводу несколько строк из его поучения «О том, что должно проходить путь Божий разумно и внимательно»:

«Каждый из нас пусть рассматривает, в каком он находится устроении. Добровольно ли он действует по страсти и удовлетворяет ей?

Или, не желая действовать по ней, побеждается ею? Или действует по страсти, увлекаясь привычкою и, сделав это, скорбит и кается, что так поступил? Или подвизается разумно остановить страсть? Или подвизается против одной страсти ради другой?.. Или он начал искоренять страсть, и разумно ли искореняет ее, и делает противное страсти? Каждый пусть узнает, где он находится... Ибо мы должны испытывать себя не только каждый день, но и каждый год, и всякий месяц, и каждую неделю, и говорить: прошлую неделю меня так беспокоила эта страсть, а теперь каков я? Так же и каждый год спрашивать себя: прошлого года я так побеждался этой страстью, а ныне каков? Так и всегда должны испытывать себя, успели ли мы сколько-нибудь, или находимся в том же устроении, в каком были прежде, или впали в худшее»851.

Но при этом мысленном суде над своими помыслами и грехами и при исповедании своих прегрешений нужно наблюдать, чтобы плотских грехов в подробности не вспоминать.

Преподобный Марк Подвижник говорит: «Прежние грехи, будучи воспоминаемы по виду, вредят благонадежному: ибо если они приносят с собою печаль, то удаляют от надежды, а представившись без печали, влагают внутрь прежнюю скверну. Когда ум чрез отречение от пороков приобретает мысленную надежду, тогда враг, под предлогом исповедания, изображает прежние бывшие грехи, чтобы страсти, по благодати Божией преданные забвению, воспламенить и тайно повредить человеку. Ибо тогда и светлый и ненавидящий страсти ум по необходимости помрачится, смутившись сделанными грехами. И если он еще мрачен и сластолюбив, то всячески умедлит и будет пристрастно беседовать с приражениями помыслов, так что воспоминание это будет не исповеданием грехов, а представлением прежних греховных впечатлений. Если хочешь приносить Богу неосужденное исповедание, то не вспоминай греховных изменений по виду их, но мужественно терпи находящие скорби за них»852.

Но иное дело, конечно, на исповеди пред духовным отцом; там нужно плотские грехи исповедать со всеми подробностями, как они были, а не так, чтобы только назвать их по имени, – «блуд», «рукоблудие» и прочее.

«К ограждению себя от греха будем соблюдать следующее, – говорит Антоний Великий, – пусть каждый из нас замечает и записывает свои поступки и душевные движения, как бы с намерением сообщить это друг другу»853.

Св. Иоанн Лествичник передает следующий случай, который он заметил в одной обители, настоятелем которой был один из великих святых: «Наблюдая прилежно за действиями трапезного, я увидел, что он носит при поясе небольшую книжку, и допросившись о сем, я узнал, что он ежедневно записывает свои помыслы и все это пересказывает пастырю. И не только он, но и другие весьма многие из тамошних братии делали это. Было же установлено это, как я слышал, заповедью великого оного пастыря»854.

Святые отцы указывают и точные часы дня, которые должно посвящать на это дело. Когда преп. авва Дорофей, придя из мира в монастырь и еще не понимая того, о чем впоследствии сам учил, будучи уже игуменом, спросил однажды старца, св. Иоанна, названного Пророком, что значит внимать своим помыслам и когда и как это делать, то последний ему ответил:

«Отцы назначили время для внимания своим помыслам, говоря: утром испытай себя, как провел ты ночь, и вечером также, как провел день. И среди дня, когда отяготишься помыслами, рассмотри себя»855.

Св. Симеон Новый Богослов:

«...Приложи исповедание помыслов своих духовному отцу своему, если можно, каждый час; если же это невозможно, не пропускай, по крайней мере, ни одного дня без исповедания их»856.

Св. Иоанн Лествичник:

«Хороший купец на всякий вечер непременно считает дневную прибыль или убыток; но сего он не может ясно узнать, если ежечасно не будет всего записывать в счетную книгу, потому что ежечасное самоиспытание ежедневно просвещает душу»857.

В заключение еще должно сказать, что борьба человека со страстями, вернее же сказать с бесами, может и должна вестись только под руководством опытного духовного лица. Ведь и во внешней науке, прежде чем становятся люди самостоятельными учеными, они долго работают в лабораториях и различных институтах под наблюдением известных ученых, которые их и предостерегают и указывают, где, что и как делать, чтобы не терять даром драгоценного времени и трудов. Тем более руководство необходимо в духовной жизни, которую со стороны даже нельзя наблюдать. В аскетике все дается опытом. И если бы кто выучил наизусть все святоотеческие цитаты этой книги, то нисколько не узнал бы больше о духовной жизни, чем знал раньше. А затем дело еще осложняется тем, что ревностный подвижник, если не бросит вначале своего подвига, скоро подвигает против себя бесов. Это ведет к тому, что он, если будет вести борьбу с ними один, не желая руководствоваться помощью опытных и святых мужей, живых и отшедших, непременно так или иначе погибнет.

«Кто отнимает путеводителя у слепца, пастыря у паствы, проводника у заблудившегося, отца у младенца, врача у больного, кормчего у корабля, тот всех их подвергает опасности погибнуть, – говорит св. Иоанн Лествичник858, – а кто без помощи наставника вступает в борьбу с духами злобы, тот бывает ими умерщвлен».

Как на выставке бывают представлены экспонаты разных фабрик, хороших и плохих, лучших и худших, но каждая, во всяком случае, показывает на ней самое выдающееся из своей продукции, так и здесь я после художественных, тонких изделий филигранной чеканки святоотеческого глубокого ума хочу предложить нечто подобное же, но кустарной и легковесной работы научной мысли. Конечно, те, которые приступают к ним или к подобным им работам после пресыщения пошлыми образцами и примерами повседневной жизни или книжной рыночной макулатуры, восхищаются ими, находят в них нечто глубокомысленное и значительное, но кто уже имел возможность насладиться и приобрести себе в запас первые, художественные произведения, тот не может уже прельщаться грубыми изделиями техники, которую можно сравнить разве только с так называемой первобытной.

Однако для не имеющих и не приобретших еще художественного (а точнее духовного) вкуса полезно поставить перед глазами рядом обе эти вещи, чтобы убедиться в превосходстве первой над второй. Впрочем, не спорю, кое-как и на обрубке сидеть можно, не только в покойных лонгшезах века Людовиков859.

Приведу две-три цитаты из научных книжек о борьбе со страстями, или – не буду перевирать слова – с привычками, что, как я понимаю, одно и то же. Я уже выше привел одно правило проф. Бэна на этот счет, приведу и другое:

«Ни разу не отступай от соблюдения новой привычки, пока она не вкоренится в твою жизнь так глубоко, что случайное нарушение ее не будет представлять опасности... Каждая победа дурной привычки уничтожает результаты многих побед хорошей. Таким образом, при борьбе двух привычек всего важнее для нас предоставить одной из них непрерывный ряд побед, пока, благодаря их повторению, она не укрепится настолько, чтобы быть в состоянии успешно одолевать противоположную привычку при любых условиях»860.

Еще цитата:

«Пользуйся первым попавшимся благоприятным случаем действовать при каждом решении поступать известным образом и при каждом эмоциональном стремлении в направлении тех привычек, которые хочешь приобрести».

И еще одно место, очень неутешительное, если не признавать существования благодати Божией, помогающей человеку. Оно – из «Характериологии» Банзена861:

«Прежде чем начать «переделывать себя», нужно научиться непоколебимо следовать, не глядя ни направо, ни налево, по прямому и узкому пути. Тот, кто ежедневно высказывает все то же доброе намерение приняться за какое-нибудь дело, похож на человека, подходящего к краю рва, который ему надо засыпать, и снова идущего назад, чтобы затем опять направиться к пропасти. Без непрерывного преуспеяния невозможно накопление моральных сил; чтобы сделать последнее возможным, чтобы закалить нас в нем и приучить к нему, правильный труд является высшим благодеянием».

Слова все хорошие, хотя и очень простенькие, но при отсутствии помощи Божией не выполнимые и потому – пустые. Порядочным человеком, в мирском смысле, могут, конечно, кого-нибудь сделать, но совершенным – никогда. Впрочем, хоть бы порядочных-то людей мир в массе давал, и то было бы очень хорошо...

