Руководство для сельских пастырей 1886
Т. 2. № 18–35

Наша Православная Русская Церковь, с первых же дней своего существования, прилагала старания к тому, чтобы высокое дело пастырского служения поручать достойным лицам, и для этой цели она пользовалась всеми бывшими в ее распоряжении средствами. И в настоящее время у нас для приготовления и образования священников существует, как известно, особая специально духовная школа, с определенной программой наук и с известным педагогическим строем. Все образование в этой школе ведется применительно к той цели, для которой готовятся ее питомцы. В возможной полноте и подробности она дает почти все, что необходимо знать священнику для достойного и плодотворного прохождения своего служения. Сообщая довольно широкие теоретические знания, особенно по богословским предметам, она вместе с тем своим особым педагогическим строем воспитывает в них то строгое, нравственно-религиозное, чисто церковное направление, которое признается необходимым для них в будущем. Педагогические правила наших семинарий направлены к тому, чтобы приучить их питомцев к такому порядку жизни, какой они обязаны будут соблюдать, сделавшись священниками. И потому-то этими правилами воспитания семинарий ограждаются от образования в них всех тех привычек и наклонностей, от которых им пришлось бы отказываться по выходе из семинарии и которые для некоторых из них могли бы послужить препятствием к принятию самого сана. Одним словом ученический образ жизни в семинариях должен вполне соответствовать тому образу жизни, какой поставляется обязательным для пастыря.

Но как бы ни были полны теоретические познания, получаемые воспитанниками в семинариях, и как бы ни было высоко их религиозно-нравственное воспитание, все-таки одними духовно-учебными заведениями не может ограничиться подготовка будущих пастырей. Духовные семинарии, как и все вообще профессиональные школы, как бы тщательно они ни выполняли свою задачу, не могут прежде всего дать своим воспитанникам вполне достаточной практической подготовки к их будущей деятельности. Школьное образование всегда в этом случае должно дополняться жизнью, и потому положительно невыполнимым нужно признать то требование, предъявляемое к семинариям, по которому они должны будто бы выпускать своих питомцев вполне подготовленными к их будущей практической деятельности. Тем несправедливее подобный упрек в отношении к семинариям, что к некоторым отраслям пастырской деятельности (какова, например, пастырская попечительность о пасомых: их воспитание и руководство), по самому их характеру, не может быть сколько-нибудь прямой практической подготовки. Семинарское образование преследуют, конечно, и практические цели, и в последнее время, с введением нового устава, на эту сторону обращено даже особенное внимание, но несмотря на это, указанный недостаток все-таки не уничтожится, хотя, быть может, и уменьшится. Вопрос о том, как восполнить такой важный пробыл в семинарском образовании, будет иметь свою силу по-прежнему.

В древней Церкви, при недостатке христианских учебных заведений, не было, как известно, и такой подготовки пастырей. В то время нередко пастыри получали образование даже в языческих школах и затем специально приготовлялись к церковным должностям в клире, начиная служение в нем с низших должностей и проходя его под руководством епископа и на глазах всей общины. И только после более или менее продолжительного служения на низших степенях клира и тщательного испытания они возводились на степень пресвитера. Такому порядку подчинялись даже и такие высокообразованные иерархи, как Иоанн Златоуст, Василий Великий и др., клиры которых служили потом рассадниками кандидатов для занятия иерархических должностей в других церквах. Этому последнему обычаю, как известно, обязаны были позднее своим началом и епископские духовные семинарии.

У протестантов и теперь еще нет особых, назначенных специально для приготовления пастырей школ. Для этой цели там служит богословский факультет, существующий при университетах, и студенты его подчиняются общим правилам факультетской жизни наравне с другими студентами. Но такой порядок приготовления пастырей и многими из протестантов признается недостаточным и опасным. И в самом деле: как в древней Церкви, когда образование получалось в языческих школах, так и в протестантских обществах, открывается полный простор всевозможным влияниям на будущих пастырей. Но это не может быть опасным разве только для людей избранных, сильных и талантливых, что же касается людей среднего уровня, а они то и должны иметься здесь в виду, то у таких людей под влиянием антицерковных направлений может постепенно ослабеть и даже совсем иссякнуть дух благочестия, та религиозная настроенность, с которой они вступили в школу. Вот почему между прочим и сами протестантские пасторы, дорожа интересами церкви, обыкновенно, заранее стараются приготовить себе преемников, которым бы они могли поручить свое дело в приходе с полною уверенностью и надеждой, что оно не погибнет вместе с ними, а будет продолжаться в том же духе теми, которые под их руководством, в качестве викариев, некоторое время принимали уже участие в делах прихода. Неудобство такого порядка только в том, что для подготовки кандидатов, отводится слишком короткий промежуток времени и пасторам приходится иметь дело с людьми зрелыми, у которых уже вполне определился взгляд на дела церкви.

В гораздо лучших условиях, как нам кажется, находятся в этом случае наши пастыри, если бы кто из них задумал приложить и свои старания к тому, чтобы наша Церковь имела достойных кандидатов священства. А такая забота должна составлять нравственную обязанность всякого пастыря; ибо для кого же могут быть дороже успехи Православной Церкви, как не для тех, кто на служение ей посвятил всю свою жизнь и отдал ей все свои силы? Напрасно некоторые из наших пастырей поддаются той несправедливой мысли, будто их старания в этом деле не могут быть особенно плодотворными; напротив того, содействие пастырей в деле приготовления себе будущих преемников может быть не только полезно, но и существенно важно, а в некоторых случаях и положительно необходимо. И доселешнее их пренебрежение, как нам кажется, зависело от слишком высокого, преувеличенного, а стало быть и несправедливого мнения о семинарском образовании. Последнее даже и теперь признается некоторыми пастырями широким и излишним для будущего скромного труженика в сельской среде. Но наши пастыри и не призываются к содействию в научной подготовке кандидатов священства, – это вполне берут на себя духовные заведения – семинарии. Пастырям должно принадлежать участие в другой области и именно в той, в которой семинарии могут встречать особые затруднения в своем стремлении достигнуть желательных, сколько-нибудь успешных результатов. Такою областью, кроме практической подготовки, нужно признать религиозно-нравственное направление будущих пастырей, воспитание в них того духа благочестия и живого усердия к своему пастырскому делу, без которого и самые просвещенные пастыри могут оказаться людьми, мало приготовленными к надлежащему исполнению своего служения, а в этом должна состоять главная цель семинарского образования, равно как и вообще приготовления пастырей.

Что касается более близких и подробных указаний в чем именно может состоять содействие пастырей в приготовлении кандидатов священства и на кого прежде всего должно быть обращено их внимание, то это, как нам кажется, вполне ясно определяется самым положением и характером наших семинарий. Прежде всего необходимо, чтобы пастыри, участвуя в приготовлении себе преемников, стояли в возможно близкой связи с семинариями и действовали с ними за одно, в одном духе и направлении, так как только взаимными и притом согласными усилиями они могут достигнуть благотворных результатов. А потому внимание пастырей должно быть обращено прежде всего на питомцев семинарий, которые состоят преимущественно из их же детей и на которых поэтому влияние пастырей-родителей может быть особенно сильным и плодотворным, так как, начинаясь с колыбели, оно может непрерывно продолжаться до самого вступления их детей на службу и даже далее.

Таким предпочтением духовных воспитанников будет поддерживаться, скажут, замкнутость духовного сословия, ряды которого следовало бы пополнять людьми других классов и этим обновлять его силы. Но только католическое духовенство, по необходимости, должно пополнять свои ряды вербовкой и приманкой молодых людей из других сословий, наше же духовенство настолько еще богато силами, что часть их и немалую уделяет и для светской деятельности. Хорошо было бы, конечно, если бы на служение Церкви являлись достойные деятели из других сословий, и наша Православная Церковь никогда не отказывала в приеме таких людей на служение себе. Но всего естественнее для пастыря желать, чтобы высокое и дорогое для него служение Церкви передано было столь же близким и дорогим для него существам – его детям, и в последних, понятно, скорее может возникнуть желание посвятить себя тому служению, какое носит их отец, чем какому иному. И потому как несправедливо и своевольно поступают те родители, которые, не замечая в своих детях склонности и призвания к духовному служению, все-таки удерживают их и не дозволяют им избрать для себя более отвечающий их расположениям род жизни и деятельности, так еще более родители берут на себя грех в том случае, если своих детей, проникнутых духом благочестия и глубоким уважением к высокому служению пастыря Церкви, сами располагают к другого рода занятиям и отвлекают от того служения, к которому они чувствуют внутреннее призвание. Это показывает оскудение в них духа благочестия, недостаток уважения к своему сану и полнейшее равнодушие к служению, которое они сами незаслуженно носят.

Нельзя, конечно, запретить выхода из духовного звания в другое молодым людям, не чувствующим в себе расположения к священству и вовсе не имеющим в виду избрать целью своей жизни священническое служение. Но с другой стороны никакими причинами нельзя оправдать и того, если сами родители побуждают своих детей оставить духовное заведение, хотя бы их дети и не обнаруживали охоты к этому, или же прямо отдают своих детей в светские заведения в возрасте (от 7–10 лет), когда редко бывает возможность сколько-нибудь верно определить наклонности, которые к тому же почти всегда обусловливаются семейной постановкой воспитания. Единственным, по нашему мнению, оправданием для священнослужителей, определяющих своих сыновей в светские учебные заведения, а не духовные, может быть тот случай, когда они, глубоко сознавая высоту пастырского служения и трудности, неизбежно с ним сопряженные, в борьбе с которыми они сами изнемогают и которые истинного пастыря обрекают на полное самоотвержение, как бы страшатся вести по той же дороге своих детей и указывают им более легкий и с внешней стороны лучший путь жизни¹. Но при этом никогда не нужно упускать из виду и того, что и всякий светский род службы и деятельности также сопряжен с известного рода трудностями и требует от нас самоотвержения, если мы его проходим честно, с сознанием своего долга и ответственности не пред земными только судьями, но и Небесным. Впрочем, примеры указанных сейчас мотивов весьма редки, в большинстве же случаев священнослужители в выборе будущей карьеры своим детям руководятся чисто житейскими, материальными расчетами, или же действуют под влиянием новых либеральных веяний, заглушивших в них ревность по вере, живой интерес к делам Церкви и глубокое уважение к своему служению и званию, без чего никто из них, конечно, не может быть истинным и достойным служителем Церкви. К общей радости благоразумных людей и ко благу Церкви случаи перехода из духовных училищ в светские стали повторяться реже, а со времени введения нового Устава, нужно полагать, и еще уменьшатся. Таким поворотом дела могут утешаться и те благомыслящие светские люди, которые с прискорбием смотрели на усилившееся было бегство духовных воспитанников из семинарий и готовы были смотреть на это явление, как на признак того, что в нашем православном духовенстве стал вообще оскудевать дух благочестия, тот добрый христианский дух, который прежде привязывал наших пастырей к Церкви и заставлял высоко ценить свое служение и дорожить званием пастыря Церкви.

Говоря об участии пастырей в приготовлении себе сотрудников на ниве Христовой, мы указали до сих пор только самым общим образом на него, наметили только самый первый и общий шаг, в котором может обнаруживаться их сочувствие к этому делу. Что же касается более близкого и прямого содействия пастырей в подготовке кандидатов пастырского служения, то оно определяется самой постановкой этого дела у нас в России. Главным и важнейшим институтом для приготовления у нас пастырей служат наши духовные семинарии². И научные и воспитательные стороны дела ведутся в них по той программе и в том направлении и духе, какие высшей духовной властью признаются наиболее достаточными и целесообразными с будущей пастырской деятельностью их питомцев. Таким образом духовные семинарии берут на себя главную заботу и труд в приготовлении кандидатов священства. Нашим пастырям остается только приложить к этому и свое содействие, оказать помощь семинариям там и в том, где собственные средства и усилия семинарий сами по себе могут быть недостаточными для вполне успешного ведения принятого ими на себя дела. Но чтобы сделать что-нибудь в этом направлении нашим пастырям, еще нельзя ограничиваться одним прочтением годовых отчетов, печатаемых семинариями в местных епархиальных органах. Такого ознакомления слишком еще недостаточно для того, чтобы оно могло пробудить в пастырях живое участие к этим заведениям и вызвало в них сочувствие и интерес к тем мерам, какие принимаются семинариями для достижения тех или других целей. А между тем не все пастыри пользуются и этим средством для поддержания своих связей с заведениями, в которых они сами когда-то воспитывались. Нередко можно встретить между ними и таких, которые, по выходе из семинарий, прерывают с ними всякие связи, так что через пять-шесть лет, а много десять, совсем забывают о них и как бы вновь знакомятся, когда им приходится воспитывать в них собственных детей. И в последнем случае большей частью ограничивают свое знакомство с семинариями тем, что узнают о них от своих детей, и потому-то невольно проникаются взглядами последних и обыкновенно становятся на их сторону во всех недоразумениях между воспитанниками и их начальством, и этим поддерживают тот убийственный в деле воспитания взгляд, по которому начальствующие и воспитывающиеся представляются как бы двумя враждебными лагерями. А между тем более близкое знакомство с деятелями в заведениях (через письменные ли то, или личные сношения) показало бы пастырям всю нелепость и вред подобного взгляда. Пастыри получили бы возможность проверять отзывы о начальствующих самих воспитанников, разъяснять им необходимость и разумность некоторых мер, практикуемых в семинариях против тех или других проступков, несправедливость и несвоевременность некоторых желаний и требований воспитанников и т. п. Одним словом: более близкое, личное знакомство пастырей с воспитателями могло бы оказать немалую услугу в устранении упомянутых отношений между воспитанниками и их начальством. Своим личным влиянием на детей они могли бы поддерживать среди них авторитет воспитателей, и через это самое оказывалось бы с их стороны содействие и к более успешному достижению целей, преследуемых заведениями.

Сближение с семинариями скоро оказало бы свои благотворные результаты и в других отношениях. Тесная связь с заведениями, в которых воспитываются будущие пастыри, несомненно заставила бы наше духовенство сочувственнее относиться и ко всем учреждениям и мерам, принимаемым с целью возможно лучшей постановки учебно-воспитательного дела в семинариях. Это особенно необходимо там, где семинарии многолюдны и где материальная помощь духовенства представляется крайне необходимой. Мы не станем перечислять здесь всех случаев, когда может понадобиться такая помощь от духовенства, достаточно, нам кажется, указать только на более важные и общие. Во всех почти многолюдных семинариях учреждаются теперь братства для вспомоществования бедным семинаристам. Казалось бы, кому, как не пастырям, ближе и знакомее скудные достатки их сослужителей и часто бедственное, вполне нищенское положение некоторых семинаристов, не имеющих иногда самого необходимого платья, не говоря уже об учебных пособиях, а между тем нельзя сказать, чтобы во всех помянутых братствах пастыри составляли главный процент их членов. Столь же необходимо бывает в многолюдных семинариях заведение общежитий или расширение существующих уже, что опять-таки не всегда встречает сочувствие среди пастырей. А между тем учреждение для детей духовенства бесплатных общежитий при семинариях было бы великим для них благодеянием. Нужды духовенства в содержании детей вне семинарских общежитий несомненны и требуют скорой помощи. Эти нужды всегда были велики при необеспеченности духовенства в средствах содержания, в настоящее же время, с возрастающим вздорожанием предметов насущной потребности, особенно в больших городах, возрастают и нужды духовенства, особенно сельского. Прийти к нему на помощь в таком неотложном деле, как воспитание детей, есть священный долг всякого православного христианина, понимающего важность того великого служения Церкви, которое несет духовенство и к которому приготовляются его дети. Тем обязательнее должна быть для пастыря такая помощь своему неимущему собрату.

Материальная помощь от духовенства может понадобиться затем и при открытии параллельных отделений, столь необходимых для более успешного хода классных занятий, и в изыскании средств для лучшей постановки внеклассных занятий, как то: пения, музыки, рисования, гимнастики и для заведения или улучшения ученических библиотек… и во многих других случаях. Но повторяем, что живое, деятельное участие духовенства во всем этом будет всегда обусловливаться степенью его знакомства и близкой связью, в которую оно поставит себя в отношении к семинариям. Чем ближе пастыри будут интересоваться делами семинарий и чем сильнее сами они будут проникаться тем церковно-религиозным направлением, которое стараются проводить наши рассадники пастырства, тем плодотворнее и успешнее может быть и их собственное содействие в этом деле, ибо общая истина, что врагом всякого доброго дела является прежде всего холодность к нему, не менее приложима в данном случае, чем и в других подобных.

Особенно близки и часты должны быть сношения с семинариями родителей и опекунов, воспитывающих в них своих детей, так как их непосредственное влияние в некоторых случаях может быть более благодетельными и полезными для детей, чем все даже самые строгие меры, какие могут быть в распоряжении у начальства заведения, в котором воспитываются их дети. Дело в том, что строгие меры, если и заставят воспитанника подчиняться известным порядкам, принятым в заведении, то только формально и едва ли сами они будут в состоянии воспитать в нем твердое и устойчивое направление. Главное неудобство этих мер и состоит в том, что ими легко может воспитаться равнодушие и холодность даже к таким предметам и обязанностям, которые требуют прежде всего сердечности и любовного к ним отношения. Пастыри и должны оказать своим влиянием содействие к тому, чтобы религиозно-нравственное направление наших духовно-учебных заведений, их общий, так сказать, дух сознательно воспринимался воспитанниками и проводился ими в жизнь но в силу каких-нибудь внешних предписаний, а по сознанию ими своего долга и требованиям собственной их совести. Правда, об этом обязаны заботиться и воспитатели. Они также не должны забывать, что общий строй заведения может воспитывать высокий нравственный характер только при их личном нравственном влиянии на питомцев, а не одними строгими дисциплинарными мерами. Но такое влияние по многим причинам в массе оказывается почти невозможным, и прежде всего оно требует от воспитателей самых богатых нравственных сил и такой теплоты и сердечности в отношениях к питомцам, какие под силу разве только исключительным натурам. Для пастырей же это дело облегчается близкой кровной связью с питомцами и добрыми в большинстве случаев задатками религиозности, которые полагаются еще домашним воспитанием и теперь требуют от них только поддержки и дальнейшего развития. И мы думаем, что только продолжением этого домашнего семейного влияния может быть поддержана и теплота религиозного чувства в питомцах наших духовных семинарий; без этого же и самые рациональные учебно-воспитательные и дисциплинарные меры сами по себе еще не разовьют и не укоренят в питомцах теплого, сердечного отношения к молитве, богослужению и христианским обрядам.

Вот почему родители должны особенно дорожить тем временем, когда дети в дни каникулярных отпусков поступают под их непосредственное ведение. В это время как бы вновь восстановляется та тесная связь и однодушие в семье, которые так благотворно отражаются на нравственности ее членов, хотя эта связь, как мы сказали, должна быть по возможности непрерывной, то есть должна поддерживаться и в то время, когда дети находятся в заведении. Но теперь, в дни отпусков, родители получают возможность полного и непосредственного влияния на своих детей, какого они не могли иметь в дни разлуки с детьми, как бы ни были часты их взаимные сношения. В чем же должна и может обнаруживаться забота родителей о своих детях в это время? Прежде всего родители должны обратить свое внимание на то, не успели ли появиться в их детях за дни разлуки какие-нибудь дурные наклонности и привычки, и если таковые окажутся, то благоразумие родителей требует немедленно же принять нужные меры к их искоренению, чтобы эти привычки не получили дальнейшего развития, когда борьба с ними может оказаться слишком трудной, или же вовсе запоздалой. Затем старания родителей должны быть направлены к тому, чтобы все окружающее детей служило к сохранению и утверждению в них доброго направления. Мерами к этому можно пользоваться и отрицательными. Прежде всего питомцы духовных заведений должны быть удаляемы от всего того, что так или иначе может произвести на них дурное влияние и что мало вообще согласуется с их теперешним направлением и будущим священническим служением. Таково, например, посещение обществ, проникнутых антицерковным направлением и неодобрительной нравственности. Как бы ни было, по видимому, незначительно влияние таких сообществ, но от него необходимо предохранять юношей, предназначаемых к священнейшему из служений. Зараза легко и незаметно может сообщиться и будущим пастырям, когда они в годы воспитания будут вращаться в среде, руководимой антицерковными началами. Тем опаснее такое влияние, что в наше время быстро распространяющийся дух неверия очень рано овладевает молодыми и еще неокрепшими умами. Понятно, что под таким влиянием легко может ослабеть и совсем иссякнуть дух благочестия даже и в человеке, предназначающем себя к пастырскому служению. Еще легче может воспитаться в нем равнодушие и холодность, а то и совсем может потеряться уважение к тому священному служению, к которому он раньше относился только с благоговением. С такою же заботливостью духовные питомцы должны быть ограждаемы и от влияния на них новой модной литературы, в большинстве случаев проникнутой тем же антицерковным духом; ибо своим по меньшей мере легким отношением к вопросам веры и христианской нравственности она может только вредить чистоте и неприкосновенности их строго церковного направления и также поселяет равнодушное отношение к делам веры, как и дурное сообщество. И потому, если пастыри находят нужным знакомить своих детей с подобного рода литературными произведениями, то с их стороны необходима в этом случае особая осторожность и самое внимательное наблюдение над тем, какое впечатление и влияние производят означенные произведения на духовное состояние их детей, чтобы своими замечаниями и авторитетом они могли вовремя прекратить могущие быть вредные последствия.

(Окончание следует).

Л. К-ий

Весело глядит на свет Божий птенец, вышедший из яйца – из небытия в бытие: так и мне становится весело и отрадно на душе с тех пор, как я перестаю работать греху и с энергией берусь за исполнение пастырского долга. Правда, я одинок: товарищи сторонятся от меня; но это одиночество еще более вынуждает меня прибегать к тихому пристанищу – Господу Иисусу. А препятствия на пути благочестия все наружу выплывают. Теперь только начинаешь их видеть и близко принимать к сердцу. Боже мой! Сколько я в ветхом состоянии своем встречал в среде своих пасомых самых вопиющих неправд и преступлений?!.. Но с намерением старался их не замечать, или вовсе не замечал: а если и замечал, то придавал им очень мало значения. Мало того: сам иногда был соблазнителем своих пасомых. Теперь только открываются «мысленныя очи сердца моего», и я с ужасом гляжу на то, чего прежде не хотел знать, – гляжу с грустью и вместе с упованием на помощь Божию, – гляжу на множество препятствий, тормозящих успех просветительной деятельности пастыря и с горячей молитвой выхожу на борьбу с ними. Откуда же эти препятствия? – Самый опасный и сильный враг Церкви и пастырей Церкви – это дух неверия, проникающий даже в умы и сердца искони набожного русского народа. «Кто, – скажете, – кто осмеливается быть народным развратителем, язвой общества и государства?» Да простят мне отцы духовные, если я скажу им горькую правду, что, кроме других пропагандистов (из других сословий), духом неверия заражает наш народ наша ученая молодежь – наши дети. Опасность грозит нам оттуда, откуда мы и не чаяли. Духом скептицизма и модными идеями пропитаны даже те из наших детей, которые сами готовятся быть пастырями св. Церкви – «отсекателями» ересей и безбожия. Не знаю, право, как в других губерниях, а в нашей губернии встречаются семинаристы, зараженные вольнодумством. Бог весть, от чего это происходит: кажется, от дурного товарищества, от отсутствия общежития, вне которого не возможен надзор за поведением воспитанников. Шумная городская жизнь, на каждом шагу соблазны и развлечения, широкий простор в выборе книг для чтения и товарищества, неопытность, вследствие ранней молодости, податливой на всякого рода увлечения – все это вместе взятое воспитывает характеры, диаметрально противоположные друг другу. Потому из одного и того же заведения выходят и люди благонамеренные, и отъявленные вольнодумцы. Вольнодумцы эти – опасные наши враги и враги народа. «От нас изыдоша, но не беша от нас». Вот их пропаганда в народе: несоблюдение постов и праздников, нехождение в храм Божий, глумление над св. мощами и обрядами Православной Церкви, нетрезвая жизнь, подстрекательство к судбищам и кляузам, сквернословие и проч. Народ внимательно глядит на сих якобы ученых людей и поучается премудрости безумной. Тут пастырю предстоит не малая борьба: молчание не уместно и даже преступно. Другой сильный враг – сектанты. В последнее время секты разных пошибов сильно прививаются в народе. Необходимы мудрость змеиная и кротость голубиная. А я-то, невежда, как могу побороть столь сильных врагов в моем приходе, если не Господь подкрепит меня? «Призри с небесе, Боже, на меня, недостойнаго пастыря и на виноград сей (паству Твою), егоже насади десница Твоя!» Есть еще много других врагов у моих духовных овец, врагов, безжалостно расхищающих сие словесное стадо: кабатчики, например, спаивают народ, мироеды угнетают бедный люд и препятствуют народному благосостоянию и просвещению, сельские начальники, своим бездействием, потворствуют буянам и мироедам, а своим сквернословием подают плохой пример подчиненным. Итак, вот с кем мне предстоит борьба тяжелая, требующая силы душевной и физической. Во все нужно вникать, все делишки великих людишек нужно разузнавать и все неправое исправлять духом кротости, силой духовного оружия – Слова Божия. Необходимо позаботиться о духовном просвещении своих пасомых. Необходима школа с истинно-церковным характером; необходимы внебогослужебные собеседования, всенародное пение в церкви, церковная библиотека и проч. Да мало ли чего не соорудит пастырь, желающий «право правити слово истины Божией»?… День и ночь у меня на уме моя возлюбленная паства, которую мне вверил Господь для хранения от мысленных волков: все просишь Господа умудрить меня и моих духовных чад во спасение, придумываешь разные улучшения в быте крестьян и составляешь планы просветительной деятельности! Как переменилась моя жизнь с нового года! Куда девалась апатия! Прежде я скучал без дела, или, просто, убивал время за картами и в разговорах, состоящих в пересудах и переливаниях из пустого в порожнее. А теперь… поверите ли? У меня и минуты свободной нет; с утра до вечерней зари практика: то требы исправляешь, или службу повседневную совершаешь, то пишешь проповеди и читаешь Слово Божие, то ходишь в школу, то посещаешь бедных, больных, престарелых, увечных, в пороках закоренелых и каждому стараешься преподать должное духовное назидание, или устное, или по книге святителя Тихона Воронежского, преимущественно, но книге: «Духовное Сокровище», которая особенно по душе простому народу. В этой книге избраны статьи, применяясь к нравственному или материальному быту своего духовного сына. Не мало приходится выслушивать мне укоризны и попреков в прежнем зазорном поведении от отпетых словесных овечек. Но я не протестую, а, наоборот, еще сам себя виню. И удивительное дело! Сам буян тогда смиряется и просит у меня прощения. Так укрощает непокорных негневливость! Много мне приходится выстрадать, глядя на вопиющую бедность и невзрачность и мрачность домашней обстановки нашего терпеливого и неприхотливого мужичка! Приходится иногда плакать с плачущими, скорбеть, глядя на безутешную скорбь бедной матери, плачущей о погибели своего беспутного сына, или – на бедную женщину, убитую горем от безобразий и буйства мужа – отпетого пьяницы, пропивающего свой последний домашний скарб, – или на одинокую вдову с детьми, или на несчастную женщину, обманутую и брошенную с детьми на произвол судьбы ушедшим от нее в дальние края мужем-бродягой. Много за день понесешь трудов, и трудов праведных, много испытаешь разных и сильных впечатлений от горя и слез страждущего человечества! Тут узнаешь то, чего прежде вовсе не знал; тут вполне узнаешь характеры и привычки своих пасомых и приготовишь им соответственное каждому духовное, а часто и телесное врачевание. Зато много и утешения чувствует душа твоя, с живым и ясным сознанием, что «не убил времени даром». Придешь домой утомленный телом, но бодрый духом и готовый снова на тысячи самых трудных подвигов ради пользы и спасения себя самого и своих возлюбленных духовных чад, братьев о Христе! Как сладко и умилительно возблагодаришь Господа Спасителя в вечерних молитвах за то, что Он сподобил меня грешного понести труды на пользу и спасение христианских душ, искупленных Его честною Кровию! Какой-то наивный, детский восторг чувствуешь в душе своей: все бы плакал от радости, взывая в умилении сердца своего ко Господу: «Исполнение всех благих, Ты еси, Христе мой, исполни радости и веселия душу мою, и спаси мя, яко един многомилостив». Вот истинное удовольствие, чистое, духовное, блаженное, вовсе несравнимое с тем необузданным пьянственным весельем или азартным картежным игрищем, которое, вместо утешения, вливает в душу отраву и повергает ее в мрачную, безнадежную печаль!… Много уже есть на меня недовольных за аккуратное исполнение пастырских обязанностей. В числе недовольных были и мои причетники: не понравилось им, что я с нового года изменил свое чиновничье отношение к простому народу и вместо таксы за требы довольствуюсь доброхотным подаянием. Прихожан этот новый порядок несказанно удивил, а причт вооружил против меня. Но я причетников ублаготворил, набавивши им лишний доход и таким образом примирился с ними. Вдобавок ежедневная служба кроме доставляемого мне духовного утешения стала привлекать народ в церковь и послужила новым источником доходов. Да и в церкви лишняя копейка идет. Напрасно некоторые священники тяготятся ежедневной службой и вовсе оставляют ее, как они кощунственно выражаются, «на монастыри»; этим они кроме душевного удовольствия немало теряют и в своих доходах и, наконец, отчасти в своем нравственном влиянии на прихожан. Кто доволен мною, а кто ненавидит меня от души: всем не угодишь. Потому я взял себе за правило: прежде всего и наипаче угождать Господу Богу, а людям – настолько, насколько это сообразно с законом Божиим и моим пастырским достоинством. Но, при всем моем искреннем желании угодить Богу, трудно отстать от устарелых греховных привычек: нет-нет, да и споткнешься! Но милостив Господь! Преткнувшись и даже упавши, восстаю и исправляюсь.

Сельский священник

Вопрос. Следует ли на литургии, по великом входе, во время произношения Царской фамилии, возлагать чашу на головы людей? Нельзя ли, во избежание пролития св. вина из чаши, отменить этот обычай в виду того, что женщины во время возложения чаши дергают священника за ризу и епитрахиль и толкают головою о чашу?

Ответ. Обычай подхождения молящихся под чашу во время Великого входа на литургии не следует отменять, как давнего и повсюдного в юго-западной России и непротивного благочестию.

Вопрос. Возможно ли служащему священнику на литургии, после того, как он приобщился св. Таин, пред открытием царских врат и возглашением диакона: «со страхом Божиим», совершать крещение над младенцами не только больными, но и здоровыми и также читать сорокадневные молитвы?

Ответ. Ни под каким видом не следует крестить не умирающих младенцев служащему литургию священнику во время пения причастна, а тем более не должно читать в это время сорокадневных молитв.

Вопрос. Следует ли священнику на всенощном бдении, во время чтения шестопсалмия, совершать каждение всей церкви в одном епитрахили?

Ответ. Каждение во время чтения шестопсалмия никогда не допускать; иметь в виду однако обычай кадить всю церковь, при троекратном пении Христос Воскресе и при чтении шестопсалмия на повседневной утрени от Фомина понедельника до вторника пред Вознесением.

Вопрос. Как поступать при крещении в таком случае, если восприемники не представляют священнику документов о звании, имени, отчестве и фамилии родителей, и если при этом восприемники не знают отчества и фамилии родителей, а знают одно только имя родителей, – следует ли этим восприемникам отказывать в крещении до представления ими документа о звании родителей, во избежание неправильной записи актов крещения в метрическую книгу, или нет; причем восприемники обещают в самом скором времени доставить документы о звании родителей, но обещания своего они не исполняют, так что вынуждают его требовать документы о звании родителей через волостные или сельские правления?

Ответ. Относительно непредставления восприемниками должных сведений и документов, при крещении младенцев, о неизвестных священнику родителях – священникам, при составлении актов о рождении и крещении детей таких родителей, следует поступать с крайней осторожностью и осмотрительностью, так как при сем бывают разного рода обманы, бывают случаи, что восприемники представляют документы не тех лиц, чье дитя принесено для крещения, иногда восприемники, не представляя документов о родителях ребенка, или представляя документ просроченный, предлагают записать принесенного чужого младенца на свое имя и при этом еще с дерзкой настойчивостью требуют крестить младенца скорее и с заявлениями, что младенец умирает, что они бросят его в церкви, что они будут жаловаться архиерею и т. п., и потому в сомнительных случаях непременно требовать документы родителей представленного к крещению младенца и только в случаях опасности смерти младенца делать уступку, т. е. крестить больного ребенка без отлагательства, но требовать, чтобы документы родителей доставлены были после крещения; при невозможности же разыскать сведения и документы, делать оговорку против акта, что акт крещения записан со слов восприемников в том-то неполно, потому что документы родителей ни перед крещением младенца, ни после не были разысканы и представлены, младенец же крещен в виду смертной опасности.

Вопрос. Следует ли священнику при погребении мирян и младенцев читать по несколько евангелий – нельзя ли отменить этот обычай? Если при погребении священника, служителя алтаря Господня, проповедника людям Слова Божия, положено в чине погребения читать только пять евангелий, то для чего при погребении обыкновенного мирянина, а тем более младенца, воздавать честь, им не принадлежащую, чтением пяти, или даже двенадцати евангелий?

Ответ. При отпевании мирян читать одно евангелие, как положено в Требнике⁵.

В нашей Церкви довольно распространено партесное пение. Оно господствует у нас не только в городских церквах, где могут быть хорошие и дурные хоры, но встречается даже в сельских церквах, где едва ли возможно составить сколько-нибудь порядочный хор для такого пения. Проводниками партесного пения в селах нередко бывают и воспитанники духовных заведений, – эти призванные, так сказать, хранители национального древне-русского характера церковного пения, которые вместо того сами выводят его из практики и заменяют новым, заимствованным с запада. Пение певчих во время богослужения вместо «Запричастна» духовных вошло в моду в городских церквах.

Введение в церквах такого пения многими пастырями оправдывается тем обстоятельством, что в настоящее время, при известном равнодушии общества к посещению храмов Божиих, оперно-концертное пение составляет как бы необходимое средство для привлечения в церковь людей, обыкновенно равнодушных к церковному богослужению. Но здесь, как нам кажется, кроется глубокое недоразумение, и пастыри, имея в виду благую цель, впадают при выборе средств в ошибку.

Православная Церковь хотя и пользовалась и пользуется искусством пения для того, чтобы сообщить богослужению особенное величие и благолепие, но она никогда не делала храмы Божии местом для эстетических наслаждений. Искусство она допускает только как вспомогательное средство для выражения глубоких истин веры и внутреннего расположения молящихся, так что религиозно-нравственная сторона богослужения всегда должна стоять на первом плане. Дом Божий должен быть местом общей молитвы и сердечного сокрушения о грехах, а не местом для эстетических наслаждений, хотя бы то и самых невинных. «Евангелие, – говорит преосвященный Никанор Одесский в своем поучении «О христианском идеале», – не может попустить всякие мирские увеселения и развлечения в храмах Божиих, когда кто развлекается пустыми беседами, когда кто делает церковь местом свиданий, когда кто ходит в церковь, как на зрелище, особенно при бракосочетаниях, и как на музыкальный концерт только для потехи слуха». А именно только потешает свой слух та публика, которая является в церковь ради красивого оперно-концертного пения, приходя пред самым началом концерта и уходя из церкви тотчас после его окончания, чем нарушается только тишина в храме и развлекается внимание молящихся. Таким образом партесное пение не только противно духу и характеру богослужения Православной Церкви, но оно и как средство для привлечения в церковь людей, равнодушных к церковному богослужению, не достигает цели. Да и мало надежны те сыны Церкви, которые идут в храм Божий только послушать пение, не ощущая внутренней потребности в общей молитве на литургии и не находя для себя духовной пищи в глубоко назидательных песнопениях и молитвах Православной Церкви. Ради них пастыри не должны жертвовать большинством и забывать, что это большинство молящихся, даже и в городских церквах, принадлежит простому классу, для которого совершенно не понятны красоты партесного пения, затемняющего и без того малодоступный для него смысл церковных песнопений и молитв. Пастыри должны заботиться, чтобы весь состав богослужения отличался характером общедоступности и был одинаково понятен для всех молящихся. Между тем партесное пение с его частым повторением и при том в разбивку отдельных слов до такой степени затемняет смысл даже самых простых песнопений и молитв, что простой человек нередко шёпотом прочитывает свои обычные молитвы, нисколько не подозревая того, что в то же самое время они прекрасно исполняются хором певчих. В виду этого едва ли может заслуживать особого одобрения переложение на ноты общеупотребительных молитв: для этого в нашей Церкви существует очень достаточно прекрасных песнопений.

Если действительно нужны средства для привлечения в церковь молящихся, то пастыри легко могут найти их и помимо концертов. Примеры ревностных и преданных своему делу пастырей, заботящихся о духовном просвещении народа, показывают, что для этого с успехом можно пользоваться введением общего церковного пения (и проповеданием слова Божия). Скажут, пожалуй, что этого нельзя или очень трудно достигнуть в городских церквах при частой смене и разнохарактерности их посетителей, но говорящие так, очевидно, хотели бы достигнуть всего сразу и без особых усилий и трудов, забывая, что поспешность редко бывает похвальна и уместна и что введение, напр., стройного всеобщего пения в церкви возможно только постепенно и при усиленных стараниях со стороны пастыря. Пример московского архимандрита Серафима, введшего этот обычай сначала в матросской богадельне, а затем в Сретенском монастыре, лучше всего доказывает, что всеобщее пение, при усердии пастыря, возможно и в городских церквах. Желающих участвовать в общем всенародном пении собирается у него так много, что некоторым из них приходится стоять на паперти храма или оставаться на открытом воздухе. Всеобщее пение оказывается, таким образом, действительно важным возбудителем церковно-религиозного чувства в народе. Правда, по наблюдению некоторых священников, простой народ – земледельцы усерднее поют в церквах, чем недоучки и горожане, особенно из молодых, которые как бы стыдятся общецерковного пения и не принимают участия в нем; но это предубеждение, очевидно, объясняется новостью дела и само собой исчезнет вместе с распространением обычая.

Конечно и церковно-партесное пение имеет право на существование и развитие, только пению этому должно быть свое место и время. Духовные концерты могут иметь весьма важное значение и приносить существенную пользу, только местом для них, по нашему мнению, удобнее может служить не храм Божий и не время церковно-общественного богослужения, когда все предстоящие должны быть проникнуты одним общим молитвенным настроением и когда не может быть места ни для каких эстетических наслаждений. Духовные концерты, устраиваемые в приличных местах для общественных собраний, могли бы иметь важное духовно-просветительное значение, развивая умственно и эстетически одних, облагораживая вкусы общества и отвлекая, так называемую, интеллигентную публику от театров, где под прикрытием чистой эстетики не всегда выступают произведения действительно высокого искусства, и таким образом они постепенно развивали бы в обществе вкус к более чистым, проникнутым христианским духом, удовольствиям.

В «Чтениях Общества Истории и Древности» напечатано письмо неизвестного любителя церковного благолепия к ректору Московской духовной Академии «о неустойном сочинении партесного пения». Письмо начинается комплиментом ректору. «Когда вы нам проповедуете Слово Божие, – пишет автор, – то по истине мед и млеко от уст ваших льются, благоухание чувствуют сердца наши, яко благоухание ливана. Но партесное пение, неустойно сочиненное, «несет не медом, и не млоком, и не благоуханием, но игралищем». Что пользу от святой Церкви, как в минувшую неделю пели в вашей обители в концерте такой мерзко скомороший шум: «и возгреме, и возгреме, и возгреме, с небесе Господь», да раз до тридцати подобные сим речи, иногда же и больше, хор за хором в догонку через паузы настигая⁶; таким скаредным балалаечным бесовертным звоном, что пользует, повторяю, разве всем предстоящим нам, оставя всякое благоговение, да с ними же певчими купно втайне ногою притоптывать». Восставая против «неистового и буйного партоса», автор выражает уверенность, что «господам композиторам голосовой музыки» нашептывает его в ухо сам дьявол, «ибо скомороший напев скороурывистыми подхватками очень, очень, весьма угоден дьяволу и аггелам его». Вместо нынешнего «бесовсвертошнаго на языках блекотания стократно было бы великолепнее и сладостнее слушать, если бы пели тихо, не вздирая голосов (ибо наши русаки пиворезы, отстягнуши кадык, что есть мочи горло дерут)». «Ужели же, – спрашивает автор, – композиторы голосовой музыки не могут звоны положить голосам, чтобы были постоянны, жалостны и умилительны?» Отвращение автора к «беспутным порывам скороговорных и скоробеглых играний в самых скоморошных людях» так велико, что он даже соглашается на внесение в нашу церковь органов, под условием, чтобы ими «было украшаемо греческое, так называемое плачевное пение». Письмо это очень интересно и характерно. Стоит отвлечься от способа выражений автора, и вы получаете идеал, к которому стремится в церковном пении благочестивый русский человек: молитвенные слова должны быть слышны в их последовательности, а не повторяться в ущерб смыслу и в угоду внешним требованиям музыкальной фразы, пение должно быть тихое, гармоническое, умильное, протяжное, умеренной скорости даже там, где выражается духовное веселие и духовная радость. Идеалы эти не устарели и в наши дни.

Все стремление твое должно быть направлено к сохранению мира с пасомыми; мир со всеми, во всем и всегда… Помни, что в пресвитере ничто не может заменить недостатка любви к ближнему: ни благонравие, ни ум, ни ученость, ни красноречие. Самая священная, поэтому, обязанность иерея – следовать совету апостола: всякое раздражение, и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг к другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас; старца не укоряй, но умоляй, якоже отца, юноши, якоже братию, старицы, якоже матери, юные, якоже сестры, со всякою чистотою. Сообразно сему, в каждом человеке своей паствы ты должен видеть, прежде всего, одинаковое с тобою существо, а в некоторых отношениях даже лучше себя и к каждому относиться по человечески, почитая в каждом братское достоинство, мало того, видеть в своих простолюдинах худородных и униженных мира сего меньших братьев Иисусовых. Должны есмы мы сильнии немощи немощных носити, – и не себе угождати. С богатым и бедным, с щедрыми и скупыми, с строптивыми и кроткими, гордыми и смиренными должно быть равно беспристрастным, неизменным, ровным, необидчивым, помня высокотрогательный завет: любы долготерпит, милосердствует; любы не завидит; любы не превозносится, не гордится, не безчинствует, не ищет своя си, не раздражается, не мыслит зла, не радуется о неправде, радуется же о истине; вся любит, всему веру емлет, вся уповает, вся терпит; любы николиже отпадает. Ложась спать, благодари Бога за день, проведенный в мире, в противном случае, за лишнее и горячее слово, сказанное кому либо, твоя совесть осудит тебя; утром – проси Бога о мирном дне, проси, как милости, терпения, при встрече с искушениями, в которых легко могло бы вылиться наружу эгоистическое чувство и в которых недостатка не бывает на поприще апостольского служения. Побеждай себя. Кто не сокрушит в себе воля собственной, тот никогда не успеет во благочестии.

При известиях об усилении в Италии холеры и рассуждениях о возможности перейти ей и к нам, многие, как известно, утешают себя и других тем, что дифтерит и чахотка гораздо опаснейшие враги человеческой жизни и похищают из года в год больше жертв, чем холера. Тем не менее однако всегда принимаются кое-какие меры ко встрече этой нежелательной гостьи. Но странно, что мало обращается внимания на усиливающуюся и распространяющуюся во всех государствах и во всех слоях общества болезнь, опаснейшую холеры, чахотки и всех других болезней и пагубную не только для тела, но и для души. Мы говорим о самоубийстве, которое справедливо можно назвать современной эпидемической болезнью.

Потрясающее производили действие получавшиеся в прошлом году из Неаполя известия о ежедневно умиравших там сотнями от холеры. Но христианин и в холере видит руку Божию; этот бич Божий побуждает его к покаянию. Пораженные холерой имеют хоть краткое время на приготовление к смерти. Если они умирают в молодых летах, то к ним можно относить слова Писания, что Бог поспешил их взять из среды нечестия (Прем.4:14), а родственники их и близкие с покорностью воле Божией могли говорить: «так Богу угодно!» Иное дело при самоубийствах. Это явление производит ужас в душе каждого, кто видит самоубийство или слышит о нем. Тут нет уже никакого утешения, так как человек, вопреки воле Божией, сам нагло полагает конец преступной своей жизни, последним деянием коей были неблагодарность, отчаяние и самое возмутительное непослушание Подателю жизни.

Судя по печатаемым известиям, число самоубийств возрастает ежедневно. У нецивилизованных народов самоубийство почти не встречается; в средние века не много также известно случаев самоубийства; но теперь оно возрастает с особенной напряженностью. В Германии ныне ежегодно насчитывается 9000 случаев самоубийства, во Франции 7000, в Австро-Венгрии 2600, во всех же европейских странах, по официальным известиям, 22000 случаев⁷. Но это число нужно увеличить по крайней мере вдвое, так как весьма многие случаи самоубийства остались сокрытыми, или же покушения на самоубийство оказывались неудачными, встречали препятствие. Приблизительно в Европе ежегодно можно насчитывать около 50000 самоубийств, что в течении 20 лет составит миллион. В Берлине с 1788 по 1797 год было только 35 таких случаев, теперь же ежегодно лишает себя жизни 350 человек, следовательно в течение 10 лет – 3500, значит увеличилось в десять раз, принимая, конечно, но внимание увеличение народонаселения. Необходима поэтому серьезная борьба с этой опустошительной эпидемией. Некоторые впрочем, на основании известной повторяющейся регулярности случаев самоубийства, признают его необходимым явлением, утверждая, что «экономия природы требует ежегодно определенного числа самоубийств, как и вообще смертных случаев, несчастных браков и разводов», что «в определенном состоянии общества известное число людей должно само покончить свою жизнь, так как это закон природы; а что касается того, кто именно должен совершать преступление, то естественно зависит, говорят, от особенных законов, которые однако в своей совокупности должны повиноваться общему закону, от которого они зависят. И сила этого высшего закона так непреодолима, что ни любовь к жизни, ни страх пред загробной жизнью не имеют такого серьезного влияния, чтобы воспрепятствовать его деятельности». Мы не имеем своей задачей опровергать здесь эти и подобные объяснения самоубийства, как необходимого будто бы явления. Заметим только, что слишком поспешное заключение из правильного повторения известных явлений к определенному закону, производящему те действия, и отождествлению регулярности и законосообразности, понятий, очевидно, не тождественных. Можно присовокупить также, что открытием известной правильности, допустим, даже – законосообразности в человеческих действиях не делается невозможным признание личной свободы, так как тысячи людей были уже в совершенно таком же положении, как и те, которые совершили самоубийство, но они победили искушение, или, может быть, и не чувствовали его… Нет, причины самоубийства сокрыты в глубине души человека и только в очень редких случаях они могут быть замечены сторонним наблюдателем. Только ближайшие, непосредственные поводы определяются внешними условиями и обстоятельствами жизни. Поэтому как в борьбе с холерой имеют важнейшее значение профилактические, предохранительные меры, так задачей борьбы с грехом самоубийства должны быть указываемы и принимаемы предохранительные меры.

Вопрос о борьбе с самоубийством стал жгучим вопросом с того времени, когда заметили ужасное возрастание случаев самоубийства. Устранение этого общественного бедствия вызывает на борьбу с ним и Церковь, и государство, и семью, и школу. Мы ограничимся здесь задачами Церкви, собственно ее служителей. От нее впрочем и другие инстанции получают правильное свое направление и правильный импульс.

Едва ли нужно доказывать, что никакое другое мировоззрение, кроме христианского, не в состоянии достаточно противодействовать влияниям, какие оказывает утонченная жизнь господствующей культуры. Мы говорим о господствующей культуре потому, что она несомненно оказывает сильное влияние на факты самоубийства и так как первые искушения к нему большей частью исходят от нее же. У дикарей и у животных не бывает самоубийства. Фатализм магометанской религии защищал мусульман от самоубийства, пока европейский лоск не приобрел влияния в Турции и Египте. Браманизм и буддизм, напротив, вследствие своего мировоззрения, благосклонны к самоубийству. В древней Греции почти до персидских войн редко встречались самоубийства, пока с утонченностью образования не появилось пессимистическое мировоззрение, рекомендовавшее самоубийство. Сократ, Аристотель, Платон были против самоубийства; но стоики считали его позволительным и учили, что если жизнь становится тяжелой, то на нее нужно смотреть, как на комнату, в которой угарно, и из которой следует выйти, только делать это нужно с достоинством и прилично. Древние эпикурейцы, а в наше время материалисты, атеисты, дарвинисты с своей теорией о гибели слабейшего в борьбе за существование, а особенно пессимисты, как Шопенгауэр, или Эдуард Гартман, своим мировоззрением так или иначе приводят к мысли о естественности самоубийства. По словам Шопенгауэра, цель нашего существования составляет познание, что лучше, если бы мы не существовали; при этом он самоубийство считает правом человека и преимуществом пред животными, и только по тому не рекомендует его, что оно не достигает своей цели, уничтожает только индивидуум, а не вид. Гартман же надеется, что человечество некогда сделает одновременное общее решение одним ударом уничтожить волю. И мы видим, как распространяющееся это мировоззрение содействует увеличению самоубийств.

В Римской империи, по утрате древней простоты, народная жизнь, не смотря на высокую культуру, находилась в полном разложении; римляне обнаруживали полное равнодушие к жизни. Сенека, как стоик, самоубийство считал позволительным; в самоубийстве он видит доказательство истинной свободы и вместе величайшее утешение в несовершенствах человеческой природы, так как и Бог не все может, именно умертвить себя, а человеку дано это великое благодеяние в тяжелой земной жизни. Смерть Катона, Брута, Кассия считали высоким знаком любви к отечеству. Нерон, Оттон, может быть даже и Марк Аврелий, сами лишили себя жизни. Но пришел на землю Господь Иисус Христос и создал новый нравственный мир, освятив отношение между Богом и людьми. Христианство является учением жизни; Евангелие учит любить жизнь, а не смерть. Поэтому умирающий языческий мир и нашел в нем свое спасение. Христианство в зародыше убило болезненную склонность античного политеизма к самоубийству и даровало новую жизнь людям. Поэтому и теперь, где сохраняются в неприкосновенности религиозные верования и где склонность к индифферентизму и полной эмансипации мысли не сделали еще больших успехов, там реже и случаи самоубийства. К страшному прискорбию видим, что и в русском обществе, даже среди простого народа в последнее время стали учащаться чуть не ежедневные известия о самоубийстве в том или другом месте.

Какие же следует предпринять меры для предотвращения и устранения самоубийств? Для этого прежде всего предлагали и применяли разные государственные меры. У афинян отсекали руку всякому, кто без государственного дозволения лишал себя жизни; у римлян же завещания самоубийц считались недействительными, имущество их конфисковалось, а трупы выбрасывались без погребения⁸. Платон предлагал также зарывать самоубийц вне кладбищ, и не ставить над их могилами ни памятников, ни надписей. Иудеи, по свидетельству Иосифа Флавия, трупы самоубийц оставляли без погребения до захода солнца. Но все подобные, так называемые устрашающие средства, частью оставались без успеха, а частью и не оправдывали себя, так как самоубийство, будучи безнравственным действием, направленным против самого убийцы, а не составляя нарушения государственного права, но есть, по мнению некоторых юристов, собственно гражданское преступление. Поэтому-то о гражданском наказании не может быть здесь и речи⁹.

Подобно государственным мероприятиям, столько же бессильны против самоубийства и цивилизация, образование, материальное и умственное возвышение народонаселения. Опять, напротив, представляют, что с возвышением цивилизации и просвещения увеличиваются в обществах и случаи самоубийства; тот же опыт свидетельствует, что и самое лучшее состояние школ не только не уменьшает, но значительно увеличивает случая самоубийств¹⁰ и что образованием изменяются не преступные побуждения, но только род преступлений и способ их исполнения. Несомненный факт, что самоубийство тем реже случается, чем народ ближе к природному состоянию. Сама статистика указывает наилучшее средство против самоубийства не в умственном, но в нравственном возвышении народа. Явлениями самоубийства прямо доказывается, что одна философская нравственность, одна мораль без христианства не имеет истинно охранительной против зла силы; ибо если сильны греховные побуждения, то в их распоряжении всегда будет достаточно софистических доводов, придуманных в пользу самоубийств. Нужно помнить, что сами же более влиятельные моралисты сознались, что против самоубийства совершенно необходимы и религиозные вспомогательные средства. Поэтому где сохраняется вера в живого Бога, в Его премудрое и благое Провидение, в искупление и вечную жизнь; где сохраняется истинное общение с Богом, поддерживаемое соблюдением церковно-религиозных действий и основанное на Евангелии нравственное мировоззрение, – никогда не может быть сознательного и намеренного самоубийства. Следовательно забота пастырей Церкви в деле предупреждения самоубийств прежде всего должна быть направлена на возбуждение и развитие всего, чем насаждается эта вера, что поддерживает это общение и укрепляет это мировоззрение. В этом заключается наилучшее и неоспоримое средство против самоубийства. Несомненно, что отрицание бессмертия и вечной жизни пролагает, по крайней мере отчасти, дорогу такому страшному преступлению, как самоубийство, о чем свидетельствуют слишком многие печальные примеры. На это должно быть обращено все внимание пастырей, так как все другие средства и меры в сравнении с этим возвышением и укреплением христианской веры во всем ее объеме – все другое, что можно назвать еще спасительным против самоубийства, играет слабую и второстепенную роль. Поэтому пастыри душ должны везде и при всяком случае, благовременно и безвременно возвещать и исповедовать величество Триединого Бога, возбуждать и укреплять веру в управляющий всем премудрый и благий Промысл Божий, внушать искание первее всего царства Божия и памятование, что возмездие за грех – смерть, дарование же Божие – живот вечный; напоминать о Христе Сыне Божием, как добром Пастыре, ищущем заблудших и помиловавшем разбойника, и всеми силами побуждать к святости. Необходимые для святости и благочестия силы подает Господь; Церковь своими благодатными средствами указывает пути и способы осуществления воли Божией, которая есть святость наша… Вообще пастыри душ неустанно должны и своими проповедями и школьными наставлениями насаждать и утверждать христианское мировоззрение, которое ныне стараются оставить на заднем плане. Церковь и ее служители обязаны дать значение этому мировоззрению, и все укрепляющее его будет способствовать ослаблению мании к самоубийству. По-христиански мыслящий и чувствующий человек никогда не дойдет до такого отчаяния и безнадежности, чтобы решиться на самоубийство. Он знает, что Кто дал нам жизнь, Тому принадлежит право определять и день нашей смерти. Для того Христос такой дорогой ценой и искупил нас, чтобы мы были Его собственностью. Никто из нас не живет для себя; а живем ли, для Господа живем; умираем ли, для Господа умираем: и потому, живем ли, или умираем, всегда Господни. Христианин знает, что мы храм Божий, и Дух Божий живет в нас. Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог. Христианин знает все это; он знает, что во всех местах Св. Писания, где упоминается о самоубийстве, оно является последним звеном цепи грехов: Саул заколол себя, оказавшись преступником воли Божией и вследствие этого потерявший сражение; Ахитофел удавился, так как предвидел исход своего возмущения против Давида; цареубийца Замврий сожигает себя; наконец Иуда повесился из отчаяния после предательства. Евангелист Иоанн говорит, что при уходе Иуды на предательство бе же ночь… Мы, пастыри душ, всячески не должны допускать, чтобы кто-либо из наших пасомых оставался в ночи неведения о преступности самоубийства. И в проповедях, и на уроках в старших классах училищ нужно останавливаться на объяснении великости этого греха, и показывать, как страшно впасть в руки Бога живого. Юное сердце легко поймет неблагодарность, безумие, трусость, бесчестность, вечную погибель умирающего без покаяния самоубийцы. Предостережения нужно всегда сопровождать указаниями на спасительные средства и защиту от всяких зол, на молитву, исповедь и причащение св. Таин.

Но недостаточно со стороны пастырей одного общего попечения о пасомых, хотя в больших городах нет почти возможности иметь пастырское попечение о душе каждого. Много бы уменьшилось случаев самоубийства, если бы исповедь совершаема была не так нерадиво и поспешно, как она совершается ныне, и если бы не было такого чисто формального отношения к ней и в множайших случаях уклонения от нее. Иной несчастный испытывает тяжелые душевные муки, не имея с кем поделиться своим горем, будет ли оно у него действительное или мнимое. Несчастный грустит одиноко. Если бы он мог открыть кому-либо свою душу, тяжесть облегчилась бы. Священник, которому вверены души всех его прихожан, большей частью и не предчувствует страданий, терзающих одну из овец паствы его… Было бы совершенно иначе, если бы священник мог чаще видеться, беседовать с духовно-больным, утешать, научать его. Открывший пред священником свою душу, помолившийся с ним, вышедший от него укрепленным и утешенным вследствие отпущения грехов, а особенно удостоившийся принятия св. Таин, перестал бы уже думать о самоубийстве. Таким образом Церковь приобретает победу, когда дело пастырского служения в этом отношении совершается с достойной его важностью. Пусть же пастыри обратят большое внимание на исповедь: здесь кроется и успех их в борьбе с самоубийством.

Перейдем к частным задачам деятельности служителей Церкви против частных источников самоубийства. Прежде всего нужно иметь в виду пьянство, так преследующее род людской, убивающее многих медленной смертью и у всех ослабляющее жизненную силу. По выводам статистики, пьяниц в числе самоубийц бывает от 7 до 14 процентов. О кабачниках замечено, что они в громадном числе оканчивают жизнь самоубийством. Необходимо поэтому со стороны пастырей, кроме общих мер пастырского учительства и руководительства частных лиц, страдающих пороком пьянства, всеми мерами бороться против этого страшного для человечества недуга, и заботиться об устройстве обществ трезвости и силой пастырских увещаний располагать прихожан к недопущению открытия питейных заведений, где их не было, и к закрытию их там, где они есть.

В тесной связи с самоубийством стоит сладострастие и распутство. По общему наблюдению это одна из сильнейших, косвенных причин развивающейся наклонности к самоубийству. Статистика указывает параллельное в государствах отношение между числом самоубийств и незаконных рождений. Поэтому служители Церкви, независимо от общего пастырского действия на соблюдение в приходе седьмой заповеди, не должны отказываться и от участия во всех учреждениях, имеющих своей задачей противодействие разврату и спасению падших женщин. Прислуга и особенно солдаты подвержены искушению этого греха и последствиям его, завершающимся грехом самоубийства. Городским священникам особенно следует спасать от этого греха прислугу; военным священникам также следует и в поучениях и в частных беседах с солдатами предохранять их от этого порока.

Нельзя пройти мимо влияния школы. Статистика доказала, что интеллектуальное образование не сопровождается нравственным улучшением. Умственная развитость может быть обращаема и в хорошую, и в дурную сторону. Самоубийство происходит в среде лиц, получивших одностороннее развитие, при котором оставляется без внимания попечение о сердце и религии. Интеллектуальная и нравственная половинчатость служит одной из главнейших причин охлаждения к жизни, скуки жизнью. Эта половинчатость дает ложный масштаб земного счастья, делает горькими плоды прогресса во всех областях практической жизни и требует из года в год многочисленных жертв самоубийства. Поэтому законоучители не должны ни на минуту выпускать из виду лежащей на них религиозно-воспитательной задачи и стараться поставить себя в самое близкое отношение к учащимся, так чтобы они могли беседовать с ними и наблюдать за их духовным преуспеянием и нравственным направлением и вне классов, что в особенности приложимо к тем учебным заведениям, при которых имеются общежития. Дабы особо влиять на религиозное настроение питомцев, законоучители, как духовники, должны пользоваться временем приготовления к исповеди и св. причастию.

Упомянем, далее, о печати. С гордостью она называет себя шестой великой державой. И действительно она имеет громадное влияние и в свою очередь много содействует умножению случаев самоубийства. Изображаемое в драмах, романах и повестях в самых увлекательных картинах самоубийство не одну убило жизнь, наведши на мысль и подвигнувши решение развязаться с жизнью изображенным способом. С какой силой светская литература вытесняет христианские понятия и взгляды, достаточно открывается уже из того, что о самоубийстве обыкновенно судят, как о следствии невменяемого душевного расстройства, забывая, что до такого расстройства самоубийца дошел по лестнице других тяжких грехов, за которые должен быть ответствен. А допускаемое, вследствие распоряжений гражданской власти, погребение самоубийц, по христианскому обряду, только укрепляет в мнении, что самоубийство результат помешательства. Думаем, что и печатные публикации о каждом случае самоубийства не остаются без влияния на учащение самоубийств. Не нужно быть последователем Дарвина, чтобы знать, что стремление к подражанию и при самоубийстве имеет большую и увлекающую силу. Поэтому необходимо, чтобы служители Церкви принимали участие в администрации публичных библиотек и общественных читален и не допускали в употребление среди народа книг без надлежащего выбора.

Замечено, что по понедельникам большей частью лишают себя жизни мужчины, женщины же по вторникам, когда негодяй муж является домой пьяным, пропившим весь заработок прошедшей недели. Поэтому со стороны пастырей должно быть обращено внимание и заботливость о христианском препровождении прихожанами воскресных дней.

Нельзя не видеть, как в последние годы стало усиливаться нравственно-религиозное обнищание народа. Образуются разные учреждения против такого обеднения. И служители Церкви должны всячески содействовать всему, что противодействует социальному злу, раскрывать значение христианской нравственности в деле устроения истинного счастья человека, участвовать в обществах попечения о заключенных, о сиротах, в заботах благотворителей об устройстве ночлежных домов, дешевых обедов и т. п. Это будет и противодействием самоубийствам.

Нельзя пропустить без внимания и ложного понятия о чести. Обличенный в каком-либо неблаговидном поступке не в том поставляет свою честь, чтобы удерживаться от подобных поступков, но чтобы не подвергнуться за него стыду и наказанию. Следует разъяснять и внушать, что восстановление чести состоит в исполнении воли Божией. То же нужно сказать и о дуэли. Некоторые дуэль противополагают самоубийству, так как в поединке ищут не своей смерти, а смерти противника. Но во всяком случае преступно подставлять свою жизнь в жертву за воображаемую честь, совершая таким образом двойной грех. В американской дуэли, занесенной и к нам, поединок переходит в самоубийство. Пастыри Церкви обязаны учить, что кто подставляет под пулю свою жизнь, тот не ценит ее, не понимает важной ответственности за нее и тем самым способствует возрастанию самоубийства.

При нередко повторяющихся теперь случаях самоубийства, весьма уместно, наконец, чтобы пастыри Церкви по поводу известного какого-либо обстоятельства, или даже без непосредственного повода проповедовали с церковной кафедры о греховности самоубийства вопреки легкомысленным, ходячим касательно его суждениям. Если пастырь-духовник замечает или предполагает в ком-либо из своих пасомых мысль о самоубийстве, то он должен свою кротостью и любовью привлечь к себе доверие этого человека и постараться узнать причины несчастной его склонности, и для этого взять преждевременно свои меры предосторожности. Если, напр., он заметит, что несчастный представляет себе жизнь невыносимым, тяжелым бременем, то он должен стараться подействовать на него убеждением в том, что эта тяжесть определяется Богом каждому по его силам и что отказываться от несения тяжелой жизни не соответствует достоинству человека, как разумно свободного творения Божия, предназначенного для лучшей будущности. Если же он замечает страх и опасение имущественного разорения, бедности и нищеты, то пусть старается пробудить и укрепить доверие на Божественное Провидение указанием на слова Господни в Евангелии Матфея 6:25–34; а если он видит, что побуждение к самоубийству в нем является вследствие ожидающего его стыда и наказания, то пусть покажет он, что добровольное в человеке раскаяние, покорное подчинение себя этому стыду и наказанию есть условие божественного прощения и собственного исправления. А если при этом, как иногда бывает, примешивается превратная надежда на милосердие Божие и за грех самоубийства, то должно напомнить таковому слова ап. Павла: «оставаться ли нам в грехах, чтобы умножилась благодать? Никак» (Рим.6:1 и др.).

Когда, наконец, священник будет позван к такому несчастному, который неудачно покушался на самоубийство, то первым, что он должен захватить с собой, это – искреннее сострадание; пусть он возблагодарит Бога за милость к несчастному, за то, что Он не допустил совершиться преступному делу и пусть постарается убедить его прежде всего искать прощения у Бога за свое дело и сам вместе с ним пусть просить о помиловании и постарается содействовать к исправлению и обновлению поведения и жизни его.

Городской священник

Известный романист-художник граф Лев Николаевич Толстой задался целью издать целую серию рассказов для нашего народа. К числу таких рассказов принадлежит недавно вышедший из-под пера графа Л. Н. Толстого и напечатанный в журнале «Нива» за 1886 г. № 13 рассказ под заглавием «Три Старца» (народное сказание). Этот рассказ, не говоря о художественной стороне его, представляет по своему содержанию особый интерес для наших читателей. Вот в кратких и общих чертах сущность этого рассказа!

Вместе с богомольцами плыл на корабле из Архангельска в Соловки архиерей. Случайно узнал он из рассказа одного спутника – крестьянина-рыболова о трех старцах, спасающихся на одном неизвестном островке, принадлежащем к группе других малых островов, разбросанных по морю. Заинтересовавшись рассказом мужичка-рыболова о трех спасающихся старцах и увидевши издали по указанию рассказчика самый островок, на котором подвизались три старца, архиерей пожелал видеть их. Желание архиерея было исполнено, – лодкой доставили его с корабля на островок. На островке действительно оказались три старца – подвижника. Расспрашивая старцев о том, как они спасаются и как Богу молятся, архиерей узнал, что они так молятся Богу: «Трое вас, трое нас, помилуй нас». Архиерей понял, что старцы хотя и слышали о Пресвятой Троице, но не знают, как служить и молиться Богу, а потому начал учить старцев тому, как Сам Бог повелел всем людям молиться Ему. Сообщивши понятие о Боге Отце, Боге Сыне и Боге Духе Святом, сказавши, что Сам Бог сходил на землю спасти людей и научил всех Богу молиться, архиерей стал читать молитву Господню и заставил старцев повторять слова этой молитвы. Долго старцы не могли со слов архиерея заучить молитву Господню. Когда старцы наконец выучили молитву и не раз дословно повторили ее, уже стало смеркаться и месяц из-за моря восходить. Архиерей поднялся ехать на корабль, благословил старцев, заповедал старцам молиться так, как научил их, простился с ними и возвратился на корабль. Корабль пошел дальше. Когда все богомольцы уже спали на корабле, одному архиерею не спалось: сидя на корме, он долго глядел на море, туда где скрылся островок, думал о добрых старцах – «думал о том, как они радовались тому, что научились молитве, и благодарил Бога за то, что привел Он его помочь Божьим старцам – научить их слову Божию». Вдруг архиерей, а за ним и кормчий увидали бегущих по морю трех старцев и догоняющих корабль. Весь экипаж, разбуженный криками испугавшегося кормчего, поднялся на ноги, и тоже увидал трех старцев несущихся по морю и догоняющих корабль. Не успели еще вполне остановить корабля, как старцы поравнялись с ним, подошли под самый борт, подняли головы и заговорили в один голос: «забыли, раб Божий, забыли твое учение; пока твердили – помнили, перестали на час твердить, одно слово выскочило, забыли, все рассыпалось; ничего не помним; научи опять». Архиерей перекрестился, перегнулся к старцам и сказал: «доходна до Бога ваша молитва, старцы Божии; не мне вас учить; молитесь за нас грешных», – и поклонился архиерей в ноги старцам. И остановились старцы, повернулись и пошли назад по морю. И до утра было видно сияние с той стороны, куда ушли старцы».

Общее содержание этого рассказа воспроизводящего народное сказание о трех старцах, просто, не сложно и не замысловато. Но некоторые частности и подробности в нем не могут не вызывать в читателе некоторого рода раздумье и недоумение. И в самом деле, нельзя не обратить внимания прежде всего на те типические черты, которыми обрисовываются три старца, и которые в сравнительно очень небольшом рассказе повторяются четыре раза. Так, по словам мужичка-рассказчика, однажды во время рыбной ловли занесенного на тот островок, на котором спасались три старца, и лично видевшего этих старцев, «один из них маленький, сгорбленный, совсем древний, в ряске старенькой, должно годов больше ста, седина в бороде уж зеленеть стала, а сам все улыбается и светлый, как ангел небесный, и другой ростом повыше, тоже седой, в кафтане рваном, борода широкая, человек сильный: лодку мне перевернул, как ушат, не успел я и подсобить ему – тоже радостный. А третий высокий, борода длинная до колен и белая как лунь, а сам сумрачный, брови на глаза висят, и нагой весь, только рогожкой опоясан». «Все больше молча делают и друг с дружкой мало говорят. А взглянет один, а другой уж понимает. Стал я высокого выспрашивать, давно ли они живут тут. Нахмурился он, что-то заговорил, рассердился точно, да древний маленький сейчас его за руку взял, улыбнулся, и затих большой. Только сказал древний: «Помилуй нас», и улыбнулся»… Что это за три старца, по описанию крестьянина-рыболова? Маленький старец, сгорбленный, совсем древний, в ряске старенькой, светлый, улыбающийся, успокоительно действующий на высокого сумрачного старца, нагого – прикрытого только рогожкой, не есть ли живой образ нашего духовного сословия, самого древнейшего в нашей св. Руси, более благодушествующего, чем другие сословия, лучше обеспеченного в материальном отношении, имеющего прочную хорошую одежду, хотя и очень старомодную?… А другой старец ростом повыше маленького древнего, тоже седой, в кафтане рваном, сильный и радостный не есть ли олицетворение нашего дворянства, тоже старого сословия, но большего, чем духовное, обедневшего, но сильного и нечуждого радости в жизни? А третий старец – высокий, сумрачный с нависшими бровями, нагой весь и прикрытый только рогожкой не представляет ли собою наше многомиллионное крестьянское сословие, обнищавшее, не знающее радости в своей жизни?… Все эти вопросы невольно закрадываются в голову читателя, когда он снова находит те же типические черты старцев и при описании первой встречи с ними архиерея и первом знакомстве его с подвижниками. Вот как описывается эта встреча и это знакомство архиерея со старцами: когда «архиерей сел на лавочку в лодке, ударили гребцы в весла, поплыли к острову. Подплыли, как камень кинуть, видят: стоят три старца, высокий, нагой, рогожкой опоясан, пониже в кафтане рваном и древненький сгорбленный в ряске старенькой: стоят все трое, за руки держатся. Причалили гребцы к берегу, зацепились багром, вышел архиерей. Поклонились ему старцы, благословил он их, поклонились они ему еще ниже. И начал им говорить архиерей. «Слышал я, говорит, что вы здесь, старцы Божии, спасаетесь, за людей Христу-Богу молитесь, а я здесь, по милости Божией, недостойный раб Христов, Его паству пасти призван, так хотел и вас, рабов Божиих повидать и вам, если могу, поучение подать». Молчат старцы, улыбаются, друг на дружку поглядывают. «Скажите мне, как вы спасаетесь и как Богу служите?» – сказал архиерей. Вздохнул средний старец и посмотрел на старшего, на древнего; нахмурился высокий старец, и посмотрел на старшего, на древнего. И улыбнулся старший, древний старец и сказал: «Не умеем мы, раб Божий, служить Богу, только себя кормим». «Как же вы Богу молитесь?», – спросил архиерей. И древний старец сказал: «Молимся мы так: трое вас, трое нас, помилуй нас». И как только сказал это древний старец, подняли все три старца глаза к небу и все трое сказали: «трое вас, трое нас, помилуй нас». Усмехнулся архиерей и сказал: «это вы про Святую Троицу слышали, да не так вы молитесь»… Не слышится ли в этом описании древнего старца, сгорбленного, в старенькой рясе, улыбающегося косвенный намек на то, что наше духовное сословие – пастырство, по общеустановившемуся мнению, не Богу и людям служить, а себя только кормить, что оно само имеет очень скудные познания в области учения Церкви и мало знакомит и других, вверенных его руководству, с этим учением? А в описании среднего старца, в кафтане рваном, не выражается ли, что наше дворянское сословие, хотя и глубоко принимает к сердцу вопросы религиозные, волнуется этими вопросами, но не может дать ответа на них, согласного с учением Церкви, и ожидает решения. таких вопросов от пастырей. А в описании третьего старца – высокого, нагого, рогожкой опоясанного, – не указывается ли на наше многомиллионное крестьянство, которое тоже задумывается над религиозными вопросами, но не может решить этих вопросов так, как учит Церковь, и ожидает ответа на них тоже от своих руководителей – пастырей? Нельзя обойти вниманием тех же типических черт, которыми обрисовываются старцы и в то время, когда архиерей начал учить их «от Божьего Писания» тому, как людям должно молиться Богу. «Полюбил я вас, старцы Божии, – говорил архиерей, – вижу, что хотите вы угодить Богу, да не знаете, как служить Ему. Не так надо молиться, а слушайте меня, я научу. Не от себя буду учить вас, а из Божьего Писания, научу тому, как Бог повелел всем людям молиться Ему». И начал архиерей толковать старцам, как Бог открыл Себя людям: растолковал им про Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого и сказал: «Бог Сам сошел на землю людей спасти и научить всех Богу молиться. Слушайте и повторяйте за мной». И стал говорить: «Отче наш». И повторял один старец «Отче наш», повторил и другой «Отче наш», повторил и третий «Отче наш». «Иже еси на небесех». Повторили и старцы: «иже еси на небесех». Да запутался в словах средний старец, не так сказал; не выговорил и высокий нагой старец, ему усы рот заростили – не мог чисто выговаривать; невнятно прошамкал и древний, беззубый старец. Повторил еще раз архиерей, повторили еще раз старцы. И присел на камушек архиерей, и стали около него старцы, и смотрели ему в рот, и твердили за ним, пока говорил он им. И весь день потрудился с ними архиерей». Замечательно, что продолжительное, терпеливое, настойчивое учение архиерея «прежде всех понял средний старец и сам повторил всю молитву Господню». Не хочет ли здесь граф Л. Н. Толстой сказать, что наше дворянское сословие, как более развитое и образованное скорее других способно понимать учение Церкви, но склонно переиначивать его по своему, а наше крестьянство, находящееся едва ли не в первобытном состоянии по своему развитию, не может исповедовать учение Церкви во всей его чистоте; духовенство же не имеет способности передавать высокое учение Церкви внятной – удобовразумительной для других речью!.. Если на все эти вопросы, невольно спрашивающиеся при чтении описания «трех старцев», нужно дать положительные ответы, то рассказ Л. Н. Толстого нельзя признать простым, бесхитростным рассказом.

Не менее резкими штрихами очерчивается в рассказе Л. Н. Толстого и образ архиерея. Прогуливаясь по палубе, «архиерей подошел к носу, видит собралась кучка народа. Мужичок показывает что-то рукой в море и говорит, а народ слушает. Остановился архиерей, посмотрел, куда показывал мужичек: ничего не видно, только море на солнце блестит. Подошел архиерей поближе к кучке народа и, присев на ящик, попросил мужичка-рассказчика продолжать свою беседу: «Расскажи и мне, я послушаю, – говорил архиерей, – Что ты показываешь?» – «Да вот островок маячит», – сказал мужичок и показал вперед в правую сторону. «На этом самом островке и старцы живут, спасаются» – «Где же островок?» – спросил архиерей. – «Вот по руке-то моей извольте посмотреть. Вон облачко, там полевее его вниз, как полоска виднеется. Смотрел, смотрел архиерей, рябит вода на солнце, и не видать ему ничего без привычки. «Не вижу», говорит. Так какие же тут старцы живут? – «Божьи люди, – ответил крестьянин»… Пока крестьянин говорил о трех старцах, которых он даже лично видел, корабль еще ближе подошел к островам. «Вон теперь вовсе видно стало, сказал купец. Вон извольте посмотреть ваше преосвященство», – сказал он показывая. Архиерей стал смотреть, и точно увидал черную полоску – островок. Посмотрел, посмотрел архиерей и пошел прочь от носу к корме, подошел к кормчему. «Какой это островок, говорят, тут виднеется?» – А так, безыменный. Их много тут. – Что правда, говорят, тут старцы спасаются? – Говорят, ваше преосвященство, да не знаю, правда ли. Рыбаки говорят: видали. Да тоже бывает и зря болтают. – Я желаю пристать к острову, повидать старцев, сказал архиерей. «Как это сделать?»…Желание архиерея, хотя и не охотно, было исполнено кормчим. «Повернул кормчий корабль, поплыли к острову. Вынесли архиерею стул на нос. Сел он и смотрит. И народ весь собрался на носу; все на островок глядят. И у кого глаза повострее, уж и видят камни на острове и землянку показывают. А один уж и трех старцев разглядел. Вынес старшой трубу, посмотрел в нее, подал архиерею – точно, говорят, вот на берегу, поправей камня большого, три человека стоят. Посмотрел и архиерей в трубу, навел куда надо, точно стоят трое: один высокий, другой пониже, а третий вовсе маленький: стоят на берегу, за руки держатся». Таким образом выходит, что мужичок издали видел тот островок, на котором спасались три старца, дважды и показывал на этот островок, но архиерей не заметил и никак не мог издали разглядеть островка. Когда корабль ближе подходил к острову и когда островок, по словам одного из спутников – купца, «вовсе видно стало», архиерей едва-едва заприметил островок в виде черной полоски. Даже и в то время, когда корабль уже направлен был к острову, и когда некоторые из спутников более зоркие различали на островке камни и землянку, а один даже разглядел и самых старцев, – архиерей же все-таки ничего не видит и только при помощи подзорной трубы мог увидать трех старцев. Что это за близорукость архиерея, до четырех раз отмеченная в небольшом рассказе графа Л. Н. Толстого? Всем и каждому известно, что в сан епископа у нас рукополагают более или менее пожилых лиц, иногда даже престарелых; люди же пожилых лет, не говоря уже о стариках, страдают не близорукостью, а напротив, дальнозоркостью. Почему же в рассказе «о трех старцах» архиерей – человек несомненно пожилой – столь усиленно оттеняется близоруким? Не угодно ли было автору этого рассказа представить архиерея близоруким в духовных вещах и при том настолько слепым, что он не видит даже того, что видят самые простые люди?.. Кроме близорукости, довольно рельефно указывается автором рассказа «о трех старцах» и другая характеристическая черта в архиерее. Архиерей совершенно случайно узнал от мужичка-рыболова об одном островке, на котором спасались три старца; ему остается неизвестным даже название такого островка; между тем островок, на котором спасались три старца, входит в пределы его епархии. «Слышал я, – говорил архиерей старцам при первой встрече с ними, – что вы здесь, старцы Божии, спасаетесь, за людей Христу-Богу молитесь, а я здесь, по милости Божией, недостойный раб Христов, его паству пасти призван, так хотел и вас, рабов Божиих, повидать и вам, если могу, поучение подать. Молчат старцы, улыбаются, друг на дружку поглядывают». И как было не улыбаться старцам, слушая такую речь своего архипастыря!.. И как всякий, прочитавший ту же речь, не скажет с иронической улыбкой: что это за архипастырь, который не знает своих овец, не ведает даже места их жительства и, только благодаря случаю, встречается со своими пасомыми и обращается к ним с словом учения?! А каков архиерей, как учитель, об этом наши читатели могут судить уже по вышеприведенным выдержкам из рассказа Л. Н. Толстого. Архиерей, извольте ли видеть, долго – до вечера – учил старцев молитве Господней и наконец выучил их, как молиться Богу. Но прошел один только час, как архиерей уехал с острова, и старцы совершенно забыли все учение архиерея, – все продолжительное и настойчивое наставление его осталось бесплодным. Таким образом, объединяя все черты, которыми рисуется архиерей в рассказе «о трех старцах», читатель получает очень неприглядный образ архипастыря.

Конечно, Л. Н. Толстой волен был изображать архиерея, равно как и трех старцев-подвижников, такими чертами, какие он встретил в народном сказании; только можно думать и утверждать, что он придал этому сказанию своеобразную окраску, воспользовался им, как живой и пригодной иллюстрацией к своей тенденции. И в самом деле, никак нельзя допустить, чтобы Л. Н. Толстой совершенно случайно поставил девизом рассказа «о трех старцах» следующий Евангельский текст: «А молясь, не говорите лишнего, как язычники; ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны. Не уподобляйтесь им; ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него» (Мф.6:7–8). В самом рассказе действительно изображаются три старца-подвижника, которые обращались к Богу с очень краткой не многословной молитвой: «трое вас, трое нас, помилуй нас», – – так молились три старца. В конце рассказа дается понять читателю, что эта краткая немногословная молитва трех старцев была «доходна до Бога». Во всем этом нет ничего странного, и православный читатель мог бы признать рассказ «о трех старцах» художественно- прекрасной картинкой к Мф.6:7–8, если бы этот рассказ был вполне выдержан и последователен. Дело в том, что Мф.6:7–8 имеют тесную, неразрывную связь с Мф.6:9–13. В первых стихах – 7 и 8 – содержатся смысл отрицательный, говорится о том, как не должно христианам молиться, а в последующих стихах – 9–13 – указывается на то, как должно христианам молиться. Между тем в рассказе «о трех старцах» повествуется, что архиерей краткую, немногословную молитву трех старцев признал неправильною, неумелою, несогласною со словом Божиим:

«Полюбил я вас, старцы Божии, вижу, что хотите вы угодить Богу, да не знаете, как служить Ему, – говорил архиерей старцам, а потому и начал учить их не от себя, а от Божьего Писания тому, как Бог повелел всем людям молиться Ему». Старцы, хотя и с трудом, заучили со слов архиерея молитву Господню, и архиерей с радостным чувством «благодарил Бога за то, что привел Он его помочь Божьим старцам – научить их Слову Божию». Но недолго пришлось архиерею услаждаться приятной мыслью относительно выполненного им долга учительства: вскоре он чудесным образом был уверен в том, что напрасно признавал краткую – немногословную молитву старцев неправильной и небогоугодной молитвой, что нечего было ему от Божьего Писания учить старцев молитве Господней. Пораженный хождением старцев по водам, он понял, что они и без его наученья достигли святости, что краткая – не многословная молитва их «доходна до Бога», а потому, так сказать, сложил свое оружие к ногам святых подвижников. «Перекрестился, перегнулся к старцам и сказал: доходна до Бога ваша молитва, старцы Божии. Не мне вас учить. Молитесь за нас грешных. И поклонился архиерей в ноги старцам». Таким образом рассказ «о трех старцах», иллюстрируя и утверждая отрицательный смысл, заключающейся в Мф.6:7–8, в то же время подрывает или по крайней мере ослабляет значение следующих стихов той же главы, имеющих тесную, неразрывную связь с первыми и заключающих в себе положительный смысл. Такая невыдержанность и непоследовательность рассказа о трех старцах не может не поражать православного читателя, который верует в Евангелие и не может произвольно комментировать его. Правда, невыдержанность и непоследовательность рассказа сглаживается тем замечанием, что старцы-подвижники возносили свою краткую молитву единодушно и из глубины души; молитву же Господню они заучили механически и скоро позабыли ее, а потому первая их молитва, как искренняя и единодушная, была «доходна до Бога», какой она признана и архиереем; молитва же многословная «Отче наш», как механически заученная со слов архиерея, механически и произносимая, не могла быть богоугодной. Но отсюда еще никак нельзя придти к тому заключению, к какому очевидно направлен весь рассказ «О трех старцах»: «молись-де, как знаешь и как умеешь; молитва твоя будет «доходна до Бога», лишь бы она была искренней». Бесспорно, что одно механическое чтение многословной молитвы, хотя бы и молитвы Господней, еще не спасает человека, но несомненно и то, что знание молитвы «Отче наш», как молитвы Господней, нужно и важно в деле нашего спасения; думать и утверждать иначе, значит проповедовать то, что будто бы Сам Господь иногда учил людей неважному и ненужному в деле их спасения, по своему произволу одно из Евангельского учения принимать за истину, а другое – отрицать.

Наконец нельзя не заметить, что в рассказе «О трех старцах» один из них в рясе старенькой представляется учителем-руководителем других старцев. Между тем архиерей, по словам рассказа, молитву старцев, в том числе и старца в рясе, признал неправильной, неумелой, несогласной с Словом Божиим. Но как же это могло быть? Ведь в Православной Церкви все пастыри веруют и учат других так, как веруют и учат наши архипастыри! Или быть может старец в рясе, фигурирующий в рассказе Л. Н. Толстого, олицетворяет собой тех пастырей, которые есть в некоторых раскольнических сектах, и которые не имеют ничего общего с нашими архипастырями? Если так, что в рассказе Л. Н. Толстого воспроизведено сказание, вышедшее не из уст православных, и подслушанное у какого-нибудь странника или богомольца, принадлежащего к раскольническому обществу. Очень жаль, что нам не приходилось непосредственно из уст народа слышать «Сказание о трех старцах», спасавшихся на одном из островов, заброшенных на далеком севере; не знаем мы, напечатано ли где-нибудь это сказание в том виде, в каком оно сложилось в народе, или нет. При непосредственном знакомстве с этим сказанием (а не со слов только графа Л. Н. Толстого), быть может, многие из вопросов и недоумений, возникших у нас при чтении рассказа Л. Н. Толстого, устранялись бы и не имели бы места.