Из истории создания рукописи

Комментарий составителя

«Основы искусства святости. Опыт изложения православной аскетики» – первый фундаментальный труд на русском языке по практике и методологии восточно-христианского подвижничества, адресованный широкому кругу читателей, – написан епископом Варнавой (Николаем Никаноровичем Беляевым; 1887–1963) в Нижнем Новгороде предположительно в 1922–1928 годах; авторской датировки текста не имеется (кроме нескольких дат, проставленных в поздних вставках). Основанием для такой датировки служат косвенные данные, имеющиеся в рукописи, а также материалы к биографии автора, собранные и систематизированные составителем. Отдельные страницы работы восходят к более раннему времени (1912–1918 гг.): в первом томе это места, связанные с темой атеизма, для которой автор использовал свою курсовую работу 1912 года («Атеизм нашего времени как историческое явление социальной жизни и его причины»); некоторые главы и параграфы, по нашему предположению, созданы в период, когда иеромонах Варнава преподавал в Нижегородской духовной семинарии (1915–1918 гг.). Сюда относится, например, приложение (кроме заключительной части) «О сне и бодрствовании» к параграфу второму (Отдел III. Глава I).

Ряд позднейших вставок – о славянофилах, «Выводы», «Схолия», заключительная часть приложения «О сне и бодрствовании» – сделан в 1951 году в Киеве.

Труд остался недоработанным, местами недописанным (в первом отделе не завершен, раздел «Священное Предание»; не написан параграф «Происхождение и состав первозданного человека» (Отдел II); ряд примечаний или отсутствует, или выполнен вчерне.

Стоит сказать несколько слов о тех обстоятельствах, в которых произведение создавалось. В 1915 году иеромонах Варнава оканчивает Московскую духовную академию и определением Священного Синода назначается преподавателем гомилетики, литургики и практического руководства для пастырей Нижегородской духовной семинарии.

В годы преподавательской деятельности он уже работает над «своими книгами» (из письма к С. П. Смирнову от 22 сентября 1917 г.). В 1920 году о. Варнава хиротонисан в епископа Васильсурского, викария Нижегородского. 19 октября 1922 года, по благословению старцев (в частности иеросхимонаха Алексея (Соловьева) и иеромонаха Митрофана Зосимовского), принимает подвиг юродства. Из сохранившихся «Ответов, полученных от дивеевской блаженной Марии Ивановны» видно, что она также неоднократно передавала о. Варнаве, что он должен уйти в затвор для молитвы и писательства. Для власть предержащих Варнава был не только сумасшедшим, но и контрреволюционным епископом, за которым был установлен негласный надзор. Нижегородское ОГПУ неоднократно арестовывало его.

Вначале «Основы» писались в доме художника Р. А. Карелина (сына знаменитого фотографа), а позже в домике на Сенной площади, куда переселился владыка. В эти же годы уединенной затворнической и писательской работы он пытался наладить жизнь небольшой подпольной общинки из православной молодежи.

Рукопись (около ста авторских листов) выполнена в старой орфографии. Основной корпус работы написан черными чернилами на листах белой бумаги 17,7 х 22 см, ряд листов – бумага № 6, имеющая (в верхнем правом углу) клеймо фабрики В. О. Сергеева.

С 1928 по 1948 год рукопись хранилась закопанной в земле. При переезде из Томска в Киев еп. Варнава распорядился ее достать и забрал с собой. В середине шестидесятых годов келейницей епископа инокиней Серафимой (Ловзанской В. В.; 1904 г. р.) рукопись была полностью переписана. В 1983–1984 годы эта копия была сверена составителем с рукописью и после первой редакторской правки отдана в машинопись.

В 1986 году при аресте составителя киевский КГБ изъял рукопись «Основ» (в 1987 году последняя была возвращена).

В связи с этими событиями с черновой машинописной редакции «Основ» была сделана ксерокопия, которая затем получила распространение в религиозном Самиздате. С 1991 по 1994 годы в ряде церковных периодических изданий опубликованы небольшие отрывки из этого чернового, содержащего множество ошибок, варианта.

Обеспокоенная «пиратскими» публикациями из наследия еп. Варнавы и опасностью искажения его светлого образа, матушка Серафима в своем обращении (1993 год) к «современным издателям, журналистам и тем лицам, кто хочет что-либо сделать для епископа Варнавы», писала: «Семьдесят лет тому назад, когда мне было около 20 лет и я жила в Нижнем Новгороде, я пришла к владыке Варнаве и стала его духовной дочерью. Так сложилось, что я прожила около владыки всю его жизнь до самой кончины: находилась или вблизи него, когда он был в лагерях, или непосредственно рядом с ним, став его келейницей. Теперь, спустя уже 30 лет после его смерти, я храню и переписываю его рукописи...

Десять лет тому назад я познакомилась в Киеве с Павлом Григорьевичем Проценко и попросила его написать жизнеописание епископа Варнавы, предоставив в его распоряжение архив владыки... В самый разгар работы Павел был арестован у меня дома, и одно из обвинений на суде состояло в том, что он писал биографию владыки... Проценко П. Г. был и до сих пор остается моим доверенным лицом по всем вопросам издания трудов владыки Варнавы; каждая публикация должна предварительно согласовываться с ним.»

Интересна история издания «Основ искусства святости» в Нижнем Новгороде, – в городе, где труд и создавался. Пытаясь найти издателей, матушка Серафима обращалась за помощью к разным лицам, но достаточно безуспешно. Через подругу своей юности, В. В. Листову, она передала ксерокопию машинописного варианта книги нижегородскому священнику Валентину Сазанову, приложив письмо с просьбой оказать содействие в издании. Именно от о. Валентина она неожиданно получила обнадеживающие слова о том, что нижегородцы смогут помочь в этом добром деле. Со временем в издательстве Братства во имя святого благоверного князя Александра Невского, где о. Валентин является председателем, началась работа по набору и корректуре книги. Благодаря этому в 1994 году составитель (он же и доверенное лицо инокини Серафимы) смог начать работу над научной редакцией Основ, уже сотрудничая с нижегородским Братством.

При подготовке к настоящему, осуществляемому впервые, изданию «Основ» машинописная редакция была сверена составителем с рукописью, выявлены и уточнены неясные места, произведены необходимые редакторские сокращения, орфография приведена – с сохранением ряда авторских особенностей – в соответствие с современными правилами. Библиография также приведена в соответствие с нынешними нормами и по возможности уточнена. Цитаты в книге, в основном, сверены с первоисточниками. Перевод иностранных слов и выражений сделан Дьяковой И. З. Все выделения в тексте принадлежат автору.

Примечания к авторскому предисловию («К читателю») сохранились лишь в авторизованной рукописной копии двадцатых годов, выполненной Долгановой В. И. Параграф первый главы первой Отдела III сохранился лишь в копии, выполненной инокиней Серафимой (Ловзанской). Указатели составлены Проценко П. Г.

Уточнения, введенные в текст составителем, обозначены угловыми скобками. Пропуски текста из-за его неразборчивости или стилистической и смысловой неясности отмечены многоточием в угловых скобках. В тех случаях, когда это не оговорено самим автором, его примечания, проставленные в цитатах, выделены квадратными скобками. Пропуски в цитатах отмечены многоточием. Авторское обозначение «Основ искусства святости» – Αω.

Список условных обозначений

<   > – уточнения, введенные в текст составителем;

<...> – пропуски текста из-за его неразборчивости или стилистической и смысловой неясности;

Αω – авторское обозначение «Основ искусства святости».

Пропуски в цитатах отмечены многоточием.

Составитель

* * *

573

Ср. рассуждения аввы Даниила Скитского, подвижника египетского: Преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. М., 1892. С. 236 и след. Собеседование 4, 9.

574

Из чтений по пастырскому богословию (Аскетика). Записи студентов Московской духовной академии в 1910–1911 гг. по лекциям ректора академии епископа Феодора. Сергиев Посад, 1911. С. 126. Феофан, епископ. Начертание христианского нравоучения. М., 1896. С. 188, 213. Мартынов А. Григорий Нисский как моралист.

575

Вюрцбургская школа. См.: Сикорский И. Всеобщая психология с физиогномикой в иллюстрированном изложении. Киев, 1912. Введение.

576

Святоотеческую психологию я сейчас подменил для простоты аскетикой, но это не одно и то же. Первая уже второй и должна бы, собственно, составлять пропедевтику последней. Но эти пролегомены, если бы существовали у нас – а они никем еще не написаны, – конечно, были бы и вполне самостоятельной наукой. Желательно по ней хоть бы краткий учебник иметь, но и этого пока еще нет. Есть только конспективные наброски, впрочем довольно подробные; см.: Феофан, еп. Начертание... (вторая половина первой части); его же. Что есть духовная жизнь (еще того меньше); наконец, настоящие «Основы», следующие за сим параграфы. Но аскетика тесно связана с психологией падшего человека, которая, в сущности, составляет ее теоретические предпосылки. Все содержание аскетики насквозь психологично, а поскольку приходится на каждом шагу наталкиваться в ней на основы психологии в узком смысле, постольку я и заменяю одно наименование другим.

577

Джемс В. Психология. Русский перевод И. Лапшина. СПб., 1905. С. 123.

578

* скрытым образом (лат.

579

Св. Василий Великий: «...ему [уму] невозможно когда-либо остановиться, получив от Творца природу, назначенную к непрестанному движению». При воздержании же, стесняемый подвигом и ограничением устремляться к чему-либо суетному, он легко доходит до способности останавливаться на высоком созерцании, когда движение суетных мыслей утихает.

580

Св. Симеон Новый Богослов. Творения. Т. 2. М., 1890. С. 19, 431. Слова 55, 185. Ср. у него же: «...ум, когда ничто не мешает его созерцанию, чисто в чистом свете видит Бога». (Там же. С. 562. Деятельные и богословские главы.)

581

Св. Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры. СПб., 1894. С. 134. Кн. 3. Гл. VI.

582

Св. Симеон Новый Богослов. Творения. Т. 2. С. 19, 431, 514. Ср. также: св. Афанасий Великий. Творения. Т. 4. Свято-Троицкая Лавра, 1903. С. 53. Толкование на псалом 6.

583

Преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. М., 1892. С. 107. О постановлениях киновитян. Кн. 8. Гл. 9.

584

Творения. Т. 2. С. 91. Слово 61.

585

Св. Афанасий Великий. Творения. Т. 4. С. 373. 386. Толкование на псалом 118.

586

Св. Григорий Нисский. Творения, Ч. 1. М., 1861. С. 110 и след. Об устроении человека. Гл. 12. Исследование о том, в каком месте должно полагать владычественное души.

587

Св. Василий Великий. Творения. Ч. 1. М., 1891. С. 171. Толкование на псалом 7.

588

Преп. Макарий Египетский. Творения. М., 1852. С. 228. Беседа 20, 4.

589

О нем см. ниже следующий раздел данной главы: Рассудок.

590

Св. Исаак Сирин. Творения. Сергиев Посад, 1911. С. 272, а также 268, 271. Слово 55.

591

О лживой формальной деятельности рассудка, с точки зрения аскетической, хорошо и подробно изложено в книге: Феофан, епископ. Начертание... М.,  1895. С. 228–249. Но, конечно, ученым – богословам давно пора бы если не открыть кафедру при духовных академиях по христианской психологии (есть такая, но не христианская, а обычная рационалистическая, преподаваемая по иностранным пособиям еретиков и неверов!), то, по крайней мере, хотя бы основательную диссертацию по тому же вопросу написать, где бы для решения основных психологических проблем и отдельных пунктов учения о душе были широко и систематично привлечены и использованы писания святых отцов-аскетов, этих величайших и непревзойденных в свете психологов, и другая церковная письменность до богослужебных книг включительно. Ибо прошло уже почти 2000 лет с основания христианства, а такой книги еще никто не написал, тогда как разного хламу, сплошь построенного на иностранных авторах, достаточно.

592

И насколько эта теория была нова и трудно усвояема рационалистическим и иррелигиозным сознанием и рассудком интеллигента (в высшем смысле; в сравнение тут может идти только глубокомыслящий представитель старого общества, а не человек, которого «натаскали» в известном направлении и касательно определенного круга идей) или ученого, показывает нижеследующее. Я веду свое изложение цитации по книге: Сыромятников Б. Н. Книга для чтения по истории нового времени. Т. 4 (2). Славянство в начале XIX века и Россия в царствование императора Николая I. M., 1914. С. 306 и след. И вот в разделе «"Рассудочность» и «разумность"» (в славянофильской теории) все перепутано. Где нужно быть голове, там – ноги, и наоборот. То же самое мы найдем, если попадут нам в руки и самое «dii majores» (старшие боги (лат.)) общественной исследовательской науки: пыпины, овсянико-куликовские, сакулины, анненковы, плехановы, венгеровы, ветринские и tutti quanti (все остальные (итал.))

593

Впрочем, я мог бы назвать несколько известных имен ученых-богословов (дореволюционного времени), которые в своих книгах, диссертациях, лекциях, личных разговорах широко пользовались идеями А. Хомякова о Церкви, но явно его нигде не цитировали, с тем чтобы не отдать ему в этом всю честь приоритета.

594

Почему такая добавка? Потому что и у мирских ученых, философов, политиков и прочих мысли и чувства, как общечеловеческие, имеются, но они вместо добродетелей и смиренной веры затемнены страстями и потому искривляют для них вещи действительности.

595

Преп. Варсанофий Великий, преп. Иоанн. Руководство к духовной жизни. СПб., 1905. С. 44. Вопрос 59.

596

Ср.: «Основы» Отдел II. § 4. Откуда диавол... и § 5. Злой дух... См. также: Отдел III. Гл. 11. § 4. Плач.

597

Подробности об этой молитве и примеры вообще, как нужно поступать в данном случае, прекрасно изложены в книгах: св. Исаак Сирин. Творения. С. 170; преп. Варсанофий Великий. Руководство... С. 44–46, 190–191; Древний Патерик. М., 1899, С. 390–391. Гл. 20, 4.

598

Лестница. Сергиев Посад, 1908. С. 126. Слово 15, 75.

599

Се. Исаак Сирии. Творения. С. 23. Слово 4.

600

См. об этом прекрасное рассуждение: св. Симеон Новый Богослов. Творения. Т. 2. С. 388 и след. Слово 83. В житии иеросхимонаха Парфения Киевского рассказывается, как известная благотворительница, графиня А. Орлова, однажды предложила ему большое количество денег, а он ей ответил: «Денег? Зачем они мне... навоз-то...»

601

Любопытный пример на ту же тему, но в другом аспекте, мы видим в биографии Л. Толстого. Однажды «написал он как-то великую ахинею о деньгах», – начинает одну из своих тонких зарисовок Л.Зилов (Новеллы о Толстом. М., 1937. С. 97); то есть прославленный писатель высказал в своей статье обычный старый взгляд на деньги, который теперь считается ненаучным. О вкусах, конечно, не спорят. Но что из этого вышло – а вышла, между прочим, очень любопытная история, – пусть читатель прочтет сам в указанной книжке.

602

Об удалении «залогов» страстей как самостоятельных отдельных причин, о которых говорится здесь, см.: «Основы» Отдел III. Гл. 1. § 4. Грех по его развитии.

603

См. там же: о зарождении страстей уныния и печали по Иоанну Кассиану 5, 9.

604

В последнее время, «когда, – по словам проф. Сикорского, – в психологии наступили крупные перевороты во взглядах на самые важные вопросы и когда эта двухтысячелетняя наука переживает один из важнейших кризисов, какие когда-либо ею переживались», некоторые ученые поставили с ног на голову и вопрос об ассоциациях представлений (Сикорский И. Всеобщая психология с физиогномикой в иллюстрированном изложении. Киев, 1912. С. 226). Эти скрипучие и разноголосные попытки ученых сами по себе очень поучительны, потому что показывают воочию, как беспомощны даже талантливые умы в своих исканиях сделать что-нибудь без помощи Божией. И вследствие этого я два-три слова, не гонясь за большим, привожу здесь.

605

Лествица. Слово 15, 60.

606

Четьи-Минеи, 8 октября. Хотя я и привел для полноты пример некоторых толковников о Нонне, но сам думаю, что он не так еще удивителен и не его имел в виду преп. Иоанн Лествичник. А речь идет, конечно, о знаменитейшем муже апостольском Ерме, сочинение которого «Пастырь» в первохристианской Церкви чтилось и читалось наравне со Священным Писанием. Ерм рассказывает о себе, что он раз увидел купающуюся женщину и пережил вышеприведенные святые чувства, но ангел, являвшийся ему постоянно, даже в них нашел нечто достойное упрека! Отсюда мораль: как относительно все в спасении, в том числе и сама добродетель. Для человека это предел высоты, для ангела уже не совсем так, а Бог и в самых ангелах нечто «стропотное» (недостатки) наблюдает (Иов. 4,18). Но со всем тем, какая непревзойденная высота чистоты сердца у Ерма!

607

Лествица. Слово 15, 59. Ср.: Флоренский П., свящ. Столп и утверждение истины. М., 1914. С. 310–312.

608

Древний Патерик. Глава 2, 10.

609

См.: «Основы» Отдел II. Гл. 11. § 2. Память смерти.

610

Св. Исаак Сирин. Творения. С. 23. Слово 4.

611

Любопытно, что Дарвин, сам, между прочим, испытавший смертельную опасность (см. его автобиографию), как и Гейне и другие, передает, что предсмертное состояние характеризуется потоком мыслей, выраженных не словами и представлениями, а каким-то «духовным», особым мышлением (о нем см. ниже, при рассуждении о «набеге мысли»), причем настроение окрашено в тон последнего (Egger. Le moi des mourants / Revue philosophique. 1896. T. XLII; Сикорский И. Всеобщая психология...С. 482–483).