З.

Лучшим, самым надежным и положительным средством для поддержания в молодых людях чистоты веры и живого интереса к религиозно-нравственным вопросам, равно как и для пробуждения в них не научного только, теоретического, а чисто сердечного влечения к предметам веры и благоговейного отношения к ним может служить соответствующее направление среды, общества, в котором они вращаются, и особенно доброе направление в родной семье. Только в благочестивых и богобоязненных семействах могут господствовать строго христианския начала нравственности, и только под их влиянием могут развиться благочестивые расположения в детях, так как только в таких семьях родители позаботятся дать своим детям доброе воспитание, особенно необходимое будущим служителям Церкви. Под руководством отца и матери посеваются в детских душах первые семена веры и благочестия, которые потом только при их же теплом участии и руководстве и при содействии специальной школы могут развиться и вполне окрепнуть. Поэтому-то пастыри должны озаботиться, чтобы их дети, возвращаясь домой в дни отпусков, действительно находились под благотворным влиянием добрых семейных отношений и привычек и чтобы отнюдь сама семья не служила к возникновению или усилению в них каких-нибудь дурных наклонностей, которым в семье пастыря совсем не должно быть места. К сожалению, в действительности часто бывает именно так, что дурные наклонности (как-то: картежная игра, табакокурение и пр.) приобретаются питомцами духовных школ именно дома и часто от самих же родителей. Если подобные привычки не свойственны и не приличны для пастыря, то не менее того они предосудительны и в человеке, который готовится быть пастырем. И если по своему положению пастыри обязаны прилагать старание к искоренению дурных наклонностей в других, то ближе всего и естественнее им сделать начало с себя и членов своей семьи. Если бы даже некоторые из них не находили нужным сделать это для себя лично, то все же они не в праве воспитывать такие привычки в своих детях. Зная, положим, что в духовных заведениях строго воспрещается курить табак или играть в карты, и дозволяя это своим детям у себя дома, пастыри тем самым парализуют все старания заведений, направленные на борьбу с указанными дурными наклонностями и привычками. Казалось бы, родители должны побуждать к этому и ближайший интерес: предохранить своих детей от опасности подвергнуться строгому взысканию, а иногда и удалению из заведения. Наконец, пастыри, обязанные служить образцом религиозно-нравственной жизни для других, должны бы, казалось, подать пример и того, каким образом в христианской семье может и должно быть проводимо свободное от трудов время. В обществе самым распространенным и в то же время бессодержательным времяпрепровождением служит картежная игра; но неужели образованные и благовоспитанные люди, какими должны быть пастыри, не могут подыскать для себя более разумного и полезного занятия? Не думаем… Как на одно из общедоступных средств, в ряду многих других, мы можем указать на заведение домашних библиотек, а у пастырей могут служить для той же цели и церковные библиотеки. Нужно позаботиться только о том, чтобы эти библиотеки действительно служили к добру.

Нечего и говорить, что церковные библиотеки составляются в том духе и с таким подбором книг, какой наиболее приличен и соответствует пастырям и характеру их служения. К сожалению, нельзя того же сказать о домашних библиотеках наших пастырей. Многие из них ограничиваются выпиской исключительно светских журналов и притом самого невысокого достоинства, вроде «Луча», «Нивы» и других подобных мелких и дешевых изданий. И почему бы пастырям вместо этих журналов, годных скорее для удовлетворения только праздного любопытства, не иметь в своих библиотеках хоть одного духовного журнала? Последние к тому же не отличаются особенной дороговизной, а между тем по богатству содержания и научности нисколько не уступают любому из светских журналов. Как-то странно и неестественно видеть пастыря, интересующегося только светской литературой и совсем незнакомого с духовной. В последнее время и благомыслящие светские люди стали интересоваться духовной журналистикой, а многие из наших пастырей до сих пор пробавляются мелкими светскими газетами. А между тем хорошие домашние библиотеки, составленные в духе религиозно-нравственном, с такими же библиотеками церковными, заняли бы у пастырей все свободное время и, ознакомивши их с богословской литературой, дали бы им новое средство влиять в том же духе на своих детей и даже на светское общество, распространяя и в нем интерес к сочинениям, имеющим своим предметом вопросы религии.

Напрасно некоторые из пастырей оправдывают и утешают себя тем, будто в семинарском курсе они получили все, что необходимо знать священнику. Не говоря уже о чем-нибудь другом, более простительном в пастыре, многие ли из них, как следует, знакомы с такими необходимыми для пастыря сочинениями религиозно-нравственного содержания, как Четьи-Минеи, Патерики, описания важнейших святынь и путешествий ко святым местам, святоотеческие творения и т. п.? Едва ли…, по крайней мере готовящиеся к пастырскому служению в заведении не всегда имеют возможность хорошо ознакомиться с такими полезными произведениями. Это объясняется отчасти недостатком у них свободного времени, а еще более заметным отсутствием живого интереса к религиозно-нравственному чтению и предметам религии. Будущие пастыри, проживая, напр., целые годы в известном городе, очень часто не знают даже местных святынь и так мало интересуются ими, что узнают об этих святынях только от своих прихожан, хотя в настоящее время у нас существует целая масса самых прекрасных указателей и описаний русских святынь. Особенно печально наблюдать подобные явления в центрах русской святыни, каковы: Киев, Москва и другие города.

И вот, вместо того, чтобы руководить простым народом и направлять его благочестивое чувство, пастыри сами нуждаются в таких указаниях! Очевидно, что такие печальные явления не имели бы места, если бы пастыри сами показывали пример усердного отношения к религиозным вопросам, если бы сами они главное внимание сосредоточивали на той богословской специальности, знакомство с которой существенно важно в деле их служения, так как вместе с этим своим личным примером и влиянием они незаметно воспитывали бы подобный интерес к предметам религии и в своих детях, питомцах духовной школы. У нас же наоборот: под влиянием модных либеральных веяний, в угоду, так сказать, веку и под влиянием боязни получить упрек в отсталости, пастыри предаются какой-то погоне за светскостью и думают этим поддержать свой авторитет в глазах светского общества. Напрасное старание и ложный стыд! Не думают же конфузиться перед нами светские специалисты, незнакомые с богословскими тонкостями? И что за стыд для пастыря не знать мелочей в светской литературе, если в этом для него нет и нужды? Не скорее ли мы должны стыдиться того, что беремся за дело, которого не знаем и в добавок не хотим знать? И не чрез это ли мы роняем свой авторитет и достоинство? В глазах благомыслящих светских людей духовенство может пользоваться уважением, именно благодаря усердному отношению к своему делу и солидному знакомству с литературой той области, в которой преимущественно должны сосредоточиваться его интересы, а не знакомством с теми мелкими журналами, о которых выражаются, что они назначены для послеобеденного чтения. Этим мы не думаем утверждать того, чтобы пастыри обязаны были все свое внимание сосредоточивать исключительно на богословской специальности и чтобы, кроме расположения к религиозным предметам, относились отрицательно ко всему светскому. В этом нет нужды для них, а для молодых кандидатов священства такая односторонность могла бы быть даже вредной или по меньшей мере опасной; ибо исключительное сосредоточение на религиозных предметах и постоянное богомыслие есть уже следствие духовной зрелости и доступно только избранным и утвердившимся натурам, а не молодым силам, только начинающим развивать в себе доброе направление. Достаточно и того, если молодые люди главным образом будут тяготеть к религиозным предметам и, знакомясь с лучшими образцами светской литературы, останутся твердыми в вере; ибо без этого питомцы духовных школ, даже после долгой научной подготовки, всегда будут оказываться на практическом поприще пастырского служения хуже людей, не проходивших школьного курса, но богатых духом веры и благочестия и усердием к Церкви.

В дни пребывания воспитанников духовной школы в доме родных для пастырей открывается возможность оказать свое содействие в деле приготовления из них будущих пастырей, и с другой стороны, еще более для них доступной, именно со стороны практического ознакомления их с деятельностью пастыря. Мы уже упоминали, что духовные семинарии, как и все вообще профессиональные школы, при всех своих усилиях, не могут вполне достигнуть того, чтобы приготовить из своих питомцев вполне хороших практиков. И как бы ни старались наши семинарии восполнить этот пробел, все же им придется оставить невыполненным многое, в чем с пользой могут проявить свое содействие пастыри, была бы только с их стороны искренняя готовность к тому. Преимущество пастырского участия и в этом случае будет состоять в том, что являясь для них и руководимых ими делом свободы и личного усердия, оно не будет иметь нужды прибегать к принудительным мерам и не будет носить того обязательного характера, который часто воспитывает только равнодушие и какое-то безучастное отношение к богослужебным действиям и обрядам. Мы и без того страдаем отсутствием теплого и живого церковно-религиозного духа, неразборчивость же в средствах и в данном случае повела бы к тому, что готовящиеся к пастырству и в дальнейшем исполняли бы свои пастырские обязанности без должного усердия и любви. Настоящая подготовка под руководством опытных пастырей может служить для молодых людей как бы пробой сил, после которой эти кандидаты священства с большей основательностью могут решить для себя вопрос о своем призвании к пастырскому служению, при чем не чувствующие в себе такой склонности могли бы для собственной пользы и для пользы Церкви заблаговременно избрать себе другой род служения. Долг благоразумия и осторожности требует не приступать прямо к исполнению многотрудных пастырских обязанностей, но предварительно испытать свои силы на низших более легких ступенях, ближайших к пастырству. Если и в каждой деятельности постепенность имеет весьма важное значение, то это в особенности должно иметь силу по отношению к одной из самых важнейших человеческих деятельностей – деятельности пастырской.

Привлечение пастырями своих детей к участию в богослужении может начинаться очень рано, почти с того самого времени, когда дети начинают посещать церковные службы более или менее сознательно и, как всегда почти бывает с детьми, с полной охотой. Затем, это участие может постепенно расширяться и осложняться соответственно их возрасту и развитию. Мы не имеем намерения разбирать здесь в подробности весь ход практической подготовки духовных детей к будущему их служению, притом же частные приемы всегда могут видоизменяться здесь каждым пастырем по своему личному усмотрению. Для нашей цели достаточно указать только важнейшие стороны и пункты в пастырском служении, непосредственное участие в которых, по нашему мнению, ближайшим образом может вести к ознакомлению с практической стороной пастырской деятельности и служить для молодых кандидатов священства лучшим приготовлением к достойному исполнению своих будущих обязанностей.

На первых порах участие в богослужебных действиях, как мы сказали, должно начаться с простейшего. Для этого может служить прежде всего прислуживание детей в алтаре и затем участие их в совершении богослужения через чтение и пение на клиросе и такое же непосредственное участие при отправлении пастырями различных церковных треб. Важность такого непосредственного ознакомления с церковными службами не может подлежать сомнению. Личное участие в богослужении, поддерживая в участниках религиозное настроение, знакомит их с церковным Уставом, приучает к внятному и вразумительному чтению, особенно когда это делается под руководством опытного и благоговейного пастыря. Вместе с тем здесь же будущие пастыри могут изучить простые древние напевы и впоследствии руководить других в церковном пении, что несомненно поведет к устранению теперешней небрежности и неудовлетворительности в отправлении богослужения. Наконец, знакомство с церковными обрядами приучит кандидатов священства с большим уважением и благоговением относиться к обрядам, особенно древним, быть не знатоками только, но исполнителями церковных обрядов, что особенно важным может оказаться для тех из них, кому придется действовать среди раскольников.

Для воспитанников, успевших познакомиться с богословскими науками, поле для практического приготовления к исполнению обязанностей, возлагаемых на пастыря Церкви, может быть еще шире. Под руководством опытных пастырей они могут принимать живое участие в проповедании слова Божия с церковной кафедры и помогать им в ведении воскресных и праздничных собеседований с народом, которые в настоящее время у многих ревностных пастырей получили уже правильную организацию.

Но чтобы говорить близко и понятно сердцу народа, для этого необходимо предварительное ознакомление с его нуждами, воззрениями и понятиями, с его заблуждениями и суевериями, с его образом жизни и понимания. Добыть такое знание в школе, конечно, нельзя. Лучшим для этого средством может служить жизнь среди народа и близкие сношения с ним, что с пользой для простого народа и для готовящегося к священству может быть достигнуто ведением с народом внебогослужебных или частных домашних бесед, при чем в программу этих собеседований могут входить не только предметы веры и благочестия, но и другие вопросы, близко интересующие крестьянский люд.

Особенную важность для будущих пастырей могут иметь собеседования с нашими раскольниками и вообще сектантами. В настоящее время, в виду усиливающегося распространения сектантства, особенно чувствительным становится недостаток в людях, способных взять на себя это трудное дело. Непосредственное знакомство с сектантами и участие в беседах с ними под руководством опытных практиков и знатоков раскола из пастырей могло бы служить лучшей школой для приготовления будущих борцов с расколом, способных с успехом заняться этим важным и требующим особой подготовки делом.

Наконец, под своим непосредственным руководством и присмотром пастыри могут удобно начать подготовку кандидатов священства и к самому трудному делу будущего их служения – к пастырскому руководству пасомых. Тем с большим вниманием и пастыри, и кандидаты священства должны относиться к этой подготовке, что школа, как бы ни была она хорошо поставлена, не может дать опытности к лучшему исполнению обязанности нравственно-религиозного руководителя и воспитателя народа. Единственным вспомогательным средством для этой цели может служить только личный опыт и внимательное ознакомление с образцами пастырской деятельности тех из пастырей, которые всецело преданы делу своего служения и, ревностно заботясь о благе народа, с успехом подвизаются на ниве Божией, вверенной их попечению, и, может быть, видят уже плоды своих трудов. Мы отчасти указали уже на некоторые из тех средств, которыми пастыри могут пользоваться для ознакомления молодых людей с той почвой, которую им в будущем предстоит возделывать, равно как и на важность, какую изучение народа и его воззрений может представлять для пастыря. Несомненно, что без такого знакомства с народом нельзя ожидать от пастыря умелого и благотворного действия на него. Молодые люди, готовящие себя к пастырскому служению, не должны поэтому пренебрегать никакими доступными для них средствами для того, чтобы, еще до времени принятия на себя трудных обязанностей пастырства, заблаговременно подготовить себя к надлежащему исполнению своих обязанностей.

Первым и самым доступным для них шагом на этом пути может служить учительская деятельность в школе. В дни отпусков они, конечно, не в состоянии вести в ней систематические занятия, но было бы большой с их стороны ошибкой считать свое временное участие в школьных занятиях делом совершенно бесполезным. Занимаясь преимущественно в праздничные, свободные от работ, дни, когда в школе приостанавливаются обыкновенные занятия, вводя в эти занятия дополнительные или, так называемые, повторительные классы, они отвлекали бы простой народ от многих из тех пороков, мать которым – праздность и невежество, и в то же время не давали бы грамотным забывать по крайней мере того, чему их учили прежде. Несомненно, что успех этих занятий скоро привлек бы в ту же самую школу и взрослых, и таким образом учительская деятельность будущих пастырей получила бы еще более широкие размеры. Проникнутые сами духом благочестия и ревностью к делу, они явились бы в своей деятельности под непосредственным руководством опытных пастырей сотрудниками и помощниками последних в деле религиозно-нравственного воспитания народа, проводя и в простой народ тот церковно-религиозный дух, который всегда должен служить основой их деятельности. Являясь сами в церковь и принимая деятельное участие в совершении богослужения через чтение и пение на клиросе, они могли бы располагать к тому же и своих учеников, постепенно приучая их к разумному участию в богослужении через пение положенных в церкви исповеди и чтение важнейших отделов из церковно-богослужебных книг. Общее пение, начатое в школе, легко, нам кажется, может быть перенесено затем и в церковь, где в нем могут принимать участие и все молящиеся.

Ближе ознакомясь с подрастающим поколением в школе, желающие легко могли бы затем проникнуть через него и в семью, направляя и здесь свои заботы к охранению и развитию религиозного чувства, но главным образом к прояснению веры, хотя все еще крепкой в нашем простом народе, но помраченной многими суевериями, в чем, нужно сознаться, обвинять мы можем только самих же себя. Прекрасное средство для этого, кроме личных бесед под руководством опытных пастырей, могут представлять библиотеки: церковные, домашние священнические и церковно-приходских школ со своим строго православным подбором книг. Распространяя книги религиозно-нравственного содержания и развивая в простом народе охоту к их чтению, молодые сотрудники пастырей, может быть, хоть отчасти помогли бы сократить богатый рынок лубочных изданий московских книжных фабрикантов, заботящихся только о своем кармане в ущерб народной нравственности. Простой народ до сих пор почти еще не знаком с недавними правда дешевыми изданиями некоторых произведений наших лучших писателей, религиозно-нравственных листков и вообще с книгами религиозно-нравственного содержания, и нашим пастырям давно бы пора обратить на это самое серьезное внимание и употребить со своей стороны все средства к тому, чтобы дать надлежащее направление и удовлетворение народной любознательности и жажде к просвещению, в чем при их желании, могут оказать им важную услугу их собственные дети.

Изучая народ, его воззрения и образ жизни под руководством опытных пастырей, кандидаты священства вместе с тем будут знакомиться, конечно, с приемами и средствами пастырской деятельности, так что, вступая сами в должность, они явятся не новичками в деле нравственного воспитания народа, незнакомыми даже с основными приемами своей деятельности, а довольно уже опытными педагогами, не будут испытывать особых затруднений, по крайней мере на первых порах своей пастырской деятельности. Вместе с тем хорошие приемы и меры опытных пастырей – усердных деятелей в деле религиозно-нравственного развития народа получат большее распространение и этим принесут большую пользу. А потому-то для кандидатов священства особенно важно знакомиться с выдающимися по своей практической деятельности пастырями, заявившими себя опытными и энергичными деятелями на благо народа и Церкви, могущими служить в этом отношении образцом для других.

Наши пастыри, заботясь о приготовлении себе достойных преемников, не могут быть уверенными, конечно, в том, что дорогое им дело, взлелеянное, так сказать, их собственными трудами, будет передано после них в хорошо им известные надежные руки и, стало быть, получить дальнейшее развитие в том же духе. Это обстоятельство приводит некоторых из них как бы в уныние. В древнее время у нас действительно было так, что известное место удерживалось надолго в одной и той же семье: отец приготовлял себе в преемники сына и передавал ему приход; у протестантов то же самое бывает и теперь, и нельзя сказать, чтобы в таком порядке замещения приходов не было ничего хорошего. Напротив, таким образом временем нажитые добрые предания, обычаи и привычки в приходе лучше могут сохраниться, и пастыри, зная наперед своих преемников, в этом самом получают как бы новую силу ревностно трудиться в своем приходе в полной надежде, что дорогие для них начинания не будут оставлены и забыты после них. В настоящее время у нас редко встречается такая преемственность, но это обстоятельство для опытных и усердных пастырей должно служить только одним из важных побуждений делиться успехами своей деятельности, своими наблюдениями, замечаниями и советами не только с готовящимися к пастырству, а и вообще со своими сотрудниками в пастырском служении, для какой цели им могут служить духовные органы печати и к чему между прочим постоянно призывает их и наш журнал.

Мы не думаем, конечно, чтобы содействие пастырей в приготовлении кандидатов священства ограничивалось только указанными сторонами. Наиболее ревностные из них найдут, без сомнения, и время и способ оказать свою помощь в этом деле духовно-учебным заведениям и в других пунктах, нами не помеченных. Но главная забота их должна направиться, как мы видели, к тому, чтобы дать своим детям истинное христианское воспитание, особенно необходимое для будущих служителей Церкви. Пастыри должны посеять в детях первые семена веры и благочестия и затем в своем содействии школе должны стремиться к тому, чтобы утвердить в молодых людях такое христианское настроение и такую строгую нравственную выдержку, которые сделали бы их непреклонными и неутомимыми тружениками на пользу Церкви. Только через такое воспитание у молодых людей может выработаться более или менее определённый и твёрдый характер и положены основы для дальнейшего их самообразования в том же духе и направлении. Такое воспитание и в будущем сообщит их пастырскому слову уверенность, их действиям твёрдость и мужество, невозможные там, где священство принимается без должной подготовки.

Обращая главное внимание на своих детей и стараясь приготовить их к духовному служению, пастыри не должны бояться укора в кастичности, так щедро бросаемого им противниками Церкви; ибо защитники такого обвинения, очевидно, или незнакомы с положением духовенства, или же не понимают того, что такое каста. Известно, что в касте необходимо предполагается два условия: во-первых, наследственность, т. е. переход одного и того же положения, одной и той же власти от отца к сыну, и во-вторых, особые привилегии, которых никто не может приобрести независимо от своего происхождения никаким другим путём. Ни того, ни другого, как мы знаем, нет в нашем духовенстве. Действительно, мало является охотников не из среды духовной посвятить себя на служение слова и на дело пастырства Церкви Христовой; но это, как мы видели, зависит от того, что мы духовные, можно сказать, с малолетства привыкаем к церковности, больше и чаще всего слышим в разговорах отцов и друзей наших размышления о религиозных предметах, знакомимся с богослужением, с правилами и уставами Церкви, видим их применение на практике и в этой обстановке с первых лет своей жизни привыкаем верить, что и мы призваны были к жизни для того, чтобы работать на той же ниве Христовой, на которой трудились отцы и деды наши. Воспитывать в таком духе и для такой цели своих детей – это прямой долг и священная обязанность пастырей, для которых пастырское служение должно быть важнее и выше всякой другой деятельности. И этому не печаловаться следует, а напротив, радоваться: стало быть крепок еще дух благочестия в наших пастырях и сильна в них преданность своей православной вере! Пожелаем же, чтобы и дети таких пастырей достойным приготовлением к своему служению воспитали из себя достойных носителей высокого пастырского звания и ревностным исполнением трудных обязанностей пастыря послужили на пользу Православной Русской Церкви и Отечества.

Л. К-ий

Во многих приходах «прежней» южно-русской Церкви, заявляет в «Холмско-Варшавском епархиальном Вестнике» священник Никанор Велецкий, священники на литургии перед раздроблением св. Даров, обыкновенно во время пения «Отче наш»… омывают руки.

Хотя для сего нет указания в Служебнике, но обычай умывать руки перед раздроблением св. Даров, во время просительной ектении, соблюдается не в «прежней» только южнорусской Церкви, но и в других епархиях, напр. юго-восточных. Некоторые из крайних ревнителей единообразия в православном обряде во вторичном омовении рук видят остатки униатства, чем естественно осуждают употребляющих вторичное омовение рук в недостаточной твердости в православии, либо в произволе и во всяком случае в нарушении единообразия. На это следует, по нашему мнению, отвечать так: Нельзя ли оправдать этого обычая посредством аналогии служения литургии священником с служением таковой архиереем? Архиерей омывает руки два раза: после облачения и во время пения Херувимской песни… Кроме того, во время проскомидии священнику приходится брать в руки узлы с приносимыми для вынутия частиц просфорами и монеты, нередко грязные; сверх того, повергаясь на землю, по освящении св. Даров, священник естественно касается праха земного и может замарать руки, а зимой частым употреблением носового платка. Не может ли все это служить достаточным основанием, чтобы священник, приступая к раздроблению св. хлеба, из чувства благоговения и устранения всякого внутреннего смущения, в виду возможности вышеупомянутых случаев, омывал руки другой раз, не заслуживая себе порицания в произволе или нарушении церковного единообразия? К сказанному нужно присовокупить, что в Иерусалиме, по словам бывавших там священников, омытие рук совершается два раза; в Киевских приходских церквах – также; в Киево-Печерской Лавре только иеродиаконы омывают руки два раза; иеромонахи же нет, может быть потому, что очередные служащие иеромонахи не касаются ни узлов с просфорами, ни берут в руки монет, влагаемых в узлы с просфорами, а делают это иеродиаконы и послушники. Во всяком случае во вторичном умовении рук священниками нельзя видеть что либо предосудительное и неблагообразное.

Жизнь древне-русского человека носила на себе, как известно, отпечаток религиозности, – притом, по преимуществу, обрядовой. То же, только в большей степени, нужно сказать и о священнике того времени. Все отношения его к обществу, по духу и букве пастырских посланий, являются проникнутыми религиозным началом. Не говорим уже об отношениях пастыря к обществу, как служителя Церкви, даже частные отношения его к обществу вполне зависели от таких или иных отношений его к тому же обществу в звании служителя Церкви. Интересы религии стоят здесь на первом плане: ими-то священник, по сознанию наших архипастырей, и должен руководиться в многоразличных отношениях своих к обществу.

Рассматривая древнерусские послания наших архипастырей, напр., митрополита Киевского Кирилла II, святителей Московских – Петра, Алексия, Фотия и др., мы находим, что советы и наставления, предлагаемые в них священникам, касаются, по преимуществу, главной пастырской обязанности – – совершения «треб». К этой стороне пастырских увещаний мы и направляем наше внимание, стараясь отметить те или иные отношения пастыря к пасомым в вопросе «О требах». Какие же отношения к пасомым рекомендуются священнику в вопросе «О требах»? – Первая и самая главная обязанность иереев в отношении треб та, чтобы они заботились о неопустительном и немедленном исполнении всех треб. В особенности это нужно сказать о таинствах Крещения, Причащения и Покаяния. В одном святительском поучении новопоставленному священнику времен Владимирского собора и Кирилла II (конец XIII в.) мы встречаем по этому вопросу следующее наставление священнику. «Убогих сирот, ли болит кто, ли умрет, ли родит, слышав, и незван иди, сошедшего нас ради с небес. Будь сторож день и ночь с крещением, и с покаянием, и с причащением, и твори достойное правило с любовью, тихо, не боряся. Младенец не розумеет, а мертвец не чюет: то живым наказание. Младенца крестив и великого человека, причастие дай, а мертвому не мози дати. Если ли кого изгубишь леностью и неродьством, мука их на тебе взыскома будет»¹².

Предлагаемые пастырям наставления о немедленном исполнении указанных треб далеко не всегда исполнялись на деле, почему наши иерархи постоянно напоминали священникам об этой важной обязанности их в отношении пасомых. Известный святитель Московский Фотий (в начале 15 в.) в своем «поучении о важности священного сана и обязанностях священнослужителей» делает, между прочим, такое внушение священникам: «И о сем же еще, священници, пишу вам: без лености всегда и на всяк час к новорожденным детем с молитвою поспешайте и крещайте, да не умрет, кое отроча без крещения; понеже аще вы не поспешите крестити, вы тех смерти повинни будете»¹³. Помимо общих, так сказать, требований о неопустительном и немедленном исполнении треб церковных, наши архипастыри предписывали священникам те или иные частнейшие правила, касающиеся каждой требы в отдельности¹⁴. Совокупность этих правил, или, точнее наставлений и даст нам представление о том церковно-общественном идеале пастыря, какой предносился в сознании древнерусских архипастырей.

Обращаясь, в частности, к таинству крещения, мы находим, что древнерусские архипастыри, касаясь в своих посланиях по преимуществу способа крещения (а – именно погружения, вопреки практиковавшемуся весьма часто латинскому обливанию), затрагивали подчас вопрос и о взаимных отношениях пастыря к пасомым. В ответах Киевского митрополита Киприана игумену Афанасию (1390–1405 г.) мы, между прочим, встречаем следующие любопытные сведения о крещаемых, характеризующие собой отношения святителя к мужскому и женскому полу. Сказав прежде о том, что в одной купели можно крестить двоих, троих и более в один день, м. Киприан продолжает: «аще убо младя есть велми мало, и то якоже и мужеско, такоже и женьско, и несть в том зарока в единой купели, но первее мужских крестити, потом женьских, за благочиние даяти мужскому полу болшинство; аще ли же возрастом успевше будут, не достоит женьский пол крещати идеже и мужский, но на устроеном месте, ниже мужем тамо стояти, но женам служащим своему естеству, за благообразие»¹⁵. Хотя приведенное нами наставление м. Киприана дано чернецу-попу, как говорится в самой грамоте, но на практике оно имело одинаковое применение как у чернецов, так и «бельцов». Наставление это важно для нас, как памятник взгляда древнерусского иерарха на сравнительное достоинство мужчины и женщины. Наши архипастыри старались время от времени предотвращать неправильные отношения к женскому полу со стороны священников. В своем послании псковскому духовенству (1419 г.) митрополит Фотий делает последнему, между прочим, такое внушение, касающееся женщин. «А еже пишите ми, что жене, родившей детя, донеляже (не) крещаешь родившейся от нея дитяти, дотоле не дают молитвы очищальныя: и неподобно есть се отинюдь; но приходит священник и дает молитву преже очищению родительници и женам, прилучившимся на рожении том, и храму, и потом нарчет имя рождшемуся младенцю в 8 день, приемля имя; и потом, егда изволят родителя его в крестят того»¹⁶. Некоторое различие в церковно-общественном положении между мужчиной и женщиной находим мы и в наставлениях наших архипастырей относительно причастия. В послании псковскому духовенству с наставлениями о совершении различных священнодействий (после 1395 г.) м. Киприан касается этого вопроса. Вот что, между прочим, пишет он псковскому духовенству. «Как измолвит диакон: со страхом Божиим и с верою приступите, тогда приходили (мужчины) к царским дверем, да причащались пред царьскими дверми, а руки положат перьсем крестообразно, а к сударю бы не прикасались; так же и женкам давайте причастье, обедни не кончав, а причащали бы ся у других дверей, что противужертвеника, развее толко болнаго человека»¹⁷. Из последних слов м. Киприана можно видеть, что женщина считалась как бы недостойной приобщаться пред царскими дверями и, следовательно, отчасти такой, какой представлялась временем. Переходя к таинству причащения и покаяния должно сказать, что относительно этих таинств мы наиболее встречаем указаний в древнерусских пастырских посланиях. Весьма важным вопросом, возбужденным по поводу указанных таинств пастырями иерархами, является вопрос о невмешательстве священника в дела неподведомого ему прихода. Мысль о том, что каждому священнику подведомы только свои духовные чада, которых он и обязан исповедовать и причащать, весьма подробно развита во многих пастырских посланиях. В грамоте, напр., новгородского епископа Евфимия псковскому духовенству «О игуменах, попах и диаконах, прихожих из юго-западных русских епархий» вот что говорится по этому поводу. «Что есте, сынове…, что сдеяся у вас неподобно, чрез правила святых отец, что поп дал другый дары (т. е. причастие), а ему не сын душевный тот человек»¹⁸. Приведенные нами слова новгородского владыки, а равно и других дают основание заключать, что нашими иерархами весьма ясно сознаваема была та особенность пастырского служения, по которой между пастырем и его пасомыми должна быть тесная, внутренняя связь, естественно прерывающаяся при ином, «чуждем пастыре». Общий характер наставлений древнерусских иерархов относительно таинства причащения тот, чтобы священники в таком важном деле, как причастие, поступали с верующими с мудрой осмотрительностью и осторожностью, – чтобы они, с одной стороны, не заявляли себя слишком строгими, не давая причастия кающимся, а с другой – слабыми, допуская к причастию недостойных. В доказательство высказанной нами мысли мы приведем несколько мест из древнерусских пастырских посланий. В дошедшем до нас с XIII–XIV вв. поучении неизвестного архипастыря под заглавием: «Слово Иоанна Златоустого попом и простым людям» содержится, между прочим, такой совет священнику: «Холостых творящим блуд давать причастие, если будут при смерти». Наряду с этим советом он дает и такой: «приобщать больнаго при смерти и большаго грешника, но если поправится налагать епитимию»¹⁹. В этом же роде рассуждает и м. Киприан. «Татем и душегубцам при смерти дать причастие, но если каются, все свои согрешения чисто исповедуют, а не кающимся, как причастие дать»²⁰. Особенно рекомендуется священникам осмотрительность при наложении разного рода епитимий. В этом вопросе наши древнерусские архипастыри обращают внимание священников не только на степень греховности и покаяния, но и на внешнее положение кающегося: на возраст, положение в обществе и степень развитости. Эти обстоятельства могут и должны ослаблять или усиливать нравственную виновность. «Инако же младый разсужается, инако же пришедый в возраст, инако же во старости согрешивый, инако же паки смысленый, инако несмысленый, инако же самоволием согрешивый, инако неволею согрешивый, инако раб, инако свободный, инако запрещениа волна, инакова же неволная: вся достоит испытовати и разсужати духовному отцю»²¹. По взгляду некоторых архипастырей, напр. Киприана, епитимия является даже лишней для искренно раскаявшихся, и если допускается, то лишь как внешнее средство к успокоению раскаявшейся души. Вот как формулирует он свой взгляд на этот предмет: «котораго человека отец не благословит за его непослушание, а он живет лета, а незнается ни кается, а прийдет к смерти да так и не кается, недостоит ему дать святаго причастия, а почнет каяться перед смертию и плакать, исповедая свои вины, тогда прияти его в покаяние и причастие дати ему, и если помрет, тогда волен будет от грехов, а выздоровеет, то тогда назначить епитимию за старые дела»²². Но если наши архипастыри рекомендуют священникам меры кротости и снисхождения в отношении своих пасомых там, где это требуется существом дела, то с другой стороны в некоторых случаях для блага тех же пасомых они требуют от священников строгих мер. К таким случаям, требующим от пастыря особой бдительности, нужно отнести уклонение мирян от св. причастия и исповеди. Тяжесть греха от указанных проступков так была велика в сознании наших архипастырей, что разобщала виновного не только с Церковью, но и с обществом. Лицо, виновное в указанных грехах, постигало нечто в роде интердикта: с ним не должны были иметь никакого общения как в церкви, так и дома, ни священник, ни прихожане.

«А кто св. даров удаляется, – пишет св. Петр в своем поучении к епископам, духовным вообще и мирянам, – тех не благословляйте, проскур не принимайте от них и не давайте богородичнаго хлеба (т. е. проскур после служения), в дом не входите, не пейте и не ешьте с ним…, а иначе быть попу без риз»²³. Точно также заповедует поступать с виновными в указанных грехах и м. Фотий. «А котории люди живут без покаяния и отца духовнаго не держат, аще и к церкви приходят, не приимати приношения от них к церкви, но своим детем духовным возбраняйте с таковыми ни ясти, ни пити, ни в своя домы призывати, ниже к ним ходити, понеже си сами отлучишася стада Христова словесных овец; и елика сила, таковых приводити к покаянию от злых и приимати с радостию, а не гордяся. да не погибнет в своем нечестии»²⁴. Последние два наставления наших архипастырей, почти тождественные по содержанию, имеют в наших глазах особенную важность. Они как нельзя лучше доказывают собою мысль, высказанную нами раньше, – что в основе общественных отношений древнерусского пастыря лежало начало религиозности, что отношения пастыря к пасомым, как члена общества, вполне зависели от таких или иных отношений его к тому же обществу, как служителя алтаря. Вот почему мы и видим, что священнику запрещаются даже такие невинные развлечения (подчас даже и полезные для него), как посещение домов прихожан, участие в еде, питье и т. п., коль скоро все это соприкасается с личностью, не уважающей уставов Церкви.

В пастырской практике, как можно видеть из ответных посланий м. Киприана, поднимались и такие вопросы, как причащение детей и немых от рождения, или, онемевших от болезни. В наставлении, данном относительно причастия детей Киприаном, мы встречаем чересчур строгое отношение к ним архипастыря. «Младенца, – пишет святитель, – соблюдати от ястия и пития к святому причастию, аще не к смерти будет»²⁵. Но как такое требование относительно детей оказалось слишком ригористичным, то впоследствии появилось и ограничение его в пользу детей. «Дитя ссет матерь два говения, а в третье не дати»²⁶. Тут сделана значительная уступка детям.

Вопрос о немых решен м. Фотием, преемником Киприана. М. Фотий, выходя из идеи нравственного достоинства личности, решает этот вопрос таким образом: «немому от рождения или болезни дать святое причастие, если жизнь и усердие к Церкви ручаются за его нравственную чистоту»²⁷ – решение, как можно видеть, вполне естественное и законное.

Относительно таинства брака и вообще брачной жизни в пастырских посланиях встречаются самые разнообразные указания, рисующие нам положение священника в брачном вопросе. Первое и самое главное требование от священников по данному вопросу то, чтобы они зорко следили за брачными отношениями своих прихожан; в особенности это нужно сказать о тех прихожанах, которые живут вне брака законного, без благословения Церкви. К последним священник должен относиться со всей строгостью, какую только предписывают каноны Церкви. «А которые живут не по закону с женами, – пишет м. Фотий в Новгород, – без благословениа поповска понялися, тем епитемьа три лета, как блуднику, да пакы совокупити их, а учити их, и приводити их к православью: со благословением бы поималися с женами; а не со благословением восхотят жити, ино их разлучати; а не послушают, и вы, попы, не приимайте их ни приношения, ни дары не давайте им, ни Богородицина хлеба; а которые вас послушают, тем давайте причастье; да давали бы вам по себе поруки, что им и прочая лета целомудрено жити, а вас им слушати»²⁸. Тут, как мы видим, начертана священнику целая программа действий в отношении к его прихожанам, допускающим внецерковное сожительство: с мудрой постепенностью священник должен переходить от одних мер вразумления к другим, – от увещания лиц, живущих вне благословения Церкви, вступить в законный брак – к разлучению их, а в случае безуспешности и этой меры – к лишению их общения с Церковью в таинствах. Предписывая священникам зорко следить за нравственным состоянием своих прихожан, наши архипастыри вменяли им в обязанность по возможности ограничивать излишние стремления к браку со стороны прихожан. За исключением первого брака, на все остальные Церковь, как известно, смотрела весьма неблагосклонно. Только «первый брак, – говорит в своем поучении духовенству м. Фотий (со слов Григория Богослова), – закон, вторый по нужи прощение, слабости ради человеческыя, третий законопреступление, четвертый нечестие, понеже свиньское есть житие²⁹. Ввиду такого взгляда на брак древнерусские архипастыри предлагали священникам ряд наставлений о том, как следует относиться к двоеженцам, троеженцам и четвероженцам. Сущность святительских наставлений относительно брачущихся по 2 и 3 раз состоит в том, что на них следует налагать епитимьи, при чем в меньшей степени на двоеженца, и в большей на троеженца. «А двоеженцов и троеженцов не причащайте без епитимьи: двоеженцу молодому два года, а старому четыре года, а троеженцу молодому четыре года, а старому шесть лет»³⁰. Особенно подробные наставления дают архипастыри относительно троеженцов: в рассуждении последних от священника требуется обращать внимание на возраст, семейное положение и др. обстоятельства брачующихся лиц. Большее снисхождение должен оказать священник тому троеженцу, который, по словам митрополита Киприана, «млад есть, или слабость плотскую не может удержати, или от преднаривших браков чяда не быша». Всем таким лицам священник может разрешить третий брак, «яко да не блудом и скверностию погибнут», хотя и назначив предварительно епитимию (три года без причастия по правилу м. Киприана³¹, и пять лет не входить в церковь и быть без причастия и Богородицына хлеба по правилу м. Фотия)³². В ином положении оказываются лица, желающие сочетаться третьим браком в старости: последним, по наставлению м. Киприана, священник должен безусловно отказывать в браке «яко не чадородья ради, ниже младости ради се творити хощет, но слабости ради и неудержания плотскиа похоти»³³. Нечего и говорить, что четвертый брак также безусловно отвергается нашими иерархами. «А который муж иметь жити с четвертою женою, или жена за четвертым мужем, – пишет в Новгород м. Фотий, – тех божественная правила, по великого Василия слову, от святого причащения и от всякого освящения отлучают: в церковь не ходить, ни причастия не прииимати, дóндеже расторгнется беззаконное сожитие их»³⁴.

Задача, возлагаемая на духовенство древнерусскими архипастырями, не ограничивалась одним наблюдением за церковной стороной брака: нет, она простиралась гораздо дальше. Священники, по представлению наших иерархов, обязаны были наблюдать за целомудренной жизнью лиц, еще не сочетавшихся браком. Начиная с своих детей, над которыми они должны иметь неусыпный надзор, дабы родимые дети их, по словам митроп. Киевского Кирилла II, «целомудренны были до женитьбы, а девицы до замужества», пастыри обязаны наблюдать за целомудрием и всех своих прихожан. В видах предупреждения случаев порочной жизни среди холостых, наши архипастыри убеждали священников заботиться о браках холостых. «А которые дети ваши духовные не женаты, и вы бы их женили, а холостые бы без жен не жили. А которые девици поспели³⁵, и вы их давайте за муж, а так бы лихих дел не делали. А которые вдовицы живут незаконно, а за муж не идут, и вы их за муж давайте; а не послушают вас, и вы скажите… А у которого священника в приходе выму невенчалную жену, или вдова незаконно живет, и яз священника отлучю от петиа, а того казни предам церковной»³⁶. Последнее святительское наставление показывает, как высоко смотрели на церковно-общественное положение священника древне – русские архипастыри: в их глазах священник был для своих прихожан не только отцем духовным, но, если так можно сказать, отцем по плоти.

М. Едлинский

(Продолжение следует).

Если дело введения общенародного пения в церквах и дальше пойдет с таким же успехом, как оно идет теперь, благодаря неутомимой ревности и усердию взявшихся за это энергичных и способных пастырей, то не долго нам придется ожидать, когда по всем церквам православным на приглашение: «Рцем вси», весь народ будет отвечать: «Господи помилуй!»… И в Архангельской, и в Херсонской, и в Варшавской, и в Тобольской епархиях, не говорим уже о серединных, введено общее пение во многих церквах. Вот известие, как вводилось пение в одном из приходов Тобольской епархии (Тоб. Еп. Вед. № 7).

«Долго и много я боролся с моими прихожанами, – пишет священник Шалабанов, – за всеобщее пение при службах: дело подвигалось туго. Удивительно то, что прихожане при собеседованиях поют и учат все песни, положенные, как за всенощной, так и за литургией, но петь во время сих служб не соглашаются, ложно стесняясь тех отсталых людей, которые имеют большое превратное влияние на приход, как-то: писаря волостного, учителя сельского и многих других, так называемых, интеллигентных лиц деревни, которые всячески старались противодействовать всеобщему пению, относя сие даже чуть ли не к ереси. Только благодаря присутствию нашего архипастыря, преосвященнейшего Аврамия в Першинской церкви (1 августа за обедней) и его великой благосклонности к хоровому мужицкому пению³⁷, прихожане, видя сочувствие его к этому, смело сдались на мои законные требования и поголовно выступили с желанием петь при божественной литургии».

«С отрадным чувством, – продолжает о. Шалабанов, – отношусь я к возрождению пения моих першинских прихожан обоего пола и всех возрастов в местной нашей церкви. Жажда к пению, таившаяся в глубине наболевшей души крестьянина, вдруг проявилась во всей широкой и необъятной натуре русского человека и неудержимо увлекает его к забвению треволнений, встречающихся на пути житейского моря. Церковь огласилась сильным пением всех молящихся; совершилось что-то необычное, торжественно-радостное; – мы услышали нечто до крайности поразительное… Общее пение всегда выражает младенчески-простое сыновнее отношение к Богу; в голосах слышится и глубокая вера в благость Всевышнего, и светлый взгляд на будущее, и раскаяние за прошедшую жизнь, и глубокое чувство душевного горя человека, словом – все психическое состояние человека проявляется наружу… Вон в углу, у печки, стоит мужичок пожилых лет, и, как видно, прилагает все свои усилия, чтобы петь вместе с другими, но у него вместо пения вырывается подавленный стон. Но все-таки душа, объятая восторженностью, выходит из своего дремлющего состояния, дает себя знать окружающим и изливается, хотя в грубой форме, но все же в родственной ее сфере по происхождению. Это человек, претерпевший всевозможные удары судьбинушки (как он выразился в беседе со мною), преследуемый людьми и невзгодами хотел удалиться от церкви; «но ты, батюшка! – говорил он, – пением в церкви привязал меня на точку: любо и как есть по душе мне-ка это пение, хотя я сроду родясь не певал». – «Пой, пой, старичок, – на сердце радостней будет!» – было ответом с моей стороны…

А там у порога, приютившись в своем изношенном дырявом зипунишке, стоит старушка, мотая головой вверх и вниз, по мере соответствующих нот, слабым, едва внятным голосом вдогонку повторяет слова молитвы, напрягая все свое искусство слиться во всеобщую гармонию; но ей не удается, – подвигается к рядам, и, прислушиваясь к пению, поднимает свой голос на целый аккорд выше и с торжеством носится, выделяясь из всех своим дребезжащим, но приятным голосом. Эта старушка увлекалась учением раскола, хотя и числилась православной. – Батюшка! – обращается она ко мне, – да пошто же этого пения ранее-то в церквах не было? – А пошто, бабушка, – спросил я ее, – ты до сих пор оставляла православие и ходила во след хищных волков?» – «Это правда, со слезами на глазах отвечала она. Эх я окаянница, эх я греховодница, эх я безбожница!» стоя на коленях, публично каялась она…

А вот среди церкви стоит женщина средних лет. Она, горько обливаясь слезами, порывисто разбитым от волнения и горя голосом, подпевает за всеми. Это женщина, только лишь вырвавшаяся из-под убоя грубого мужа раскольника, изливает теперь всю измученную душу свою в церковных песнях. «Батюшко! – при всех обращается она ко мне, – поговори ты, ради Бога, с моим мужем; пусть он меня бьет, но лишь бы отпускал меня в церковь попеть с Божьим народом, да душеньку пред Богом отвести!»…

Поучительные в Церковном Вестнике (№14–15) сделаны священником Александром Успенским сообщения, как он ввел в своем приходе общее пение, отвечая этим самым на предлагаемый многими вопрос: как ввести общее пение в захолустных и незахолустных селах, где живет народ темный и лишенный всякого понятия о музыке и поэзии, где трудовая и пригнетенная нуждой жизнь способна только очерствлять душу и низводить человека на степень животного? Невозможно, но необходимо нужно, рассуждал я сам с собой в одно прекрасное время, говорит о. Успенский. «Попытка не шутка, спрос не беда», есть пословица. Поет же народ свои песни, да еще мудреные какие; почему же этот самый народ не будет петь только две ноты, например в молитве: «Отче наш?» Песни народ поет не по нотам, а понаслышке. Звуки этих песней в ухо влетают и, по большой части, не касаясь души, в уста на воздух вылетают, для препровождения лишь времени, в минуты отдыха и разгула. Неужели мои прихожане не сумеют петь той священной песни, которая не может не коснуться души, с верой беззаветной, с безотчетным чувством преданности Церкви? Запоют, пропоют, и, налаживаясь праздник от праздника, будут петь. Так размышлял я в ту пору, когда во время причастна, обдумывал поучение народу. В той час научит Господь еже подобает рещи, – научил и меня Господь сказать о пользе общего церковного пения, а затем и открыть самое пение.

Выхожу на кафедру и, не касаясь тонкого значения общего пения, рассказываю, что при таком пении легко все научатся без школы Символу веры и Господней молитве, – научатся братья, сестры, отцы, матери учащихся в школе детей, и деды своим старческим голосом при крепко-верующей груди будут петь молитву Господню, будут слушать священное пение из уст своего двойного поколения и в этих звуках понесут с собой на тот свет отрадные надежды и сладкую веру в добрый рост своих детей, внуков и правнуков, которых так нежно здесь любили. Сказавши это и благословясь, выхожу на средину церкви в массу народа и приглашаю всех петь за мною, нисколько не стесняясь. Начинаю, несмело голоса подпевают молитву «Отче наш». Не спеша продолжаю – голоса становятся смелее, дальше – еще смелей льются тоны волнами вокруг меня. Волна волну догоняет – жду, снова начинаю, и волны голосов невольно сливаются в ноту общего пения массы. Довольство народа, сознававшего свое участие в богослужении, рисовалось на всех лицах. Молитва кончилась, и я ушел в разверстые царские врата, не чуя под собой ног от успеха священного предприятия. Это было 1 декабря 1885 г. На другой же день я ввел в двух моих школах общее пение учениками молитвы Господней, всякий день два раза, пред началом ученья и при конце, – ввел для того, чтобы масса учеников, поющих среди церкви, увлекала за собою массу голосов своих отцов, дедов, матерей, сестер и прадедов. Пусть льется хвала народа Богу из уст младенцев Его!… Ученики и ученицы пока учатся петь, а начатое пение не оставляю. Всякий праздник вместо меня псаломщики (неопытные в пении) для пения Господней молитвы выходят на средину церкви и поют. Им подпевает весь народ и молитва кончается возвышенно – воодушевленными звуками; мне остается только молча слушать и млеть в благоговении пред Господом. Прошло много праздников, и народ стал петь молитву Господню стройно, диссонансов не слышно. Ученики (около 80) еще не становились среди церкви, чтобы своим пением привлекать голоса предстоящего народа, а стоят врозь, между старшими. Когда они станут массой, тогда, я уверен, пение будет вполне стройное. Замечательно, началось общее пение – и народ с большим усердием стал ходить в церковь, не смотрит ни на какую метель и непогоду.

Всю литургию петь народом не следует. Это было бы продолжительно и могло бы производить путаницу в ущерб стройности богослужения. Достаточно петь несколько молитв, именно: протяжное «Приидите поклонимся», Символ веры , «Достойно есть» и «Отче наш»… Я был уверен, что народ будет петь молитвы уже потому, что в неделю св. Пасхи икононосцы – парни совершенно правильно поют «Христос воскресе». У нас во всю неделю Пасхи нигде не слышно песен, а разряженные девушки и женщины, разбиваясь группами по возрасту, гуляют по зеленым долинам, лесам и поют «Христос воскресе». Эти группы почти всякий день бывают на кладбище (в лесу), кладут яйца на могилки родных, и над тысячами гробов в могилах в весеннем воздухе разливается хоровая победная песнь живущих «Христос воскресе». Обычай высоко поэтический и достойный подражания. Едешь из прихода усталый вечерней зарей и слышишь там и здесь, по слободам, пение нежных женских и детских голосов «Христос воскресе». Чрезвычайно отрадно!

В прошедший Великий пост я стал ближе знакомиться с нравами своих прихожан; благо, есть немало к тому удобных случаев: исповедь говеющих, хождение с молитвою перед праздником Пасхи, напутствование больных, разные требы. Есть несколько отрадных сторон в поведении моих прихожан, но больше безотрадных. Главное достоинство в их поведении – терпеливость, выносливость бедности и других житейских невзгод. Крестьянин не предается отчаянию в таких критических для него обстоятельствах, которые людей, испорченных городской жизнью, приводят к самоубийствам, убийствам и грабежам. Но главное – безотрадное положение крестьянина происходит от пьянства. Я уже несколько раз вооружался против этого порока и с церковной кафедры, и во время общественных молебствий, и в домах, при совершении частных треб. Но успех проповеди еще мало ощутителен в этом случае. Главное зло – в кабачниках, устраивающих ловушку слабохарактерным, и в сельском начальстве, не прекращающем, а еще поощряющем разного рода могорычи. До какого безобразия у нас развиты попойки, скажу, что даже при найме пастуха, требуют с него могорыч в ½ ведра или в целое ведро. Даже в святые Страстной седмицы дни не обходится без пьянства. Не одного, а несколько человек я заставлял мертвецки пьяными во время хождения с молитвой. Говорят интеллигентные люди, что крестьянину скучно без развлечений светских, которыми тешится городской люд, каковы: театры, зрелища, клубы. Потому нужно все это внести в захолустную крестьянскую жизнь, тогда скуки, а вместе с нею и пьянства не будет. Сохрани нас, Господи, от этой язвы человечества: «невинных развлечений»! Почтенные печальники народные! не развращайте в конец набожного мужичка своими «невинными» удовольствиями, повергшими западный мир в бездну мирской суеты, разврата и религиозной апатии! Не отымайте у верующего мужичка его последнего и самого дорогого духовного достояния – религиозности, благодаря которой он так терпелив и душевно невозмутим! Постараемся лучше облагородить его жизнь истинным просвещением, строго зиждущемся на камени веры святой! Но это трудно для нас и вас? Что же делать! Что трудно, то трудно, да зато полезно для здешней жизни и спасительно для будущей. Света, побольше света в эту полную силы, хотя и темную, крестьянскую среду!… А то просто народ в религиозном отношении хромает на обе ноги. О религиозных понятиях своих прихожан я еще только начинаю узнавать из их откровенных со мною бесед и «на духу». Незнание крестьянином самых простых истин веры поражают меня своими странностями и нелепостями. У них св. Николай чудотворец – Бог, а Спаситель – угодник Божий, св. Неделя – угодница, св. Покрова – тоже, Аллилуйя – тоже, и проч. в том же роде. А кто виноват в их невежестве? Никто, больше, как я сам – их духовный пастырь. В истинном смысле пастырем я еще только начинаю быть по милости Божией с нового года – со дня моего нравственного возрождения. А до сего времени пастырские обязанности у меня были на втором плане, а на первом – суета мирская, ветреность и полное неведение «своих си». Только теперь прихожу в чувство от долголетней пастырской спячки, которая была причиной духовного невежества моих духовных чад. Вот я своей небрежностью сам себе создал много препятствий в духовном просвещении прихожан. Трава сорная, но вырванная с корнем во время, заглушает хлеб, так бывает и на ниве духовного сеяния. Что посеешь, то и пожнешь. Такова мораль каждому пастырю, а в особенности молодому: не дремли и не горячись: духовная дремота пастыря повергнет в спячку и его прихожан, а горячность приведет ревностного не по разуму пастыря к самым грубым ошибкам. Лучше всего – золотая середина – для неопытных. А после следует усиливать труды пастырские с благоразумием. А то я вот в молодости был нерадив, не вникал в свое дело, а гонялся за душевредными светскими развлечениями; теперь и приходится пожинать горькие плоды. Иной раз, на исповеди, твое духовное чадо до плачу доведет тебя. Да как и не заплакать, выслушивая от него на духу нелепые ответы? «Какой ты веры?» спросишь иного. А он в ответ: «слобожанской!» «В кого веруешь?» – В Спасителя. А кто он? Молчание. Троица и Богородица у него одно лицо. Спрашиваешь: «Чем грешен?» – Всем.» «Говори свои грехи!» А он бессмысленно устремит на тебя свой блуждающий взор и молчит. Что с ним делать? Приходится самому выспрашивать у него грехи. И на все вопросы один ответ: «Грешен, что ни ступил, то согрешил». И говорит это он без всякого сознания, о чем его спрашивают. «Пьянствуешь?» спросишь иного, заведомо зная, что он водки не пьет. И получаешь в ответ: «Грешен». Это – «всегрешники». А есть еще хотя и мало и «негрешники». Последние на все вопросы отвечают: «Нет». «Так ты ни чем не грешен?» – спросишь его. Ответ: «Бог Святой знает: ни то грешен, ни то нет». Много на исповеди попадается нераскаянных грешников, как говорится, «с окаменением сердечным». Уговариваешь иного из них раскаяться, упрашиваешь, устрашаешь его страхом суда Божия, сам даже прослезишься, глядя на его душевную мрачность, а он бессмысленно равнодушно и с удивлением глядит на тебя, как видно, сам недоумевает, о чем горюет священник. Таково оцепенение души!.. Мало, очень мало встречаешь истинно касающихся и с сознанием и откровенностью пересказывающих «на духу» свои грехи. Иной даже слезу проронит. Ах, как радостно глядеть пастырю на духовную овцу, потерянную было, но возвратившуюся на стезю покаяния! В разумной исповеди много помогает грамотность. А главное – чистосердечное раскаяние. Искренно кающийся всегда вспомнит, чем он Господа прогневил и ближнего своего обидел. А глухонемой по душе как бы вовсе не слышит пастырского призыва к раскаянию. Слепой по душе и видя, не видит своих душевных ран. Известно, что народ простой сильно привержен к обрядности, мало понимая или вовсе не понимая духа св. веры. Если он и говеет, то не всегда считает это насущной потребностью души своей. Больше всего говеет потому, что нужно очередь отбыть, как сам он выражается. Я уже несколько раз перед Великим постом и в течение его, выяснял своим прихожанам значение говения, исповеди и причащения св. Таин. А перед Страстной седмицей говорил им о важности этих великих дней для каждого христианина, желая расположить их к неопустительному посещению богослужения во время Страстной седмицы: так как все рвутся на суетные заботы – приготовление продовольствия к празднику, а церковное богослужение оставляют на втором плане. Прихожане весьма часто слышат от меня проповедь, но, как видно, еще мало понимают ее, не смотря на всю ее простоту и безыскусственность. Еще не привыкли к ней. Чаще будут слышать, тогда научатся понимать пастырские наставления и прилагать к жизни. Женщины, в моем приходе, как и везде, больше внимательны к проповеди, чем мужчины, потому что они религиознее. Живи мужья так трезво, как их жены, жизнь крестьянина улучшилась бы и в нравственном и в материальном отношении. Так как св. Церковь – единственный наш руководитель по пути спасения, то я всеми мерами стараюсь расположить прихожан к частому посещению храма Божия. Богослужение совершаю часто. По воскресным дням читаю акафист Спасителю с помянником о здравии, а по субботам служу заупокойные литургии. Стараюсь завести хор, по возможности приискивая источники содержания для будущего регента. Общее церковное пение на первый раз плохо удается: еще не привыкли к церковному пению. Бог даст приучатся, будут петь стройно. Нужно, нужно ученье школьное с обучением церковному пению всех школьников. Думаю я да раздумываю, отчего бы не ввести в России обязательного обучения, хотя бы там, где у отца несколько детей – работников или пастухов? Один дома бы работал, а другой в школу ходил. При обязательном обучении народное просвещение пошло бы шибче.

Много предстоит мне впереди трудов на ниве духовной. Но Господь мне Помощник и Заступник. Благо есть уповати на Господа, нежели уповати на человека! Помня всегда слова Господа: иже сотворит и научит, сей велий наречется в царствии небеснем, я решился – неуклонно и неослабно, до последнего моего издыхания, нести бремя пастырского служения. Господи благослови! О Господи, спаси же! О Господи, поспеши же!…

Сельский священник

Смерть прерывает временные земные отношения между людьми, а потому невольно вызывает в нас чувства скорби и печали при разлуке с близкими и дорогими для нас существами, переселившимися в иной – загробный мир. В знак скорби и печали о покойниках, оставивших земное поприще, родственники и знакомые их имеют обыкновение в продолжении некоторого времени носить траур. Снисходя к естественной немощи людской, православно-христианская Церковь разделяет вместе с нами чувство скорби и печали о близких и дорогих нашему сердцу покойниках: в своих погребальных песнопениях она оплакивает умерших и трогательно прощается с ними (См. самогласн. стихиры в чине «погребения мирских человек: «Кая житейская сладость пребывает печали не причастна», «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть», а также – прощальные стихиры: «Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему»; срав. те же стихиры в последовании погребения священников и монахов; чит. прощальные стихиры и в последовании погребения младенцев: «О кто не восплачет, чадо мое» и т. д.). Оплакивая вместе с нами покойников, близких и дорогих нашему сердцу, православно-христианская Церковь далека однако от той раздирающей душу скорби, какая окружала покойника у язычников, не имущих упования; чужда она и того сетования и плача, с каким иудеи погребали умерших. В своих погребальных действиях, песнопениях и молитвословиях она учит нас, что вся наша жизнь земная есть нечто иное, как странствование и путь к небесному отечеству, а смерть есть переход к новой лучшей, блаженной и вечной жизни; самое тело наше смертное хотя, по божественному приговору, и должно через смерть возвратиться в землю, из которой взято, но оно в то же время есть храм Духа Святого и сосуд бессмертной души, деятельно участвующий в ее земной жизни и долженствующий разделить с ее участь за гробом. Проводя в наше сознание такой взгляд на земную жизнь, на телесную смерть и тело человеческое, православно-христианская Церковь своими погребальными действиями, песнопениями и молитвословиями располагает нас примириться с временной разлукой с близкими и дорогими покойниками, вызывает в нас чувство покорности пред промыслом Божиим и чувство благодарности Богу за то, что Он по Своей милости и человеколюбию переселил их из здешнего временного, суетного, мятежного, переполненного бедами мира в лучший, вечный и блаженный мир. Правда, она знает, что не все умершие удостоятся вечноблаженной жизни, а только истинно верные и благочестно пожившие на земле, что эта мысль не может не омрачать нас при разлуке с близкими и дорогими для нас покойниками; но она в своих погребальных действиях, песнопениях и молитвословиях выражает твердую веру и в нас пробуждает непоколебимую уверенность в том, что Господь милосердый по ее молитвам и нашим прошениям простит грехи умершим в вере и надежде воскресения и упокоит их в царстве Своем. Посему православно-христианская Церковь, по чувству христианской любви, не знающей тесных границ родства и дружбы, сама молится о прощении грехов умерших и об упокоении почивших в небесном царстве и нас трогательно приглашает к такой же молитве. Это моление Церкви о почивших, соединенное с верой в силу и действенность ее ходатайства за них, благотворно и успокоительно действует на наше тревожное и взволнованное чувство при мысли о будущей загробной участи наших родных и знакомых. Таким образом погребальные чинопоследования, соблюдаемые в православно-христианской Церкви, имеют не столько печальный, сколько трогательно-торжественный, умилительно-радостный характер: в них нет места гнетущей душу скорби и безнадежного сетования. С таким внутренним характером погребальных чинопоследований, соблюдаемых православно-христианской Церковью, мало и даже совсем не гармонирует установившийся у нас обычай облачаться священнослужителям в черные – траурные ризы, при отпевании покойников.

Отцы и учители христианской Церкви (напр. св. Дионисий Ареопагит, Симон Солунский и др., см. Нов. Скрижаль част. IV гл. 20 § 17 и др.), когда говорят о христианских погребальных обрядах, то эти обряды сопоставляют в связи с обрядами таинства крещения и таким образом дают понять, что как через крещение человек возрождается от жизни греховной к жизни святой и богоугодной – к жизни по Христе, так и через смерть истинный христианин возрождается для новой, лучшей, блаженной и вечной жизни со Христом, переселяется из темной земной страны в страну не мерцающего света, что день смерти для христианина есть ничто иное, как день рождения (dies natalis). Так как крещение – духовное рождение человека – есть событие радостное для Церкви, то она установила, чтобы священнослужители в белых – светлых одеждах совершали таинство св. крещения (См. прим. в начале последов. св. Крещения). По учению христианскому, и смерть, как возрождение к новой, лучшей, блаженной и вечной жизни, не только не страшна и печальна, а напротив радостна и желательна для истинных христиан (Рим.7:24). Можно ли, после этого, думать, чтобы православно-христианская Церковь могла узаконить траур при погребении своих членов, перешедших из страны темной в страну света не заходимого? С уверенностью можно сказать, что она не узаконила и не узаконяет траура при погребении усопших, как символа скорби и сетования об умерших.

Обычай облачаться в черные-траурные ризы, при отпевании умерших, не находит для себя оправдания в существующих чинопоследованиях погребения: ни в Типиконе, ни в Требнике – Большом и Малом нет и намека на черные ризы и траурную обстановку при погребении усопших. В обычном «последовании погребения мирских человек» сказано только, что «священник пришед в дом, в нем же мощи усопшего лежат, и возложив епитрахиль и вложив фимиам в кадильницу, кадит тело мертвого и начинает обычно»; в последовании погребения священников тоже замечено, что «приходят (в дом умершего священника) священники облачены в священнические одежды» (епитрахиль и фелонь) и проч. Замечательно, даже в особом «Указе о провождении усопших на св. Пасху и во всю Светлую неделю», хотя и объяснено, что «мало что обычного усопших пения поется, величества ради и чести веселого праздника Воскресения, веселия бо и радости, а не сетования есть праздник», но при этом не упомянуто, чтобы священнослужители «в светлых одеждах сопровождали» усопших во дни св. Пасхи. О священнических одеждах при погребении усопших во дни св. Пасхи говорится в столь же общих выражениях, как и в других обычных чинопоследованиях относительно погребения умерших: «приидет убо священник с клириками своими в дом, в нем же умершаго тело лежит, – читает в пасхальном чине погребения усопших, – взем на ся епитрахиль и фелонь (ризу), и покадив мощи, обычно начинает». Отсюда можно понять, что православно-христианская Церковь никогда не узаконяла и не узаконяет траурных облачений при погребении усопших: иначе, если бы она допускала траурные облачения при обычном отпевании усопших, то в пасхальном чине погребения умерших, она сделала бы замечание о несоответственности обычного траура веселию и радости великого христианского праздника Пасхи; указав необходимые изменения в обычных чинах погребения, при отпевании усопших во дни св. Пасхи, она выразила бы и то требование, чтобы священнослужители не в черных, а в светлых ризах совершали отпевание скончавшихся в Светлую неделю, чего на самом деле не видим.

Обычай облачаться священнослужителям в черные траурные ризы, при отпевании покойников, явился у нас сравнительно недавно и не без влияния мирских порядков и обычаев жизни, занесенных к нам с Запада. Порядки и обычаи мирской жизни, порождаемые западно-европейской цивилизацией, иногда незаметно могут вторгаться и действительно подчас вторгаются в церковно-богослужебную жизнь нашей православной Руси. Кому не известно, например, что за последнее время вошло было в силу обыкновение возлагать на умерших массу венков и другие мирские эмблемы и сопровождать с этими венками и знаками тела усопших из церкви на кладбище? И с уверенностью можно сказать, что это обыкновение у нас утвердилось бы и распространилось бы, если бы высшая церковная власть не обратила на него своего внимания и не сделала распоряжения об устранении его. Недавно также у нас вошло было в моду произнесение надгробных – похвальных и вместе с тем чуждых христианского духа речей мирскими-светскими лицами, при отпевании покойников в храме и при выносе их из храма на кладбище. Нет ничего удивительного и в том, что мирские лица, в знак скорби и сетования о своих покойниках, носящие траур, желали и желают придать траурную обстановку и самому погребению умерших, и наши пастыри (сознательно или несознательно) могли подчиниться такому желанию мирских людей, помазанных западноевропейской цивилизацией, – стали в черных ризах отпевать покойников.

3.

Следует ли на утрени по 8 песни канона произносить возглас: «Богородицу и Матерь Света в песнях возвеличим», когда на утрени не полагается пение «Честнейшую»?

Возглас «Богородицу и Матерь Света» есть ничто иное, как приглашение иерея или диакона к пению песни Богородицы «Величит душа моя Господа» и к прославлению Богоматери песнью «Честнейшую херувим»… Само собою понятно, что такое приглашение будет неуместным, когда не полагается «Честнейшая», и когда поются особые праздничные припевы «Величай, душе моя» (См. Тип. гл. 20; срав. послед. служ. в праздник Рожд. Пр. Богородицы и др.). В таких случаях, по обычаю, существующему в некоторых епархиях (напр. Тверской, Московской и др.), диакон вместо возгласа «Богородицу и Матерь Света» поет первый праздничный припев «Величай, душе моя», а затем уже певцы поют другой праздничный припев и ирмос.

(Мысли св. Димитрия Ростовского)

Бых во дни жегом зноем, а студению в нощи: и отхождаше сон от очию моею (Быт.31:40). Словеса суть святаго праотца нашего праведнаго Иакова, иже он, пася безсловесныя скоты, велий труд свой изъявляя глаголал есть.

Сим праведнаго Иакова пастуха скотскаго словесам да внемлют прилежно вси, имже паства словесных овец от Бога вверися, архиереи и иереи, и прочии духовнаго чина начальники, душ человеческих пастыри и правители и да разсуждают с разсмотрением реченная. Аще безсловесная животная пасый таков подъемляше труд, во дни жегом зноем, в нощи студению померзая, ниже для сна очима своима: кольми паче несравненно большаго труда и бодрости требе пасущему человеческие души, за них же великий и добрый пастырь наш Христос Кровь Свою излия и душу Свою на кресте положи, и их же от рук пасущаго взыскати со многим истязанием и испытанием имать: не точию же труда, но и искусства велика требует то пастырства дело. Якоже Иаков в пастушестве овец безсловесных искусен бе, иже изобрете чуден разум ко умножению пестрых овец, жезлы пестрыя, пред очима тех, егда я напаяше, в корытах полагая: пастырь же словеснаго стада искусен да умножит овцы спасаемыя, должен есть им аки жезлы пестрые различного добродетельного жития образы от житий святых, а наипаче от своего си жития предлагати, образ бывая верным (по апостольскому увещанию) словом, житием, любовью, духом, верою, чистотою (1Тим.4:12).

Пастырское попечение о больных своего прихода основывается не на общей христианской обязанности в отношении к больным (Мф.25:36–³⁹), но составляет особую обязанность пастырского служения, которой он не может не исполнять.

Посещение больных с целью доставить им утешение и помощь есть общая обязанность всех христиан. На Страшном Суде Господь скажет стоящим одесную Его: «Я был «болен, и вы посетили Меня». Следовательно от всех христиан требуется, чтобы они являли милосердную любовь застигнутым болезнью своим ближним, свидетельствуя этим свою веру в общего нашего небесного Отца и Его Сына и принося истинные плоды веры.

Эта христианская обязанность, которая, к сожалению, так недостаточно исполняется, не составляет однако основания служебной пастырской обязанности в отношении к больным, хотя священник, и как христианин уже, должен исполнять ее. Пастырское посещение больных составляет часть служебных обязанностей священника и лежит в понятии пастырства.

Священник должен учить, священнодействовать и руководить пасомых не только тогда, когда они собираются в храме, но и в домах их, доставляя и в отдельности каждому то, что предлагает всем вообще, следовательно и больным, которые не могут присутствовать при общественном раздаянии даров евангельского учения и благодати таинств. Больные особенно нуждаются в этом и потому священник должен посещать их.

Поэтому посещение больных отнюдь не есть какое-либо добровольное действие, особое доброе дело, которое без особенного вреда может быть и оставлено, но священная обязанность приходского священника, часть его пастырского служения, нераздельно связанная с его званием. Только особый объект этой ветви пастырства вызывает особый род и способ исполнения его. Следовательно если священник не исполняет своей обязанности в отношении к больным, то он не исполняет существенной части своего служения.

Само собой разумеется, что этим не исключается, а напротив сюда включается и свидетельствование с его стороны общей христианской и братской любви и сердечное участие к своим братьям по Христе. Душой всех пастырских действий, как и всякой христианской деятельности, должна быть истинная любовь по примеру Христа Спасителя. Господь подает силу и к совершению пастырского служения, так как сами по себе мы не довольны к сему (2Кор.2:16). Особенно это нужно сказать о пастырском попечении относительно приходских больных, самой трудной части пастырского служения.

2) Пастырское попечение о больных особенно трудная часть пастырского дела и нередко соединяется с серьезными опасностями, и во всяком случае, с беспокойством; только при содействии благодати Божией и силой истинной любви священник может надлежаще исполнять эту обязанность.

Что пастырское попечение о больных отнюдь не легкая часть пастырского служения, испытал всякий, кто принимался за это дело. Оно представляет разного рода трудности. Уже и пробыть некоторое время подле больного претит здоровому естественному человеку; комнатный больничный воздух отнюдь не принадлежит к приятным. Весьма тяжело бывает, особенно в зимнюю стужу или грязную осень и дождливую погоду, отправляться к больному, иногда живущему в неблизком расстоянии; часто это небезопасно бывает для здоровья. Но священник и днем, и ночью, и во всякую погоду должен быть готов идти к больному и для напутствования умирающего. Ministrare necesse est, non vivere. Эти слова и здесь имеют особенное применение. Будь даже заразительная болезнь, священник ни минуты не смеет медлить, когда его зовут к одру болящего. Жизнь наша в руке Божией и, если бы священник из опасения заразиться стал избегать посещения больных своего прихода, отказывался бы идти даже тогда, когда больные зовут его к себе, то он этим показал бы свою совершенную негодность к должности и был бы не терпим на службе, подобно тому, как офицер, который, не считая себя вполне безопасным, не пошел бы на штурм или в штыки, несмотря на данный сигнал и команду своего начальника… Нисколько не предосудительно, если священник употребит все предосторожности против заразы, особенно имея в виду свою семью, но бояться он не смеет. Посылающий нас на такое опасное дело имеет силу и способы сохранить нас от беды.

Все служение священника должно быть священной жертвой. Господь милостиво призирает на такую жертву; Он подает верным служителям Своим силу любви и мужество для совершения подвига пастырского, каковым особенно бывает попечение о больных во время эпидемии; Он может сохранить рабов Своих и в отравленном воздухе, – а если Он этого не сделает и нам пришлось бы самим получить смертельную болезнь, то умрем на поле чести, как в бою храбрые воины. Ministrare necesse est, non vivere, – снова повторяю, и служители Господни всегда должны помнить это. При этом мы не должны выпускать из внимания, что доктора не смеют же бояться опасности заразы, а также сестры милосердия и другие лица, служащие в лазаретах и госпиталях. Неустрашимое мужество должно быть одним из неотъемлемых качеств священника, и трусливый понесет заслуженное прозрение.

3) Пастырское попечение о больных своего прихода хотя принадлежит к самым трудным, но вместе с тем относится к самым плодотворнейшим отделам пастырского служения. Оно благодетельно и спасительно для больных, для прихода, и для самого священника и его служения. Оно составляет высокую для него школу и служит спасительным пробным камнем его познаний и веры.

Обильное благословение приносит пастырское посещение больных первее всего самим больным. Страдания глубокой бороздой проходят и по самой сухой почве сердца и потому семя Слова Божия имеет возможность глубоко запасть в сердце и принести плод. Время болезненных страданий для многих больных было началом их вечной радости.

И приходское общество получает также пользу; в посылаемых нам Богом страданиях оно научается понимать отеческие божественные намерения, так как больные не молчат о полученной ими милости Божией; особенно семья больного, а затем друзья, соседи и родственники получают благотворные уроки о действиях Промысла Божия в жизни людей. По священному союзу, в коем находятся все члены приходского общества, благосостояние одного члена отражается на благе всех. Особенная оказывается всем милость Божия, когда больные удостаиваются блаженной кончины и права ходатайствовать за нас на небе пред Богом.

Богатое благословение получает священник от верного исполнения своей пастырской обязанности в отношении к больным. Это для него высшая школа пастырского богословия и успехи его в этой школе больше, чем что-либо другое, привлекают к нему сердца его прихожан, открывая дверь сердец для проповеди. У одра больных многому может научиться священник. Здесь воочию мы видим, что может вера и что значит молиться; здесь мы научаемся, как благодарить Бога за Его милости, Его правду и суд. Здесь священник практикуется в диагностике болезней сердца человеческого, научается познавать обман греха и утешение благодати. Но вместе с тем посещение больных есть важный пробный камень для укрепления веры самого пастыря. У одра больного и умирающего посрамляется рационализм со всей своей препретельной мудростью и терпит полное банкротство. Только тот, кто вполне всецело исповедует живого Бога, кто верует во Христа, как вечного Сына Божия, не сомневается в Его всемогуществе и Его чудесах, кто несомненно уверен в благодатном действии св. таинств, в воскресении и вечной жизни, только тот может что-нибудь сделать у одра болящего… Не один молодой священник у постели больного исцелился от тяготивших его душу сомнений.

4) Так как попечение о больных есть священная пастырская обязанность, то священник должен заботиться о всех больных своего прихода, потому что все души его прихода ему вверены, всем он должен служить словом и таинствами, всем предлагать свои услуги. Поэтому он должен поставить себе правилом идти к больным и незванным, хотя впрочем могут быть такие обстоятельства и частные случаи, когда пастырское благоразумие потребует ожидать приглашения от больного или его семейства. Иногда действительно требуется некоторое мужество, чтобы в качестве пастыря явиться в дом больного, особенно принадлежащего к высшему сословию. Православный пастырь страдает нередко мнительностью и недостаточным сознанием важности и высоты своего служения и опасается, как бы предложение пастырских его услуг не почли навязчивостью, вмешательством в чужие дела и т. п. В таких случаях пастырь помолясь должен предварительно обсудить и взвесить, что́ требует в данном случае истинная пастырская мудрость и благоразумие. Общественное положение больного, род его болезни, отношение его к религии и Церкви и многое другое должно быть взято при этом во внимание.

Больные большей частью бывают рады посещению священника, хотя бы он приходил и незваным, особенно если в приходе знают, что он посещает всех больных. Некоторые суеверно опасаются звать священника, но бывают довольны, когда он приходит незваный; иные же, в уверенности, что священник знает о их болезни и, ожидая его посещения, выражают свое удивление, когда он не приходит, и видят в этом небрежение и нерадение.

Поэтому узнав о болезни того или другого прихожанина, следует пойти к больному и заявить свою готовность приходить чаще, если больной пожелает. Искренняя любовь к пасомым и пастырское благоразумие укажут здесь самый лучший путь.

Общим же правилом должно быть, что священник и незваный должен посещать больных, как и Спаситель приближался к нищим и больным и к нам пришел, не будучи зван нами. Не потому Он пришел, чтобы мир звал Его, но потому, что Отец послал Его. И пастырь также должен поэтому идти, потому что Господь его посылает; это дает ему чувствовать его авторитет, как посланника Христова, и поддерживает его мужество и твердость в неудачах своего пастырства. Если же он приходит по призыву больного, то долг его исполняется тем легче, так как он тогда может быть уверенным, что его охотно принимают.

5) Полезно и необходимо предварительное приготовление к посещению больных. Если в какой день случится несколько больных, то священник должен определить себе порядок посещения и обдумать, что, кому и как сказать и о чем вести собеседование. Самое лучшее приготовление – молитва. Приготовление к пастырскому посещению больных необходимо, как и приготовление ко всякому пастырскому делу. Поэтому священник должен на каждый день составлять себе план предстоящих посещений и в памятной своей книжке отмечать, что ему предстоит сделать. Он должен, далее, обдумать наперед, что сказать от Божественного Писания тому или другому больному, применительно к его положению и данным обстоятельствам. Необходимо также иметь всегда с собою свой «Иерейский молитвослов», чтобы можно было помолиться с больным и о больном. Нет надобности и упоминать, как спасительно для успеха пастырского дела и в домашних своих молитвах возносить пастырю молитвы о больных, дабы Господь отверз им сердце к принятию Слова Божия; зная точно каждого больного, пастырь будет всегда просить у Бога именно того, что для каждого из них особенно нужно. И о себе должен молиться, дабы Господь подал Свою помощь, послал духа любви и мудрости к надлежащему исполнению своего долга и успех сеяния Слова Божия. Сама собою возбуждается у священника потребность помолиться и о том, чтобы Господь не допустил ему при посещении опасных больных самому заразиться и перенести заразу в свою семью. Христианин, а особенно служитель Господень, должен жить в постоянном молитвенном общении с Богом и все, что делает, делать с молитвою; это особенно относится к такому важному и трудному делу пастырства, как посещение больных.

6) Что должен делать пастырь у одра больных это уже определяется самым понятием пастырского попечения о больных: он должен принести больному благодатные утешения веры и Церкви, смотря по нужде каждого. Степень знания и понимания христианского учения веры, духовная восприемлемость, предыдущая жизнь больного, род болезни и т. п. условливают выбор пастырских наставлений и утешений. Пред собеседованием или после нужно расположить больного к молитвословию, которое следует и совершить немедленно по церковному чину. Но при этом нужно не утомлять больного; в большинстве случаев краткость – самое лучшее. Благоразумно поступить священнику: расположить больного, если болезнь и не к смерти, к исповеди и причащению св. Таин.

Пастырское попечение о больных имеет в основании те же цели, как и все пастырское служение, поэтому и средства те же, только применение требует соответствующих изменений. Дело идет о содействии больному в получении спасения и вечной жизни при содействии дарованных пастырю от Бога, благодатных средств.

Особенные обстоятельства больного, прежняя его жизнь, степень христианских его познаний и веры, семейное его положение, темперамент, род болезни – все это условливает выбор темы пастырского собеседования с больным и способ его действования. Священник наперед все это должен разузнать и согласно с этим располагать свои пастырские действия. Собеседование с больным, страдающим продолжительной тяжкой болезнью, следует располагать по известному плану; с больным же кратковременною, скоропреходящею болезнью, нужно говорить коротко и прямо относящееся к делу.

В большей части случаев не следует долго оставаться у больного и вести продолжительную беседу. Это утомляет больного и не приносит никакой пользы. Часто вообще упрекают священников, что они любят много говорить; это вообще не хорошо, а особенно у постели больного.

При каждом посещении своих больных пастырь должен являться с Словом Божиим, так как только Словом Божиим, а не человеческими речами можно доставить больному утешение. Некоторые больные могут понимать посещение священника только, как выражение дружественного участия. Естественно больной должен ожидать и дружелюбного участия к себе своего пастыря, но пастырское посещение имеет другое, высшее значение, и пастырь должен осторожно объяснить это больному.

Наставления от Слова Божия нужно предлагать больному в кратких изречениях, или же, смотря по обстоятельствам, вести с больным поучительную для него беседу. Последнее часто бывает полезнее, так как при этом лучше можно узнать степень религиозного познания и состояние веры больного. Сюда должна быть присоединена молитва с больным и о больном. В этом случае очень полезным окажется «Иерейский молитвослов».

Ошибочно было бы думать, что обязанность пастыря только утешать больных; он должен являться здесь вообще проповедником веры и покаяния, указывать больным пути живота, направлять души их к вечности, когда окажется нужным, напоминать о смерти и приготовить к блаженной кончине таинствами исповеди и евхаристии.

Пастырю у одра больных придется узнать о своих прихожанах много такого, чего он и не подозревал. Часто он встретит совершеннейшее познание даже основных истин учения христианского, так что не к чему бывает и применить свою речь, – часто встретит фарисейство, отклоняющее всякое напоминание о покаянии, – но нередко и сердечную расположенность к покаянию и вере. Труднее всего иметь дело с теми, которые всем довольны и во всем соглашаются. Но чтобы ни испытал пастырь, он не должен уставать и унывать в верном исполнении своих обязанностей в отношении к больным; пастырское попечение о больных вообще благодарный труд.

7) Пастырское попечение о больных не ограничивается посещением их; оно должно продолжаться в молитве о них. Во время литургии нужно всех присутствующих в церкви располагать к молитве о больных прихожанах. Особенно сам пастырь должен возносить усердные молитвы о своих больных, так как помощь здесь от Бога. Общественная молитва есть могущественный союз любви и имеет обетование услышания, как и всякая молитва, возносимая с верою и упованием.

Как часто священник должен посещать больных, на это нельзя иметь общего правила; это зависит от различных обстоятельств, как личных, так и других. Можно только сказать: посещать нужно столь часто, сколько по обстоятельствам окажется необходимым и возможным. В обширном приходе и при многих других пастырских занятиях очень частое посещение больных оказывается невозможным; частому посещению больных может нередко препятствовать и личное нездоровье самого священника. Вообще только можно сказать, что при острых болезнях необходимо более частое посещение, чем при продолжающихся долгое время, особенно когда замечается близкая кончина больного; тогда необходимо посещение ежедневное. Нужно также принимать во внимание желание больного и его восприемлемость к благодатным утешениям веры и Церкви.

Нельзя поэтому дать определенного предписания на то, как часто нужно посещать больных. Это зависит от многих условий и обстоятельств. Благоразумный и опытный пастырь найдет сам, как правильнее поступить. Священник должен препобедить в себе леность естественного человека и здесь, как и во всей пастырской жизни, подчинить себя строгой дисциплине. Рекомендуется возможно точный порядок в посещении больных; это и для больных и самого священника весьма полезно.

9) Пастырское попечение о больных собственно не заключает в себе обязанности оказывать материальное пособие бедным больным, хотя и представляет к тому частый повод. Но хорошо было бы, если бы пастырь, хотя и не сам от себя, – иначе многие для этого только и звали бы его, – то от других благотворителей или членов церковно-приходского попечительства мог оказывать и материальное пособие нуждающимся больным.

Телесное благотворение не относится к пастырскому попечению о больных; не следует смешивать дел духовного благотворения с делами телесного благотворения, дабы не подать повода некоторым призывать священника только ради вещественной помощи. Уже простой христианский долг заставит священника оказать истинно нуждающемуся больному и телесную помощь, и как часто священнику представляется случаев к этому! Но нельзя советовать, чтобы он собственноручно доставлял такое пособие, иначе, повторяем, многие больные будут желать от него исключительно материального пособия, те же, которые не нуждаются в таком пособии, будут опасаться приглашать его, дабы кто не заподозрил их, что и они рассчитывают на такое пособие. Ожидающие же вещественной помощи, будут не чувствительны к своим духовным нуждам, если не получат того, чего ожидали; ожидания же их часто простираются очень далеко. В первенствующей Церкви пастыри хотя руководили попечением о бедных и больных, но непосредственная забота о них лежала на особых назначенных для того лицах. У нас это могут делать члены церковно-приходского попечительства.

10) Телесное врачевание больных также не относится непосредственно к области пастырского попечения о них. Это понятно само собой. Если же пастырь действительно знает что в медицине, то он должен давать советы только в крайних случаях и до прихода врача.

В легких случаях, а в тяжелых до прибытия врача, он может давать советы, но сам не должен предпринимать лечения. На пастыре достаточно духовной ответственности и нет надобности брать новые. Неудачный исход лечения ляжет в глазах прихожан на ответственность лечившего и повредит пастырскому авторитету священника. Рекомендуется указывать больным на врача, при чем естественно напоминать о том, что без Божией помощи не поможет никакой врач, не может подействовать никакое средство. Другое дело в приходах, где врачей и по близости нет; тут необходимо священник должен с своими знаниями и в медицине идти на помощь больным прихожанам.