612

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 4. §1. Прелесть у верующего христианина.

613

См.: Сикорский И. Всеобщая психология... С. 574 – 578, где приведены данные по физиогномике мечтательности.

614

Творения. Т. 2. С. 179–181. Слово 68.

615

Лествица. Слово 27, 7.

616

Там же. Слово 22.

617

* Если угодно, есть подобные же, как у Диадоха, цитаты у Исихия Иерусалимского. «К Феодулу», 6, 8 / Святоотеческие наставления о молитве и трезвении... М., 1899. С. 220, 221; см. также: Добротолюбие. Т. 2.

618

Св. Нил Синайский. Творения. Т. 1. М., 1858. С. 194. О молитве, 111.

619

Достопамятные сказания. СПб., 1871. С. 281. Об авве Пимене, 43.

620

Лествица. Слово 4, 92.

621

Филарет (Дроздов), митр. Московский. Слова и речи. Ч. 2. С. 222–223. Цит. по: Дьяченко Г., прот. Уроки и примеры христианской веры. СПб., 1902. С. 135, прим.1.

622

Св. Исаак Сирин. Творения. С. 146. Слово 33.

623

Там же. С. 146–147.

624

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 12. § 8.

625

Достопамятные сказания. С. 277–278.

626

Ср.: «Основы» Отдел III. Гл. 6. § 1. Значение внешнего поведения.

627

В данном случае, пользуясь нарушением естественных законов, управляющих помыслами, а по этим законам легче поддерживать раз данное направление мыслей, обратившееся в привычку, чем отводить его в сторону и заменять новым.

628

Преп. Варсонофий Великий, прел. Иоанн. Руководство... Вопрос 134.

629

Лествица. Слово 26, 104.

630

* У преподобного перед этим шла речь о степенях развития страсти, начиная от еле заметного прилога и кончая самым делом. У меня об этом подробно изложено ниже в этой главе в § 4. Грех по его развитии в человеке.

631

* Лествица. 15, 74.

632

* См.: Αω. Отдел III. Гл. XI. § 4. Самоукорение. Плач.

633

Книга Сикорского издана в 1912 г.

634

Сикорский И. Всеобщая психология... С. 316 и след. Мышление психическими директивами (высшее мышление).

635

Там же.

636

* все прочие (итал.

637

Только в наше время в теории множеств люди додумались до того, что часть может равняться целому, как и следовало ожидать. Начало положил проф. богословия Больцано в Праге своей книгой «Парадоксы бесконечного». После него его взгляды, начиная с 1861 г., развил Георг Кантор, создавший теорию множеств.

638

Цитата есть сокращенный перевод из: Selected Works of Plotinus. Translated by Thomas Taylor. Bohn's Library. (Цит. по: Успенский П. Tertium organum. СПб., 1911. С. 222).

639

Все это, хотя и бесовское обольщение, но достойно замечания в том отношении, что показывает, как ум, даже без благодатной помощи, может достигнуть состояний, непонятных и непосильных ни так называемому «здравому рассудку», ни «научному» познанию. Но большая разница по существу: святые видят умными очами действительные вещи (реальные), а прелестники – призраки своей фантазии.

640

* У меня дан перевод японского ученого Д. Конисси, помещенный в «Вопросах философии и психологии», 1894. Май. Кн. 3 (23

641

*запрещенных книг (лат.

642

Об этом см.: «Основы» Отдел III. Гл. 7. О внутреннем делании.

643

Лестница. Слово 26, 79.

644

Ср.: «Основы» Отдел III. Гл. 3. Душевные страсти. См.: Лествица. Слово 15, 24.

645

Лествица. Слово 26, 79.

646

Оно разрушает все козни бесовские. См.: преп. авва Дорофей. Душеполезные поучения. Поучение 2. О смиренномудрии.

647

См.: «Основы"Отдел III. Гл. 10. § 1. Послушание и старчество.

648

Древний Патерик. Глава 5, 35.

649

Св. Ефрем Сирин. Творения. Т. 2. М., 1881. С. 220–223. О девстве и целомудрии, 35 (здесь изложено сокращенно).

650

Достопамятные сказания. С. 286.

651

Одно из наименований икон, выражающих идею Божественного неусыпного Промысла. Та икона, которая у меня сейчас стоит в божнице, представляет Господа нашего Иисуса Христа отроком, спящим на ложе, с предстоящей Ему Богоматерью (слева) и ангелом (справа); над ними – херувим и ангел держат орудия страданий. Впрочем, некоторые археологи высказывали даже мнение, что «недреманным оком» является здесь сама Богоматерь, охраняющая легкую дрему Христа Спасителя, что, конечно, неправдоподобно и противоречит всей композиции иконы, да и слишком мелко по общей идее.

652

Подвиги его были невероятны, плоды трудов несказанны, чудеса преславны. В молодости был учеником преп. Исидора Пелусиота. О нем см.: Пролог, 23 мая; Четьи-Минеи, 6 июня. См. также прим. 41.

653

Достопамятные сказания. С. 78. Об Авве Виссарионе, 11.

654

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 6. § 5. Виды телесного подвижничества.

655

Лествица. Слово 20.

656

Там же. Слово 20, 14. О бдении телесном: как мы чрез пего достигаем духовного и как должно его проходить.

657

Там же. Слово 20, 16.

658

Там же. Слово 20, 17. (Ср.: «Основы» Отдел III. Гл. 3. § 3. Уныние... § 5. Тщеславие, а также Гл. 12. § 7. О хождении в храм и поведении в нем.)

659

Там же. Слово 20, 3.

660

Там же. Слово 20, 4.

661

Там же. Слово 20, 9.

662

Там же. Слово 20, 11.

663

Там же. Слово 20, 5.

664

Св. Исаак Сирин. Творения. С. 89. Слово 21.

665

Слова одного из древних отцов. См.: преп. Исаак Сирин. Творения. С. 179. Слово 42.

666

Там же. С. 356–357. Слово 70.

667

Там же. С. 358.

668

Там же. С. 359.

669

Там же. С. 359–360.

670

Не нужно забывать, что «ночью» у древних отцов восточных называлось время с шести часов вечера до шести часов утра, из которого новоначальным и немощным они отводили на сон половину, то есть шесть часов.

671

Не преклонял колен преп. Моисей, но «стоя по целым ночам посреди кельи, молился, не смежая очей» затем, чтобы легче было не засыпать. Ибо тело, намучившись от поклонов, потянуло бы его непременно ко сну. А бдение святой считал в данном случае (ср.: преп. Исаак Сирин) выше поклонов, дополняемых сном, потому что последний и был его предателем блудным бесам. См.: "Лавсаик". СПб., 1873. С. 97.

672

Преп. Исаак Сирин. Творения. С. 230–232. Слово 52. Также ср.: преп. Иоанн Лествичник. Слово 20, 2.

673

А. Дюма в письме от декабря 1892 г. к парижскому психиатру Морису Флери, запрашивавшему этого писателя о том, как работал его отец. См.: Флери М. Патология души. Перевод с французского. СПб., 1899. С. 151.

674

«Основы». Отдел III. Гл. 3. § 7. Ложь мыслью.

675

Janet P. Les obsessions et la psichasthenie. Paris, 1903. Из литературы можно еще указать: Legrand du Saulle. La folie du doute. Paris, 1875; Westphal. Archiv fur Psychiatrie. Berlin. 1877; Ковалевский П. Душевные болезни. Т. 1. Общая психопатология. СПб., 1905. С. 44 и след.; Сикорский И. Основы теоретической и клинической психиатрии, с кратким очерком судебной психологии. Киев, 1910. С. 139; Чиж В. Лекции по судебной психопатологии. СПб., 1890. С. 112 и след., и многие другие.

676

Ковалевский П. Душевные болезни... С. 44–45.

677

Там же. С. 46.

678

Нельзя же считать за средства «успокоительные тихие слова», прописывание брома(!), горный воздух, покойную обстановку и проч. Любопытно при этом, что в лечении телесных болезней ученые продвинулись далеко, а в лечении душевных – ходят как бы с завязанными глазами.

679

Ведь ученые не потому не признают бесов, что это допущение произвело бы путаницу в их науке – конечно, ее надо бы было переделать всю, но она от этого бы только выиграла и сделалась стройнее и более глубокой, – а потому, что если принять существование демонов, надо будет признать тогда и ангелов, и Бога, и искупление, и Страшный Суд, и рай, и геенну... А все это ко многому обязывает. Теперь, если понемногу заглушить у себя совесть и сознание, можно жить скотской жизнью спокойно. Но не до конца. Безбожник Спенсер на старости лет говорит: «Приходится отказаться от мысли, что сознание продолжается и после того, как физический организм и мозг прекратили свое существование... Но если бы отсюда сделать заключение, что с прекращением сознания в момент смерти прекращается всякая память о бывшем существовании и что, испуская последний вздох, всякий становится тем, чем он был бы, если бы никогда не жил, – то такой вывод кажется страшным и отталкивающим... Существует величайшая тайна (но не для христиан. – Еп. В.), на которую, кажется, не многие обращали внимание. Но эта загадка в последние годы меня более всего поражала...» Цит. по: Сикорский И. Всеобщая психология... С. 483.

680

Обязанность последнего, может быть, и не все сознают, но совесть все-таки мучает, потому что она чувствительнее нашего плотского ума, ибо совесть ведь глас нашего ангела-хранителя. Если мы настолько огрубели, что не соображаем, что делаем, то ангел-то наш соображает и неким чудным образом напоминает нам о грехе. А когда отступит от человека, тогда и совесть его перестает действовать. См.: св. Иоанн Синайский. Лествица. Слово 26, 248.

681

Ковалевский П. Душевные болезни...

682

Это гордое «нам», то есть законодателям – да и вождям всемогущей науки, тоже достойно замечания. Оно в указанном сочинении не единично.

683

Ковалевский П. Душевные болезни... С. 140.

684

Там же.

685

Этот любопытный случай произошел с ученым Кандинским. См.: Сикорский И. Основы... С. 149.

686

Чиж В. Лекции по судебной психопатологии... С. 115.

687

Ковалевский П. Душевные болезни... С. 69–70.

688

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 11. § 1. Страх Божий и страх бесовский.

689

См.: «Основы"Отдел III. Гл. 3. § 3 Уныние и леность.

690

Подобный же случай, но только из художественной литературы можно найти в книге: Ш. Бодлер. Поэмы в прозе (Les petits poemes en prose). Негодный стекольщик. Здесь у этого неверующего главы декадентов встречаются такие фразы: «Моралисты и врачи, претендующие на всезнание, не в состоянии, однако, объяснить, откуда появляется столь внезапная и нелепая энергия у вялых... натур (бывают такие натуры чисто созерцательные и совершенно неспособные к деятельности) и как, будучи неспособны к поступкам наиболее простым и необходимым, они находят в известную минуту избыток мужества для совершения действий подчас очень опасных». «Я не раз бывал жертвой подобных внезапных порывов, которые наводят на мысль о том, что в нас словно вселяются какие-то коварные духи и толкают нас без нашего ведома на самые нелепые действия». Это «состояние души (истерия, как его называют медики, или бесовское наваждение, как полагают люди, рассуждающие более основательно) неудержимо толкает нас на множество рискованных и даже непристойных поступков».

691

Ковалевский П. Душевные болезни... С. 28.

692

Там же. С. 29.

693

Там же. С. 35.

694

Там же. С. 142–143.

695

А следовательно, не зная причины болезни, ученые не в состоянии ее и лечить. Поэтому психиатры, главным образом, и делают вид, чтобы не потерять авторитета в глазах публики, что они что-то делают, а на самом деле занимаются праздными разговорами с сумасшедшими и прописыванием им брома, ванн и покоя. И хорошо делают, иначе, если будут «стараться» вылечить, только жесточайшие мучения принесут душе и телу больного. Что касается ответа по существу на поставленный мною вопрос, то некоторые из ученых иногда стараются увернуться от него под тем предлогом, что они-де психологию принимают comme un fait accompli, как «естественную» науку,  в которой «состояние сознания» (по-христиански сказать, души) принимается за непосредственные данные опыта. А кто желает знать больше, пусть сделает заявление в отдел «метафизики», а отвечать на вопросы, почему да отчего, не наше дело, совсем иной «департамент». Но кто же эти перегородки-то наставил? Сами ученые. Сами они и разгородить, и переставить могут. Но ведь и в их «метафизике» о бесах ни одной строчки не сыщешь. И выходит та же канитель, как и в бюрократических «департаментах», где людей посылают от стола к столу, от одного к другому, не делая по существу ничего... Ну, я для пользы души не боюсь смешивать вопросы, подлежащие ведению разных наук... Довольно этого цеплянья за рутину, долой этот узкий обычай, не позволяющий богослову черпать для своих доказательств сведения из медицины, литературы, светских философов, искусства, приковывающий, как каторжников к тачке, к подведомственным только его науке материалам.

696

Характерен самый вид этих птиц, так знакомый каждому опытному в аскетическом делании (ср. явление бесов преп. Антонию, преп. Сергию и другим: «Основы» Отдел II. § 4 и § 5) и так верно описываемый несведущим в этом человеком.

697

См.: «Основы» Отдел II. § 4. Примечания к Выводам

698

Филофей Синайский. 40 глав о трезвении / Добротолюбие. Т. 3. См. также: Святоотеческие наставления о молитве и трезвении... М., 1889. С. 297.

699

* См. ниже: Схолия.

700

Замечательный пример этого дает св. Исаак Сирин. Один из великих отцов рассказал ему следующее: «В один день сидел я, и ум мой пленен был видением. А когда пришел я в себя, крепко вздохнул. Стоявший же против меня бес, как скоро услышал это, убоялся, и как бы пожираемый какою молниею, возопив от нужды и как бы гонимый кем, предался бегству» (Творения. М., 1854. С. 49. Слово 8).

701

См.: св. Исаак Сирин. Творения. С. 81, 129–130. Слова 16 и 21.

702

Ср.: там же. С. 123, об очистительном действии Свящ. Писания по отношению к страстям.

703

1Петр. 3, 15: «Будьте всегда готовы, всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением».

704

Все это не настоящее искусство святости, <ибо> исключает подвижничество как таковое. (Например, читаем в житии преп. Серафима Саровского: как-то он шел по лесу и распевал вслух «В молитвах неусыпающую Богородицу» – кондак Успению.) Молитва подвижников и святых – это наука в буквальном смысле слова, напряженная и систематическая тренировка горящего божественной любовью духа. Это такая теория и практика духовного делания, про которые святые отцы говорили: «Даждь кровь (!) и приими Духа». Только тогда Св. Дух и Сам Бог приидет и вселится в человека (приидем и обитель у него сотворим), когда последний, призванный к сему священному служению, пройдет великие подвиги (главным образом особые, не внешние) и труды. Мир этого не знает и не может вместить. Примечания к «Схолии»

705

* В акафисте Богоматери, например, много ассонансов, но есть и чистые рифмы, хотя в греческой церковной поэзии было, вообще, метрическое стихосложение.

706

А если не знает, пусть почитает преп. Исихия Иерусалимского («К Феодулу»), с дополнениями из Нила Синайского («О молитве»). Добротолюбие. Т. 2.

707

То есть имеет начало. См. дальше толкование ангела, Мф. 1,21.

708

Быт. 2, 4. Здесь впервые поставлено имя Бога (יהוה – Сущий) как Творца мира. В первой главе можно рассматривать имя Божие Элогим (אלהיס ) в космологическом аспекте, а здесь – в сотериологическом. Там – творение бездушных неба и земли, а здесь – человека. Следовательно, там Бог представляется как Творец мира, а здесь – как Бог Слово, Бог Завета. Но это все тот же Бог, одна и та же Ипостась и, как мы теперь знаем, Сын Божий.

709

Это перешло в Новый Завет. И даже в православную иконографию. В венчике над головой Господа Иисуса Христа всегда пишутся три греческие буквы ο ων, что значит «сущий».

710

Значение очень глубокое. См.: Филарет (Дроздов), митр. Начертание церковной библейской истории. М., 1897.

711

Если не ошибаюсь, так (а не как «Спаситель») должны перевести это еврейское слово ученые гебраисты, даже православные. Во всяком случае, никому не запрещается ограничиться лишь объяснением ангела.

712

Разумеется Илиада, 9, 661; 24, 644 и Одиссея, 3, 349; 10,352.

713

Которыми покрывались во время сна. Одиссея, 3, 359; 11, 189; 14, 500; 20, 25.

714

Ср.: Херувимы. Быт. 3, 24.

715

И язычники понимали, что сон есть не безгрешное, хотя бы в понятном для них практическом отношении, занятие и состояние. Плиний в своей «Естественной истории» говорит: «Истинная жизнь есть бодрствование». Ср.: Платон. De legibus, VII; Диоген Лаэртий. III, 39.

716

Все-таки это почти евангельское пророчество и слово было написано до Рождества Христова.

717

Ср. у Симеона Нового Богослова о том, что душа пребывает постоянно в движении.