11) Для соблюдения порядка в исполнении обязанностей посещения больных необходимо, особенно в больших приходах, вести списки больных, дабы не забыть кого-нибудь и всегда знать, что когда было говорено каждому больному. Удобнее всего для каждого больного иметь в записной книжке особую страницу для заметок о времени, обстоятельстве посещения больного, предмете беседы с ним и пр. и пр. В большом приходе священнику нельзя полагаться на память, да и в небольшом представляется опасно постоянно повторять больному одно и то же. Можно бы даже вести особые приходские записи, если бы нашлось для этого время, с более или менее подробными заметками. Эти записи могли бы со временем составить интереснейшую хронику внутренней жизни прихода.

12) Как вообще в пастырском служении, так и в попечении о больных, священник не должен рассчитывать тотчас на видимый успех; во всяком случае Господь не оставит труда своих служителей безуспешным. Впрочем нередко здесь бывают непосредственно видны и утешительные результаты. Какое ободрение чувствует в сердце ревностный пастырь, когда приносимые им больному благодатные утешения видимо оказывают свое действие. Страдания служат прекрасным пособием в деле пастырства, расширяя сердце и делая его способным к принятию благодати Божией. У постели больных священник приобретает себе самых верных друзей и пожинает самую искреннюю благодарность нередко даже там, где меньше всего ожидал этого; даже жесткие сердца признают действием особенной любви и ревности пастыря, если он во времена нужды не забывает их, когда другие «добрые друзья» отвращаются от них. Каждый священник мог иметь отрадные в этом отношении опыты. Укрепить душу в последней борьбе и приготовить к страшному шагу из времени в вечность, само в себе уже отрадное призвание и доставляет внутреннее удовлетворение, которое священник может ощущать со всяким смирением. При этом он и для своей души получает великую пользу, так как можно ли, приготовляя умирающего к последнему часу жизни, не подумать о собственной душе.

Часто конечно труд с больными бывает напрасным; успехов никакого следа. Кажется доброе семя упало на твердо утоптанную дорогу. Это не должно, однако, приводить пастыря в смущение, а напротив должно только возбуждать его к более усердной молитве; если Господу угодно будет, может растаять и самый крепкий и толстый лед сердца. Пусть в терпении и с ревностью пастырь делает свое дело; в вечности откроется, что взошло и самое маленькое зернышко, вопреки всем ожиданиям. При том успех в руке Божией и наши действия никогда не могут определять его. Если будем ревностно исполнять свой долг, то Господь не оставит нашего дела без благословения, которое мы увидим только в вечности. Всякий труд священника – в сущности труд для вечности.

Городской священник

Мы рассматривали на основании древнерусских пастырских посланий те или иные частные отношения пастыря к пасомым, соприкасающиеся с требами. Каков был общий характер церковно-общественных отношений священника, по изображению древнерусских пастырских посланий? Справедливость требует сказать, что, предлагая те или иные частные наставления священникам о требах, древнерусские архипастыри не упускали из виду главной обязанности священника в отношении общества, это – учительности народа. Последняя черта, по преимуществу отличающая пастыря стада Христова, обращала на себя особенное внимание наших архипастырей. Выходя из идеи высокой важности пастырского служения, древнерусские иерархи во многих своих посланиях внушали духовенству учить пасомых. В окружном послании к духовенству святитель Петр так, напр., наставляет последнее: «Учитеж детей своих всегда удаляться от блуда и пьянства, чародейства, волхвования, резоимства (ростовщичества), да не будут рабами греха… Но если не сотворите и не упасете своего стада: великая ожидает вас пагуба и вечное мучение»⁴¹. То же внушает духовенству и святитель Алексий (в окружном послании или поучении к христианам области Нижегородской и Городецкой), требуя от священников научения своих духовных детей «страху Божию, милостыне, исповеданию грехов, взаимному согласию, любви, правде» и т. д.⁴² При этом в наставлениях наших архипастырей мы находим и самый способ обучения пасомых – это не допускать в поучениях с одной стороны послаблений, а с другой – ригоризма. «Разумейте, как учить духовных детей, – говорится в «поучении к попам», приписываемом митрополиту Кириллу II – ни слабо, чтобы ленивы не были; ни жестоко, чтобы не отчаялись; не прощайте ради дара и не слишком налегайте, чтобы взять дар»⁴³. Особенно сильно настаивают архипастыри на том, чтобы священники, в видах сохранения дружбы и вообще добрых отношений с прихожанами, не потакали слабостям и недостаткам последних. В поучении «как жить христианам», принадлежащем неизвестному архипастырю XIV в., мы встречаем по этому поводу следующее наставление священникам. «Каждый держит иерейство, чтобы тем кормиться, а не заботится о духовных делах, чтобы приять мзду вечного живота; не преподает первого учения во спасение, а больше снисходит, льстит и из-за дара прощает без епитимии; все и говорит ради чрева, чтобы не лишиться временной чести»⁴⁴. Церковно-общественный идеал священника стоял так высоко в сознании наших архипастырей, что священник, ревнуя о своем долге, имел право противостать даже князю. «Внимайте себе, учители, – говорится в «слове ко всему миру на пользу слушающим» (принадлежащем неизвестному иерарху 15 в.), – когда пойдешь в церковь и кто-нибудь начнет говорить тебе о суетных вещах, ты прекрати молитву и научи его стоять со всем страхом Божиим. Хоть бы то был князь, не стыдись его. Пусть от него будет тебе бесчестье, за то от Бога будет тебе добро и честь»⁴⁵.

Наставляя своих пасомых путем проповеди слова Божия, пастырь Церкви должен был служить для них и примером богоугодной жизни, быть, так сказать, воплощением христианских добродетелей. На последнюю сторону учительства пастырского и указывали весьма часто древнерусские иерархи в своих посланиях к духовенству. «Кто учить хочет, прежде себе внимай, ибо всякий говорящий и учащий, но не творящий, как медь звенящая», так, напр. наставлял м. Киприан⁴⁶. А митрополит Фотий в своих наставлениях пастырям неоднократно называет их «светом миру, солью земли». «Священницы Господни, служители истин, смотрите, как управляете и наставляете стадо вам вверенное. Ваша жизнь и дела служат светом для мира, примером достойным подражания. Если вы действительно будете свободны от всякого греха и порока и исполнитесь божественного разума, то в силе будете просвещать и других»⁴⁷. «Достоит быть Господню священнику яко свету, – говорит тот же архипастырь в другом месте своих посланий, – и когда есть сам свет, тогда может и иных просвещати; ащи ли будет сам тьма, не может просвещати: тьма ибо никогда же не просвещает, но помрачает»⁴⁸. Высокое положение священника в обществе удерживало его по тому самому от всяких неприязненных отношений к последнему. Чтобы не уронить себя в глазах общества, священник, по совету наших иерархов, должен был воздерживаться от ведения тяжб, ссор, занятия ростовщичеством и т. п. «Прекратите тяжбы (говорится в «поучении к попам» м. Кирилла II), свары, ненависть и зависть. Не занимайтесь резоимством (резоимец – ростовщик), а будьте милосерды».⁴⁹ Будучи строги к себе, священники, по воззрению древнерусских архипастырей, должны были требовать того же и от других. Всякое, поэтому, более или менее выдающееся уклонение пасомых от чистоты христианской жизни неизбежно влекло за собой обличение, а также епитимию со стороны священника. Читая пастырские послания, нередко можно встретить укоры священникам в том, что они не радят о своем долге – вразумлять пасомых.

Митр. Киприан обличает, напр., иереев за то, что они «не налагают на согрешивших очистительной епитимии, а смотрят ко взятию (на взятки); троеженцам и четвероженцам не запрещают иметь жен не венчанных»⁵⁰.

Другой святитель – Иона укоряет духовенство еще в худшем. Указав, что миряне незаконно живут, берут себе жен до пяти, шести и семи, а иные до десяти, м. Иона обличает иереев в том, что они, смотря на такие явления, не только не делают должного с своей стороны, но еще благословляют и совокупляют такое сожительство и приношения от них принимают⁵¹. Со всякого рода явными грешниками нашим пастырям воспрещалось поддерживать церковное общение. В поучении новопоставленному иерею (принадлежащем неизвестному автору) мы встречаем на этот счет следующее наставление: «не принимайте приношения в церковь Божию от неверных и еретиков, блудников и прелюбодеев, татей, разбойников и грабителей, корчемника, резоимца (ростовщика), ротника (клятвонарушителя), клеветника, поклепника и лживого свидетеля, волхва, убийцы, четвероженца, ни от тех, которые морят свою челядь голодом и неповинными ранами; от всех таких не принимайте ни свечи, ни просфоры, пока совершенно не покаются и не прекратят все это»⁵².

С людьми же, отпавшими от веры, иереям строжайше предписывалось не иметь никакого общения, но только церковного, но и частного, домашнего. «Аже который христианин отвержется Христа, – пишет м. Киприан новгородскому духовенству, – с тем не годится ни ясти, ни пити, ни целоваться с ним, ни встретиться бы с ним, так от него бегати»⁵³.

В ряду отношений пастыря к обществу, упоминаемых в пастырских посланиях, мы встречаем, между прочим, и такие, как отношение пастыря к судебным делам, клятве, пиршествам в домах прихожан и т. п. Считаем не лишним ознакомить читателя со взглядом древнерусских иерархов на некоторые из этих отношений.

Одним из важных вопросов, возбужденных нашими архипастырями, является вопрос о том, может ли священник свидетельствовать на суде. Вопрос этот решается нашими архипастырями в отрицательном смысле. Об этом предмете мы встречаем, напр., такое наставление священнику. «А у душегубца бы есте в послухи не ставилися… А и на всякое послушество священнику не велено послуховать; а кто имеет послуховать, опричь душегубства, ино бы никако же не солгати; а солжет священник в послушестве какове, ино святыя правила такового от службы отлучати повелевают»⁵⁴… Как можно видеть из приведенного места, свидетельство на суде, особенно о душегубстве строго воспрещается священнику. Точно также священникам запрещается употреблять клятву, или присягу в разных судебных процессах. Митроп. Фотий писал в Псков нарочитое послание с запрещением судить священников «ротою» (клятвою) священного сана⁵⁵.

Весьма интересные сведения почерпаем мы из древнерусских пастырских посланий об участии священников в семейных торжествах своих прихожан. «Аще будут на браце, ли в пиру позоры, отходи прежде видения… Не зван не ходи на пир и на покорм»^56. А в «поучении владыки Матфея Сарайского г детем моим» (дошедшем до нас в одном рукописном сборнике XVI в.) мы встречаемся и с таким любопытным наставлением, касающимся священного чина. «Если пригласите в дом свой чернеца или причетника, и пожелаете их угостить, то более трех чаш не принуждайте его пить, но давайте ему волю. Если сам упьется, сам за то и отвечает»⁵⁷… Видно, что древно-русские архипастыри, при изображении многоразличных отношений духовенства к обществу, не упускали из виду даже подробностей в этих отношениях…

После всего сказанного нами об отношениях пастыря к обществу позволительно спросить, как однако же высок был в сознании древнерусских иерархов церковно-общественный идеал священника? – Едва ли мы ошибемся, если скажем, что для своего времени он оказывается стоящим на такой высоте, до которой можно было только подняться при тогдашнем состоянии общества и духовенства. Высота этого идеала зависела без сомнения от того, что он развился на почве религии и был всецело проникнут началами ее. Религия по этому идеалу была исходным пунктом всевозможных отношений пастыря к пасомым. Вот почему мы и видим, что священник, как представитель религии, облечен нашими архипастырями таким авторитетом и властью, пред которыми должны были смиряться и сильные мира сего, даже сам князь… Положение священника в обществе должно сопровождаться, по взгляду русских иерархов, возможными со стороны общества почетом и уважением. В сказанном нами не трудно убедиться из многочисленных на этот счет пастырских наставлений мирянам. Вот, напр., что высказал по этому вопросу святитель Алексий: «святительство, – говорит он, – имейте выше своей головы со всякой покорностью, и без всякого прекословия: тии бо бдят о душах ваших, яко слово воздати хотяще (Евр.13:17). Приходите к иерею, отцу духовному, с покаянием и слезами»⁵⁸. И еще: «пишу сие не одним игуменам и иереям, но и князьям и боярам, и мужам и женам, и всем православным христианам, чтобы вы, дети, имели почтение, покорность и послушание к отцам вашим духовным, поколику они учат вас душеполезному и спасительному»⁵⁹. Это ли еще не высокий идеал пастырского служения в его отношении к обществу! Но признавая церковно-общественный идеал древнерусского священника по истине высоким для своего времени, мы не имеем в виду осуществления его в жизни. Хотя идеал этот в сознании наших архипастырей и является возвышенным, но жизнь древнерусского священника далеко не всегда отвечала этому идеалу, как об этом свидетельствует нам история русской Церкви. Иное дело идеал, иное – жизнь, которая может приближаться к идеалу, но может и уклоняться от него…

М. Едлинский

V

Какие средства могут помочь нам в деле объединения?

Средства есть, отцы и братья, лишь бы в нас самих были желание, усердие и старание воспользоваться ими. Прежде всего нам необходимо иметь свой пастырский орган печати, который объединял бы всех нас православных пастырей обширного нашего отечества и руководил бы нами по прямому пути, завещанному нам апостолами и их достойными преемниками. Мне кажется, что это самое важное и необходимое начало, при помощи которого, если мы захотим и сумеем воспользоваться им, сами же нашли бы и приложили бы к делу и другие нужные средства объединения. А что нам действительно необходимо иметь свой пастырский орган печати и что в деле объединения такой орган окажет нам несомненную пользу, в том можно убедиться следующими доводами.

В нашей пастырской жизни часто бывают такие минуты, когда наш лучший собрат-труженик, живя между людьми, не видит ни одного человека и страдает хуже, чем если бы попал он одиноким в лес. Единственным утешением для делателя Христова в такие тяжелые минуты его одиночества остается вера и Христос; его облегчают слова Спасителя, сказанные апостолам, а в лице их и ему: «если бы вы были от мира, то мир любил бы свое: а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира; потому ненавидит вас мир» (Ин.15:19); вспоминает он дела и жизнь апостолов и их достойных преемников, которые действительно много горя и страданий перенесли от ненависти мира; всматривается он глубже и в настоящее свое время и убеждается, что хотя живет он в XIX веке, в век просвещения и утонченной цивилизации, тем не менее слова Апостола, что все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы (2Тим.3:12), имеют и теперь силу. Правда, живая вера во Христа сильно и много поддерживает нашего брата в такие тяжелые минуты; ибо в самом деле в Нем наше спасение, Им мы живем и движемся, но наш брат, хотя бы и самый лучший из нас, тоже ведь человек и, как таковой, слабый; поэтому, да еще в настоящее тяжелое время одиночества на поле брани, как ни держится и как ни крепится он, но под влиянием переживаемой тяжести, так ослабевает, так падает духом, что вот-вот потеряет (и многие теряют) веру в себя самого, в свое призвание и святое дело и веру в людей, и всякую надежду на лучшее будущее. Тогда этот бедный лучший наш собрат, теряя под собою почву, лишенный всякой поддержки, сильно желает, жаждет хоть одного – душевного спокойствия; но его нет и, мучимый одиночеством, не знает, где и найдет его, на чем и на ком опереться ему. В такие тяжелые минуты он напоминает собою пророка Илию, гонимого нечестивой Иезавелью, от руки которой скрылся он в пещерах горы Хорива. Илия страдал от ревности по Господу Саваофу и, видя, что сыны Израиловы оставили завет Его, жертвенники разорили и пророков избили, а также чувствуя себя одиноким, оставшимся еще верующим, но за это самое гонимый, просил себе смерти (3Цар.19:1–18). Подобно ему и наш лучший собрат в тяжелые минуты готов роптать, зачем ему Господь дал такое сознание пастырского долга и такую ревность, а в глубине души спускается он ниже Илии и начинает завидовать, и завидует… кому? тем недостойным своим собратьям, которые ничем не тревожатся, ни о чем другом, кроме насущного хлеба и житейских попечений, не думают, тем не менее и довольны, и спокойны, и относительно счастливы они и их домашние; а ему, бедному труженику-ревнителю, нет ни поддержки, ни утешения, нет хоть бы пощады ни откуда, и одинок он, так же по истине страдающий, и то же переживающий, что и пророк Илия. Он просит себе нравственной смерти, отупения и охлаждения к святому делу пастыря! Но вот из всякие тихого ветра заговорил Господь Бог к Илие и открыл ему, что Он, Господь, между сынами Израилевыми оставил семь тысяч мужей, колена которых не поклонились пред Ваалом. Какая радостная весть для пророка, считавшего себя одиноким-верующим! Илия укрепился духом и опять твердо и смело отправляется продолжать свое служение и свое дело, исполняя то, что поручил ему Господь. Подобно этому и наш пастырский орган печати каждому нашему собрату-ревнителю принесет успокоительные вести, что он не один на поле брани, что ревнителей-тружеников между собратьями на святой Руси не мало и что через свой братский голос печати можно подать один другому братскую руку помощи, по каким бы закоулкам и глуши отечества ни были они. А это одно уже много составляет.

У нас, отцы и братья, нет своего в чисто апостольском и пастырском духе общественного мнения, которое лучших из нас одобряло бы и поощряло, слабых поддерживало бы, нерешительных подкрепляло бы и воодушевляло, а гордых, себялюбивых, тщеславных и раболепствующих пред модными воззрениями века сего, чем унижают свое и всех пастырское достоинство, укрощало бы и останавливало, нерадивых же, ленивых, небрежных и всех позорящих и тормозящих святое дело пастырей устыдило бы, порицало и, в случае упорства их, даже преследовало бы их, а не прикрывало бы, как теперь, а недостойным острякам, дерзающим осмеивать попытки других к лучшему, и совсем заградило бы уста. В этом отношении, надо сознаться нам по совести, как подобает пастырям и отцам духовным, у нас существует какой-то хаос, и сплошь и рядом можно встречать такие печальные явления: что по справедливости заслуживает уважения, одобрения и поощрения, то осмеивается, попирается и унижается, и наоборот – что заслуживает осмеивания, порицания и преследования, то допускается, уважается, поощряется, господствует, пред чем преклоняются! В выработке среди нас истинного в апостольском и пастырском духе общественного мнения окажет нам единственную пока, но верную помощь наш общий братский орган печати.

Почти всякая отрасль науки и знания и даже известное направление имеют свой орган печати, который с одной стороны объединяет специалистов и сочувствующих известной идее или направлению, давая им возможность делиться своими мнениями, трудами, наблюдениями, изобретениями и усовершенствованиями, а с другой – распространяет в обществе идеи и познания специальности или направления; а мы, представители Церкви, пастыри и учители, долженствующие к делу объединения идти впереди всех, стоим в рассыпную, падая по одиночке!…

Благодарение Господу задача наша – иметь свой пастырский орган печати – облегчается тем, что начало этому доброму и необходимому для нас делу уже положено 26 лет тому назад с благословения наших архипастырей в лице Святейшего Синода почтенными трудами достойной с нашей стороны внимания и уважения редакции журнала «Руковод. для сельск. пастырей». Говорю это не потому, что эта редакция оказала мне любезность и услугу, поместив в своем издании мой труд – эти письма к вам, но потому я сам выбрал это издание, что оно именно по своему содержанию, характеру и направлению ближе других стоит к нам.

Сама редакция, «имея в виду значение своего журнала, как органа всего пастырства русской Церкви, приглашает пастырей доставлять ей свои почтенные труды, касающиеся какой бы то ни было стороны пастырского служения», убеждая нас, «что ее дело – наше дело и наоборот». Идея – весьма важная и отвечает прямо и категорически на наш запрос о необходимом предмете, способном объединять нас; а что редакция на деле проводит свой взгляд, в этом каждому легко убедиться, если он хоть за один год получает этот журнал, или, если не получает, возьмет на себя труд хоть бегло просмотреть его за год. В нем затрагиваются весьма важные предметы и решаются многие вопросы из нашей пастырской деятельности. И с своей стороны не могу умолчать о том, что выписывая этот журнал уже четвертый год, много приятных и радостных, поддерживающих надежду на лучшее будущее, минут проводил за чтением тех статей, которые так или иначе затрагивают больные места нашей жизни и деятельности; с особенною радостью встречаешь голос наших собратьев, рядовых сельских священников; так и хочешь и сильно желательно, чтобы таких статей было побольше. Но тут многое зависит и от нас самих, отцы и братья, и если мы возьмемся дружно за дело, то этот журнал получит возможность стать и выше и обширнее.

Чем должен быть пастырь в глазах своей паствы, чем должен быть и наш пастырский орган, наш представительный голос среди других периодических изданий и в глазах интеллигентного и даже самого образованного мира, т. е. в своем направлении он должен быть непорочен, трезв (в смысле трезвого взгляда на вещи), целомудрен, благочинен, учителен, не сварлив, не корыстолюбив (сварливость и корыстолюбие в некоторой части светской периодической печати в последнее время стали обыкновенными явлениями, и первое часто переходит в площадную и даже пошлую брань, а второе в настоящее плутовство и обман), но тих, миролюбив, не сребролюбив, хорошо управляющий своим делом (1Тим.3:2–4). Редакция журнала «Рук. для сел. паст.», руководствуясь принципом «печатать все руководительное для пастырей, писанное спокойно, без злобы и лукавства» стоит на пути к искомому нами идеалу.

Когда исполнилось 25 лет существования этого журнала, он опять удостоился внимания, одобрения и святительского благословения Святейшего Синода. Это с одной стороны ручается за полезное для Церкви направление журнала, а с другой – для нас здесь еще важнее то, что идея иметь необходимый нам свой пастырский орган печати одобрена, разрешена и благословлена высшей церковной нашей властью, собором наших архипастырей в лице Святейшего Правительствующего нашего Синода.

Остановка за нами, отцы и братья! А для того, чтобы этот журнал стал действительным нашим представительным пастырским органом и голосом, способным объединять нас, укреплять, воодушевлять и возвышать нас и в своих собственных глазах и в глазах других, от нас требуется не много – более или менее живое отношение к нему. Я вполне уверен, что если мы дружно примемся за общее дело, то и редакция его не останется пред нами в долгу и употребит все усилия к тому, чтобы увеличить объем и содержание и сделать его вполне достойным нашего выбора и внимания и своего назначения.

Священник И. Софронович

Посад Вилков Бессар. губ.

Если невесте ко дню браковенчания прилучится «обычное женам», то можно ли таковую сочетать браком в тот день?

В правилах св. Тимофея еп. Александрийского мы находим ответы на вопросы, вполне аналогичные с вопросом, подлежащим нашему рассмотрению. Так, на вопрос: «аще жена оглашенная вписала имя свое ко крещению, а ко дню крещения приключится ей обычное женам, то должно ли таковую крестить в тот день, или отложить, и на сколько времени отложить жизни», – св. отец дал такой ответ: «должно отложить, доколе очистится» (См. в «Кн. Правил» 6 пр. св. Тимоф. Александр.). В другом месте тот же отец Церкви говорит, что женщину, находящуюся в состоянии обычной нечистоты, не должно допускать и ко св. Причащению до тех пор, пока не очистится (Там же 7 пр. св. Тимоф. Александр.). Очевидно, св. Тимофей Александрийский признает женщину, находящуюся в состоянии очищения, недостойной ни св. Крещения, ни св. Причащения не почему либо иному, как по причине физической ее нечистоты. Отсюда, рассуждая аналогически, нельзя не прийти и к тому заключению, что если женщине ко дню бракосочетания прилучится ей «обычное женам», то таковую нельзя и сочетать таинством брака в тот день. Так должно поступать и на основании других более ясных и положительных данных. По 2 правилу св. Дионисия Александрийского, не совсем чистому душою и телом запрещается приступать к тому, еже есть святая святых (Чит. 2 прав. св. Дионисия Александр. в «Кн. Правил»). Именем святая святых, по подобию священнейшего места ветхозаветной скинии, называется у св. отцов алтарь со св. престолом в храме христианском. Как место таинственного присутствия Божия и совершения страшных Христовых Таин. Алтарь от приступающих к нему для молитвы и особенно для причащения св. Таин требует совершенной чистоты не только души, но и тела. Приближение в нечистоте к святыне было бы дерзостью и оскорблением святыни; нечистота тела в этом случае показывала бы в человеке нерадение о себе и о святыне, к которой он приближается. Посему в церкви ветхозаветной закон с подробностью перечислял виды и степени нечистоты и образ религиозного их очищения, а нечистым под страхом смерти запрещал приближаться к святилищу. В христианской Церкви, хотя и не существует обрядов ветхозаветного очищения, но также существуют правила, которыми запрещается приступать к святыне лицам, находящимся в нечистоте телесной, если последняя имеет связь с нечистотою души или с внутреннею нравственною порчею (наприм. осквернение тела нечистыми внутренними действиями чувственного организма нашего (см. 12 прав. св. Тимофея Александрийского; срав. Афанасия Александрийского послание к Аммуну монаху, в «Кн. Правил»); а женщинам, находящимся в состоянии очищения и совсем возбраняется вход в церковь до тех пор, пока не очистятся. Св. Дионисий Александрийский во 2 своем правиле говорит именно о женщинах, находящихся в состоянии очищения, запрещал им не только приступать к святыне, но даже и входить в храм (прим. в толков. Иоанна Смоленского на 2 прав. Дионисия Александрийского – см. в «Опыте курса церковн. законов.» т. I, стр. 242; срав. по Слав. Кормчей 2 прав. Дионисия Александрийского, в которой оно изложено так: «жены, суще в течении крове, в божественную церковь да не внидут, и св. Таин да не причащаются», – см. Слав. Кормч. Част. I л. 147 на обор. изд. 1827 г.). Так как женщинам в состоянии обычной нечистоты телесной запрещается даже входить в храм, доколе не очистятся, а брак по общему правилу Церкви должен быть венчан в церкви, а не в домах или часовнях (Св. Зак. т. Х, ч. I, ст. 31; Инстр. благоч. § 19; Книга о должностях пресвит. приход. § 123), то понятно, что, если невесте ко дню бракосочетания прилучится ей «обычное женялъ», то сочетание ее браком должно быть отложено до тех пор, пока не очистится.

3.

В течение прошедшего поста итальянский город Пиза был свидетелем необычайного религиозного возбуждения, производимого проповедями францисканского монаха Августина да Монтрефельтро. В «Гражданине» (№ 34) читаем следующее восторженное изображение этого проповедника и его влияния и действий на слушателей. По словам г. Э. У., по всей видимости, заимствовавшего свое описание из итальянских газет, падре Агостино (отец Августин) «действительно жег и жжет сердца своих слушателей, преисполняет их души благоговейного трепета и религиозного раздумья, пленяет воображение, заполняет мысль и невольно наводит на путь к утраченным, но еще памятным сердцу упованиям». В продолжение нескольких недель величественный пизанский собор не в состоянии был вмещать тысячи желающих внимать вдохновенным словам падре Агостино, жаждущих внутренно исцелиться при врачующих звуках его искреннего, глубоко потрясающего голоса. С утра к дверям святилища шумно приливает оживленная, беспечная толпа. Еще два-три часа придется ей ждать, пока на кафедру взойдет любимый проповедник; но имя его до того прогремело по всей Италии, до того велико число отовсюду стекающихся слушать францисканца, что, если не прийти заблаговременно в собор, нет возможности достать места. Таинственный полумрак окутывает волнующееся народное море. Разнороднейшие элементы сошлись здесь и ждут одинаково для всех знаменательной речи. Тут и ученые, и студенты, и громкие общественные деятели, и простолюдины. Поэт Кардуччи забыл про свои сатанинские песнопения и пришел сюда. Пантеист Цилопаяти отрешился для него от своих мечтаний. Известный адвокат Ченери, вопреки своему радикализму, явился во храм Господень… И, вдруг глухой ропот стремительно пробегает по собору, все мгновенно смолкает, и слабые, дрожащие лучи ложатся мягким сиянием вокруг чела того, кто заставил эти человеческие волны хлынуть под дивные своды и притихнуть, лишь только раздается спокойная сначала, но вскоре огнедышащая речь. Он высоко стоит в полумгле над этой бездной напряженных голов. Курчавые волосы обрамляют его благородно очерченный лик. Большие восторженные глаза вперились куда-то в пространство. Красивая бледная рука покоится недвижно, так как падро Агостино не любит театральных жестов и порывистых движений. Он говорит, говорит долго, твердо, безудержно, не щадя красок, поражая образами, умиляя задушевностью. Нет той глубины, куда бы он не спустился, которая бы оказалась для него недоступной, где бы на встречу словам могучего проповедника не откликнулись дремавшие в ней струны. Несомненное чудо во очию совершается: весь собор замирает от очаровывающего и умиротворяющего глагола. Люди всех званий, противоположнейших мировоззрений одинаково настраиваются при этом, одинаково готовы воспринять в лоно души своей семена блага, падающие из уст падро Агостино. Проповедь его особенно замечательна тем, что ее в равной мере способен понять и усвоить как неграмотный простолюдин, так и образованный сын века: в ней таится столько силы, столько явного знания и зараз столько простоты, что чуждые светской мудрости невольно вникают в глубокомысленные слова, а отуманенные ею начинают прозревать. Видно, что францисканец прошел через все области ведения, знаком с ними и отовсюду может почерпать обильные средства для борьбы с укореняющимися мнимо-научными предрассудками. Последние ютятся еще кое-где под сводами благочестиво внимающего храма, но речь проповедника звучит все властнее и убедительнее, день, воссиявший в ней, так победно гонит перед собой все исчадия ночи, что противиться истине становится невозможно, что у скептиков почва окончательно колеблется под ногами, что неминуемо делается сосредоточенное единение всех присутствующих вокруг пламенеющего столпа веры Христовой… Из собора падре Агостино уходит украдкой, чтобы восторженно-проданная толпа не утомляла его приветами и восхвалениями. Иногда он уезжает по близости, к морю, – подышать живительным воздухом, подкрепить свою больную грудь. Но отдых бывает только самый кратковременный: на следующее утро ему снова надо выступить в качестве проповедника. Кто он, каково его прошлое, – на это нет определенного ответа; рассказывают, что он – родом из хорошей семьи, бурно провел часть своей жизни, потерял много дорогого и затем уже произнес обет монашества. Неизвестность, окружающая падре Агостино, конечно, придает ему больше обаяния, а оно очень и очень велико: итальянские газеты то и дело о нем пишут, портреты его тысячами продаются, повсеместно, разговор касается его значения и деятельности, народ просто боготворит своего учителя, сочиняет на него сонеты, где падре Агостино называется вестником небес, новым апостолом, пришедшим в мир, чтобы возжечь угасшие человеческие души. Читая написанное в честь его, чувствуешь, как всеобъемлющее влияние францисканца, понимаешь, почему в часы его проповеди заседания суда закрыты, лекции приостановлены и т. д. Разве это не знаменательное во всех отношениях явление?»

Мысли св. Димитрия Ростовского.

Увещавая древле Господь Бог отступившие от Него люди израильския да обратятся к Нему, обетоваше им дать пастырей искусных: дам, рече, вам пастыри по сердцу Моему, и упасут вас разумом и учением (Иер.3:15). Внемлем: каковы Бог пастыри овцам Своим словесным хощет имети: разумныя, учительныя: и упасут вас, рече, разумом и учением. В начале убо подобает быть пастырю разумну, учительну: как бо вразумить не разумеющаго, аще сам не разумен будет; как научить невежду, аще сам не учителен будет; и как учителен может быть, егда сам неучен, не ведый силы Святого Писания; како наставит блудящего, сам не зная пути своего, камо шествует: может ли слепец слепца водити правою стезею, и не оба ли (по слову Христову) в яму впадета (Мф.15:14), того ради нужда надлежит пастырю в начале быти разумну и учительну, а не невеже, ни не ученну. Обетова Бог древним ветхозаконным праотцем послать людям Своим пастыря Мессию Христа, о Немже глаголал к Вифлеему: «Из тебе бо изыдет вождь, Который упасет людей Моих Израиля» (Мих.5:2). Того пастыря Исаия пророк, пришествие пророчески описуя, нарече его жезлом: «Со жезлом ходит пастырства»; жезлом же нарече цветущим, творящим надежду плода в овцах духовное препитание. На том же жезле сказа, яко име почити Дух Святой с даровании Своими. «Почиет, – рече, – на нем Дух премудрости и смысла, Дух совета и крепости, Дух ведения и благочестия, и исполнит их Дух страха Божия» (Ис.11:2). Внемлем: в дарованиях Духа Святаго, на жезле пастырства почивающих, в начале положено премудрость и смысл. Дух премудрости и смысла: да ведомо будет нам, что всяк пастырствуяй над людьми Божиими, аще и многими должен украшатися добрыми делы и духовными даровании, обаче в начале имать стяжати духовную премудрость, смысл, учительский разум, егоже и Бог от уст иереевых взыскует: глаголет бо в пророческом писании: «Устне иереевы сохраняют разум, и закона взыщут от уст его» (Мал.2:7). Аки некое пребогатое сокровище в устах пастыревых должно быть хранимо учительского разума и смысла дарование: да будет премудр к учению и наставлению, ко увещанию, ко обличению непокорных, якоже и Апостол о епископе, еже и о всяком иерее разумети есть, глаголет: «да силен будет и утешати в здравом учении и противящияся обличати» (Тит.1:9). Но имый же духа премудрости и смысла, не сокровиществуяй во устах своих разума, несть достоин пастырского сана. Сице глаголет Бог в Осиином пророчестве: «Ты умение отвергл еси, отвергу и аз тебе, еже не жречествовати мне» (Ос.4:6). Не хощу, рече, имети тебе в чину священства: понеже не взыскал еси разума, премудрости, учения. Подобне и в Златоустого на послания Павлова беседах пишется: «Не ведый писания и со еретики не могий ратоватися, далече будет епископского сана: не достоин быти в чину священных служителей Божиих и попечителей о душах человеческих, не достоин сана пастырского, иже не искусен в Божественном Писании, отвергаяй умение. И аще о неученых пастырях сия, что убо о тех, иже не токмо суть сами неведущии разума духовного, но и вразумленных не имеют в любви и учение порицают и хулят. О таковых, что глаголет Писание, слушаем: Премудрость и наказание уничижаяй, нечестен есть, праздно упование их, и труды безплодны, и неключима дела их (Прем.3:11)». Первому в Ветхом завете архиерею Аарону Господь Бог веля устроити святительскую ризу, повеле на омете ризном быти звонцам златым, да егда служит, слышится глас его входящу тому в священие пред Господем и исходящу, да не умрет (Исх.28); данное то ризы оныя с звонцы бяше устроение, но дивнейше есть сие, яко смерть належаще архиереови, аще бы без звонцов была архиерейская риза: да слышится, рече, глас его (звонцы бываемый), да не умрет. Вемы, яко ветхозаконная бяху прообразованием новоблагодатным и священство оное нашего священства образ бяше: звонцы же звонящии, по сказанию св. Григория Двоеслова, знаменоваху глас учения святительского, яко подобает архиерею такожде и иерею не нему быти, и уже не звонцы, но усты и языком гласовати, учаще и вразумляюще люди Божия, по увещанию Апостола, глаголюща: «проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением, дело сотвори благовестника» (2Тим.4:2). Златые звонцы бяху: златые и словеса от уст священных исходити должны, о богоугождении, о святом и праведном житии, о любви к Богу и ближнему; златыи словеса, а не оловянныя; полезныя, глаголю, а не неполезныея; честныи, а не безчестныи; любезныи, а не враждебныя, ни хульныя, ни гнилыя. Не имый же тех златых духовных звонцев, разума и искусства книжного, не стяжавший духа премудрости и не учительствуяй, служитель Божий и пастырь душ человеческих нем есть, купно и мертв. Якоже бо ветхозаконному святителю, аще бы дерзнул без звонков внити во святилище, предлежаше смерть: подобне новоблагодатным архиереям и иереям дерзающим со многим поисканием таковый сан на ся прияти, звонцов же разума и премудрости духовной не имеющим, ни могущим учити Христова стада, предлежит особая некая, аще и не телесная, обаче духовная смерть: в мертвыя бо вменяемы суть от Бога и к комуждо таковому глаголет Господь в Апокалипсисе (Откр.3:1): «Имя имаши яко жив, а мертв еси». Мертв есть пред Богом той, иже имя токмо и сан пастырства носит, а должности пастырской не исполняет; должность же пастырская первая есть та, еже учити полезно, грехи человеческие истребляющи, на путь же спасения наставляющи. Сице ко пастырю глаголет Бог: «Яко трубу вознеси глас твой и возвести людем моим грехи их» (Ис.55:1): аще же не возвестиши беззаконник в беззаконии своем умрет, крове же его от руки твоея взыщу» (Иез.3:18), аки бы своею си истою рукою убил грешника, иже не потщася языком своим увещати, и отвратити того от грехов его: язык пастырев молчащ, есть меч души согрешающих убивающ. Того ради и Апостол о себе глаголет: «Горе мне, аще но благовествую» (1Кор.9:16). Горе пастырю молчащу, горе языку не проповедующу Божия слова, ни учащу. Како же язык может доброучительне и полезне проповедати слово, уму не обучившуся в премудрости духовней. Сия глаголются о тех, иже весьма в разуме книжном не искусны суще, едва точию что прочесть могуще, ниже что мало разумеюще и отнюдь учительствовати не ведуще; со многим тщанием ищут и купуют себе сан священства и пастырства, не да души человеческие упасут и спасут, но да сами пасутся и почитаемы прославляются. В их же лице глаголет святый Златоуст: «Аще внешняя начальства, тако и сие духовное пастырство гоним, даже прославлены будем и да почитаемы от человек, у Бога же погибаем и кое приобретение от чести сея».

Известные слова Господа Иисуса Христа, сказанные в Нагорной Беседе: «берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их», – как будто сказаны собственно для нашего времени! Ибо в наши дни особенно много является лжепророков, которые восстают против спасительного учения Слова Божия и веру в него считают заблуждением, под видом науки, образования и прогресса распространяя лжеучение неверия. В Св. Писании предсказано, что настанут такие времена, когда люди «здравого учения принимать не будут, но по своим похотям будут избирать себе учителей, которые бы льстили слуху, и от истины отвратят слух и обратятся к басням» (2Тим.4:3–4). Ап. Павел предсказывает ужасные времена в последние дни и говорит, что злые люди и обманщики чем дальше, тем больше будут преуспевать во зле, вводя других в заблуждение и сами заблуждаясь. Ввиду этого он с особенной силой настаивает: если бы даже я, или ангел с неба стал благовествовать вам не то, что я благовествовал, да будет анафема! Ибо тяжкий грех, когда кто кого отвращает от истины евангельской, вводит его в заблуждение и ложь: тут наносится вред душе, которая лишается вечнаго блаженства. Поэтому говорит Господь: «по плодам их узнаете их». Как христиане, мы знаем спасительное учение Христово, и должны твердо пребывать в нем. Поэтому ап. Павел убеждает своего ученика Тимофея: «пребывай в том, чему научен, и что тебе вверено, зная, кем ты научен». Он указывает ему на Св. Писание и говорит: «ты из детства знаешь Священные Писания, которые могут умудрить тебя во спасение верою во Христа Иисуса» (2Тим.3:14–15). Это то самое Писание, о котором говорит ап. Петр: «мы имеем вернейшее пророческое слово; и вы хорошо делаете, что обращаетесь к нему, как к светильнику, сияющему в темном месте, пока не начнет рассветать день, и не взойдет утренняя звезда в сердцах ваших» (2Пет.1:19).

При свете этого небесного светильника, сияющего, благодарение Господу, в мрачной юдоли мира сего и указывающего путь к небу, рассмотреть лжеучение неверия, наиболее распространяемое в наше время и происходящее из области тьмы, чтобы узнать его бессодержательность и пустоту и расторгнуть, как паутину.

К неверующим и лжепророкам особенно относятся слова Соломона: «не трава и не пластырь врачуют их, но Твое, Господи, всеисцеляющее слово» (Прем.16:12).

Начнем с Господа вселенной, с Самого Бога. «Нет Бога!» – таков возглас неверия; мало этого взывают еще: вера в Бога виною всех несчастий людских; напрасно надеются на невидимого Бога, Которого нет, вместо того, чтобы полагаться на самих себя. Каждый должен заботиться о себе самом – нужно проповедовать людям – точно так же, как мог бы заботиться о каждом невидимый Бог.

Пантеизм учит, что все есть Бог, и этот всебог не есть существо личное, с которым можно беседовать, которому можно молиться, на которого можно надеяться, которое имеет силу помочь нам, которое может наградить добродетельных, наказать нечестивцев, – но это всеобщий мировой дух, сила, которая только в сознании каждого в отдельности человека достигает самосознания и приобретает личность; когда же человек умирает, дух его снова возвращается во все, и течет в нем, как капля воды в море. Это учение мы встречаем уже у язычников, находим его и у философов новейшего времени, у Спинозы, Гегеля и др. По этому учению каждый сам себе бог, каждый зависит от себя; нет Бога, создавшего вселенную, управляющего сию и живущего вечно.

Другие не признают такого всебога, а учат напротив, что материя вечна, отрицают дух человека, утверждая, что человек происходит от нервоклеточки и от обезьяны. То, что мы называем духом, есть только продукт материи, фосфоризации мозга; по этому учению, «человек есть то, что он ест», т. е. о нем нужно судить по пище, которую он принимает; поэтому нет и никакой нравственной ответственности, если все происходит из материи. Отсюда следовало бы положение: «Чем лучше едят, тем лучшие люди»!

В противоположность этому Слово Божие учит: Бог есть личное существо, Он живет от вечности в вечном величии и славе на небе. Он не имеет начала, не будет иметь и конца. Он Тот, Который есть, Который был и Который будет во веки веков. Всемогущим Своим словом Он создал небо и землю и все, что на них, ибо Он рече: и быша, повеле: и создашася. Небеса созданы Словом Господним и все воинство небесное Духом уст Его. Он всегда нам прибежище, во всех наших нуждах. Там, где никто не может помочь нам, рука Его не коротка, чтобы помочь нам. Он всегда близ нас и слышит наши молитвы; Он управляет нами по Своей св. воле, без коей ни один волос не падает с головы нашей.

Что пособит нам бессознательный всеобщий дух, что поможет нам мертвая материя? Нам нужен Бог, Который помогает, нужен Господь, Который избавляет от смерти, ибо мы бессильные, немощные создания, на каждом шагу чувствующие и испытывающие свою зависимость от Бога. Наша душа жаждет Бога, живого Бога; как олень стремится к свежей воде, так душа моя стремится к Тебе, Боже! Сердце наше не спокойно, пока не найдет покоя в Боге, и поэтому у всех народов земных находим веру в божественную силу, стоящую выше людей, хотя они имеют и ложные представления о Боге и служат идолам. Нет народа так глубоко падшего, который бы не верил в богов, возвышающихся над природою. Религия прирождена сердцу человека; это остаток богоподобия, вынесенный нами из рая.

Достаточно иметь только здравый человеческий разум, чтобы понять, что как каждый дом имеет построившего его мастера, так и великий дом вселенной должен иметь своего строителя; ибо невидимое божественное Существо, Его вечная сила и божество видны в творении мира, и небеса поведают нам о славе Божией, твердь возвещает о делах Его рук, один день передает другому и одна ночь сообщает другой. Речи их слышны в концах мира.

Мы видим также, как все в природе определено по вечным законам; видим, с какой регулярностью ночь следует за днем, одно время года идет за другим, как холод сменяется теплом, как звезды движутся в своем непрестающем круговращении, не сталкиваясь между собой и не мешая друг другу. Во всем творении мы усматриваем глубину мудрости, которой благоговейно удивляемся, даже в малейшем растении и мельчайшем червячке, так что отсюда необходимо должно заключить, что есть Творец и Промыслитель, мудро все это устроивший, как говорят Писание: «дивна дела Твоя, Господи; вся премудростию сотворил еси, и земля полна Твоей благости!»

Таким образом мы познаем невидимого Бога из природы, но познаем Его также из совести и откровения. Совесть, предостерегающая нас от греха и карающая за грех, мысли, одна другую обвиняющие или оправдывающие – это голос Божий в сердце человека, указывающий на вечные, данные Богом нравственные законы. Конечно недостаточно для Богопознания одной совести, так как ее можно усыпить и она не всегда исполняет свое назначение, пока не пробудит ее слово Божие; поэтому необходимо для нас письменное откровение Божие в законе и евангелии. Здесь говорит к нам Сам Бог, в Ветхом Завете – через Моисея и пророков, а в Новом – через Своего Сына, Которого Он поставил наследником всему и Которым создал мир. Сын, предвечно рожденный от Отца, открыл нам Его. Он говорит: никтоже знает Отца токмо Сын и емуже волит Сын открыти. Так и мы должны стремиться знать Бога, как Сын знает Его. Чем тверже наша вера, тем ближе к нам Бог, и тем более Св. Дух, испытующий все и глубины Божии, приводит нас к познанию Бога, так что бытие живого Бога становится для нас выше всякого сомнения. Мы познаем Его в непрестающем Его попечении о нашем телесном и душевном благе, в чудных обстоятельствах нашей жизни, в видимом спасении от великой опасности, в ежедневных явлениях милости Божией, в услышании наших молитв, так как Он никому не оставляет Себя не свидетельствованным.

Кто от сердца верует в Него, кто молится Ему духом и истиною, тот вступает с Ним в ближайшее общение, получает от Него познание и силу к действиям. Он некогда и видимо узрит Его лицом к лицу.

Блажен поэтому верующий, хотя он еще здесь не все знает и видит, ибо мы ходим здесь на земле верою, а не видением; видим как бы через зеркало, гадательно, а некогда лицом к лицу.

Лжеучение, отрицающее живого Бога, принесло свои плоды в наши дни особенно в секте нигилистов, социал-демократов, как прежде во французской революции. И какие это плоды? Убийства, свобода от всяких нравственных законов. Если нет Бога на небе, если человек сам себе Бог, тогда он может делать, что хочет. Что была многообещавшая свобода французской революции? Терроризм Робеспьера и гильотина.

И если в наше время часто жалуются на увеличение случаев клятвопреступления, то не заключается ли разве причина сего в том, что в сердцах людей исчез страх пред святым и праведным Богом? Так как нет веры во всеведущего Бога, прозирающего в сердца наша и обнаруживающего сокрытое во тьме, нет веры в наказующее правосудие, то и клянутся легкомысленно и думают, что этим легко обмануть людей. Сатана похитил веру из сердец, дабы тем легче вести свое дело в сынах неверия. Дальнейшее следствие этого неверия – самоубийство, ужасным образом участившееся в последнее время. Если бы боялись суда Божия, то не налагали бы рук на самих себя. Если бы верили в отеческое попечение Божие о нашей жизни, то и в нужде не прибегали бы к этому средству. Если бы приучились склонять свою греховную волю пред высшей волей Божией, то не приходили бы в отчаяние, когда не все так идет, как хотелось бы.

Много есть верующих в Бога, но отвергающих триединого Бога, как напр. иудеи, магометане, или в христианстве деисты, рационалисты и некоторые из протестантов новейшего времени. Они представляют Бога изолированным от всего; но это было бы печальное бытие, если бы Бог не имел от вечности единосущного себе предмета, достойного Своей любви. «Бог есть любовь», говорит ап. Иоанн; но что была бы Его любовь, если бы не было у Него от вечности предмета любви, так как Он впоследствии создал мир во времени, и он отпал от Него во грехе. Единственно достойный предмет Его любви есть Сын Его, Сам имеющий божеское естество, не созданный, но рожденный из недра Отча. Оба эти божеские лица соединены между собою третьим – Святым Духом, и все три от вечности живут в святом общении любви, неслиянно и нераздельно, превыше мира, но не изолированно от мира, промышляя о созданном. При творении участвовали все три лица Пресвятой Троицы, как говорит Писание: словом Господним небеса утвердишася и Духом уст Его вся сила их; Дух Божий ношатеся над водами, давая жизнь твари. Сын Божий был орудием, которым Бог создал мир, как говорят еванг. Иоанн: «в начале было Слово и Слово было у Бога и Слово было Бог. Все произошло чрез Него и без Него не начало быть ничто, что произошло». Сей же Сын Божий и искупил мир, впадший в грех, и, когда исполнилось время. Он сошел с неба и принял нашу плоть и кровь, чтобы освятить их и возвести снова человечество к Богу. Чудна, велика божественная тайна: Бог явися во плоти.

Но это все и отрицают лжеучители; они не хотят признавать Христа Сыном Божиим, а считают Его высокодаровитым человеком, посланным от Бога учителем и пророком, или чем-то средним между Богом и человеком, или вочеловечившимся ангелом, или же наконец обоготворенным человеком, как например язычники говорили о своем Геркулесе, что он по смерти своей причислен к богам. Иудеи же потому и распяли Его, что Он говорил о Себе, что Он есть Сын Божий; они считали это богохульством, думая, что этим они защищают славу Божию, и доселе отрицают, что Он был Сын Божий.

Но разве Сам Бог не объявил Его Своим Сыном? Разве не раскрывалось над Ним два раза небо, при крещении и преображении, и не взывал голос: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, о Нем же благоволих, Того послушайте?» Разве Бог не засвидетельствовал Его Своим Сыном тем, что Он воскрес из мертвых? Этим Бог явно уничтожил смертный приговор синедриона и наложил печать богосыновства на все Его слова и дела, почему и Апостолы пред синедрионом, запрещавшим им проповедовать имя Христа, громко свидетельствуют: «вы убили Начальника жизни, Которого Бог воскресил, чему мы свидетели! И мы не можем не свидетельствовать о том, что видели и слышали». И Сам Христос с ранней юности Своей разве не заявлял, что Он Сын Божий? В храме Он сказал искавшим Его Иосифу и Матери Его: «Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему». Он сказал Филиппу: «Я и Отец едино есмы, видевший Меня, видел Отца!» Он свидетельствует иудеям: «прежде чем был Авраам, Я есмь». На слова первосвященника, сказавшего Ему: «заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий! Ты сказал, Я есмь!» И чтобы никто не подумал, что Он говорит это в том смысле, как люди называются сынами Божиими, и как толкуют неверующие, Он присовокупляет: «даже сказываю вам: отныне узрите Сына человеческого, сидящего одесную силы, и грядущего на облаках небесных». Следовательно Он Сын Божий, сидящий одесную Бога на престоле небесном, и придет снова на землю судить мир.

И Апостолы также исповедали, что Он есть Сын Божий. Ев. Иоанн пишет: «Мы видели славу Его, славу, как единородного от Отца, полного благодати и истины». Ап. Петр пишет также: «Мы видели, когда Он принял от Бога Отца честь и славу, когда от великолепной славы принесся к Нему такой глас: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение. И сей глас принесшийся с небес, мы слышали, будучи с Ним на святой горе».

Когда Апостолы были спрошены Иисусом Христом: за кого они считают Его? Апостол Петр от имени всех апостолов сказал: Ты еси Христос Сын Бога живого, – Христос признал это исповедание истинным, внушенным свыше от Бога: «блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыла тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах». Так исповедует и ап. Павел. Сказавши о Его самоуничижении, Его вочеловечении и послушании даже до смерти, он пишет: «посему и Бог превознес Его, и дал Ему имя выше всякого имени; дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос во славу Бога Отца».

Как Сам Христос пред Своими страданиями и смертью исповедывал, что Он есть Сын Божий, так и св. Апостолы шли за это исповедание на смерть, равным образом и все святые мученики, которые среди неизглаголемых мучений предали жизнь свою за Христа, – наконец на Никейском соборе в 325 году точно и определенно выражено в Символе веры учение о Христе, как Сыне Божием; так и исповедует ныне вся христианская Церковь. Ибо если различные христианские исповедания и разнятся между собой в некоторых пунктах учения, но в том, что Иисус Христос есть Сын Божий, все они согласны, так как это главный догмат веры, центр и сердце всего христианства. Св. ап. Иоанн называет антихристом всякого, кто не имеет этой веры: «всякий дух, исповедующий, что Иисус Христос пришел во плоти, от Бога есть, и всякий дух, не исповедующий, что Иисус Христос пришел во плоти, не от Бога и есть дух антихриста!»

Но если это действительно так, если такое великое значение имеет эта вера, то спрашивается, нельзя ли быть совершенно благочестивым человеком, имея только одну веру в Бога, как думают многие, порицающие православное учение христианской веры?

Здесь первее всего нужно остановиться на вопросе о греховности человека. По мнению лжеучителей, человек не столько грешен, чтобы нуждаться в Искупителе; он сам собою, своими добрыми делами может иметь доступ к Богу и получить спасение. Но Св. Писание учит о совершенной греховности человека и всего рода человеческого со времени грехопадения Адамова, так как грех по наследству переходит от родителей к детям и даже на все потомство. Нет ли одного, кто бы чист был. Поэтому и весь род человеческий неспособен сам себя очистить от своих грехов; поэтому Самому Сыну Божию нужно было сойти с неба, принять на Себя природу человеческую и Своим вочеловечением, страданием и смертью спасти человечество. Это Он и совершил, отдавши Себя на смерть за искупление мира. Этим Он принес имеющую вечное значение искупительную жертву за грех, кровь Его имеет примиряющую силу, ибо она кровь Богочеловека. Ныне Бог примирен, первородный грех очищен; а если мы и согрешаем, то мы имеем вечного Первосвященника, Который ходатайствует за нас у престола Божия. Предав Себя на смерть, Он вместе с тем уничтожил следствие греха, – смерть; ибо хотя Он вкусил смерти, но собственной силой, яко Бог, и восстал от смерти в третий день. Этим Он явил Себя Начальником жизни и отнял у смерти власть над нами, и даровал жизнь, так что верующий в Него будет с Ним жить вечно. Следовательно учение о Христе, Сыне Божием, самым тесным образом связано с учением об искуплении мира.

Наше утешение в жизни и смерти в том и состоит, что Христом мы искуплены от греха, смерти и ада, что Сам Сын Божий совершил это искупление, которого никто не мог совершить. Поэтому отрицающие, что Иисус Христос есть Сын Божий и что Он искупил мир Своею смертью и Своим победоносным воскресением, этим отнимают у нас наше утешение: мир был бы не искуплен, наша вера была бы суетна и мы были бы во грехах без Искупителя и Избавителя. Ибо простой человек не может искупить мир, так как он сам грешен.

Это учение имеет влияние и на христианскую жизнь; ибо Писание учит нас: так Бог возлюбил мир, яко и Сына Своего единородного дал есть, да всяк веруяй в Него не погибнет, но имать живот вечный. Великую любовь Бога Отца мы видим в том, что Он отдал за грешный мир то, что имел самого дорогого; любовь же Христа потому так высока, широка и глубока, что Он Сын Божий, оставил славу Отца, которую имел прежде бытия мира и предал Себя за грехи мира. Любовь тем выше, чем выше любящий, во Христе же мы находим высочайшую любовь. Если бы мы прошли небо и землю, ища более высшей любви, то не нашли бы. Поэтому Он достоин всей нашей любви, и поэтому мы должны ради Его любить и братьев, и, когда нужно, жертвовать для них своей жизнью.

Следовательно кто отвергает Сына Божия и эту высочайшую любовь, которую Он явил миру, тот не имеет и Отца, возвещает св. Иоанн (1Ин.2:23). Ибо Отец послал Его, и мы все должны чтить Сына, как чтим Отца; вражда против Христа есть вражда и против Бога, говорит поэтому ап. Иоанн: «Кто исповедует, что Иисус есть Сын Божий, в том Бог пребывает и он в Боге».

Нельзя поэтому веровать только в Бога, а не веровать в Сына Божия. Этим своевольно отнимается у Христа божественная Его честь, которую дал Ему Сам Бог и Он низводится на ступень простого человека, во всем равного нам, тогда как Писание учит нас, что Иисус Христос есть Сын Божий единосущный и сопрестольный Отцу и Св. Духу. Потому иудейство и окостенело в мертвом служении букве и форме, что отвергло Христа; в иудействе нет сердца религии – Богочеловека. Такая же участь постигает и рационалистическое протестантство, допускающее в праздник Рождества Христова вместо проповеди о воплощении Сына Божия популярные чтения о том, как лучше кормить скот. Мало у таких рационалистов осталось христианского, едва ли не одни только христианские термины.

(Окончание следует).

Кто такой был Иоанн, это мы узнали у предыдущих евангелистов; именно – он был брат Иакова, сын Заведея, из селения Вифсаиды с страны Галилейской, по занятию рыбарь. Ни прежде, ни после он ни у кого не учился и был совершенно не книжен (Деян.4:13); но мы знаем, каким он стал, когда был научен Иисусом Христом. Возлежа во время тайной Вечери на персях у самой Мудрости, он почерпнул такое знание, какого не получил никто другой. И поистине он гремел с неба и возглашал из сокровищниц Духа Святого, но не потому, что он громко говорил, а потому, что говорил о возвышенном, и что языком его управлял Дух Святой.

Когда Иоанн получил от некоторых из верующих Евангелия других евангелистов и увидел, что все три они говорили по преимуществу о вочеловечении Спасителя и пропускали учение об Его божестве, то он одобрил и похвалил эти Евангелия и засвидетельствовал их истину и достоверность. Затем, по внушению Самого Иисуса Христа, он приступил к настоящему Евангелию; в нем он рассказывает нечто из того, что уже было рассказано другими, чтобы не подумали, что его Евангелие не имеет связи с Евангелиями других, но особенное внимание он обращает на то, что пропущено ими и больше всего на богословское учение о Спасителе, как наиболее необходимое в виду имеющих появиться ересей.

Другие евангелисты пропустили это вследствие несовершенства слушателей, так как еще не утвердилась проповедь, а Иоанн приводит и это учение, так как вера уже возрастала и верующие становились понятливее, присоединивши и другие главы, опущенные предыдущими евангелистами. – Настоящее Евангелие написано было спустя много лет после разрушения Иерусалима.

Гл. 1. Ст. 1. «В начале бе Слово…». Выражение «в начале» имеет много значений, но здесь оно собственно значит «всегда». Присоединенное к этому выражению слово «бе» (ἦν) сделало его не совсем понятным. Куда бы ты ни направил свой ум, все будет его предварять это «бе» и, позже ему предшествуя, оно не позволяет твоей мысли найти для себя какой-нибудь предел. По отношению к тварям слово «бе» означает прошедшее время, а по отношению к несотворенной Троице это обозначается словом – «всегда» (ἀεί). По отношению к чувственной и разумной твари совершенно не употребительно выражение – в «начале бе», потому что все начало существовать потом, а оно приложимо только к блаженной Троице, потому что Она только не рождена, или не сотворена. Равным образом имеет много значений и слово Λόγος (Слово), но здесь оно означает собственно Сына Божия. Сын, как говорит Григорий Богослов, называется Словом потому, что Он так относится к Отцу, как слово к уму, не только по бесстрастному рождению, но и по соединению с Отцом и потому что являет Его. «Вся, – говорит, – яже слышах от Отца моего, сказах вам» (Ин.15:15). Может кто-нибудь сказать также, что это есть как бы определение в отношении к определяемому, потому что и такое значение имеет слово Λόγος. Узнавший (это значит слово «видевый») Сына, сказано, узнал и Отца (Ин.14:9). Сын есть выразительное и удобное свидетельство о природе Отца, так как всякое рождение есть безмолвное слово родившего. Сказавши: «в начале бе Слово», евангелист показал, что Сын был всегда и что не было какого-либо времени или века, когда Его не было, потому что Сам Он есть Творец всех времен и веков. Но почему Он не сказал: «в начале был Сын»? Чтобы не пришло кому-нибудь в голову предположение о временном и страстном рождении. Поэтому-то, назвав Его Словом, показав, что сверхъестественное рождение Его было предвечно и бесстрастно, и наперед уничтожив таким образом непристойные представления об этом рождении, далее евангелист прямо называет Его также Сыном. А чтобы показать, что это Слово не только всегда было, то есть вечно, но также, что Оно не отделимо и совечно Отцу, евангелист говорит:

Ст. 1… «И Слово бе к Богу…» Не сказал, что Оно было в известном месте, потому что никаким местом не ограничивается необъятный; не сказал также, что Оно было в Боге, потому что на основании предыдущего могло произойти смешение лиц, но сказал к Богу (πρὸς τὸν Θεόν), то есть у Бога, чтобы были ясны как особенность Ипостасей, так и нераздельность Отца и Сына, а равно и Духа Святого, как само собою понятно, потому что в начале была Троица и эта Троица была вместе.

Ст. 1… «И Бог бе Слово». Воспользовавшись наименованием Слова для того, чтобы показать, что сверхъестественное рождение Его было предвечное и бесстрастное, предупреждает далее вред, могущий произойти от такого наименования, то есть чтобы кто-нибудь не произнес хулы, думая, что это Слово такое же, какое бывает в наше подуманное или произнесенное; а Оно – не такое, но ипостасное, одного с Отцом естества и достоинства.

Ст. 2. «Сей бе искони к Богу». Сказав, что Слово было всегда, что Оно было не отделимо от Отца и что Оно было Богом, кратко и чудно довершает все сказанное о Нем, представляя нам очерк богословского учения о Сыне Божием. Тем, которые говорят, что всякий сын бывает после отца, мы ответим: сказав «всякий сын», вы уже сами разрешили свое недоумение, потому Сын Божий не таков, каков всякий сын, но сверхъестественный. А против тех, которые упорно доказывают, что все происшедшее из чего либо необходимо должно быть после того, из чего оно произошло, – так нужно защищаться: сияние солнца, из него происходящее, не бывает после него, и никогда солнце не появляется без сияния. Если же это бывает с чувственными предметами, то что может сказать кто-либо о том, что выше всякого слова? Назвавши Слово Богом, приписывает Ему и божественное свойство, именно творчество, так как «бози, иже небесе и земли не сотвориша, да погибнут» (Иер.10:11); и делает это для того, чтобы не подумали, что Оно ниже Отца.

Ст. 3. «Вся тем быша, и без него ничтоже бысть, еже бысть». Сказавши «вся тем быша», чтобы не подумали, что это сказано только о мире вещественном, присоединил: «и без него ничтоже бысть, еже бысть», т. е. ничто из происшедшего и в мире вещественном, и в мире духовном. Отсюда конечно исключается Дух Святой, потому что Он не произошел, чтобы Его можно было разуметь вместе со всем остальным, но ни рожден, ни сотворен, как Сын и Отец: только Троица ни рождена, ни сотворена. Назвавши Сына Творцем всей видимой и невидимой твари, не отнял этим у Отца творческой силы, но только показал, что и Сын подобно Отцу есть Творец; это обще всем трем Лицам, потому что есть свойство божества, как выше было сказано. Поэтому в Священном Писании творчество иногда приписывается Отцу, иногда Сыну, иногда же Духу Святому, так как Отец благоволит, Сын действует, а Дух Святой содействует. В пятой главе (17 ст.) Иисус Христос говорит: «Отец мой доселе делает, и Аз делаю». Некоторые хулители говорили, что выражение «тем» (δι᾿ αὐτοῦ) унижает Сына, указывая не на творение, а на услужение. Но они не знали, что то же самое безразлично употребляется и по отношению к Отцу; апостол Павел (1Кор.1:9) сказал: «верен Бог, имже (δι᾿ οὗ) звани во общение Сына его…» А чтобы никто не оставался в недоумении, каким образом Словом создано столько и таких тварей, евангелист говорит:

Ст. 4. «В том живот бе…» Этой жизнью Слово не только все произвело, но и сохраняет в бытии, так как о Нем можно сказать то же, что сказано об Отце: «о нем бо живем и движемся, и есмы» (Деян.17:28). Слыша, что в Нем была жизнь, не представляй себе Слово состоящим из частей, но самым источником жизни, потому что сейчас же евангелист все Слово называют жизнью, говоря: «и живот бе свет человеком». И в другом месте Сам Иисус Христос говорит: «Аз есмь живот» (Ин.14:6). Духоборцы после слов: «без него ничтоже бысть» ставят точку; затем все последующее читают вместе: «еже бысть, в том живот бе», чтобы показать, что Дух Святой сотворен, так как, говорят они, изречение это относится к Духу Святому. Но их легко опровергнуть. Прежде всего, слова «еже бысть» указывают на все, что произошло; потом, самая жизнь здесь называется светом, так как сейчас же присоединено: «живот бе свет человеком»; не много же далее, говоря об Иоанне, евангелист сказал: «сей прииде во свидетельство, да свидетельствует о свете», а между тем известно, что Иоанн свидетельствовал не о Духе Святом, а о Сыне, как мы узнаем это впереди.

Ст. 4. «И живот бе свет человеком». И Сам Сын был светом для людей, просвещая ум их и руководя от заблуждения к истине. Что касается самого названия Сына светом, то Сам Сын в другом месте говорит: «Аз есмь свет миру» (Ин.8:12). Таким образом Он называется и жизнью и светом – жизнью, как оживляющий и сохраняющий все, а светом, как просвещающий и очищающий ум людей, принявших Его. Некоторые же под светом и жизнью разумеют евангельскую проповедь, которую Он принес людям, как основание духовной жизни и свет разума.

Ст. 5. «И свет во тьме светится, и тма его не объят». Светом называет здесь евангельскую проповедь по указанной причине и по причине истины, а тьмою – заблуждение по причине его лжи. Итак говорит: евангельская проповедь светит среди заблуждения, но заблуждение не одолело ее. Григорий Богослов в своем слове о Святых светех иначе понимает это изречение; но можно принять и то и другое толкование. Доселе евангелист говорил о божестве Сына Божия, а отселе начинает евангелие.

Ст. 6. «Бысть человек послан от Бога, имя ему Иоанн». Лука (Лк.3:2) написал: «бысть глагол Божий ко Иоанну Захариину сыну в пустыни».

Ст. 7. «Сей прииде во свидетельство, да свидетельствует о свете…» В этом месте под светом разумеется Иисус Христос по выше приведенной причине. Свидетельствовал Иоанн о божестве Его, как это мы увидим далее; но так как Иисус Христос не нуждался в его свидетельстве, то присоединяется и причина этого свидетельства. Евангелист прибавил:

Ст. 7. «…Да вси веру имут ему». Подобно тому как Иисус Христос воспринял плоть для того, чтобы явившись в одном только божестве не потерять всех, так точно Он пользовался и свидетельством для того, чтобы современники Иоанна, слыша родственный голос, легче уверовали в Того, о Котором свидетельствовалось: все это было устроено для спасения людей. Итак Иоанн свидетельствовал, чтобы все уверовали; а уверовали не все, потому что вера является не по насилию, а по свободной воле.

Ст. 8. «Не бе той свет, но да свидетельствует о свете». Еще объясняет причину посольства: он пришел не для того, чтобы светить, так как он не был свет, но для того, чтобы свидетельствовать о свете. Говорит это евангелист и для того, чтобы кто-нибудь не подумал, что свидетельствующий больше и достовернее Того, о Ком Он свидетельствует, как это часто бывает. А так как свидетельство Иоанна было недавнее, то чтобы не возникло подобное же положение и относительно Того, о Ком Он свидетельствовал, евангелист говорит:

Ст. 9. «Бе свет истинный, Иже просвещает всякаго человека, грядущаго в мир». Он был всегда, согласно изложенному выше богословскому учению о Нем, Как Бог, а как человек, Он начал Свое бытие. Если же Он просвещает всякого человека, приходящего в мир, то каким образом осталось столько не просвещенных? Сколько зависит от Него Самого, Он просвещает всех, остаются же некоторые не просвещенными по своей воле. Благодать света подобно солнцу излилась на всех, но не желающие воспользоваться этою благодатью сами виновны в том, что не просвещены. Истинным назвал этот свет, как ни с каким другим не сравнимый и превосходящий всякий другой, как свет по преимуществу. «Свет истинный…» называется истинным образом, и истинной мудростью, и истинной жизнью и т. п. не для порицания других святых образов, или мудрости божественных писаний, или настоящей жизни, не говоря уже о будущей, но такой образ выражения указывает всегда на что либо несравнимое ни с чем другим по Своему превосходству. В мир, или иначе: приходящего в истинный мир добродетелей.

Ст. 10. «В мире бе…», не как ограниченный известным местом, но как все наполняющий. Сказав: «в мире бе», чтобы кто-либо не предположил, что Он совершен миру, как случилось с Павлом Самосатским, евангелист прибавил:

Ст. 10. «…И мир тем бысть…» Само собою понятно, что Творец был прежде творения.

Ст. 10. «…И мир Его не позна». Миром называет здесь тех, которые думают только о мирском, прилепившись к миру, пристрастились к чувственным делам и не могут понимать ничего высшего; но те, которые не были такими, знали Его даже прежде явления во плоти. Поэтому в тринадцатой главе (Мф.13:17) Евангелия от Матфея Иисус Христос сказал к апостолам: «мнози пророцы и праведницы вожделеша видети, яже видите, и не видеша: и слышати, яже слышите, и не слышаша». Если бы они не знали Его, то не желали бы видеть, как сказано, или слышать. Итак они знали Его, знали и тайну воплощения Его, но только в мысленном представлении, а они желали и чувствами своими видеть Его чудеса, слышать Его учение и вообще видеть в человеческом образе. Понятно, что евангелист, негодуя на ослепление не познавших Его, сказал: «и мир тем бысть, и мир Его не позна», т. е. сотворенные не познали своего Творца.

Ст. 11. «Во своя прииде, и свои Его не прияша». Еще более объясняет это Слово. Своя Его – мир, как Его творение и как созданные по образу Его. Он пришел к ним, как человек, а как Бог, Он был в мире. Объясняется это и иначе: так как Иисус Христос произошел по плоти от иудеев, то своя Его – образ жизни их, а свои – иудеи, как родственные Ему и единоплеменные. Поэтому Он и говорил: «несмь послан, токмо ко овцам погибшим дому Израилева» (Мф.15:24). Во своя прииде не по собственной нужде, так как Бог ни в чем не нуждается, но ради спасения своих; и свои его не прияша, хотя Он пришел, чтобы облагодетельствовать их; но по своему безумию они отвергли Спасителя, как будто врага.

Ст. 12. «Елицы же прияша Его, даде им область чадом Божиим быти, верующим во имя Его. Елицы прияша Его, принявшим учение Его, даде им область чадом Божиим быти; но не сразу сделал их чадами Божиими, чтобы они через небрежение не потеряли благодати, а дал им только власть быть, чтобы они через свое старание сделались такими чадами. Но неужели не все имеют власть быть чадами Божиими? Не все, а только те, которым дана эта власть; дана же она только верующим в Него. Поэтому, евангелист, поясняя то, кому Слово дало эту власть, присоединил: «верующим во имя Его», т. е. в Него. От Него зависит даровать такую власть, а от них – воспользоваться ею. Иное дело быть усыновленным Богу через крещение, а иное – быть чадом Божиим через исполнение евангельских заповедей: то – начало, а это – конец; то – дар Божий, а это – дело усердия.

Ст. 13. «Иже не от крове, ни от похоти плотския, ни от похоти мужеския, но от Бога родишася». Ставит ниже рождение от людей, как естественное, а возвышает рождение от Бога, как сверхъестественное, чтобы зная унижение первого, и величие второго и понимая величие благодеяния, мы достойно благодарили и старались не потерять его через небрежность. «Сказавши: не от крове», евангелист для большого пояснения прибавил: «ни от похоти плотския»; затем он истолковал еще яснее, прибавил: «ни от похоти мужеския», так как муж есть плоть и кровь; а под «похотью» разумеет здесь желание плотского соединения. Божественное семя вошло и укрепило собою плоть одушевленную мыслящею и разумною душею, не как сила плодотворящая, а как творческая, и не так, чтобы образ составлялся мало-помалу от приращений, но будучи в самом начале, совершенным, он однако возрастал подобно зародышам. И древний Адам сразу был создан в совершенном виде.

Ст. 14. «И Слово плоть бысть…» Не мог иначе показать так любовь Божию к нам, как упоминанием о плоти и о том, что Слово сошло к низшему, так как плоть ниже духа. Сказавши, что люди родились от Бога, говорит, что Сын Божий стал человеком (такое значение имеет выражение «И слово и плоть бысть»), чтобы удивляющейся первому удивлялся и второму, как еще более удивительному, потому что оно служит основанием для первого. Сын Божий стал человеком, чтобы люди стали сынами Божиими. Когда слышишь: «Слово плоть бысть», не подумай, что изменилось существо Божие, которое неизменно и невредимо, но что Слово, оставаясь тем, чем было, стало тем, чем не было, или: оставаясь Богом, стало и человеком через восприятие плоти, одушевленной конечно мыслящею и разумною душою. Все, что происходит, происходит трояким способом: во-первых так, что природа существовавшего прежде изменяется в природу происшедшего вновь; таким образом из молока происходят сыр и из глины черепица; во-вторых так, что прежняя сущность сохраняется неизменною, но происходит что-либо случайно, – таким образом медь делается статуей, человек справедливым или несправедливым и т. п.; в-третьих так, что прежняя сущность сохраняется неизменною, но воспринимается другая сущность; таким образом военачальник делается вооруженным. Но Слово стало плотию не по первому способу, потому что природа Его не изменилась, и не по второму, потому что происшедшая плоть не была сущностью; следовательно изречение это необходимо понимать по третьему способу: облекшись плотию подобно военачальнику, Слово победило врага нашей природы. Сказал: «бысть» (ἐγένετο – стало), чтобы уничтожить хулу пустословящих, будто плоть эта была призрачная. Употребивши слово ἐγένετο, евангелист удостоверил, что Слово вочеловечилось действительно, а не призрачно. А чтобы ты не предполагал какого-либо изменения божественной сущности, говорит:

Ст. 14 «…И вселися в ны…». Вселилось в нашей плоти, родственной нам и воспринятой от нас. Так как то, что вселяется, отлично от того, во что оно вселяется, то и Слово по своей сущности и свойствам осталось отличным от тела; однако после вселения и соединения воспринимающее Слово и воспринятая плоть составляют одно, но оба эти естества и после соединения несказанно сохраняются неизменными и неслитными.

Ст. 14. «...И видехом славу Его…». славу Слова, силу божества, сияющую чрез плоть, как чрез покрывало. Что же это за слава? Бесчисленные и многоразличные чудеса Его: блистательное и преестественное Преображение, затем во время распятия – неестественное затмение солнца, страшное раздрание завесы, ужасное землетрясение, распадение камней, открытие гробов, восстание мертвых, а главнее всего – превосходящее всякое слово и ум воскресение Господа, и все, что благоприличного после этого видели Апостолы.

Ст. 14. «…Славу яко единороднаго от Отца…», не такую славу, какова прославившихся святых или ангелов, но славу действительно Единородного. Яко здесь значит то же, что истинно. Единородного от Отца, т. е. по естеству Сына Божия. Название – Единородный от матери указывает в Нем по естеству сына Девы, а выражение – Единородный от Отца обозначает в Нем по естеству Сына Божия.

Ст. 14. «…Исполнь благодати и истины». Утверждая, затем, что Слово, ставшее плотию, чрез это нисколько не умалилось, евангелист говорит, что Оно было исполнь благодати Божией и истины, – благодати в совершении чудес, а истины в учении, – благодати во всемогуществе, а истины в том, что Оно не имело ничего призрачного.

Ст. 15. «Иоанн свидетельствует о Нем, и воззва…» .Если же, говорит евангелист, может быть, некоторым кажется, что я не заслуживаю полного доверия, то прежде меня свидетельствует о божестве Слова Иоанн, – тот Иоанн, имя которого у всех иудеев было велико и славно; и не просто свидетельствует, но и воззвал, т. е. смело кричит, проповедует свободно и без всякого страха. Слушай же, что он свидетельствует и проповедует:

Ст. 15 «…Глаголя: сей бе, егоже рех, иже по мне грядый, предо мною бысть…». Сказал и другое подобное иудеям о Христе, прежде чем Он явился как пророк, чтобы предупредить их беседой о Христе, а, когда Он явится, чтобы легче было принять свидетельство о Нем. И Матфей (Мф.3:11) написал, что Иоанн сказал: «грядый по мне, креплий мене есть, Емуже несмь достоин сапоги понести…» Что же это значит: «по мне грядый, предо мною бысть»? Имеющий скоро придти к вам, но еще не явившийся вам как человек, превосходит меня славою и величием, потому что Он имеет весьма прославиться и возвеличиться. Сказал о будущем, как уже о совершившемся, по законам пророчества. Затем излагает и причину такого превосходства.

Ст. 15 «…Яко первее мене бе, потому что Он был прежде меня, как Бог».

Ст. 16. «И от исполнения Его мы вси прияхом…» Сказавши, что Слово было полно благодати и истины, а также показавши, что Оно есть вечный и не иссякающий источник всякого блага, евангелист говорит, что и мы все ученики получим из этой полноты Его через участие.

Ст. 16. «И благодать воз благодать…», Новый Завет вместо Ветхого. Что он говорит об этих заветах, это ясно из последующего, но теперь он назвал пока и тот и другой благодатью, потому что оба они по благодати дарованы принявшим их, так как Бог даровал их людям по Своей милости, а не воздал им за прежния их добродетели. Подобно тому как говорится завет и завет, закон и закон, и многое другое имеет общие названия, – так точно употребляются названия благодать и благодать. Это омонимы, но не синонимы; благодать Ветхого завета есть только первоначальное наставление, а благодать Нового есть завершение, та прилична младенцам, а эта людям совершенным, или: та – людям совершенным, а эта даже ангелам. Далее указывает различие заветов из различия их учредителей.

Ст. 17. «Яко закон Моисеем дан бысть: благодать же и истина Иисус Христом бысть». Закон, или Ветхий Завет, был дан евреям через посредство Моисея, а благодать, или Новый завет, был дан Иисусом Христом без всякого посредника. Моисей был раб и дал то, что сам принял от Бога, а Иисус Христос был Владыка, и Сам установил Новый завет, как Бог. Итак, какое различие между Моисеем и Иисусом Христом, такое же различие и между заветами. Выше евангелист сказал: благодать и благодать по указанной там причине, а здесь только Новый завет назвал благодатью, как истинную благодать, потому что только он дарует отпущение грехов, возрождение, усыновление, Царство Небесное и те блага, их же око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша (1Кор.2:9). Сказавши: «благодать», евангелист присоединил: «и истина», свидетельствуя этим о неложности или совершенстве Нового завета. Ветхий Завет был благодать несовершенная: «ничтоже бо совершил закон», – говорит Апостол (Евр.7:19), – а Новый – благодать совершенная, потому что он делает совершенными. Итак чем большей благодати мы удостоились, тем к большей добродетели мы обязываемся, чтобы, живя недостойно столь великого благодеяния, нам не потерпеть наказания, достойного столь великой лености.

1) На всяком ли богослужении – вечерня, утреня и литургия – порядок каждения одинаков, т. е. всегда ли нужно сначала кадить престол, потом горнее место, затем жертвенник, и т. д.?

Священник К-ской епархии К-ского у. о. В. К-ский, предлагая этот и следующие вопросы, обнаруживает недостаточное знакомство свое с церковным Уставом, в котором определенно и ясно указан порядок каждения при совершении разных молитвословий и священнодействий. По Уставу нашей Православной Церкви каждение бывает иногда по всему храму и притом начинался с алтаря или со средины храма; иногда полагается каждение одного только алтаря и пред иконостасом; иногда же каждение совершается пред одним только престолом, или аналогием с иконой, Крестом, Евангелием, и т. д.

Каждение всей церкви, начиная с алтаря, по указанию 22 гл. Типикона, совершается в таком порядке: Священник или диакон сперва кадит пред св. престолом со всех сторон, крестовидно, потом кадит весь алтарь и жертвенник, затем выходит северными дверями (в начале всенощного бдения и при пении «полиелея» иерей для каждения храма исходит из алтаря царскими дверями – см. Типик. гл. 2 и Устав священнослужения в начале Служебника) из алтаря в среднюю часть храма. Здесь, ставши пред царскими дверями, делает пред ними крест кадилом и потом кадит пред иконами находящимися в иконостасе с южной стороны, начиная с иконы Спасителя, а затем – пред иконами, находящимися в иконостасе с северной стороны, начиная с иконы Богородицы. Совершивши таким образом каждение пред иконами в иконостасе, он кадит правый и левый лики (клиросы) и всю братию (народ) в церкви. Далее кадит иконы всего храма, входит в притвор и в нем кадит иконы по обе стороны; обойдя притвор и обратившись от красных врат к западу, кадит крестообразно. Возвратившись из притвора в среднюю часть храма и ставши пред царскими дверями, творит пред ними крест кадилом и кадит иконы Спасителя, Богородицы и лежащую на аналогие. После чего входят в алтарь южными дверями и творит крест кадилом пред св. престолом (Тип. гл. 22; срав. «Пособие к изучению Устава богослуж. Правосл. Церкви» прот. Конст. Никольского стр. 80, изд. 3-о Спб. 1874 г.). Такой порядок каждения полагается: а) на вечерни 1) в начале всенощного бдения (Тип. гл. 2 и 22; срав. Устав священнослужения в начале Служебника) и 2) при пении «Господи воззвах» (Типик. гл. 2, 9 и 22). – б) на утрени 1) в начале утрени (Тип. гл. 9 и 22); 2) при пении «Непорочны» (Тип. гл. 22); 3) при пении «полиелея» (Типик. гл. 15 и 22); 4) по 8 песни канона во время пения «Честнейшую» (Тип. гл. 2 и 22; срав. Уст. священнослужения в начале Служебн.). – в) на литургии, по отпусте проскомидии пред началом литургии (Служ. чине лит. Злат.).

Каждение всего храма, начиная с середины его, совершается таким образом: сначала кадят кругом аналогия с иконою или со св. Евангелием, кругом Плащаницы, поставленных среди храма; потом входят в алтарь и кадят там престол и проч. Далее кадят в храме вышесказанным порядком. По каждении храма приходят к царским дверям и кадят их и иконы Спасителя и Богородицы, и затем опять идут к аналогию с иконою или Евангелием, или к Плащанице и кадят их только спереди. После чего опять кадят священнослужителей, окружающих аналогий или Плащаницу. (Типик. во 2 гл. последн. прим.; срав. Устав священнослуж. последн. прим. в Служебн.; «Пособие к изуч. Устава богослуж. Прав. Церк.» К. Никольск. стр. 92). Такое каждение полагается: 1) на праздничной утрени, при пении величания после «полиелеа». (Типик. во 2 гл. посл. прим.; Служеби. в Уставе священнослуж. последн. прим.); 2) на утрени Страстной субботы при пении «Непорочны» (Типик. послед. Страстн. субб.); 3) на утрени в Страстной пяток, если Евангелие читается посреди храма (Послед. утрени в Велик. пяток); 4) на царских часах – 1 и 9 – пред Рождеством Христовым, Богоявлением и в Великий пяток (послед. 24 дек. и 5 янв.), а также на 3 часе в понедельник, вторник и среду Страстной седмицы (послед. понедел. Страстн. седмицы).

Каждение одного алтаря и иконостаса, как внешней стороны алтаря, бывает таким образом: кадят престол со всех четырех сторон, затем жертвенник и весь алтарь; потом выходят пред царские двери, кадят пред ними и образами Спасителя и Богородицы, за сим служащих иереев, далее клиросы и весь народ (Служ. чин. лит. Злат. и преждеосвящ.). Такое каждение полагается на литургии 1) по Малом входе при архиерейском служении (Архиер. чиновн. Злат. лит. и преждеосвящ.); 2) пред чтением Евангелия во время пения «аллилуйя» (Служ. чин литур. Злат.); 3) во время пения «Херувимской» (Там же).

Каждение одного жертвенника или престола бывает на литургии: 1) на проскомидии по возложении покровов над дискосом и потиром (см. Служ. чин проскомидии); 2) пред Великим входом (Архиер. чинов. и Служеб. чин лит. Злат.); 3) по Великом входе при поставлении Даров на престоле (Там же); 4) при возгласе «Изрядно о Пресвятей». (Там же) и 5) после возгласа «Спаси Боже люди Твоя». (Там же).

2) Нужно ли священнику совершать каждение на вечерни «на Господи воззвах» и на утрени по 8 песни канона, если служит он без диакона.

На всякой вечерни при пении «Господи воззвах» бывает каждение по всей церкви (Тип. гл. 2, 9 и 22; срав. Устав священнослужения в начале Служебника). Это каждение совершается диаконом, или священником, если служба отправляется без диакона: в последовании великой вечерни (Типик. гл. 2 и Уст. священнослужения в Служебнике) ясно сказано: «егда же начнут пети «Господи воззвах», тогда кадит иерей или диакон, яко обычай есть»; в последовании седмичной вечерни или повседневной (Тип. гл. 9) замечено, что каждение всей церкви во время пения «Господи воззвах» совершается священником, а в особой главе Типикона (22) о чине каждения также говорится, чтобы на вечерни при пении «Господи воззвах» совершал каждение иерей или диакон. Не менее ясны и определенны указания церковного Устава и относительно каждения священником или диаконом и на всякой утрени, после 8 песни канона: в последовании всенощного бдения и утрени воскресной (Тип. гл. 2 и Устав священнослужения в Служебн.) говорится, что по 8 песни канона при пении «Честнейшую» «иерей или диакон кадит святый алтарь и всю церковь и братию»; в последовании повседневной утрени, отправляемой одним священником без диакона, объяснено, что по 8 песни канона «иерей возложив на ея епитрахиль, кадит святую трапезу, возглашая «Богородицу и Матерь Света» и кадит алтарь весь и церковь, и всю братию по чину»; в особой главе Типикона о чине каждения (22) также замечено, что священник совершает каждение и на утрени на 9 песни.

3) Какие молитвенные слова должен произносить (про себя мысленно), священник, когда совершает каждение всего храма (например, на вечерни при пении стихир «на Господи воззвах») или одного алтаря и иконостаса (например, пред чтением Евангелия и во время «Херувимской»)?

В чине литургии Златоустова замечено, чтобы священнослужитель (диакон), совершая каждение всей церкви по отпусте проскомидии – пред началом литургии, – произносил 50 псалом «Помилуй мя, Боже». Посему ничего не будет противного, если священнослужитель и в другое время при каждении всего храма или одного алтаря с иконостасом будет читать тот же 50 псал. Так обыкновенно и делается у нас опытными и благоговейно настроенными при богослужении священнослужителями.

При посещении своих прихожан вы, братия и отцы, конечно, замечали, что большую половину населения ваших приходов составляют овцы, яже не суть от дворов ваших… Это – кухарки, дворники, кучера, извозчики и вообще прислуга. Вы знаете, что это наши селяки, наша деревенщина, живущая в городах по паспортам, не порывающая однако связи с своей родиной, и после долгого скитания по городам возвращающаяся доживать веку на месте рождения. Хотя многие из наших прихожан, отправляющихся в города на заработки, проживают вдали от родины большую половину года, а иные по целым годам не заглядывают домой, мы все же считаем их своими прихожанами, связанными с оставшимися в селах их семьями и родственниками. Время от времени некоторые из них на короткое время и приходят к нам сами, и посылают письма, деньги на уплату податей, сохраняя таким образом некоторую связь с своим селом. Весьма понятно, поэтому, что мы, сельские священники, принимающие живое участие в судьбе своих прихожан, как на лицо состоящих так и отсутствующих, не можем быть равнодушны к участи последних, – особенно в виду того, что, наведываясь время от времени под родимый кров, они приносят с собой или в себе из городов много такого, отчего да сохранит Господь наши паствы. Думаем, что и вы с полным сочувствием отнесетесь к нашим пастырским заботам о проживающих в ваших приходах наших прихожанах…

Вам известно более, чем кому-либо другому, каково живется в городах большинству пришлого из сел городского населения. Экономическое благосостояние его, пожалуй, улучшается (хотя и то не всегда), но крайней мере, сравнительно с предшествующим в селе безденежьем, безработицей. Но этого никак нельзя сказать о религиозно-нравственном состоянии его. Последнее в большинстве случаев не только не улучшается, но все ниже и ниже падает. Городская жизнь оказывает в этом случае на пришлое сельское население все свое неблаготворное, точнее, деморализующее человека влияние. Действие ее на душу человека можно сравнить с аналогичным действием на тело его. Как здоровый телом сельский житель часто заболевает в городе вследствие непривычных ему дурного воздуха, питания, вообще – плохих условий жизни (менее ощутительных в селе), так и духом здравый, он становится здесь больным от приражения к нему нечистых миазмов общественной городской жизни.

Условия городской жизни для наших поселян такого рода, что живя в них, последние легко теряют и всякую веру в Бога и великую нравственность. С одной стороны пред глазами их с неослабной энергией действует пример греха и соблазна, с другой – отсутствие всякого нравственного присмотра. Низшее оседлое городское население не может давать хороших нравственных примеров. Живя издетства в городе, и питаясь большей частью самыми нездоровыми соками его жизни, эта часть населения оказывается зачастую с слабыми признаками религиозности и нравственности. Оно очень редко посещает храмы Божии, редко исповедуется и причащается св. Таин Христовых, не молится Богу и дома, не хранит положенных Церковью постов и т. д. Пьянство, разврат, своеволие, дерзость, буйство – выставляют обыкновенно как типические черты низшего, по преимуществу ремесленного и рабочего, оседлого городского населения… И вот с обладателями таких качеств волей-неволей приходится сталкиваться нашему поселянину, живущему в городе…

Мы вовсе не имеем в виду превозносить религиозно-нравственное состояние наших поселян, так как и оно, к сожалению, весьма далеко от совершенства; но сравнительно с таковым у городских жителей рассматриваемой нами среды оно представляется нам все же гораздо выше. У них (т. е. сельских жителей) заметна, по крайней мере, внешняя привязанность к религии и нравственности: сельские жители все же посещают храмы Божии, исповедуются и приобщаются в известные времена года, всегда соблюдают посты и т. д., чего нельзя сказать о большинстве горожан. Но само собой понятно, что эта внешняя привязанность к религии, собственно – к обрядовой стороне ее – не могла создать в наших, особенно молодых поселянах, прочных устоев к сохранению навсегда неповрежденными начал религии и нравственности. Отсюда мы встречаем тот заурядный факт, что, вступая в своеобразную сферу городской жизни, наш поселянин при этом неизбежно подчиняется всем пагубным влияниям ее, культивируется – так сказать – по городскому. Познакомившись через своих товарищей по занятиям со всеми прелестями городской «культурной» жизни, сельские жители втягиваются в нее настолько, что становятся потом просто не узнаваемы. Посещению храмов Божиих с столь благолепным у вас в городе богослужением и назидательными поучениями они предпочитают, напр., посещение трактиров, разных балаганных увеселительных зрелищ, вроде «комедий», цирков и тому подобных развлечений, служащих обыкновенно сильной приманкой для не искусившихся еще в жизни поселян. Сколько ежегодно посещающих эти и другие увеселительные заведения поселян уловляются в сеть греха и нечестия, это, разумеется, одному только Богу известно! Никакая статистика не в состоянии нам, хотя бы приблизительно, указать число совращений на путь порока и безнравственности значительной части сельского населения, проживающего в городах. Тем более уловление неопытных в сети греха и порока совершается в городах успешнее, что самый порок здесь выступает открыто, не скрываясь под личиной добродетели и благоприличия, внешних приманок греха. Пусть подумает каждый добрый горожанин, чему научится молодой крестьянин, или крестьянка, поступившие на службу в гостиницу, трактир, заезжий дом, номера для приезжих и т. п. места, нередко еще худшие… О религии и нравственности здесь, кажется, и понятия не имеют: вся жизнь этих людей исчерпывается всевозможными достижимыми в среде их удовольствиями, как-то: пьянством, игрой в карты, развратом, взаимным надувательством и т. п.

Гораздо лучше, разумеется, положение тех поселян, коим посчастливилось служить в домах благочестивых хозяев, чтущих Церковь и ее уставы. В таких семьях прислугу все же время от времени отпускают в церковь и дают в Великий пост два – три дня на говение. Но много ли можно найти таких благочестивых семей, принимающих живое участие в религиозно-нравственном состоянии своей прислуги? Весьма и весьма немного, чуть не единицами считая их в общей массе небрегущих о спасении своих душ, а тем более чужих… Большинство и благонамеренных домохозяев, сами не подозревая того, необходимо содействуют ослаблению религиозности своих слуг, располагая жизнь их так, что например кухарок, в течении целого года не представляется возможности пойти когда-либо в церковь; то же нужно сказать о горничных и лакеях; об извозчиках уже и не говорим. Поставленные в необходимость применяться к условиям городской жизни, сельские жители мало-помалу отвыкают от усвоенной ими еще издетства привязанности к посещению храмов Божиих, соблюдению постов и другим обнаружениям религиозно-благочестивого чувства. Не видя в то же время вокруг себя добрых примеров нравственности, они, как мы уже сказали, имеют полный простор нравственной разнузданности и в окружающих образцах видят побуждение к подражанию, не встречая ни от кого удержу.

Зло, как видите, велико: оно становится еще большим, если принять во внимание, что те же поселяне, пожившие в городе и вкусившие от благ его, возвращаются доживать веку на родине, принося с собою нажитое и прижитое в городе… Как гибельно это влияние, все видят, знают и многие скорбят, не видя противодействия злу. Что же касается нас, приходских сельских священников, то нам приходится вдвойне скорбеть, видя, как является к нам враг, посевающий на нашей ниве негодный плевелы. Не ожидая ни откуда помощи в облегчении, если не в уничтожении столь великого зла, постигающего нашу паству, мы (сельские священники) с надеждою и упованием обращаем свой взор к вам, городские священники, как соработникам нашим во Христе. Придите на помощь нам, в борьбе с общим врагом – религиозно-нравственным падением пасомых. И вам так же, как и нам, должны быть близки религиозно-нравственные интересы человечества, не только в высших слоях его, но и в низших. Последние тем более должны быть предметом ваших забот, что на них некому более обратить внимания: предоставленные самим себе, живя без надзора и руководства Церкви, они, поэтому, неминуемо идут сами и других ведут к погибели. Не нам указывать для вас способы к церковному пасению наших овец, бродящих на нажитках ваших: вы лучше нас сумеете это… Мы только можем повторить свою просьбу: примите сердечное участие в печальной участи живущих без надзора и руководства чад Церкви; употребите зависящие от вас меры к предохранению их от нравственной порчи и сохранению их в вере. Правда, борьба со злом, так глубоко пустившим свои корни, не легка, даже очень трудна в виду того особенно, что прислуга городская не живет подолгу на одном месте, а чуть не по месяцам переходит с одного места на другое… Но бывают, и весьма нередко, случаи долголетнего жительства прислуги у одних и тех же господ, и вот – в таких-то, по крайней мере, случаях ваше содействие спасению человеческих душ окажется весьма благовременным. Лично ли, путем ли влияния на хозяев, или другим каким-либо способом, например устройством особых для них внебогослужебных чтений, захотите вы действовать на городскую прислугу, влияние ваше равно будет благотворно для нее и по заслугам оценено Верховным Пастыреначальником нашим.

Один за многих сельских священников

Обращаемся к лжеучению, которому мы обязаны неверующим естествоиспытателям, именно, что человек происходит от животного, что прародитель наш есть горилла. Это так называемая теория происхождения человека от обезьяны, – теория, которая сама могла быть выдумана только обезьяной, и по которой отторгаются все высшие человеческие права. Всякому приходят при этом на мысль слова Писания: «глаголющеся быти мудри, объюродеша». И это учение со всею серьезностью выдают за науку. Еще недавно в Берлине профессор Дюбоа-Реймон в заседании академии наук защищал его с великим пафосом, называя человека первым в ряду своих братьев-животных.

Святое Писание учит нас, что хотя человек своею естественной стороной принадлежит к царству животных, но он создан по образу Божию и бессмертную душу, назначенную для вечной жизни, получил от дуновения Божия. Все в мире создано Богом по роду и виду своему, и из животного поэтому никогда не мог произойти человек; напротив весь животный мир подчинен господству человека, который есть владыка тварей и созданных только ради его.

Это лжеучение напоминает о последних временах, о которых говорится в Апокалипсисе, когда из бездны и из моря выйдет зверь, которому поклонятся все люди, имена коих не написаны в книге Агнца. Этот зверь называется также антихристом и он восстанет против небесного Царя и Его воинства, но будет наконец вместе с своим лжепророком, помогающим ему, ввержен в озеро огненное, горящее серою.

Если это учение о происхождении человека от животного будет распространяться, то нечему будут удивляться, если человечество обезчеловечится и озверится, если люди взаимно будут пожирать друг друга; физиология этого рода, низводящая человека до скота, должна будет довести людей до бестиальности. Но христианство учит нас изображать в себе подобие Божие, поддерживать общение с Богом и Христом, дабы уподобляться Богу и Христу и силою и помощью Духа Христова господствовать над низшими побуждениями.

При этом следует сказать и о том лжеучении, которое главную важность полагает в естественном уме человека, и отрицает Духа Божия, Который должен просветить естественный ум, – которое учит также не верить ничему такому, чего нельзя понять своим естественным умом, – о так называемом рационализме. Из указанного выше учения о происхождении человека от обезьяны мы видим, до каких заблуждений может дойти ум человеческий, когда он бывает предоставлен самому себе, так как и он испорчен грехом; у него тогда не достает знающего кормчего, который бы управлял им.

В наше время особенно настойчиво указывают на светское образование и культуру, на так называемую гуманность. Но христианство одно и дает дух и учит истинной гуманности; Церковь Христова призвана стоять во главе образования, и в прошедшие века она и стояла, господствуя в науках и искусствах; Церковь основывала школы и университеты, двигала в монастырях науку и т. п.; отрешившееся же от христианских основ светское образование вмале полезно есть.

Гуманность без религиозности переходит нередко в бестиальность… Это мы видим и на падении древних языческих культурных государств, стоявших на весьма высокой степени образования, следы коего и теперь остаются. Эти народы погибли, так как у них не было христианской, религиозной основы, они погибли вследствие своей безнравственности. Когда св. равноапостольный Константин усвоил восточно-римской империи христианство, вся государственная жизнь получила новый полет, движимая новой силой.

Естественный человеческий разум и одно светское образование недостаточны удержать человека на высоте, к которой Бог определил его; для этого нужны нам высшие духовные силы, а они подаются Богом через Св. Духа. Дух Божий, Которого Христос по совершении дела искупления послал с неба в день Пятидесятницы, должен проникнуть наш дух человеческий, просветить его и руководить на всякую истину, должен дать нам крепость и твердость характера и освятить нас, победивши грех и мир. Здесь течет божественный источник, которым мы обновляемся внутри, которым возвышаются наш ум, сердце и воля, весь дух наш; на этой почве возможна постоянная связь с Богом, источником всякого добра, и со Христом, как говорит Господь: «Он Меня прославит». Он прославляет Христа в верующих и делает их способными к высшему совершенству. Как умственные способности возвышаются Духом Божиим, видим на Апостолах в день Пятидесятницы, когда они начали говорить на неизвестных им прежде языках всех народов, бывших в Иерусалиме. Истинное образование происходит только от Христа и Его Св. Духа. Во Христе сокровенны все сокровища мудрости и познания и Дух исследует все и глубины Божии; свет естественного разума без Духа Божия – слабый огонек, скоро потухающий, а нередко и блуждающий только.

Поэтому, если кто говорит: я верю только тому, что могу понять своим умом, выражает этим неосновательное притязание. Ибо между небом и землею есть много такого, о чем и не грезится во сне мудрости человеческой. Но чем больше мы отдаемся Духу Божию, тем больше достигаем познания истины.

С этим стоит в связи и лжеучение о св. крещении. Неверующие считают его только внешней формой, окроплением водой, без содержания. Многие кощунственно крестились во имя свободы, во имя Гарибальди и т. п. Во Франции и других странах Европы теперь крещение считают ненужным для жизни и введены гражданские метрики, чтобы предоставить каждому свободу крестить свое дитя или нет. Вследствие этого в Западной Европе не мало некрещенных язычников, и если это язычество возобладает среди христианства, то существованию человеческого общества будут угрожать великие опасности. Но Св. Писание учит, что крещение безусловно необходимо для спасения. Иисус Христос говорит Никодиму: «аще кто не родится водою и духом не может войти в царствие Божие» и в основание сему поставляет всеобщую греховность: «рожденное от плоти плоть есть», от греховного человека рождается снова греховный человек и потому с каждым человеком должно происходить новое рождение от воды и духа. В крещении рождается новый человек, но это для него не все; он должен получить еще новые благодатные силы, как член Церкви Христовой, благодатью других таинств должен возрастать верою, христианским воспитанием и наукой в школе жизни и страданий. Человеку дается новый зародыш, новая сила, которую мы должны развить в вере; Дух Божий имеет в сердце свои, так сказать, мастерские, если мы Ему не препятствуем. Кто в неверии затворяет Ему свое сердце, в том, конечно, Он не может действовать, потому многие и из крестившихся находятся под влиянием злого духа, который губит их. И как мы должны благодарить Бога за то, что и мы и дети наши, с первых дней рождения, через крещение приняты в общение с Триипостасным Богом, стали членами Церкви Христовой и участниками всех благ, дарованных искуплением! И как мало любят детей своих те родители, которые лишают их этих духовных благ, и воспитывают их только для мира; поистине их дети будут некогда их судьями.

Здесь же нужно сказать и о другом таинстве, св. причащении. Многие говорят и учат, как например и новый ересиарх граф Толстой, что в причащении подается человеку только хлеб и вино. Но тогда это была бы не больше, как обыкновенная трапеза. Между тем в Св. Писании хлеб и вино, подаваемое в причащении ясно отличается от всякой другой земной пищи и пития; Св. Писание открывает, что Господь Иисус Христос под хлебом и вином преподал Свое Тело и Кровь. Он дает нам в пищу Свою Плоть и в питие Свою Кровь и говорит: «аще не снесте Плоти Сына Человеческого и не пиете Крови Его, живота не имате в себе» (Ин.6:53). Принимая Его Тело и Кровь, мы принимаем в себя Его Самого и этим получаем от Него новую божественную жизнь для души нашей. Он Сам живет тогда в нас, так что мы можем исповедать с Апостолом: «живу не я, но живет во мне Христос». В таинстве причащения происходит внутреннейшее общение со Христом, и плоды сего должны обнаруживаться и в жизни, как Он Сам говорит: «кто пребывает во Мне и Я в нем, тот приносит много плода», ибо «без Мене не можете творити ничесоже», то есть ничего истинно доброго и богоугодного, а через Меня все. Поэтому Апостол заявляет: «все могу о укрепляющем мя Христе!»

Переходим к распространяемым лжеучениям о Св. Писании, или Библии. Лжеучители отрицают, что Библия есть Слово Божие и что потому она имеет безусловный авторитет, которого должно слушаться. Но уже во времена Иисуса Христа и Апостолов закончен был кодекс книг Ветхого Завета; их признавали и употребляли, как Св. Книги боговдохновенных писателей. Сам Иисус Христос ссылается на Св. Писание и говорит, что Он пришел исполнить Писание; Апостолы в своих Писаниях и речах основываются на Св. Писании. Канон Нового Завета утвержден соборами Лаодикийским, Иппонийским и Карфагенским. Но говорят: научные исследования, именно в области природы, указали противоречия с Библией, например касательно библейского летосчисления, времени существования мира и проч. Библия считает, например, от сотворения мира до Рождества Христа 5508 лет, а между тем говорят, мир должен существовать гораздо долее, потому что этого времени недостаточно на образование гор и тварей, находящихся в земле. Мир не мог быть создан в 6 дней, для этого требовался гораздо больший период времени. Но пусть бы и так; а что же могло бы препятствовать принимать за продолжительные периоды времени то, что Св. Писание называет днями, так как и оно само говорит: «1000 лет пред Богом якоже день един, иже мимо иде и (одна) стража ночная?» Но и наука может просчитываться. Если о Боге сказано: «рече и быша, повеле и создашася», то кто может предписать Ему время, какое Он должен был употребить на творение мира? Кроме повествования Моисея мы не имеем никаких точных об этом сообщений; поэтому никто не должен позволять себе отрицательных по этому вопросу суждений. Библейское повествование самое простейшее и естественнейшее объяснение дела творения, понятное дитяти, дает многое для размышления и зрелому уму. Нужно сказать также, что новооткрытые ассирийские и вавилонские надписи подтверждают истинность библейских сказаний.

Что Библия есть Слово Божие доказывается ею же самою. В ней дышит совершенно особенный дух, именно Св. Дух, ибо святые Божии человецы говорили, побуждаясь Св. Духом. Они писали то, что открывал им Бог через Духа Своего. Здесь таким образом соединяется как Божеский, так и человеческий элемент, они были органами Духа Божия… Чтобы правильно понимать их, нужно иметь в себе Того Духа, Который был в них, ибо «душевный (естественный) человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает сие безумием, и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно». Поэтому Св. Писание нужно понимать не по личному разумению каждого, как учат лютеране, а за ними и другие сектанты, но по разумению св. Церкви, в коей всегда пребывает Св. Дух Божий. При чтении Библии всегда нужно просить Господа о просвещении Св. Духом, как просил Псалмопевец: «открый очи мои и уразумею чудеса от закона Твоего!» Верующий знает, что чем глубже вчитываться в него, тем более открывается в нем глубочайшего, сокрытого смысла. О Библии можно сказать, как и о рудниках, что чем глубже опускаются в них, тем больше находят драгоценных сокровищ. Поэтому Господь убеждает: «исследуйте Писания, в них же вы мните иметь живот вечный, и та суть свидетельствующа о Мне». Но не только должно исследовать Писание, а и жить, и действовать по нему, чтобы познать его божественность: «творящий волю Пославшего Меня, – говорит далее Господь Иисус, – познает, от Бога ли Мое учение, или Я говорю от Себя Самого». Кто живет и действует по учению Писания, тот принесет и добрые плоды. Этим Библия лучше всего доказывает свое божественное происхождение: «по плодам их познаете их». Разве мы не знаем, что этим божественным Словом преобразился мир, народы обращены к Богу? Скольких людей просветило оно на жизненном пути их, скольким подало утешение препобедить скорби и страдания земные и показало путь к Богу! Если бы удалось неверующим противникам Слова Божия невозможное – потушить его свет, воспрепятствовать проповеди учения его в храмах, мы поверглись бы во мрак язычества, отняли бы у народа соль, предохраняющую всю народную жизнь от гниения.

От Св. Писания перейдем к чудесам, которых так много сообщает Св. Писание. Неверие говорит: нет чудес. Все имеет свое естественное течение, и все в мире совершается по своим вечным законам и никто не может вторгаться в эту мировую машину, никто не может отменить этих законов… Все это прекрасно и научно, но этим хотят связать руки Господу, имеющему власть на небеси и на земли, чтобы Он, создавший эту мировую машину, не мог притронуться таинственных пружин ее и дать им новое направление, когда это соответствует высшим Его целям. По естественным законам слепорожденный, напр., должен всю жизнь оставаться и умереть слепым; но вот Иисус Христос подзывает к Себе взывавшего к Нему слепого, и спрашивает его: «чего ты хочешь от Меня»? Он сказал: «Господи! чтобы мне прозреть». Иисус сказал ему: «прозри!». И он тотчас прозрел и пошел за Ним, славя Бога, и весь народ, видя сие, воздал хвалу Богу. Кто мог воспрепятствовать в этом Господу? Кто может помешать царю изменить строгий закон и милость поставить вместо права? Иисус Христос этими чудесами пред всем миром показал свою божескую силу и ссылается на них, как на доказательство того, что Он есть Сын Божий. Чудеса Его были бесчисленны и не все записаны в Св. Писании, ибо евангелист Иоанн говорит: «многое и другое сотворил Иисус; это же написано, чтобы вы веровали, что Иисус есть Христос, Сын Божий и чтобы вы через веру в Него живот имели во имя Его».

И разве ныне Бог не делает чудес по нашим молитвам? Разве не чудо, когда человек, приговоренный врачами к смерти, неожиданно выздоравливает и переживает врачей? Разве не исполняются и теперь слова: «еще ты будешь звать, и Я отвечу тебе, еще ты будешь говорить, Я услышу». Бог помогает молящимся Ему и творит с нами чудное и великое, и сотворил бы с нами еще большие дела, если бы мы только усердно призывали Его и веровали от всего сердца. В этом заключается ответ на возражение лжеучения, что молитва не помогает; что моления наши напрасны. Молитва имеет столь драгоценные и твердые, и нерушимые обетования, что отвергать ее значило бы оскорблять Бога, объявлять Его лживым. Конечно, при молитве требуется еще терпение, преданность высшей воле Божией, детское подчинение Его премудрости; ибо Бог не всегда так исполняет наши молитвы, как мы это представляем себе, исполняя их гораздо лучше и славнее, чем мы это можем вообразить себе.

Иисус Христос обещал и верующим, что они по своей вере и молитве будут творить чудеса. Пред вознесением на небо Он сказал: «именем Моим будут изгонять бесов; будут брать змей и если что смертное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы». Если бы мы имели только больше веры, то творили бы больше чудесных действий. Господь сказал: если будете иметь веру, как горчичное зерно, скажете горе сей: двинься отсюда и бросься в море, и двинется, и вам все возможно, т. е. силою веры вы препобедите величайшие трудности и совершите великие дела, ибо молитва праведника много может.

Скажем несколько слов и о лжеучении касательно Церкви. Главное лжеучение нашего времени, проповедуемое у всех почти сектантов, что Церковь есть только частное учреждение, поэтому стараются вытеснить ее из общей жизни и ограничить ее четырьмя стенами; говорят что она не должна иметь никакого влияния на общественное законодательство, на школы, на семейство, что не нужно ни крещения, ни венчания, а достаточно записи этих актов; что для покойников лучше всего устроить коммунальное кладбище, на котором можно бы сожигать трупы, вместо христианского обычая погребения… Желающие сделать религию и Церковь частным делом каждого, не имеющим значения в общественной жизни, выходят из того ложного мнения, что вообще нет такой всеобщей несомненной истины, которой все должны веровать и следовать, что каждый может избирать себе веру по своему расположению. Но было бы действительно весьма печально, если бы теперь, после 7393 летнего существования мира, не знали, что такое истина и ссылались на постоянные заблуждения и искание истины. Существует древнее изречение: философия ищет истины, теология нашла ее, а религия обладает ею. В христианской религии мы действительно имеем вечно несомненную истину, хранимую во св. Церкви, которой глава Христос и которой не одолеют врата адовы. Иисус Христос сказал: «Я есмь путь, истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня», «Я на то родился, и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего». Следовательно цель пришествия Христа на землю была принести нам истину; и никто не может положить другого основания кроме лежащего, которое есть Иисус. Эта вечная истина, возвещаемая пастырями и учителями, должна проникнуть весь мир; она не должна скрываться в четырех стенах, но явно выступить с исповеданием. Мы все должны достигнуть единства веры и исповедания; Бог хочет всем спастись и прийти в познание истины. Поэтому Господь повелел Своим ученикам и их преемникам, пастырям и учителям Церкви: «Идите по всему миру, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Св. Духа». Христианская Церковь, хранительница богооткровенной истины и сокровищница благодатных дарований Св. Духа, подаваемых верующим в св. таинствах, имеет своей миссией подобно закваске проникать божественными силами весь мир, все народы, всю жизнь человечества. Истина должна наконец победить все заблуждения, всю ложь; ибо наша вера есть победа, победившая мир, она продолжает побеждать и некогда совершенно победит».

Это приводит нас наконец к распространяющемуся лжеучению касательно церковной иерархии. Чтобы ослабить значение церковной иерархии, сектантствующие совершенно ложно применяют к себе учение о священстве всех верующих. Совершенно верно, что верующих Господь сделал иереями в том смысле, что все христиане могут являться пред Богом в молитве, как священники, так как Христос Своею смертью открыл всем доступ к Богу. Поэтому всякий христианин, всякая христианка может обращаться к Богу со своими молитвами и приступить к престолу благодати для получения чрез особых иерархических лиц даров благодати и милости Божией. Таким образом всеобщее священство верующих не то особенное священство, которое установил Сам Господь. Иисус Христос установил в Церкви особое служение учителей и пастырей, сказавши: идите по всему миру, учите все народы и проч. После воскресения Он сказал Своим ученикам, а в лице их и преемникам их: «приимите Духа Святаго; кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». В другой раз Он сказал им: «слушающий вас Меня слушает, и отвергающийся вас Меня отвергается: а отвергающийся Меня отвергается пославшаго Меня». По словам ап. Павла, Бог поставил пастырей и учителей к совершению святых, на дело служения, для созидания тела Христова; иерархические лица суть слуги Христовы, строители тайн Божиих. Поэтому Писание увещевает: «повинуйтеся наставникам вашим и будьте покорны; ибо они неусыпно пекутся о душах ваших, как обязанные дать отчет; чтобы они делали сие с радостью, а не воздыхая: ибо это для вас не полезно».

Коснувшись главнейших лжеучений неверия нашего времени и поставивши их на свет Слова Божия, мы надеемся, что верующие истинности Писания и из кратких наших замечаний, часто даже одних намеков, усмотрят, как и что нужно говорить в том и другом случае неверующему, не пускаясь с ним однако в пререкания и словопрения, вообще Словом Божиим запрещаемые: «пустых споров с людьми поврежденного ума и чуждыми истины удаляйся», – говорит ап. Павел.

Городской священник

Ст. 18. «Бога никтоже виде нигдеже: единородный Сын, Сый в лоне Отчи, той исповеда». Смотри, с какой последовательностию евангелист перешел к этому. Показавши различие закона и благодати, он присоединяет и разумную причину такого различия: закон принес Моисей, человек не видевший Бога, так как Бога никтоже виде нигдеже, и потому закон ниже, как принесенный человеком; а благодать, или евангелие, Единородный Сын, живущий в лоне Отца и всегда видящий Бога, как Бог, той исповеда, учредил, научил, и потому благодать выше, как происшедшая от Бога, видящего Бога и знающего все Божие. Но каким образом евангелист сказал: Бога никтоже видел нигдеже? И Исаия (Ис.6:1) видел Господа сидящаго на престоле высоком и превознесенном; Иезекииль (Иез.10:18) видел Его сидящим на херувимах; Даниил (Дан.7:9) видел сидящим Ветхаго деньми, и другие также видели. Но все они видели не так, как Он был в Своем существе, а как являлся в том или другом подобии. Если бы они видели самое существо Его, то не видели бы в различных образах, потому что оно есть нечто простое, не имеющее образа, не сидит, не стоит, не ходит; все это свойственно телам. Поэтому и говорил Бог: Аз видения умножих, и в руках пророческих уподобихся (Ос.12:10), указывая этим на различные видения и подобия. Сын называется единородным прежде всего потому, что один только рождается у Отца, потому что рождается из одного только Отца, и Отец Его есть только Отец, а не чей либо сын, как другие отцы, – далее потому, что рождается только Сын, а не чей либо отец, как другие сыновья, – и наконец потому, что рождается единственным или особым родом, превосходящим всякий разум и слово, и не так, как тела. Называется Сыном, потому что Он одного и того же существа с Отцем, и не только одного и того же, но и из того же существа. Сказано лоно Отчее, не потому, что Бог имеет лоно, – так как лоно бывает в телах, – но этим выражением: сый в лоне Отчи обозначено сродство, единосущие и нераздельность Сына. Можно и иначе сказать: подтверждением слов: Бога никтоже видел нигдеже служит следующее затем изречение: единородный Сын, сый в лоне Отчи, той исповеда, т. е. Он научил, что Бога никтоже видел нигдеже; и Иисус Христос различным способом говорил об этом, как это мы после увидим. Итак никакая тварь, не только телесная, но и бестелесная не видела Бога, так как Он по существу своему невидимы даже бесплотным силам, хотя он и видят Его, насколько им возможно.

Ст. 19. «И сие есть свидетельство Иоанново…» – о котором сейчас намерен говорить

Ст. 19. «…Егда послаша жидове от Иерусалима иереев и левитов, да вопросят его: ты кто еси?» То есть свидетельство это было дано, когда иудеи послали и так далее. Первосвященники и священники иудейские, знавшие необычайные события, которые случились при рождении Иисуса Христа, получивши затем доказательство Его мудрости, когда будучи двенадцатилетним отроком Он сошелся с учителями, слушал и спрашивал их, как сказал Лука (Лк.2:46), удивлялись и начали завидовать Ему. Услышавши потом, что и Иоанн к приходящим креститься говорит многое и великое об Иисусе Христе (а они понимали, что все это Иоанн говорит об Нем), они еще более смутились и послали из Иерусалима священников и левитов, то есть служителей, спросить его: ты кто еси? Сделали так не потому, что не знали этого, так как всем было известно то, что случилось при его рождении, обрезании и наречении имени, когда все говорили: что убо отроча сие будет (Лк.1:66)? но коварно притворяются не знающими и не говорят: кто ты? но: ты кто еси? выражая этим, что если больше тебя «Тот», о Котором ты проповедуешь, то ты кто? ты, к которому мы все устремились, о котором составили высокое себе понятие и пред которым так сильно благоговели. Они безрассудно предполагали, что хотя Иоанн пренебрегал славою во всех других отношениях, однако и он, как человек, испытает то, что свойственно человеку и из-за славолюбия скажет, что он Христос, и таким образом уменьшится молва об Иисусе Христе, против которой предпринимались все меры. Поэтому-то послали не просто кого либо, а священников и левитов, и притом из Иерусалима, как более враждебных и коварных, чем из всякого другого города.

Ст. 20. «И исповеда, и не отвержеся…». Исповедал, разумеется, истину, так как был правдив и непреклонен.

Ст. 20. «…И исповеда, яко несмь аз Христос». Евангелист повторяет то же самое, доказывая добродетель Иоанна, так как он не только не обнаружил никакого славолюбия и не присвоил себе славы Господа, но пренебрегал и тою, которая воздавалась ему многими. И обрати внимание на его благоразумие: не сказал, кто он, что сделал потом, но обращаясь к их мысли и зная их желания, сначала прямо уничтожил то, что по их мнению он должен был ответить. Он сказал: несмь аз Христос.

Ст. 21. «И вопросиша его: что убо Илиа ли еси ты? и глагола: несмь…» Обманувшись в этом замысле, они обращаются к другому и, желая скрыть свою цель, говорят: что убо? Илиа ли еси ты? чтобы показалось, что они спрашивают простодушно и без злого умысла, так как ожидали пришествия Илии на основании слов пророка Малахии (Мал.4:5–6): послю вам Илию Фесвитянина…, иже устроит сердце отца к сыну. Поэтому и опять предлагают вопрос, чтобы остаться вне всякого подозрения.

Ст. 21. «Пророк ли еси? и отвеща: ни». Не говорят: пророк (προφήτης) ли ты? так как они знали, что Иоанн был пророк; но: пророк (ὁ προφήτης) ли ты? именно тот, о котором написал Моисей: пророка от братии твоея, якоже мене, возставит тебе Господь Бог твой, того послушайте (Втор.18:15); а таким пророком был Иисус Христос.

Ст. 22 и 23. «Реша же ему: кто еси? да ответ дамы пославшим ны: что глаголеши о тебе самом? Рече: аз глас вопиющаго в пустыни: исправите путь Господень, якоже рече Исаия пророк.» Ответив великодушно на все их вопросы, теперь говорит и то, кто он: я – тот о котором написано: «глас вопиющаго в пустыни: исправите путь Господень» и т.д. Изречение это объяснено в третьей главе (Мф.3:3) Евангелия от Матфея.

Ст. 24. «И посланнии беху от фарисей». Обозначил секту, к которой они принадлежали, указывая этим на их излишнюю мелочность.

Ст. 25. «И вопросиша его: что убо крещаеши, аще ты неси Христос, ни Илиа, ни пророк...». Не достигши того, чего желали, пытаются обвинить его, чтобы по крайней мере страхом заставить его сказать то, чего на самом деле не было; но он опять обнаруживает полную справедливость.

Ст. 26. «Отвеща им Иоанн, глаголя: аз крещаю водою: посреде же вас стоит, егоже вы не весте». Иисус Христос находился в то время среди народа. Он шел креститься как один из многих, и это было известно Иоанну по божественному откровению. Слова: «Егоже вы не весте» относятся к Его божеству.

Ст. 27. «Той есть грядый по мне, иже предо мною бысть…», тот, к которому я относил эти слова. Выражение объяснено выше.

Ст. 27. «Емуже несмь аз достоин, да отрешу ремень сапогу его». Этим указывает на несравненное превосходство Иисуса Христа, говоря: я не могу быть даже в числе последних Его рабов, вследствие величия пребывающего в Нем божества. А такая обязанность действительно поручается обыкновенно низшим рабам. Нужно найти в начале евангелия от Марка (Мк.1:7) объяснение слов: и проповедаше глаголя: грядет Креплий мене во след мене, Емуже несмь достоин преклонся разрешити ремень сапог его.

Ст. 28. «Сия в Вифании быша об он пол Иордана, идеже бе Иоанн крестя». Более исправные списки имеют в Вифаваре, потому что Вифания была не за Иорданом и не в пустыни, а близ Иерусалима. Обозначает место, указывая этим на то, что Иоанн говорил это о Христе в присутствии многих. Опустив дальнейшие рассказанные другими евангелистами события, именно крещение Иисуса Христа, свидетельство о Нем свыше, сорокодневный пост в пустыне и искушение, евангелист рассказывает о том, что случилось после выхода Его из пустыни и что опущено другими.

Стыдно сознаться, но нельзя и скрыть того грустного факта, характеризующего наше время, отвергающее всякие авторитеты, что в нашем православном обществе духовные дети никогда почти ничего доброго не говорят о своих духовных отцах. Не лестно быть Хамом, если бы и действительно все наши пастыри поголовно были со слабостями… Но у нас многое множество, по-видимому, самых заурядных священников, о которых ничего нельзя сказать кроме хорошего… Об одном из таких пастырей, бывшем моем духовном отце, теперь уже покойнике, Феодоре Шимковиче, я хочу сказать несколько слов в подтверждение того, как много у нас достойных, никому неведомых добрых пастырей. К сожалению, мои воспоминания о нем не восходят дальше его главной деятельности в полном ее развитии, во время священства, чему я был сам свидетелем; но все-таки мне кое-что известно и из его юношеского возраста, когда он учился в семинарии, и нечто из первых лет его пастырской деятельности, слышанное мною частью от него самого, частью же от лиц, хорошо знавших его и заслуживающих полного доверия. Покойный часто беседовал со мною, когда я был уже гимназистом в средних классах, о том, с какою подготовкой он поступил в семинарию, и какие оказал там успехи. Рассказывал он об этом без всякой рисовки, следовательно не верить ему нет никакого основания.

Нужно предварительно заметить, что Шимкович был человек с крупными физическими недостатками, именно он был очень болезненный и вследствие того, что говорил в нос, имел в высшей степени невнятное произношение, так что мало знавший его сначала почти ничего не мог понять из его речи. К этому не лишено присовокупить, что его способности к учению были далеко не из острых. Отсюда легко понять, как трудно было Шимковичу не отставать от своих товарищей, и эту трудность он не всегда преодолевал с успехом. Так напр. его хотели оставить в последнем классе уездного училища на повторительный курс за малоуспешность и, только уступая его настоятельной просьбе, ему выдали свидетельство об окончании училища. Но это еще не все: ему нужно было после каникул выдержать вступительный экзамен в семинарию. Как перешагнуть эту преграду? Но Шимкович не терял надежды, думая как-нибудь подготовиться во время каникул. Не тут-то было: он проболел довольно серьезно от начала до конца целые каникулы; следовательно о какой бы то ни было подготовке не могло быть и речи, и даже еще не оправившись, как следует, от болезни, с распухшим лицом, он должен был явиться на приемные экзамены. «Но, что Бог ни делает, все к лучшему», – обыкновенно говаривал Ш. Так и в данном случае: не проболей он каникулы, он мог бы и не выдержать экзамена; теперь же, видя, что он почти больной, начальство семинарии при приеме его отделалось одною формальностью – заставили его прочесть по Псалтири первый псалом, да тем и ограничились (?!) Понятно, что после такой первоначальной подготовки и дальше дело учения не могло идти с надлежащим успехом. Но все эти неблагоприятные обстоятельства нисколько не ослабляли энергии Ш. в достижении намеченной им цели – сделаться священником, – напротив, все это сделало его более настойчивым и твердым. Его заветной мечтой было не только занять священническое место, но и быть достойным служителем алтаря Божия. И сколько видно из его пастырской деятельности, он почти приближался к высокому идеалу пастыря. Когда он окончил курс семинарии, то ему не трудно уже было получить место священника; но чтобы удержаться на высоте своего призвания, нужно было вступить в борьбу с такими врагами, которых может преодолеть только терпение, да глубокая вера в помощь Божию. Отец Ш. решил выйти победителем из этой борьбы: он не мог допустить, чтобы труды его во славу Божию не принесли надлежащих плодов.

Получив место настоятеля в приходской церкви на своей родине, в центре Белоруссии, о. Феодор хорошо знал нужды и недостатки своих прихожан, и поэтому ясно понимал, какие трудности предстоит ему встретить в своей пастырской практике. Он знал, напр., что его прихожане очень суеверны и не только не понимают ни одного священнодействия или тайнодействия, но даже ни один из них не сумеет произнести, как следует, без искажений положительно ни одной молитвы. Вследствие же того, что в этом крае долгое время господствовало крепостное право польских помещиков, а также Уния, многие молились на польском языке; некоторые же, не зная никаких молитв, сочиняли свои собственные, в роде таких: «дай мне, Боже, дров наносить, дежу (кадка, в которой растворяют тесто для хлеба) замесить, хату подмести» и т. п. Церковные же песни так искажались, что и хорошему богослову трудно добраться не только до смысла, но и какой песне принадлежит искаженная, так напр. вместо: «О всесвятая Мати…», можно было слышать сплошь и рядом (да простит Господь такое кощунство!): «Сипит моя Мати…» и так вся песнь.

Быть может кто-нибудь спросит: «куда же смотрели и что делали там православные священники? Ведь на их же обязанности лежало насаждение в народе истин веры». Но вопрошающий пусть припомнит историю этого многострадального края, тогда он увидит, что православный священник не имел никакой возможности вести свое пастырское дело, как бы следовало. Священник во время крепостного права находился в полной зависимости от того помещика, которому принадлежали его прихожане. А кому не известно, сколько заботился помещик о нравственном и умственном развитии своих крепостных, да еще православных, которые, по его воззрению, не могли считаться даже за людей, – язык которых у него назывался «песьим», вера «хлопской», а сам крестьянин – «пся крев», т. е. собачья кровь. Всякий же, кто начал бы поднимать нравственные силы белоруса, считался у него исконным врагом, которого ему ничего не стоило устранить. Священники хорошо понимали свою зависимость, да притом помнили практическую пословицу, которая и теперь еще, нередко имеет приложение в жизни; «с сильным не борись, а с богатым не судись»; поэтому в своей пастырской деятельности, они поневоле должны были ограничиваться простым требоисправлением. Понятно после сказанного, что далеко не всех белорусских священников крепостного права можно обвинять в небрежении к делу Божию; а также, я думаю, нельзя удивляться и тому, что белорусы – народ в высшей степени суеверный; тут не редкость встретить разных колдунов, знахарей и «баб-шептух», и что они совершенно не различают слов христианин и крестьянин.

Вот таких-то словесных овец о. Ф. сделался пастырем в последние годы отживавшего свое время крепостного права; следовательно первая его пастырская деятельность была обставлена самыми неблагоприятными обстоятельствами для благотворного влияния на прихожан. Поэтому всяк согласится, что он должен был употребить неимоверные усилия и при этом обладать неистощимым запасом энергии, чтобы хотя отчасти рассеять тот мрак, среди которого ходили его прихожане. Но проникнувшись святостью и высотою своего сана и служения на спасение своих духовных чад, о. Ф. решил, во что бы то ни стало, вылечить их от застарелых болезней; к тому же он знал, что в таких случаях сладкими микстурами, полумерами, ничего не поделаешь, а необходимо употреблять радикальные средства, которые в большинстве случаев очень горьки и неприятны для больных. И так он решил не делать никаких уступок ни в чем, что касалось религии и веры. Так он восстал главным образом и прежде всего против суеверий, индифферентизма по отношению к католичеству и небрежного отношения прихожан к некоторым таинствам (крещения, покаяния, брака). Но чтобы с успехом вести такую борьбу, необходимо иметь себе достойных помощников. И вот он сначала озаботился этой стороной дела: положил сделать такими помощниками причетников своего же клира. Но кто из пастырей не знает, сколько нужно потратить и сил, и умения, и здоровья, чтобы дьячка или диакона, старой формации, т. е. лиц, привыкших исполнять свои обязанности как-нибудь, как говорится, – спустя рукава, лишь бы с плеч долой, сделать ревностными поборниками в своем делании. О. Ф. прежде всего потребовал от них, чтобы они как в молитвах, так и в песнях церковных, при их чтении и пении, произносили каждое слово раздельно и внятно, причем вычитывали бы все положенное по чину; после же каждого богослужения дьячек или диакон (по очереди) должен был читать среди церкви утренние, или же вечерние молитвы, притом с такою медленностью, чтобы каждый из молящихся успевал повторять слова молитвы за читающим; по прочтении же молитв следовало объяснение их (одной или двух). После этого нужно было совершить иногда несколько панихид или молебнов и опять-таки истово, без сокращений. На все это требовалось не малое время, так что по воскресеньям и в особенности по Господским и Богородичным праздникам о. Ф. со своими причетниками выходил из церкви часов около двух по полудни. Такие требования не могли понравиться причетникам. Вот и поднимается сначала глухой ропот против якобы «сумасбродств» настоятеля, потом крупные с ним пререкания. Все не помогает. Наконец посыпались в консисторию жалобы-ябеды. Но и это напрасно, так как все заявления против о. Ф. консистория представляла на усмотрение епархиального архиерея, который раз только призвал к себе обвиняемого, узнал от него причину неудовольствия причетников и потом оставлял все их жалобы или без последствий, или же обращая их в вину самим же челобитчикам. Дело кончилось тем, что причетники волей-неволей должны были беспрекословно выполнять со всевозможным тщанием все требования своего настоятеля, который, нужно отдать ему справедливость, никогда не превышал своей власти. Таким образом, во всем причте установились мир и тишина.

Против помянутых недостатков, общих всем прихожанам, о. Ф. вел борьбу так. Он положил себе в непременную обязанность сказать хоть маленькое поучение своим духовным чадам не только во время каждого богослужения, но и положительно при всяком требоисправлении. Поучения его были всегда короткие, но в то же время в высшей степени содержательные, проникнутые теплым чувством религиозности и любви к ближнему, и всегда соответствовали той цели, к которой он стремился во все время прохождения своего пастырского служения. Темой его поучениям большею частью служили или тексты из Евангелия, Апостола, или из какого-либо песнопения, а иногда все поучение состояло в изъяснении целой песни, молитвы или чтения. Часто также приходилось и импровизировать. Так, например, заметив он кого-либо неправильно крестящегося, сейчас же при удобном случае научит правильно полагать на себя крестное знамение и объяснит его значение и силу; произойдет ли беспорядок при окончании службы и прикладывании ко кресту, которым он всех молящихся «от мала до велика» знаменовал из своих рук⁶⁴, опять нравоучительное поучение о благоговении, какое должен оказывать каждый христианин святыне, и о святости самого места, где происходит беспорядок, вызвавший обличение и научение. Случится ему погребать кто-нибудь и услышит он причитания, которые составляют остатки еще языческих верований, у него является поучение о непристойности такого выражения своего горя и о том, что мы скорее должны радоваться, чем плакать, что Господь Своею милостью сподобил покойного оставить эту жизнь, полную лишений и горя, и следует только молиться о том, чтобы Господь милосердый простил ему все его согрешения. Не оставил о. Ф. без толкования также ни одного тайнодействия и священнодействия. Такой образ его действий и отношения к делу своего служения не только не вызывал неудовольствия в его прихожанах, но все более и более привлекал их к нему, и при совершении богослужения все больше и больше начало появляться молящихся. Но когда наступало время говения, пост Великий, тут пришлось о. Ф. выступить строгим обличителем небрежного отношения прихожан к таинству покаяния. В самом деле, многие из них (прихожан), в особенно тех, которые жили верстах в восьми-десяти от церкви, начинали приготовляться к исповеди только в субботу вечером, т. е. приходили первый раз в церковь только к началу исповеди в субботу, часто даже после вечерни, а в воскресенье думали уже причаститься св. Таин, как это они делали во время крепостного права, так как помещики не позволяли своим крепостным употреблять много времени на спасение их души. О. Феодор и раньше знал, да и теперь заметил такое отношение к делу исповеди, а также понимал, что ему самое лучшее положить конец такой небрежности на первых порах своего пастырского служения, поэтому он сразу же потребовал от говеющих, чтобы они во время говения начали ходить в церковь по крайней мере с пятницы на литургию, а причащаться в воскресенье. Понятно, такое небывалое, по мнению прихожан, требование возбудило не только их неудовольствие, но и пререкания, и в конце концов просьбы отменить свое постановление. Но о. Ф. с свойственною ему в таких случаях твердостью и спокойствием отклонил эти просьбы, объяснив всю их неразумность и выяснив все великое значение таинства покаяния. Он указал при этом на тяжкую пред Богом ответственность, которой подвергается пастырь, если он не будет воспитывать духовно, как следует, своих духовных чад, не требуя от них исполнения постановлений св. Церкви; и что потому он не намерен отказываться от своих постановлений, так как эти постановления не его, а Божии. Тут более благоразумные поняли, что их просьбы действительно не уместны, и решили во всем подчиняться о. Ф. и слушаться его наставлений, которые были направлены исключительно на пользу спасения их души, тем более, что им никогда не приходилось ни слышать, ни видеть от прежних своих пастырей ничего подобного тому, что говорил или делал о. Ф. С течением времени все прихожане усвоили себе обычай уставного говения и начали смотреть на него не как на отбытие некоторой барщины, а как на нечто необходимое.

Не нравилось также некоторым и такое требование о. Феодора. Привозят или приносят к нему крестить младенца; он сейчас же заставит кумовей приготовить необходимое количество теплой воды, чтобы совершить крещение над младенцем через погружение, а не через обливание, как делают некоторые священники. В особенности это требование возбуждало неудовольствие у тех, кому приходилось привозить для крещения слабого младенца ночью, да еще зимою. Но скоро и к этому требованию привыкли, так что оно превратилось во всеобдержный обычай, и многим из прихожан теперь кажется очень странным, когда им иногда случается присутствовать при крещении через обливание; и крещенного таким образом часто называют как бы с презрением «обливанцем».

Но больше всего возбуждали неудовольствий в прихожанах требования о. Ф. от желающих вступить в брак. До него велось дело так: сваты (представители жениха и невесты) приходят к батюшке, излагают ему свою просьбу, – делается обыск, нет ли указанных законом препятствий к совершению брака, назначают день венчанья и плату за труд. Затем священник делает одно, а много два оглашения о вступлении в брак лиц, которых в большинстве случаев сам не видел до момента бракосочетания, в особенности невесты. Нужно между прочим заметить, что, как известно, для некоторых священников венчание браков составляет одну из самых доходных статей, в особенности если есть какие-нибудь препятствия, удерживающие от совершения брака других, более благоразумных, или честно проходящих свое служение священников. Не так было у о. Ф.: он о цене никогда не говорил и предоставлял это на усмотрение жениха или его родителей; но о браках, не дозволенных существующими постановлениями, не могло быть и речи. Если же к бракосочетанию не имелось никаких препятствий, то он с удовольствием и с полною готовностью делал распоряжение времени бракосочетания, при этом требовал только одного, чтобы ему прежде всего представили жениха и невесту, если таковых не было на лицо. Когда это требование исполнено, он обращается к молодым людям с такими словами: «ты хочешь жениться на ней?» – «Хочу, батюшка», – отвечает тот. «И ты также желаешь выйти замуж за него?» – «Да», – слышится в ответ. «Хорошо! А знаете ли вы, какие обязанности лежат на муже и жене?». Ответом служат глубокое молчание. «Не знаете, – продолжает о. Ф., – а теперь перекреститесь, как должно». Крестятся и конечно неправильно: или крестное знамение полагают неверно, или же произносят славословие с искажениями и без всякого смысла, напр. вместо: «Во имя Отца и Сына»… говорят: «Митца-Сына»… Потом заставляют он их читать молитвы, но тут, результаты получаются еще хуже: часто «молодые» не знают никаких молитв. В таких случаях о. Ф., объяснивши обязанности супругов, заявляет, что он в данном случае ни за что не может повенчать таких, которые не умеют Богу молиться, до тех пор, пока они этому не научатся. И никакие просьбы, ни доводы не могли поколебать его решения. И вот жених поручается диакону или дьячку, а невеста остается на попечении жены о. Ф., пока они не выучат главнейших утренних и вечерних молитв. Правда, такие требования сначала очень и очень вредили о. Ф. в материальном отношении, потому что более зажиточные из прихожан старались венчать своих детей в других приходах, лишь бы только избежать, как они выражались, «проволочек», – по нашему, – справедливых требований своего духовного отца. Но скоро и на эту меру все прихожане начали смотреть не только как на неизбежную, но как на должную, видя всю ее разумность и ту пользу, которая достигается при ее помощи, так что и по смерти о. Ф. каждый жених и невеста продолжают приходить к батюшке «на заповеди». Во всяком случае нужно сознаться, что этот добрый обычай может исчезнуть в приходе о. Ф., если только его преемник не столько будет заботиться о нравственном подъеме брачующихся, сколько об извлечении выгод себе, заставляя их больше работать в его пользу, нежели учить молитвы и заповеди.

Словом о. Ф. не упускал ни одного благоприятного случая, чтобы не извлечь из него нравственного урока для своих прихожан, которые в конце концов так привыкли к его поучениям и наставлениям, что не могли себе представить богослужения без назидания; об его же преемнике говорят: «что это за батюшка? Отлопочет, Господи прости, службу, как будто кто в шею его гонит, да и бежит скорее домой; никогда и проповеди не скажет. То ли дело было при о. Ф.! он, бывало, каждого и научит, каждому и посоветует, каждого и утешит, только заикнись. Право, себя не жалел. Нечего греха таить, хороший был батюшка, хоть немножко и строгонек. Да без того и нельзя». Вот какую память он оставил о себе. Сам я нередко был свидетелем того, что о. Ф. употреблял не менее часа для того, чтобы пройти расстояние от церкви до дому, несмотря на его незначительность (не более 500 шагов), потому что каждый из встречающихся прихожан старался подойти к нему под благословение и непременно обращался за каким-нибудь советом. Нужно заметить, что о. Ф. хорошо знал садоводство и пчеловодство, которыми любил заниматься, и в земледелии был довольно сведущ, поэтому всегда мог дать какой-либо практический совет, но при этом речь всегда сводил к тому, чтобы преподать и нравственный урок. Итак о. Ф. поучал и временно и безвременно, по вся дни.

Таким ведением своего святого дела он уничтожил всякую охоту у своих прихожан посещать соседний костел, куда их привлекало главным образом то, что там в каждое богослужение произносились поучения к молящимся, которые говорились на польском языке, от отца же о. Ф. они услышали живое слово на вполне понятном для них простом русском языке.

Для полноты характеристики о. Ф. я должен упомянуть и о том, что несмотря на довольно большое семейство (у него было четыре сына и две дочери) и на скудость доходов с земли, он никогда ничего не требовал за исправление треб и ни на что не назначал цены, когда об этом его спрашивали, так что жена иногда упрекала его в нерадении о своих детях. На это у о. Феодора всегда был один ответ: «о них и Бог позаботится, я же для них сделаю, что могу». И правда, он сделал для них, что мог: научил их быть честными, твердо уповать на Бога и быть терпеливыми в перенесении нужд и несчастий, Бог же и добрые люди позаботились об остальном. В самом деле, при его жизни окончила образование свое в духовном училище только его старшая дочь, да два старших сына были помещены в духовное училище, остальные же дети были еще очень малы, когда Господу угодно было взять его из этой жизни; жена же умерла годом раньше. По видимому, что может быть ужаснее такого несчастия, как оставить сиротами кучу детей мало-помалу меньше почти без всяких средств к существованию. Судя по человечески, им бы нужно было пойти по миру. Но не так судил Бог. Старшая дочь скоро получила место сельской учительницы, всех своих братьев, а потом и сестру определила в училища на казенное содержание, которого никто из них не был лишен, так как все довольно хорошо себя ведут и учатся. Так заботился о. Феодор о своих выгодах, но не таково было его отношение к украшению и благолепию храма Божия. Так он значительно пополнил ризницу священными одеждами; при нем была сооружена новая, прекрасная плащаница, несколько напрестольных крестов, а также потир и много других священных предметов; кроме того он настоял, чтобы прихожане обновили самый храм.

Спокойно может ожидать о. Феодор страшного суда; ибо все его силы были направлены к тому, чтобы не заслужить от справедливого Судии страшного названия лукавого раба и ленивого. И признательные прихожане, которые только знали его, пока живы, скажут ему: вечная память тебе, отец наш духовный!

Прихожанин Лев Шаревич

Великий для нас, пастырей, грех не сделать того, что можно, для уменьшения, – если уже нельзя для совершенного устранения, – нареканий на небрежность некоторых из нас при исполнении священнических обязанностей. Вот некоторые к тому средства: 1) всегда нужно являться в церковь и служить в урочное время, а то иногда бывает так, что только один звон производится в положенное время, а служба начинается через час, а иногда и через два. Иногда хотелось бы светскому лицу посетить одно из богослужений. Для сего оно приходит в церковь, но застает, что священник или не служит вовсе почему-нибудь, или уже отслужил, или еще будет служить, положим, вечерню или утреню завтра, а литургию вместо шести или девяти часов – в семь, восемь или в девять с половиной и даже в десять. В грустном положении светское лицо возвращается в дом и уже более не приходит в церковь. 2) все священно- и церковно- служащие для совершения богослужения должны являться надлежаще опрятными. Что ни говорите, а нельзя отвергнуть того, что если молящиеся увидят священника в засаленном платье с лицом и руками неумытыми, волосами не расчесанными, сапогами неуклюжими и грязными, в облачениях поношенных, то поневоле неприятное чувство на такое неряшество родится в душе молящегося. 3) служащие алтарю должны в точности соблюдать те формы обрядности, которые положены Служебником или Требником, или даже правилами благоразумия, при совершении богослужения. Пусть нам не кажется, что светские лица не обращают внимания на то, когда священник должен надеть ризы, а когда епитрахиль; когда ему нужно было кадить, или когда выходить из алтаря; когда благословлять, а когда читать молитвы; когда быть в алтаре, а когда пред царскими вратами. Все сии и подобные движения священнодействующих замечаются даже простыми молельщиками, и, в случае опущения какого-нибудь, вызывают улыбку на лицах молящихся, а потом делаются предметом для разговоров и пересудов. Да и нечего удивляться тому. Не может град укрытися, верху горы стоя.

Наше православное русское духовенство переживает счастливое для своего св. служения время добрых надежд и светлых упований правительства и общества на благотворность пастырской деятельности в среде народа. За последние годы интеллигентное общество и светская печать наши стали более и более интересоваться и поднимать один за другим вопросы общественного религиозно-нравственного и церковного характера, – начали предъявлять настоятельные запросы и требования к живой, пастырской, народно-просветительной, в духе веры и Церкви, деятельности со стороны духовенства и клира нашего. Вот и в самое последнее время поднят светскою печатью, – в лице Московских Ведомостей (№ 83 и 94), – и поддержан новый вопрос, – еще не затронутый ранее, глубоко интересный и важный в религиозно-нравственном общественном отношении, – вопрос относительно «духовного, религиозно-нравственного влияния нашей армии, в лице ее нижних чинов, на народную, сельскую массу»…

Этот вопрос имеет громадную важность, как для государства и его деятелей, так и для Церкви и ее служителей… Требуя о себе правительственных забот, он вызывает и особую пастырскую попечительность о себе духовенства, создает новый, так сказать, специальный вид деятельности в кругу широкой пастырской народно-просветительной миссии. Касаясь всего вообще духовенства, настоящий вопрос главным образом затрагивает пастырскую жизнедеятельность нашего армейского, полкового духовенства, – зовет армейское, полковое духовенство к совместному с приходским и единодушному действованию рука об руку на общее народное благо Церкви и государства нашего. Совместное и единодушное действование приходского и полкового духовенства в деле народного духовного просвещения естественно и вытекает из самого существа дела и жизненного порядка вещей: народ поставляет в ряды армии громадный процент лучших душой и телом родных сынов своих для служения Государю и отечеству; в лице же этих избранников приходское пастырство отдает военной службе своих духовных сынов, – лучшую молодую силу паствы своей, – отдает с правом светлой надежды на военную службу, как на высшую духовно-воспитательную школу народа, причем религиозно-нравственная сторона воспитания этой силы прямо этими надеждами вручается долгу и совести полкового пастырства. Полковое же духовенство в свою очередь, благодаря кратковременности военной службы ныне, скоро возвращает снова в народ и под духовное водительство приходского духовенства эту могучую силу с тем или другим новым духовным достоянием и религиозно-нравственным приобретением. Отсюда понятно, что взаимное содействие полкового и приходского духовенства в деле народного духовного просвещения необходимо, неизбежно. Но насколько важно здесь собственно содействие полкового духовенства, какой его характер должен быть, – это удобнее всего выяснить в связи с вопросом о характере и степени влияния нашей армии на народ в духовном и религиозно-нравственном отношениях.

Что современная наша армия, при миллионной громадности контингента своего, при кратковременности службы и при частых срочных отпусках и побывках, может и должна иметь то или другое духовное влияние на народ – это не подлежит никакому сомнению. Но вот вопрос, каково это влияние армии на народ по своему характеру? В области умственного просвещения и в жизненно-практической сфере народной жизни влияние нашей армии на народную массу, как элемента более умственно развитого, дисциплинированного, «видевшего виды», – как силы более культурной, – положительно и очевидно благотворное. Служилые люди везде и во всем стоят впереди народа, являются его руководителями, советниками в работе ли то, на сходе ли, – в частных и общественных делах и случаях жизни народа. Солдаты отправляют обязанности властей сельских, писарей волостных и даже учителей народных. Народ сам чувствует и ценит эту силу и уступает охотно ей первенство, руководство себя и влияние. Но, к сожалению, нельзя признать таковым же влияние армии на народ в религиозно-нравственном отношении. Здесь это влияние или безразличное, не ощутительное, слабее с положительной стороны, или же отрицательное, притом опасное, деморализующее народные чувства веры и нравственности. Наблюдатели народной жизни и деятели села не обинуясь свидетельствуют, что нижние чины армии, возвращаясь из службы в село, вносят в народ или индифферентизм, или скептицизм, или явное небрежение и отрицание в отношении религии, если не теоретической стороны веры православной, то внешней, обрядовой, церковной стороны, причем явно сквозит какое-то религиозно-нравственное одичание чувства, нравственная распущенность, высокомерие, чванство и критически-отрицательное отношение свысока к пастырям Церкви, к народным обычаям отцов и дедов. Еще назад тому два года наш журнал указывал на этот вопрос не доброго влияния на поселян со стороны солдат, возвращающихся на родину по билетам, в статье одного своего сотрудника (см. № 12 за 1884 г.), почтенного сельского пастыря, который прямо называет этот элемент села (солдат) деморализующей, и притом весьма влиятельной на молодое поколение села, силой.

Спрашивается теперь, где-ж причина религиозно-нравственной заразы и порчи нашего солдата русского, который вышел из среды народа, крепкого верой и стойкого в нравственных устоях и в своих обычаях отечественных? «Московские Ведомости», с истинно гражданской доблестной прямотой и откровенностью, указали и доказали эти причины не желательного, опасного влияния солдат на народную массу, – влияния, приводящего на глубокое раздумье и скорбь истинных друзей народного и государственного блага, а особенно в наше время скептического отношения народа к Церкви, выражающегося в развитии сектантства среди народа, а особенно штунды. Причины эти газета указывает именно в том, «что в наши военные порядки вторглось и держится многое такое, что не только не поддерживает религиозного чувства солдата, вынесенного из среды народа, но и может действовать совершенно обратно». К числу этих религиозно-нравственных аномалий в военных порядках газета относит: 1) «несоблюдение или же произвольное нарушение в армии постов, без особого всем видимого и понятного разрешения Церкви; между тем как, говорит газета, постам русский народ придает особое значение и крепко держится их. Было время, когда и русская армия блюла не только посты, но и каждую среду и пятницу, теперь же не соблюдается и Великий пост, и солдаты едят мясо (за исключением 1 и 7 недель и 3 дней говения), когда народ не позволяет себе вкушать и рыбы, следуя строго Уставу Церкви»; 2) далее, газета указывает на кратковременность срока, в который солдаты только почти ради проформы исполняют долг говения, исповеди и св. причастия (в 3 дня); 3) на небрежное отношение к молитве общей, как, например, послеобеденной, которой не полагается, между тем как народ, садясь за стол и вставая, непременно воздает хвалу Богу, и прежде в армии эти молитвы, как и в школах, пелись солдатами; 4) на стеснительность положения о военном обозе, допускающего груз церковных вещей иметь, во время похода, в размере только 3 пудов, вследствие чего не найдено возможным брать с собой даже иконы Пресвятой Богородицы, «ротных образов», составляющих святыню роты, заводимую веками, на которой почиет священная летопись роты; 5) наконец, газета указывает на малое количество военных церквей и палаток, на крайнюю тесноту и неудобство их. На дивизию полагается одна палатка (значит на 8 тысяч молящихся), в которой не могут поместиться даже офицеры все, не только люди. В заключение газета изрекает глубокую, святую истину, которую крепко надо запомнить всем деятелям народа: «народ – не философ, не богослов; он знает Церковь, верует в нее, повинуется ей, держась ее уставов. Коль скоро каждый в народе начнет глупо умничать о предметах веры и выбирать из уставов Церкви, что каждому по нраву, то с религией в народе будет покончено», – поучает почтенный зрелый наш сельский орган. «С ослаблением в народе церковных уставов падет и одичает религиозное чувство. Это-то и забыто». В этом роде высказались, по доброму почину «Московских Ведомостей», и другие органы нашей здравомыслящей печати, как газета «Южный Край» и «Церковный Вестник».

Важность дела и долг справедливости требуют заметить, что в указанных светской печатью ненормальных религиозно-нравственных военных порядках – не вся еще причина обнаруженного зла и заметной порчи религиозного духа нашей христолюбивой армии. Едва ли не больший корень зла и беды заключается в отсутствии строгого и благо-организованного круга и плана религиозно-нравственного воздействия на солдат со стороны многочисленного института полкового духовенства, – в полном отсутствии живой, благотворной силы пастырского водительства солдат в вере его, нравственности и жизни. Каждые 1500 душ солдат составляют приход и имеют своего особого пастыря. И эта приходская нива в сто крат представляет собой более благотворную почву, восприимчивую и удобренную военной дисциплиной, чем та, на которой сеет и пожинает приходское, сельское духовенство. А между тем эта полковая паства представляет собою «овец, не имущих ни овча двора, ни пастыря и не слышащих гласа его, и пастырь не глашает своя овцы по имени и не знает своя и они (пасомые его) не знают его!»… И в самом деле, наблюдайте вы за солдатами, квартирующими в городах, как они, не имея, где главы поклонити, перебегают из одной церкви в другую в праздничные дни, успевая за одно богослужение обегать пять церквей. Спросите любого солдата, знает ли он своего пастыря по имени, по жизни, по его отношению к ним, – добрый ли он пастырь и проч. Солдатик всех вам перечтет своих командиров, начиная с фельдфебеля, но не назовет священника своего полка. И это естественно, ибо пастырь полковой единственный раз соприкасается с своей паствой во время говения, но и здесь он всего в три дня должен громадную массу исповедовать и приобщить, а поучить, побеседовать ему с ней некогда. Отмеченные газетами аномалии не имели бы той роковой силы деморализующего влияния на солдата, если бы жила и действовала в армии указанная нами живая, созидающая и охраняющая сила пастырского руководства со стороны полкового духовенства.

Пр. В. Скворцов

(Окончание следует).

Известно, в каком неудовлетворительном состоянии находится у нас иконописание, которым пользуется сельский православный народ. Это иконописание малым чем улучшилось в настоящее, прогрессивное во всем время сравнительно с временем сто-двести лет назад. Давность времени только сделала то, что с таким иконописанием мы сошлись, к нему мы привыкли, так что уже мало и внимания обращаем на него, как будто оно так должно быть неизменным на веки вечные. Да избавит нас Бог от такого равнодушия, от этой апатии к великому делу иконопочитания! Да поможет Он нам искоренить существенные недостатки в Его святом деле! При существовании и развитии лжеучения, направленного против иконопочитания, улучшением иконописания надо спешить… Полагаем малую лепту на это святое дело, и, как евангельская вдова, полагаем не от богатства ума и знания, которое кичит, а от чувства чистой любви, которая все созидает.

Обратите внимание на внешнюю сторону св. икон, которые приобретаются бедным сельским жителем? Не по заказу, не у живописцев крестьян приобретает иконы; он случайно покупает их на ближайших к жительству сельских базарах, где продаются иконы одной почти работы – «суздальских богомазов». По делом эти богомазы у всех в притчу вошли и восприняли поношение. Современный суздалец во всем не далеко отошел от своего прадеда – богомаза, который буквально изображал на иконе слова Псалмопевца: «очи мои выну ко Господу». Первобытен и не изменяем у него материал для иконописания. Скуден сей материал и даже весьма: только две краски видны – желтая да черная, а на малые кисточки суздалец вовсе не тратятся; без всякой степенности и почти сплошь малюет он привычной рукой и широкой размашистой кистью. Иная икона написана (наверно подростком) с такими искаженными лицами, так неблагообразно, что и благоговейного человека введет во искушение, наведет на улыбку. Иноверцу, еретику или вообще человеку с сожженной совестью, подобная икона даст случай глумиться и насмехаться над святой православной верой. Даже более: хитрому изуверу, еретику, штундисту, эта икона может послужить началом его проповедования пагубной ереси: «посмотри хорошенько, скажет он простецу, на что ты молишься, что ты целуешь; неужели такой был святой?». Но на каменистую почву может попасть это сатанинское семя среди таких слушателей, которые бывали в городах и столицах, где повстречали свою совесть и загрязнили русское сердце по распутиям и халугам градским. И вот удачно брошенные плевелы, поливаемые отцом лжи – диаволом, начнут расти, крепнуть и спутывать своими дурными корнями добрую пшеницу. Горе нам, если погибнет и един от малых сих. То правда, – коренного русского крестьянина ничем не соблазнит и ничем не убедит фанатик-краснобай. С скверным еретиком он попусту не станет тратить и слов, взамен их вразумительно он покажет ему свой могучий жесткий кулак, который и в дело употребит убедительно, если этот сатанинский плясун начнет глумиться над св. иконами, над великой святой русской православной верой.

Велика вера русского человека ко святым иконам. Он верует и благоговеет перед ней едва ли не более, чем перед святым Евангелием. Св. икона для простеца ближе, роднее и дороже многих других священных предметов; икона для него учитель, руководитель и охранитель от бед и напастей. Как не пожелать, чтобы св. иконы по своей внешности ближе соответствовали внутренним чувствованиям русского православного христианина.

Неграмотный крестьянин по иконам и картинам учится предметам своей веры и жизни христианской; иконы и картины для него своего рода книги, по которым он читает, удовлетворяя свою любознательность. Вот одна из главных причин, почему крестьянин так охотно приобретает иконы и картины; в самом бедном доме имеется десяток икон, которые различаются на праздничные и будничные, на новые, и старые. А в базарный день перед праздником Пасхи крестьянин скорее мяса не купит, а картин привезет целую стопу, чтобы ими обить весь передний угол. При этом нередко встретишь такие курьезы: среди картин о божественном красуются картины, изображающие, как Еруслан Лазарич едет на сером волке с жар-птицей, рядом с царевной, которая скачет на удалом коне, или еще оригинальнее – с изображением семейной расправы, как жена мужа бьет, взявши за чупрун. Больно нельзя повинить за эти погрешности неграмотного простеца; скорее он жалости и сострадания достоин, чем смеха или улыбки. Разве кто станет упрекать или глумиться над голодным человеком, который за неимением лучшего ест затхлый хлеб и пьет мутную воду? Душа простеца голодна: она жаждет истины, сердце его горит любопытством, и он готов броситься и на вредную пищу, забывая о последствиях. Так подайте-ж ради Христа этому голодному получше кусок! Поскорей освободите его от недоброго влияния этих богомазов и продавцов⁶⁵ лубочных картин со смешным, часто дурным содержанием.

Нам думается, что улучшение иконописания более возможно и достижимо не административными мерами, а через перемену источника, откуда теперь приобретаются иконы. Пусть устроится продажа икон и картин при сельских храмах, под непосредственными наблюдением священников, которые без сомнения не допустят их искажения и зряшной отделки. Полезна эта продажа будет и в том: 1) иконы непременно будут освящаться, и по чиноположению, чего при нынешних способах приобретения икон не бывает; 2) дается благовременный случай при освящении и выдаче икон сказать поучение об иконах вообще и о содержании выдаваемых в частности, и 3) увеличится материальное благосостояние сельского храма, что тоже желательно и полезно. Как, в какой форме устроить эту продажу – вопрос другой, решить который мы не беремся, но уверены, что найдутся решить его умные практичные люди, а осуществить на деле, непременно найдутся и средства. Мы повторяем свое, церковно-религиозными нуждами православного сельского населения вызываемое, заявление: необходимо улучшить иконописание для сельских жителей и притом безотлагательно…

Священник Павел Миролюбов

Ст. 29. «Во утрий же виде Иоанн Иисуса грядущаго к себе...» на следующий день после возвращения Иисуса Христа из пустыни, так как Иоанн еще оставался при Иордане. Чего же Иисус Христос идет к Иоанну? Так как некоторые предполагали, что Он подобно другим принял крещение покаяния, как грешник, то теперь идет к Иоанну, чтобы представить ему случай исправить такое подозрение более совершенным свидетельством.

Ст. 29. «...И глагола: се агнец Божий…». Назвал Его Агнцем, напоминая прообразы закона и пророчество Исаии, и как бы так говоря: вот агнец, преобразованный в законе и возвышенный Исаией. Затем присоединяют и особенное, преимущественное Его свойство, именно – что Он был послан Богом на заклание для спасения людей. Или: Божий, т. е. божественный, по причине Своего божества.

Ст. 29. «...Вземляй грехи мира». Заколаемый Агнец законный уничтожал грехи одного народа израильского, как тень, предначертание и прообраз истины, а закланный Агнец Божий уничтожает грехи всего мира и очищает всех живущих в мире, как истина; тот был неразумный, а этот – разумный и – мало того – даже божественный. Под грехами разумей не только скверны душевные, от которых Он освобождает соблюдающих заповеди Его, но и немощи телесные, от которых Он освобождает болящих. Сказавши: вземляй грехи мира, уничтожил вышеуказанное подозрение. Очевидно, что уничтожающий грехи других людей Сам не имеет грехов; а не имеющий грехов пришел на крещение совершенно по другой причине, которую Креститель указывает немного после.

Ст. 30. «Сей есть, о немже аз рех: по мне грядет Муж, иже предо мною бысть, яко первее мене бе». Опять говорит: «предо мною бысть и первее мене бе», открыто уничижая себя, как раба, и без сравнения возвышая Его, как Владыку.

Ст. 31. «И аз не ведех Его…» Чтобы не подумали, что он, будучи давно уже знаком с Иисусом Христом, приводит такое свидетельство о Нем из благоволения к Нему, как родственнику, говорит: «я не знал Его прежде, чем Он пришел на Иордан, потому что все время находился в пустыне». Правда, будучи еще во чреве матери, Иоанн узнал Иисуса Христа и взыграл, как написал Лука (Лк.1:41); но тогда он узнал Его не по естественным законам, а преестественно и так, как никто другой из людей. Теперь же он узнал Иисуса Христа трояким способом: зрением, слухом и знанием пророческим; ни одним из этих способов Иоанн не знал Его прежде, чем Он пришел на Иордан, а тогда узнал всеми тремя. Пророчески Иоанну было открыто все, относящееся к Иисусу Христу; поэтому он и сказал: «по мне грядый предо мною бысть» (Ин.1:15). Он увидел Иисуса Христа, поэтому и удерживал Его, говоря: «аз требую Тобою креститися и Ты ли грядеши ко мне» (Мф.3:14)? Наконец и слышал о Нем: «сей есть Сын мой возлюбленный, о Нем же благоволих», как засвидетельствовали другие евангелисты (Мф.3:17; Мк.1:11; Лк.3:22).

Ст. 31. «...Но да явится Израилеви, сего ради приидох аз водою крестя». Вот высказал и причину, по которой он пришел крестить, а Иисус Христос креститься: она была одна как того, так и другого, именно – чтобы Иисус Христос был явлен Израилю. Иоанн был послан Богом на Иордан проповедывать крещение покаяния, чтобы стеклось много народу на крещение и чтобы Иисус Христос, стоя среди этого множества, как тоже имеющий креститься, принял свидетельство на земле от Иоанна, а с неба от Отца и Святого Духа, и чтобы, таким образом привлекши их к Себе, Он начал учить и творить чудеса. Если бы этого не было, то не сошлись бы так все, и не слышали бы так этого свидетельства.

Ст. 32 и 33. «И свидетельствова Иоанн, глаголя, яко видех Духа сходяща яко голубя с небесе, и пребысть на нем. И аз не ведех Его: но пославый мя крестити водою, той мне рече: над Негоже узриши Духа сходяща и пребывающа на Нем, Той есть крестяй Духом Святым». Опять говорит: не ведех Его, чтобы устранить всякое подозрение от своего свидетельства. Но когда ему сказал Бог: над которым увидишь Духа сходящего и т. д.? Когда еще не являлся Иисус Христос, Бог открыл Иоанну все относительно Его; тогда же открыл и все другое и это; а потом указал и Самого Иисуса Христа, идущего на крещение. Этот евангелист, как сказано уже, опустил события, последовавшие за крещением Спасителя, как записанные другими евангелистами, а Матфей рассказал их более подробно; следует поэтому прочитать их для лучшего уразумения.

Ст. 34. «И аз видех…». Духа, разумеется, сходящего и пребывающего на Нем.

Ст. 34. «...И свидетельствовах, яко сей есть Сын Божий». Но где же он свидетельствовал об этом? это нигде не записано. Без сомнения свидетельствовал и об этом, но оно пропущено евангелистами, как и многое другое.

Ст. 35 и 36. «Во утрий же паки стоящи Иоанн, и от учеников его два. И узрев Иисуса грядущего, глагола: се агнец Божий». Не случайно и не без нужды говорит это Иоанн об Иисусе Христе, но потому, что проповедь его еще не тронула бесчувственных иудеев. Хотя и никто не спрашивал его об Иисусе Христе, однако он вынужден опять говорить то же и повторением этих слов он будит как бы дремавший ум иудеев. Подобно тому как жених сначала ничего не говорит с невестой и не берет ее сам, но все переговоры ведет и передает ему невесту друг жениха, а когда возьмет ее, то так расположит к себе, что она забывает все прежнее, – точно также и теперь Иисус Христос пока сохраняет молчание, а все для Него приготовляет Иоанн, который и назван поэтому другом Его, как присутствующий при браке и устрояющий все за жениха; но получивши от него обрученную Ему Церковь, Иисус Христос так расположил ее к Себе, что она тотчас забыла все прежнее.

И подобно как на брак не невеста приходит к жениху, а он к ней, хотя бы он был царский сын, а она совершенно простая, – так было и здесь. Сам великий Жених пришел к уничиженнейшей невесте и, соединившись с ней, не позволил ей более оставаться здесь, но взял и отвел ее в отцовский дом, т. е. на небо.

Ст. 37. «И слышаста его оба ученика глаголющаго, и по Иисусе идоста». Хотя слушали многие, но услышали только эти, разумеется, ушами душевными, а другие слушали телесными. Из учеников Иоанна пошли тогда за Иисусом Христом только двое, а многие другие остались, и пошли, конечно, желая сблизиться с Ним.

Ст. 38. «Обращен же Иисус, и видев я по себе идуща, глагола има: чесо ищета?» не потому, что не знал этого проникающий в самые помышления людей, но для того, чтобы вопросом этим приблизить их и внушить им смелость, так как они, вероятно, стыдились и боялись, как незнакомые.

Ст. 39. «Она же реста Ему: Равви, еже глаголется сказаемо, учителю, где живеши?» Хотя они ничему еще не научились у Иисуса Христа, однако называют Его учителем, указывая этим причину, вследствие которой они следовали, именно чтобы услышать что-либо полезное, и таким образом включали сами себя в число учеников. Говорят: где живеши, желая побеседовать с Ним в жилище и спокойно.

Ст. 40. «Глагола има: приидита и видита». Не обозначает Своего жилища, желая, чтобы они шли и чтобы еще больше ободрились.

Ст. 40. «...Приидоста и видеста, где живяше: и у Него пребываста день той: бе же час яко десятый». Обозначает время, указывая этим на любознательность учеников и человеколюбие Учителя, так как они не были удержаны тем, что солнце было уже близко к закату, и не извинялись временем, или чем-либо другим. Если в другом месте Иисус Христос говорит, что Он не имеет, где главу приклонить (Лк.9:58), то говорит это не о жилище вообще, но о собственном; а собственного Он не имел, но пользовался чужими. Что ученики пробыли у Него тот день, об этом евангелист сказал, а то, что они научились, пропустил, как само собою подразумеваемое; в одну ночь они настолько успели, что на следующий день сами вышли привлекать других. Необходимо поэтому и нам не отговариваться никаким временем от слушания всего божественного, но все другое поставлять на второй план. Все житейские дела должны иметь время, а для этого всякое время должно быть прилично.

Ст. 41. «Бе же Андрей брат Симона Петра, един от обоих слышавших от Иоанна, и по нем шедших». Умолчал об имени другого, или потому, что он не был известен и знаменит, или потому, что это был сам пишущий, как говорят некоторые.

Ст. 42. «Обрете сей прежде брата своего Симона, и глагола ему: обретохом Мессию, еже есть сказаемо, Христос». Это слова сильно радующегося: мы нашли Того, Кого искали, пришествия которого ожидали, которого предвозвестили Писания. Просвещенный ими, он узнал, что это Христос. Смотри, как даже рыбари были внимательны к Писаниям, а мы, даже постоянно обращающиеся с ними, не настолько внимательны.

Ст. 43. «И приведе его ко Иисусовн…» разумеется, сказавши то, что слышал от Него, потому что братскому родству, искренней дружбе вполне свойственно сделать и брата участником блага; а может быть он и не сказал того, чему сам научился, но сказавши только: обретохом Мессию, привел его к Иисусу Христу, заботясь только об одном, именно – привести его и передать Иисусу Христу, зная, что Сам Он научит его всему.

Ст. 43. «Воззрев же нань Иисус рече: ты еси Симон, сын Ионин: ты наречешься Кифа, еже сказывается, Петр». Начинает открывать Свое Божество предсказанием, так как пророчество не меньше чудес привлекает людей, и кроме того не возбуждает зависти. Его чудеса люди неразумные порицали: о Веельзевуле, говорили, изгонит бесы, а о пророчествах ничего такого не говорили. Таким способом Иисус Христос воспользовался по отношению к Симону и Нафанаилу, а относительно Андрея и Филиппа Он ничего не открывает, так как Андрей был привлечен свидетельством Иоанна, а Филипп руководствовался примерами прежде последовавших за Иисусом Христом. Относительно Петра Иисус Христос открыл, чей он был сын и как назовется. Найди в четвертой главе (Мф.4:18) Евангелия от Матфея объяснение слов: ходя же при мори Галилейстем, виде два брата, Симона глаголемаго Петра, и Андреа брата его, вметающа мрежи в море; в третьей главе (Мк.3:16) от Марка: и нарече Симону имя Петр, и в пятой главе (Лк.5:2) от Луки изъяснение слов: рыбари же, отшедше от нею, измываху мрежи. Все это относится сюда. Итак Симона назвал Петром, а Иакова и Иоанна – сынами грома, показывая, что Он есть Тот Самый, Который и в Ветхом завете переменял имена, и Аврама назвал Авраамом, Сару – Саррой и Иакова – Израилем. Некоторым Он давал имена при самом рождении, а некоторым после. Чья добродетель имела заблистать с первого же возраста, тех он называл тотчас же, а чья – после, тем и имена давал после.

Ст. 44 и 45. «Во утрий же восхоте изыти в Галилею: и обрете Филиппа, и глагола ему: «гряди по Мне. Бе же Филипп от Вифсаиды, от града Андреева и Петрова». На другой день Иисус Христос хотел идти, но не на другой день находит Филиппа, а потом, именно после призвания Петра и Андрея, Иакова и Иоанна, как это можно узнать из других евангелистов. Но почему же этот евангелист не упомянул о том, как Иисус Христос привлек их, ходя при море Галилейском? Потому, что это передали Матфей и Марк; а так как они пропустили то, что относилось к Филиппу, то этот евангелист рассказывает. Сказал ему Иисус Христос: «гряди по Мне». Зная, что и Филипп сильно желает последовать за Ним, услышавши о Нем от последовавших прежде, но боится, Иисус Христос уничтожает его страх. А евангелист говорит, и из какого города он происходил, именно из Вифсаиды, города малого и незнатного, чтобы ты знал, что немощная мира этого избрал Бог.

Ст. 46. «Обрете Филипп Нафанаила…», конечно после того, как последовал за Христом.

Ст. 46. «...И глагола ему: егоже писа Моисей в законе и пророци, обретохом…». Познакомившись с Иисусом Христом, он тотчас делается провозвестником Его и, зная, что Нафанаил, сведущ в законе и Писаниях пророческих и что он весьма осторожен в этом отношении, как это и Христос засвидетельствовал, и самое дело показало, – отсылает его к Моисею и пророкам, чтобы этим сделать свое свидетельство об Иисусе Христе более достоверным.

Ст. 46. «...Иисуса сына Иосифова…», так как доселе еще думали, что Он был Сын Иосифа.

Ст. 46. «...Иже от Назарета». Говорили: от Назарета, потому что Он там был воспитан.