718

Климент Александрийский. Педагог. Ярославль, 1890. Кн. II. Гл. 9. О сне. Такой древний писатель, а учил уже об <утонченном> роде подвижничества; очевидно, отзвук апостольских и первохристианских времен.

719

Подробно см.: преп. Исаак Сирин. Творения. С. 25 (Слово 5), 172 (Слово 41), 238 (Слово 54), 280 (Слово 56), 288 (Слово 56), 363 (Слово 71), 386 (Слово 78), 419 (Слово 89), 428 (Слово 90) и многие другие. О чувствах можно читать и у каждого из иных отцов.

720

В главе о плотских страстях отдельного человека и всего культурного мира («Основы» Отдел III. Гл. 3), как увидит сам читатель, мною собран большой материал для подкрепления этой мысли.

721

Эта тесная связь нередко является источником особой печали у подвижников и многих слез, воздыханий и даже горестных, письменных излияний. Так, Григорий Богослов в интимных стихотворениях (например «К самому себе»), носящих характер его дневника, когда жил на покое, писал много в этом духе. См. также: преп. Иоанн Синайский. Лествица. Слово 15, 86. Все это место так прекрасно, что следует бы его прочесть нарочно. Однако я не могу привести его здесь полностью. Одно только скажу, что в основе его нет ненависти к плоти, как у изуверов-сектантов, а наоборот – дружба, любовь.

722

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 4. § 1. Прелесть у верующего христианина. Индусская мистика.

723

См.: там же. Также: Гл. 2. § 4. Любовь «первая» и любовь «мистическая».

724

«Основы» Отдел III. Гл. 4. § 1.

725

Там же.

726

О сердце как месте средоточия душевно-телесных состояний, по данным естественных и богословских наук, см.: Флоренский П. Столп и утверждение истины. М., 1914. С. 266–274, с приложениями (XIX, XXVIII) и примечаниями.

727

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 1. § 2. Состояние разумной силы души. <Понятие «достоинство правительственное» соотнести с понятием «владычественное души».>

729

Это замечание очень важно, особенно при занятиях Иисусовой молитвой. Обычно приступающие к сему деланию, услышав, что цель ее – схождение умом в сердце, или принимают это грубо, в телесном смысле, или начинают искать «сердце» в таких часто местах, где ему не подобает быть и по разуму детей. Истина лежит посредине, и внимание духовно устанавливается в сердце, то есть и в специальном органе, и как бы не в нем, но вообще в груди, или, еще точнее, в верхней ее части, только после долгого опыта и с помощью, главное, благодати Божией.

730

Maspero G. Histoire ancienne des peuples de 1'Orient. T. I.Paris, 1895. C. 116,217.

731

До сих пор я придерживался статьи: Lesetre H. «Coeur» / Vigouroux F. Dictionnaire de la Bible. T. 2. Col. 822–825; этот же отдел (III) заменяю соответственным из статьи П. Юркевича (см. прим. 10), как лучше изложенным. Сделать это тем более удобно, что источник, из которого эти ученые, в свою очередь, заимствовали свой материал и даже внешний план и форму изложения, был, очевидно, один и тот же, но какой – у меня нет времени искать, да и нет нужды. Читателю должно быть важно само учение Библии по этому предмету.

732

Творения. Т. 2. С. 1/19–150. Слово 66.

733

Учение об этом изложено точно и подробно у святых отцов-мистиков и аскетов. См.: св. Филофей Синайский. 40 глав о трезвении. Гл. 34/ Добротолюбие. Т. 3; преп. Иоанн Синайский. Лествица. С. 125–126. Слово 15, 73.

734

Лествица. Слово 15, 73.

735

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 1. § 2 (О происхождении помыслов) и Гл. 10. § 2 (О старчестве).

736

Лествица. Слово 26, 209.

737

«Основы» Отдел III. Гл. 5. § 3. Эротика в искусстве.

738

См. впечатление от Венеры Милосской у Глеба Успенского; там же.

739

О навязчивых идеях см.: «Основы» Отдел III. Гл. 1. § 2.

740

Лествица. С. 48. Слово 4, 92.

741

См.: «Основы» Отдел II. § 5. (Явление демонов Спинозе.)

742

Ср.: Феофан Затворник, еп. Начертание... С. 160.

743

См.: «Основы» Отдел II. § 8. О грехопадении прародителей.

744

См. правило 102 VI Вселенского Собора. Книга правил святых апостол, святых соборов... и святых отец. М., 1911. С. 123–124.

745

Св. Григорий Нисский. Творения. Ч. 8. М., 1871. С. 430. Каноническое Послание к св. Литоию, еп. Мелитинскому, 2.

746

Следованная Псалтирь, Иерейский молитвослов, Канонник и др.; молитва 5 (св. Василия Великого) утренняя и 3 (ко Пресвятому Духу) «на сон грядущим».

747

Творения. С. 34. Слово 7. О грехах произвольных, непроизвольных и совершаемых по какому-нибудь случаю.

748

См. прим. 15.

749

Св. Димитрий Ростовский. Сочинения. Т. 5. Киев, 1872. С. 23. Зерцало православного исповедания, 3.

750

Ср.: Феофан Затворник, еп. Начертание... С. 162.

751

Творения. Т. 1. М., 1892. С. 126. Слово 12, 3.

752

Св. Василий Великий. Творения. Т. 7. Сергиев Посад, 1892. С. 15, 101. Канонические правила 11 и 57; св. Григорий Нисский. Творения. Ч. 8. С. 137–138. Правило 5.

753

Св. Василий Великий. Творения. Т. 7. Каноническое правило 13.

754

Преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. М., 1892. С. 591. Собеседования египетских подвижников. Собеседование 23. Гл. 7.

755

Св. Тихон Задонский. Творения. Т. 1. М., 1889. С. 3. Должность священническая.

756

Православное исповедание. Ч. 3. Вопросы 18–42. См. также: св. Димитрий Ростовский. Сочинения. Т. 5. Зерцало...

757

Лествица. Слово 15, 23.

758

Творения. С. 20–21. Слово 4.

759

Там же. С. 162. Слово 38.

760

Св. Симеон Новый Богослов. Творения. Т. 2. С. 51. Слово 57.

761

Там же. С. 169. Слово 66.

762

См. об этом: Феофан Затворник, еп. Начертание... С. 173–174 и след.

763

Об этом подробно см.: «Основы». Отдел II. § 7. Зло нравственное... и § 8. Зло физическое.

764

Лествица. С. 204. Слово 26, 155.

765

Творения. Слова 3 и 4. См.: «Основы». Отдел III. Гл. 3. § 1. Гнев.

766

Св. Симеон Новый Богослов. Творения. Т. 1. С. 58–59, 219;  преп. Иоанн Кассиан РимлянинПисания.  О постановлениях киновитян. Кн. 7. Гл. 3–5.

767

Творения. Т. 2. С. 391, 452.

768

Шольц Ф. Диэтетика духа. Пер. с немецкого под редакцией проф. П. И. Ковалевского. Харьков, 1888. С. 114, 231.