Ст. 47. «И глагола ему Нафанаил: от Назарета может ли что добро быти?». Зная, что пророк сказал: и ты, Вифлееме, земле Иудова, ничимже менши еси во владыках Иудовых: из тебе бо изыдет вождь, иже упасет люди Моя Израиля (Мих.5:2; Мф.2:6), Нафанаил ожидал Иисуса Христа из Вифлеема, слыша же теперь, что Он из Назарета, смутился и недоумевал, находя слова Филиппа несогласными с пророчеством. Поэтому, думая, что он ошибся относительно места, Нафанаил кротко отрицает, но не то, что Филипп нашел Иисуса Христа, а то, что Он из Назарета и совершенно спокойно в форме вопроса опровергает это, показывая этим, что он твердо знает Писания и не может ошибиться. Смысл его слов такой: «может ли что доброе быть из Назарета, столь презренного и худого?» так как Галилея пользовалась у Иудеев худою молвою, а Назарет был город Галилейский. Нафанаил сказал это, потому что был убежден, что ожидаемый Иисус Христос не из Назарета, а из Вифлеема.

Ст. 47. «...Глагола ему Филипп: «прииди и виждь». Не зная, почему это Нафанаил так сказал, и предполагая, что он просто порицает Назарет, Филипп ведет его к Иисусу Христу, думая, что он тотчас уверует, когда насладится Его учением и беседой.

Ст. 48. «Виде же Иисус Нафанаила грядущаго к Себе, и глагола о нем: «се воистину Израильтянин». Похвалил его, как понимающего то, что он читал: это свойственно истинному израильтянину; а первосвященники, книжники и другие их приближенные, не вникая в то, что читали, ложно носили имя израильтян.

Ст. 48. «...В нем же лести несть». Лестью называет отсутствие правды, лукавство.

Ст. 49. «Глагола ему Нафанаил: «како мя знаешь?». Не возгордился он этой похвалы, но спрашивает, откуда Он знает его таким, каким называет.

Ст. 49. «Отвеща Иисус и рече ему: «прежде даже не возгласи тебе Филипп, суща под смоковницею видех тя». Нафанаил все еще спрашивал Иисуса Христа, как человека, а Он отвечает, как Бог и говорит, что Он видел то, чего никто не видел: прежде встречи с Филиппом, он был под смоковницей, когда никто не был с ним и никто его не видел. Таким образом Иисус Христос представляет непререкаемое доказательство того, что Он знает и видит то, чего не могут знать и видеть люди, поэтому указал на время, на место и на дерево и тем самым показал, что он слышал слова его: от Назарета может ли что добро быти. Отсюда Нафанаил еще более убедился, что Он есть Иисус Христос, так как полагал, что в противном случае Он не похвалил бы его, а оттолкнул бы от Себя. Таким образом Нафанаил уверовал в Иисуса Христа за Его пророчество и похвалу, так как пророчество бывает не только по отношению к прошедшему, каково пророчество Моисея о творении мира, и по отношению к настоящему, когда напр. Иисус Христос открывал то, что было на сердце у людей.

Ст. 50. «Отвеща Нафанаил и глагола Ему: Равви, Ты еси Сын Божий, Ты еси Царь Израилев». Видишь душу, торжествующую от сильной радости и желающую обнять Его следующими словами: Ты, говорит, Тот, Которого ожидают. Но почему Петр, после стольких чудес и такого учения исповедавший Его Сыном Божиим, назван был блаженным, а Нафанаил, сделавший это прежде чудес и учения, не назван таким? Потому что хотя они сказали одно и то же, но не в одном и том же смысле. Петр исповедал Его Сыном Божиим по естеству, а Нафанаил – по усыновлению, тот Богом по естеству, а этот Богом по благодати. Это видно из присоединения слов: Ты еси Царь Израилев, потому что Сын Божий по естеству есть Царь не только израильтян, но и всех людей, равно как и из ответа Иисуса Христа, Который возводит его к более совершенному исповеданию и научает видеть в Нем не простого человека.

Ст. 51. «Отвеща Иисус и рече ему: зане рех ти, яко видел тя под смоковницею, веруеши: больша сих узриши…», чтобы больше поверить, а теперь мало услышавши, мало и веришь.

Ст. 52 «И глагола ему: аминь, аминь говорю вам: отселе узрите небо отверсто и Ангелы Божии восходящих и нисходящих на Сына Человеческого». (Прежде сказал: восходящыя, показывая что и до того времени они находятся при Ним и служат Ему). Без сомнения, как к истинному Сыну Божию, ангелы Божии восходили, нисходили к Иисусу Христу, служа Ему во время страдания, воскресения и вознесения на небо: кому ангелы служат как рабы, тот не простой человек, но Бог и Владыка их. Истинно говорю вам – верующим: отныне, после того как искренно уверуете, будете видеть. Это и есть то большее, о котором Иисус Христос сказал: «больша сих узриши…». Под видением разумеется знание, так как все ученики знали это: одни, потому что видели, а другие, потому что слышали от видевших. Что делает Иисус Христос по отношению к другим, то же самое и здесь. Высказав два пророчества, одно определенное: прежде даже не возгласи тебе Филипп, суща под смоковницею видех тя, а другое – неопределенное: узрите небо отверсто и т. д. Определенным подтверждает неопределенное. Поэтому Нафанаил замолчал, а Иисус Христос остановился на этих словах, предоставив ему по своему обсудить все сказанное. Бросив семя на хорошую почву, Он оставил, чтобы оно в свое время возросло.

(Из циркуляра Попечителя Харьковского Учебного Округа).

Народный учитель стал бы действовать совершенно вопреки своему истинному призванию и был бы не терпим, если бы не оказал с своей стороны полного и самого искреннего содействия к наиболее тесному сближению и общению школы, им заведуемой, с церковью.

Такое содействие выражается: 1) в отношениях учителя к предстоятелю церкви; 2) в исполнении им лично обязанностей православного христианина и обрядов Церкви; 3) в посещении учениками вместе с учителем церковных богослужений и в участии учеников в церковном чтении и пении; 4) в устройстве церковного хора из учеников, что вменяется всегда в особую заслугу учителю.

Значение приходского священника для народного училища должно сохранять всю свою силу независимо от того, состоит или нет священник законоучителем. Учитель отнюдь не имеет права считать себя наблюдателем в каком бы то ни было виде или форме за исполнением священником его обязанностей по преподаванию закона Божия. Назначение часов для преподавания закона Божия в недельном расписании уроков должно быть предоставлено усмотрению самого священника, как законоучителя.

Всегда и во всяком случае учитель обязан подавать пример ученикам в оказании священнику надлежащего почета и уважения как вне школы, так и особенно при посещении им училища.

Посещение учениками церковных богослужений, место, назначаемое для них в церкви и в крестных ходах, время и порядок исполнения ими обязанностей и обрядов согласно церковным уставам, участие их в церковном чтении и пении и вообще все, что входит в круг обязанностей учащихся по отношению к церкви, должно быть предоставлено непосредственной власти и указаниям священника и в точности исполняемо учителем.

Если бы по каким-либо обстоятельствам не было со стороны священника таких указаний, то учитель обязывается тогда принять на себя все подобные распоряжения, но не иначе, как по предварительном о том заявлении священнику и по получении на то его разрешения.

В случаях, наконец, когда со стороны священника окажется полное безучастие и невнимание к школе, учитель должен сообщить о том инспектору училищ для соответственных распоряжений по усмотрению епархиального начальства.

1) Обязан ли православный священник крестить незаконнорожденное дитя от женщины католического вероисповедания, живущей незаконно с православным, не имевшим жены; при том женщина эта имеет мужа католика, о существовании которого и месте жительства не известно. Если обязан, то как записывать акт рождения и должно ли требовать от женщины требуемой законом подписки, что дитя будет воспитываться в православии; наконец, если обязан священник исполнять такие требования, то не будет ли это поводом к послаблению незаконных сожительств, в особенности, когда все требуемые законом меры не приводят к цели?

Этот вопрос может быть разделен на три отдельные вопроса, которые предусмотрены Законом и вполне достаточно оным разрешаются, а именно: вопрос: 1) Обязан ли православный священник крестить дитя родителей-католиков и должен ли, при этом, требовать от них узаконенной подписки, – воспитывать дитя сие в православной вере, разрешается ст. 28 Уст. Дух. Конс., которая говорит, что священники могут крестить детей обоих лиц иноверных, но со взятием подписки от родителей, что сии дети будут воспитываться в православной вере. 2) вопрос – как записать в метрическую книгу дитя матери католички, прижитое ей незаконно, в отсутствие мужа с лицом православного исповедания, т. е. законно или незаконнорожденным, разрешает ст. 119 Х т. ч. I Св. Гр. Зак., в которой ясно говорится, что все дети, рожденные в законном браке, признаются законными, хотя бы они родились слишком рано от совершения брака и ст. 127 того же тома, по силе которой законность младенца, родившегося, при существовании законного брака, оспаривать в праве только муж его матери, и не иначе, как доказав, что он, в течении 306 дней пред его рождением находился постоянно в отсутствии, и потому не мог иметь с нею брачного сожития. 3) Опасение священника Волошановского, что такое послабление со стороны закона может послужить поводом к нарушению обязательства – со стороны католиков воспитывать дитя свое в православной вере и нарушению брачного союза, также предусмотрено законом и виновные в означенных преступлениях на основании 190 и 1885 стт. Улож. о наказ. подвергаются строгой ответственности.

2) Первым или третьим браком следует считать брак иноверца с православною, если иноверец вдов после двух браков с иноверными желицами, и может ли он сочетаться новым браком в случае смерти и православной жены? Крещение не уничтожает значения браков, бывших до него, и не делает их как бы несуществовавшими; в противном случае самое крещение открывало бы возможность к безнаказанному вступлению не только в третий, но даже и в четвертый брак, и таким образом низвращались бы начала чистой христианской нравственности. В крещении, по словам отцов Церкви, наприм. св. Амвросия Медиоланского, уничтожается только то, в чем человек виновен; но это таинство не изглаждает в человеке того, что есть в нем законного. Брак же есть дело законное. По каноническим постановлениям Церкви Вселенской, иноверные супруги, законным образом сочетавшиеся до крещения (т. е. когда оба супруга находятся в действительном брачном союзе, а не в одном плотском сожительстве или наложничестве, не в многоженстве, не в разводе или разлучении между собою по своим законам), не разлучаются от сожительства и по принятии ими крещения; брак их, заключенный вне Церкви, остается во всей силе (VI Всел. соб. пр. 72). Даже и в том случае, если один из супругов нехристианского вероисповедания примет крещение, а другой остается в прежнем законе, но с обратившимся в христианство жить пожелает, то брачный союз их, заключенный вне Церкви, не расторгается – признается действительным (VI Вселенск. соб. прав. 72). И по церковно-гражданским постановлениям нашей отечественной Церкви, брак иноверцев, перешедших в православие, остается во всей силе; равным образом брак под известными условиями не расторгается и тогда, когда один из супругов примет крещение, а другой, оставаясь в прежнем вероисповедании, пожелает жить с крестившимся (Св. Зак. част. I ст. 80–85). Так как крещение не уничтожает значения браков, бывших до него, и Церковь не смотрит на вступивших в брак до крещения, как на безбрачных, то иноверец, овдовевший после двух законных браков с иноверными женами и по принятии крещения сочетавшийся браком с православною, должен считаться не первобрачным, а троебрачным и следовательно, в случае смерти и православной жены, он уже не может вступить в новый – четвертый брак. Как бы то ни было, приходский священник сам, без разрешения епархиального начальства, не может приступать к новому повенчанию лица обязанного двумя браками до крещения и третьим браком по крещению, так как только епархиальное начальство (непосредственно или по сношению с кем следует) может определить законность или незаконность (юридическое значение) брачных союзов, которыми иноверец до принятия крещения был обязан.

В нашей богослужебной практике допускается значительное уклонение от церковного Устава: то сокращаются церковные службы, то в иных случаях делаются к ним неуместные прибавления. Почти ни одна из церковных служб не отправляется без значительных сокращений, особенно это нужно сказать относительно чтения кафизм, избранных псалмов, стихир на «Господи воззвах», стихир стиховных, стихир хвалитных, тропарей канонов и проч. Даже в важнейшей службе – литургии допускается сокращение: опускаются, наприм., псалмы между первыми ектениями и «блаженны» с тропарями из канона, или заменяются пением только по несколько слов из этих чтений (напр. «на всяком месте владычествия Его благослови, душе моя, Господа»). Какая же причина могла вызвать и поддерживать такую аномалию в нашей богослужебной практике?

В оправдание произвольных и довольно значительных сокращений в богослужебных чинах обыкновенно говорят, что «приходским священникам нет ни времени, ни сил отправлять церковные службы во всей полноте церковного Устава, да и прихожане очень тяготятся продолжительностью служб, отправляемых согласно с предписаниями церковного Устава». Нельзя не признать доли правды в этих словах, но вместе с тем не следует опускать из виду и другие причины, которые вызывают произвольные и значительные сокращения в богослужебных чинах, и которые легко могут быть устранены. Одна из таких причин, по нашему мнению – это увлечение протяжным и партосным пением. Партесное пение, незаконно вторгшееся в нашу богослужебную практику, находит себе довольно значительное число поклонников не только в городских, но и в сельских приходах. Это пение своею игривостью и вычурностью, служа только к удовлетворению любопытства и услаждению слуха, не приводя к усердной и теплой молитве, значительно удлиняет время совершения церковных служб, а это в свою очередь вызывает торопливость в чтении положенных псалмов, стихир, тропарей, канонов и проч. Да и как в самом деле при слишком протяжном и партосном пении вычитывать положенное Уставом? Ведь тогда потребовалось бы не полтора часа для совершения какой-либо службы, а три – четыре! А такая продолжительность церковной службы, конечно, была бы довольно обременительной как для священнослужителей, так и для мирян. Посему не лучше ли употреблять при богослужении пение не слишком протяжное и простое – по голосам, чтобы оставалось более времени для прочтения осмысленного, неторопливого и без произвольных сокращений положенного Уставом? Почтенный о. прот. Евгений Попов в своих «Письмах по Пастырскому Богословию» (Част. II, стр. 116. Пермь. 1874 г.) совершенно справедливо заметил, что пение, как бы оно скоро ни выполнялось, лучше может быть понято народом, чем торопливое чтение, да пение большей частью и повторяемо (напр. на всенощне: «Слава в вышних Богу»…), чтение же, напротив, часто меняется и потому спешить им никак не следует, тем более не должно опускать чтений (напр. канонов и стихир) обильных мыслями и чувствами.

Другая причина, вызывающая торопливость при отправления богослужения и произвольное сокращение в богослужебных чинах, – это слияние нескольких служб в одну. Каждое суточное богослужение, как известно, состоит из трех служб: вечернее богослужение слагается из девятого часа, собственно вечерни и повечерия; утреня – из полунощницы, самой утрени и первого часа; литургия – из третьего и шестого часов и собственно литургия. Каждое из этих суточных богослужений, если отправляется своевременно, то есть в часы, определенные церковным Уставом, не может быть продолжительным и следовательно утомительным. Но у нас, в некоторых городских приходских церквах (напр. в Киеве и др.), установился обычай отправлять вечернее богослужение одновременно с утренним – с вечера, хотя бы в дни будничные и постовые. Напр. в некоторых городских приходских церквах во дни св. Четыредесятницы великое повечерие отправляют вместе с утренним богослужением – с вечера, а на другой день утром часов в 8–9 служат великопостные часы с вечернею или литургию Преждеосвященных Даров, и таким образом все суточное богослужение совершается за два раза, а не за три, как бы следовало. Этот обычай мало-помалу из городов проникает и в села, где суточное богослужение также начинают разделять на две части. Понятно, что слитие вечернего богослужения (напр. великого повечерия во дни св. Четыредесятницы) с утренним требует довольно продолжительного времени – часа три-четыре и даже более, а это вызывает сокращение в чинопоследованиях того и другого богослужения, и при том сокращение весьма значительное, – опущение целой службы полунощницы, не говоря уже о других менее значительных опущениях. Ничего подобного не могло бы быть и не бывает там, где седмичное и постовое богослужение отправляется своевременно, вечернее совершается вечером, а утреннее (в том числе и полунощница) утром.

Слитие служб, сопровождающееся произвольным сокращением в самых богослужебных чинах, вызывается, говорят, условиями городской и местной жизни. Но позволительно при этом заметить, что в некоторых и больших городах по приходским церквам не допускается же такого слития ради каких-то условий городской жизни; затем можно ли, серьезно говоря, подчинять церковные порядки условиям искусственно сложившейся жизни городских и местных прихожан? Такое подчинение отзывается человекоугодничеством; а человекоугодничество в столь важном и святом деле, как совершение богослужения, не может иметь места, иначе все служение священника и самая религия легко могут сделаться предметом человекоугодничества. Во всяком случае слитие церковных служб, вызывающее произвольное сокращение в богослужебных чинах, ни с чем не сообразно: оно решительно противоречит самому назначению и характеру содержания церковных суточных служб.

3.

Какими же средствами и мерами достигнуть того, чтобы полковое духовенство не только охраняло армию от деморализации, но имело на нее и через нее и на народ религиозно-нравственное, пастырски-воспитательное влияние? Светская печать указывает это средство в уничтожении ненормальных, с церковной точки зрения, существующих в армии законоположений. «Церковный Вестник» смотрит на дело глубже и видит в этом только полумеру, и желает скорейшего изменения условий деятельности и положения полкового священника, так чтобы он являлся не исполнителем только приказаний полкового начальства, а имел хоть маленькую долю самостоятельности и права голоса во всем, что касается религиозно-нравственной жизни полка.

Всей душой присоединяясь к этим взглядам и заявленным насущным потребностям, с своей стороны пожелаем скорейшей реорганизации духовного пресвитерианского управления армии, и передачи его в руки епископов, как высшего духовного представительства Церкви, могущего с светской силой власти военной идти рука об руку на общее благо Церкви и государства. Тогда полковые приходы с их духовенством составят по месту квартирования своего полка новые элементы епископской паствы, о которых епископ будет призван заботиться наравне со всеми членами паствы своей; всякие аномалии скорее найдут тогда себе освещение и разрешение на месте. Тогда не будут иметь места и те грустные факты, что полковые священники среди многочисленных городских церквей не могут выхлопотать себе удобного места поговеть с своим приходом-солдатами и получают командировки от епархиального начальства для говения в церкви холодные, неудобные, удаленные от мест квартирования солдат.

Но, какие бы меры ни принимались к возвышению положения и к изменению условий пастырской деятельности полкового духовенства, эти меры еще не достигнут своей цели, если само полковое пастырство не воспрянет духом, не воодушевится энергией и своим св. долгом и таким образом, если не позаботится само создать свою жизнь и деятельностью жизненной, созидающей и охраняющей воспитывающей силы пастырского религиозно-нравственного водительства своей паствы – полка. Полковое духовенство и при существующем положении, и при настоящих условиях своей деятельности должно и может теперь же, всеми имеющимися у него в руках средствами и способами, взяться за дело пастырского водительства и попечительности о душах своих пасомых – армии. Пусть только полковое духовенство возьмется за это дело с ревностью и самоотвержением, достойными «доброго евангельского пастыря», и тогда сила Божия и в немощах совершит святое дело. Но по нашему мнению, у полкового духовенства, и при настоящем стесненном и зависимом положении его от полкового начальства, есть и найдется достаточно средств и возможности, чтобы охранять свою паству от приражающейся заразы и порчи.

Эти средства и возможность указывает священнику и сам Воинский Устав, который ставит по идее положение и задачи пастыря высоко.

1. «Полковой священник должен быть для чинов полка примером жизни, уважения к старшим и исполнения своего долга», гласит 147 ст. воин. полож. об управления полком 1882 г. 38 стр. Вот таким образом первое средство религиозно-нравственного воздействия полкового пастыря на свою паству – это его житие. Пастырской жизнью своей и всякий священник должен учить первее и главным образом своих пасомых, служа для всех образцовым, достоподражаемым примером в исполнении нравственных обязанностей христианина, а тем более полковой иерей, который по истине есть град, стоящий на верху горы, а потому не может укрытися ни единая черта из его жизни от пытливого, часто скептического взора его паствы. Между тем, по установившемуся общему убеждению и взгляду, характер частной жизни полковых священников не безупречен. Традиционное французское bon vivent⁶⁸, считающееся основным тоном частной жизни военного человека, проникает в той или другой мере характер частной жизни и полкового священника. Не развлекаемый практической, хозяйственной суетой жизни, поглощающей досуг и время у приходского сельского священника, ограничивая свою деятельность тесным кругом редкого требоисправления и не частого богослужения, полковой священник нередко предается пустому, рассеянному и нестесненному времяпровождению в частых кружковых собраниях офицерских. Естественно, что подобный характер частной жизни полкового священника лишает его пастырского обаяния на офицерский элемент и даже может и деморализующе влиять на солдат, убивая в них чувство уважения к пастырю Церкви и роняя авторитет его вообще. Не надо забывать, что прислуга у военных офицерских чинов и духовенства состоит из солдат, которые, следовательно, являются непосредственными свидетелями жизни и времяпрепровождений пастыря и глашатаями недостатков пастыря среди других нижних чинов – сотоварищей. А что сказать о том, когда полковой священник во время лагерного сбора, чуть ли не на глазах целого полка позволяет себе развлечения среди общества офицеров, – развлечения, несвойственные пастырскому сану? Сколько здесь может произойти греха, соблазна для «сих малых», осуждений своего духовного отца… Конечно, для полковых священников не исключаются самые близкие, товарищеские связи с своими сослуживцами офицерами; их взаимные посещения друг друга не только не предосудительны, но могут послужить одним из средств пастырского влияния на лучшую интеллигентную часть армии. Бывая в собраниях офицеров, полковой священник может делиться со своими сослуживцами добрыми христианскими чувствами, обмениваться взглядами и наблюдениями и проч. Поступая таким образом, полковой священник может через общество офицеров проводить религиозно-нравственные начала и в самую армию.

2. 148 ст. Воин. Полож., перечисляя обязанности полкового священника, на первом месте ставит «обязанность пастыря полкового проповедывать воинским чинам Слово Божие». И церковное проповедничество полкового духовенства действительно нужно признать лучшим средством для служения намеченной нами высокой цели со стороны полкового духовенства. А между тем мы ничего не можем сказать в пользу искусного и широкого пользования этим средством со стороны полкового пастырства. Полковое духовенство буквально не заявляет себя просвещенному миру с этой стороны. Где у нас известные, заявившие себя полковые проповедники, где их проповеди в периодических изданиях помещаются, много ли сборников проповедей полкового духовенства имеется в нашей проповеднической литературе? Не говоря о количественной скудости полковых проповедей, они и в качественном отношении не могут быть признаны вполне удовлетворительными, – отличаются безжизненностью, отсутствием применимости к среде и потребностям ее⁶⁹. Поэтому является настоятельная нужда поднять и оживить полковое проповедничество.

Следовало бы для этого полковому духовенству озаботиться собственным, периодическим, или повременным изданием своих проповедей, или найти уголок в существующих духовных органах, что облегчило бы одних в исполнении этого долга служения, а в других оживило бы энергию, а иных вызвало бы к полезной литературной работе; а для военных чинов это издание составило бы здоровое, назидательное чтение, о распространении которого между солдатами и контролировании читаемого духовенству следует иметь попечение. Само собою разумеется, что полковое проповедничество должно быть проникнуто своими характерными особенностями, по крайней мере со стороны выбора предметов и во внутреннем характере изъяснения их. Сообщая воинам и раскрывая спасительные истины вероучения Православной Церкви, указывая в правоучении христианском общий праведный путь нравственной жизни и деятельности человека, полковое проповедничество главным образом должно иметь в виду жизненные вопросы, касающиеся исключительно солдатского, военного быта и жизни. Необходимо полковым пастырям «благовременне и безвременне проповедывать, настоять, запрещать и умолять, по Апостолу, со всяким долготерпением и кротостью» свою паству, по расшатанным в армии вопросам, как напр. о святости уставов св. Церкви, о необходимости для каждого добровольно подчиняться и исполнять все постановления Церкви, уважать, чтить и крепко держаться отеческих обычаев и устоев своей народности во всяком звании и состоянии, о необходимости на всяк день и час для военного люда молитвы Господу-Победителю во бранях и Спасителю, о хождении в церковь, о праздниках и их христианском провождении, о посте и нравственной жизни солдата. Эти последние три вопроса требуют особого внимания и попечения о себе со стороны проповеди полковой. Относительно хождения в церковь воинским Уставом (340 ст. 84 стр. Воин. Устав. о внутренней службе) солдаты предоставлены собственному побуждению, или иначе произволу. При рассеянности и развлечениях городской жизни солдат окончательно может отдалиться от церкви и тем одичать религиозно, если пастыри не обратят своего внимания и влияния на эту сторону духовной жизни солдата.

Если бы также пастыри с силой и властью уяснили солдату, что нарушение в армии постов есть явление исключительное, разрешенное солдату только во время службы, невольный грех, – то это нарушение не имело бы такого деморализующего значения на мировоззрение солдата относительно святости постов. Кто не знает, что солдаты в городах и селах, без зазрения совести, предаются наглому открытому разврату, имея каждый почти незаконное сожительство, являются первыми обольстителями невинных жертв, между тем как у него дома остались жена и дети, для которых солдат, «набаловавшись на службе», как говорит народ, перестает и по выходе быть верным мужем и хорошим отцом. Этот поток зла неудержимо разливается на глазах и начальства военного и пастырства – и никто не тщится полагать ему стеснение, сдерживать, умерять! Много найдется и других вопросов, вызываемых самою жизнью армии, и требующих ответа от слова проповеднического и пастырского водительства.

Нам могут возразить, когда и где полковой священник будет проповедывать, если военные церкви у нас редкость, палатки церковные тесны, неудобны и их так мало (на дивизию одна)? Соглашаемся, что это не маловажное препятствие к делу полкового проповедничества, но не непреодолимое. Полковой священник должен проповедь свою обратить во внебогослужебные проповеднические беседы с нижними чинами войска, и тогда для проповеди полковой можно найти и время и место.

а) Прежде всего удобным временем могут служить лагерные сборы войск, которые продолжаются около 4–3 месяцев. Пусть накануне праздников, после вечернего богослужения, в тихий, теплый вечер, при заходящем солнце, на открытом, свежем воздухе выходит каждый полковой пастырь на эту свою духовную ниву приходскую и сеет семена Слова Божия; пусть вещание о Боге, вере и жизни, живые глаголы его простой, безыскусственной сердечной беседы с воинами раздаются вместо залихватских, молодецких песен солдат, и он может произвести религиозно-нравственное перерождение этой плодотворной нивы, особенно, если и в день праздников будет продолжать начатую накануне беседу. По истине тогда пастырь был бы подобен своему Первопастырю небесному, любившему поучать народ в пустыне, и на горах, вдали от шума городского. Сама природа усилила бы впечатление проповеди ревностного, доброго пастыря.

b) В зимние месяцы полковой пастырь может посещать с словом проповеди казармы и квартиры солдат. При уничтожении теперь подворной воинской повинности в городах, солдаты квартируют большими группами; и время от времени посещение священником этих квартир в городах в праздничные дни и даже в будние, когда солдатики совершенно свободны от занятий воинских, было бы крайне благотворным пастырским средством к религиозно-нравственному воспитанию и водительству солдата. Пастырь близко ознакомился бы с своею паствою и каждый раз в живой отеческой беседе мог бы преподать слово назидания, руководства и в вере, и в жизни. Посещает же сельский пастырь дома своих пасомых, почему же полковому пастырю не пользоваться тем же средством для воспитания своей паствы? Времени у полкового пастыря слишком достаточно для этого.

c) Далее можно устроить пастырям полковым особые религиозно-нравственные собеседования праздничные хотя бы в тех же залах военных собраний.

d) Наконец, если еще прибавить и церковную проповедь полкового пастыря в дни говения и во всякое другое время, когда есть служба и слушатели, то, по нашему мнению, в пятилетний срок военной службы солдата, путем одной церковной проповеди и внебогослужебных бесед может пастырь много сделать в пользу религиозно-нравственного воспитания солдата.

3. Второй обязанностью пастыря Воинское Положение поставляет «преподавание закона Божия в полковой учебной команде» (148 ст.).

Здесь открывается новое поле для плодотворной пастырско-воспитательной деятельности. Полковая учебная команда – это высшая военная школа для нижних чинов, уже прошедших эскадронную школу грамотности, с довольно большою программою обучения, равняющеюся программе наших приходских школ и даже более. Эта школа служит для приготовления унтер-офицеров и состоит из лучшего, отборного контингента по нравственным качествам, а также умственным и духовным способностям, и по развитию. Школа эта весьма хорошо организована в учебном отношении, состоит в ведении трех учителей-офицеров, священника-законоучителя, а также врача, преподающего уроки гигиены и ветеринара, сообщающего сведения о лошади. Из воспитанников этих школ или полковых учебных команд состоят унтер-офицеры, – эти дядьки и пестуны молодых солдат и всех прочих рядовых; они играют громадную воспитательную роль и имеют влияние глубокое на дух армии и ее направление; они же являются и первыми учителями и руководителями солдата во всем, а равно и в законе Божием и религии.

Вот на религиозно-нравственное воспитание этих-то пестунов солдата и должен пастырь полковой обратить особое внимание свое. Он должен позаботиться вложить в их сердца свои чувства и душу, в их уста свой язык, как проводникам в ряды армии чистого, правого духа веры, св. основ и начал Церкви и народности, любви и преданности к престолу и отечеству. Эти школы, или полковые учебные команды ежегодно выпускают от 12 до 15 тысяч грамотных, воспитанных солдат-воспитателей. Какая громадная сила, сколько она может добра, знания, света и духовного приобретения внести и в ряды армии и в народ! Но только пусть пастыри преподают закон Божий не школьнически, а пастырски, сколько научая истинам веры и нравственности, столько же воспитывая их душу и сердце в духе, в усердии, в любви и преданности Церкви, в уважении ко всякой святыне церковной и народной и к пастырям Церкви, пусть войдет в ближайшее тесное общение с унтер-офицерами и примет руководство ими в духе христианской веры и нравственности не только в школе, но и после. Тогда унтер-офицеры не будут являться в народе, как теперь, проводниками отрицательного влияния на него.

4. Кроме полковых учебных команд, есть в армии еще школы низшие, эскадронные, по программе равняющиеся школам грамотности: в них преподается чтение, письмо и арифметика, а про закон Божий, к нашему удивлению и помину нет в положениях о сих школах (См. Положение об обучении воин. чинов. § 12, 3 стр.)! Эти школы также дают громадный контингент грамотных, развитых военных чинов. Что ж, неужели пастырю оставлять эту силу своему суемудрию или темному полусознанию веры своей? Не эта ли школа без законоучителя и служит рассадником индифферентов и суемудров-солдат в духе штунды?

5. Цитируемая нами статья Воин. Полож. следующей обязанностью полкового священника поставляет «отправление богослужения по уставам Церкви».

Наше православное богослужение, при своем благолепии, величии и в то же время простоте и назидательности, является училищем веры и благочестия. Но как совершается у нас полковое богослужение, достигается ли чрез него религиозно-нравственная цель воспитания молящихся? Не будем говорить, как блюдется Устав богослужебный, но обратим внимание на явное для всех небрежение в полковом богослужении со стороны пения и чтения. Штатных псаломщиков не полагается и вот читает еле-еле грамотный солдатик, до невероятности перевирающий славянский текст богослужебного чтения; он же один и поет: получается картина более скорбная и тяжелая, чем в сельской, бедной церкви с старым и малым составом причта! Неужели пастыри полковые не имеют возможности организовать хороших чтецов и хоры певчих из солдат? Если у нас так усердно проповедуют о заведении общего пения в приходских церквах, и в некоторых местах попытки в этом роде удаются с большим успехом, то неужели было бы трудно завести церковные хоры в полках? Ведь в каждом полку есть прекрасные песенные хоры; наверное можно сказать, что в каждом полку найдутся не десятки способных солдат и к церковному пению и любящих это пение. При устройстве церковных хоров в полках, полковое богослужение значительно выиграло бы в благолепии и глубже действовало бы на душу молящихся, углубляло бы, освежало религиозно-нравственное настроение воина. Наверно, солдат ближе был бы и к церкви, и к Богу и добру, и к идеалу своей службы при содействии общего богослужебного пения, этого глубоко-действенного, сродного духу народа средства. Наконец каких прекрасных чтецов и певцов военная служба приготовляла бы таким образом для сельских церквей и народа! При развитии церковного пения, любви к нему и умения в войсках, не слышно было бы пения залихватских песен солдат на канунах даже великих праздников; вместо песен, режущих благочестивый слух, шумных и нескромных, – из уст и сердец христолюбивого воинства раздавались бы тихие песни нового Сиона, Православной Церкви, в хвалу Богу и в честь праздников…

Признаемся, что мы всем указанным мерам и средствам, при пастырской энергии, одушевленной, живой деятельности полкового духовенства, даем больше силы и значения в деле религиозно-нравственного воспитания армии, а через нее и народа, чем всяким другим мероприятиям и реформам. При этом мы далеки от излишне пессимистического воззрения на ненормальности и несовершенства с точки зрения религиозно-нравственной, в военных порядках и законоположениях, которые в существе дела требуют глубокой веры и высокой нравственности, и преданности Церкви от всех чинов армии (См. 500, 492 ст. военного закона 1859). Великая духовно-воспитательная сила в пастырях церкви полковой!… С своей стороны, сельское, приходское духовенство, чтобы парализовать дурное влияние испорченного элемента армии и лучше воспользоваться добрым воспитательным влиянием армии на народную среду, должно иметь особое попечение и наблюдение пастырское об этом пришлом элементе села, тем более что он не велик, и таким образом взаимное содействие и усилие пастырей полковых и приходских окажет через армию великое воспитательное, духовное влияние на народе.

Пр. В. Скворцов

Причетники обязаны во все воскресные и праздничные дни, равно и во всех торжественных случаях, надевать стихари. Желательно, чтобы они облачались в стихари и в будни на время отправления богослужения. Кто им дал право, или когда и на каком основании они усвоили себе отправление должности без свойственной их званию одежды? Нельзя также не удивляться и тому, что некоторые оо. диаконы в домах, при совершении всенощных, позволяют себе читать ектении без стихарей, а при заупокойных литиях даже и кадят. Нет, всем членам причта должно облачаться в свойственные каждому из них одежды. Этим вырастает в глазах народа как значение самих причетников, так особенно и важность богослужений. Да наконец, надевая постоянно стихари, причетники внимательнее и строже будут относиться и к своему поведению, как в церкви, так и вне ее, будут внимательнее к своей одежде, обуви, прическе и т. п. В одной из церквей московского уезда причетники, когда отправляют службу без стихарей, обязательно надевают их, если есть надобность подходить с пеленою к причащению кого-либо из прихожан, хотя бы и младенцев. В таком отношении к сказанному случаю видно сознание важности его как ими самими, так указывается и молящимся, что при появлении св. Даров, не даром говорится, чтобы они приступали со страхом Божиим и верою. Большинство причетников при причащении мирян не умеют держать плат, а священники не учат их этому. Последствием невнимательности к делу тех и других бывает смертное согрешение одним, когда он теряет каплю крови Христовой на пол, или на одежду подходящих к причащению (чаще всего это может случиться при поднесении младенцев), а другим, когда он не умеет или не находит нужным предупредить то, что не всегда зависимо от оплошности священника. Плат должно держать так, чтобы все пространство между священником и приемлющим причащение было горизонтально завешано пеленою. Если это не возможно сделать одному руками (вполне возможно при двух), то почему бы не прикреплять к поясу священника один конец пелены, посредством шнурка или петли на поясе и пуговки на плате. Можно и избежать этой пришивки. Стоит только плат иметь длиннее и шире тех, кои употребляются, и один край его пусть причетник заложит за пояс под мышками священника при его выходе с св. чашею. Это можно только в будни или когда причастников не много. Когда же бывает их много^71, как например Великим постом, обязательно держать пелену должны двое. Если нет при церкви столько причетников, то недостающего из них на этот случай должно заменить человеком как вполне приличным его внешностью, так и отличающимся набожностью и хорошей жизнью. Обязанность держать плат диаконская, где он есть. Это отлично объяснено покойным митрополитом Филаретом Московским в резолюции по делу одного священника, утерявшего при причащении несколько крови на пол и одежды подходящих⁷². Помнится, консистория обвиняла священника, но митрополит оправдал его, обвинил диакона, доказав, что его и обязанность служить при подании мирянам причащения; что если и утеряна кровь, то по его оплошности.

В селах, Великим постом, причетники ставят к пелене вместо себя первых попавшихся мужчин, а сами становятся к теплоте, руководствуясь самым мелочным и не заслуживающим никакого оправдания расчетом. Следя за копейками, бросаемыми им за теплоту, они стоят совершенно молча, во все (иногда 1–2 часов) время раздачи причащения, занимаясь изредка разменом и сдачей. Такой поступок достоин строжайшего порицания. Объяснить равнодушие священников к такому сложному, по происходящим от него трудностям для священника и неприятностям для прихожан, поступку причетников можно разве только грубостью, упрямством и совершенным невежеством последних. Борьба с ними наскучает священникам и они успокаивают себя терпением (оно кажется другим равнодушием), предоставляя себя и совершаемое ими страшное дело усмотрению всевидящего, истинного и нелицеприятного Судии, Коему они служат.

Большинство сельских причетников мало внимательно к своим обязанностям. Например, иногда над самым носом причетника висит гнездо паутины, или все углы церкви завалены сором, ему до этого нет дела, это, говорят, дело сторожа. Он ходит по церкви, во всякое время службы, не стесняясь, разговаривает на клиросе, как дома, за службой священника совершенно не следит^73, стоит себе, посматривает в книгу, да мурчит под нос. Ужасно больно священникам иметь таких сотрудников.

Следя за священником, причетник обязан следить и за сторожем, если он справляет пономарскую должность, и за свечами, что пред иконостасом (чтобы предупредить поджог икон) и за решеткой, отделяющей солею от иконостаса, чтобы здесь кто не стал (Ук. 16 сент. 1840 г.), или чтобы здесь не было напрасной суетни при постановке и оправке свечей, мешающей священнику выходить из алтаря для совершения его молений и обратно уходить в него; или чтобы кто не рванулся в алтарь чрез открытые царские двери, или чтобы кто чем-нибудь не нарушил благоговейное благочиние (Ук. 30 марта 1730 г., 2 сент. и 8 декабря 1804 г. и 17 янв. 1824 г.). Например: если ребятишки пихаются под амвоном и ведут свои разговоры, то он может подойти и тихо им сказать: «батюшка приказал вам замолчать, и если будете еще разговаривать, он поставит вас на колена». Если кто зевнет на всю церковь, то, по окончании службы, он может скромно и учтиво (Реглам. о пресвит. п. 19, Ук. 18 дек. 1804 г.) заметить: «батюшка приказал тебе сказать, чтобы ты вперед на всю церковь не зевал». Бывают случаи, что нервно или умственно больные начинают разговаривать сами с собою или кричать. Не бежать же священнику из алтаря с распоряжением; долг причетника приказать или вывести такого, или замолчать ему. То и другое нужно делать тихо. За всем подобным должен следить причетников и предупреждать своими распоряжениями все, что может или помешать богослужению, или остановить его на время, или прекратить совершенно.

При отправлении на средине церкви, каковы: молебствия, погребение и вселенские панихиды, причетникам не следует стоять на клиросе, а нужно выходить на средину и стоять на правой стороне священников, обращаясь к ним полубоком. Читающий же Апостол обязательно должен отделяться от певцов вперед и делать в нужных местах (при начале и конце) приличный поклон священнику. Когда при совершении молебна (например царского) и погребения, особенно если оно отправляется парадно или соборно, служит диакон, последний обязательно должен выносить с престола к чтению евангелия самое Евангелие, а не подставлять священнику книгу молебных пений или обезличенный временем и неопрятностью Требник. Еще хуже, если священник для прочтения евангелия берет требник в руки; унижая себя, тем самым он отнимает еще от службы благообразие и чинность. На погребении и панихид каждение совершается: а) при начинательном псалме; б) на «благословен еси Господи»; в) на апостоле (диаконом); г) на «Со святыми упокой» (им же), и д) на вечной памяти. На отпусте погребения и панихиды священнику следует становиться под амвон лицом на запад; на конце разрешительной молитвы, при словах «человеколюбия ради своего, молитвами преблагословенныя»… обращаться на иконостас и делать 2–3 поклона, направляя их по смыслу слов. Так как при чтении этой молитвы участвующие при погребении стоят неподвижно и только слушают, то, сказавши пред началом «Господу помолимся», священнику следует сделать паузу, во время которой причетник скромно, но внятно замечает: «родным следует молиться в землю». Точно такое же замечание делает причетник на елеосвящении, после «Господу помолимся», пред чтением молитвы «Царю Святый». Он же на конце этого таинства, подходя к больному, говорит ему, скажи (те) трижды: «благослови мя отче»… произнося сам все слова до трех раз⁷⁴. Для возглашения многолетия на молебне и вечной памяти при погребении и панихиде диакон обязательно должен становиться против священника, в первом случае под амвоном, а во втором – у изголовья покойника или пред столом.

Сельские причты совершенно не занимаются ризницей. Многие священники, сняв с себя ризу, иногда совершенно новую, валяют ее на пыльное окно или на стол же нечистый комод. Некоторые же не кладут ее, а ставят стоймя в кучу и тем вдвойне согрешают: пачкают и мнут. Причетники почему-то перестали считать своей обязанностью уборку ризницы; это, говорят, дело сторожей; но если где ее и убирают, то все-таки небрежно. Заставьте любого из них (исключение составляют только выходцы из архиерейского дома и монастырей) сложить ризу, и он вам ее только изомнет и изломает. Свой стихарь не умеет сложить, как следует, не умеют следовательно и подризник, да последний ни один из них и не находит нужным свертывать, как вещь легкую; по их понятию достаточно его стряхнуть, перевернуть около рук и пихнуть в угол. Не следует ли отцам благочинным при ревизии церковной, а экзаменатору на должность причетника, спрашивать на экзамене кроме чтения, пения и катехизиса еще и об обязанностях к священнику, к церковной чистоте, к опрятности ризницы и утвари и т. п. Если кто окажется мало знающим свои обязанности, ходатайствовать пред епархиальным начальством об определении того на службу в церкви в монастыре или при архиерейском доме под руководством очередных монахов и особенно послушников. Это было бы благодетельно для них и для тех церквей, к коим они определены или только определяются. Да наконец, почему же одни только священники и диаконы обучаются отправлению богослужения по посвящении их, а причетники отсылаются прямо к их местам по одном только устном испытании и посвящении в стихарь. Это частью и несправедливо, а главное не практично. Есть такое правило: если потребует нужда, вызывать причетников в архиерейский дом и обучать искусному и правильному пению с тем, дабы они потом научили прочих правильному пению (Ук. 22 дек. 1804 г.). Чем вызывать их с мест, отрывать от должности, дома, хозяйства и семейства, лучше перед определением на место обучать их всему, что входит в круг их обязанностей дотоле, пока они не окажутся годными учить других. Чем мучить священника, церковь и прихожан неспособным или неподготовленным причетником, самое лучшее готовить их к должности до отправки на место и готовить не устно, а заставляя отправлять должность на деле в церкви. Это будет и справедливо и практично.

Нынешние причетники далеко отстали от прежних. Своего священника они не признают за своего ближайшего начальника; благочинный для них тоже не страшен. Нынешние причетники на колокольню и дороги не знают, о приведении церкви в опрятность забыли и думать, все это будто сняли с них оо. благочинные и свалили на сторожей. Положим оо. благочинные этого не сделали, так как не имели на то права, а произошло это от сокращения причтов; правда, что одному причетнику при священнике стало некогда и звонить, и читать часы, и подавать облачение с кадилом; словом, стало некогда править должность дьячка и пономаря; но наблюдение за всем этим в полной силе состоит и сейчас на причетниках; они же не хотят с этим согласиться, несмотря даже на то, что в грамоте их, в Учительном Известии и в Уставе указания на обязанности причетников до сего дня остаются не зачеркнутыми. Бывало после службы причетник не смел выйти из церкви ранее священника; бывало по окончании обедни причетники укладывали ризницу, складывали книги, брали щетки, выметали церковь и приводили ее в порядок, ныне же прочтет благодарную молитву и был таков. Вот почему сельские церкви стали пыльны, грязны и с паутинными узорами на иконостасе, паникадилах и углах; вот почему клиросы завалены книгами, а окна иконами; почему комоды не задвигаются, а шкафы не затворяются. «Прихожу я однажды в церковь, – рассказывал мне один из моих соседей, – сторож, из отставных солдат, стоит посреди церкви с водосвятною чашею и кропит кропилом на все стороны. Я остановился, что ты, говорю, делаешь? – Пыль прибиваю, – отвечает, – сейчас месть хочу. Замечаю, говорит, причетнику, что его обязанность учить сторожа, смотреть за ним и даже помогать ему, что ответственность лежит на нем, а но на стороже. Нет, – ответил он, – это дело сторожа, а если что не так, научите его сами; вы на то и священник, чтобы за всем в церкви смотреть и всем руководить». Винить в такой распущенности самих священников несправедливо, так как им не дано никаких средств к управлению причтом, кроме увещания и доноса. Но я уже сказал, что причетники не поддаются убеждению, что их учить невозможно, а жаловаться начальству не хочется, да к тому же и стыдно в таких мелочах и пустяках. Заведены ныне журналы для записей всех причетнических неисправностей; в эти журналы следует вносить все до мелочей, что сделает причетник в церкви, в приходе, в своем доме, на улице; но журналы эти нужно держать не в церкви, из которой они могут улетучиться, а у себя на дому. При разделе месячного дохода священник прочитает все, что окажется записанным и даст подписаться в слышании. Результат из этого выйдет двоякий: или причетник начнет исправляться, или вооружится против самого священника. Но в последнем случае долг начальства поддержать священника, не дав никакой веры кляузам причетника.

Сельский священник

Когда богослужение совершается при участии певческого хора (в большинстве случаев незавидного), значительная часть богомольцев превращается в публику, слушающую исполнение вокальной музыки: цель молитвенного собрания верующих отодвигается на задний план, искажается. Хор помогает этому, и чем он лучше, тем усерднее: пьесы выбираются самые замысловатые, с трудными голосовыми партиями, близко подходящими к вокальным кривляньям итальянской оперы, а от истинного духовного смысла церковного пения уходящими за тридевять земель. Из-за заботливости певцов о точнейшем выполнении музыкальных трудностей забывается ими совершенно смысл поемого, и никакими усилиями слуха не разберешь, что именно он поет, хотя и невольно любуешься механической, так сказать, выправкой альтов, теноров и сопрано. Общее впечатление получается такое, что находишься как будто и не в церкви, а в концерте.

Существует немало любителей этого певческого фокусничества, которых главное занятие ходить по церквам, где поют певческие хоры, слушать исполнение разных перековерканных на итальянский манер пьес, восторгаться искажением и обезображением церковных песнопений и молитвословий и лестными для невежественных исполнителей похвалами укоренять в последних это недостойное, несвойственное Православной Церкви, чуждое привычкам и вкусам большинства верующих, направление. Что такие христиане ходят в церковь не для богомоления, а для эстетического удовольствия, видно из того, что они гурьбой так и повалят вон, чуть только прошел концерт.

Всем этим людям испорченного вкуса и невежественного взгляда на истинный смысл православного богослужения конечно не может понравиться всенародное пение: ни альтам, ни дискантам, ни тенорам с их голосовыми вывертами, что так нравится невежеству и от чего вдребезги разбивается молитвенное благоговение и всякому становится и стыдно и страшно за певческие глотки, при этом пении нет места; а без этого для таких любителей и пение не в пение. Не по душе им и то обстоятельство, что всенародному пению недоступно исполнение многочисленных композиторских шалостей по части духовной музыки; само собою разумеется, что несколько сотен не срепетованных исполнителей не могут исполнять ни этих Сарти, ни Бортнянского, ни иных жалких представителей нашей итальянско-оперной церковной музыки. Тут по необходимости приходится довольствоваться самым простым, будничным, дьячковским напевом, столь знакомым нашему православному люду и столь популярным среди него, и из этого безыскусственного, простого, не фигурного, лишенного всяких музыкальных орнаментов напева создавать объемлющее над благоговейным сердцем и вызывающее невольные слезы умиления пение. Для понимания и чувствования этого нужно конечно иметь восприемлемость, которой лишены любители партеса.

Не слышавшие всенародного пения пусть не возражают, что такое пение не может быть стройным. Характер всеобщности поглощает отдельные голоса, скрадывая шероховатости и единичные ошибки, и стоящему среди церкви по временам невольно кажется, что это не масса отдельных голосов сливается в один могущественный и стройный поток звуков, а что откуда-то звучит один мощный, торжественный, душу охватывающий и сердце исполняющий благоговением, голос.

Нам, священнослужителям церковным, следует иметь в виду, что не только простой православный народ с любовью участвует в общем церковном пении, где оно введено, но и интеллигентные люди, не чуждающиеся дел церковных, с сочувствием относятся к этому нововведению и ожидают от сего великой пользы для Церкви, как это особенно заявлено в «Современных Известиях», очень внимательных к тому, что делается в нашей Церкви и в среде духовенства…

N.

Действующие законоположения, которыми учреждалась и определялась цензура церковного проповедничества⁷⁵, уполномочивают и обязывают цензора рассматривать проповеди со всех сторон, обращать внимание на выбор предмета для проповеди, на внутренний ее характер и на внешнюю сторону ее, т. е. на изложение, или язык. Он должен наблюдать, соответствуют ли предметы проповедей данным обстоятельствам, подходят ли, приложимы ли они к слушателям и вообще могут ли доставить им то или другое назидание в религиозно-нравственном отношении; какими источниками пользуются проповедники при раскрытии и доказательствах избираемых ими истин, полагают ли главным источным началом в этом деле Свящ. Писание и Свящ. Предание, затем – постановления Церкви, творения св. отцов и учителей ее; со стороны внешнего изложения – отличаются ли поучения общепонятностью для слушателей и в то же время полным приличием и важностью, требуемыми от проповедного слова, вообще приближаются ли они к языку Слова Божия, изъяснение которого служит общим предметом церковной проповеди.

Кому случалось наблюдать отношения мирян к православным священникам и католическим ксендзам, тот мог без сомнения заметить немалую разницу в этих отношениях. Примеры на лицо: вы видите, напр., идущим по улице ксендза; если вы присматривались к встречным ему католикам, будь они из интеллигентного сословия, или простые крестьяне, то могли заметить, с какой предупредительностью и вежливостью спешили они засвидетельствовать ксендзу свое почтение. Вы могли видеть, с каким уважением и покорностью на лице разного состояния лица: шляхтичи, крестьяне, солдаты и т. п. целовали руку у о. пробоща. Заглянете в гимназию, где ксендз преподает закон Божий, а еще лучше – в католическую семинарию, и там вы встретите наглядные доказательства того, как глубоко чтят своего законоучителя юные питомцы заведений, с каким вниманием и сосредоточенностью выслушивают они уроки и наставления своего отца духовного. Войдете в светскую гостиную, и тут из целого ряда фактов вы убедитесь, что ксендз высоко стоит в глазах католического общества. Его считают одним из первых гостей, его пребывание в доме стараются окружить возможным почетом и вниманием. По тому или другому возбужденному в общественном собрании вопросу, особенно, по делам религии и церкви ему принадлежит первый и подчас решающий голос в обществе. Особенно рельефно сказывается это общее уважение к ксендзу в том факте, что в присутствии ксендза никто не позволит себе неуважительно или с пренебрежением отозваться о религии и ее представителях. Мало того, какую бы безнравственную жизнь ни вел ксендз, – примеры чего так часты среди современного нам католического духовенства, – его паства как будто не замечает этого: в большинстве случаев смотрят снисходительно на слабости своего настоятеля, но позволяя себе издеваться над ним. Нам лично приходилось не раз наблюдать близкие отношения польских помещиков или управляющих их к ксендзам, далеко не отличавшимся безупречной жизнью; и что же мы видели? Ксендза, не взирая на его зазорное поведение, часто приглашают в дом, с ним советуются о разных хозяйственных и чисто семейных делах, его мнению придают важное значение. Возьмите, наконец, католическую литературу: в ней вы не встретите таких издевательств и глумлений на счет ксендзов, какие не редкость встретить на счет православных священников в нашей литературе…

Если теперь сопоставить приведенные нами факты с однородными фактами из жизни нашего духовенства, то получатся весьма не утешительно для последнего выводы. Мы не будем проводить этих параллелей, так как каждому, вероятно, приходилось видеть и слышать, или и на себе испытать, сколько унижений и разного рода оскорблений приходится подчас испытывать нашему священнику не только со стороны интеллигентного сословия, но и простой массы населения. Среди, так называемого, образованного общества зачастую можно встретить факты пренебрежительного и высокомерного отношения к православному священнику, со стороны же массы народной – грубые шутки и издевательства над ним. Неуважительное отношение простого народа к своему отцу духовному весьма рельефно сказалось, между прочим, во множестве народных песен, поговорок, рассказов и т. п., нередко иронизирующих над «попом»⁷⁶.

Если мы даже умолчим о фактах отрицательного характера (что и делаем), а возьмем во внимание наилучшие отношения прихожан к своим священникам, то и тут все же должны будем отдать первенство католическим ксендзам. Общественное положение последних окажется все же выше, чем наших священников. Не часто можно встретить примеры глубокого уважения и почета, достающихся на долю православного священника, тогда как относительно ксендзов это явление чуть не заурядное. Еще более следует сказать это о том влиянии и авторитете, какими располагают в обществе православный священник и католический ксендз.

Как бы вы, читатель, ни смотрели на подобные факты, заявляющие собою о неодинаковом общественном положении нашего священства сравнительно с католическим, одобрительно или нет, – это другой вопрос, все же сами факты существуют и требуют для себя объяснения. Ввиду наличности подобного рода фактов естественно спросить: где же кроется причина видного положения в обществе католических священников с одной стороны, и приниженного наших с другой? В чем, в самом деле, мы должны искать объяснения такого порядка вещей? Вопрос, по нашему мнению, насколько интересный, настолько и важный, как с теоретической точки зрения, так еще более по своим практическим следствиям для нашего священства. Не претендуя на всестороннее решение этого вопроса, мы намерены хотя отчасти осветить его при помощи истории.

Современный нам тип католического ксендза и православного священника явился не сразу, а путем более или менее продолжительного исторического процесса, начало которого можно относить еще к первым временам христианства в греко-римской империи. Обращаясь к первым моментам жизни Церкви, мы находим, что еще в ту пору зачинал слагаться известный нам тип западного и восточного священника. В силу неодинаковых условий церковно-исторической жизни востока и запада и тип этот слагался неодинаково: тот и другой вырабатывался под влиянием своеобразных свойственных востоку и западу идеалов и стремлений. Одним из господствующих идеалов западной церкви, замечаемым во весь многовековый период жизни ее, это – стремление к преобладанию над государством и обществом. К осуществлению этого, можно сказать, заветного идеала западная церковь непрерывно стремилась с самых давних пор своего существования вплоть до последнего времени. Живым выразителем и, так сказать, воплощением этого идеала во все времена служил сам папа, глава католического мира. Полное же раскрытие этого идеала мы находим в известном историческом памятнике – Лже-исидоровском сборнике⁷⁷. Мысль о том, что Церковь, как Божественное учреждение, должна вполне распоряжаться миром, проходит по всему сборнику. В видах осуществления этой общей руководящей мысли, составители Лжеисидоровского сборника стараются установить идею превосходства церковного над мирским и прежде всего говорит об отношении мирского и духовного элементов. При этом составители пытаются как можно резче провести грань, отделяющую эти два элемента, с целью оправдать ту роль, какую они приписывают клиру по отношению к мирянам. Мирские люди поэтому называются: «secnlares, corporales, mali, pravi»; а духовные – «familiares Dei, spirituales». Взаимное отношение между ними устанавливается как отношение между противоположностями. В конце концов духовный элемент и составляет собственно церковь, а мирской элемент является как пассивная масса, предоставленная в полное распоряжение клира.

Стремясь к преобладанию над государством и обществом, римско-католическая церковь предприняла, как известно, целый ряд мер, направленных к достижению указанной цели. Такими мерами служили, напр., известные по своему действию на мирян, экскоммуникация, интердикт, инквизиция и др. не менее сильные. Одной из действительных мер было, между прочим, привлечение к служению означенной цели и римско-католического священства. В видах наилучшего служения последней западная церковь старалась обособить духовенство, составить из него плотную корпорацию с особенным устройством, управлением и имущественными отношениями, совершенно независимую от мирян. В то же время во весь многовековый период своей жизни она старалась сблизить клир с папами и для этого постоянно указывала на него как на главную и единственную точку опоры в борьбе с мирянами. И действительно, как свидетельствует история, духовенство западное всегда было солидарно с папами во взгляде на отношения к мирянам и преимущества пред последними (на первое место в собрании, на первый голос, – вообще на особенный почет и уважение). Папы с своей стороны для облегчения сближения с ними клира сами спешили на помощь последнему и деятельно помогали ему в трудных случаях жизни. Благодаря такой политике пап и благоприятно сложившимся обстоятельствам, на западе среди духовенства образовалось всеобщее тяготение к Риму: все привыкли смотреть на папу, как на своего верховного защитника, который в состоянии помочь обращающемуся к нему клирику.

Какими же средствами располагали католические священники для приобретения господства над мирянами? – Отвечая на этот вопрос, мы должны сказать, что средства эти были двоякого рода: одни – характера, так сказать, общего, а другие – частного. К первым нужно без сомнения отнести особую форму жизни для духовных на западе, известную под именем: «vita canonica» (первый образец такой жизни показал блаж. Августин) и – так называемое – целибатство, или безбрачие духовенства западного. Последняя форма жизни имела особенно важное значение в вопросе о развитии власти духовенства западного над мирянами. Делая священников, не связанных с миром многосложными отношениями семейной жизни, вполне самостоятельными и независимыми от мирян, она открывала им широкий простор в развитии власти над последними. Но кроме этих, так сказать, общих средств к достижению преобладания над мирянами, католические священники с успехом пользовались для своей цели и некоторыми частнейшими средствами – каковы: исповедь и проповедь.

Под влиянием иезуитской доктрины католические священники обратили исповедь в могущественное орудие борьбы с своенравными и непокорными членами общины. Выведав посредством исповеди заветные стремления и намерения своих прихожан, в особенности женщин, они старались направлять жизнь их согласно намеченным ими целям. Вместе с тем, грехов кающегося доведено латинскими схоластиками до такой искусственной утонченности, что духовник, изучивший схоластическую казуистику, или нравственное богословие какого-нибудь старого иезуита, смотря по своим видам, самый легкий грех может по произволу выставить в очах кающегося самым ужасным, и наоборот – самые тяжкие грехи извинить, представить ничтожными; равным образом и самые обыкновенные добродетели, даже склонности к ним, представить чрезвычайными заслугами пред Богом⁷⁸. С особенным успехом католические священники пользовались иезуитской покаянной дисциплиной для возвышения в глазах мирян самих себя. Они не упускали удобного случая к тому, чтобы внушить своим прихожанам безусловное повиновение церкви, в лице ее представителей, или иерархии. С этой же целью они доказывали, напр., мирянам, что обиду или оскорбление, причиненное светским лицом духовному, никто не может разрешить, кроме самого папы. Такими скрытыми и ловкими действиями они обращали мирян в покорных слуг своих…

Кроме исповеди другим сильным средством к удержанию мирян в подчинении себе служила у католических священников проповедь. Кому приходилось слышать проповедь католических ксендзов, тот знает по опыту, до чего доходят они в своих проповедях, лишь бы только властвовать над умами и сердцами своих слушателей. И жестикуляция, выходящая из границ умеренности, и декламация, бьющая на эффект, и оригинальность содержания проповеди все у них направлено к одной цели – развитию собственного авторитета и влияния над своими прихожанами⁷⁹. В самой Франции, стране, по преимуществу, либеральной не так давно слышались возгласы с церковной кафедры, будто ксендз выше царей, будто он другой – или тот же Христос⁸⁰.

Стремлению римско-католического священства к преобладанию над мирянами служило и запрещение мирянам читать библию. Оставляя мирян в религиозном неведении, западная иерархия тем удобнее могла управлять ими по своему желанию. Вместо истинного религиозного чувства, насаждаемого, обыкновенно, чтением книг Св. Писания, она воспитывала в своих духовных детях особого рода религиозность, весьма удобную для целей католичества. Обычными средствами воспитания в народе этой религиозности были: общественное богослужение латинян с его игрою на органах и других музыкальных инструментах, его религиозными мистериями (особенно господствовавшими в средние века) и всевозможными церемониями. Для той же цели служила изумительная изобретательность католического духовенства по части чудотворных родников, мадонн, частиц мощей и т. п. бывших предметами суеверного почитания толпы⁸¹.

Указанные нами, а также и многие другие способы влияния католического духовенства на народ воспитали в последнем, как мы уже сказали, особого рода религиозность, или, религиозную настроенность. Внешне-обрядовый с сильным оттенком чувственности характер этой религиозности и служит, по нашему мнению, одной из главных причин, удерживавших мирян в подчинении духовенству. В этой особенной религиозности кроется причина и того, почему католики, в каких бы странах и под какими бы широтами земного шара ни жили, по большей части проявляют всецелую покорность своим отцам духовным. Как ни странно будет казаться некоторым наше сопоставление, но они (католики) напоминают в данном случае евреев, сохраняющих, благодаря религии, свои типические черты неизменными на всех пространствах земного шара. Иначе, впрочем, и быть не могло: одинаковые условия религиозного воспитания католического народа необходимо должны были вести и к одинаковым практическим следствиям для жизни, оправдание чего мы и видим в действительности.

Возвышению общественного положения римско-католических священников немало содействовала и материальная обеспеченность их, особенно заметная на западе со времен Карла Великого (9 в.). Последний, как известно, обеспечил духовенство определенным и вполне достаточным содержанием, именно возобновляя ветхозаветный закон о содержании левитов, назначил приходскому духовенству, так же, как и епископам, десятину, которая должна была состоять в том, что каждый прихожанин должен был платить причту своей приходской церкви, в виде ежегодного оброка, десятую часть своих ежегодных доходов. Кроме десятины он наделил еще все церкви довольно большими участками земли (mansus ecclesiasticus) и затем еще постановил, чтобы при церквах были для причтов казенные дома с казенной прислугой⁸². Пользуясь, помимо случайных приношений от общества, еще определенным содержанием от него, католические священники могли держать себя сравнительно независимо в отношении последнего.

При таких-то условиях жизни на западе выработался уже отчасти известный нам тип католического ксендза…

(Продолжение следует).

Гл. 2. Ст. 1. «И в третий день брак бысть в Кане Галилейстей…», на третий день после того, как Иисус Христос вышел из пустыни.

Гл. 2. Ст. 1. «И бе Мати Иисусова ту», которую пригласили устраивающие брачный пир, как знакомую.

Гл. 2. Ст. 2. «Зван же бысть Иисус и ученицы Его на брак», тоже как знакомые. Спаситель пришел, не взирая на Свое божественное достоинство, но имея в виду пользу людей. Узаконивший брак пришел, чтобы почтить его и освятить Своим присутствием, и принявший образ раба не возгнушался присутствия на браке рабов, хотя пригласившие и не имели еще должного понятия о Нем. Они пригласили Его просто как знакомого, одного из многих.

Гл. 2. Ст. 3. «И не доставшу вину, глагола Мати Иисусова к Нему: вина не имут...». Не доставшу вину, то есть когда была нужда в вине, когда оно истощилось. До сих пор Иисус Христос не сотворил еще чуда; но так как Матерь Его знала все относительно Его, именно – что ради Него пришел Иоанн, что он свидетельствовал об Его божестве, что Сам Он получил свидетельство с неба, а также видела, что Он принимал учеников, то из всего этого Она поняла, что Иисус Христос начинал уже открываться людям. Поэтому Она смело просила Его совершить чудо, когда не достало вина, желая и отблагодарить пригласивших, и себя прославить могуществом Сына. Поэтому-то Иисус Христос и упрекает Ее, не оказывая этим непочтения к Матери, но исправляя в том, что Она просила неблаговременно. А что Он весьма уважал Свою Мать, это видно как из многого другого, так и из того, что Он исполнил Ее просьбу. Упрекнул Ее, научая еще не требовать чудес, но оставить совершение их до соответственного времени, однако послушался Ее, уважая, как Мать.

Ст. 4. «Глагола ей Иисус: что есть Мне и Тебе, Жено…». Что за нужда нам в том, о чем ты просишь? что нас заставляет так спешить? Можно и иначе понимать: что общего у Меня и у Тебя? Я, как Бог, знаю время приличное для чудес, а ты, как человек, не знаешь этого. Не сказал: Мати, но: Жено, как Бог.

Ст. 4. «Не у прииде час мой»; Еще не настало время для совершения чудес, о чем Ты просишь; оно наступит тогда, когда нуждающиеся в чуде узнают, что Я могу совершить его, и сами попросят об этом. Теперь просьба Матери не только была неблаговременна, но могла возбуждать подозрение и порицание. Выражения: «не у прииде час Мой»; «никтоже возложи Нань руки, яко не у бе пришел час Его» (Ин.7:30); «Отче, прииде час» (Ин.17:1) и другие не показывают, что Он необходимо должен был наблюдать время и часы, – да и каким образом это могло быть, когда Он Творец их, – но слова эти обозначают надлежащее время и указывают, что все должно происходить благовременно и в порядке. Сказавши: «не у бе пришел час Мой», Иисус Христос однако совершил чудо из уважения, как сказано, к Матери, а также для доказательства того, что Он не служит времени, но господствует над ним.

Ст. 5. «Глагола Мати Его слугам: еже аще глаголет вам, сотворите». Понявши цель и значение слов Иисуса Христа, именно, – что уклончивость Его не свидетельствует о бессилии Его, а о том, что Он не желает, чтобы подумали, что Он Сам стремится к чудесам и хочет показать Себя, и что Он однако уважит просьбу Матери, – Она ставит возле Иисуса Христа готовых слуг, тоже некоторым образом вместе с Нею упрашивающих Его.

Ст. 6. «Беху же ту водоносы каменни шесть, лежаще по очищению Иудейску, вместящыя по двема или трием мерам». Водоносы (ὑδρίαι) это сосуды для воды… Они лежали для очищения иудеев, то есть служили им для омовения, чтобы не ходить далеко к источникам и ручьям, когда нужно было помыть руки. Под шестью водоносами св. Максим разумеет шесть известных способов милостыни: накормить алчущих, напоить жаждущих, принять странников, одеть нагих, посещать больных и приходить к находящимся в темнице. Эти шесть водоносов, не имеющих соответствующего им действия, вследствие охлаждения любви, из которой они наполняются, как из источника, – божественное слово евангельских заповедей сначала наполнило водой, то есть благодеянием чувственным, а затем заменило его, как бы вином, благодеянием духовным, которое согревает душу, благотворно действует на ум и, уврачевав таким образом, выводит его из прежнего состояния. Каждый сосуд вмещает две или три меры, – две, вследствие двоякого рода, как сказано, благодеяния по каждому из шести способов, именно материального и духовного, – три, так как благодеяние совершается согласно с учением о божестве Святой Троицы. Почерпают указанную воду добрые помышления, которые служат разуму. Отведавший вина распорядитель, то есть рассудительный ум, говорит: прежде нужно было пить это хорошее вино; заботу о душе предпочитать заботе о теле. Жених это человеческий разум, соединяющийся с добродетелью, как бы с невестой для сожительства. Оказывая честь браку этому, Сам Бог и Слово является, чтобы еще более скрепить соединение их. Можно предложить и другое объяснение шести водоносов. Под ними можно разуметь способность человека исполнять свои обязанности; она была пуста и недеятельна, но божественное слово наполнило ее знанием сначала попечения о теле, а потом о душе, или сначала знанием практическим, а потом теоретическим, или сначала естественным, а потом сверхъестественным. Из двух мер одна есть знание всего чувственного, а другая всего духовного, третья же мера есть откровение о непостижимом божестве. Под шестью водоносами мы разумели способность человека исполнять свои обязанности, или потому, что Бог сотворил мир в шесть дней, а мир есть также и человек, или потому, что к пяти душевным способностям мы причисляем и самую душу, подобно тому, как к пяти чувствам телесным причисляем и самое тело. Как чистая и истинная Дева Мария сделалась Матерью Бога Слова, так чистая и истинная вера делается матерью божественного слова, евангельского благовестия.

Ст. 7. «Глагола им Иисус: наполните водоносы воды. И наполниша их до верха». Прислужников пира делает прислужниками чуда, чтобы они сами были свидетелями этого дела. Приказал наполнить не сосуды от вина, а водоносы, чтобы не могли подозревать, что тут произошло смешение воды с осадками, оставшимися на дне от вина. Но почему Сам Иисус Христос одним словом не наполнил водоносов, но приказал служителям? Чтобы не показалось это призрачным, чтобы черпавшие воду сами заставили молчать порицающих это чудо.

Ст. 8–10. «И глагола им: почерпите ныне и принесите архитриклинови. И принесоша. Якоже вкуси архитриклин вина бывшаго от воды, и не ведяше, откуду есть, слуги же ведяху почерпшии воду, пригласи жениха архитриклин. И глагола ему: всяк человек прежде доброе вино полагает, и егда упиются, тогда хуждшее, ты же соблюл еси доброе вино доселе». Архитриклином называет начальника, распорядителя пира, потому что триклиниями назывались ложа для троих, употреблявшиеся при пиршествах. Не просто претворил воду в вино, но в вино хорошее, как засвидетельствовал архитриклин, потому что такие чудесные произведения Иисуса Христа были гораздо лучше естественных. Свидетелями претворения воды в вино были служители, а того, что вино было хорошее, архитриклин и жених; таким образом не могло остаться незамеченным чудо, имеющее таких близких свидетелей. Вероятно, и жених сказал еще что-либо об этом, однако евангелист пропустил, как не необходимое. О, если бы и мне, холодному, нетвердому и неустойчивому и в этом отношении ничем не отличающемуся от воды, превратиться в духовную теплоту, густоту добродетелей и утверждение нравов, чтобы можно было радовать и других.

Ст. 11. «Се сотвори начаток знамением Иисус в Кане Галилейстей…».Не только записал это чудо, но и прибавил, что оно было началом чудес. Так как не бесполезно было знать об этом чуде, как опущенном другими евангелистами, то Иоанн рассказал об нем, полезном еще и для того, чтобы уничтожить веру в так называемые чудеса детства Иисуса Христа; вот начало чудес, а те суть вымысел человека, заблуждающегося от истины. Если бы Иисус Христос еще в детстве творил чудеса, то Он тотчас сделался бы для всех известным, и израилю не было бы нужды в том, чтобы Иоанн открыл им Иисуса Христа. Между тем сам же Иоанн сказал: «да явится Израилеви, сего ради приидох аз водою крестя» (Ин.1:31). И вполне естественно было Иисусу Христу ожидать возраста совершеннолетнего человека, чтобы все случившееся не показалось призраком. Если весьма многие предполагали это даже тогда, когда Иисус Христос творил чудеса в совершенно зрелом возрасте, то тем более – в незрелом; мало того, снедаемые завистью они скорее, чем должно было, возвели бы Его на крест и таким образом могли не только не поверить тайне воплощения, но и воспрепятствовать евангельской проповеди. Найди также в третьей главе (1 ст.) евангелия от Матфея то место, где говорится: «во дни оны прииде Иоанн Креститель, проповедая в пустыни Иудейстей», и там найдешь основательные причины того, почему Иисус Христос пришел креститься тридцати лет.

Ст. 11. «…И яви славу Свою…», силу Свою, величие Своего божества. Каким же образом это могло быть, когда обратили внимание на случившееся немногие: слуги, архитриклин, жених и ученики Его? Насколько это зависело от Иисуса Христа, то Он явил Свою славу через это чудо, потому что, если не многие заметили это тогда, то потом это чудо было разглашено и привлекло многих. А что в тот самый день никто другой не уверовал, это видно из прибавления евангелиста:

Ст. 11. «…И вероваша в Него ученицы Его, которые и прежде этого чуда дивились Ему». Заметь же, что чудеса должны быть тогда, когда зрители будут благорасположены и внимательны.

Ст. 12. «Посем сниде в Капернаум Сам и Мати Его, и братия Его и ученицы Его, и ту не многи дни пребыша». Пришел в Капернаум, чтобы поместить там Свою святую Мать; а братья Его, конечно по закону, а не по плоти, это сыновья Иосифа, который был отцем Его по закону, а не по плоти.

Ст. 13–15. «И близ бе Пасха иудейска, и взыде во Иерусалим Иисус. И обрете в церкви продающия овцы и волы и голуби, и пеняжники седящия. И сотвори бичь от вервий, вся изгна из церкве, овцы и волы, и торжником разсыпа пенязи и дски опроверже». Подобное же рассказал и Матфей в двадцать первой главе (12 ст.) своего евангелия; прочитай объяснение того места весьма полезное и для этого. Пеняжники (=κερματισταί) это меновщики, которых Матфей назвал торжниками (κολλυβισταί). Как κόλλυβος есть мелкая монета, так и κέρμα есть кучка мелких монет и разменных лепт. Бич (φραγέλλιον) это род плети. Он был плетеный, потому что как поступок изгоняемых был как бы сплетен из неразумных слов и дел, так и поступок изгоняющего из чудесных слов и дел, из божеских и человеческих. Иисус Христос совершил это дело с великой властью. Так как Он намерен был исцелять в субботу и делать много такого, что казалось иудеям нарушением закона, то чтобы не подумали, что Он делает это, как противник Божий, теперь же уничтожает такое подозрение. Тот, кто показал такую ревность о доме Божием обнаружил такую силу и негодование из-за него, кто, решительно никого не пощадил, но даже самого себя подверг опасности, кто возбудил против себя продавцов и дозволивших им это дело иудеев, а сам был готов все претерпеть из-за благочиния в храме, тот не мог быть противником Владыки этого храма.

Ст. 16. «И продающим голуби рече: возьмите сия отсюду и не творите дому Отца Моего дому купленаго». Домом торговли делают дом Божий и торгуют в нем голубями и те, которые продают священные должности, так как голубь служит образом благодати Святого Духа, явившегося в виде голубя. Они же оказываются богопродажными, продавая из-за постыдной корысти то, что принадлежит Богу. Слова: «возмите сия отсюду» указывают на отмену и оставление законного служения. Не только делом, но и словами Иисус Христос показывает, что Он не противник Божий. Конечно, Он назвал Бога Отцем по естеству, но иудеи подумали, что Он назвал по усыновлению, и потому не возмутились при этих словах; мало того, они даже не были раздражены и Его поступком, так как сама совесть обличала их и свидетельствовала, что Иисус Христос справедливо так поступил и сказал. Дом купленаго, вместо: дом торговли. В вышеупомянутой главе (Мф.21:13) Евангелия от Матфея говорится, что Иисус Христос сказал: «вертеп разбойником»; там же мы заметили, что свою ревность и смелость против торгующих в храме Иисус Христос показал дважды, в начале евангельской проповеди и в конце: то, что произошло в начале описания Иоанн, и что в конце Матфея.

Ст. 17. «Помянуша же ученицы Его, яко писано есть: жалость дому Твоего снесть Мя». Это написано в книге псалмов (Пс.68:10). Жалостью называет здесь ровность, справедливое негодование; снедает, то есть сильно овладевает, воспламеняет. Следует заметить, что, сделав бич, Иисус Христос не бил людей, но только устрашил их и удалил, а овец и волов, конечно, ударял и выгнал.

Ст. 18. «Отвещаша же иудее и реша Ему: кое знамение являеши нам, яко сия твориши?». Чувствуя себя виновными, они не смели запретить Ему, а только сказали: «если Ты это делаешь, если имеешь на это власть, то какое знамение Своей власти Ты нам представишь?» О великое безумие! Им следовало облагоразумиться и похвалить Иисуса Христа за то, что Он очистил храм Божий от такого позора, а они для доказательства власти требуют знамения, сгорая от зависти и желая напасть на имеющее совершиться знамение. И в другое время они говорили: «коею властию сия твориши» (Мф.21:23)?

Ст. 19. «Отвеща Иисус и рече им: разорите церковь сию, и треми деньми воздвигну ю». Как знамение Своей власти, Иисус Христос представляет Свое трехдневное воскресение, и храмом называет Свое тело, которое было храмом и жилищем не только души, но и божества. Сказал: «разорите», не побуждая их к убиению Себя, но зная, что они так поступят, Он предсказал это в образной речи. Итак разорите, то есть предайте земле, разъедините с душею, нарушьте связь с нею.

Ст. 20 и 21. «Реша же иудее: четыредесять и шестию лет создана бысть церковь сия, и Ты ли треми деньми воздвигнеши ю? Он же глаголаше о церкви тела Своего». Постройка первого храма окончена была Соломоном чрез двадцать лет, а постройка второго чрез сорок шесть лет Зоровавелем. Когда был разрушен первый храм вавилонянами, то второй начал строиться в первый год царствования Кира; затем, вследствие зависти и клеветы соседних самарян, постройка остановилась и в таком положении дело оставалось сорок лет, пока посланный, во второй год царствования Дария Гистаспа, Зоровавель не окончил ее в шесть лет. Таким образом храм этот строился сорок лет шесть, если считать годы от начала постройки до ее окончания.

Ст. 22. «Егда убо воста от мертвых, помянуша ученицы Его, яко се глаголаше, и вероваша Писанию и словеси, еже рече Иисус». Когда Иисус Христос говорил это, они недоумевали, что это Он говорит, и не веровали. Много такого говорит, что сначала для слушателей было не ясно, а потом стало – ясно, чтобы показать, что Он наперед знал то, о чем говорил. Но почему же Иисус Христос не разрешил недоумению и не сказал, что храмом называет Свое тело? Потому что тогда не поверили бы этому, так как было для этого два затруднения; одно – дело воскресения, а другое – то, что живущий в таком храме есть Бог.

Ст. 23. «Егда же бе во Иерусалимех в праздник пасхи, мнози вероваша во имя Его, видяще знамения его, яже творяше». Уверовали в Него, но не твердо. Тверже уверовали в Него те, которые уверовали не вследствие одних только чудес, но и вследствие Его учения, потому что знамения увлекали более грубых, а более разумных учение и пророчества. Поэтому последние были гораздо тверже первых, и к ним вполне приложимы слова: блажени не видевшие и веровавше (Ин.20:29).

Ст. 24. «Сам же Иисус не вдаяше Себе в веру их…», не вверял Себя им, не полагался на них, как на своих учеников; но почему?

Ст. 24. «…Зане Сам ведяше вся», всякого человека, тверд ли он, или не тверд; или: все у всех.

Ст. 25. «…И яко не требоваше, да кто свидетельствует о человецех…», о каком бы то ни было человеке.

Ст. 25. «…Сам бо ведяше, что бе в человеце», во всяком человеке, как Бог Сердцеведец.

Мысли св. Димитрия Ростовского.

Не токмо подобает пастырю быть разумну, в Божественном Писании искусну и учительну, но и житием добродетельну и святу: не довлеет бо словесныя овцы учити словом, но и доброго по Бозе жития образом. Святой Апостол, веля ученику своему Тимофею, да образ будет верным и указуя нравы, киими быти образ, вначале полагает, со словом житие: Образ, рече, буди верным словом, житием и пр. Со словом бо и житию купно быть подобает, дабы житие пастырское согласовало словесам учительным от уст его исходящим, дабы пастырь сам то творил, чесого иных поучает, во еже бы не обличаему быть от Апостола, глаголюща: Научая иного, себе ли не учиши (Рим.2:21). Научит ли иныя добрых дел, сам злая творяй? Управит ли кого добре в Царство небесное, сам идый во ад? Несть ли стыда омывающему иные от блата, самому пробывать в кале смрадном, ниже радети о омовении своем от окаяния? Может ли врачевать чуждые язвы и недугования, сам весь в язвах сый и тяжким недугом одержимый? Не речет ли таковому всяк: врачу, исцелися сам (Лк.4:23). Еще же и Бог к таковому глаголет: «вскую ты поведаеши оправдания Моя и восприемлеши завет Мой; ты же возненавидел еси наказание и отвергл еси словеса Моя вспять». (Пс.49:16). И жидовские учители многия от закона людем глаголаху, поучающе, а сами не деяху, чесого иныя поучаху; того ради о них рече Господь к народу и учеником Своим: «на Моисеове седалищи седоша книжницы и фарисее: вся убо елика аще рекут вам блюсти, блюдите и творите; по делом же их не творите, глаголют бо, и не творят» (Мф.23:2). Глаголяй, а не творяй, подобен есть грому на облацех во время суши без дождя бывающему. Кая польза от возгремения облачнаго, аще жаждущей земле не излиется дождь; кое умиление душам от учителева гласа, аще житием не пользует, но паче соблажняет; слово бо без образа добродетельнаго жития несть действенно. Буди кто носяй на языце аки мед сладкоглаголание, аще в делех зрится желчь соблазнов, не усладит сердца слышателева. Хотяй согреяти иные в любовь Господню должен сам не лед быти, но аки серафим желанием Божественным пламенети: иных просветити хотяй, сам да будет не тма, но свет. Сице и Господь ко пастырем и учителем во Евангелии рече: «Вы есте свет миру» (Ин.5:14). А святый Златоуст глаголет: «Начальнику всякаго светила светлейшу быти подобает, и житие имети нескверно, яко еже всем нань взирати и к его житию свое изображати». До зде Златоуст. Свету угасающу настает тма, начальнику зле житие провождающу, како не соблазнятся зрящии нань подначальнии? пастырю заблуждающу како не заблудят овцы? аще свет тма, то тма колми? того ради свету подобает быти светом, а не тмою, да просвещает, имже светит. Тако да просветится свет ваш пред человеки, глаголет Господь, яко да видят ваша добрая дела (Мф.5:12). Хотяй падшаго возставити, сам да стоит добре: заблуждшаго на путь правый наставляяй сам да предидет путем правым. Образ добродетелен буди, о пастырю, овцам твоим и тогда научити я возможеши. Глаголет Господь в Евангелии: «Иже сотворит и научит, сеи велий наречется в царствии небеснем» (Мф.5:19). Внемлем сим двум словесам, сотворит и научит. Но первое научит, неже сотворит, аки глаголя, не можеши научити протчыя, аще не первое сам сотвориши то, чесого оныя поучати хощеши. Сотвори первее ты, тогда возможеши научити и другия; действеннейший бо есть глас дела, неже глас слова; слово предстоящими токмо слышится, а дело в концех земных проповедуется; нужда убо належит пастырю со учительством добродетельное житие имети. В вышепомянутом писании пророческом том, в нем сказуется устнам иереовым хранити разум и закону Божию изыскиватися от уст его, абие пишется сие: яко ангел Господа Вседержителя есть. Да текут, рече, учения реки от уст иереовых, яко той ангел есть Божий. Мы же внемлем сему, яко учительство и ангельство купно: в едином месте должен пастырь во устах имети слово учительское и хранити житие ангельское святое, непорочное. Ибо и в псалме глаголется: Ходяй по пути непорочну, сей ми служаше (Пс.100:6). Аще служитель еси Божий, аще пастырь словесных овец, аще учитель еси, буди убо и ангел житием непорочным; глаголяй словеса Божия, не делай демонския дела; в храме Божии служай Богу, вне храма не ходи с бесы на Богопрогневание: пользуяй словесы, не соблазняй делы. Горе бо человеку тому, имже соблазн приходит (Мф.18:7). Тмы словес реченных едва кого воспользуют, едино же дело злое, в явление пришедшее, тмы народа соблазнит, и яже многими словесы едва возмогл еси в душах человеческих создати, та единым своим соблазненным делом удобь вся разориши. Ангел буди житием и вси словес твоих в сладость послушати и творити велимая тобою начнут, имуще себе твое житие во образ и не инако вверенное тебе стадо упасти и на путь спасения наставити возможеши, разве аще ты первее путем спасения шествовати будеши; не инако люди ко Боголюбию подвигнеши, разве аще ты первее друг любезен Богу явишися. Обещавая Господь Бог, якоже прежде речеся людям Израильским послати пастырей разумных и учительных, первое извести то, яко пастырие тыи имут быти по сердцу Его. Дам, рече, вам пастыри по сердцу Моему (Иер.3:15). Что же есть быти по сердцу Божию, изъяви то апостол Павел о Давиде, от лица Божия глаголя: «Обретох мужа по сердцу Моему, иже сотворит вся хотения Моя». Се есть быти по сердцу Божию, еже творити вся хотения Его. И егда обетова Бог дати пастыри по сердцу Своему пасущия разумом и учением, извести, яко тыи пастыри будут имети с разумным учительством купно и житие доброе, творящие вся хотения Его. Еще же и сице речем: по сердцу Божию быть, есть любить Бога от всего сердца. И кое есть знамение сего, любит ли кто Бога от всего сердца; то знамение, еже Сам Христос причистыми Своими усты сказа: «Имеяй заповеди Моя и соблюдаяй я, той есть любяй Мя» (Ин.14:21). Заповедей Божиих исполнение есть любви Божией знамение. И егда Бог пастырей по сердцу Своему рече быти, извести о них, яко имеют любити Его от всего сердца, заповеди Его соблюдающе. И аще в Ветхом завете таковы пастыри бяху, колми паче ныне в новой благодати должны пастыри не токмо учительны словом, но и житием добродетельны быти, по сердцу Божию, творящии вся хотения Его, соблюдающии заповеди Его от сердечныя к Нему любви. Боголюбиву бо пастырю быти подобает, ибо и Петра святаго, хотя Господь поставити пастыря овцам словесным, первее три краты о любви вопросил того, глаголя: «Симоне Ионин любиши ли Мя», и егда Петр отвеща три краты: «ей, Господи, Ты веси, яко люблю Тя», тогда Господь вручил ему паству: «Паси агнцы Моя, паси овцы Моя». Любовь же к Богу по добродетельном (яко же речеся) житии, есть познаваема и со словом житие пастырево являющая.

Не довлеет же пастырю словом учителну и житием быти святу, но еще подобает и попечение волие о стаде имети, труды многие подемлющу и бодру.

Требе попечения: понеже хощет Бог истязати от рук пастыровых вверенного тому стада, речет бо в последний час: воздаждь ответ о приставлении домовнем (Лк.16:2). Страшно слово Господне по Иезекиилевом пророчестве на нерадивых пастырей слышится. Сия глаголет Адонай Господь: «Оле пастуси Израилевы, еда пасутся пастуси сами, не овцы ли пасут пастуси: се млеко едесте и волною одеваетеся и тучное закаласте, а овец Моих не пасосте, изнемогшаго не подясте, болящаго не уврачевасте, сокрушеннаго не обязасте, и уязвленнаго не зарастисте, и заблуждающаго не обратисте, и погибшаго не поискасте: властию же наказасте я и наруганием и разсыпашася овцы моя, яко неимущыя пастуха и быша на изядение зверем; того ради, о пастуси, слышите слово Господне живу, аз глаголет Адонай Господь: понеже учиненна суть стада моя в расхищение, и овцы моя во снедение зверем, ниже посещаху пастыри стада моего, но пасоша пастыри сами себе, а овец моих не пасосте: Сего ради пастуси слышите слово Господне: се глаголет Адонай Господь: се аз на пастухи и изыщу овец моих от руки пастушеску». До зде словеса пророческая. Мы же внемлем, коль грозно имать Бог истязати пастырей о пасомстве их, надлежит убо пастыреви зело попечительну о стаде своем быти.

В древней христианской Церкви богослужебное пение исполнял присутствовавший во храме народ (людие) и особо установленные певцы (лики). Церковные певцы получали необходимое для них образование в школах. При Феодосии Великом в Константинополе существовали особые учители пения. Один из них, по воле императрицы, занимался с певцами св. Иоанна Златоустого. Святой Григорий Двоеслов, для образования певцов основал училище. Школа эта существовала 300 лет еще после смерти учредителя ее, последовавшей в 604 году, и во все это время доставляла певцов разным христианским церквам. Исполнение церковной мелодии клиром и народом было, в искусственном смысле, или унисонное (однозвучное), или антифонное (переменное, очередное), или же симфоническое (совокупное). Унисонное исполнение слышалось тогда, когда все поющие (мужчины, жены и дети) одновременно исполняли определенную мелодию. Антифонное исполнение совершалось двумя отдельными хорами певцов, из которых один хор по своим голосам был выше другого октавой, как например хор мужской и хор женский или детский. Самое исполнение состояло в том, что мелодия, исполненная одним хором например мужским, исполнялась потом без всякой перемены хором женским или детским. Св. Григорий так описывает антифонное пение:

«Смотри – ночь в Божьем псалмопении:

Забыта немощь жен, мужей,

Сонм ангелов святых! Каких?

В согласных антифонах песнь

То долу, то горе парит,

Несет хвалу Отцу небес».

По мнению св. Василия Великого, антифонное исполнение полезно потому, что дозволяется размышлять о содержании самого песнопения. В христианской Церкви доселе еще сохранилось понятие об антифонном пении, как о пении очередном, по клиросам. Симфоническое же пение совершалось в более совершенном виде, аккордами. Такое пение называется ныне партесным. Певцы, принадлежавшие к клиру, не всегда были свободны от увлечения пением светским, оперным или театральным, как и ныне, мало воздерживались в храме от бесчинного вопля или сверхъестественного крика. Св. Иоанн Златоуст, в одной из бесед своих, обращаясь к народу, певшему в церкви, говорил: «Мы желаем и требуем, чтобы вы, вознося божественные песнопения, были проникнуты великим страхом и украшены благоговением и таким образом возносили их. Ибо из присутствовавших здесь есть люди, которые, не почитая Бога и считая изречения Святого Духа обыкновенными, издают нестройные звуки и ведут себя нисколько не лучше беснующихся, колеблясь и двигаясь всем телом, и показывая нравы, чуждые духовному бдению. Тебе надлежало с благоговейным трепетом возглашать ангельское славословие, а ты переносишь сюда обычаи шутов и плясунов, неприличным образом подъемля руки, притопывая ногами и повертываясь всем телом. Как ты не боишься и не трепещешь? Разве не знаешь, что здесь по-видимому присутствует Сам Господь, измеряя движение каждого? Но ты не разумеешь этого потому, что слышанное и виденное тобою на зрелищах помрачает ум твой, и потому совершаемое там ты вносишь в церковные обряды, обнаруживая бессмысленными криками беспорядочность души твоей. Помогут ли сколько-нибудь молитве руки, движимые беспорядочно, и сильный крик, производимый напряженным дуновением воздуха, но не имеющий смысла? Как ты не устыдишься изречения, которое здесь произносим: работайте Господеви со страхом и радуйтесь ему с трепетом? Разве работать со страхом – значит действовать необузданно, с напряжением и без понятия о том, о чем говоришь беспорядочными звуками голоса? Но скажешь, пророк заповедает совершать славословие с восклицанием: воскликнете, говорит, Господеви вся земля! И мы запрещаем не такое восклицание, а бессмысленный вопль, не голос хвалы, а голос бесчинства, усиленные крики друг пред другом, топанье ногами, безобразные и непристойные обычаи». В последствии для всех певцов церковных установлен определенный закон, изложенный в Типиконе, или духовном Уставе. Блаженный Иероним говорит церковным певцам: «Не должно по примеру трагиков нежить сладкогласием уста и гортань, чтобы не были слышны в церкви театральные голосоизменения и песни; но должно петь со страхом и умилением. Посему в церковном пении не имеют места все намеренные дрожания, вздохи, замирания голоса и вообще все ухищрения позднейшего времени, придуманные для возбуждения в слушателях приятных ощущений, отвлекающих от совершаемого священнодействия и переносящих слушателей из храма молитвы в концертную залу». Поэтому церковный Устав предписывает петь разумно. Пение же разумное состоит в ясном понимании и точном выражении текста священных песнопений. Св. Василий Великий, при истолковании слов псалмопевца – «пойте разумно», говорит: «у кого душа так чувствительна к силе каждого слова, как вкус чувствителен к качеству каждой снеди, то он исполнил заповедь, которая говорит: пойте разумно». Церковный Устав или Типикон, предписывает исполнителям богослужебного пения совершать свое служение во храме всегда со вниманием и умилением многим, с сокрушенным сердцем и гласом. «Певцы должны а) произносить слова и слоги раздельно и ясно, соблюдая при этом ударения слов и меру нот, так, чтобы во храме никто не мог ни забегать вперед, ни оставаться позади, и б) наблюдать мелодические, гласовые остановки, большие, средние и малые с такой осмотрительностью, чтобы не разъединять слова, находящиеся в грамматической связи, и не делать передышки на полусловах, и таким образом верно передавать смысл предложений и целого состава речи священных песнопений». Блаженный Иероним замечает: «Раб Христов должен петь так, чтобы приятны были произносимые слова, а не голос поющего. Слышите заповедь, внушает певцам св. Василий Великий, добре пойте Ему, с нерассеянною мыслью, с искренним расположением, – юноши, поющие в церкви, должны Петь Богу не голосом, а сердцем, – сердцем же поет тот, кто не только движет языком, но и ум напрягает к уразумению слов Писания. – Пусть поет язык, а ум, в это время, изыскивает смысл сказанного, чтобы воспеть тебе духом, воспеть же и умом. Подобает пети, как замечено в Уставе, благочинно и согласно воссылать Владыке всех Богу славу, яко едиными усты от сердец своих; преслушающие же сия вечней муке повинны суть, яко не повинуются святых отец преданию и правилам».

…Тяжела наша священническая жизнь! За немногими исключениями она у всех нас одинакова. Тяжела она ответственностью пред Богом и совестью за вверенную паству: богата она трудами, которые менее всего ценятся, а еще богаче терпением, на которое никто не обращает внимания; богата она безропотным перенесением несчастий, унижения, а еще богаче сознанием своей приниженности, постоянной заботой о кусок хлеба насущного, доходящего до потери собственного достоинства. Да, эта жизнь так мало имеет роз, и так много шипов, чтобы пройти ее без колебаний, твердыми шагами, нужно с пеленок приучаться к ней. И нас приучают… Едва становимся на ноги, как уже родители говорят: «Помни, сын, как больно, как горько, достается нам каждый кусок хлеба!» Он поступает в школу, где материальные нужды на каждом шагу не перестают предъявлять себя и где в утешение говорят: «Помни, что не сладкая жизнь предстоит тебе и в будущем, не придется тебе одеваться в порфиру, а во вретище…». Приступает он к изучению богословских наук, профессор пастырского богословия очень часто напоминает: и будут вас поносить, гнать и всячески злословить ради имени Христа. И неудивительно, что многие бегут священства. А мы идем… Идем, – потому что знаем, что Слово Божие, сила Евангелия Христова покорила мир и просветила всю вселенную. А мы, служители Слова Божия, идем, потому что благодать Св. Духа обновляет и возрождает человечество, а мы проводники этой благодати. Крест Христов подает утешение и отраду всем труждающимся и обремененным. А мы носители этого креста. И что может сравниться с сознанием важности этого служения? Беда только в том, что и это сознание высоты и святости служения не спасает иногда и священника от падения под тугой житейской, под бременем невзгод и лишений. Одно из величайших несчастий, которое иногда постигает священника, есть вдовство. Если выбросить человека за борт из корабля в море и предоставить ему самому бороться с волнами морскими и водной стихией, то этому состоянию можно уподобить состояние вдового священника. Бороться с своими страстями, ведаться с своими семейными нуждами, управляться с воспитанием детей, – все это всей своей тяжестью падает на него одного. И притом, всякие порывы с его стороны поделиться горем, нуждою, вызвать сострадание в других, могут показаться подозрительными. Всякое сочувствие к его положению и помощь могут сделаться предметом пересудов. История наложила много темных пятен на вдовых священников, а строгость законов церковных к ним такова, что вдовство почти граничит с преступлением. И вот, некоторые, пораженные этим несчастием, не выдерживают – падают. И падение это бывает сильное. «Не мало нас, – говорил мне один священник, – под давлением своего невыносимого положения, не мало нас – вдовых священников, погибло». Но что же? В наш век, люди так снисходительны к слабостям других, так сострадательны к несчастиям: общественное мнение так уважает свободу совести, что даже рукоплещет, когда оправдывают явных преступников; но в тот же век и то же общество жестоко карает священника, если подобные условия вызвали его к падению. В том-то и сила, что в православном духовенстве всякое уклонение от нравственнаго закона преследуется обществом, всякая слабость возводится в преступление, единичный факт вменяется всему духовенству и считается достаточным основанием трактовать о распущенности его. Судят строго, но не слышно только слов, сказанных когда-то судьям-фарисеям: «кто из вас без греха, первый брось камень».

Свящ. Ф. Г-ский

Служение священника обнимается исполнением трех главных обязанностей, возлагаемых на него Церковью: одна из этих обязанностей состоит в строении таин Божиих, совершении богослужения и треб церковных, одним словом, в священнослужении, другая в проповеди Слова Божия и проповедовании христианского учения народу, а третья в нравственном руководстве и воспитании прихожан или в пастырской попечительности о душах, вверенных Церковью заботам священника. Согласно своему призванию пастырь Церкви должен быть и священнослужителем и учителем народа и его воспитателем или, что то же, попечителем и руководителем на путях спасения.

Понятна сущность требований, заключающихся в первых двух обязанностях: всякий знает и понимает, чего требует от пастыря долг священнослужителя и долг учителя или проповедника. Но нельзя того же сказать о третьей обязанности, которую мы назвали обязанностью пастырской попечительности священника о своих пасомых, и которую иначе называют обязанностью нравственного воспитания и руководства прихожан. Об этой обязанности пастыря существуют смутные и неопределенные представления как в нашем обществе вообще, так в частности и в среде наших священников. Многие из них, не сознавая ясно, в чем состоит и чего требует она, вовсе не помышляют о ее исполнении, и вместе с тем, пренебрегая ею, не думают, что они через то делают существенное опущение в деле, на них возложенном. Даже сами излагавшие учение о пастырском служении и подробно раскрывавшие все, что требуется от пастыря Церкви в силу его звания, иногда опускали из внимания обязанность пастыря, как воспитателя и руководителя пасомых. Например, нет ничего об этой обязанности пастыря Церкви в Учебнике по практическому руководству пастырей, ныне употребляемом в семинариях. Между тем, по заглавным листам этого Учебника, он обнимает полный курс для духовных семинарий и заключает в себе систематическое изложение полного курса обязанностей и прав священнослужителей. «Все разнообразные обязанности священника в отношении к его пастве (по словам упомянутого нами Учебника) сводятся к двум главным видам: а) учить словом и добрым примером собственной жизни и б) священнодействовать». Особого места не дано здесь руководительной и воспитательной обязанности пастыря Церкви по отношению к своим пасомым, и только мимоходом, в примечании, упомянуто о ней, и упомянуто для того, чтобы показать, что не требуется отдельно трактовать о ней. «Духовное управление паствой (говорится в этом примечании) и молитва за всех православных христиан нераздельно связываются с упомянутыми двумя обязанностями и совершенно немыслимы без них; поэтому отдельно говорить о них, как особых обязанностях священника, представляется излишним». В нашей литературе по пастырскому богословию можно найти достаточное количество произведений, рассматривающих предметы, входящие в круг пастырских обязанностей. Но большинство из них касается практики пастыря Церкви, как священнослужителя, или как учителя, или частных его отношений. А по вопросам пастырской педагогики, по вопросам, относящимся к деятельности пастыря Церкви, как руководителя пасомых, заметна чрезвычайная скудость частных специальных изданий.

Такие обстоятельства побуждают нас обратить особенное внимание на эту как бы забытую и мало уясненную обязанность священника и сделать попытку к ее точнейшему определению и уяснению. В этих видах мы предположили показать: 1) настоятельную необходимость для пастыря попечительности о своих пасомых, как особой, отличной от других, его обязанности – ее сущность и условия успешного выполнения ее; 2)главные способы или средства, какими пастырь Церкви может пользоваться при воспитательном действии на своих пасомых; 3)круг предметов, на которые может и должна простираться попечительность пастыря, направленная к устроению блага прихожан, и 4) те частные задачи, к выполнению которых призывается пастырь Церкви и которые он должен принимать на себя, в силу своего пастырского служения, при сношениях с разнообразными лицами, встречающимися в его приходе в виду многочисленных нужд, болезней и недостатков, какие замечаются в его приходе.

1. Необходимость для пастыря попечительности о пасомых. Сущность требований, возлагаемых на пастыря этою обязанностью. Условия успешного выполнения ее.

Святые отцы, излагавшие учение о пастырском служении, отнюдь не хотели видеть в священнике только совершителя богослужения и учителя. Разъясняя сущность пастырских обязанностей, они выставляли на вид порученное священникам управление духовным стадом и попечение о душах, вверенных их надзору, и на эту часть служения пастырского они особенно напирали, ее преимущественно выставляли, когда им нужно было показать трудность служения, возлагаемого на пастыря, и великую ответственность, какой подлежит он пред Богом и Церковью. Священник еще не пастырь, когда он только совершает Тайны и требы церковные и проповедует учение веры. По воззрениям отцов, от него требуется и ожидается, что он приложит все возможные заботы об устроении доброй жизни и спасении своих прихожан, будет попечительно следить за ними, направлять их на добрый спасительный путь и не пощадит никаких усилий, чтобы привести к животу и благочестию всех, составляющих его духовное стадо. Такие требования от священника заявлял св. Иоанн Златоуст в своих книгах о священстве⁸³. Для него страшно было священство, и он уклонялся от него не столько по трудности служения священнослужительского и учительского, сколько по трудности служения собственно пастырского: он видел и сознавал, что заботам пастыря поручается охранение блага и спасения душ, искупленных бесценною Кровью Агнца непорочна и пречиста, Христа, и что если по его небрежности или невнимательности погибнет одна из душ, вверенных его охранению, кровь ее от него взыскана будет, и он сам будет осужден, хотя бы и чист был по своей жизни; он указывал на то, что пастырю душ нужно за каждой надзирать, каждую предостерегать от опасного шага, каждой подать благовременную помощь; он признавал за пастырем долг лечить нравственные недуги пасомых, от которого он не может уклоняться; а это лечение нравственных болезней требует большого искусства, труда и внимательности, потому что нравственные недуги слишком разнообразны и не видны сразу и часто не сознаются самими болящими; потому-то при лечении их нужно обращать внимание не на болезнь только, но и на настроение согрешающих, чтобы исправить болящего и не ввергнуть его еще в большую бездну, потому что многие больные решительно не хотят принимать лекарств, им предлагаемых, а врачу духовному не дано власти принуждением исправлять болящего душою грешника… Далее, св. Григорий Двоеслов в своем Правиле пастырском выходит из того главного положения, что на пастыря Церкви возлагается управление душами человеческими и врачество тех душевных болезней, какими страдают они (Ч. I, гл. I), и при начертании того образца, к какому должен приближаться пастырь в своем поведении, он опирается на то представление, что пастырь Церкви есть руководитель и правитель духовного стада Христова (Ч. II, гл. I–XI). Св. Григорий Богослов⁸⁴ священство называет начальством, которому поручается «править человеком, самым хитрым и изменчивым животным». Цель, достижение которой, по словам св. Григория, оно должно иметь в виду, – «окрылить душу, сохранить образ Божий, если цель, – поддержать, если в опасности, – обновить, если поврежден, вселить Христа в сердце (Еф.3:17) Духом; короче сказать, кто принадлежит к горнему чину, соделать богом и причастником горнего блаженства. Сего хотят для нас и ветхий закон, и посредствующие между Христом и законом пророки, и совершитель и конец духовного закона – Христос, и истощившее себя Божество, и восприявшая плоть, и новое смешение – Бог и человек – единый из Божества и человечества, и чрез Единого то и другое». И наша руководительная книга для священников (разумеем Книгу о должностях пресвитеров приходских), определяя служение священническое, в попечении о душах пасомых полагает главную суть дела. «Конец и предмет священства (говорит она)⁸⁵ есть тот, дабы человецы грехами своими отпадшие от Бога, и казнем вечным себе подвергшие, паки в благодать Божию приведены были и по приведении совершилися бы в вере и святом житии так, чтобы соединившиеся с Христом, аки уды со главою своею в едино тело, сподобилися получить живот вечный, в славу Совершителя спасения нашего Триипостаснаго Бога». Для сего пресвитеру «следует за всяким своим прихожанином смотреть, всякого состояние надзирать, и знать совершенно, и как бы на длани росписанное иметь, здрав ли пребывает о благодати Божией, или болит грехом, и каким именно, и как давно, и сколь опасная болезнь, и какого именно лекарства требует»⁸⁶.

Святые отцы вменяли в обязанность пастырям Церкви пещись о спасении пасомых, и в этом полагали главное их дело, на основании Священного Писания. Такое представление о служителях религии раскрывается и утверждается еще в Ветхом Завете. У пророков они называются то стражами (Иез.33:7), то пастырями (Иер.3:15; 23:2, 4; Иез.34:2, 3, 7, 9, 10). То и другое название указывает на то, что они неусыпно должны бдеть над людьми, к которым приставлены. Как страж не может оставить своего поста, призванный наблюдать, чтобы не подкрался к охраняемым им враг или хищник, как пастырь овец должен смотреть затем, чтобы не заблудилась ни одна из них, и должен выводить их на тучные пажити и к источникам для утоления их жажды: так точно должен поступать по отношению к людям служитель веры, к ним приставленный. Подобно стражу и пастырю, он должен неусыпные заботы прилагать к устроению блага и спасения душ, вверенных его надзору. С особенной силой в Ветхом Завете эта обязанность внушается религиозным приставникам народа в книге пророка Иезекииля. От лица Божия и по повелению Божию здесь изрекается грозная укоризна пастырям, пренебрегающим этою обязанностью. Сын человеческий (такое слово Господне было ко Иезекиилу)! Изреки пророчество на пастырей израилевых, изреки пророчество и скажи им, пастырям: так говорит Господь Бог: «Горе пастырям израилевым, которые пасли самих себя! не стадо ли должны пасти пастыри? Вы ели тук, и волновою одевались, откормленных овец закалали, а стада не пасли, слабых не укрепляли, и больной овцы не врачевали, и пораненной не перевязывали, и угнанной не возвращали, и потерянной не искали, а правили ими с насилием и жестокостью. И рассеялись они без пастыря, и рассеявшись сделались пищею всякому зверю полевому…Посему, пастыри, выслушайте слово Господне…Так говорит Господь Бог: «Вот Я на пастырей, и взыщу овец Моих от рук их, и не дам им более пасти овец». В виду небрежности пастырей о своем стаде, думавших только о тех выгодах, какие можно получать от стада, а не о трудах, какие нужно нести для блага и охранения стада, Господь Сам (у пророка) берет на Себя долг, порученный пастырям и забытый ими, и показывая, что Он будет делать для стада, тем самым как бы предначертывает круг обязанностей пастырских. Так говорит Господь Бог: вот, Я Сам отыщу овец Моих, и осмотрю их… и высвобожу их из всех мест, в которые они были рассеяны в день облачный и мрачный… Буду пасти их на хорошей пажити, и загон их будет на высоких горах израилевых; там они будут отдыхать в хорошем загоне, и будут пастись на тучной пажити, на горах израилевых. Я буду пасти овец Моих, и Я буду покоить их, говорит Господь Бог. Потерявшуюся отыщу, и угнанную возвращу, и пораненную перевяжу, и больную укреплю, и разжиревшую и буйную истреблю; буду пасти их по правде (Иез.34:2–16).

Ветхозаветное представление о религиозных приставниках народа, пользующееся образом пастыря, пекущегося о своем стаде, и возлагающее на них обязанность прилагать всевозможные заботы к их спасению, в Новом Завете освящено и усиленно словом Господа Иисуса Христа. Он Сам называет Себя пастырем, и пастырем добрым, который душу свою полагает за овцы (Ин.10:11, 14–15), и противополагает Себя наемникам, которые не радят об овцах и тотчас же оставляют их, лишь только завидя опасность, им угрожающую. Пример этого доброго Пастыря, душу свою полагающего за овцы, должен быть пред глазами у всех тех, которые призываются Церковью служить братии в звании священников и продолжать на земле дело спасения, совершенное Искупителем и порученное Им избранным и освященным лицам. Этот пример должен быть для них и одушевляющею и наставляющею силой. Характер той попечительности, какую должен иметь служитель Церкви о душах, вверенных его смотрению, с глубокой трогательностью изображен в назидательной евангельской притче о пастыре, который, имея сто овец и потеряв одну из них, оставляет девяносто девять овец в пустыне, и идет искать одну заблудшую и удалившуюся от стада, и до тех пор не успокоивается, пока не найдет этой заблудшей овцы, а когда обретает ее, с радостью берет ее на ремена свои, и пришедши домой созывает друзей и соседей, чтобы они порадовались с ним об обретении одной пропавшей овцы (Лк.15:4–6).

То же представление и то же название пастырей за религиозными приставниками народа, обязывающее их к особенной попечительности о духовном стаде, мы встречаем и у апостолов. По наставлению апостола Павла, Господь поставил в Церкви пастырей и учителей, и цель, для которой они поставлены, указывается в том, чтобы представить всякого человека совершенным во Христе Иисусе, чтобы служить спасению людей и через то созидать тело Христово (Еф.4:11–13; Кол.1:28). Само собой понятно, что при исполнении такого служения, имеющего в виду указанную цель, требуется неусыпная заботливость о тех, которых пастыри призваны делать святыми. Апостолы, по повелению Господа первые несшие на себе бремя пастырского служения, своею деятельностью дали достойный образец последующим служителям Церкви. И смотрите, как много у них горячего усердия и неусыпного попечения о тех, которых они желали, или которых, по званию своему и по побуждению христианской любви, должны были привести ко спасению и сделать совершенными по душе и угодными пред Богом. Бдите, поминающе (говорит св. апостол Павел), яко три лета нощь и день не престаях уча со слезами единаго когождо вас (Деян.20:31). Это припоминает Апостол в речи пресвитерам ефесским, тотчас после того, как он убеждал их внимать себе и всему стаду, к которому они приставлены, и в которое, по его словам, войдут лютые волки, не щадящие стада (Деян.20:28–30), желая своим примером возбудить в них подобающую ревность о спасении братии. Вы помните, братия (говорит тот же Апостол в другом месте), труд наш и изнурение: ночью и днем работая, чтобы не отяготить кого из вас, мы проповедывали благовестие Божие. Свидетели вы и Бог, как благоговейно и праведно, и безукоризненно мы поступали пред вами верующими; потому что вы знаете, каким образом каждого из вас, как отец детей своих, мы просили и убеждали, и умоляли вас поступать достойно Бога, призвавшего вас в свое царство и славу (1Фес.2:9–12).

Известен трогательный пример из жизни и апостольской деятельности св. Иоанна Богослова: как он болел сердцем, когда один юноша, им обращенный ко Христу и порученный надзору епископа, уклонился с доброго пути, на который был поставлен, и увлеченный страстями сделался атаманом шайки разбойников, и на какой подвиг самоотвержения решился он, чтобы исторгнуть несчастного погибающего юношу из той бездны, в которую попал он. Неусыпно заботясь о спасении братий, апостолы заповедывали и своим сотрудникам и преемникам своего служения пещись о спасении всех и каждого в той Церкви, в которой они поставлены охранять от расхищения духовное стадо, и не щадить никаких усилий, чтобы приобрести и воспитать людей для Царства Божия, указывая на то, что им вверено охранение того, что приобретено Кровью Христовой. Внимайте себе и всему стаду (говорил апостол Павел пресвитерам ефесским), в нем же вас Дух Святый постави епископы, пасти Церковь Господа и Бога, юже стяжал Кровию Своею (Деян.20:28). С особенною настойчивостью, даже прямо с заклятиями Апостол внушает пастырям неослабную заботу о своем духовном стаде в лице Тимофея, которому, пред концом своего поприща, он пишет: заклинаю тебя пред Богом и Господом нашим Иисусом Христом, Который будет судить живых и мертвых в явлении Его и царствии Его, проповедуй слово, настой во время и не во время, обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием. Ибо будут время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые бы льстили слуху… Но ты будь бдителен во всем, переноси скорби, совершай дело благовестника, исполняй служение твое (2Тим.4:1–5).

Священник по отношению к своему приходу должен быть тем же, чем служит отец по отношению к своему семейству. Ему не даром усвоено Церковью и обычаем название отца; не даром каждый прихожанин, обращаясь к своему священнику, называет его отцом или еще более теплым словом: батюшка. Это имя указывает священнику и характер отношений, в каких он должен стоять к своим духовным детям, и свойство тех обязанностей, какие на него возлагаются Церковью. Священник не господин, не чиновник, не администратор по отношению к своей пастве. У него связь с приходом чисто отеческая, утвержденная и освященная благодатью Духа и изволением Церкви. Как отец, он попечитель, воспитатель, руководитель и благодетель народа, объединяющегося в той церкви, в которой он поставлен настоятелем, и дух отеческой заботливости о детях должен всецело отражаться в его пастырской деятельности. Когда-то Господь через пророка утешал народ Свой, живущий в Иерусалиме, говоря: дети их на ремена взяты будут и на колену утешатся. Якоже аще кого мати утешает, тако и Аз утешу вы (Ис.66:12–13). Вот прекрасный образ, на какой можно указать для уяснения той попечительности о приходе, какая возлагается на пастыря, и какая от него ожидается.

Приведенные объяснения св. отцов касательно обязанности пастырей печься о своем духовном стаде, и относящиеся сюда указания Священного Писания не дозволяют нам смешивать эту обязанность с другими обязанностями, возлагаемыми на священников, а заставляют нас признать в ней особый род служения, которому каждый священник должен посвятить особое и нарочитое внимание, и за пренебрежение которым он подлежит великой ответственности пред Богом. Многим, не хотящим вникать в дело, кажется, что эта обязанность обнимается обязанностью пастыря Церкви, как учителя. Но если взять во внимание все, к чему побуждает и обязывает пастыря попечительность отца, заботящегося о благе своих духовных детей, то странно смешивать эти две разные обязанности. Скорее долг пастыря-попечителя о своем духовном стаде можно приравнять к долгу воспитателя. Но учение и воспитание две вещи разные: они не смешиваются между собою, когда речь идет о школе, о детях, их развитии и образовании; они также не должны быть смешиваемы и в сфере церковной или пастырской деятельности. Учение относится к умственным силам человека и главной целью своей имеет сообщение начал знания; воспитательное руководство действует на волю воспитываемого, и в своем образовательном действии хочет обнимать все потребности природы человека; оно имеет в виду образовать или исправить характер человека, соответственно тем высоким требованиям, какие представляет Евангелие и руководимое им чистое понимание стремлений и назначения человека; – молодую жизнь оно хочет направить на путь добра, правды и светлости и предохранить от опасных преткновений, которые на каждом шагу стерегут нас. У учителя или проповедника, каким является священник, как учитель в церкви, масса или неопределенное множество людей пред глазами, и всем им безраздельно он сообщает слово наставления. У пастыря, как воспитателя народа, индивидуумы или отдельные лица составляют предмет внимания, и каждому из них он посвящает свою заботливую любовь; по словам притчи Спасителя, он оставляет девяносто девять овец, когда пропала у него одна из стада, и опечаленный идет искать эту заблудшую овцу. Проповедник учит тех, которые приходят к нему или в церковь; пастырь ищет тех, которых не видит пред собою, и заботится о спасении и пренебрегающих им. Первый разъясняет Слово Божие и возвещает волю Божию; второй созидает благо своих пасомых, и устрояет их жизнь, соответственно началам, положенным в законе Божием. Учитель кончил урок свой, и оставляет своих учеников, и спокоен; а воспитатель неотступно должен следить за своими питомцами, изо дня в день, от утра до вечера и от вечера до утра, – и все житейские отношения, среди которых развертывается душа питомцев, подпадают тщательному его наблюдению. Эта всесторонняя наблюдательность и внимательность обязательна не для одного педагога, имеющего под своим присмотром детей. Если воспитатель приставляется к низшей братии Церковью в лице священника, то и он, подобно школьному или детскому педагогу, должен обращать внимание на разные стороны жизни своих пасомых. Его участие к положению и состоянию своих пасомых не может быть узким и односторонним: сосредоточиваясь на интересах духовных, на потребностях вечного спасения, он не оставит своими сочувствиями и законных интересов временной жизни, и по мере сил своих будет способствовать облегчению того бремени, какое налагает на всех сынов Адама трудовая жизнь, в особенности в тяжелые и критические минуты, переживаемые тем или другим кругом близких к нему людей.

Но при видимом сходстве между деятельностью пастыря, как руководителя своего духовного стада, и деятельностью педагога, приставленного к детям, между ними нет и не может быть полного тождества. Воспитание и нравственное руководство пасомых, возлагаемое на священника в силу его пастырских обязанностей, представляет такой труд, который имеет много специфических особенностей в сравнении с трудом обыкновенного педагога, и пастырская педагогика не может пользоваться теми приемами и методами, какие предписывает обыкновенная педагогика школьная. Обыкновенный педагог старается развивать природу и для этого обставляет ее всеми благоприятными условиями для более успешного ее развития, предполагая, что наша человеческая природа, в своем естественном состоянии, представляет все данные для закономерного правильного развития. Пастырская педагогика исходит из того положения, что наша природа поврежденная, что в ней преобладают греховные вожделения, и закону ума противоборствует закон плоти и страстей; отсюда задача пастыря, как воспитателя народа, не развитие природы, а ее исправление и очищение. Поэтому священника называют врачом духовным, и лечение нравственных недугов одно из главных дел, какие возлагаются на пастыря Церкви в силу его звания. Но это не самое важное отличие воспитательной деятельности священника от воспитательной деятельности обыкновенного педагога. Другое отличие возникает из того обстоятельства, что здесь не дети являются предметом заботливости пастыря, по крайней мере не одни дети, а первее всего взрослые полноправные члены общества. К ним нельзя прилагать тех принудительных и ограничительных мер, тех дисциплинарных взысканий, к каким часто прибегают обыкновенные воспитатели, желая направить на надлежащий путь волю детей. Не может действовать священник на своих пасомых, и как начальник, опираясь на гражданский закон, который требует себе повиновения, угрожая, за отступление от него чувствительными взысканиями. «Христианам (говорит Златоуст)⁸⁷ не должно силою исправлять согрешающих. Гражданские судьи, поймавши злодеев, невольно заставляют их подчиниться законам. А здесь не принуждением, а увещанием нужно исправлять грешника. Ибо нам не дано такой власти законами, чтобы принуждением удерживать грешника от согрешений. Да если бы и дана была такая власть, нельзя было бы воспользоваться ею, потому что Бог увенчивает отступающих от греха не по принуждению, а добровольно». Здесь, в пастырстве, между воспитателем и воспитываемыми, между руководителем и руководимыми, существуют отношения чисто свободные, и священник, заботясь об исправлении и устроении жизни своих прихожан по закону Христову, может и должен пользоваться тем, чем можно действовать на свободу человека, не делая на нее насильственного действия. Наблюдение, поддержание, предостережение, совет, утешение, ободрение, наставление – вот средства, какие находятся в распоряжении пастыря, воспитывающего для царствия Божия порученных ему членов великого семейства Божия – Церкви Христовой! Предполагается и ожидается самое близкое взаимнообщение между священником, как духовным отцом, и его прихожанами, как духовными детьми, и при этом взаимнообщении священник, как поставленный Церковью настоятель своего прихода, надзирает за ним, внимательно следит за жизнью своих прихожан, указывает им путь, каким они должны идти, останавливает их словом братского или отеческого предостережения, если они уклоняются от своего долга и предаются какой-либо страсти, поощряет их к борьбе с соблазнами и к подвигам добродетели, радуется их радостями и сочувствует их горю и несчастию, и своими пастырскими заботами, своим отеческим влиянием водворяет и утверждает в их среде тот дух, какой, по намерению и учению Спасителя нашего, должна всюду вносить Церковь Божия, и то настроение, при котором можно сохранить мир и спокойствие на земле, и при котором может быть непостыдная надежда на достижение блаженства, обетованного чтителям Бога и исполнителям Его закона.

(Продолжение следует).

В. П.

Если мы от запада обратим свой взор к востоку, то увидим, что тут преобладали совершенно иные, чем на западе, идеалы и стремления. Восточной Церкви всегда было чуждо стремление господствовать над миром. Памятуя свято слова Спасителя: «иже аще хощет в вас вящший быти, да будет вам слуга» (Мк.10:43), пастыри восточной Церкви заботились не о внешнем первенстве между мирянами, а о нравственном, чисто духовном. Под влиянием и непосредственным воздействием этого стремления и сложился тип православного восточного священника, как пастыря кроткого, смиренного и общедоступного. Но при всем смирении и скромности восточных пастырей, они все же пользовались глубоким уважением и почетом среди своих пасомых, видевших в них действительных служителей Христа. Так было, по крайней мере, в лучшие и близкие к началу христианства времена. К сожалению, в силу неблагоприятных исторических обстоятельств, не всегда было таково внешнее положение восточных священников. Усилившееся с IV в. влияние государства (вернее государственной власти) на Церковь в связи с тревожным политическим состоянием Византийской Империи, постоянно терзаемой внутренними и внешними врагами, весьма неблагоприятно повлияли на внешний быт восточного священника. С тех пор, как императоры начали вмешиваться в управление епархиями, стали назначать и низлагать епископов, и клир церковный потерял свою свободу, а с тем вместе и влияние на народ, возможное и условливаемое независимым положением духовенства. С другой стороны – он впал в самую тяжкую материальную зависимость от приходской общины. Особенно рельефно сказалось незавидное положение восточного священства в период многовековой зависимости Византии от Турок. В эпоху турецкого владычества положение восточных священников стало до крайности тяжелым. Будучи людьми, в большинстве случаев, необразованными и к тому невысокой нравственности, они должны были испытывать в жизни всевозможные лишения и оскорбления. Жизнь их подчас ничем не отличалась от жизни простых поселян с тою разве особенностью, что они находились в полной материальной зависимости от последних⁸⁹…

Сказанное нами о положении греческого приходского духовенства с равным правом может быть приложено и к нашему древне-русскому священству, имеющему сходство с первым, как по тесной связи русской Церкви с греческою, так и по одинаково неблагоприятно сложившимся для судьбы того и другого священства историческим условиям.

Положение приходского духовенства в древней Руси и материально и нравственно было так не завидно, что охотники идти во священника могли быть ни из бояр, ни из купцов, ни вообще из зажиточных людей, хотя бы то и крестьян, а только из людей беднейших, настолько бедных горожан или крестьян, что священство было для них приобретением. Класс священников, по справедливому замечанию, историка Голубинского, «был класс беднейший и в гражданском обществе малоправнейший, был то, что в настоящее время называется пролетариатом»⁹⁰. Кандидатов во священство выбирали обыкновенно прихожане, которые за смертью или выбытием священника должны были найти ему преемника и привести такового к епископу. Последний же только посвящал его или, если он уже был посвященный, только благословлял. Нередко случалось и так, что какой-нибудь барин (говоря по теперешнему) отдавал своего раба или дворового выучиться грамоте, затем посылал к епископу для посвящения, и вот ему был священник его собственный крепостной⁹¹. Происходя из низкой среды, большей частью, из крестьян, древнерусское духовенство стояло, как можно думать, и на весьма низкой ступени образования. Если даже в XV, XVI вв. священники наши были малограмотны, как это можно видеть из отзывов о наших священниках архиепископа Новгородского Геннадия (XV в.) и Стоглавого собора (XVI в.), то тем более это должно сказать о тех временах христианства на Руси, когда у нас только что зарождались цивилизация и духовное просвещение. Будучи низкого происхождения, притом малограмотен, древнерусский священник не мог, разумеется, занимать сколько-нибудь видного общественного положения. Исключением были разве священники стольных городов (каковы Киев, Владимир, Суздаль), составлявшие обыкновенно придворный штат князей и помогавшие последним в делах управления. Они играли при дворах князей такую роль, какую впоследствии играли известные дельцы-дьяки. Особенно часто употреблялись городские священники в качестве послов в сношениях удельных князей между собою, так что названия «поп» и «посол» были синонимами на тогдашнем дипломатическом языке⁹². Что касается сельских священников, то они в древней Руси должны были играть весьма незавидную роль. Ни умственно, ни нравственно, ни материально не выдававшиеся из среды своих прихожан, они трактовались последними, как простые крестьяне, притом даже не лучшие из последних. Особенно же представляется унизительным положение тех священников, кои поставлялись из рабов и считались своими господами за настоящих служителей.

Дальнейшая судьба православного священника в России представляет взору историка мало отрадного. В период владычества над Россией монголов (1237 г.) и без того печальное положение русского священства еще более ухудшилось.

Если епископы русские были люди «не книжные», как уверял папу Евгения на Флорентийском соборе митр. Исидор⁹³, то нечего и говорить об образовании нашего низшего духовенства того времени. Оно по-прежнему было малограмотно и в нравственном отношении не отличалось от своей паствы, страдало теми же пороками, как и простонародье. Само собою разумеется, что и внешнее его положение было весьма не привлекательно, мало отличаясь от положения простолюдина…

Ничем, по-видимому, не лучше было положение белого духовенства в XV, XVI и XVII вв. Всем известны отзывы о малограмотности и невежестве наших священников в XV и XVI вв., сделанные архиепископом Новгородским Геннадием и Стоглавым собором⁹⁴. Священники, судя по этим отзывам, «еле-еле брели по книге», через каждый два слова запинались; они не понимали, как следует, ни той веры, которой должны были учить народ, ни священнодействий, которые должны были совершать, ни Уставов и узаконений Церкви. А с другой стороны – это были люди, большею частью, бедные, удрученные нуждой, всегда зависимые от своих прихожан… Зависимость священников от последних была по временам так значительна, что устраняла даже власть и влияние на выбор со стороны самих архиереев. Прихожане нередко вступали в борьбу с архиереями, когда эти посылали к церквам своих избранников на должности без мирских выборов. Нередко принимали к себе попов или отказывали им от места без всякого сношения о том с архиереем, так что один из святителей конца XVII в. даже жаловался правительству, «что архиереи над церквами воли не имеют, владеют церквами мужики, не принимают попов, посланных от архиерея, а берут к себе в попы за дешевую ругу разных пьяниц бродячих попов»⁹⁵. Мало того, к такому выбору священников прихожанами присоединялись еще злоупотребления. В Новгороде, напр., прихожане открыто торговали церковными местами, и со всякого, кто желал поступить на место священника, диакона, дьячка, пономаря, даже просвирни, требовали денег; за священнические места брали по 15, 20 и 30 рублей, и избирали тех, кто давал больше денег, а не тех, кто был грамотнее и достойнее по жизни⁹⁶. Само собою понятно, что такие избранники приходов не могли пользоваться ни должным уважением, ни влиянием, как в обществе образованном, так и простых поселян.

Со времени реформы импер. Петра I, произведшей коренную ломку всех сторон русской жизни, наше духовенство оказалось в не особенно выгодном положении. Под влиянием новых государственных понятий и взглядов народонаселение страны, как известно, стало делиться на отдельные классы или сословия общества. С тем вместе стала слагаться окончательно и наследственность духовного служения в обществе, сильные задатки чему видны еще в XVI в. – со времени развития крепостных отношений⁹⁷. Если прежде священники могли быть изо всех слоев общества, то в течение XVIII в. они являются, главным образом, из своей же собственной среды, замыкавшей собой тесный круг священнического звания. Такая наследственность духовного служения, вполне определившаяся к концу XVIII в. в северо-восточной Руси, не могла, разумеется, не оказать вредного влияния на положение нашего священства. Составляя из себя кастовый тип, оно тем самым отталкивало от себя другие сословия, которые весьма неохотно вступали в священническое звание. Между духовенством и шляхетством (так назыв. со врем. Петра дворянское сословие) у нас, поэтому, никогда не было такой родственной связи, какую видим на западе, где в духовенстве во все времена встречаем представителей разных, иногда даже очень высоких дворянских фамилий⁹⁸. По мере выделения духовенства в особый класс общества, дворянство все более и более относилось к нему свысока, третируя его сословием «подлым»⁹⁹. В век Екатерины, век пышного и гордого аристократизма, полного развития дворянских понятий, французского образования, век порабощения низших классов высшему, духовное лицо до того уже сделалось «подлым», что среди дворянства к нему с презрением относились и старый и малый, над ним издевалась литература, образованное общество, в котором сказать какую-либо оскорбительную остроту на счет попа сделалось даже признаком хорошего тона… Помещик трактовал своего священника, как холопа, на ряду со своими крепостными крестьянами, напускался на него со своим барским окриком, оскорблял его даже «наказанием на теле». Духовенство да и само дворянство еще до сих пор хранят от XVIII в. множество преданий и рассказов о невероятных проявлениях с одной стороны – глубочайшего унижения духовенства пред дворянами, а с другой – грубейшего самодурства и самого необузданного произвола со стороны последних. Духовенство, по словам известного историка Знаменского, составило какую-то униженную и забитую «породу», в которой высшее общество не предполагало уже ничего, хорошего, благородного и цивилизованного¹⁰⁰. Да и само правительство только под конец XVIII в. освободило священнослужителей от позора публичных телесных наказаний.

Реформа Петра Великого оказала вредное влияние на положение нашего духовенства и в другом отношении. К числу важных зол, привнесенных в жизнь его, относится и то, что духовная власть, преосвященные архиереи и все священство были, по словам историка Петербургской епархии, «унижаемы против других гражданских учреждений и персон им параллельных»… Железная рука великого и мощного монарха плотно налегла на голову духовного сословия и ведомства и весьма надолго отяготила его жизнь, умалила и служила его благотворное влияние и деятельность¹⁰¹. Если архиереи, даже сам Св. Синод не могли быть уверены в неприкосновенности своих прав, то нечего, разумеется, и говорить о таких людях, как священники: их забирали в светские команды без всякого сношения с духовною властью, распоряжались ими, как было угодно, держали под арестом, секли и т. д. Когда тяжелая рука грозного царя, сдерживавшая еще сильных людей в возможных границах, отнялась, разные сильные люди (в роде, напр., временщика Меншикова)¹⁰² свободно предались своему грубому произволу и насилиям, и настало безотрадное время разных крупных и мелких временщиков, государственного безнарядья, бесправия и тяжких страданий для духовенства. Нечего и говорить, что при таких тяжелых условиях жизни положение нашего священника в обществе и влияние его на последнее были весьма не значительны… Самый образ жизни священника не внушал к нему должного уважения со стороны пасомых. Вынужденные сами обрабатывать землю с тем, чтобы не умереть с голоду, они, по словам Посошкова, «ничем от пахотных мужиков не отменны; мужик за соху, и поп за соху… Понеже аще пашни ему не пахать, то голодну быть». Одна уже внешность священника, похожего на мужика, отталкивала от него порядочного человека XVIII в., «ибо-де от него навозом пахло»¹⁰³.

Сказанное нами доселе о положении нашего духовенства со времени реформы Петра имеет ближайшее отношение, главным образом, к северо-восточной Руси; но и в юго-западной Руси, где, как известно, миряне пользовались широким правом участия в выборах священников, положение последних едва ли было лучше, чем в северо-восточной Руси. Тут нередко случалось, что громада, отобрав церковные ключи, прогоняла нелюбимых ею попов¹⁰⁴. Особенно бесцеремонно обходились с священниками господствовавшие здесь с XVI по XIX в. паны, как православной, так и католической веры. Низшее духовенство, поэтому, было загнано и забито и от панов, и от старост, которые секли его розгами на ряду с мужиками, и от самих владык, усвоивших себе панские привычки и смотревших на него свысока… Можно ли было после этого ожидать уважения и почета к священнику со стороны его прихожан?… Избранник последних, вполне зависимый от них и в средствах своего существования, он, естественно, не мог пользоваться ни должным авторитетом, ни уважением среди своих прихожан.

Приниженное положение православного священника XVII и XVIII вв. особенно бросается в глаза при сравнении его с католическим ксендзом описываемого времени.

Со времени соединения Литвы с Польшей при литовском короле Ягелло (1386 г.) и особенно со времени Люблинского сейма 1569 г., докончившего собою соединение Литвы с Польшей в одно государство, римский католицизм, как известно, прочно утвердился в юго-западных областях теперешней России. Католическое духовенство стало видной общественной силой в крае, стеснявшей даже власть светскую... Оно присвоило себе не только права суда в делах, принадлежавших прежде разбирательству судов светских, но и права политические, ограничивавшие аристократию, и права поимущественные, обогащавшие его в ущерб других сословий. Особенную крепость и силу католическое духовенство получало оттого, что его защищал всегда своею властью и поддерживал сам папа¹⁰⁵. Обеспеченные материально и нравственно, римско-католические священники могли беспрепятственно развивать в юго-западной Руси свои давнишние стремления к господству и власти над мирянами. Особенное возвышение их началось со времени введения в Литовско-Польском королевстве пресловутой Унии 1596 г. Вручив ксендзам наряду с иезуитами блюдение национальных интересов страны, направленных к уничтожению русской народности и православия, польское правительство тем самым сильно выдвигало их в общественном мнении края. В них видели польских патриотов и потому относились к ним с возможным почетом и уважением. Усвоенные к тому ксендзами внешний лоск образования и утонченные приемы светской жизни еще более сближали их со светским кругом общества, открывая им свободный доступ в лучшие дома последнего. В то время, как ксендзы занимали столь видное общественное положение, наши православные священники в то же время, как мы уже сказали, были гонимы и преследуемы всеми, кто только имел к тому охоту... Общественное положение того и другого слишком разнилось для того, чтобы можно было сравнивать их, а еще более придти к сколько-нибудь утешительному выводу для православных. С щеголеватым ксендзом, привыкшим господствовать в обществе, в доме пана нельзя было, например, и думать стать рядом русскому попу в «его грубой одежде, в чеботищах, смазанных дегтем, с его хлопскою речью и манерами». Слишком был резок контраст между тем и другим, чтобы к ним и относились неодинаково. Справедливость, впрочем, требует сказать, что не одна внешность давала перевес ксендзу пред православным священником; на стороне первых было тогда и образование, нередко обширное и всестороннее, чего в те времена не доставало нашему священнику.

(Окончание следует).

Гл.3. Ст. 1 и 2. «Бе же человек от фарисей, Никодим имя ему, князь жидовский: сей прииде ко Иисусу нощию…», так как он боялся прийти открыто вследствие надзора со стороны Иудеев, которые презирали всех приходивших к Иисусу Христу.

Ст.2. «…И рече ему: Равви, вем, яко от Бога пришел еси учитель…» Никодим считал Его пророком, который был послан от Бога, чтобы учить их.

Ст.2. «Никтоже бо может знамений сих творити, яже ты твориши, аще не будет Бог с ним». Так как он считал Иисуса Христа пророком, то вполне естественно полагал, что Он творит чудеса не Своею силою, но силою Божией, и нуждается в ней.

Ст. 3. «Отвеща Иисус, и рече ему: аминь, аминь глаголю тебе, аще кто не родится свыше, не может видети Царствия Божия». Никодим думал, что он знает Иисуса Христа и имеет правильное понятие о Нем; но Иисус Христос, показывая, что он слишком далек от истины, говорит: кто не возродится возрождением божественного крещения, тот не может увидеть, т. е. познать Его достоинство и величие (здесь Он называет Себя Богом, но неясно, чтобы избежать подозрения в гордости). Божественная благодать, сообщаемая чрез святое крещение укрепляет ум и сообщает правильное знание, рассеивая омрачавшую его слабость.

Ст. 4. «Глагола к Нему Никодим: како может человек родиться стар сый? еда может второе внити во утробу матери своея и родитися». Что же это, Никодим? Сам ты называешь Его – Равви, и говоришь, что Он пришел от Бога, а однако не веришь Его словам? О, иудейское тупоумие! Он услышал о новом рождении, конечно, духовном, но так как не мог понять его и представлял себе телесным, то вполне естественно его недоумение и вопрос о способе такого рождения.

Ст. 5. «Отвеща Иисус: аминь, аминь глаголю тебе, аще кто не родится водою и Духом, не может внити во Царствие Божие». Объясняет самый способ, говоря: водою и Духом, т. е. святым, но пока еще не вполне, чтобы сам спрашивающий был внимательнее, так как некоторая прикровенность часто будит мысль и делает слушателя более любопытным и усердным. Итак Никодим назвал возрождение невозможным; а Иисус Христос говорит, что оно весьма возможно, и, мало того, даже необходимо, потому что без Него никто не может войти в Царствие Божие, т. е. теперь познать Его достоинство и величие, или испытать божественное наслаждение. Речь идет здесь о тех, которые были после крещения Господа, потому что с того времени началось возрождение. Поэтому, и апостолы были возрождены водою от Иоанна, а Духом, когда Он почил на них в виде огненных языков. Некоторые из близких к временам апостольским пишут, что Иисус Христос крестил Петра и пресвятую Богородицу, а Петр всех остальных апостолов.

Ст 6. Рожденное от плоти плоть есть: и рожденное от Духа, дух есть. Говорит не о плотском рождении, а о духовном: рожденное от плоти бывает плотским, а рожденное от Духа бывает духовным. Плотское рождение есть чувственное, а духовное рождение – разумное. Но того, что духовно, не должно испытывать чувственно и о божественном судить по-человечески. Так как первое рождение сделалось бесполезным, то дано было второе рождение, выше и драгоценнее первого; но и первое, и второе рождение Ć дар Божий, потому что Дух есть Бог. Когда услышишь, что Дух возрождает, то не спрашивай о способе. Если не постижимо образование во чреве, то тем более конечно не постижимо рождение водою; но если мы не сомневаемся относительно первого, то, веруя во всемогущую мудрость Божию, тем более не должно делать этого относительно второго… Как в начале была взята стихия земли, хотя все принадлежало Творцу, так и здесь берется стихия воды, хотя все принадлежит Духу. Если ты спросишь меня: зачем здесь вода, то я с своей стороны спрошу: зачем там земля, если и без земли человек мог быть сотворен? Но я утверждаю, что Бог ничего не делает без причины, и твердо верую, что Он один только вполне знает причины всего. Что при плотском рождении – утроба, то при духовном – вода; но там для рождения нужно время, а здесь – не так, потому что все плотское получает совершенство со временем, а духовное – тотчас же является совершенным. Настоящая причина употребления воды известна одному только Богу, а святые Отцы понимали ее так, что этим выражаются символы погребения и воскресения. Когда мы погружаемся с головою в воде, как бы в некотором гробе, то и ветхий человек наш погребается и потопляется; а когда затем мы выныряем, то новый человек воскресает и показывается. Как для нас легко погрузиться и вынырнуть, так и для Бога не трудно погребсти ветхого человека и воскресить нового. Совершается это трижды, чтобы ты знал, что все совершает сила Отца, Сына и Святого Духа. У некоторых является недоумение такого рода, что если «рожденное от Духа дух есть», то значит и тело Иисуса Христа духовное, потому что, говоря о Пресвятой Деве, Ангел сказал: рождшеебося в Ней от Духа есть Свята (Мф.1:20). Таким мы скажем, что слова ангела показывают только то, что Иисус Христос произошел не от мужа, а не то, что и не от жены; и апостол Павел (Гал.4:4) говорит: рождаемаго от жены, т. е. как плоть от плоти. Он родился от Девы, чтобы не быть чуждым человеческому естеству. Если и после того, как это совершилось, некоторые не верят, что Он воплотился, то как же они могли не впасть в нечестие, если бы этого не было? В Деве Он родился от Духа Святого, т. е. сверхъестественно, потому что не от мужа: это и значат слова «от Духа Свята».

Ст. 7. «Не дивися, яко рех ти: подобает вам родитися свыше». Видя, что Никодим еще не отрешился от грубых представлений и смутился этим, Иисус Христос успокоивает его, и затем с премудрою целью приводит ему следующий пример, который был с одной стороны – чувственный вследствие слабости Никодима, а с другой – стоял уже на средине между телесной грубостью и бестелесной тонкостью, чтобы этим возвысить мысль его. Он говорит:

Ст. 8. «Дух, идеже хощет, дышет, и глас его слышиши, но не веси, откуда приходит и како идет: тако есть всяк человек, рожденный от Духа». Духом называет здесь ветер. Мысль здесь такая: как ветер, где хочет, дует, т. е. движется (так как воля ветра обнаруживается в его движении), и голос его, т.е. шум слышишь, но не знаешь, откуда приходит и куда уходит, так бывает со всяким, рожденным от Духа: он становится неузнаваемым после такого рождения. Если ты не можешь знать движения и путей чувственного ветра, который ощущаешь, когда слышишь его шум, чувствуешь его теплоту или холод, то тем более – духовного. И если ты, не зная действия этого телесного дыхания, однако не высказываешь никакого сомнения относительно его, то почему же, не понимая действий этого бестелесного Духа, сомневаешься в Нем?

Ст. 9 «Отвеща Никодим и рече Ему: како могут сия быти?». Никодим все еще остается при своей иудейской немощи, не будучи в состоянии понять ничего сверхчувственного, хотя ему был представлен такой ясный пример. Он говорит: како могут сия быти, т. е. все сказанное относительно возрождения? Поэтому Иисус Христос говорит к нему с упреком.

Ст. 10. «Отвеща Иисус и рече ему: ты еси учитель Израилев, и сих ли не веси?». Обличает его не в лукавстве, но в тупости и непонятливости. Ему, как учителю, следовало бы знать это из Писаний, так как книги иудейские содержат в себе образы духовного возрождения; напр. переход через Чермное море, где море служило образом воды, а облако образом Духа, – сказание о Неемане прокаженном: как он омылся в Иордане, и возвратилось к нему тело его, как молодого отрока, и многие другие. В писаниях этих были и пророчества; Давид напр. сказал: «и возвестят правду Его людям рождшымся (родитися имущым), яже сотвори Господь» (Пс. 21:32); «блаженни ихже оставишася беззакония, и ихже прикрышася греси» (Пс.31:1); «обновится яко орля юность твоя» (Пс.102:5). Пророчества других по причине их множества мы теперь пройдем молчанием.

Ст.11. «Аминь, аминь говорю тебе, яко еже вемы, глаголем…». Или о Себе и об Отце говорит это, или об одном только Себе: хотя ты не веришь этому, но Мы достоверно знаем то, о чем говорим.

Ст.11. «…И еже видехом, свидетельствуем…». Для большего подтверждения опять говорит то же самое: и еже видехом, свидетельствуем, потому что нельзя понимать здесь чувственного зрения, так как это еще не исполнилось.

Ст.11. «…И свидетельства Нашего не приемлете». Сказал это не негодуя, но кротко высказывая то, что происходило, и спокойно предсказывая то, что еще произойдет, и таким образом научая нас в беседе с другими не сердиться, кричать и свирепствовать, если мы их не убеждаем (крик есть уже выражение гнева), но терпеливо отвечать им и стараться сделать слова свои более убедительными.

Ст.12. «Аще земная рекох вам, и не веруете: како, аще реку вам небесная, уверуете?». Часто намеревался высказать что-либо о Своем величии, Иисус Христос по снисхождению к немощи и грубости слушателей сначала умалчивает об этом и с премудрою целью говорит о предметах не столь возвышенных, что Он сделал и здесь. Говоря о духовном рождении Иисус Христос желал сказать и о Своем – предвечном и превосходящем всякий ум и слово; но видя, что Никодим не может понять даже духовного, Он ничего не говорит о Своем рождении и показывает причину такого молчания, именно – неверие слушателей. Поэтому, если Иисус Христос часто говорит о предметах простых, ничтожных и как бы недостойных Своего божества, то при этом всегда нужно принимать во внимание неверие и немощь слушателей. Некоторые говорят, что земное здесь нужно относить к словам о ветре. Если Я, говорит Иисус Христос, представил вам земной пример, и вы не верите, то каким образом поверите если Я скажу о чем-либо небесном, т. е. более возвышенном? А некоторые говорят, что земное здесь относится к словам о возрождении, при чем поясняют, что Иисус Христос назвал возрождение земным, хотя оно небесное и божественное, или потому, что оно совершается на земле, или же по сравнению с неизреченным Своим рождением. По отношению к высоте последнего, то действительно есть как бы земное и низкое.

Ст. 13. «И никтоже взыде на небо, токмо сшедый с небесе…». Так как выше Никодим сказал: «мы знаем, что Ты учитель, пришедший от Бога», то Иисус Христос здесь поправляет это мнение и как бы так говорит: не считай Меня таким учителем, как будто бы Я один из пророков; никто из них не восходил на небо, кроме Меня одного, сшедшего с неба. Поэтому Я приношу высокое учение. Или – сказал: сшедый с небесе потому, что в Ветхом Завете по различным мудрым причинам часто говорится, что Бог нисходит и восходит; так, напр., сошед убо узрю, аще по воплю их… совершаются (Быт.18:21); сконча же глаголы к нему, и взыде Бог от Авраама (Быт.17:22) и мн. др.

Ст. 13. «…Сын человеческий…». Так называется по Своему человечеству Сын Божий. Следует знать, что иногда Он называет Себя по божеству, а иногда по человечеству.

Ст. 13. «…Сый на небеси», находящийся по Своему божеству на небе, или небесный. Обрати внимание на то, насколько слова эти, хотя они и кажутся возвышенными, не выражают всего величия Иисуса Христа, потому что находясь на небе, Он не оставлял земли, и, сходя на землю, Он не отсутствовал на небе, но был везде, так как божество – беспредельно. Однако Иисус Христос говорит это, снисходя к помощи слушателя и желая мало-помалу возвысить его ум.

Ст. 14–15. «И якоже Моисей вознесе змию в пустыни, тако подобает вознестися Сыну человеческому: да всяк веруяй в Онь не погибнет, но имать живот вечный». Сказавши о величайшем благодеянии для людей, даруемом через крещение, говорит о другом не меньшем благодеянии через крест. И апостол Павел вместе поставил их, когда писал к Коринфянам: еда Павел распятся по вас, или во имя Павлово креститеся (1Кор.1:13)? Оба эти благодеяния показывают неизреченную Его любовь, потому что возрождение Он даровал, чтобы очищать нас от наших грехов, и распят был, чтобы мы жили во веки. Предсказал Свое распятие, показал, что Он наперед знает о нем и что добровольно идет на него ради спасения людей. И не прямо сказал о распятии, но привел в пример воздвигнутое Моисеем изображение змея, показывая, что древнее родственно потому и служит образом последнего. История этого змея такая: некогда в пустыне змеи укушением истребляли Израильтян; поэтому Бог повелел Моисею сделать медного змея и выставить его на дереве, чтобы ужаленные взирали на него и оставались живы (Чис.21:8–9). Медный змей служил прообразом твердого и недоступного для греха тела Иисуса Христа; этот змей, не имеющий яда, служил прообразом Иисуса Христа, но имеющего яда греха, поднятый на дерево прообразом поднятого на дерево креста, дающий жизнь ужаленным змеями и взирающим на него прообразом дарующего вечную жизнь ужаленным духовными змеями и взирающим на Него с верою. Вследствие такого сходства, евангелист и сказал: якоже Моисей вознес змею и т. д. Затем указывает и причину такого вознесения. Как Моисей поднял вверх змея, чтобы взирающие на него сохраняли жизнь, так и Иисус Христос был поднят, чтобы взирающие на Него, или верующие, имели вечную жизнь. Там был змей потому что жалили змеи, а здесь человек, потому что были ужалены люди. Так как там пред являлся от змеев, то через змея же происходило и исцеление, а здесь, так как смерть пришла в мир через человека, то через человека же приходит и жизнь, и через человека умершего, чтобы умертвить то, что умерщвляет. Словами: да всяк верующий в Онь не погибнет, но имать живот вечный, ясно показал, что Тот, Чья смерть дает другим вечную жизнь, несомненно есть Бог умирающий как человек, а дарующий жизнь как Бог, – и что Тот, Кто не допускает погибели других, сам никогда не может погибнуть. Итак крест есть источник вечной жизни, что однако не легко принимает разум, но за то принимает вера, укрепляющая слабость разума. Отсюда очевидна польза веры.

Много я читал в газетах об отце Иоанне Кронштадтском протоиерее, как замечательном подвижнике и целителе болезней душевных и телесных. Возгорелось во мне желание побывать в Кронштадте, увидеть отца Иоанна и получить от него назидание. Долго я собирался в путь. Наконец, Господь удостоил меня осуществить давнишнее мое желание. Отправился я в Кронштадт за 1400 верст от своего местожительства. В первый раз я увидел отца Иоанна в церкви, во время утрени, когда он читал и пел на клиросе. Голос у него высокий, приятный, чтение внятное и быстрое, с особенной великорусской интонацией, взгляд быстрый, проницательный и строго-вдохновленный, движения быстрые, порывистые, обличающие в нем впечатлительную натуру, с живым и твердым характером, тело исхудалое от воздержания. На взгляд он молод, хотя ему уже более 50 лет. Эта свежесть внешнего вида носит на себе отпечаток чистоты души, не запятнанной издетства сильными страстями, которые так рано кладут неизгладимые черты старости (морщины) на лица людей, обуреваемых страстями душевными и телесными. Деятельность отца Иоанна изумительна. Кроме очередного служения и ежедневного посещения богослужений, он часто отправляет раннюю литургию в церкви при Городской Думе и в доме Трудолюбия. После литургии, служит молебны, исповедует говеющих и причащает св. Таин, ездит по домам исправлять требы, ездит часто в Петербург с тою же целью, часто говорит проповеди, преподает закон Божий в учебных заведениях, принимает у себя на дому посетителей, имеющих к нему настоятельную нужду. Толпы народа всегда сопровождают отца Иоанна и все наперерыв спешат получить от него: кто благословение, кто утешение в скорби, кто милостыню, а кто исцеление от недугов душевных или телесных. Всюду следуют за ним, где бы он ни показался: в церкви ли, на улице, в частном доме. Уважение и благоговение к отцу Иоанну так велико, что многие за счастье считают увидеть его. Нищие, разведав, где отец Иоанн служит раннюю обедню, собираются там у входа и выстраиваются в два ряда. Каждого нищего он обделяет деньгами. Нет в церкви отца Иоанна, и нищих не видно тут. Много всегда бывает молящихся в церкви, когда отец Иоанн служит ранние литургии: одни из них кронштадтские жители, а другие иногородние. Он спешит удовлетворить прежде желанию приезжих. Своим кронштадтским нищим он обыкновенно говорит: «вы всегдашние мои приятели, нужно прежде приезжим угодить». Два раза пришлось мне быть в доме «Трудолюбия», при совершении отцом Иоанном ранних литургий. Народу было много, больше женщин. После литургии служил он молебны. Во время чтения св. Евангелия, одна бесноватая женщина стала кричать и метаться. Ее подвели к св. Кресту после молебна. Отец Иоанн как бы пришел в вдохновенное состояние: положив правую руку на голову больной женщины, он несколько мгновений молчал, погруженный во внутреннюю молитву, потом громко и внятно прочитал молитву Честному Кресту: «Да воскреснет Бог». Женщина успокоилась и приложилась ко Кресту. Какое сильное впечатление произвела на очевидцев эта потрясающая душу картина! После молебна отец Иоанн приступил к исповеди говеющих, предварив ее чтением молитв к исповеди и кратким наставлением о том, с каким душевным настроением должно приступать к исповеди и причащению св. Таин. Если видит искреннее раскаяние у кающегося, то немедленно разрешает его от грехов. Не так он поступает с великими и нераскаянными грешниками. Прежде усовещевает его. Если это не действует, кладет руку на его голову и, обратившись к св. престолу, громко и с воодушевлением читает, соответственную душевному состоянию грешника молитву, в которой просит Господа даровать «всеокаянному» рабу сокрушение сердечное и прощение его грехов. Можете себе представить, какое умиление возбуждает в слушателях эта вдохновленная молитва глубоко-религиозного и всеми уважаемого пастыря! Человек мало-мальски набожный без трепета сердечного не может слышать этой молитвы. В этот момент в церкви слышатся рыдания чувствительных женщин. Сильно подействовала эта молитва на одного грешника: он невольно преклонил колена пред аналоем и вздыхал. Однако же отец Иоанн не дал ему разрешение, а посоветовал еще несколько дней поговеть и каяться. Видно, очень уж велики согрешения этого кающегося грешника. Через три дня он снова исповедался у отца Иоанна. Какая удивительная перемена произошла в этом, доселе нераскаянном, грешнике! Всю литургию он молился и приступал к св. таинствам исповеди и причащению с сердечными вздохами и со слезами раскаяния. Отец Иоанн разрешил его от грехов и причастил св. Таин Христовых. Исповедует он перед закрытыми царскими дверями. Бывают часто недоуменные случаи, когда, как будто, духовный отец недоумевает: вязать или решить? Тогда он оставляет грешника пред аналоем, идет в алтарь и остается там несколько минут. Нужно полагать, что он молится у св. престола и просит Господа вразумить его в этом трудном деле. Потом приходит, разрешает или связывает грехи кающегося грешника. Причастников поздравляет с принятием св. Таин и отечески убеждает их всемерно хранить свою душу в чистоте и избегать грехов. Это слово назидания говорится с такою любовию и вместе с тем с такой властью и силой, что невольно вызывает у слушателей слезы! Нужно еще прибавить, что отец Иоанн, после молебна, когда молящиеся подходят к св. Кресту для целования, читает сам молитвы после литургии и причащения им св. Таин. С особенным вниманием слушал я давно знакомые мне молитвы: будто в первый раз их слышу. Что за искренность выражается в лице молящегося! Что за величественное чтение! Видишь, что слово изливается из самого сердца, горящего беспредельною любовию к Богу, – от всей души, всецело преданной Господу и живущей только для Него! Нельзя без слез слышать эти молитвы! Женщины плачут, мужчины смотрят на вдохновенного чтеца с благоговением. Сам он так углублен в молитву, что, кажется, не замечает никого и не сразу понимает вопросы подходящих страждущих, недугующих и скорбных, чающих его утешения и помощи. «Что, что говорите вы? Как?», – несколько раз переспрашивает он. Очевидно, все внимание его поглощено молитвою, он весь в Боге и для Бога; потому и трудно очень ему отрешиться от высокого, горнего, небесного и снизойти вдруг к земному, дольнему и житейскому. После литургии на лице его отпечатлеваются следы внутреннего молитвенного жара: лице цветет румянцем, взор благостно-умилительный, строго-целомудренная улыбка играет на устах, против воли самого молитвенника. С каким страхом и благоговением я, недостойный, приступил к исповеди и приобщению св. Таин! С каким умилением и слезами радости я благодарил Господа, сподобившего меня увидеть отца Иоанна, и не только видеть, но и исповедаться у него и причаститься из рук его св. Таин Христовых! «Слава Тебе Боже, слава Тебе Боже, слава Тебе Боже!» только и мог я произносить от избытка переполнивших мою душу благоговейных чувств!…

О! Побольше нам на Руси таких неутомимых, нелицемерных и самоотверженных тружеников на ниве Христовой! Процветет она тогда, яко крин.

Мирянин из Воронежской губернии

Кто не знает преподобного Антония Великого, – этой славной финиковой пальмы, процветшей в египетской пустыне. Не всем однако известно, что этот знаменитейший из сонма святых древней Церкви всегда выражал особенное уважение и почтение к епископам и пресвитерам.

Св. Афанасий, изобразивший жизнь св. Антония, пишет о нем: «Он был в высшей степени терпелив и имел смиренномудрое сердце. При всей духовной высоте своей чрезвычайно точно исполнял церковное правило, и всякому церковнослужителю готов был отдать перед собою предпочтение. Он не стыдился преклонять главу пред епископами и пресвитерами. Если когда приходил к нему какой диакон ради пользы своей, он предлагал ему слово на пользу, но совершение молитв предоставлял диакону, не стыдясь учиться. Нередко предлагал вопросы и желал слушать пребывающих с ним; сознавался, что и сам получает пользу, если кто скажет что-либо полезное. И лице его имело великую и необычайную приятность. Приял же Антоний от Спасителя и сие дарование: если бывал окружен множеством монахов, и кому-нибудь, не знавшему его прежде, желательно было видеть его, то желающий миновать других, прямо подходил к Антонию, как бы привлекаемый взором его. От других же отличался Антоний не высотою и взрачностью, но благонравием и чистотою души. поскольку душа была безмятежна, то и внешние чувства оставались невозмущаемыми; а потому от душевной радости весело было и лицо, и по движениям телесным можно было ощущать и уразумевать спокойствие души». Об этом св. отце передается еще следующее: «видеть его значит видеть глазами христианство, Царство Небесное, Царство Божие, как бы руками ощущать мир и радость в св. Духе, благочестие; кто только увидел его, уже был его учеником; одно уже его присутствие было проповедью, христианским поучением, назидательнейшей речью о Царствии Божием. Три монаха обыкновенно каждый год приходили посетить своего св. авву. Два из них каждый раз предлагали ему различные вопросы, но один из них не говорил никогда ни слова. Это наконец удивило даже св. Антония, он подумал, что монах из великого страха не решается сказать что-нибудь. Поэтому он однажды спросил его о причине молчания и получил ответ: «отче мой! только видеть тебя уже достаточно для меня!»

И этот еще при жизни своей прославленный святой человек Божий «всякому церковнослужителю готов был отдать пред собою предпочтение». Так велико достоинство и значение священнического служения.

1) Следует ли помазывать св. елеем и св. миром руки и ноги с обеих сторон у крещаемого?

Если бы нужно было помазывать св. елеем и св. миром руки и ноги с обеих сторон, то в последовании св. Крещения и миропомазания было бы замечено об этом, как это объяснено напр. относительно помазания св. елеем рук больного, над которым совершается таинство Елеосвящение (см. послед. св. Елеопомазания).

2) Нужно ли при соборовании больного помазывать св. елеем и ноги больного?

Интересующийся этим вопросом может найти разрешение его в ст. «Ответ брату-сослужителю на вопрос: следует, ли при Елеопомазании помазывать ноги больного», – помещенной в нашем журнале за прошлый 1885 г. № 53. С своей стороны заметим лишь, что обычай при Елеопомазании помазывать ноги больного есть обычай местный, соблюдаемый в некоторых епархиях юго-западной Руси, какому обычаю следовать необязательно для всех пастырей нашей Церкви.

3) Можно ли перстни брачующихся, по их просьбе, полагать на престоле и оставлять на нем во время литургии, совершаемой за здравие жениха и невесты?

Нет в этом никакой надобности, так как перстни брачующихся полагаются (или должны быть полагаемы) на престоле при самом обручении и таким образом освящаются.

4) Позволительно ли давать прикладываться ко св. Евангелию и св. Кресту, на ряду с брачующимися, провожатым – дружкам и свахам, если они бывают в не совсем трезвом виде?

Лиц не совсем трезвых лучше устранять от целования св. Евангелия и св. Креста, чтобы эти священные предметы не подвергались унижению и оскорблению, и чтобы не потворствовать дурному, укоренившемуся в нашем простом народе обыкновению, по которому родственники и знакомые жениха и невесты, как бы не считают за грех в нетрезвом виде присутствовать при венчании их. По крайней мере было бы желательно, чтобы пастыри делали приличное внушение и вразумление родственникам и знакомым жениха и невесты, позволяющим себе в нетрезвом виде присутствовать при венчании их.

Между членами Церкви, во имя общности религиозно-нравственных интересов, не должно быть никакого разделения, основанного на эгоистических расчетах и побуждениях, а должно быть нравственное единство, основанное на искренней, неподдельной христианской любви, которая долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется о неправде; а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, все переносит (1Кор.13:4–7). Если отношения членов Церкви вообще должны быть поставлены на единстве и общности религиозно-нравственных интересов и иметь в основе своей всецелую христианскую любовь, то тем более отношения между пастырями и пасомыми должны быть строго основаны на том неподвижном камне, который сделался главою угла, – на началах любви, воплотившейся в лице Богочеловека. В отношениях между ними должны быть преданы забвению все личные, эгоистические расчеты, а должно преследоваться единственно религиозно-нравственное благо ближнего. Посему пастыри должны пасти стадо Божие не принужденно, но охотно и богоугодно, не во имя гнусной корысти, но по усердию. Пасомые должны слушать своих пастырей и повиноваться им, как Господу, потому что последние пекутся о душах их, за которые в свое время должны будут отдать ответ Праведному Судии и Мздовоздаятелю.

Но что же мы видим в действительной жизни? Каковы отношения между пастырями и пасомыми у нас на Руси? Хотя и грустно, а, во имя правды, надобно сознаться, что правильные отношения, основанные на началах христианской любви, между пастырями и пасомыми встречаются редко. В большей части случаев в отношениях между тем и другими встречается отсутствие солидарности, задушевности, искренности, сердечности, и напротив замечается полнейшее разделение друг с другом. Пастыри и пасомые составляют как бы два противоположных лагеря, нередко враждебные друг другу. Пастыри по большей части пасут стадо Божие принужденною, неохотно, и не по усердию, а единственно ради прокормления; пасомые, не имея доверия к пастырям, не слушают их и не повинуются даже тем пастырям, которые в силу своих искренних отношений к пастырскому делу достойны всякого уважения и доверия. Часто никакие усилия добрых пастырей не могут победить предубеждения в пасомых против пастырства, вообще пока не имеющего доверия в глазах последних. Грустны, крайне грустны бывают иногда отношения пасомых к пастырям. И грустнее всего то, что изменять отношения бывает часто не в воле пастырей.

В существовании ненормальных отношений между пасомыми и пастырями в наше время большею частью исключительно обвиняют последних. Причину таковых отношений указывают в неисполнении пастырями своих обязанностей и в халатном отношении к ним, в нерадении о религиозно-нравственном воспитании народа, в стремлении к наживе, выражающемся в вымогательстве платы за требоисправления, в соблазнительном поведении и т. п. С великою старательностью отыскиваются в пастырской жизни темные пятна, и с каким-то злорадством указываются те печальные исключения, которые временами всплывают на поверхности пастырской жизни, которые обыкновенно и служат основанием для общего заключения о пастырстве. «Вот оно, наше пастырство!» – кричат противники его с пеною у рта. «Смотрите, любуйтесь на него! Это – не пастыри, а наемники: это волки, принявшие пастырский облик; это люди деморализованные, нравственно разлагающиеся» и т. п. Обвинение очень, очень тяжелое, и вместе с тем несправедливое. Мы не будем утверждать, что все наши пастыри стоят на высоте своего призвания; между ними, как и вообще между людьми, есть и слабые и немощные, но есть и сильные, и крепкие духом.

Само собою понятно, что недостаточное исполнение пастырями своих обязанностей есть одна из причин неправильных отношений между ними и пасомыми; но причина далеко не главная и не единственная. Ведь, если бы эти отношения обусловливались исключительно недостаточным исполнением пастырями своих обязанностей, то рассуждая логически, следовало бы заключить, что там, где пастыри неукоснительно исполняют свои обязанности, не простирают своей притязательности на вознаграждение до излишества, ведут образцовую жизнь, и отношения к ним со стороны прихожан должны быть вполне правильными, искренними, задушевными, сыновними; однако на деле далеко этого нет. Дело-то в том, что жизнь имеет свою особенную логику, против которой оказываются бессильными все добрые начинания, действия, стремления. И вот Богочеловек, проповедовавший безусловную истину, по безусловной любви к человечеству, изливавший вокруг Себя дары чудодейственной любви Своей, не только ни от кого и ничего не требовавший за Свои благодеяния, но и Себя Самого принесший в жертву за грехи человечества, разве свободен был от нареканий и порицаний? Разве все веровали в Него? Разве все следовали за Ним? Разве все любили Его? Разве все искренно, нелицемерно, по сыновнему относились к Нему? «Овии глаголаху, яко благ есть; инии же глаголаху: ни, но льстить народы». А находились и такие, которые обвиняли Его в сношении с веельзевулом, князем бесовским.

Отношения между пастырями и пасомыми, существующие у нас, на Руси, в наше время, сложились не вчера, и не случайно, и зависят не от одних пастырей. Кроме личных, субъективных причин, обусловливающих эти отношения, как со стороны пастырей, так и со стороны пасомых, существующие между ними отношения имеют корень и основу в историческом складе и характере русской церковно-общественной и религиозно-нравственной жизни, и в наше время являются отношениями традиционными, как дань доброму старому времени.

На характер-то древней церковно-общественной и религиозно-нравственной жизни русского народа мы сначала и обратим свое внимание. Не входя в подробное историческое исследование, укажем на факты хотя и общеизвестные, но более или менее выдающиеся и прямо бьющие в глаза. Отметим прежде всего тот характерный факт, что принятие христианства на Руси со стороны народа не было делом внутреннего, сознательного убеждения, основанного на изучении христианской веры, а было делом чисто внешним, обусловленным желанием, приказом и примером князя. Хотя христианство издревле проникло в Русь; но оно было достоянием единиц, ничего общего с народом не имевших; а потому на совете князя, составленном для рассуждения о вере, представители народа (если только это были в собственном смысле представители, уполномоченные народом на принятие новой веры) рассуждали так: «если бы новая вера (христианская православная) не была лучшею, князь и бояре не приняли бы ее».

В этом решении княжеского совета заключается зерно отношений русского народа к христианскому Православию и к представителям Православия – пастырям Церкви, зерно, которое впоследствии прозябло и принесло плод по роду своему. В стольном городе Киеве и в ближайших городах народ явно не протестовал против новой веры, хотя и не изъявлял добровольного согласия на принятие ее; так что князь вынужден был приводить народ на крещение. «И нача ставити по градом церкви и попы, – пишет митрополит Иларион о св. Владимире, – и люди на крещение приводити по всем градом и селом» (Ист. Фил. Чер. стр. 12). Но если в ближайших к Киеву городах и селах народ без противления покорился князю в деле принятия веры, то далеко не так было в городах отдаленных. В Новгороде напр. произошло возмущение против введения новой веры, которое нужно было усмирять оружием, как противление власти. Новгородцы открыто восстали против княжеского распоряжения, сожгли дом воеводы Добрыни, умертвили жену его, и хотя по усмирении мятежа крестились, однако далеко не все: иные под разными предлогами уклонились от крещения (Там же, стр. 12–13). Печальным памятником этого события осталась пословица: «Путята крести мечом, а Добрыня огнем».

Язычник, которого прежде научения истинам веры хотели крестить, не имея никакого понятия о христианстве, естественно не мог вдруг ни с того ни с сего стать христианином, т. е. внутренне переродиться и сделаться иным человеком, противу того, каким он был прежде. Внешнее насилие не могло изменить его понятий, переродить его сердца, вложить в него любовь к тому, чего он не знал. Скорее всего оно могло озлобить его против новой веры и против представителей ее и утвердить его в прежних религиозных верованиях. И действительно многие, из принявших христианство, в душе оставались язычниками, так что в XII уже веке сплошь и рядом еще жило на Руси крещенное язычество, исполнявшее на ряду с требованиями христианства обряды языческого культа, и не раз заявлявшее против новой веры протест в лице своих представителей – волхвов.

Если христианская вера принята была русским народом не во имя сердечного убеждения в ее достоинстве, а во имя внешнего побуждения, принята как нечто внешнее, не сознанное, не имевшее в душе его корня; если народ относился к ней, что вполне естественно, только формально, наравне с ее обрядами, исполнявшимися часто только для отвода глаз правительству и духовенству, исполняя втихомолку обряды языческого культа; если отсюда, не имея сердечного сочувствия к ней, он только терпел ее, как неприятную вещь в силу необходимости: то, само собою понятно, он и на представителей веры – на пастырей должен был смотреть, как на чужих и лишних людей, ничего общего с ним не имевших, и должен был относиться к ним не только без сочувствия и без доверия, но и с враждебностью, тем более, что на первых порах большинство священников, по всей вероятности, были греки, – люди чужие русскому человеку и по народности. Пастыри же из русских, выходя из народа, будучи его плотию и кровию и разделяя все невежественные взгляды, понятия и убеждения своих соотчичей, не могли усвоить себе истинный взгляд (за исключением, конечно, лиц подобных Берестовекому священнику, а впоследствии митрополиту Илариону) на свои обязанности, не могли вести их по пути религиозно-нравственного усовершенствования, не могли и заслужить у них любви, уважения и сочувствия к себе, словом не могли установить с народом надлежащие отношения, – тем более, что многие из священников не могли даже и сами собою располагать свободно и действовать в интересах пасомых, потому что сами состояли в положении рабов у некоторых богатых людей, которые, выхлопатывая им пастырский сан, в видах личной корысти, не освобождали их от рабства. И так было даже в XIII уже веке (Ист. Фил. Чер. стр. 42).

Священники таким образом, относясь, в силу необходимости, к своим обязанностям с внешней только стороны и видя в исполнении их доходную только статью, естественно стояли вдали от народа; пасомые в свою очередь, относясь внешним образом к самой религии, смотрели на священника, как только на неприятного нахлебника.

Язычество не могло, конечно, конкурировать с христианством; со временем оно, в силу бесконечного превосходства последнего, должно было уступить ему право господства. Но в чем выразилось христианство в жизни древнерусского человека? Первее и преимущественнее всего в форме без содержания. Русскому человеку в начале еще понравился культ христианского Православия; одну форму богослужения он и усвоил себе, ее одну полюбил, и не понимая в ней внутреннего содержания, ее признал за самую сущность веры. На послов св. Владимира, искавших лучшей веры, подействовало не учение Христа Спасителя, с которым они вовсе были не знакомы, а благолепие церковного богослужения. «В храме греков мы не знали, говорили они, стояли ли мы на земле, или на небе: истинно там с человеками Бог».

В последующее время, обходя догматические и нравственные вопросы христианского учения, русские люди все свое внимание обращали на вопросы о посте в среду и пяток, если в эти дни приходились двунадесятые праздники, как на такие предметы, в которых заключается сущность христианства и спорили до ожесточения; внутреннюю нравственную жизнь хотели заменить внешними, не особенно тяжелыми подвигами, например, путешествием ко святым местам и так далее. Мрак невежества, царивший в душе русского человека издревле, поддерживаемый условиями последующего времени и дошедший до своего апогея в XV и XVI столетиях, положительно приковал душу русского человека к букве и даже к букве не Евангельского учения, а к букве богослужебных обрядов, различных сборников и цветников, в которой он видел неприкосновенную святыню и к которой считал невозможным прикасаться, не нарушая самой веры, пока не выразил своей веры в пресловутом расколе.

Относясь к христианской религии внешним – формальным образом, русский человек и в пастыре видел не более, как представителя религиозно-формального культа, как требоисправителя. На обязанности пастыря отправлять церковное богослужение и исправлять требы и основывались все отношения пасомых к пастырю. В достоинство пастыря поставлялись поэтому не умственно-нравственные качества, которым пасомые придавали слишком мало цены, а качества внешнего свойства: громогласность и представительность вида, дородность фигуры, красота лица, свойства волос и бороды.