769

Но как же, говорят ( Чиж В. Лекции по судебной психопатологии. СПб., 1890. С. 71. Прим. 1), быть с наклонностями противоестественными (гомосексуализмом, например), которые иногда чуть ли не со дня рождения начинают сказываться в ребенке? На это нужно сказать прежде всего о том, что у нас принято в науке следовать логической ошибке: post hoc ergo propter hoc (После этого, следовательно – вследствие этого (лат.))  – и принимать смежность по времени известных явлений за причинную связь между ними. Правда, сама наука эту ошибку и описала. Но беда вся в том, что определила она ее границы только в сфере опытного делания, в рамках этого материального мира. Но есть еще мир духовный, который очень часто, и даже в большинстве случаев, влияет невидимо на материальный, но которого позитивная наука не признает. Отсюда и получается, что в ошибку-то вышеуказанную ученые люди все-таки впадают. Видят они, например, в данном случае, что порок противоестественный или какая-либо иная страсть начинает действовать очень рано в человеке, когда он еще не отдает себе правильного отчета в окружающем и когда среда вокруг него к этому примеров не дает, и заключает – значит, порок с ним, человеком, родился. Откуда же ему еще взяться? Ведь с самых дней рождения почти начинает проявляться? И делают ошибку, здесь – связь времени, а не причинности. На самом деле причины тут невидимые, скрытые. Прежде всего, действует общий закон греховности, с которою родится человек. Это не то значит, что он с определенной страстью родится (например противоестественной склонностью к другому полу, онанизму и проч.), нет, но то, что он родится с общей наклонностью ко всем грехам. И эта наклонность у него остается даже после св. крещения, в котором он освобождается от всех прошлых грехов. Благоприятствует же развиваться этой склонности человека ко грехам общий душевно-телесный состав, унаследованный от родителей. Он не препятствует воле человека в будущем сломать себя и действовать как ей угодно, по Божественным законам, но влияние некое все-таки в известную сторону оказывает. Теперь уже можно упомянуть и про среду; велико ли или нет ее влияние – это уже другое дело. Если бы только этими вещами обусловливалось сложение характера человека, то, конечно, непонятно было бы появление таких пороков, особенно там, где люди окружающие иногда даже заботятся, чтобы их не было. Но есть еще фактор в развитии наших страстей – козни бесовские. Диавол – тонкий и великий психолог, с которым, конечно, не сравнятся все ученые мира, взятые вместе, за все века. Он сразу же, как только появляется человек на свет, многое учитывает такого, чего человек предвидеть не может. Да не только предвидеть, даже заметить. По малейшим душевным проявлениям у малого ребенка диавол уже безошибочно определяет, какую страсть всего удобнее в нем развить, в зависимости от его личного темперамента, окружающей обстановки и прочее. И начинает действовать. Облюбовав выгодную для себя страсть (чем бесчестнее она, тем демону приятнее), он начинает с самого детства, каждую минуту и секунду, складывать и направлять обстоятельства – поскольку дозволяет ему делать это Промысл Божий – таким образом, чтобы эта страсть всячески питалась, развивалась, усиливалась не в пример прочим страстям. Отсюда у одного ребенка с детства проявляется больше страсть гнева, у другого – печали, у третьего – сластолюбия и проч. В результате создается навык у человека, и это все еще до того времени, когда он осознает, что это худо. Когда уже он начинает разбираться, что грех и что не грех, он ощущает себя опутанным по рукам и ногам и не видит возможности, как избавиться от своего смрадного состояния. Какое же преступление совершают те, которые должны бы сказать человеку, что все это привнесено им самим, посредством, может быть, и обольщения демонского, и что ему теперь предлежит большая задача всей жизни очищать себя от насевшей грязи, а они, наоборот, начинают его уверять, что это природно и естественно, лишь бы не очень сильно бросалось наружу и не слишком задевало окружающих. Что ж делать, значит, он таким несчастным уродился, такова наследственность и проч. И гибнет в страстях своих и этот человек, а с ним и его учителя... Это, конечно, одна из многих тысяч страниц изображена мною. Без конца можно задавать вопросы. Чем же, скажут, ребенок виноват во всей этой хитрой, невидимой облаве на него демонов, о которой он ничего и не ведает, и как же избавиться человеку от этого, и зачем все это так устроено, разве Бог не может защитить невинного от бесов или злых людей? Одно скажу – надо чисто, свято, целомудренно родителям жить, тогда есть надежда, что и дети будут с детства защищены благодатию от всех зол. А подробно раскрыть всю жизнь страстного человека и немыслимо, и ненужно. Старайся приобрести духовный разум и сам все поймешь. Однако, насколько возможно, основы добродетельной и порочной жизни я все же покусился раскрыть в своих книгах, изобильно черпая материал у святых отцов, ибо им собственно принадлежат разум и слава. Аминь.

770

См.: Феодор Едесский. Душеполезные главы. Гл. 10 и 61 / Добротолюбие. Т. 3; Евагрий. Наставления о подвижничестве, I, 24 /Добротолюбие. Т. 1; Григорий Синаит. Главы о заповедях и догматах... 78, 79 / Добротолюбие. Т. 5. Краткую общую систематизацию всего этого см. в книге: Феофан, еп., Начертание... С. 289–290.

771

Лествица. Слово 15, 76.

772

Там же. Слово 26, 39–48.

773

Творения. Киев, 1905. С. 213–217. Книга 1. Исчисление страстей.

774

Если создание строго выдержанной классификации составляет труд для духовно развитых мужей, то что говорить о прочих. Вот почему такой сумбур по этому вопросу царствует в научных произведениях (отдел «эмоций») – сумбур настолько великий, что один из ученых не выдержал и печатно заявил: «Что же касается «научной психологии» чувствований, то... я прелпочел бы читать словесные описания размеров скал в Нью-Гемпшир, чем снова перечитывать эти психологические произведения. В них нет никакого плодотворного руководящего начала, никакой основной точки зрения... А между тем вся прелесть истинного научного труда заключается в постоянном углублении логического анализа». Джемс В. Психология. С. 321–322. Гл. 24.

775

Творения. С. 226. Слово 51. См. также: Феодор Одесский. Душеполезные главы. Гл. 93 / Добротолюбие. Т. 3; Максим Исповедник. О любви. Вторая сотница, 59 / Добротолюбие. Т. 3; Григорий Синаит. Главы о заповедях и догматах... / Добротолюбие. Т. 5.

776

Творения. Слово 23. С. 208–209.

777

Лествица. Слово 26, 39.

778

Ср.: преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. Собеседование 5,10; также: св. Иоанн Синайский. Лествица. Слово 22, 3.

779

Св. Исаак Сирин. Творения. С. 223–224. Слово 50. О пользе бегства от мира. Ср.: там же. Слово 54. С. 238–239.

780

* Вот почему на монаха сильнее нападают блудные помыслы, как будто у него их больше. А на самом деле, их меньше числом, но они сильнее по качеству. А те, мирские, даже и не замечают и не хотят замечать греха, так как у них в голове калейдоскоп и кавардак. Каждый мирянин, если уединяется, испытывает то же. И вовсе не природа, как говорят врачи, требует, а страсть, чуждая природе. Какая природа, раз страсть нас мучает? А раз мучает, это неестественно; добродетель и алкание добра (Мф. 5, 6

781

Там же. С. 86 и след. Слово 21.

782

Творения. Т. 2. М., 1858. С. 197–232, passim.

783

Там же. С. 200.

784

Там же. С. 201–202.

785

Там же. С. 203–204.

786

* Вот почему мир цепко держит своих людей за «работой», не давая «досуга» для божественного. И они трудятся ради мира и его «развлечений», но уединенный и церковный человек – наоборот.

787

Там же. С. 214.

788

Достопамятные сказания. С. 285. Об авве Пимене, 59.

789

Там же. С. 308. Об авве Пимене, 139.

790

Там же. С. 353. Об авве Сисое, 5.

791

Душеполезные поучения. Свято-Троицкая Лавра, 1904. С. 150. Поучение 13.

792

Там же. С. 142. Поучение 12.

793

Св. Исаак Сирин. Творения. С. 292. Слово 57.

794

Относительно мужчин: Sat. VI, 238 и относительно женщин: VI, 327 (328) по изданию Lemairéa.

795

Полное собрание сочинений. Т. 1. СПб., 1882. Автобиографический очерк.

796

Преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. С. 240. Собеседование 5. Гл. 3.

797

Лествица. Слово 15, 75. С. 126.

798

Ср.: там же. С. 127. Слово 15, 76.

799

Джемс В. Психология. С. 322–323.

800

Лествица. С. 127. Слово 15, 76.

801

Джемс В. Психология. С. 321–322. Примечание.

802

Там же. С. 325–327.

803

См. стихи Бальмонта: «Основы» Отдел III. Гл. 2. § 2. Наркотики.

804

Творения. С. 41. Слово 8.

805

Св. Петр Дамаскин. Творения. С. 210–213.

806

Денисов Л. Житие, подвиги, чудеса, духовные наставления... преп. Серафима Саровского. М., 1904. С. 441. Поучение 24. О мире душевном.

807

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 4. § 5; а также Гл. И. § 3.

808

Творения. С. 202–203.

809

Там же. С. 211.

810

Там же. С. 222–223.

811

Творения. С. 421–422. Слово 89.

812

Творения. Т. 2. С. 124–125. Об истинном христианстве. Кн. 1. Ч. 1. Ст. 3. Гл. 2. § 46.

813

Там же. С. 125. § 47.

814

Там же. С. 125. § 48.

815

Душеполезные поучения. С. 101–102, 126.

816

* Безумны те, которые, рассуждая так, говорят: под старость покаюсь. Это разве только диавол может внушить такую глупую мысль, ослепляя человека. Ведь если мы, будучи молоды и имея страсти еще не укрепленными окончательно, затрудняемся с ними бороться и увлекаемся ими, то под старость и вовсе ничего не сможем сделать.

Некоторые <не отрицают>, что, может быть, и будут тогда плакать и скорбеть, как теперь многие старики и старушки... <Пока корни страстей> не уничтожим в себе, они будут крепко сидеть в нас. Делом уже грешить не будем в состоянии, а корни останутся. Это великое зло. У нас принято смотреть и думать, что раз старики не грешат делом, и это хорошо. Нет, это не так. Ведь не грешит потому, что не может, а душой грешит. Сколько стариков, у которых разврат принимает противоестественную форму только потому, что естественно предаваться ему они уже не могут.

817

Там же. С. 126–127. Поучение И. О том, что должно скорее отсекать страсти, прежде нежели они обратятся в злой навык души.

818

Там же. С. 127–128. Также см.: преп. Нил Синайский. Творения. Т. 2. С. 206.

819

Джемс В. Психология. С. 108–123. Гл. 10. Привычка.

820

Там же. С. 116.

821

Там же. С. 118.

822

Там же. С. 118.

823

Там же. С. 122–123.

824

Феофан, епископ. Начертание... С. 175–179.

825

Душеполезные поучения. С. 135. Поучение 11.

826

Св. Исаак Сирин. Творения. С. 293.

827

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 7 . § 3.

828

Душеполезные поучения. С. 120–122. Поучение 10.

829

Кто печалится о том, что его оскорбили, тот обычно исполняет страсть на самом деле. Этот случай я опускаю в изложении, но авва Дорофей только что о нем говорил. Разбираемая здесь страсть есть тщеславие, но можно и любую другую, как говорит авва Дорофей, взять для объяснения.

830

Достопамятные сказания. С. 360. Об авве Сисое, 19.

831

См.: «Основы» Отдел III. Гл. 7. § 4. Примеры: разбойник на кресте, в житии Симеона Столпника, преп. Таисии, в одну ночь покаявшейся, и другие.

832

Лествица. Слово 26, 242.

833

Там же. Слово 26, 239.

834

Св. Исаак Сирин. Творения. С. 162. Слово 38.

835

См. прекрасное распространение этой темы в книге: преп. авва Дорофей. Душеполезные поучения. Поучение 12 (конец).

836

Лествица. Слово 26, 3.

837

Там же. Слово 33.

839

Лествица. Слово 15, 41.

840

Там же. Слово 27, 72.

841

Преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. С. 251–252. Собеседование 3, 14.

842

Речь о гладиаторах, и именно об особом виде их, называвшемся bestiarii. Они боролись со зверями в древнеримском цирке (посредством арканов или сетей). Эти мерзостнейшие зрелища существовали даже долгое время после распространения христианства, потому что политические причины и ненадежность владения престолом принуждали императоров-гонителей домогаться этим средством расположения народа, а языческая толпа, как и в прежнее время, требовала «panem et circenses» – «хлеба и зрелищ». Так что речь аввы Серапиона могла быть если не наглядной, то близкой к этому. О гладиаторских играх см.: Fnedlander. Sittengeschichte Roms. Bd. 2. S. 186; есть русский перевод.

843

Это не значит, что отцы все свое время исключительно посвящали исследованию природы и качества своих страстей, – нет, большую часть времени они занимались молитвой, потом чтением Священного Писания, рукоделием, наконец, и прочим, – но все эти подвиги предпринимались с единственной целью уничтожить страсти посредством испытания их в огне искушений, подвижнечиских скорбей и духовного делания. Ср.: Достопамятные сказания. С. 269. Об авве Пимене, 8. Особенно у Варсонофия Великого: «Время нам дано для того, чтобы испытывать наши страсти, плакать и рыдать « о них (Руководство к духовной жизни. С. 196. Вопрос 257.)

844

Лествица. Слово 26, 75.

845

Флоренский П. Столп и утверждение истины.

846

Ничем иным нельзя объяснить замалчивания современной философской наукой учения святых отцов о душе и страстях, – ведь нельзя предположить, что ученые проглядели в море книжной литературы такой громадный материк перед глазами! – как личной завистью ученых, сознающих свое убожество пред глубиной познания души человеческой святыми отцами, аскетами, и кознями сатаны, боящегося, что если будут изучать писания отцов даже с целью их критики, то и тогда это будет дело опасное, и найдуться люди, которые будут читать эту критику не ради нее самой, а ради тех цитат святоотеческих, на которые она нападает.

847

Ср.: Джемс В. Психология. И бесчисленное множество других.

848

Полезно и на это обратить внимание. Святые разговаривают о чудесах и о воскрешении не только как об известном факте, но о легко возможном, и притом контролируемом ясно сознанием, а у нас самое чудо – то считаеться невозможным или признается за простое физическое явление природы, еще не понятое. Не входя в разбор вопроса по существу, скажу, что даже и то, что ученым неведомо, как воскрешать мертвых, а святые простецы это творят, показывает, что наука ничего не стоит в сравнении с деятельным ведением аскетов. И еще так скажу. Не разделяя взглядов ученых, на минуту встану на их точку зрения. Даже если признать, как некоторые думают, что многие чудеса творятся силою гипнотизма, который наука-де стала теперь изучать, то и тогда, какой позор для светил ее, когда необразованные прстецы, ни в каких университетах не учившиеся, а с юношеских лет ушедшие в пустыни и леса и жившие там не с людьми, а со зверями, научились в своем уединении тому, что – и наука признается в этом! – выше разумения известнейших профессоров!.. С какой стороны ни посмотри на дело приходится по неумолимой логике заключить, что цивилизация – убожество, болван, одетый в мишурное платье и блестки паяца.

849

В скобках здесь, а также выше, примечания переводчиков текста св. Исаака Сирина и Иоанна Лествичника.

850

Св. Исаак Сирин. Творения. С. 190–193. Слово 45.

851

Преп. авва Дорофей. Душеполезные поучения. С. 122–123, 131. Поучение 10. Ср.: там же. С. 118–119, где рассказывается интересная, с очень поучительным концом, притча. Кстати скажу, что иносказательное выражение аввы Вениамина, пресвитера Келлий, «ходите царским путем, измеряйте версты и не будьте беспечны» не иное что значит, как вышеуказанное испытание человеком своих помыслов (Достопамятные сказания. С. 81. Об авве Вениамине).

852

Преп. Марк Подвижник. Творения. М., 1858. С. 70–71. Слово 2. О думающих оправдаться делами, 151–153. Ср.: преп. Филофей Синайский. 40 глав о трезвении. Гл. 13 / Добротолюбие. Т. 3.

853

Наставление аввы Антония, 15 /Добротолюбие. Т. 1.

854

Лествица. С. 38. Слово 4, 39.

855

Преп. авва Дорофей. Душеполезные поучения. С. 243. Вопросы и ответы. Вопрос 40. См. еще в каноннике в конце вечерних молитв и у Василия Великого.

856

Творения. Т. 2. С. 218. Слово 71.

857

Лествица. Слово 4, 115.

858

Лествица. Слово 4, 73.

859

Кстати, приведу и справку, где можно прочитать хотя бы об этом, если не увидеть. Работы эти тоже показывают духовную бедность цивилизованных людей, которые труды, деньги и время, даные нам Богом на покаяние и подготовку к Страшному Суду, убивают все равно что на толчение воды в ступе или еще на худшее, поскольку оно страсти задевает: Jacquemart A. Histoire du mobilier... Ouvrage contenant plus de 200 cansfortes typogr. Paris, 1876. P. 7–26; Falke F. von. Die Kunst im House. Geschichtlische und kritisch-asthetische  Studien  uber  die  Decoration  und Ausstattung der Wohnung. Wien, 1882. S. 355 ff. Cap. IX.

860

Джемс В. Психология. С. 118–119.

861

Там же.  С.  120. Bahnsen J.  Beitrage zur Charakteriologie. Bd. 1. Leipzig, 1867. S. 209.



Источник: Варнава (Беляев), еп. Основы искусства святости [Текст] : опыт изложения православной аскетики. В 4 т / Варнава (Беляев), еп. Т. 1 : О трех степенях Богопознания. О предметах религиозного познания. "Душевный человек" в борьбе со страстями (начало); сост. П. Г. Проценко. - Нижний Новгород : Издательство Братства во имя святого князя Александра Невского, 1995. - 476 с.

Вам может быть интересно:

1. Основы искусства святости. Том II епископ Варнава (Беляев)

2. Учение святого Василия Великого о Святом Духе профессор Сергей Михайлович Зарин

3. Аскеза - матерь Освящения схимонах Иосиф Ватопедский

4. Общение двух миров схиархимандрит Эмилиан (Вафидис)

5. Ценность и личность архиепископ Иоанн (Шаховской)

6. Духовные беседы преподобный Герман Зосимовский (Гомзин)

7. О вечном и преходящем архимандрит Рафаил (Карелин)

8. О духовной брани и о согласном с ней священном безмолвии преподобный Каллист Ангеликуд

9. Маргарит. Избранные душеспасительные изречения иеромонах Арсений (Минин)

10. Писания к семи последним, посланным к Иовиниану, Миневрию, Леонтию и Феодору, собеседованиям отцов, обитавших в пределах Нижнего Египта преподобный Иоанн Кассиан Римлянин

Комментарии для сайта Cackle