Сами пастыри, не умевшие и ступить в чтении Апостола, а по Псалтири едва бродящие, словом не умевшие почти читать и потому самые возгласы заучивавшие наизусть у мастеров, еще менее, чем пастыри предыдущего времени могли понимать учение веры, свои пастырские обязанности и отношения свои к пасомым. Будучи порождением своего времени и не имея толчка и возможности, чтобы возвыситься над массой в отношении религиозно-нравственного миросозерцания, пастыри естественно не могли сделаться руководителями пасомых в религиозно-нравственной жизни, не могли в душе последних возбудить любви, уважения и доверия к себе, не могла стать с прихожанами в должные отношения. В силу сложившихся условий жизни пастыря и пасомые кроме внешних обязательств с той и другой стороны никакими иными интересами не были связаны. Пасомые нанимали себе священника-требоисправителя, и по договору с обеих сторон одни обязывались исполнять христианские требы, другие за это исправление обязывались платить ругу, и только. Об учительстве и руководстве пасомых в религиозно-нравственной жизни не было, да и не могло быть и речи, как в силу того, что за самую дорогую цену невозможно было найти способного на то пастыря, так и в силу того убеждения, по которому живая проповедь признавалась проповедью ереси; а в конце концов потому, что пасомые в фарисейском ослеплении, за свою любовь к внешнему обряду считая себя православнейшими во всем мире, вовсе и не требовали, «да кто учит их».

Итак между пастырями и пасомыми в древней Руси не было, да и не могло быть нравственной связи; отсутствие ее обусловливалось состоянием умственно-нравственного развития и религиозно-нравственного миросозерцания пастырей и пасомых. Но отношения между теми и другими до нельзя ухудшались необеспеченностью пастырского быта и существованием того древнего, основанного на Свящ. Писании Моисеево-Апостольского обычая, по которому служащие жертвеннику питаются от жертвенника, и проповедующие Евангелие живут от благовествования.

Законность и правильность этого обычая, против которого даже современное мудрование не только не возражает, но утверждает его таким положением, что трудящиеся должны получать вознаграждение от потребителей труда, ап. Павел основывает на положении ветхозаветного Писания, в котором обычай этот выставляется не как человеческое учреждение, а как законоположение, данное от Самого Бога. «Какой воин, – говорит он, – служит когда-либо на своем содержании? Кто, насадив виноградник, не ест плодов его? Кто, пася стадо, не ест молока от стада? По человеческому ли только рассуждению я это говорю? Не это ли говорит и закон? Ибо в Моисеевом законе написано: не заграждай рта у вола молотящего (Втор.25:4). О волах ли печется Бог? Или, конечно, для нас говорится? Так для нас это написано: ибо кто пашет, должен пахать с надеждою, и кто молотит, должен молотить с надеждою получить ожидаемое» (1Кор.9:7–10). «Разве не знаете, – говорит он далее, – что священнодействующие питаются от святилища? что служащие жертвеннику берут долю от жертвенника? Так и Господь повелел проповедующим Евангелие жить от благовествования» (1Кор.9:13–14).

Итак пастыри и по естественному праву и по божественному установлению должны пользоваться материальными средствами для содержания от пасомых. И пасомые, давая пастырю материальные средства для жизни, не только не делают что либо необыкновенное, сверхдолжное, но и напротив вознаграждение их далеко не соответствует тем благам, которые получают они через труды пастыря; так что блага, сообщаемые пастырскими трудами всегда окажутся на столько высшими благ, получаемых пастырями от пасомых, на сколько дух выше плоти, на сколько Божие выше человеческого. «Если мы, говорит Апостол, посеяли в вас духовное, велико ли то, если пожнем у вас телесное?» (1Кор.9:11).

Существование в первенствующие времена христианства Моисеево-Апостольского обычая, по которому пастыри получали содержание от пасомых, было делом вполне естественным и за редкими исключениями не могло вводить расстройства в отношения между пастырями и пасомыми, во-первых, потому, что лица, принимавшие на себя пастырское служение, были воодушевлены христианскою верой и любовью и готовы были не только на материальные лишения, но и на всевозможного рода мучения; к тому же и жизнь христианская тогдашнего времени, будучи жизнью до крайности простой, неизысканной, не требовала от пастырей значительных средств; во-вторых, потому, что и сами пасомые, воодушевленные живой любовью ко Христу, искренно желавшие послужить Ему в лице меньших братий и в особенности в лице пастырей Церкви, ничего не жалели для них. Апостол Павел лично отказывался даже от своего права на содержание от пасомых, находя для себя лучшим умереть, чем потерять свою похвалу; ибо он живо сознавал за собою долг благовествования, за неисполнение которого предлежит ему горе. «Горе мне, аще не благовествую», говорил он о себе (1Кор.9:15–16). Пасомые с своей стороны готовы были отдать Апостолу не только все то, что имели, но готовы были даже и очи свои исторгнуть и отдать ему (Гал.4:15).

Однако и в то время были уже люди, которые зазирали апостолов в способе содержания и укоряли их за право пользования материальными средствами от пасомых, так что апостолу Павлу нужно было защищать и оправдывать апостольское право.

Но вот настали иные времена; религиозно-нравственная жизнь перестала быть живым ключом; условия материальной жизни осложнились; блага духовные потеряли силу; на блага же материальные цена возвысилась; положение апостольских преемников стало совсем иным, чем было во времена апостольские, и потребовало иных, значительно усиленных материальных средств; а между тем способ получения сих средств остался и остается доселе все тот же, что был во времена апостолов.

У пасомых ослабела самоотверженная любовь к пастырям, готовая принести все в жертву им. Смотря на них, как на наемников, они стали тяготиться теми поборами, которые поступали от них на содержание пастырей. С своей стороны не только пастыри, но и архипастыри у нас на Руси, в силу условий времени, не только не хотели (да и не могли), подобно апостолу Павлу, отказываться от своего права на содержание от прихожан, но и смотрели на должность пастыря, как на доходную статью, дающую материальные средства для жизни. Пастырский сан стали давать разным «изгоям» и, конечно, не ради религиозно-нравственной пользы пасомых, не в интересах веры и Церкви, а ради того только, чтобы пристроить к месту праздно-живущих людей. В XVII столетии в некоторых приходах было по 14 священников. На 33 двора определяли по 4 священника. Даже в начале XVIII века в Калужском воеводстве при 200 дворах было 5 священников и до 50 причетников (Родина № 6, 1886 г.). Ясное дело, что существование такой массы священников вкупе с прочими членами клира не вызывалось и не могло вызываться нуждами и потребностями приходов, в особенности малочисленных. Между тем для этой голодной массы требовалось содержание от прихода; приход, конечно, не мог дать достаточных для всех средств: приходилось духовенству жить впроголодь. А так как впроголодь никому жить не хочется, то отсюда само собою являлось со стороны духовенства вымогательство платы за требоисправления. Так от дней древних у нас на Руси профанировалось высокое служение пастыря и силою вещей низводилось на степень простого и не вполне честного ремесла. Так больше и больше расстраивались и без того нестройные отношения между пасомыми и пастырями, давая первым повод не только презирать последних, но и издеваться над ними.

Излишнее накопление священников породило невообразимую аномалию, – священников-поденщиков и священническую поденщину. В Новгороде (да вероятно и в других городах) священники часто собирались на торговых площадях в ожидании заказчиков обеден, молебнов и проч. При этих заказах происходили иногда возмутительные сцены: священнослужители шли на перебой и вступали друг с другом в рукопашную (Родина № 6, 1886 г.). Внушительная картина! Может ли после этого быть речь о каком-либо пастырском влиянии на пасомых? Может ли быть речь об уважении и доверии к ним со стороны пасомых?

В лучших случаях, когда священник состоял у дел по найму от прихожан, он являлся и тут пред паствою ничем иным, как простым работником, с которым хозяин-паства считал себя вправе распоряжаться по своему, не стесняясь никакими границами. «Слышал я, – писал один митрополит, – что во Пскове миряне судят и казнят своих попов в церковных вещах; и вы бы, дети мои, псковичи, от велика до мала не судили и не казнили своих попов, греха бо на свою душу не имели, ни зазора на весь Псков не чинили». – «В Пскове, – писал другой митрополит, – и в городах с уезды архиереи над церквами воли не имеют, а по прежнему обыкновению владеют мужики; а церкви все вотчинные, и теми вотчинами владеют и пользуются сами, а архиерею не послушны: о чем указ пошел, не слушают и бесчестят, и на счет нейдут. Они же корчемствуют церквами и на всяк год сговариваются на дешевую ругу, кто меньше руги возьмет; хотя бы которые попы бесчинники, тех принимают, а добрым священникам отказывают; а священники бедные у церковных старост вместо рабов, и говорить против них не смеют»¹⁰⁶.

Священник Павел Руновский

(Окончание следует).

Указанная нами весьма значительная разница в положении католического ксендза и православного священника, преемственно развиваясь в течение многих веков, досталась в наследие и нашему времени. Те же неблагоприятные для нашего духовенства условия и обстоятельства, что имели место в прошлом, ощущаются в значительной степени и в настоящее время.

Одною из ближайших к нашему времени причин, влиявших на внешнее положение нашего духовенства, следует признать без сомнения крепостное иго, оставившее по себе глубокий след во всех сторонах русской жизни. Под влиянием его выработался и теперь еще не изгладившийся в известной части нашего общества взгляд на священника, как на человека бесправного, безгласного и малообразованного. Если в недавнее сравнительно время можно было слышать о священнике возгласы в роде того: «Как я не имею права распоряжаться священником? Моя деревня, моя церковь, мой поп, мой и приход», – то теперь не редкость встретить о священнике отзывы такого рода: «с батюшкой особенно церемониться нечего, он человек простой, малосведущий, да к тому и грубоватый»… Нельзя, разумеется, признать справедливыми такие отзывы о священниках некоторых членов нашего общества, хотя в то же время нельзя не видеть в подобных отзывах и некоторой доли правды…

Вековая бедность нашего духовенства вызывала и поддерживает приниженность его в обществе. Не имея достаточного материального обеспечения, большинство священников, весьма понятно, должны обратиться к занятию земледелием, как главному источнику пропитания себя с семьей. Вдаваясь по необходимости в хозяйственные мелочи и заботы, многие из них становятся людьми отсталыми от науки и жизни, даже огрубевшими… Не понимая, и даже не желая понять причины такого печального явления в нашем духовенстве, многие образованные люди склонны упрекать последнее в неподвижности, косности, неспособности идти в уровень с запросами и потребностями жизни… Забывают при этом еще то, что сельский, напр., священник, окруженный в глуши народом неграмотным и неразвитым, не видит зачастую по нескольку лет образованного человека, кроме своих собратов… Не малую роль в нерасположении нашего светского общества к духовенству играет и замкнутость последнего. Не имея среди священников ни родственных, ни других связей, наше общество считает последнее чем-то чуждым себе, преследующим только свои кастовые интересы…

Не последнею причиною невысокого общественного положения наших священников служат усилившиеся за последнее время неверие и индифферентизм религиозный нашего светского общества. Холодность к религии, замечаемая в светском обществе, не замедлила дать самые печальные плоды и в отношении представителей ее. На духовенство стали смотреть свысока, относиться к нему с насмешками и укоризною. Если же образованные люди и принимали у себя священника, то не столько, как представителя религии, а как человека светского, могущего быть приятным собеседником и компаньоном в карты и др. развлечения. Один полковник спросил некоего священника: «знаете ли вы N?» – «Знаю, довольно», – отвечал тот. «Какой прекраснейший человек, продолжал полковник; мы с ним, бывало, по целым ночам просиживаем за преферансом, я прибавил: отчего бы я вам, батюшка, не держать себя так же?»¹⁰⁸…

Вот каких священников желательно иметь некоторым из нашего образованного общества!…

Нам могут возразить, что священники сами виноваты в религиозном индифферентизме высшего класса общества и невежестве низшего, что они недостаточно учили и учат их… Могут сказать, что если они путем учительства и религиозного просвещения не сумели внушить к себе чувств уважения и преданности со стороны народа, то пусть и не сетуют на последний; ибо пожинают только то, что посеяли… Мы не стали бы с своей стороны оправдывать наше духовенство, если бы кто издумал возражать нам подобным образом; а вместе с возражающим признали бы за несомненное, что недостаток учительности в нашем духовенстве есть, действительно, важный недостаток его, есть так сказать, органический порок последнего, особенно резко выступающий при сравнении нашего священства с католическим. В то время, напр., как ксендзы усвояют проповеди первенствующее значение в деле пастырского служения, оправдывая теорию на практике, наши священники не отличались и теперь далеко не все отличаются ревностью к делу учительства народного. Этим и объясняется тот факт, что когда у ксендзов во все времена процветало дело проповедничества, у нас оно или вовсе отсутствовало, или было одною формою. Формальный, безжизненный характер проповеди, а то даже и полное отсутствие ее в течение целых веков и были, между прочим, одною из важных причин, почему наши священники никогда не пользовались в обществе таким авторитетом и влиянием, каким пользуются ксендзы. Но признавая факт недостаточности у нас народного учительства во все времена нашей церковно-исторической жизни, мы позволим себе несколько смягчить приговор, лежащий по этому вопросу на нашем духовенстве. Бросающему упрек нашему духовенству в недостатке учительства мы посоветовали бы проследить исторически, при каких условиях жил и действовал наш священник в течение своей многовековой страдальческой жизни… До учительства ли ему было, когда он первее всего заботился о том, как бы не умереть с голоду?… Пусть не забывают и того, что в прежнее время у нас и спроса-то на учительство не было: нам нужен был священник-требоисправитель, а не учитель… Мы не будем приводить здесь разнообразных, неблагоприятных для проповедничества наших священников исторических условий, так как это завело бы нас слишком далеко… Заметим только, что нельзя всецело винить в этом наше духовенство, хотя нельзя, скажем, и оправдывать современное нам духовенство, особенно, ту часть его, которая в излишней погоне за материальными интересами забывает самую сущность своего служения, так сказать, частью d’être его…

Сопоставляя теперь в отношении условий жизни католических ксендзов с нашими священниками, мы должны сказать, что первые находились и находятся в гораздо выгоднейшем положении, чем последние. Исторические условия для ксендзов в России сложились, как мы знаем, весьма благоприятно. Пользуясь со времени своего поселения в России значительными материальными средствами (состоявшими, больш. част., из имений) и сверх того нравственным авторитетом среди пасомых, они сразу завоевали себе выдающееся положение в обществе, столь заметное и в настоящее время¹⁰⁹. Хотя в наше время католическое духовенство и не располагает теми богатыми источниками доходов, какими оно пользовалось в прежнее время в виде духовных фундаций – со стороны казны и десятины – со стороны прихожан, все же оно и теперь не испытывает нужды в материальных средствах. Помимо определенного жалованья от казны, неодинакового в разных местностях России (от 100 до 500 руб. и более), ксендзы пользуются еще весьма щедрыми подаяниями от своих прихожан, часто зажиточных помещиков и поселян (шляхтичей)¹¹⁰. Не нуждаясь в материальных средствах (по крайней мере на столько, на сколько нуждаются многие из наших священников) и будучи притом людьми бессемейными, не связанными с миром многосложными житейскими отношениями, они, естественно, могли и могут занимать неприниженное – независимое положение в обществе. Кроме старых, уже испытанных вековой практикой средств, иметь влияние на мирян чрез исповедь, проповедь, церковное отлучение и некоторые другие, ксендзы не так давно выработали еще следующее довольно сильное средство.

В 50 и 60-х годах текущего столетия они стали в большом количестве издавать и распространять на польском и французском языках книги и книжечки религиозного содержания, преимущественно в форме молитвенников, весьма ловко приспособленных к сердцу, обстоятельствам и даже слабостям мирян, в особенности, женщин. В распространявшихся изданиях ксендзов весьма ловко проводились мысли о важном значении для мирян иерархии, заботящейся о спасении душ своих овец. Ревностными проводниками влияния ксендзов на общество служили и служат, по преимуществу, женщины-католички. Фанатически преданные католической церкви и ее интересам – что ксендзы с успехом внушают им на духу, или исповеди – они стараются расположить в пользу ксендзов своих мужей, братьев, детей и т. д. и весьма часто достигают своих целей. Деятельность их, напоминающая собою миссионерскую, важна в том отношении, что она подготовляет, так сказать, почву для полного развития ксендзами своей власти и влияния в обществе. При этом особого рода религиозность католического народа, воспитанная в нем многовековой деятельностью духовенства (о чем сказано нами ранее), как нельзя более пришлась кстати последнему. Она предоставила в распоряжение его весьма значительную часть самого общества, фанатически преданного интересам римской церкви. Вот где, нам кажется, следует искать объяснения того факта, почему члены католической церкви, при всех слабостях и пороках своих духовных отцов (примеров чего мы видим немало и в настоящее время), относятся к ним все же с уважением, не позволяя себе делать о них оскорбительных отзывов и насмешек…

На стороне ксендзов мы видим преимущества пред нашими священниками (как на них смотреть – это другой вопрос) и в некоторых других, по-видимому, маловажных отношениях, как напр., внешний лоск образования, изящество манер, уменье держать себя в обществе и т. д., но в жизни часто важных, определяющих такое или иное положение человека в обществе. Будучи вхожи в дома лучшего светского общества, ксендзы, понятно, усвоили себе и все преимущества внешнего образования, которыми при случае и пользуются для усиления своего влияния над обществом.

Что же касается настоящего образования ксендзов, то о нем мы можем сказать следующее.

Образование, получаемое кандидатами священства в католических семинариях (Варшаве, Вильне, Житомире и др. местах), стоит гораздо ниже образования, получаемого в наших семинариях, как по числу преподаваемых наук, так и объему их¹¹¹. При всем том мы едва ли можем сказать, чтобы по своему развитию ксендзы стояли ниже наших священников. Помимо того, что многие из них, по окончании семинарского курса, поступают в академии (С.-Петербургскую, Львовскую и др.), откуда выходят священниками, на некоторое время (весьма непродолжительное) викарными, и затем уже настоятелями (пробощами), большая часть ксендзов и с семинарским образованием восполняет недостаток образования чтением книг, как духовного, так и светского содержания. Особенно внимательно следят ксендзы за современной журнальной и газетной литературой, как польской, так и русской, без чего им нельзя обойтись для удержания себя на приличной высоте в обществе. Встречаются, правда, и такие ксендзы, которые не только ничего не читают, но не имеют и малейшей охоты к тому; но таких все же сравнительно меньшинство. Относительно же большинства следует сказать, что, располагая относительно досугом и материальными средствами, они проявляют немалое усердие к чтению книг, журналов и т. п. Но если мы даже допустим превосходство образования ксендзов (по преимуществу внешнего) пред нашим священством, что объясняется отчасти выгоднейшими условиями жизни их, – то и тогда в общем нам представляется все же неизбежным тот вывод, что ксендзы возвышаются над нашими священниками не столько своими личными качествами и преимуществами, сколько благоприятно сложившимися для них историческими условиями жизни. Благодаря, главным образом, последним, католический священник и пользуется теперь в обществе тем особенным вниманием и уважением, о котором мы упоминали не раз.

Отдавая бесспорное преимущество ксендзам над нашими священниками по вопросу об общественном положении тех и других, мы все же, признаться, не желали бы нашему священству подобного католическому общественного положения; не желали бы – не по внешней, так сказать, видимой стороне его, а по самому его существу… Углубляясь в самую сущность выдающегося общественного положения ксендзов, мы находим, что оно есть не результат взаимно добрых естественных отношений, установившихся издавна между пастырями и пасомыми, а результат многовековой политики папства и главная цель жизнедеятельности католического духовенства. Вопреки ясно выраженному наставлению ап. Петра: «пасите еже в вас стадо Божие…, ни яко обладающе причту, но образи бывайте стаду» (1Пет.5:2–3), католическое духовенство с самого начала своей истории вплоть до настоящего времени неусыпно стремится властвовать, господствовать над мирянами. Всматриваясь попристальнее в то первенство, какое выпадает в обществе на долю ксендзов, нельзя не заметить в нем значительной примеси честолюбия и властолюбия, сильно развитых в католическом духовенстве. Эти нечистые мотивы, которыми руководится католическое духовенство в своих отношениях к обществу, роняют достоинство и самого общественного положения их, во всяком случае высокого.

Не желая вашему духовенству подобного католическому первенства между мирянами, мы все же далеки от того, чтобы не желать улучшения общественного положения нашего духовенства. Потребность такого улучшения живо, напротив, должна чувствоваться всеми, желающими блага нашей Церкви…, только достигаться оно должно средствами, вполне согласными с духом евангельского закона любви и кротости…

Поднятию общественного положения наших священников помимо мер, не зависимых от них, как, напр., улучшение материального быта их, усиление духовной власти и т. п., могут, по нашему мнению, значительно содействовать и сами священники.

Одною из первых забот священников в этом отношении должно быть установление вполне правильных отношений к своим прихожанам. Нечего и говорить о том, что всякие вымогательства, споры, пререкания и т. п., имеющие подчас место между прихожанами и священниками, сильно вредят общественному положению последнего. Особенно чувствительный удар положению священника в обществе наносится в тех случаях, когда он весьма часто фигурирует в суде, в качестве ли истца, или обвиняемого, и если при этом еще обнаруживаются непривлекательные стороны в характере священника или какие-нибудь компрометирующие его звание подробности. Вообще же ничто не способно так ронять общественное положение священника, как гласность или публичность его неблаговидных и тем более безнравственных поступков. Не нужно в данном случае забывать того, что общество, особенно известная часть его, старающаяся в недостатках других найти оправдание собственным порокам, зорко следит за всеми даже малейшими действиями и поступками священства. В виду этого священнику не следует игнорировать такими, по-видимому, мелочными фактами, как, напр., курение табаку, игра в карты и т. д., так как эти и подобные слабости священника подают повод к осуждению и даже нареканиям на священника. Тем более он должен избегать слабостей и недостатков, могущих сильно уронить честь священника, как, напр., пристрастия к спиртным напиткам и т. п. Пусть священник будет со слабостями и недостатками, за это ответит он пред судом Божиим и церковным; но если поведение его служит соблазном для других и унижает достоинство пастыря, то двойная ответственность падает на него за это, – он является виновником неуважения общества к представителям религии вообще…Католические священники прекрасно понимают значение публичности в характере и поведении пастыря Церкви и потому весьма ревниво оберегают честь и достоинство как свои, так и своих сослуживцев, устраняя лишние поводы к насмешкам и издевательствам толпы над зазорным поведением последних (в случаях, напр., хмельного состояния их и т. п.).

Для удержания на должной высоте своего общественного положения священники более всегда должны быть на страже своего высокого звания. Как представители высших интересов человечества, его религиозных убеждений, они должны блюсти эти интересы от всякого незаконного посягательства на целость и чистоту их. Они не должны, поэтому, снисходительно смотреть на тех светских лиц, кои в их присутствии позволяют себе издеваться над Церковью и ее обидами… Скромным отмалчиванием не только не приобретут они уважения к себе, а напротив – презрение и насмешки: не уважающий религии не будет уважать и представителя ее. В данном случае нашим священникам следовало бы брать пример с ксендзов, которые в своем присутствии никогда не допустят неуважительных отзывов о религии и ее представителях, особенно папе. У нас же многие священники там, где следовало бы возвысить голос в защиту религии, высказывают нередко излишнее смирение, а то даже потакательство светским людям… Могут сказать, что священника за всякую попытку к обличению и вразумлению заблуждающегося, притом часто высокомерного и дерзкого члена общества ждут огорчения и неприятности… Пусть так, этого мы не отрицаем, но в то же время сознаем, что дело, на которое призван священник, есть дело важное, требующее от него особенного подъема духа, подчас даже самопожертвования за интересы религии… Не нужно забывать, что если всякий христианин, то тем более священник есть в сем мире воин Христа, сражающийся со всеми врагами царства Его, как видимыми, так и невидимыми. Для снискания себе подобающего почета и уважения в обществе священники должны заботиться о сближении с своими прихожанами. Средств для этого, разумеется, много есть в распоряжении каждого священника, и не нам указывать их: применяясь к условиям жизни собственной, а также окружающей среды, каждый священник может по своему стремиться к этому сближению.

Мы не можем не отметить только, хотя и общие, но в то же время наиболее действительные средства к сближению с прихожанами наших священников – это внутреннее и внешнее самообразование священника. Первое достигается, главным образом, путем чтения книг и журналов, как духовного, так и светского содержания. Чтение последних также необходимо священнику как для того, чтобы знать современные запросы жизни, так и в виду того, что через такое чтение светской литературы он познакомится с современными ему религиозными учениями, так сильно развившимися в последнее время (напр. учение Пашкова, Л. Толстого и др.). Но занятия светской литературой не должны все же поглощать всецело внимание священника: последнее без сомнения должно быть уделено чтению книг и журналов духовного содержания, в которых священник найдет ответ и на многие современные ему запросы жизни и опровержение разных религиозных лжеучений. Само собою понятно, что посредством самообразования, тесно связанного с чтением книг и журналов (чем пользуются, к сожалению, далеко не все священники, – частью по нерасположению к таким занятиям, частью по недостатку средств, нужных для приобретения книг и журналов) священник войдет в более близкие отношения к обществу и через то займет более видное положение в нем. Мало-помалу общество отрешится от своих старых предрассудков и предубеждений на счет образования наших священников, видя в них таких же образованных членов его, как и другие.

Что же касается внешнего образования наших священников, то и оно, по нашему мнению, может содействовать сближению последних с обществом. Усвоение священниками хороших манер, привычек, вообще – внешнего благоповедения может в некоторой степени поднять личность священника в глазах образованного общества. Последнее может видеть в этом первый, так сказать, шаг к сближению с ним священника, и вместе с тем оставит свой устарелый предрассудок на счет совершенной замкнутости, кастичности и грубоватости наших священников. Не нужно, поэтому, пренебрегать такими, по-видимому, маловажными вещами, как внешнее благоповедение, если только они содействуют достижению высшей цели, а между тем не противоречат духу пастырства.

Но иное дело умеренное усвоение хороших правил благоповедения и иное – увлечение модой и роскошью в костюмировке, претензии на излишнюю развязность и вольность в приемах обращения, погоня за светскою, рассеянною жизнью, вечерами, пирушками и т. д. со всевозможными светскими развлечениями… Такого поведения священников, хотя бы и с целью сблизиться с обществом, не может одобрить никто, желающий блага нашим пастырям.

Кромe сказанного нами многое и еще, разумеется, можно бы сказать по вопросу об улучшении общественного положения наших священников, но мы ограничимся этими указаниями, как наиболее обращающими на себя внимание при сравнении нашего священства с католическим. Основываясь даже на том немногом, что нами сказано, можно, кажется, прийти к тому выводу, что при известных со стороны наших священников усилиях, они могут занять в обществе довольно видное положение (какое иные из них и занимают в настоящее время), не уступающее, пожалуй, и общественному положению ксендзов. И если последние оказались в более выгодных исторических условиях, то тем большая заслуга будет наших священников, если они путем самообразования и нравственного усовершенствования ослабят неблагоприятно сложившиеся для них исторические условия.

М. Е.

Ст. 16. «Тако бо возлюби Бог мір, яко и Сына Своего Единороднаго дал есть, да всяк веруяй в Онь не погибнет, но имать живот вечный». Бог так возлюбил мир, то есть настолько человеколюбив, что Своего возлюбленного Сына Он отдал на смерть за людей, чтобы всякий верующий в Него вечно жил блаженною жизнью, какая приличествует святым. Этим показал, что распятие на кресте было согласно и с волею Отца, потому что одна и та же воля у Отца и Сына и Святого Духа. Опять прибавлено: да всяк веруяй в Онь, не погибнет, но имать живот вечный – для большого подтверждения этих слов. Но почему же Бог возлюбил мир? Конечно ни по чему либо другому, как по чрезмерной Своей благости. Устыдимся же и мы такой Его любви. Он не пощадил для нас и единородного Своего Сына, а мы щадим для Него даже своего имения: как первое свидетельствует о чрезмерной благости, так второе – о чрезмерной неблагодарности. Подобное же безрассудство мы обнаруживаем и по отношению к Сыну: человеку, подвергающемуся за нас опасности, мы охотно отдаем все свое имущество, а умершему за нас Иисусу Христу мы не оказываем и такого благоволения, но презираем братьев Его меньших, жаждущих, голодающих, претерпевающих всякие другие бедствия, и этим конечно гораздо более презираем Его, Который по Своему состраданию их бедствия считает Своими…

Ст. 17. «Не посла бо Бог Сына Своего в мір, да судит мірови, но да спасется Им мір». Показывает и другого рода неизреченное человеколюбие Божие и попечение о нас. Он не только дал Своего единородного Сына, но и отсрочил суд и отложил до второго пришествия. Пришествий Христовых – два: одно уже было, а другое еще будет; но цели не одни того и другого. Первое было не для того, чтобы требовать у людей отчета в их делах, но чтобы простить все, а второе будет не для того, чтобы простить все, но чтобы потребовать отчета. Здесь говорится о первом пришествии. Хотя, по всей справедливости сказать, и первое могло бы быть пришествием суда, так как и до него был закон естественный, закон писанный и пророки, учение и явление чудес и многое другое, устрояющее жизнь, и было поэтому вполне справедливо потребовать отчета во всем; но как бесконечно человеколюбивый при первом пришествии Своем Он не производил суда, но все простил; и если бы Он судил, то все без изъятия были бы осуждены, вси бо согрешиша, сказано (Рим.3:23). Итак теперь Он пришел, чтобы простить все прошедшее и уверить относительно будущего; а потом придет судить и наказать не уверовавших. Аще не бых пришел, говорит Он, и глаголал им, греха не быша имели, ныне же вины не имут о гресе своем (Ин.15:22).

Ст. 18. «Веруяй в Онь, не будет осужден…» верующий искренно, или соблюдающий заповеди Его. Не таковы те, о которых апостол Павел говорит: Бога исповедуют ведети, а делы отмещутся (Тит.1:16).

Ст. 18. «…А не веруяй, уже осужден есть, яко не верова во имя Единороднаго Сына Божия». Как того вера освободила от осуждения прежде суда, так и этого неверие осудило прежде осуждения, потому что человекоубийца и другой преступник тотчас осуждается самым родом преступления, а потом уже и приговором начальника. Или иначе: так как суда еще не было, но он будет, то сейчас же наступает страх осуждения. Во имя поставлено вместо: в Него. Это особенность еврейских писаний, где говоря о Боге, из благоговения ставят: имя Его, вместо: Его.

Ст. 19. «Сей же есть суд, яко свет прииде в мир, и возлюбиша человецы паче тму, неже свет…». Вот в чем состоит осуждение неверующих: они смени себя осуждают тем, что при явлении света разума и истины (это Иисус Христос говорит о Себе) возлюбили больше тьму неразумия и лжи, чем свет. Кто при отсутствии света пребывает в том, тот может быть будет иметь еще оправдание, хотя и ему не следовало оставаться в таком положении, а искать света; но кто пребывает во тьме даже тогда, когда к нему приходит свет, тот не имеет никакого оправдания. Имея совершенно развращенную душу, он закрывает пред светом глаза и добровольно пребывает во тьме, и не только но идет к свету сам, но наоборот – когда свет ближе идет к нему, он убегает и отвращается от своего спасения. Затем Иисус Христос представляет и причину, почему люди возлюбили тьму.

Ст. 19. «Беша бо их дела зла». Они убегали от света, чтобы он не открыл дел их. Но он пришел не для того, чтобы потребовать отчета в делах, а чтобы все простить; тем более, поэтому, следовало им прибегнуть к свету.

Ст. 20. «Всяк бо делаяй злая, ненавидит света…» пока будет делать злое, пока будет пребывать во зле.

Ст. 20. «…И не приходит к свету», боясь конечно, «да не обличатся дела его, яко лукава суть».

Ст. 21. «Творяй же истину, грядет к свету…». Делающий доброе, живущий праведно, идет к свету, любит свет.

Ст. 21. «Да явятся дела его…», при помощи света, потому что он не стыдится их.

Ст. 21. «…Яко о Бозе суть соделана…», потому что они в Боге соделаны, потому что угодны Богу. Сказано да явятся не потому, чтобы сам человек искал этого, но потому что это составляет естественное следствие самого дела, так как свет обыкновенно делает видимым все приближающиеся к нему.

Нравственность в нашем народе и целомудрие – основа семейного, общественного и государственного благосостояния – год от году упадает до степени распутства. Люди высшего круга не только не считают за стыд открыто вести распутную жизнь, но и силятся придать распутству благовидную и законную форму под именем гражданского брака. По примеру высших, при ослаблении веры и благочестия, распутство стало наполнять собою и средний класс нашего современного общества. Не говоря о так называемых «купеческих сынках», многие молодые люди из класса чиновнического и военного ведут нецеломудренную жизнь. То же распутство и даже в более грубом виде развивается и в низшем классе народа, особенно по близости больших городов. Различные ремесла и рабочие должности многих отвлекают от земледельческих занятий и заставляют идти «на сторону» для заработков. Жены остаются дома, а мужья в отлучке предаются пьянству и распутству. Мастеровые на фабриках и заводах, ремесленники, швеи, дворники, кучера, кухарки, горничные и пр. тому подобные лица и за грех не считают самый наглый разврат. Неудивительно, что нравственная зараза из больших городов, торговых и промышленных центров быстро разносится и по деревенским захолустьям. Насколько распутство пустило глубокие корни в нашем народе и принимает угрожающие размеры, можно судить по тому, что у нас есть целые деревни и даже волости поголовно зараженные самыми злокачественными венерическими болезнями, так что даже некоторые земства начинают обращать внимание на эту язву и решаются вступить в борьбу с нею путем организации более правильной медицинской помощи народному здравию.

Много, конечно, есть причин вызывающих нравственную порчу и способствующих развитию распутства в нашем народе. Мы не будем входить в подробное исследование и обсуждение этих причин, а укажем только на некоторые из них и притом на те, на которые, по-видимому, всего менее обращают внимание, кому бы следовало это ведать.

а) Одна из главных причин, по которой молодые люди очень рано знакомятся с плотским грехом, – это слишком слабый надзор родителей за детьми, и слишком большая свобода, предоставляемая детям, в обращении с лицами другого пола.

б) У нас за последнее время много расплодилось книг и книжонок эротического и даже скабрезного свойства, которые, попадая в руки юных читателей и читательниц, развращают их до мозга костей. Кому не известно, что романы, повести и повестюшки, рассказы и рассказцы, вышедшие из-под пера иностранных (преимущественно французских) и наших писателей с так называемым реалистическим (до цинизма) направлением, находят себе радушный прием на страницах некоторой светской периодической прессы нашей и в большом количестве печатаются отдельными изданиями. Очень нередко выходят в свет книги и книжонки совершенно безнравственные, но замаскированные невинными названиями или озаглавленные «полезными советами – медицинскими, гигиеническими» и т. п., и громко рекламируемые на всю православную Русь. Нечего уже говорить о Московском Никольском книжном рынке, на котором идет бойкая торговля лубочных изделий, рассчитанных как на невежество, так и на животные инстинкты и страсти полуграмотного люда.

в) Ни для кого не секрет, что так называемые «секретные карточки» (фотографические), картины и карточки пошлого свойства, грубые скульптурные изделия, воспроизводящие пластические произведения классического мира, или просто порожденные грязным воображением, красуются в витринах городских магазинов, открыто продаются в балаганах на ярмарках, услужливо предлагаются с лотков разнощиками по улицам и проч.

г) А что сказать о нашем сценическом искусстве? Не приносится ли и оно иногда в жертву низким страстям, вместо того, чтобы иметь воспитывающее и облагораживающее влияние на общество? Характер общественных увеселений и публичных развлечений в летних театрах, кафе-шантанах и т. п., кажется, всем хорошо известен, а потому и распространяться об игре, пении и проч. в этих местах было бы излишне.

д) Чувственность и сладострастие развиваются и подтачивают народную нравственность и другими менее заметными путями. Вот что пишет к нам один сотрудник-корреспондент наш, почтенный о. прот. М-ский.

«В нашем г. П., равно как, по всей вероятности, и во всяком другом, в лавках торговцев, торгующих разными бакалеями и сластями, имеются конфеты, в том числе и «Сельская карамель». Эти конфеты обвертываются бумажками, на лицевой стороне которых изображаются разные картинки со стихами. При фабрикации этих картинок и стихов, кажется, также имеется в виду, чтобы и они содержали в себе сахаристые вещества… Спаситель наш, оставивший нам в Своей жизни пример святой нравственности, сказал однажды, что входящее во уста, во чрево вмещается и, исходя афедреном, не сквернит человека (Мф.15:17–19; Мк.15:18–20), исходящее же изо уст – то сквернит человека. Эти слова Господа нашего необходимо нужно бы помнить выделывателям этих конфетных оберточных бумажек. На многих из них картинки и стихи таковы, что трудно бывает, передавая содержание их, удерживаться, чтобы не изнести из своих уст того, что может сквернить человека. Вот для образчика одна из таких бумажек. Изображены два существа, припавшие один к другому, и как голубь и голубка воркующие между собой. Под этою картинкой помещены стихи:

Блажен, кто мог на ложе ночи

Тебя руками обогнуть,

Челом в чело, очами в очи,

Уста в уста и грудь на грудь.

Кто обольстительный твой лепет

Лобзаньем пылким прерывал

И смуглых персей дикий трепет

То усыпал, то пробуждал.

На противоположной стороне над головой двух существ, изображенных на картинке, объявляется: «Сельская карамель с песнями работается единственно на фабрике у Кудрявцева в Москве». На одной из боковых сторон надпись гласит: «Ярлык утвержден правительством», на другой: «Подделка будет преследоваться законом». Признаемся, что встретивши такую этикетку мы пришли в крайнее недоумение: каким же правительством она могла быть утверждена? – мысленно мы спрашивали себя. Ведь наше православное всероссийское правительство ныне усиленно заботится, чтобы народу и молодому поколению давалось религиозно-нравственное направление, ярлыки же с пошлыми картинками и грязными и безграмотными стишонками дают направление, совершенно противоположное религиозно-нравственному. Развивая чувственность и сладострастие, они подтачивают народную нравственность, тлят благие обычаи и развращающим образом действуют на молодое поколение; да иначе и быть не может. «Сельская карамель» – в особенном употреблении на свадебных празднествах. «Шафера» дарят ею красных девиц. Следовательно бумажки, в которые обвертывается «Сельская карамель», распространяются вместе с ней в среде молодых людей обоего пола, и при том в то время, когда ум их потемняется вином, когда страсти возбуждаются и распаляются танцами и другими «невинными играми, плясками и шалостями!» Потому нельзя не пожелать, чтобы блюстители общественной нравственности обратили свое внимание и на эти, по-видимому, «мелочи», быть может ускользающие от взора, или не замечаемые ими, подобно тому, как иными садовниками не замечаются норы мышей, из которых они подтачивают корни здоровых деревьев».

Яд, добавим от себя, едва-едва заметно – по капельке, вводимый в организм, может расстроить его и причинить неизлечимую болезнь. И мы уже видим, что нравственная зараза, проникающая в наш народный организм – едва заметными путями, начинает производить свое губительное действие и может выразиться в опасных симптомах, если не будут своевременно приняты меры против дальнейшего отравления народного организма.

З.

(Из творений св. Илария, епископа Поатьерского)¹¹².

1. Священство Господне есть удел наш.

Когда Моисею повелено было разделить местообитание между 12 коленами, то касательно колена Левиина он получил следующее расположение: «Нет Левиту части и удела с братьями его: Сам Господь есть удел его»; и в другом месте, как мы знаем, написано: «Я Господь удел его». Следовательно данный закон требует, чтобы служители Господни не имели никакого земного наследия, так как наследие их есть Бог. О сем напоминает и Петр, этот проповедник Евангелия, что у него нет ничего из того, чем владеют люди, когда он ответил просившему у него милостыни: «серебра и золота у меня нет, но что имею, даю тебе». Что же это такое, чем ты обладаешь, Петр? Ты отрекся от всего, когда сказал своему Господу: «вот мы все оставили и последовали за Тобою, что же нам за это будет?» И Он тебе ответил: «истинно говорю вам: вы последовавшие за Мною, в пакибытии сядете на 12 престолах и будете судить 12 колен Израилевых». И прочим, которые по вашему примеру все оставили, Он обещал, что получат за то сторицею и затем наследуют жизнь вечную. Что же ты, Петр, имеешь? Да, ты имеешь, и я не смею утверждать, что ты обладаешь больше, чем сторицею, но говорю, что ты обладаешь без счета. Ибо ты говоришь: «что имею, даю тебе, во имя Господа нашего Иисуса Христа встань и ходи!» О, счастливое имущество, о совершеннейшая часть Божия! Не земное ты доставляешь, но воздаешь пищу природе и делаешь здоровыми от природы испорченные члены. Хромому от рождения повелеваешь идти и старого человека возбуждаешь к хождению, на которое он никогда не покушался. Такие сокровища дарует тот, коего часть есть Бог. И Павел знал славу своего богатства, ибо он сказал: «да не будет мне хвалиться, кроме Креста Господа нашего Иисуса Христа, коим мне мир распялся и я миру». Это слава, это наследие Апостола.

Итак, будем избирать лучшую и полезнейшую часть, как бывает при человеческих наследствах. Если уже относительно временных наследств при разделе с сонаследниками стараются получить лучшую часть и лучшую долю, то насколько больше должна быть забота, с какою мы должны выбирать свою часть в небесном наследии. Стократное обещает Господь, но стократное не для вечности, а для настоящего, так как награда вечными благами безмерна и бесконечна; в определенном же выражении сторицею заключается мера настоящего. Но я сомневаюсь, в этой ли стократной части удел Петра. По крайней мере, по заповеди Господа, если ныне в этом мире оставим все земное, то должны надеяться награды сторицею. Ибо мы имеем своим уделом Того, Кто сказал: «и Я буду обитать в них». Сторичная награда состоит здесь, значит, в том, что в земном нашем теле обитает Бог. Но что я говорю – обитает? Он говорит даже: «и буду ходить в них». Открыто для Бога и пространно жилище в верном сердце, если Он может жить и ходить в нем. Но что присовокупляет еще третье Тот, Кто обитает, Кто ходит в нем? «И буду их Богом». Видите, обещанная нам Богом часть состоит в том, что мы составляем для Бога жилище, и что Он, ходя в нас, есть наше владение, если мы оставляем мир, если мы отказываемся оскорбительного земного обладания, если мы презираем наследство преходящих вещей, если мы при жизни разлучаемся с миром. Ибо что достойного награды – оставить мир после смерти, когда тело разлучится с душою? Надобно раньше с презрением развязаться с ним. Надобно возненавидеть его удовольствия, не зная их. Мы должны умереть для мира, живя за него. Павел знает, что он живет не для себя, ибо он говорит: «живу не я, но живет во мне Христос».

Итак пророк (Давид), как и Апостол, не живший в мире, с твердостью и решительностью говорит: «Часть моя Господь. Сказал я, что сохраню закон Твой» (Толк. на Пс.118).

2. Почему священник должен быть свят

Пророк (Давид) говорит: «священники твои должны облечься в правду и праведные возрадоваться радостью». Когда Бог и Кивот святыни его останавливаются на место покоя своего, священники облекаются в правду, которая, по Апостолу, есть крепчайшая броня; они облекаются в броню правды, дабы отвращать стрелы врага и защищать земных людей; праведные же должны возрадоваться. Теперь узнаем причину, почему священники должны облечься в правду, и праведные возрадоваться. Он именно говорит: «ради Давида, раба Твоего, не отврати лица Помазанника Твоего». На Помазанника он ссылается по божественному Духу, на Давида по плоти тела. Ибо Тот принял зрак раба, Кто имел образ Бога. Поэтому он просит не отвратить лица от священников и святых, дабы тех, которые радуются ради Давида, т. е. ради тайны, воспринятой от него плоти, осветил своею божественною славою (на Пс.131).

3. Будь светом

Господь повелевает в Евангелии не скрывать так светильника Его заповедей, чтобы он оставался бесплодным и бесполезным, говоря: «зажегши свечу, не ставят ее под сосудом». Ибо что пользы от светильника, если он закрыт сосудом? Он повелевает, следовательно, ставить его на подсвечник, т. е. на место действия. Не будем же поэтому скрывать этого учения и этого слова Божия, которое мы приняли в себя, бесплодно и бесполезно, как под каким сосудом, но будем сообщать этот свет сначала нам самим, а потом от нас всем народам. Это заповедал Господь в следующих словах, говоря: «да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи!». Он повелевает, следовательно, чтобы мы ничего не делали втайне, ибо великий кто ходит во грехе, ненавидит свет и любит тьму. Он хочет, чтобы эти наши светильники всегда были возжены, дабы мы не оставлены были некогда в ночи мира сего. Иудеи в скинии свидения возжигают свет и он горит во всякое время их торжеств. Они не знают, что делают. Мы же в этих свидениях наших скиний, т. е. наших тел, всегда должны иметь горящие светильники и светом их совершать праздник нашей надежды.

И апостолов, которых Господь назвал солью земли, Он называет также и светом мира, объясняя этим названием, что они суть светильники Церкви, говоря: «светильник тела есть око», именно тела Церкви, которая есть единое тело во Христе и которого члены мы друг с другом. Ибо для каждого из нас глаз или светильник есть сначала слово Божие; а потом апостольский муж есть светильник для всего тела, т. е. для Церкви. Не все тело есть или нога, или глаз, или рука. Поэтому если глаза, более других частей всего тела исполненные света и потому преимущественнейшие пред прочими членами, будут тьмой, т. е. если светильники апостольские не будут гореть и самый свет покроется тьмой: как велика тогда будет ночь всего тела! Иоанн, проповедник покаяния, был, по изречению Господа, светильником как для иудеев, так и для язычников: «он был светильник горящий и светящий, а вы хотели только малое время порадоваться при свете его». Мы имеем следовательно свет учения, будем же радоваться не короткое время, но всегда, не на долгое время, но навеки. В брачный чертог с женихом при свете своих светильников вошли одни блаженные девы, усердные покупательницы масла, между тем как другие, которые были нерадивы и спали, удержаны были от входа в брачный чертог.

Поэтому для каждого шага души нашей будем употреблять слово Божие, как светильник, но светильник всегда горящий и нашим попечением всегда приготовляемый на служение Богу. Слово же, которое ногам есть светильник, есть также и свет стезям (Толк. на Пс. 118).

4. Священники должны быть свободны от житейских занятий

Никто, конечно, не сомневается в том, что глаза в теле имеют преимущественнейшее служение и назначение. И поскольку глаза имеют преимущество пред прочими членами, то нельзя сомневаться, что под ними разумеются Апостолы, которые раздают свет Церкви и божественные тайны благодати. И это ясно дает разуметь Господь в Евангелии. Ибо после того, как Он Апостолов за отличные и блестящие дела их веры образно назвал солью земли, светом мира и светильником дома на подсвечнике, назвал Он их снова, отклоняя от земной и преходящей пищи и временных приобретений, глазами тела: «светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло. Если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» Это место превышает буквальное значение и должно быть поэтому понимаемо духовным образом. Следовательно Апостолам, которые суть глаза Церкви, т. е. тела Христова, повелевается быть светлыми и чистыми, потому что если они чисты, то все тело будет светло, а если они худы, то все тело необходимо будет мрачно, так как не подается никакой надежды на свет, если сам свет тьма.

Поэтому для священников, которые суть глаза Церкви, весьма опасно заниматься житейскими делами, предаваться заботам о деньгах, об увеличении имущества, искать угощений на пирах. Ибо они свет Церкви, т. е. глаза тела, и если самый свет омрачается ночью корыстолюбия и невоздержания, то какая великая тьма распространится по всему телу, т. е. Церкви? (Из Толк. на Пс.138).

Где сила, которая бы дала священнику возможность справляться с трудною задачею руководителя и воспитателя своих пасомых? Или какое главное условие успешной и полезной для прихода его пастырской деятельности? Эту силу пастырь Церкви пусть почерпает в глубине своего любящего сердца. Этою силою может и должна быть любовь пастыря – отца к своим духовным детям, – такая же любовь, какая одушевляет обыкновенных родителей в их отношениях к данным им от Бога детям. Что вызывает в последних постоянную внимательность к нуждам своих детей, что заставляет их прилагать горячие заботы об их добром воспитании, от чего они с полною готовностью на самопожертвование всегда блюдут интересы своих чад, то самое должно одушевлять и пастыря, которого Церковь поставляет духовным отцом для прихожан, и то самое должно возбуждать в нем горячее усердие к добросовестному исполнению воспитательного долга по отношению к вверенным ему духовным детям, и оттуда вместе с усердием он может почерпать и умение с успехом и пользою служить им. Для дела в этом отношении важно в пастыре не столько теоретическое знание, сколько сердце, проникнутое любовию к своим присным по вере. Возгревать эту любовь в посвящающих себя пастырскому служению – вот первое и самое главное, что нужно для того, чтобы они оказались на высоте своего призвания и были для народа настоящими пастырями-руководителями, а не наемниками, для которых благо их не составляет существенного интереса, и которые единственно из своих выгод являются временными приставниками к стаду, для них совершенно чуждому.

При любви к своим пасомым, какая должна одушевлять великого истинного пастыря, легко исполнимы для него другие условия успешной и влиятельной деятельности на благо своего прихода. Для успеха в своем деле ему необходимо, во-первых, хорошо знать свой приход и всех прихожан, и во-вторых, уметь снискать у всех доверие к себе.

Пасомые вообще и каждый в частности для приходского пастыря представляют материал, который он призывается образовать по духу Христову, который ему следует очищать от разных пятен и недостатков, его безобразящих, и который он должен стараться довести до возможного совершенства во всех отношениях. Но чтобы работа не пропадала даром, трудящемуся деятелю необходимо изучить тот материал, который дается ему в руки для дальнейшего усовершенствования, и изучить во всех подробностях. Здесь недостаточно одного общего знакомства с душою человеческою, хотя знание сердца человеческого вообще, с его стремлениями, слабостями и страстями, много помогает воспитателю народа в выполнении трудной задачи, на него возлагаемой. Кроме общего психологического опыта для пастыря-нравственного руководителя своих прихожан существенно необходимо точное и всестороннее ознакомление с сею средою, для которой он должен трудиться, и с каждым из лиц, подчиненных его водительству. «Непременно сего требует от пресвитера должность его пастырская (говорит Книга о должностях пресвитеров приходских). Если бо обязан он ни единой овцы погубить (Лк.15:4) и сохранивши девяносто и девять, за едину, его нерадением погибшую, собственною душою платить: то конечно следует ему за всяким своим прихожанином смотреть, всякого состояние надзирать, и знать совершенно и как бы на длане расписанное иметь, здрав ли пребывает о благодати Божией, или болит грехом, и каким именно, и как давно, и сколь опасная болезнь, и какого именно лекарства требует. Чего учинить пресвитер без надзирания и без испытания нравов и обхождения… не может. Искусный лекарь, видя многих, разными болезнями недугующих, осматривает сам болезни их, и потом предписывает особые для каждой лекарства»¹¹⁴. И св. Златоуст (в 9-й беседе на Матфея) замечает, как попечительный хозяин знает в своем доме, что каждому нужно, так и пастырь должен испытывать нравы, дела и поведение всех, чтобы мог подать, кому какое потребно лекарство, кому утешение, кому запрещение и т. под. К этому знакомству с приходом, которое требуется от него сущностью дела, могут вести не второстепенные данные, не поверхностные наблюдения, не сообщения из вторых или третьих рук, а внимательное и непосредственное изучение жизни прихожан. Религиозно-нравственное состояние прихода для пастыря Церкви должно быть первым предметом его внимания; но вместе с тем он не должен опускать из вида и других сторон быта своих прихожан. По тесной связи всех нитей, из которых тчется жизнь наша, и в самых отдаленных сферах житейских отношений проявляются влияния, действующие благоприятно или неблагоприятно на религиозные начала, проводимые Церковью, и в приходской жизни не должно быть такого уголка, который бы вовсе не существовал для пастыря Церкви и не требовал его зоркого глаза… Мы не можем указать границы, далее которой не должно простираться его наблюдение и его внимательное участие. Если не холодный формальный закон руководит деятельностью пастыря, а любовь к своим духовным детям, тогда не может быть сомнения в том, что он с полным участием отнесется ко всему, что касается жизни, как всего его прихода, так и каждого прихожанина в частности, и при этом участии все, чем живут его прихожане, будет интересовать его, и из всего он будет собирать данные для благотворного воздействия на них. Он завяжет с ними самые близкие связи, и при этом как нельзя лучше узнает все нужды прихода, которым нужно дать удовлетворение, все предрассудки, требующие искоренения, все обычаи и нравственные недостатки, требующие исправления, узнает и те стороны, на которые лучше и надежнее всего можно действовать ему в своих пастырских целях. Этого знания своей паствы не будет у священника, если он свысока будет смотреть на жизнь черного народа, порученного его попечению; если он холодно и чисто официально будет относиться к нему, будет довольствоваться одним исправлением треб для него, и будет брезгливо сторониться от всего, что в быту черного народа претит его чистоплотности. Этому условию благоуспешной деятельности священника не благоприятствует перемена места служения, какой часто из своих личных выгод добиваются многие священники. Не успеет человек освоиться со своим приходом и узнать всех своих духовных детей, как желание лучшей обстановки и лучших, часто воображаемых, доходов побуждает его оставлять насиженное место и искать нового прихода. А само собою понятно, что на незнакомом месте успешно руководить новыми людьми не так легко, как там, где пастырь узнал всех своих овец и все его узнали.

Звание прихода и прихожан необходимо священнику для того, чтобы знать, что делать и как делать как попечителю своих духовных детей, при устроении их жизни и направлении их на путь спасения, чтобы, по Апостолу, всем быть вся, да всяко некия спасти (1Кор.9:22), и иметь возможность каждому из прихожан по мере сил доставить то, что требуется его нуждами и состоянием. Возбуждение и снискание доверия к себе со стороны прихожан необходимо священнику для того, чтобы его пасомые охотно следовали за ним, подчинялись его слову и действию и с открытою душею принимали от него все, что он по своему усердию или по долгу своего звания будет предлагать им. Каждому воспитателю, и приставленному к детям, необходим авторитет, чтобы слушались его питомцы, и чтобы было сильно его влияние над ними. Тем более он необходим для такого воспитателя народа, каким служит пастырь Церкви, так как здесь, между руководителем и руководимыми, существуют отношения чисто свободные, и пастырь Церкви не может прибегать к мерам принуждения, подобно обыкновенному педагогу, и всего должен ожидать от своего властного слова, которое бы имело вес и силу в глазах его пасомых. Церковь, призывая человека к священному служению, сообщает ему известные полномочия и дает ему с самым званием священника авторитет, возвышающий его над простым мирянином, и внушающий к нему уважение. Но этот авторитет нужно поддержать и утвердить, из простой отвлеченной идеи нужно сделать его живою силою. Между тем в действительности он не всегда одинаково сохраняется людьми, призванными к пастырскому служению, а иногда совершенно теряется и пропадает, и у пастырей Церкви остается священное звание без авторитета, внушающего к себе в пасомых доверие и уважение. А когда нет авторитета у пастыря, и когда слову его не придают значения, нельзя ожидать от него влияния на пасомых. Авторитет священника, необходимый для доброго влияния на прихожан, поддерживается и возвышается в глазах прихожан во-первых, достойным поведением священника, его преданностью святому долгу и всегдашнею ревностью по вере. Во-вторых, особенную силу и действенность получает он, когда прихожане видят в своем пастыре отеческую любовь к ним, полную преданность им и нелицемерную заботу об их благе и спасении; когда замечают они, что пастырь является к ним не для того, чтобы послужили ему, но чтобы самому послужить и потрудиться для них, – не для того, чтобы только пользоваться от своего стада волною и туком, но чтобы охранять и стеречь его и водить на добрые пажити. В первом случае с доверием и уважением принимают прихожане слово своего пастыря; во втором они сами, так сказать, ищут его, раскрывают пред ним свою душу, готовы советоваться с ним о всех делах своих и предавать себя в его волю и распоряжение. Со стороны священника для того, чтобы иметь силу действовать на прихожан, значит, нужно избегать всего, могущего унизить его достоинство и поколебать его авторитет, и при поддержании своего авторитета необходимо установить и сохранять добрые любовные отношения к своим прихожанам, и своими теплыми и деятельными сочувствиями их нуждам и положению привязывать их к себе и сближать их с собою. Когда выполняет священник эти условия, сердца прихожан являются пред ним открытою почвою, на которой он может сеять какое угодно семя, и это семя охотно и с благодарностью будет воспринято ими, и он может ожидать доброго плода от своего сеяния. Понятно после сего, как много вредит полезному действию пастыря на умы и сердца своих пасомых все, что может отдалять их от него, как-то: бесполезные столкновения с самолюбием того или другого из них, жесткая притязательность, сухое, а еще более горделивое и презрительное обращение с ними и т. п.

В. П.

В 109 № «Новостей» за настоящий год г. Лесков поместил свой рассказ о древосечне, заимствованный им из старопечатного Пролога; а сюда внесен он из «Лимониса», только не под 7 числом сентября, как пишет г. Лесков, а под 8. Упомянутый рассказ г. Лескова заслуживает внимания, как заключающий в себе неправославные мысли, только прикрытые православной одеждой, и следовательно, не безвредные для народного чтения. В Прологе, в общем его составе, сообщается наглядно, в живых примерах, все христианское веро- и нравоучение, какое передано нашим Спасителем и записано в св. Евангелии и посланиях св. апостолов. Так как в одном сказании неудобно передать в живых примерах все учение о вере и жизни христианской, то в одном сказании развивается или рассказывается один предмет христианского учения, а в другом – другой и т. д. Отсюда понятно, что придавать особенное значение одним сказаниям Пролога, не принимая во внимание других сказаний той же книги, еще никак нельзя. Были нечестивые еретики, которые, вырывая отдельные места из Библии, и не сопоставляя их с другими местами Св. Писания, толкуя по своему отдельные изречения библейские, извратили самое основание христианского учения. Точно также, если мы, по своему вкусу будем избирать сказания из Пролога, рассматривать их отдельно от других и притом еще с предзанятою мыслью, развивать, распространять и разукрашивать ее дополнительными вымыслами «от своего чрева» и таким образом давать сказаниям свой оттенок, то можем легко извратить содержание Пролога и на основании отдельных сказаний его дойти до искажения христианского вероучения и нравоучения, даже прийти к отрицанию всего божественного домостроительства о нашем спасении, составить свою догматику – свое учение о жизни человека. Так, напр., в Прологе под 7 числом января помещено слово «от того же Лимониса, сказание о чудеси, о детех служивших». Если, следуя г. Лескову, мы оставим здесь без внимания одно, рельефно выставим на вид другое и дополним собственными измышлениями, то мы можем договориться до отрицания необходимости пастырей, как лиц, коим дано право на священнодействие, дойти до заключения, что для совершения литургии нет нужды в священнике; что совершить ее может и простое, неосвященное лицо, так как были случаи, когда Богу благоугодно было особенным чудом прославить совершение литургии, произведенное даже простыми детьми. Или: на основании притчи «о трех друзьях» или слова от Патерика «о триех детелех» мы может впасть в неправильное мнение о добрых делах, усвоив им преувеличенное значение в деле нашего спасения и даже дойти до отрицания истинной веры в искупительные заслуги Спасителя. Между тем в других сказаниях того же Пролога делается надлежащая оценка нашим добрым делам, отводится им свое место в жизни христианина, объясняется, когда или при каких условиях они имеют значение пред Богом (см. напр. под 3 декабря слово преосв. Арсения «о делах человеческих», а также под 26 января и др. сказания, заключающиеся в Прологе). На сколько не резонно и даже не безопасно придавать преимущественное значение одним сказаниям Пролога, не обращая должного внимания на другие сказания в нем, об этом красноречиво может свидетельствовать следующий факт. Один грамотей, прочитав житие св. муч. Дросиды, обратил внимание на то, что она саму себя окрестила, увлекся этим и сделал вывод, что можно и самому над собою совершать таинство крещения и нет нужды в этом случае в освященных лицах. Отсюда явилась раскольническая секта самокрещенцев. Или вот еще поучительный пример. В некоторых сказаниях Пролога говорится, что Бог иногда открывал Свою волю в сновидениях; обобщив эти сказания, некоторые стали почитать все сны за Божественное откровение и впали в глубокое заблуждение. В том же Прологе есть сказание, «яко не подобает веровать сном»; в этом сказании, сколько мы припоминаем, выясняется, как один монах, веруя в сны, предсказания которых сбывались, дошел до отпадения от христианства в жидовство.

Но обратимся к сказанию Пролога под 8 числом сентября о древосечне, которым воспользовался для своего рассказа г. Лесков. Сличая это сказание с рассказом г. Лескова, мы не могли не заметить различия между ними и по содержанию, и по цели. Сказание Пролога просто и назидательно. Во время бездождия, говорится в нем, народ обращается к своему епископу с просьбою помолиться. Архиерей молится и в откровении получает от Бога извещение о даровании людям милости на другой же день, но только под условием, чтобы о ниспослании дождя еще помолился человек, который по утру первым будет встречен в городских воротах. Таким человеком оказался бедняк, получавший себе дневное пропитание от своих честных трудов. В этом сказании проводится та же основная мысль христианского учения, которая в других местах Пролога выясняется с особенною силой, подробностью и обстоятельностью, что «без епископа не творити ничтоже. Идеже бо явится епископ, ту множество благинь будет… не идеже хотят и пасутся овчая стада, но идеже я пастуси снабдя». Кроме же стада и пастуха, и оставляюшия овцы расхитят зверие и пищу себе сотворят в них. Не подобно есть без святителя ни крестити, ни любове творити. Се убо Господеви благоугодно есть, еже свитители чтити, и чтый святителя, от Бога почтен будет» (Пролог, март, в 10 день, слово св. И. Златоуста). Без предубеждения читающий это сказание, научится, что епископ есть посредник между Богом и паствой, что он есть наставник, советник и молитвенник, а потому паства во время общественного бедствия и обращается к своему епископу, как к предстателю пред Богом, за утешением и успокоением и получает оныя. Бог, снисходя общим молениям пастыря с паствою, объявлял пастырю Свою волю – безусловно ли, или при некоторых условиях – смотря по нравственному состоянию паствы – обещал чрез того же пастыря даровать Свою милость, и таким образом Сам признавал необходимость епископского посредства между Собою и народом. Вникая ближе в содержание этого сказания, читатель может понять, что цель его во-первых та, чтобы укрепить нравственную связь между епископом и паствою, Церковью и иерархией, – а во-вторых научить, что в общественных бедствиях, как и во всякое другое время, с молитвами необходимо соединять добрую, трудолюбивую жизнь, что аще кто богочтец есть и волю Его творит, того Бог послушает (Ин.9:31). Видно, что во время составления рассматриваемого нами сказания, в народе размножилось лихоимство, желание и стремление жить на чужой счет, а не от своих праведных трудов, потому нужно было обратить внимание на этот недуг и выяснить, что только получающий свое содержание, большое или малое, от праведных трудов, угоден Богу и, по особенным целям Божественного промысла, по вниманию к тому или другому современному нравственному состоянию народа (когда напр. оскудевает трудовая жизнь, и усиливается праздность, леность, лихоимство и другая неправедная нажива) еще при своей жизни, для вразумления грешных людей, бывает прославляем Богом.

Что же мы видим в рассказе г. Лескова? Читая рассказ г. Лескова, автора сочинения о мелочах в арх. жизни, мы замечаем, что он написан витиевато, увлекательно, разукрашен вымыслами или выводами от своего умствования и имеет крайне предзанятую цель. В нем с особенной рельефностью проводится учение против иерархии, очень заметно проглядывает желание ударить на то, что молитва простого человека бывает дохожее до Бога, чем молитва епископа. Следовательно цель рассказа убедить читателя, что можно обойтись и без епископов, и через это разъединить народ с иерархией, порвать связь паств со своими пастырями. Такой рассказ и подобные ему могут быть приятны раскольникам-беспоповцам и, вероятно, они не преминут воспользоваться измышлениями г. Лескова и бесцеремонным отношением его к Прологам. Прочитавши рассказ г. Лескова в «Новостях», и православный христианин, но простой и ненаученный, незнакомый с хитрыми приемами и лукавыми целями, с какими иногда подобные рассказы составляются, может, увлечься им, прийти в раздумье или к сомнению и недоверию к своим пастырям, и вместо того, чтобы в мире и душевном спокойствии, под руководством духовных отцов совершать свое спасение вечное, может потерять свой душевный мир, отойти от своих пастырей и сделаться отщепенцем от Православной Церкви.

В предупреждение соблазнов, коих у нас на св. Руси уже многое множество развелось, в предотвращение еще большей розни между православными пастырями и паствами, производимой и расколоучителями, и пашковцами, и штундистами, и разными иноверцами – иностранными проповедниками и находящимися на Российской службе чиновниками, настоятельно необходимо, чтобы все рассказы с религиозно-нравственною подкладкой, хотя бы оные избирались из Библии или Прологов, печатались в светских газетах не иначе, как после предварительной духовной православной цензуры.

М-р М.

Автор статьи: «Как понимать рассказ о трех старцах», напечатанной в № 19 «Руководства для сельских пастырей» обратив внимание, между прочим на невыдержанность и непоследовательность рассказа графа Л. Н. Толстого «О трех старцах» относительно молитвы, в чем мы совершенно с ним согласны, ничего не сказал о простоте и смирении старцев; а между тем на эту-то простоту и смирение указывают, как на выражение тенденции автора рассказа, и в смирении и простоте видят всю святость старцев; таким образом дело сводится на самые основы религиозно-нравственной жизни христианина, дело, которое ввиду того, что оно часто понимается и трактуется вовсе не в христианском православном духе, не должно быть обходимо молчанием. Этот-то пробел или лучше сказать недоговорку автора вышеупомянутой статьи мы, по мере нашего разумения, и хотим вкратце восполнить.

Рассказ о трех старцах, по словам газеты «Свет» (№ 71, 1886 г. Отголоски), как нельзя более ясно определяет тенденцию знаменитого автора «Войны и мира», наскучившего суетностью преходящей славы и выступившего с проповедью кротости, смирения и любви. И на вопрос, в чем состоит святость трех старцев, отвечает: «в простоте, в смирении, в умении умалиться ради добра и правды».

Простота, смирение, умаление ради добра и правды – добродетели христианские, ублажаемые Спасителем. «Блажени нищии духом, – говорит Он, – яко тех есть Царство небесное». Но тот идеал простоты, смирения, умаления ради добра и правды, какой изображен графом Толстым в лице трех старцев, можно ли признать за идеал христианский и желательно ли, чтобы к такому именно идеалу стремились все – и духовенство, и дворянство, и крестьянство?

Простота и смирение трех старцев с внешней своей стороны ничем не отличаются от внешней стороны сих добродетелей, требуемых Христовым учением. Старцы живут вдали от мира, на необитаемом острове, в землянке; одеваются они в единственную и самую бедную одежду: один – в старую, худую ряску, другой – в рваный кафтан, третий совсем нагой, только рогожею опоясан. Они помогают, чем могут, случайно попавшим на остров рыболовам: кормят их, обсушивают и помогают лодки подчинивать. Они искренно сознаются архиерею, что служить Богу не умеют, только кормят себя; терпеливо слушают архиерея до самого вечера, хотя и не понимают ничего из того, что он говорит им. Вообще жизнь их с внешней стороны ничем не отличается от жизни христианских подвижников.

Но в чем выражаются их простота, смирение и умаление с их внутренней стороны? В чем состоит их внутренняя духовно-нравственная жизнь? В полном религиозном невежестве, в ничего непонимании, в крайней тупости, в отсутствии какого бы то ни было миросозерцания и вообще в состоянии, свойственном или полуидиотам, или дикарям. Что это действительно так, из рассказа видно само собою. Старцы не имеют никакого понятия ни о Христе, ни о спасении через Христа, ни о христианстве вообще. Понятие о самом главном догмате христианском о троичности лиц Божества у них какое-то смутное и извращенное, как это видно из их самодельной молитвы: «Трое вас, трое нас, помилуй нас». Не правда ли, диковинная молитва? Но какую бы молитву вложил граф Толстой в уста своих старцев, если бы их было не трое, а двое или пятеро? Право, совестно становится за религиозный смысл православного человека при чтении этой диковинной молитвы. Ведь почти каждый христианский ребенок знает общеупотребительные молитвы Св. Троице, молитву Иисусову и молитву Пресвят. Богородице. Положим, многие из них читают молитвы механически, а графу Толстому хотелось показать, что его старцы молятся не механически, а с полным пониманием своей молитвы и с теплым сердечным чувством, молятся по простоте. Но неужели для этого нужно было доводить старцев до полнейшего религиозного невежества? Если его старцы не лишены человеческого смысла, то что могло помешать им усвоить себе содержание церковных молитв? Но в том-то и дело, что старцы графа Толстого настолько тупы, настолько не обладают простым человеческим смыслом, что кроме своей бессмысленной молитвы ничего не могут понимать. Архиерей сколько ни толковал им о Боге и Божием домостроительстве, сколько ни разъяснял им молитву Господню, как ни научал самой молитве, старцы ничего не могли понять, и хотя кое-как выучили было молитву Господню, однако чрез час по отъезду архиерея снова забыли. Неужели в таком бессмыслии состоит простота христианская? Неужели ничего непониманием должно обнаруживаться христианское смирение и самоумаление? Таковых ли подвижников представляет нам история христианской Церкви? Нет, истинная простота, истинное смирение и истинное самоумаление нисколько не мешали быть им людьми высокопросвещенными, и религиозно-нравственные познания нисколько не мешали быть им простыми и смиренными.

Господь Бог, требуя от человека-христианина духовной нищеты, далек от того, чтобы этим требованием поставлять своих последователей в состояние дикарей, или полуидиотов, ничего не понимающих. Заповедуя быть младенцами в вере, предписывая голубиное незлобие, Он в то же время требует от своих последователей змеиной мудрости. И замечательно, что недостаток религиозно-нравственного просвещения в истинных последователях своих Он восполнял Сам озарением их свыше. Между тем старцы графа Толстого, ходящие по воде, как по существу, т. е. награжденные от Бога даром чудодействия, не только не имеют никаких познаний в области религиозно-нравственной, но и лишены человеческого смысла настолько, что и понимать- то ничего не могут в этой области. И несмотря на то, что старцы живут вне области христианского мировоззрения, даже вне самой религии христианской, граф с вечера до утра видит сияние с той стороны, где живут старцы. Что-то неудобопостижимое проповедует граф. Каким это образом из непроглядной религиозно-нравственной тьмы может исходить сияние? Надобно полагать, что духовное око у графа Толстого находится в ненормальном состоянии и видит свет там, где его не только нет, но и быть-то не может. Не свет могут распространять подобного рода старцы, а мрачную тьму. И напрасно граф истинно-христианскую жизнь заключает в сферу обскурантизма, религиозного невежества и тупости. Напрасно хочет он привести людей в состояние полуидиотов, или дикарей: такая жизнь и такое состояние диаметрально противоположны христианской жизни и ее требованиям, противоположны требованиям человеческого духа, стремящегося к просвещению, противоположны требованиям простого человеческого смысла. Правда, люди, наскучившие жизнью, утверждают, что идиоты и дикари суть самые счастливые существа в мире и что состояние бессмыслия есть самое желательное состояние; но мало ли до чего люди доходят? Шопенгауэр и Гартман дошли же до такого убеждения, что самое желательное для человека состояние – это абсолютное небытие; почему же и графу Толстому, наскучившему суетностью преходящей славы, не дойти до того убеждения, что самое желательное состояние для человека есть полное бессмыслие? Но зачем же людям, находящимся в нормальном состоянии, смотреть на вещи глазами графа Толстого и видеть святость там, где ее нет и быть не может? Впрочем, на свете удивительного немного: мы очень привыкли плясать под чужую дудку и в особенности, если в эту дудку играет литературная знаменитость, подобная графу Л. Н. Толстому.

Священник Павел Руновский

Великолепная Православная Церковь, великолепное богослужение, славное на весь мир пение, золотые облачения, много золота и жемчуга на иконах, огромные колокола, миллионы горящих свеч – этого одного мало: нет живаго слова! Мало обращается внимания на слова Апостола: «Духа не угашайте, пророчествия не уничижайте» (1Фес.5:19–20). Мало проповедей, очень мало!…

И есть даже высокопросвещенные люди, которые отрицают потребность проповедей. Пишущий сей строки имел случай состязаться со стариком, славным светочем Руси и Славянства, года три тому назад. Он сказал (подлинные его слова): «Сохрани Господи проповедей! У нас литургия проповедь».

Совершенно верно, что литургия – проповедь; но довольно ли одной этой проповеди? Штунда без литургии идет вперед, и литургия наша, как ни божественна она, не может вразумить их без живого слова. Не так понимали сами святые творцы литургии литургию и проповедь. Они вдунули в литургию Дух Божий, освящающий и просвещающий человека и возносящий горе его сердце, но сами они усердно проповедовали и оставили и нам свои проповеди. Они говорили для своего времени, а нам следует говорить для нашего. Они побеждали живым словом своих еретиков; нам следует подражать им в борьбе с нашими еретиками и самой опаснейшей из ересей – с темнотой, принимающей за правду все, чего не понимает.

Нужно ли приводить примеры из истории иноверных церквей, какая сила в неумолкаемой проповеди?

1) Должен ли священник, провожая покойника, иметь в левой руке крест со свечей, а в правой – кадильницу и читать на пути св. Евангелие, как это обыкновенно делается в Киеве и в Киевской епархии, или же следует провожать покойника без креста и св. Евангелия, а только с одной кадильницей, как это делается в Пензе?

Указанный обычай при сопровождении покойников, соблюдаемый в Киевской епархии, есть обычай местный, а потому нельзя следовать ему там, где он не принят. Не только в Пензе, но и почти по всей Великороссии этого Киевского обычая не знают, как неузаконенного существующим последованием погребения усопших.

2) Может ли священник устранять сослужащего диакона и страдающего трясением рук от тех священных действий, совершение которых на литургии предоставляется диакону Служебником?

Священник не только может, но и должен посоветовать такому диакону, чтобы он во время литургии не прикасался к св. дискосу и св. чаше и вообще воздерживался бы от таких действий, при совершении которых он по своему болезненному состоянию легко может подвергнуть св. Дары попранию. И можно быть уверенным, что диакон, страдающий трясением рук, вполне поймет столь благоразумный совет священника и воспользуется им. Если сверх чаяния диакон, страдающий трясением рук, не пожелал почему-либо воспользоваться благоразумным советом, преподанным ему, то священник обязан сообщить благочинному о неспособности диакона к священнослужению, а благочинный уже, по своему усмотрению, найдет нужных или сделать приличное вразумление диакону, или в случае действительно обнаружившейся и дознанной неспособности диакона к священнослужению, представить о том кому следует.

3) Должен ли священник в полном облачении или только в епитрахили и фелони совершать великое освящение воды в день навечерия Богоявления Господня, равно как и в самый праздник Крещения Господня?

В актах Стоглавого собора встречаем такое постановление: «Воду святили бы в навечерие Богоявления, и на иордани на Богоявление, и на Происхождение Честноаго Креста, во всем священническом сану сполна (Стоглав. гл. 14, стр. 101). И в существующем Типиконе сказано, что настоятель облачается во все одежды при великом освящении воды в день навечерия Богоявления Господня, хотя бы оно совершалось после литургии, по заамвонной молитве (Типик. послед. 6 янв.) или после вечерни (в субботу и неделю. Срав. «Пособие к изучению Устава Богослужения Прав. Церкви» К. Никольского. Изд. 3-е, 1874 г., стр. 66).

4) Какое значение имеет дуновение священника на уста, чело и перси крещаемого младенца, производимое священником по прочтении заклинательных молитв?

Через дуновение на лице оглашенного, говорит св. Григорий Великий в книге о таинствах, изгоняется из него нечистый дух и дается место Духу Святому, Утешителю. Ибо диавол, в обладании которого, по причине греха, рожден оглашенный, изгоняется из него силою Святого Духа, Которого внешним законом служат дуновение; и хотя дух злобы не вовсе истребляется этим действием, но власть его умаляется и он отдаляется от оглашенного, огражденного крестообразным дуновением, которого боится (См. «Нов. Скриж.» Вениамина. Част. IV, гл. 5, § 7).

3.

Пастырь Церкви, на котором лежит священный долг руководствования духовною жизнью своих пасомых и направления ее на путь спасения, не должен оставлять без внимания одного опасного для себя на этом пути врага – так называемого пессимизма. В наше время пессимистическое настроение принимает все более и более широкие размеры в христианском мире. Повсюду слышатся жалобы и недовольство всем существующим. И чем выше класс общества, тем яснее и нагляднее проявляется это недовольство и мрачное настроение духа. Оно не так сильно обнаруживается в низших классах, где еще крепка религия, доставляющая источник высших радостей и утешения даже среди самых трудных обстоятельств и невзгод жизни, но в средних и высших сказывается самыми печальными явлениями. Что мы замечаем, в самом деле, в жизни этих классов общества? В средних классах господствует беспокойная, неудержимая погоня за утонченными удовольствиями и большими материальными средствами; отсюда и возникают имущественные кризисы, порождающие чувство безнадежности, а через то гибельно отражающиеся на строе общества. Если в высших классах нет недостатка в материальных средствах для получения всевозможных удовольствий, то это отнюдь не спасает их от пессимистического настроения; томительная скука и пустота, остающиеся как бы в виде осадка в пресыщенных удовольствиями сердцах, составляют теперь постоянные явления в жизни высших классов общества. Причина этого заключается в том, что в этих классах религия с ее высшими, божественными источниками утешения перестала оказывать свое должное влияние; сердца, преданные исключительно наслаждениям земной жизни, очерствели для радостей высшего, духовного мира. Таким образом все, в чем люди до сего времени видели неисчерпаемый источник высших радостей, покоя и мира душевного, теперь признано прямо заблуждением, обманом. Весь мир, как выражается философ-пессимист Шопенгауэр, объят и окутан покровом Майи (богини обманчивых явлений). С учением этого философа мы будем иметь дело впоследствии; теперь же бросим беглый взгляд на действительную жизнь; не представляет ли она в самом деле данных, которые могли бы способствовать развитию пессимистического настроения?

Всеми теперь признано, что в наше время получило сильное развитие господство капитала; приобретение его одними сопровождается бедностью и даже нищетой других в особенности низших классов населения. Но известно также, как ненадежны все приобретения, основанные на капитале; как шатки широкие торговые предприятия; как часто рабочие страдают от недостатка работы, а следовательно и хлеба насущного. Взявши все это во внимание, мы можем легко объяснить себе, что эта борьба за существование, при соперничестве неравных сил, отзывается тяжелым гнетом у многих на душе и повергает в мрачное беспокойство. В значительной степени этому способствует и то, что сельское хозяйство, служащее прочной основой благосостояния народного, стало теперь предметом капиталистической спекуляции и жертвой барышнической эксплуатации. Наконец у меньшинства, составляющего высшие обеспеченные классы общества, широко развилось теперь стремление к утонченным чувственным удовольствиям и роскоши во всем, что только может доставить мир и так называемая высшая культурная жизнь; это стремление, достигши своего удовлетворения, по-видимому, прекращает или, лучше сказать, заглушает на время недовольство и мрачное расположение духа, но с другой стороны порождает внутреннее расстройство, томление, умственное и нравственное усыпление, прямо приводящее к пессимизму.

Такое преобладание практических стремлений в ущерб высшим потребностям человеческого духа составляет в наше время естественное следствие того направления, которое пользуется теперь везде таким громадным значением. Направление это – материализм. Признавая за действительное только чувственное, считая дух только за отправление (функцию) мозга, материализм, понятно, не может дать человеку иной цели жизни, кроме «есть, пить и веселиться». Но как бы глубоко ни проник он в человеческое сердце, он не найдет и не может найти в нем полного удовлетворения; на нем всегда лежит божественная, хотя иногда до неузнаваемости изглаженная печать; она-то и побуждает его восставать против этой порабощающей силы материализма и не довольствоваться той пищей, которую он ему доставляет. Такой протест, такое желание стряхнуть с себя тяжелые ковы материализма, не у всех сказывается одинаково. Пастырю Церкви особенно представляется много случаев наблюдать это там, где человеческое сердце менее всего может скрываться или притворяться – именно на одре болезни. Одни тогда подобно Езекии выражают свою скорбь полным унынием, другие ропотом и жалобами на волю и Промысл Божий.

Пастырь должен иметь в виду, что не все одинаково склонны к пессимистическому настроению; это зависит от различного рода занятий, которым преданы люди, от того, далее, среди каких условий природы они живут, наконец, от того природного расположения (темперамента), которое отличает одного от другого. Так например, занятия, требующие непрерывного труда, самоотречения и исполненные угрожающих опасностей, легче могут настроить душу пессимистически; таков например труд матроса или рудокопа. Климат с его благотворными или вредоносными влияниями, обилие тепла и света, как например на юге, мрак и холод – на севере также имеют некоторое влияние на расположение духа. Наконец люди, обладающие сангвиническим темпераментом, более склонны к светлому, оптимистическому взгляду на мир и жизнь, тогда как меланхолики наоборот чаще подвержены мрачному настроению.

Нельзя не заметить, что у великих поэтов всех времен и народов можно найти немало произведений, исполненных самых мрачных красок, проникнутых жалобами на мир и жизнь. Таковы из новых Байрон, Гейне и др. Из русских поэтов, в произведениях которых ясно сказываются пессимистические типы, нужно указать на Лермонтова, находившегося, как известно, под сильным влиянием Байрона. Пессимистическое настроение, обнаруживающееся в поэтических произведениях, отчасти объясняется личными взглядами и наклонностями поэтов (ибо есть и поэты оптимисты), отчасти тем, что, живя в мире идеалов и оценивая с их высоты действительность, они находили постоянное противоречие между ними и ею; наконец, быть может, поэт находит некоторый эстетический интерес в том, чтобы надлежащим расположением света и теней, так сказать, округлить свое представление, придать ему художественную полноту. До сих пор мы указали на те практические, жизненные условия, которые могут способствовать развитию и укоренению пессимизма; но в наше время к этому присоединяется еще новое важное обстоятельство – пессимизм философский, пользующийся также сильным, до фанатизма доходящим, сочувствием у образованной и даже полуобразованной части нашего общества. Представителем этого пессимизма считается вышеупомянутый германский философ Шопенгауэр (1788–1860). На чем же основан этот пессимизм?

В противоположность христианскому учению, признающему всякую жизнь происшедшею от Высочайшего Существа – Творца, Шопенгауэр учит, что началом объяснения и происхождения всякой жизни нужно считать слепую, бессознательную волю, обнаруживающуюся во всем действительном. Потому-то всякая жизнь, по его учению, и есть страдание. Эта воля к жизни есть основной грех. Поэтому «величайшая вина человека, как говорит Кальдерон, в том, что он родился». За это и подвержены бедствиям все существа природы. И этих бедствий больше испытывают существа высшие сравнительно с низшими; мир растений испытывает их больше, чем неорганическая природа; животные – больше растений, человек – больше, чем все другие земные существа, а из людей тот больше страдает, кто выше стоит в умственном отношении. Человеческая жизнь, по такому представлению, не есть высочайший дар, а навлеченная вина, которую человек должен искупить бесконечными страданиями. Маятник нашей жизни колеблется между страданием и скукой. Заботы и разочарования сменяются одни другими; в надеждах и ожидаемом – постоянные обманы. Только страдание имеет положительное значение; так называемое же удовольствие есть только удовлетворение желания, устранение испытываемого недостатка, всякое удовлетворение есть только освобождение от страдания, нужды. Самое счастье не есть также что-либо положительное; мы испытываем его только, покуда оно прекращает страдание. Жизнь наша есть история страданий, и никто при конце ее не захочет в другой раз пережить ее; постучитесь к мертвым и спросите, не хотят ли они снова жить; они только покачают головами. По словам Шекспира в монологе Гамлета, наше состояние столь бедственно, что ему решительно следовало бы предпочесть полнейшее небытие. Оставалось бы прибегнуть к самоубийству, если бы что-то внутреннее не говорило нам, что смерть не есть совершенное уничтожение. Изображение ада потому так и удалось превосходно Данте, что он краски для него взял с окружающего мира и тем не менее вышел изрядный ад; между тем как для изображения блаженств неба у него совершенно недоставало материала именно потому, что его не представляет действительность. Самое лучшее в земной жизни есть ее краткость; жизнь есть предприятие, но стоящее денег; это – плавание через подводные камни, водовороты, всякого рода опасности с верною смертью впереди. К такому же заключению мы придем, рассмотревши мир нравственный; не видим ли мы, что низкий эгоизм, безграничная жадность к деньгам, злобная зависть и чудовищное злорадство стали такими общими явлениями, что исключения из них принимаются с удивлением? Любовь к людям почти не идет далее подаяния им того, что оказывается ненужным для нас. А как обходятся люди с подобными себе, это можно видеть на неграх-рабах, вынужденных только и заниматься возделыванием сахарного тростника и кофе. Да и нет надобности так далеко ходить за примерами; известно, что пятилетние дети поступают на различные фабрики и здесь в продолжении 10, 12 и даже 14 часов бывают заняты механической работой из-за того единственно, чтобы добыть себе кусок хлеба насущного. Какою же ценою покупается он!

Мы несколько подробно остановились на изложении философского пессимизма; но это было совершенно необходимо в видах намеченной нами цели – дать указания проповеднику, как следует относиться к нему. Пусть не говорят нам, что изложенные мысли совершенно чужды и далеки нашему обществу, а потому проповедь может оставлять их без всякого внимания. Нет! Без преувеличения можно сказать, что в наше время приняты всевозможные меры к тому, чтобы сделать эти мысли, так сказать, ходячей монетой, сообщить им популярность; для этой цели воспользовались прозой и поэзией. Не редкость встретить в наше время людей, особенно между полуобразованными, которые, быть может, не слыхали и имени Шопенгауэра и других пессимистов, и однако же пропитаны и проникнуты духом его пессимизма. Притом же, как мы уже и выше замечали, пессимизм есть порождение материализма, атеизма и других антихристианских влияний нашего времени, а потому непременно должен обнаруживаться в обществе и вызывать большое сочувствие.

Как же должен относиться к нему проповедник?

Прежде всего нельзя не признать, что в пессимизме есть некоторая доля истины, особенно если сравнить его с противоположным ему направлением – оптимизмом. Если бы кто прямо заставил нас отвечать на вопрос: кто более прав, оптимист или пессимист в своих суждениях о мире и жизни, то мы прямо отдали бы предпочтение пессимисту (разумеется, рассуждая, так сказать, эмпирически, помимо того воззрения на этот вопрос, которое сообщает, Богооткровенное учение). В том и состоит заслуга Шопенгауэра, что он подверг строгому осуждению поверхностный, т. е. не основанный на вере оптимизм, и лишил его всякой почвы.

О своих противниках – оптимистах он напр. выражается так: «действительно невероятно, до какой степени ничтожна и бессодержательна (наблюдаемая извне), и как глупа и бессмысленна (ощущаемая внутри) жизнь, проводимая большинством людей. Это тоска и мучение, сонное шатание через четыре возраста жизни, сопровождаемое рядом пустых мыслей… Если бы упорнейших оптимистов провести по больницам, лазаретам и хирургическим камерам истязаний, по тюрьмам, комнатам пыток и невольничьим хлевам, через поля сражений и места казни, затем раскрыть пред ними все мрачные обители нищеты, куда она заползает от взоров холодного любопытства и под конец дать им заглянуть в башню голода Уголино: то наверное и они бы напоследок убедились, какого рода этот лучший из возможных миров. Оптимизм есть не только нелепый, но по истине безнравственный образ мыслей, горькая насмешка над несказанными страданиями человечества. Кто удержался бы в жизни, как она есть, если бы смерть была менее страшна? И кто мог бы переносить только мысль о смерти, если бы жизнь была радостью? Но благо еще каждому, что жизни есть конец; в страданиях жизни мы утешаемся смертью, а в смерти – страданиями жизни». «Если бы оптимист, – продолжает далее Шопенгауэр, – пригласил меня открыть глаза и посмотреть на мир, как он прекрасен, напр. при восходе солнца, с своими горами, долинами, ручьями, растениями и животными и т. п., то я бы спросил его: разве мир – панорама? Для зрения все это, разумеется, прекрасно, но таково ли оно на самом деле? А что такое люди, живущие в этом мире? Представляют ли жизнь их что-либо иное, кроме трагедий и комедий?»

Если сравнить этот мрачный взгляд на мир с противоположным ему – оптимистическим, то нельзя не увидеть, что он более соответствует действительности. Оптимизм, представляет все в розовом свете, даже первородный грех и зло считаются необходимыми явлениями; грех, по его представлению, есть такое явление, в котором человек сделал важный шаг к освобождению, впервые стал разумным; благодаря ему только, он мог стать и существом нравственным; не осуждать поэтому его нужно, а наоборот приветствовать, как счастливейшее событие. Зло же, по представлению оптимизма, есть необходимая тень в общей картине мира; мир от этих теней становится в целом прекраснее и гармоничнее. Едва ли будет преувеличением, если подобное воззрение мы вместе с Шопенгауэром назовем безнравственным. Оптимистами же в жизни бывают большею частью только крайние эгоисты, для которых при личном благе и удовольствиях нет дела до целого мира и до страданий других людей, ценою которых, быть может, часто и покупаются их удовольствия; для таких весь мир кажется полным и совершенным, лишь бы только их собственная жизнь была уютна и спокойна. Такое суждение об оптимизме вовсе не дает права заключать, что мы не придаем ему никакого значения; но мы только хотим показать, что он решительно должен быть отвергнут при оценке мира и жизни не по взгляду Богооткровенного учения.

Изложив крайности оптимизма и пессимизма, мы теперь уже можем определить, как должен относиться к ним проповедник, строго держась христианского, Богооткровенного учения.

Главным предметом проповеди служит Иисус Христос, искупивший людей Своею крестною смертью от греха, проклятия и смерти и даровавший благодатные средства к спасению и вечному блаженству. Уже эти данные могут послужить проповеднику руководственными началами при оценке оптимизма и пессимизма. Мы видели, что Шопенгауэр признает самую жизнь человека наказанием для него, которое он должен смыть бесчисленными жизненными страданиями и наконец смертью. Проповедник этому учению должен противопоставить христианское учение о грехе и порожденных им последствиях. По сотворении мира Творец увидел, что «вся добра зело»; равно и человека Он создал и предназначил к блаженству, которое зависело от выполнения дарованной ему заповеди. Но человек злоупотребил данною ему свободою, нарушил заповедь Божию, внес таким образом разлад в свое собственное существо и во все существующее. Поэтому не жизнь сама по себе есть для него наказание, а жизнь извращенная и испорченная его же собственным противлением Божественной заповеди; этим же противлением человек навлек на себя и последнее наказание – смерть.

Этой-то порчей, внесенной человеком во всю природу и объясняется происхождение всех бедствий и страданий. Вооружившись против Бога, человек вооружил против себя природу, которая с тех пор и оказывает на него гибельные и разрушительные влияния. Этим объясняются и те места Св. Писания, в которых проглядывает мрачное воззрение на мир и жизнь: так например ап. Иоанн говорит: «мир во зле лежит»; ап. Иаков увещевает: «сокрушайтесь, плачьте и рыдайте»; ап. Павел чувствует закон во удех своих, противовоющ закону ума, закон, который заставляет его высказать: «не еже бо хощу доброе творю, но еже не хощу злое сие содеваю»; ап. Павел даже взывает: «окаянен есмь аз, кто мя избавит от тела смерти сея!». Все эти мрачные стороны мира и человеческого существа являются следствием первородного греха. Грех же внес порчу и бедствия и во всю остальную природу: суете тварь повинуся не волею, но за повинувшаго ю.

Но этот пессимистический взгляд должен уступить свое место совершенно противоположному, если мы примем во внимание другую сторону христианского учения – учение об искуплении и дарованных Искупителем благодатных средствах спасения. Некогда не помилованные, а теперь помилованные (1Пет.2:10) – вот что служит для христианина пунктом, разделяющим область пессимизма от оптимизма. В учении об Иисусе Христе, распятом и воскресшем, восстановилось общение человека с Богом, потерянное в грехопадении; рай, потерянный первым человеком, мы снова находим в Искупителе; смерть, которой подпал человек после первородного греха, теперь попрана. Таким образом христианское учение об искуплении примиряет односторонности оптимизма и пессимизма; нарушенный грехопадением союз Бога с человеком теперь снова восстановлен; человеку нужно только усвоить себе принесенную за него жертву искупления; все, что препятствует этому усвоению, есть зло, грех; временные же бедствия не только не зло, а напротив служат средством очищения от греха, и приготовления к вечности; они – крест Христов, который должен быть с покорностью подъят всяким истинным последователем Иисуса Христа. Если путь к Царству Божию есть путь скорбей и лишений, то вступивший в него вкушает правду, мир и радость, которых не могут заменить никакие благополучия и радости жизни. Этому-то оптимизму проповедь и должна отводить надлежащее место; дарованная Искупителем благодать спасения может быть усвоена всяким (при вере и добрых делах); плачущие утешатся, труждающиеся и обремененные найдут успокоение, все призваны к духовной радости во Христе Иисусе.

Наконец, христианское учение о вечной жизни также даст возможность правильно оценить этот мир и жизнь. Земная жизнь христианина есть странствование к вечности, где уготованы ему блаженства, ихже око не виде, ухо не слыша и яже на сердце не взыдоша. Поэтому как бы ни были тяжки страдания, выпадающие на долю каждого в сей жизни, христианин с покорностью принимает их, как «крест Христов» в уповании на то, что Господь, посылающий их, даст ему и силы перенести их и дарует ему венец славы. Это же учение даст и правильную оценку мира. Мир, подвластный греху, есть «юдоль плача», но побежденный подвигами христианина есть преддверие вечности. Христианин уже в этом мире предвкушает блаженство вечности в правде, мире и радости о Дусе Святе.

Таким образом проповедник, держась строго христианского учения, может надлежащим образом осветить и оценить вышеуказанные крайние воззрения. Пред судом христианского учения и оптимизм и пессимизм находят свое оправдание; мир, в который внесена коренная порча грехопадением человека, служит предметом пессимистических жалоб и воплей у христиан; мир, искупленный от греха, проклятия и смерти Спасителем, мир, в котором возможно примирение с Богом и усвоение богодарованных средств спасения для вечной жизни, порождает в сердце христианина примирение и радостное упование.

Таковы основания, которых должен держаться проповедник Евангелия в борьбе с опасным и усиливающимся врагом – пессимизмом.

Высказанные нами мысли, разумеется, имели целью уяснить только общую точку зрения для этой борьбы; проповедник не должен с кафедры обличать поэтов и философов нашего времени; это были бы напрасные, ни к чему не приводящие словопрения. Как пастырь душ, он должен обращать свое внимание на состояние сердца своих пасомых, на их духовные нужды и страдания, грехи и беззакония, печали и страхи и предлагать соответствующее врачевание, руководясь духом учения Христова. Разумно ограничивая себя в этом отношении, держась строго своей области, он легче и скорее достигнет желанной цели – уврачевания духовных недугов своих пасомых и сохранить священный авторитет учителя. Относительно же нападков на разные философские учения пусть предупреждением для него будет наставление ап. Павла о словопрениях и следующее место из 1Мак.5:67: «в то время пали в сражении священники, желавшие прославиться храбростию и безрассудно вышедшие на войну».

П. К.

Указанные нами исторические иллюстрации, представляющие скорбные черты из отношений пасомых к пастырям, ясно свидетельствуют, что причиною таковых отношений был Моисеево-Апостольский способ содержания духовенства. Произвол прихожан над священником, производивший скорбные явления в церковно-общественной жизни, возникал именно от полной материальной зависимости последнего от первых. Священник силою необходимости поставляем был просто-на-просто в кабалу к прихожанам, и в силу той же необходимости должен был мириться со своим кабальным положением; иначе ему с семейством грозила если не голодная смерть, то по меньшей мере нищенство. Само собою понятно, что при таком скорбном положении было не до пастырского дела. Грубость и неразвитость самих пастырей нисколько не изменяет сущности дела и не ослабляет нашего вывода. Пусть пастыри были грубы и невежественны; но они при своем скорбном положении и не могли быть инаковыми. Если бы они поставлены были в иное положение, кто знает? Быть может, и они оказались бы иными. Их положение не только утверждало их в грубости и невежестве, но и требовало от них того и другого, чтобы можно было мириться им с своею скорбной жизнью. И если бы они сами по себе не были грубыми и невежественными, их положение, при отсутствии в них апостольского самоотвержения, заставило бы сделаться таковыми, потому что мало-мальски развитому человеку невозможно было жить в том положении, в которое волею судьбы поставлен был древне-русский священник; тем более, что и сам народ не только не желал иметь у себя умственно-нравственно развитых священников, но и отказывал тем добрым пастырям, которые желали получить приход, предпочитая им бесчинных попов, лишь бы меньше платить руги.

В наше время народ стал немного развитее прежнего, и отношения его к религии разве немного изменились против старины. «Народная мысль в отношении христианского православного миросозерцания и поныне ушла еще недалеко от религиозной мысли XV века, когда вера в безусловную спасительность обряда составляла, так сказать, душу всей религиозно-нравственной жизни русского человека, когда исключительно этою верою питались и ум и сердце его; несущественное в вере и теперь пользуется значительным вниманием русского человека. Вопросы о том, сколько раз можно поесть в день во время поста? сколько поклонов нужно класть утром и вечером? можно ли в праздничный день после обедни заниматься каким-нибудь делом? можно ли для ребенка в постный день жевать молочную кашу? можно ли давать двухлетнему ребенку молоко в пост? и т. п. и теперь занимают ум русского человека. О нравственном усовершенствовании, об очищении сердца от грязных чувствований, об облагорожении помыслов, словом об устроении своего внутреннего мира по духу Евангелия, русский человек совсем не помышляет» (Руков. для сельск. паст. 1881 г. № 4, стр. 110–111). «Мысль народная вполне успокоивается на внешней принадлежности к православию и не требует объяснения: что это за православие? в чем оно состоит? чего оно требует от человека? Оно довольствуется внешнею стороною христианского православного богослужения и не желает входить в его смысл, дух и значение. Выполнение формальной стороны таинств и обрядов церковных составляет для народа всю сущность православия; более этого в православии он ничего не видит… Форма обряда сама по себе, без всякого отношения к внутренней, душевной настроенности человека имеет по его понятию какую-то фатальную силу действовать спасительно» (Там же, стр. 109–110). «Не отделяя себя в своем мнении от Православной Церкви, и в то же время не имея с нею внутренней связи, русский человек вполне успокаивается на такой материальной принадлежности к православию, убаюкивая себя тою мыслью, что для человека темного и притом занятого заботами о куске насущного хлеба, такой принадлежности к православию вполне достаточно» (Там же, стр. 113).

В силу того, что взгляд русского человека на религию и отношение к ней и в наше время мало в чем изменились противу старого доброго времени¹¹⁶, и взгляд на пастырей и отношение к ним остались у него почти те же, что были прежде. И теперь, как и прежде, русский человек смотрит на пастыря, как только на требоисправителя. Все обязанности священника, по его понятию, единственно состоят в том, чтобы возглашать: «Благословен Бог наш». Составив себе, в силу исторических традиций, понятие о священнике, как о требоисправителе, он пока не только не хочет понимать пастырских обязанностей и своих отношений к пастырям, как должно, но и к самим пастырям относится с недоверием и часто с нерасположением, нередко впрочем скрываемым.

Само собою понятно, что ныне уже не возможны те истязания, какие чинились пастырям со стороны прихожан в старое время; но не возможны не потому, чтобы народ вполне ясно сознавал ненормальность и уродливость прежних своих отношений к священникам, и сам добровольно отказался от них, а потому, что условия социально-общественной жизни ныне уже не те, что были в старое время; что положение пастырей ограждено ныне от народного самоволия и самовластия более или менее определенными законоположениями, и казнить ныне не только что попов, а и простого работника безнаказанно стало делом невозможным. Поползновение же господствовать над пастырями и держать их в черном теле и в подчинении себе у русского человека осталось и доселе; и он в силу сознания того, что «мир великий человек» часто старается проявлять свое господство над ними и доселе, хотя, конечно, не в таких уже грубых, как прежде, а в более мягких, хотя и весьма для них чувствительных, формах.

Самое честнейшее исполнение пастырями своих обязанностей не может служить для них безусловной гарантией от проявления народного самодурства; точно так же, как и видимые мирные отношения между теми и другими не могут быть несомненным свидетельством правильности этих отношений, которые народ понимает по своему. Неуклонное исполнение пастырями своих обязанностей нередко, в особенности на первых порах, навлекает на них неудовольствие прихожан, как на вводителей новых порядков, к которым последние не привыкли. Истовое отправление богослужения, неопустительное проповедание слова Божия, стремление пастыря входить в личную и семейную жизнь пасомых, с целью дать им указание, как жить по-христиански, в особенности указание на общественные беспорядки, все это очень нередко приносит пастырю неприятности, если его предшественники относились к своему делу иначе¹¹⁷. Но самое главное, что часто возбуждает в прихожанах не неудовольствие только, а и злобу и мщение по отношению к пастырю, это то, если пастырь, стоя строго на почве церковных и гражданских постановлений, вздумает неуклонно применять их к обстоятельствам жизни своих прихожан. «Казалось бы, – говорит один священник в Руков. для сельск. паст. (1886 г. № 3, стр. 54–55), – где бы и быть тихому и безмолвному житию, как не там, где сам пастырь стоит на страже закона и своим примером тому же научает и паству свою. На самом же деле мы видим часто противное. Возьмем для примера хоть такой случай. Прихожанин ваш убедительно просит вас повенчать сына его, которому до брачного совершеннолетия не достает нескольких дней, или просит повенчать такой брак, когда сделать этого без разрешения епархиального начальства нельзя, потому что незаконно. А он ответит вам, что и сам он это хорошо знает, да думает, что дело это не важное, что вы не откажетесь уважить его просьбы, потому-де он слыхал, есть такие священники, которые подобные браки венчают без всяких разрешений, а требуют только к обычной плате за брак «надбавки» в таком размере, сколько стоило бы выхлопотать разрешение, – и тут же зараз объявляет вам, что и он тоже не прочь «понадбавить». Вы, разумеется, остаетесь при своем и категорически отказываетесь от всякой сделки; а он выходит из вашего дома с обидой и, знайте, долго будет помнить эту обиду»¹¹⁸. И не только будет помнить он, а и его родные и друзья, которые при всяком удобном случае постараются несговорчивому пастырю подставить ногу. А мало ли может быть подобных случаев в приходе¹¹⁹? В конце концов оказывается, что священники, покладистые и мало думающие об исполнении своих обязанностей, пользуются от прихожан большим сочувствием и благорасположением, чем ревностные пастыри, и живут с прихожанами много мирнее, чем последние. «Вот человек, так человек наш поп, говорят обыкновенно о покладистом священнике прихожане, – экая простота! как есть рубаха. Николи-то он тебе противного ничего не скажет; и все, чего ни потребуешь от него – слова не скажет – исполнит. Уважительный поп». Вот что бывает часто нужно со стороны священника, чтобы жить в мире с прихожанами. Но можно ли эти мирные отношения назвать правильными? Нет; ибо этот мир основывается на ложных началах и подпирается гнилыми подставками. Для поддержания этого мира требуются со стороны пастыря неблаговидные уступки и компромиссы, заставляющие его прислуживаться своим пасомым и даже быть у них в некоем подчинении, вместо того, чтобы быть ему истинным пастырем и руководить пасомыми.

Беда, конечно, не велика, если правильные действия священника некоторым и не понравятся, – на всех угодить нельзя. Но беда- то в том, что последствия подобного обстоятельства бывают для священника часто гибельны. Представители «мира» и ссорятся, и дерутся, и судятся друг с другом, да и не обижаются друг на друга. Но коль скоро священник сделает кому-либо и что-либо неприятное, и дело поступает «на мирское обсуждение», тут мир встает против священника, как один человек: друзья и приятели превращаются во врагов и готовы бывают сделать ему всякую пакость. В отношении к священнику у представителей мира всегда является удивительная солидарность, которая, по нашему убеждению, основанному на многочисленных опытах, основание свое имеет в том убеждении, что «мир великий человек»; что противу мира поп ничего не значит; что мир что захочет, то и сделает с ним, и что потому поп должен не чваниться пред миром (чванством нередко называются самые добрые и правильные действия священника), а уважать и почитать его. Нам лично не раз приходилось производить следствия по общественным приговорам об удалении священников из приходов, и всегда оказывалось, что зачинщиками в этом случае являлись несколько лиц, лично недовольных священником; остальные же, ничего не имея против священника, на вопрос: «за что же они гонят священника?» обыкновенно отвечали: «так мир хочет, и мы противу мира не идем».

Много нужно со стороны пастырей усилия и труда, чтобы изменить народный взгляд на пастырство, и отсюда улучшить отношение паствы к пастырям. И главное – пастырям нужно запастись терпением, ангельским незлобием и самоотвержением, потому что вся их добрая деятельность долго еще будет не только задерживаться и парализоваться, но и разбиваться о тот традиционный камень, который воздвигла между ними и паствою историческая жизнь, и который стал между теми и другими непреоборимою преградою. И много, много пройдет еще времени, когда этот камень разобьется и преграда разрушится, когда возродится новая жизнь, и установятся между пастырями и пасомыми правильные отношения, основанные на евангельских началах. Притом это дело тогда только пойдет успешно, когда все пастыри Церкви, воодушевившись идеей пастырского служения, будут в своих пастырских действиях вполне солидарны друг с другом; когда в жизни пастырской перестанут раздаваться те диссонансы, которые в прежнее время были обычным явлением; иначе то, что созидается одним, всегда будет разрушаться другим.

Нечего ждать, чтобы сам народ протянул пастырям дружескую руку, чтобы потребовал от них пастырской деятельности, чтобы без помочей вошел с ними в должные отношения; за редкими исключениями этого приведется долго ждать, да и едва ли можно дождаться, потому что исторические традиции отношений к пастырям влились в народную плоть и кровь и завладели внутренним миром народа. Самим пастырям необходимо протянуть народу свою пастырскую руку, будить его заснувшее сознание, выводить его на прямую дорогу, регулировать его миросозерцание; иначе, чего доброго? может выйти много худшее того, что было прежде.

Нет надобности уверять, что пастыри нашего времени, за некоторыми исключениями, – люди относительно образованные и способные на пастырское дело. Но жаль, что многие из них, так же, как и народ, еще не отрешившись от старых традиций, и на себя смотрят и к своему долгу относятся доселе так же, как относились пастыри давно минувших дней, ни сколько не заботясь о религиозно-нравственном преуспеянии своих пасомых и об улучшении общих с ними отношений. Исторические традиции, трудно искореняемые, дают им опору и основание оставаться при statu quo, и даже на своих собратий, не подходящих под их категорию и стремящихся к неукоснительному исполнению пастырских обязанностей, смотреть или как на выскочек, желающих поставить себя на вид, пред кем следует, или как на простаков, на людей непрактичных, не хотящих знать действительной жизни¹²⁰.

И остаются пастыри-деятели пока одни-одинешеньки, во имя одушевившей их идеи, работая в тиши и претерпевая неудовольствия, неприятности, огорчения и часто даже нападки и гонения. Помоги им Бог! Трудно им и тесно отовсюду. От них требуется настоящее самоотвержение и самопожертвование, и не в том только отношении, что служение их требует от них громадного и умственно-нравственного и физического труда; а и в том преимущественно, что оно требует от них апостольского бескорыстия.

Само собою понятно, что семейному пастырю невозможно быть вполне бескорыстным. Пусть пастырь сам по себе будет бескорыстнейшим человеком; пусть он сам по себе готов руководствоваться в жизни положением Апостола: «имуще пищу и одеяние, сими довольни будем»; пусть он готов переносить всевозможного рода лишения; но у него есть жена, дети, а нередко и престарелые родители, требующие материального содержания и притом более или менее достаточного. Между тем независимых средств для содержания у пастырей никаких нет. Единственным источником содержания служит для них доход от добровольных даяний от прихожан. Против этого источника, а равно и против того Моисеево-Апостольского обычая, по которому приобретаются средства из сего источника, нечего было бы возразить, если бы прихожане вполне сознавали свою обязанность давать материальное обеспечение своим пастырям, и давали бы его по доброму расположению сердца в достаточной мере. На деле же выходит совсем не то: народ наш в большинстве не сознает за собою таковой обязанности; вместо надлежащего обеспечения подает пастырям нищенские подачки; да и теми тяготится. Считая таковые подачки ничем иным, как милостынею, а пастырей признавая у Бога первыми нищими (и едва ли не справедливо?), он в этих подачках находит основание гордиться пред пастырями и предлог к их унижению.

В этом же Моисеево-Апостольском способе содержания духовенства заключается вся сила прихожан по отношению к пастырям, которую они отлично сознают, и при всяком случае пользуются ею. Священник почему-либо вошел в немилость не только у целого прихода, а даже у нескольких кулаков-мироедов, у коих заслужить немилость очень немудрено, стоит только водкой не ублаготворять их. Мироеды, привыкшие к ублаготворениям, хотят наказать попа; чем же? Известно уменьшением платы за требы. Собирается сходка по какому-либо делу; мироеды как бы стороною замечают о хорошем житье поповском. «Да, со вздохом подтверждают представители мира, нечего сказать – не наше житье». «А что, старики, – смело и прямо продолжают уже мироеды, – не поубавить ли плату хоть бы за молебны? Шутка ли платить гривенник, да каравай хлеба с каждого дома? Пятачком будут (священно-церковно-служители) довольны; что их баловать-то?» Многие из прихожан и сами об этом подумывали, да речь заводить боялись; а потому все весьма рады предложению; и крепко-накрепко заказывают на сходке, чтобы попам за молебны больше пятачка не платить; а кто дает больше, с того рублевку штрафа. Это факты¹²¹.

Таким образом Моисеево-Апостольский способ содержания духовенства связывает свободу пастырской деятельности и постоянно напоминает пастырю о необходимости оглядываться по сторонам, чтобы не возбудить в ком либо из прихожан неудовольствие и не лишиться тех крох, кои в виде милостыни подаются ему от благоутробных щедрот прихожан.

Народ с своей стороны не верит в искренность пастырских отношений к нему и в бескорыстие пастырской деятельности по тому уже одному, что поп берет «с живого и с мертвого», т. е. пользуется от прихожан вознаграждением за каждое требоисправление. Пусть священник не вымогает платы за требы, пользуясь теми только подачками, которые дают ему прихожане, по-видимому, добровольно, это не спасает его от нареканий, потому что он хоть не просит платы за требы, а все же не отказывается, когда дают ему. О нем говорят: «Не дивно, если он не просит; он бережет себя, потому что за это ихнего брата судят. А вот, если бы он не брал и того, что дают ему, – это было бы дело другое; а то, небось, не откажется; а напротив чем больше дай, тем приятнее будет ему; даром ничего не сделает, потому что своя рубашка к телу ближе. Он только завлекает нас, чтоб ему больше давали; известно иную пору из-за стыда и отдашь лишний пятак». Когда же замечают на это умствование, что поп справедливо берет, потому что даром никто ни для кого ничего не делает, и что ему с семьей нужно же чем-нибудь жить, на это обыкновенно отвечают: «то-то и есть, что поп служит не даром. Не даром он и проповеди сказывает, не даром и в училище учит: потому что это все ныне им от начальства приказано. А что попу нечем жить, так это не правда: ты погляди, кто из крестьян живет так-то, как поп? Да и как попам не жить? Сколько у них земли! Дай-ка крестьянину эту землю-то, так он барином будет жить». И вот, что ни делай священник, с какою любовью и сочувствием ни относись к прихожанам, сколько ни делай им добра, он скоро не выслужится в глазах своих прихожан; а если и выслужится, то разве только сравнительно с совершенно уже грубыми священниками, потому что сравнительно лучшее материальное положение священника, которым он пользуется, по понятию крестьянина, благодаря щедротам прихожан, всегда будет соблазнять последних и давать им повод косо посматривать на своего пастыря.

Такой взгляд на пастырей и таковые отношения к ним со стороны прихожан поддерживаются, по-видимому, вовсе неважным и не относящимся к пастырской деятельности обстоятельством, именно – пастырскими переходами из прихода в приход. Несомненно, что на эти переходы пастыри в большинстве случаев вынуждаются теснотой материального положения. Искать лучшего греха, конечно, нет¹²²; и сами архипастыри, часто в видах вознаграждения и поощрения деятельных пастырей, из плохих перемещают в лучшие приходы. Но что делается пастырями в силу необходимости, то народом перетолковывается по своему, и пастырские переходы с места на место объясняются корыстолюбием пастырей. И то соображение, что приход у них «знатнеющий», что на него завидуют многие попы, дает прихожанам повод строить такого рода комбинацию: «не о прихожанах радеет поп; а о себе самом. Если бы радел он о прихожанах, зачем было бы ему переходить из плохого в наш, хороший, приход?» То же убеждение, что у них «знатнейший» приход, дает прихожанам повод и основание кичиться перед пастырем, смотреть на него свысока, как на лицо мало того, что зависимое от них, но и интересующееся их «знатнейшим» приходом, которое, в видах своего интереса, должно всячески угождать им и уважать их во всем, между тем, как они, прихожане, вправе и покуражиться над ним.

Будь у священника мало-мальски независимые средства для жизни, подобного рода взгляды на пастырей и их деятельность, такие уродливые отношения к ним со стороны прихожан были бы невозможны; да и у пастырей руки были бы развязаны. Утверждают, что пастырская деятельность не зависит от степени материального обеспечения; и между пастырями есть лица вполне обеспеченные в материальном отношении, и однако ничего не делающие; и напротив есть лица, живущие в нужде, и высоко держащие пастырское знамя. Все это верно. Ленивого и нерадивого человека никакое обилие материальных средств не сделает ревностным пастырем. Но речь у нас не о них; а о тех пастырях, которые душою и телом преданы пастырскому делу. Ради чего же эти труженики должны на каждом шагу встречать тормозы своему делу? Ради чего они должны вершить пастырское дело, будучи связанными по рукам и ногам? Да и кто требует работы от узников прежде, нежели не развяжут их узы? Ради чего они должны быть в унижении от прихожан? Ради чего они должны проходить свое служение с воздыханием? Пусть независимые от прихода средства содержания не сделают нерадивых священников ревностными; за то они развяжут руки ревностным пастырям, дадут им полную свободу в их делании и помогут им войти в должные отношения с пасомыми.

Еще лучше было бы, если бы пастыри наши имели средство содержания в такой мере, чтобы могли оказывать бедным прихожанам вспомоществование, хотя бы в самом малом размере, ибо ничто так не располагает в пользу человека, ничто так не привлекает к нему сердце людей, как благотворительность. К священнику нередко обращаются бедные прихожане за двухрублевым одолжением. Но большинство пастырей не имеют возможности оказывать и такого мизерного вспомоществования и с горечью в душе должны отказывать. Мало того иной прихожанин, ничтоже сумняся и даже с благодарностью возвращает себе пятак, если священник отказывается от такой платы за какое-либо требоисправление. К несчастью, многие из священников сами бывают рады пятаку, когда в домашней кассе, как это случается нередко нет даже и пятака.

Подводя общий итог всему сказанному нельзя не заметить, что наше духовенство если и виновно в существующих между ним и прихожанами ненормальных отношениях, то виновно не более всех прочих сынов нашего отечества.

Священник Павел Руновский

Ст. 22. «По сих же приидо Иисус и ученицы Его в жидовскую землю: и ту живяше с ними, и крещаше». Крестили ученики, а не Он, так как евангелист далее (Ин.4:2) говорит, что Сам Иисус не крещаше, а ученики Его. Чтобы, обходя везде, не собирать имеющих уверовать по одному, как сделал Андрей с Симоном и Филипп с Нафанаилом, было установлено крещение, посредством которого можно было приводить многих вместе; проповедавши всем вместе об Иисусе Христе, ученики затем представляли их близ находящемуся Спасителю. Некоторые списки имеют: крещаше, но и это принимается в том смысле, что Иисус Христос крестил не Сам, но через учеников Своих.

Ст. 23–24. «Бе же Иоанн крестя во Еноне близ Салима, яко воды многи бяху ту, и прихождаху и крещахуся. Не у бо бе всажден в темницу Иоанн». Еноном и Салимом назывались какие-то места. Иоанн крестил до самого заключения своего в темницу, чтобы беспрерывно учить об Иисусе Христе и присылать к Нему крещенных, затем – чтобы не подумали, что он оставил по гневу или зависти, но чтобы видели, что он содействует ученикам Иисуса Христа и приводит к Нему крещенных, и наконец, чтобы не возбуждать в своих учениках еще большей ревности… Если Иоанн столько раз проповедовал об Иисусе Христе, всегда отдавал Ему первенство и так унижал себя, все-таки не убедил их в том, что он предтеча Христов, то если бы он перестал даже крестить, ученики его, потерявшие всякое уважение под предлогом защиты своего учителя, могли еще более разъяряться против Иисуса Христа и Апостолов. И Сам Иисус Христос, зная это, тогда только начал более проповедовать, когда Иоанн был взят из среды народа. Златоуст говорит: полагаю, что весьма скорая кончина его была допущена для того, чтобы все расположение народа было перенесено на Иисуса Христа и чтобы потом не разделились во мнениях о том и другом. Если кто-нибудь будет доискиваться, какое преимущество имело крещение учеников над крещением Иоанна, то мы скажем, что никакого: и то, и другое одинаково не имело благодати Святого Духа, у того и другого была одна цель – приводить крещенных ко Христу.

Ст. 25. «Бысть же стязание от ученик Иоанновых со иудеи о очищении». Произошел спор между учениками Иоанна и каким-то иудеем, который был крещен учениками Иисуса Христа. Спор был об очищении, т. е. о крещении, так как из ревности ученики Иоанна пытались доказать, что их крещение больше крещения учеников Иисуса Христа.

Ст.26. «И приидоша ко Иоанну и рекоша ему: равви, Иже бе с тобою об он пол Иордана, Емуже ты свидетельствовал еси, се Сей крещает…». Когда они не могли убедить иудея, то пришли к своему учителю и сказали: Тот, о Котором ты высказал столько и таких свидетельств, Которого мы своим свидетельством прославили, теперь противодействует тебе и предвосхищает твою славу. Желая возбудить его, присоединили:

Ст. 26. «…И вси грядут к Нему…», оставивши тебя.

Ст.27. «Отвеща Иоанн и рече: не может человек приимати ничесоже, аще не будет дано ему с небесе». Не может человек сам от себя принимать ничего небесного или божественного, а только земное или человеческое часто многие люди принимают сами от себя. Говоря это, Иоанн тайно указывал на то, что Иисус Христос не просто человек, но и Бог, вместе с тем очень ясно показал, что Он от Бога принял то, что прославился и всех к себе привлек. Затем, так как ученики для унижения Иисуса Христа указывали на свидетельство Иоанна, то он против них же обращает это свидетельство и еще менее показывает, что Иисус Христос гораздо выше его. Он говорит:

Ст. 28. «Вы сами мне свидетельствуете, яко рех: несмь аз Христос, но яко послан есмь пред Ним». Я послан был пред Ним, как слуга и подчиненный. Если вы приводите мое свидетельство, то оно засвидетельствовало, что Он больше меня.

Ст.29. «Имеяй невесту, жених есть…». Как имеющий невесту, Он есть жених, или господин. Невеста есть народ верующих, Церковь, таинственно соединенная посредством веры, а жених – Иисус Христос, таинственно соединяющий с Собою и присвояющий Себе эту избранницу. Поэтому в другом месте Спаситель это дело назвал браком.

Ст. 29. «А друг женихов, стоя и послушая его, радостию радуется за глас женихов…». Выше назвал себя слугой и подчиненным, а здесь называет другом Иисуса Христа, не превознося себя и не хватаясь, но названием друга показывая свою радость об этом деле. Рабы не так радуются при браке господ своих, как друзья. Слова эти имеют такой смысл: Он жених и Господь, а я друг и сват, который, стоя уже, как устроивший брак и выполнивший приказание, и слыша Его Самого беседующего с невестой, руководящего и наставляющего ее, радуюсь этому голосу, столь приятному, столь действенному, столь спасительному.

Ст. 29. «…сия убо радость моя исполнися», так как я передал Ему невесту и выполнил, как уже сказано, данное мне поручение. Ученики думали раздражить своего учителя и возбудить в нем ревность, а он словами этими показал, что не только не завидует превзошедшему его славою, но напротив, сильно радуется, потому что и сам он заботился об этом. Затем предсказывает будущее.

Ст. 30. «Оному подобает расти, мне же малитися…», умаляться, как утренней звезде при восходе солнца. Смотри, как спокойно и искусно Иоанн ослабил зависть своих учеников и показал, что они задумывают невозможное. Божиим Промыслом устроено было так, что все это случилось, когда Иоанн еще жил и крестил, чтобы ученики имели в нем достоверного свидетеля превосходства Иисуса Христа и чтобы ни в чем не могли они противоречить; тем более, что Иоанн высказал это не по своему желанию, но по их же побуждению.

Ст. 31. «Грядый свыше, над всеми есть…» Тот, Кто с неба, больше всех; поэтому и я меньше Его. Или иначе: Тот, Кто с неба, не имеет нужды ни в чем чужом; поэтому Он не нуждается и в моем свидетельстве, будучи самодовольным.

Ст. 31. «Сый от земли, от земли есть…». Как то он говорил об Иисусе Христе, так это говорит о себе: сущий от земли, он земной, т. е. ниже Его, потому что небо находится выше, а земля ниже.

Ст. 31. «…И от земли глаголет…». хотя Иоанн говорит от Бога. Подобно тому как Иисус Христос выше сказал: аще земная рекох вам, и не веруете (ст. 12), называя земным возрождение от Бога, не потому, чтобы оно было земное, но по сравнению с предельным своим рождением, превосходящим всякий ум и слово, – так и здесь Иоанн говорит, что слова его от земли по сравнению с преестественными словами Иисуса Христа, и показывает этим, что слова его скудны и маловажны, если сравнивать их с учением Иисуса Христа. Как небом указывает на превосходство, так землею – на уничижение.

Ст. 31. «Грядый с небесе над всеми есть». Опять говорит то же самое, чтобы более подтвердить эти слова.

Ст. 32. «И еже виде и слыша, сие свидетельствует…». Это метафорическое выражение заимствовано от того, что люди узнают посредством зрения и слуха то, о чем свидетельствуют. Сам Иисус Христос не нуждается в познании посредством зрения или слуха, потому что Он знает все, как самобытный и всесовершенный Бог; но так как у нас совершенное знание приобретается при помощи этих чувств и мы считаем достоверным свидетелем того, кто видел или слышал то, о чем он свидетельствует, то и по отношению к Иисусу Христу должно считаться достоверным то, что считается достоверным у нас. Поэтому Иоанн сказал: что виде и слыша, сие свидетельствует – ради немощи слушателей, и этим ничего другого не выразил, как только то, что Иисус Христос свидетельствует достоверно. И мы, если желаем подтвердить, что кто либо говорит правду, обыкновенно говорит, что он свидетельствует о том, что видел и слышал. Итак, когда услышишь, что и Сам Иисус Христос говорит: якоже слышу, сужду (Ин.5:30); Мое учение несть Мое, но пославшаго Мя (Ин.7:16); яже слышал от Него, сия глаголю в мире (Ин. 8:28) и т. п., знай, что Он с премудрою целью сказал так для того, чтобы все знали, что Он говорит правду, так как слушатели не имели еще должного понятия о Нем.

Ст. 32. «И свидетельства Его никтоже приемлет…», никто из неверующих. Иоанн сказал это вообще о бесчувственных иудеях, в частности же о своих учениках, которые из-за честолюбия и ревности хотели и его возбудить.

Ст. 33. «Приемый Его свидетельство, верова, яко Бог истинен есть». Верова – ἐσφράγισε, т. е. запечатлел, утвердил, показал, что Отец истинен. Затем подтверждает сказанное.

Ст. 34. «Егоже бо посла Бог, глаголы Божия глаголет». Если Иисус Христос, как посланный от Бога, говорит слова Божии, то следовательно принявший Его свидетельство и уверовавший в Него этим самым утвердил, показал, что истинен Бог, Который послал Его и Которому принадлежат те слова, которые Иисус Христос говорит; а не принявший этого свидетельства и не уверовавший в Него, поступает противоположным образом и делает не что либо другое, как противится Богу. Смотри, как Иоанн устрашил этим своих учеников и поразил, когда они узнали, что не повинующийся Иисусу Христу не повинуется Богу, пославшему Его. Показавши, что учение Его достоверно, что оно от Бога, показывает, что оно и от Духа Святаго.

Ст. 34ю «… Не в меру бо Бог дает Духа». Не мерою Отец дает Иисусу Христу силу Духа, как другим святым, но Он владеет ею без всякой меры, всецело. Духом здесь называет силу духовную, потому что Дух не имеет меры, а сила Его имеет меру и разделяется соответственно достоинству принимающих ее. Таким образом Иоанн показал, что учение Иисуса Христа достоверно и что оно от Отца и Святаго Духа, не потому, чтобы Он нуждался в таком подтверждении: будучи одного с Отцом и Святым Духом достоинства и свойства, Он имеет для этого достаточно силы в Себе Самом, – но так как ученики признавали Отца и веровали в бытие Святаго Духа, а Сына не узнавали, то на основании понятия об Отце и Духе, Иоанн устанавливает понятие и о Сыне, высказывая все это с такою премудрою целью и стараясь их мало-по-малу возвышать. Не следует, поэтому, прямо проходить молчанием того, что заключается в Священном Писании, но нужно исследовать цель говорящего и принять в соображение немощь слушателей. Не все учители говорят так, как желают, но большею частью так, как требует состояние учащихся. И апостол Павел говорит: «не могох вам глаголати яко духовным, но яко плотяным… Млеком вы напоих, а не брашном» (1Кор.3:1–2). Он не мог вследствие того, что они не могли.

Ст. 35. «Отец бо любит Сына…».Так как Иоанн выше сказал: Егоже посла Бог, то чтобы на основании этого не подумали, что Иисус Христос имел другое естество, низшее и подчиненное, теперь поправляет сказанное и объявляет, что Он есть Сын пославшего. Если Он Сын, то значит единосущен; а если возлюбленный, то значит всякий противящийся Ему, противятся и Отцу Его.

Ст. 35. «…И вся даде в руце Его». Как Бог, Он все имел, потому что вся тем быша (Ин.1:3), но Отец дал Ему это и как человеку. Любит и даде – сказано человекообразно, потому что отцы обыкновенно любят сыновей и дают им все свое.

Ст. 36. «Веруяй в Сына имать живот вечный…», верующий в учение Сына и повинующийся Ему.

Ст. 36. «…А иже не верует в Сына, не узрит живота…», Выше мы сказали, что вечною жизнью называется жизнь блаженная, приличествующая святым.

Ст. 36. «…Но гнев Божий пребывает на нем». Не сказал: гнев Сына, хотя и Сын будет судить, но угрожал им гневом Отца, желая более устрашить. Пребывает на нем, вместо: никогда не отстанет от него, всегда будет наказывать его.

Миролюбов П., свящ. Необходимо улучшить иконописание для сельских жителей¹²³ // Руководство для сельских пастырей. 1886. Т. 2. № 30. С. 402–404.

В подтверждение той мысли, что в иконописании, которым пользуется сельский православный народ, имеются существенные недостатки, особо указываем на две, весьма распространенные в селах иконы – Крестителя Господня Иоанна и святителя Иоанна Златоуста. На всех иконах суздальской работы сии священные лица изображаются так: первый, Иоанн Креститель, держит левой рукой чашу с младенцем в ней, большим перстом правой руки указывает на сего младенца; второй, Иоанн Златоуст, изображается старцем, который тем же перстом той же правой руки показывает на свои уста.

По этим существенным признакам простой народ выбирает себе эти, нужные ему, иконы; по подобным признакам вообще народ привык отличать одну икону от другой. К чести его надо сказать, что твердо-на-твердо изучил он дорогие ему святые иконы. Подай продавец простецу сказанные иконы в лучшем виде, только другом, он задешево их не возьмет, еще обидится на продавца, как на насмешника, которому непременно сердито и скажет: «Врешь, не те!» Мы с своей стороны существенные черты упомянутых икон не можем иначе признать, как только символами или проще сказать – приметою неграмотного суздальца, что им написана эта, а не другая иного святого икона. Двести лет, а быть может со дня в Суздале христианства, так писал богомаз-суздалец. Он сам привык, приучил и народ православный к своему плохому, домашнему иконописанию. Как дорогое и необходимое для святой веры, и как дешевое, подходящее по своему карману, народ с охотой принял производство суздальца. Но сей, неблагодарный, во зло употребил простотой и доверчивостью русского человека: он позаботился только об расширении своего производства, но нисколько не об улучшении; вековые недостатки иконописания остаются до сего дня не исправленными. Эти недостатки иногда наводят простеца на недоумение, особенно при разговоре с более сведущим человеком. «Как так, – естественно подумать ему, – на святых иконах и изображено не так, как было в жизни, в действительности изображенных лиц?!»

На основании твердо изученных простецом признаков святых икон – Крестителя Господня Иоанна и святителя Иоанна Златоуста, – по первой (судя по чаше или подобию чаши внутри с младенцем, на которого указует перстом Креститель), – ему свойственно представить, что сей Креститель крестил Господа в купели младенцем: оттого, дескать, и наших ребят ныне крестят в купели младенцами. По второй иконе – св. Златоуста (судя по персту, которым святитель показывает на свои уста) простец, Бог знает, что может представить: недолго до греха ему вообразить, что Златоуст сам показал, сам возвеличил себя Златоустом. Для глаз неграмотного простеца закрыть достопримечательный случай из жизни сего второго Павла; по крайней мере этот случай не так очевиден ему, как его святая икона; тот случай, который ясно говорит, как он относился к похвалам о себе. Приведем, между прочим, рассказ о сем, как вполне достойный постоянного нашего памятования. Однажды св. Златоуст был восхваляем в церкви своим учителем, Диодором, епископом Тарсийским. На это восхваление св. Златоуст через некоторое время сказал следующее: «Недавно этот мудрый, доблестный муж, вошедший на это седалище, говорил обо мне и называл меня: и гласом церкви, и жезлом Моисея, и кроме того, многими другими названиями. Он тогда хвалил меня, а вы восклицали; я же следя вдали, горько вздыхал. Он хвалил меня, выражая свое чадолюбие; вы восклицали, выражая свое братолюбие, а я вздыхал, тяготясь временем тех похвал. Ибо великость похвал угрызает совесть не менее грехов». Дабы с корнем уничтожить эти и подобные сему греховные для христианина представления, необходимо уничтожить самую их причину, именно: сказанное в двух иконах и подобных им недостатки. Кому из русских желательно смущать чем-либо могучее сердце русского простого народа!

Еще теснится в грудь словечко против самой продажи икон на базаре. Видеть иконы на рынке, среди снующегося всякого люда, рядом со всяким товаром: лыком, лаптями, горшками, лопатами – оскорбленье большое религиозному христианскому чувству. Здесь, на базаре, на этой шумной сельской толчке – полный простор всяким словам, и сюда, к нашим иконам – всякому доступ, даже жиду. Во век не забыть нам случай, виденный нами три года назад на ближайшем (села Арати) сельском базаре, как вместе с другими купила иконы жидовка для перепродажи их в своей лавке. Икон накупила жидовка целый десяток, несет и громко гогочет по русски: «Русских богов накупила»… Мы пожалели тогда – теперь каемся всем – что не кинул никто, негодуя, комом грязи в бесстыдную дочь Израиля!

Сельский священник Павел Миролюбов

Село Свербяно.

Благоговение есть одно из самых важнейших нравственных качеств священнослужителя, что, между прочим, можно видеть из самой молитвы, читаемой при рукоположении: «Божественная благодать… проручествует благоговейнейшаго диакона во пресвитера»; в этой молитве как на существенное и самое главное достоинство к получению священства указывается на благоговение рукополагаемого (Ср. 1Тим.3:2; Евр.12:28–29). Столь необходимое качество всегда и везде должно служить украшением пастыря: «должен ты, иерей,… всегда быти благоговеин», говорится в «Поучении святительском» (стр. 14 пр. 1; св. Ставл. грам.) Неблагоговейная – безбоязненная жизнь пастыря неизбежно влечет для него запрещение иерейства: «аще, – говорит Ставленная грамота, он иерей начнет жити бесстрашно… запрещение иерейства да приимет». Особенно благоговение необходимо пастырю в храме, при служении Богу «страшному и самым небесным силам» (мол. на литур. пред Херув. песнею). За небрежное – неблагоговейное совершение дела Божия Сам Господь угрожает страшною карою: проклят всяк творяй дело Божие с небрежением (Иер.48:10).

Как ни необходимо для пастыря благоговение, особенно при богослужении, однако это чувство нередко ослабляется в нем. Причинами, ослабляющими чувство благоговения в пастыре при богослужении, признаются: частое обращение со святыней, физическое утомление при долговременности богослужения, незнание церковного Устава и недостаточное знакомство с образом совершения священнодействий, недостаток бодрственного внимания к себе. Кроме этих причин, ослабляющих чувство благоговения в пастыре при совершении им богослужения, есть и другие обстоятельства, на которые мало или совсем не обращают никакого внимания. К таким обстоятельствам мы относим нарушение порядка и благочиния причетниками, прислуживающими в храме – церковным старостой и сторожем и проч. лицами, а равно и самими богомольцами. Естественно, что причетники, церковный староста со сторожем, другие лица, прислуживающие в храме, приходящие в храм для молитвы прихожане, не приученные к порядку и благочинию при богослужении во многих случаях могут нарушать и действительно нарушают молитвенное, благоговейное настроение в пастыре, совершающем богослужение. Укажем хотя на несколько таких случаев. Некоторые о.о. диаконы, не участвующие в совершении службы, совершенно без всякой надобности стоят в алтаре, вместо того, чтобы становиться на клиросе и там заниматься чтением и пением; во время самой службы иные о.о. диаконы проносят из одного придельного алтаря в другой сосуды и кресты, в которых встретилась надобность, между тем как эту надобность можно было предусмотреть и приготовить все нужное раньше. Наши псаломщики также во время службы неоднократно ходят в ризничий шкаф то за облачениями, то за богослужебными книгами; особенно частое, не своевременное и даже бездельное хождение по церкви и алтарю замечается за теми псаломщиками, за которых на клиросе поют и читают прихожане – любители церковного чтения и пения, или где есть так называемые хоры певчих. Что особенно замечательно, там, где псаломщики почти совершенно свободны от чтения и пения на клиросе, бывает некому своевременно подать кадило священнослужителю или принять оное от него. Иные из псаломщиков, помогая священнику при облачении, позволяют себе вступать с ним в разговоры о предметах, относящихся и не относящихся к богослужению и тем отвлекают мысль священника от того духовного смысла, какой усвоен каждой из священнических одежд. Даже в то время, когда священник предстоит пред престолом Божиим, иной причетник обращается к священнослужителю с разного рода расспросами (напр. о царском молебне после литургии и т. п.). Церковные сторожа и другие лица, прислуживающие в храме, без внимания относясь к порядку службы, иногда во время самых важнейших богослужебных действий проходят между престолом и горним местом, возжигают или поправляют нагоревшие свечи в алтаре, или проходят поперек – по солее между царскими дверями и тем местом, где священнослужитель стоит за службой (напр. во время чтения ектений на амвоне, или чтения заамвонной молитвы, или при отправлении молебна и т. п.). Церковные старосты (ктиторы) за службой с грохотом пересчитывают деньги или вслух разговаривают у своего ящика и тем нарушают благочиние церковное; во многих приходских церквах старосты имеют обыкновение, пред сбором денег по церкви, испрашивать благословение у священника, для сего входят в алтарь и отвлекают внимание священнослужителя от совершения тех или других важнейших священных действий; самый сбор денег производят с непрерывным и произвольным звоном, не обращая никакого внимания на то, что поют или читают; даже во время освящения даров на литургии не прекращается их звон и не приостанавливается ими хотя бы на несколько минут производимый сбор денег. Нельзя одобрить и того укоренившегося во многих приходах обычая, по которому богомольцы, покупая свечи у церковного старосты, сами же, а не через сторожа, и ставят их пред «местными» и другими иконами, через что производят шум в церкви, бродят взад и вперед и толпятся на солее, так что по ней бывает трудно пройти священнослужителям. Не много хорошего и в том, что на клирос, свободный от чтецов и певцов, становятся миряне – не только мужчины, но и женщины. Во многих приходах прихожане, по неприученности к порядку и благочинию богослужения, почти во все время литургии подают просфоры для вынутия частиц, вследствие чего один из псаломщиков или другое лицо, прислуживающее в алтаре, постоянно ходит взад и вперед по алтарю, то принимая подаваемые просфоры и относя их на жертвенник, то возвращая поданные и вынутые просфоры, а священник должен часто отходить от престола и быть больше у жертвенника, чем читать тайные молитвы, положенные в Служебнике, или слушать то, что читается и поется на клиросе.

Все указанные и подобные им непорядки, происходящие от недостаточной распорядительности самих пастырей и ослабляющие в них чувство благоговения при совершении богослужения, всеми мерами должны быть уничтожаемы. Всякий беспорядок при богослужении, как бы он ни был, по-видимому, маловажен, имеет большое влияние на молитвенное настроение не только священнослужителей, но и на всех предстоящих в храме, подавляет в них благоговейное возношение ума и сердца к Богу.

З.

Журнал комиссии, учрежденной для обсуждения мер к исполнению Указа Святейшего Синода о прекращении вымогательства духовенства при требоисправлениях, мая 12-го 1886 года.

Слушали: Указ Святейшего Правительствующего Синода от 3 апреля 1885 года за № 1120 на имя Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Амвросия, архиепископа Харьковского и Ахтырского, о принятии соответствующих мер к прекращению чрезмерных поборов духовенства при требоисправлениях.

Справка I: Настоящий Указ состоялся вследствие Высочайшего повеления, данного на имя г. Обер-Прокурора Святейшего Синода, обратить внимание на чрезмерные поборы священников в Харьковской епархии за духовные требы, вследствие чего крестьяне одной местности, как о том доведено до сведения Его Императорского Величества, отказываются от заключения браков.

Справка II: Факт вымогательства за духовные требы вообще и за браки в особенности, к сожалению, в некоторой мере подтверждается и делами местной духовной Консистории, хотя зло это не ограничивается исключительно пределами Харьковской епархии, но существует во всей Малороссии частью вследствие прискорбных исторических причин и бытовых условий местной жизни, а частью и потому, что браки являются преимущественной статьей дохода причтов, как священнодействия исключительные в жизни прихожан, и нередко, при несоблюдении всех надлежащих условий, влекущие за собою со стороны духовенства тяжелую ответственность, чем объясняется то прискорбное явление, что вымогательство встречается большею частью при совершении бракосочетаний, хотя бывают случаи вымогательства и при погребениях.

Справка III: Как противное учению Господа нашего Иисуса Христа (Мф.10:8) и каноническим правилам, вымогательство при христианских требоисправлениях принадлежит к числу тяжких преступлений, – почему уличенные в оном священно-и церковнослужители подвергаются строгому взысканию.

Справка IV: В Уст. дух. Консист. ст. 184 изображено: «священнослужители, уличенные в вымогательстве платы за преподание треб, отрешаются от мест и низводятся в причетники до раскаяния; а причетники в первый раз посылаются в монастыри на 2 или на 3 месяца, а во второй раз исключаются из духовного звания».

Справка V: В Книге о должностях пресвитеров приходских (гл. III, ст. 79) сказано: «конечно следует берещись, чтобы не истязывать ничего за совершение таин, по словеси Господню: туне приясте, туне дадите (Мф.10:8), а довольствоваться доброхотным подаянием, коему всячески должно быть, по словеси Господню, в той же главе ст. 10: «достоин делатель мзды своея».

И Апостол глаголет: Господь повеле проповедающим благовестие от благовестия жити (1Кор.9:14).

«Если священник с причтом так убог будет, что к содержанию своему лишится нужных средств, то может в другое время, кроме подаяния таинств (о чем и Духовный Регламент в прибавлении о церковном причте в 22 правиле воспоминает) требовать от прихожан вспомоществования по силе учения апостольского: Кто воинствует своими оброки когда, или кто насаждает виноград, и от плода его не яст; или кто пасет стадо, и от млека стада не яст и прочая в означенной главе 9 ст. 7, 11 и 12. Тож и Монаршим Указом 1723 года плвелено».

Справка VI: Слово Божие признает достойным мзды своея только делателя, то есть пастыря трудящегося, ревностного, усердного к благовестию и священнодействию, а питание от алтаря поставляет в тесную и неразрывную связь с постоянным служением алтарю.

Справка VII: Опыт ревностных и трудолюбивых пастырей Церкви, согласно со словом Божиим, свидетельствует, что возможно частое совершение богослужения церковного и в особенности божественной литургии наилучшим образом с одной стороны содействует нравственному возвышению и усовершенствованию священнослужителя, а с другой увеличивает даже и материальные средства его настолько, что неодержимому страстью корыстолюбия, или любовию к роскошной жизни, не будет нужды прибегать к гнусному вымогательству платы за христианские требоисправления.

Справка VIII: В виду вышесказанного и Указом Святейшего Синода от 16 апреля 1869 года за № 46974 предписано, и в Уст. дух. Консист. ст. 34 изображено следующее: «епархиальное начальство наблюдает, чтобы богослужение в церквах монастырских, соборных и тех городских, которые имеют в причте более одного священника совершаемо было ежедневно, а в имеющих одного священника и сельских, сверх воскресных и праздничных дней, сколько можно чаще, смотря по возможности».

Справка IX: Журнальным постановлением своим от 25 октября прошлого года, настоящая комиссия определила и Его Высокопреосвященство утвердил следующее: «известив циркулярно все духовенство епархии о том крайне прискорбном обстоятельстве, что о встречающихся среди него случаях недостойного вымогательства платы при требоисправлениях дошло уже до Высочайшего сведения Его Императорского Величества, предписать Указом Консистории благочинным и благочинническим советам, с приглашением, по возможности, и духовенства благочиннических округов обсудить со всею внимательностью: а) какие меры могут быть признаны наиболее соответствующими к прекращению чрезмерных поборов при требоисправлениях, б) какие источники могут служить духовенству для восполнения, по возможности, законным образом доходов, достигаемых ныне некоторыми причтами при посредстве преступного вымогательства платы за требоисправления, и в) какими средствами на будущее время может быть ограждена честь духовенства Харьковской епархии, попранная ныне некоторыми причтами, вследствие их чрезмерных поборов за требоисправления. О имеющихся состояться мнениях рапортовать Его Высокопреосвященству».

Справка X: Из рапортов, представленных благочинническими советами, во исполнение вышеуказанного постановления, усматривается, что духовенство епархии повергнуто в глубокую печаль огульным обвинением его в вымогательстве при требоисправлениях и, не отвергая существования частных случаев злоупотребления, единогласно утверждает, что жалобы на вымогательство духовенства чаще всего возникают не из самого вымогательства, а из совершенно иных, не имеющих ничего общего с вымогательством побуждений – всего чаще из-за личных столкновений духовенства с целым приходом, или с отдельными личностями. Из сих же рапортов усматривается и тот отрадный факт, что по меньшей мере в 18-ти благочиннических округах (из 35) никогда не было возбуждаемо жалоб на духовенство за вымогательство при требоисправлениях.

Справка XI: В некоторых южнорусских епархиях (напр. Ставропольской, Екатеринославской, Донской) для уничтожения жалоб на духовенство за поборы при требоисправлениях введена такса вознаграждения за каждое требоисправление, или положено определенное содержание для духовенства от общества прихожан, на что указано и некоторыми лицами духовенства Харьковской епархии, как на средство к уничтожению вымогательств при требоисправлениях.

При суждении об этом члены комиссии признали нужным иметь в виду голос великого святителя русской Церкви – приснопамятного Филарета, митрополита Московского, который, по поводу новых проектов о содержании духовенства (в 1838 г.) высказал следующее мнение о способе содержания духовенства, посредством даяний от прихожан при исправлении треб церковных: «В числе предположений об устройстве сельского духовенства заключается и сие: освободить духовенство от необходимости брать плату за требы при рождении, крещении, исповеди, при венчании и погребении; ибо нельзя отрицать, что плата за священнодействие при сих случаях не сообразна с теми отношениями, которые соединяют духовенство с народом, и что уничтожение оной должно возвысить его в мнении народа и тем самым усилить нравственное его влияние в делах религии».

Система содержания духовенства посредством даяний от прихожан, особенно при церковных требах, представляется устаревшей для нашего века, подобно как и многое другое. В сем случае справедливая осторожность внушает мысль осмотреть, особенно в основании, представляющееся ветхим здание, чтобы удостовериться, так ли оно ветхо, что неминуемо подлежит разрушению и должно быть заменено иным; ибо построение нового едва ли может быть легче исправления старого, буде исправление возможно.

Десятина святого равноапостольного Владимира, по времени, кажется основанием рассматриваемой теперь системы в России; но это не есть ее первое основание в Церкви. Слово десятина указывает на основание более глубокое, в более глубокой древности.

При обозрении сей системы неизлишне будет обратить внимание на следующие пункты.

1) Когда священник Мелхиседек благословил Авраама Богом Вышним, тогда Авраам дал ему десятину, то есть десятую долю из военной добычи. Вот первое, по истории, даяние священнику за церковную требу. Патриархальная простота воззрения на предмет не позволяла Аврааму думать, что он унижает достоинство священника и священнического благословения вещественным даянием. Мелхиседек также не думал, что унижает то и другое принятием десятины. Есхол, Авнан и Мамврий, сподвижники Авраама, не принадлежавшие к вере Авраамовой, не сделали возражения против отделения священнику столь великого участка из неразделенной добычи, следственно и из их доли. Очевидно, что и они с уважением взирали на десятину Авраама, как на дело благочестия.

2) Есть система содержания духовенства, определенная божественным законодательством, которое нельзя упрекнуть в несообразности учреждений с высшими целями оных. В законах, данных Богом через Моисея левитскому духовенству, назначены, во-первых, даяния, приспособленные ко времени и произведениям природы, как-то: десятины, начатки, первый плод животного чистого натурою, за первый плод животного нечистого деньги по оценке; во-вторых, даяния при исправлении церковных треб, то есть при жертвоприношениях, определенная доля приносимого к алтарю, а при всесожжении, в котором животное сожигается все без остатка, в даяние священнику обращалась кожа всесожженного животного.

3) Если размыслить о том, как представить сии учреждения достойными божественной законодательной премудрости, то можно в них открыть умозрение, достойное внимания при соображениях об устройстве и не иудейского духовенства. Нужен особый разряд людей, для служения религии, для освящения народа общественною молитвою и священнодействиями, для распространения и непрерывного поддержания в народе учения религии и сообразных с нею правил жизни. Чтобы сей разряд полнее и беспрепятственнее предан был своему назначению, надобно, чтобы он обеспечен был в потребностях жизни. Обеспечить его в сем никто не обязан и не может, как только тот народ или государство, в пользу которых он посвящает всю свою жизнь на служение религии. Обеспечить содержание духовенства налогом на народ значило бы положить на народ мертвое, неприятно ощущаемое иго, а духовенству дать такое право, которое, не быв близко связано с его обязанностью, не побуждало бы его к исполнению сей обязанности. Надобно, чтобы тоже делалось живым образом с свободным убеждением, с чувством. Для сего учреждено, чтобы священник получал свое содержание не по закону государственному, но по закону церковному; чтобы мирянин вместе приносил жертву Богу и даяние жрецу, дабы и сие последнее приносил с благочестивым чувством и любовью, а не с чувством холодной необходимости; чтобы жрец получал свое пропитание из рук благочестивого молитвенника через Церковь, дабы естественно получал оное с любовью к благочестивому даятелю и с благоговением к Богу и таким образом непрестанно побуждаем был и благоговением и благодарностью к усердному исполнению своих обязанностей в отношении к Богу и к народу; чтобы каждая горсть муки, каждое зерно пшеницы, приносимой к алтарю и вместе к жрецу, заключали в себе благословение от молитвенника Богу и жрецу, и от благодарного жреца Богу и молитвеннику. Таков дух законов о содержании левитского духовенства. И он не унижается тем, что Офни и Финеес не хотели его постигнуть и чувствовать.

4) Когда образовалась христианская Церковь, ветхозаветные требы или жертвы прекратились, а в них и все постановления о левитском духовенстве потеряли свою прежнюю опору; тогда понадобилось новое постановление о содержании христианского духовенства. Постановление сие заключается в следующих словах апостола Павла: «Не весте ли, яко делающии святая от святилища ядят, и служащие алтарю со алтарем делятся? Тако и Господь повелел проповедающим благовестие от благовестия жити» (1Кор.9:13–14). поскольку здесь содержание христианского духовенства учреждается на основании, подобном постановлениям ветхозаветным, то ясно, откуда и каким образом вошел и в христианскую Церковь обычай давать духовенству иногда и определенно десятину, а чаще и неопределенно, начатки от произведений земледелия и скотоводства и произвольные даяния при совершении треб церковных.

5) Из 3 и 4 правил апостольских видно, что в христианской Церкви, от самого ее начала, существовал обычай приносить алтарю и духовенству начатки разного рода, и сии правила не отменяют сего обычая, а только приводят его в порядок, предписывая неприличествующее алтарю христианскому не приносить к оному, а посылать в домы епископов и пресвитеров для раздела и с прочими причетниками.

6) Святой Григорий Богослов, в слове на Святое Крещение, опровергая предлоги медлящих креститься, представляет и сей вопрос: «где возьму дар, подносимый за крещение?» Видно, что обычай поставлял сие в обязанность крещаемому, и святой Григорий не осуждает сего обычая, а только уверяет, что недостаток дара не сделает препятствия крещению.

7) Шестой Вселенский собор 23 правилом запретил епископам, пресвитерам и диаконам при преподавании пречистого причастия требовать денег, или чего иного. Трудно вообразить, чтобы дерзость злоупотребления коснулась сей святыни, если б и некоторым образом не пролагал к сему пути обычай давать даяния при других церковных требах, которого пример выше показан от Григория Богослова. Но собор не простер своей строгости на все случаи сего обычая.

8) Протестанты потому назвали себя сим именем, что протестовали против злоупотребления в делах церковных; но они не отвергли, как злоупотребления, а приняли в свое каноническое право nummum baptismalem, крестинные деньги, и учат, что представить сие даяние есть обязанность восприемников (Schilt instit für. Can. LII, tit II, § 24). Не смотря на то, что они восставали против исповеди, как таинства, они приняли также nummum confessionarium, исповедные деньги, и учат, что они берутся законно, доказывая сие тем, что Саул дал четвертую часть сикля серебра Самуилу за дело пророческое (ibid. tit IV, § 17). Примеры из протестантского права, очевидно, не имеют важности для Православной Церкви; но они могут служить к соображению, давая, по необходимости, рассматриваемому теперь вопросу следующий вид: должно ли в Православной Церкви решительно осудить и отвергнуть обычай, который существовал, существует и признается законным во всех христианских вероисповеданиях?

9) Нет сомнения, что требование священниками даяния за церковную требу есть злоупотребление, унизительное для священнодействия и священнодействующего; нет сомнения, что сие злоупотребление должно преследовать и истреблять; но в сей беспрекословной истине еще не заключается разрешение другого вопроса: должно ли уничтожить обычай, из которого сделано злоупотребление.

10) Святой апостол Павел пособие, посланное ему Филипписиянами, как служителю Евангелия, называет жертвою приятною, благоугодною Богу (Флп.4:18). В таком смысле благочестивые из христиан дают даяния священнику, побуждая его, в то же время, к молитве за них. Пресечение сего простого, благочестивого общения в людях чувственного образования, произведет ли высший род благочестивого чувства, или только охладит то, которое имели?

11) Если отменить даяния прихожан духовенству при требах, надобно чем-нибудь заменить оные; ибо духовенству нужно содержание. Какой бы для сего ни был сделан оборот по необходимости, дальние произвольное заменится невольным. Но известно, что легче издерживается по воле многое, нежели платится по неволе немногое. Сказывают, что когда один иностранный государь спросил, для чего в России не учреждать особого налога для содержания духовенства? Ему отвествовали, что особый налог сего рода мог бы повредить миру и свободному, взаимному усердию духовенства и народа.

Справка XII: Его Высокопреосвященство, предварительно обсуждения мер к устранению преступного вымогательства при требоисправлениях, указал те общие начала, которыми могли бы руководствоваться члены комиссии при обсуждении таковых мер. По указанию Его Высокопреосвященства, улучшение быта духовенства находится в руках самого духовенства. Ревностная молитва, благоговейное священнодействие и совершение треб, безукоризненное поведение и усердное учительство – вот те средства, которые всегда в силах обеспечить внешнее существование священника. Пусть духовенство внимательнее относится к священнодействиям, пусть, наприм., совершение погребений оно предваряет и сопровождает служением заупокойных литургий и панихид; самые погребения пусть совершает неленостно, провожая умерших до могилы, не стесняясь ни дальностью расстояния кладбищ, ни состоянием погоды; пусть оно с усердием относится также и ко всем другим священнодействиям; пусть оно усилит свою проповедническую деятельность, предлагая хотя краткие поучения не только в храмах, но и вне их, при различных требоисправлениях и других священнодействиях; пусть оно вводит в своих приходах внебогослужебные собеседования и обучение прихожан необходимым молитвам, символу веры и заповедям, с доступным их пониманию объяснением; пусть оно открывает церковно-приходские школы и, работая в них с усердием и благоразумием, через них влияет на религиозно-нравственное воспитание и развитие детей; пусть старается благотворно влиять на нравственность и семейную жизнь прихожан; одним словом, пусть духовенство поставит свою деятельность так, чтобы приход видел, что оно действительно по мере сил своих трудится для его духовной пользы, и он сам сознает, что за такие труды, за такое усердное сеяние на ниве Божией духовного, его пастыри имеют полное право, по слову Апостола, не скудно пожать телесное. Воспитанные в духе христианского благочестия, прихожане вместе с тем станут щедродательны и для клира. Всякому из духовных, по собственному опыту, известно, что чем благочестивее прихожанин, тем он благорасположеннее к причту, точно так же, как и люди холодные к вере, холодны и к духовенству. Только при таких условиях, т. е. при надлежащем установлении в приходах деятельности приходского духовенства, и при воспитании прихожан в духе истинного благочестия, добровольные даяния умножатся, и отойдут к печальным преданиям прошлого нарекания на духовенство за вымогательство и поборы при требоисправлениях. Более радикальных средств у нас нет и быть не может.

Принимая во внимание все вышеизложенное, а вместе с тем и многие мнения, высказанные епархиальным духовенством, и всесторонне обсудив вопрос о настоятельной необходимости принятия соответствующих мер к прекращению чрезмерных поборов духовенства при требоисправлениях –

Постановили:

1) Не только городским, но и сельским, одноштатным причтам предписать совершать литургию три раза в неделю, кроме воскресных дней, а именно: в среду, пятницу и субботу, если не случится какого либо праздника на неделе. За точным исполнением сей священной обязанности благочинные должны иметь самый строгий и бдительный надзор и со всею точностью отмечать в послужных списках (в графе о поведении) каждого священника о степени усердия его к совершению богослужения, а о нерадивых и не исполняющих этой обязанности доносить непосредственно Его Высокопреосвященству.

Отсутствие же надзора за совершением священниками богослужения в среду, пятницу и субботу, или неточность и неверность отметки в послужных списках, подвергает благочинного строгой ответственности.

2) Богослужение в церквах соборных и городских, имеющих в причте более одного священника, должно быть совершаемо ежедневно.

Таким образом духовенство собственным опытом убедится, как частое совершение богослужения, привлекая в храмы богомольцев, привлечет и средства к его содержанию; оно увидит на опыте, что частое и благоговейное совершение богослужения, кроме его нравственного влияния на самое духовенство и народ, есть вместе и самый прямой, законный и постоянный источник средств для содержания духовенства. Нужно с заботливостью привлекать народ в храмы для поминовения усопших, служения молебнов по случаю именин, особых общественных и семейных событий и проч., от чего он совершенно отвыкает по недостатку богослужения в будни и небольшие праздники. Духовенству надо помнить, что служащие алтарю от алтаря питаются и что, следовательно, оскудевает питание от недостатка усердия к служению алтарю.

3) Во исполнение Указа Святейшего Синода от 28 марта 1886 г. за № 4, повсеместно вменить духовенству в обязанность служить по воскресным и праздничным дням вечерню по Уставу с возможною торжественностью, производя звон в большой колокол, а по окончании вечерни, смотря по нуждам пасомых, произносить проповеди, вести беседы о предметах веры и нравственности, назидательные поучения, читать жития святых, или же служить молебны с акафистом.

4) Так называемые «поручные благодарности» за бракосочетание и отпевание покойников уничтожить раз навсегда, предписав обращать таковые, где будут, в общие братские доходы; нарушителей же сего подвергать строгому взысканию, так как «поручные дачи» служат наибольшим соблазном к вымогательству со стороны каждого из членов причта; ибо прихожанин, согласившись со священником относительно вознаграждения за бракосочетание, должен еще отдельно уговариваться с диаконом и псаломщиком, чем он наиболее должен тяготиться.

и 5) Предписать причтам вести точные записи всех братских доходов, в том числе получаемых за браки и за отпевание покойников, с непременным обозначением когда, от кого, за что и сколько было получено, с тем, чтобы по этим записям можно было опровергать несправедливые жалобы от прихожан на духовенство за вымогательство. Уличенные в неточной или ложной записи братских доходов должны быть подвергаемы ответственности. Тетради для записи братских доходов должны быть выдаваемы причтам благочинными за их скрепою и печатью с обозначением всех перенумерованных листов и №№ исходящих благочиннических бумаг, и возможно чаще, не менее двух раз в год, вместе с другими документами должны быть осматриваемы и свидетельствуемы благочинными.

Благи ваши пожелания, досточтимый батюшка, и не присоединиться к ним нельзя. Но вот вопрос: выйдет ли серьезный толк, если и исполнятся ваши пожелания? Ну, вот есть у нас обще-пастырский журнал, избранные из нас станут поддерживать и поощрять друг друга в деле должного пастырского служения, а нерадивых в таком деле, почему либо, будить и подгонять: не уж-то серьезно можно рассчитывать, что от этого пастырская служба пойдет, как следует? Мы не возьмемся утверждать того, чтобы братский голос в трактуемом деле не имел силы и значения, но один он тут, как в поле воин, едва ли сделает много.

Ведь, кажется, с тем нельзя не согласиться, что теперешнее приходское духовенство более развито и сознательнее понимает свою службу, чем духовенство прежнее, – что за теперешним духовенством строже смотрят и подгоняют его в деле более, чем прежнее духовенство: а не знаете ли и вы, что на нынешнее духовенство так жалуются, якобы оно уже сгубило русскую Церковь, в корень подорвало православную веру, – и жалуются известные авторитеты в деле (напр. Рачинский)? Одно это не говорит в пользу ваших благих пожеланий. Правда, ныне паства требовательнее к нам, что и в порядке вещей; но в порядке вещей должно быть и то, что должны же и мы быть лучше наших предшественников; а между тем нас и в грош не ставят. Не значит ли это, что одними усовещеваниями и угрозами не улучшить духовенство.

Нам думается, что как прежние средства побудить приходское духовенство к должной службе, так и теперешние, все в виде увещаний, угроз и наказаний, не достигали и не достигают цели потому, что у этих средств не было и нет надлежащей почвы. В виду этого мы и полагаем: чем пробовать то, что уже испытано и мало помогало делу, не лучше ли хотя теперь, внимая вашему голосу, досточтимый отец, вникнуть и разобрать – почему это и доселе никакие способы не побудят духовенство служить, как желательно, и что нужно для того, чтобы известные способы достигали цели. И если за это возьмемся мы сами и сообща, да еще в нашем специальном журнале, – и скорее, и лучше сделает. Хотя и говорят, что со стороны дело виднее, но такая поговорка может относиться справедливо только к делам мелким и внешних; дело же такого сорта, как наше, может быть надлежаще понято только самими делателями, особенно если они желают дело свое делать, как следует; а едва ли кто из нас, положа руку на сердце, скажет, что он не желает так делать своего дела? Опасаться в предлагаемом нами нашей обычной розни едва ли резонно потому уже, что мы в душе все желали бы делать свое дело, как следует; если бы тут оказались у нас противники из наших, они не решатся противостоять нам, а почему – понятно само собою.

Если и ваши благие пожелания останутся без надлежащей почвы, приходское духовенство, по нашему разумению, останется относительно своего дела в таком же положении, в каком и было. Большинство из этого духовенства будет, как и прежде, погибать в житейском море под волнами, меньшинство более или менее бороться с волнами и взывать о помощи, без серьезной надежды на последнюю, и только избраннейшие, крепкие верою и собственною энергией, не поддаются волнам и измученные прибьются к желанной пристани.

Священник М. Ву-в

1) Во время совершения таинства елеосвящения при помазании больного святым елеем поется стихира с припевом: «Услыши нас, Господи, услыши нас, Владыко, услыши нас, святый». (8-го гласа стихира). «Господи, оружие на диавола крест Твой дал еси нам: трепещет бо и трясется, не терпя взирати на силу его: яко мертвых возставляет и смерть упраздни, сего ради поклоняемся погребению Твоему и восстанию».

2) При возлиянии святого елея на тело умершего над которым совершено было елеосвящение, иерей вземлет сосуд с елеем и открыв глаголет сия над усопшим: «Господь и Бог наш Иисус Христос, укрепивый тя в вере и подвигах христианского жития, Той ныне милостиво сия да приимет и елеем щедрот Своих да простит ти вся немощью человеческою согрешенная, и мзду прияти да сподобит тя со святыми Своими, поющими Ему: аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя» (Лик повторяет: аллилуйя, а иерей изливает из сосуда елей крестообразно на тело усопшего).

3) При опускании умершего в могилу поют тропарь (глас 8-й) «Земле зинувши, приими от тебе созданного рукою Божиею прежде, пакиже возвращающаяся к тебе рождшей: еже бо по образу Создатель прият, ты же приими тело твое».

4) По окончании трапезы после погребения умершего поют Богородичен (глас 6-й) «Спасай надеющыяся на Тя, Мати незаходимаго солнца, Богородительнице: умоли молитвами Твоими преблагаго Бога упокоити, молимся, ныне преставившегося, идеже упокоеваются праведных дуси, божественных благ наследника покажи, во дворех праведных, в память, Всенепорочная, вечную».

(Св. священномученика Иринея, епископа Лионского).

Должно повиноваться пресвитерам, находящимся в Церкви, преемственно происходящим от апостолов и вместе с преемством епископства по благоволению Отца получившим несомненные благодатные дары истины; прочих же, кои получили пресвитерство не по такому преемству и где бы то ни было собираются, иметь в подозрении, или как еретиков и лжеучителей, или как раскольников, гордых и самоугодников, или же как лицемеров, поступающих так ради корысти и тщеславия. Все таковою уклонились от истины, и как еретики, принесшие на жертвенник Божий чуждый огонь, т. е. чуждое учение, будут пожраны небесным огнем, подобно Надаву и Авиуду (Лев.10:1–2). Те же, кои восстают против истины, и других возбуждают против Церкви Божией, низвергнутся в преисподнюю и будут пожраны землею, подобно Корею, Дафану и Авирону (Чис.16:33). Рассекающие же и раздирающие единство Церкви подвергнутся такому же наказанию от Бога, как Иеровоам (3Цар.14:10).

С другой стороны те, которые многими почитаются за пресвитеров, но служат своим похотям, и кажутся имеющими страх Божий в сердцах своих, но уничижают других и гордятся своим председательством, скрытно делают злое, говоря: «никто нас не видит» (Дан.13:20), будут обличены Словом, которое судит не по внешним отличиям, и смотрит не на лица, но на сердце, и услышат слова пророка Даниила: семя Ханааново, а не Иудино, красота обольстила тебя и похоть развратила твое сердце. Состарившийся в злых делах, теперь пришли грехи твои, которые ты делал прежде, ибо ты судил неправедно, невинных осуждал, а виновных отпускал, тогда как Господь говорит: не убивай невинного и праведного (Дан.13:56, 52, 53). Об них-то сказал и Господь: если же злой раб скажет в сердце своем: не скоро придет господин мой, и начнет бить товарищей своих и служанок, есть и пить и пьянствовать, то придет господин раба того в день, в который не ожидает, и в час, в который не думает, и разделит его и часть назначит ему с неверными (Мф.24:48–51).

От всех таковых должно удаляться и иметь общение только с теми, кои хранят учение апостолов и, исполняя должность пресвитерскую, предлагают учение здравое и ведут безсоблазненную жизнь к утверждению и исправлению прочих. Таков был Моисей, которому хотя и вверено было столь великое водительство, но надеясь на чистоту своей совести, так засвидетельствовал о себе пред Богом: я не взял чего либо у них по жадности, и никому из них не сделал худого (Чис.16:15). Подобным образом и Самуил, бывший судиею народа израильского столько лет и без всякой гордости управлявший Израилем, оканчивая свое служение, так засвидетельствовал о своей чистоте: я жил в виду вашем от детства моего доныне; отвечайте мне пред Богом и помазанником Его, у кого из вас взял тельца или осла, или над кем оказал насилие, или кого притеснил, или из чьей руки получил я мзду, скажите против меня, и я возвращу вам (1Цар.12:3 и д.). Когда же народ сказал ему: ты не оказал насилия, не притеснил нас, не получил что либо из чьих нибудь рук, он призвал Господа во свидетельство, говоря: свидетель Господь и свидетель Его помазанник в сей день, что вы не нашли в моей руке ничего; и сказали ему: Он свидетель. Так и ап. Павел, имея чистую совесть, говорил коринфянам: мы не повреждаем слова Божия, как многие, но искренно, как от Бога, пред Богом говорим во Христе. Мы никого не обидели, никого не испортили, ни от кого не искали корысти (2Кор.2:17; 2Кор.7:2).

Таких-то пресвитеров питает Церковь. О таких-то пресвитерах говорит и пророк: и дам Я правителей твоих в мире и епископов твоих в правде (Ис.60:17). Об них-то и Господь говорит: Кто же будет верный слуга добрый и благоразумный, которого Господин поставил над своими домочадцами, чтобы давать им пищу во время? Блажен тот слуга, которого господин пришедши найдет поступающим так (Мф.24:45–46). А где всякому можно найти их, это указывает ап. Павел, говоря: Бог (иных) поставил в Церкви апостолами, во вторых пророками, в третьих учителями (1Кор.12:28). Посему, где заключены дары Господни, там должно учиться истине у тех, которые имеют преемство от апостолов, здравую, а не укоризненную жизнь, и не искаженное и не поврежденное учение. Ибо они-то блюдут и веру нашу во единого Бога, все сотворившего, споспешествуют любви к Сыну Божию, явившему такое благоволение к нам, безопасно излагают нам Писания, не хуля Бога, не бесчестя патриархов и не уничижая пророков.

Ответ на этот вопрос дается уже самою целью принесения тела умершего в церковь. Оно приносится в церковь для того, чтобы в присутствии его, как существенной, составной части почившего, совершена была молитва о упокоении бывшей в нем души. Молитва эта возносится не только от лица священнослужащих и присутствующих в храме родных и знакомых усопшего, но и от него самого. Напр. Святых лик обрете источник жизни и дверь райскую: обрящу и аз путь покаянием, погибшее овча аз есмь, воззови мя, Спасе, и спаси мя. Или: Образ есмь неизреченныя Твоя славы, аще и язвы ношу прегрешений, ущедри Твое создание, Владыко, и очисти своим благоутробием, и возделанное отечество подаждь ми, рая паки жителя мя сотворяя. Если же и сам усопший молится в церкви о упокоении своей души, то куда должно быть обращено его лице, как не туда же, куда было обращено и при его жизни, т. е. к алтарю? По учению Церкви, почивший приносится к церковь для произнесения над ним приговора о его судьбе в загробной жизни. «Престол же изображает и то судилище Христово, откуда мы, исшед из сей жизни, услышим суд и решение о будущей и вечной жизни нашей»¹²⁵. Если же так, то куда должно быть обращено лице христианина, выслушивающего приговор, как но к Тому, Кто произносит приговор. А нелицеприятный Судия находится невидимо в алтаре на престоле. Куда должна быть обращена мысль христианина по смерти, как не к небу? На небо очи мои возвожду к Тебе, Слово, ущедри мя, да живу Ти, взывает усопший. А в храме Божием алтарь изображает собою небо, следовательно к нему же, т. е. к алтарю, должно быть обращено и лице усопшего. Так и было в христианской Церкви с древнейших времен ее. Так св. Дионисий Ареопагит, писатель первого века христианства, в своей книге о церковной иерархии говорит: «божественный священноначальник, собрав священный лик и поставив усопшего, если он был священного сана, пред божественным жертвенником, или алтарем, начинает молитву к Богу и благодарение; если же усопший принадлежал к чину благоговейных монахов, или к благочестивым мирянам, то поставляет его близ честного святилища против священнического входа». По изъяснению Пахимера¹²⁶ определяемое здесь для священника место пред алтарем есть то, которое находится между клиросами и алтарем; а для простых монахов и мирян определяемое место против священнического входа есть то, которое начиная от клиросов, простирается к притвору, или и в самом притворе. Из вышесказанного ясно, по нашему мнению, что в первенствующей христианской Церкви все умершие как священного сана, так и монахи и миряне были полагаемы в церкви лицем к алтарю, ибо не нужно, кажется, доказывать, что быть поставленным пред алтарем или против священного входа значит быть обращенным лицем к алтарю. Таково же было положение лица всякого умершего христианина в церкви и в последующие времена. Так в IV веке св. Иоанн Златоуст говорит: «не видишь ли, что мы творим над умершими? Провождаем их пением и священными песнями, выражая тем хвалу Владыке; облачаем их в новые одежды, проповедуя новую одежду нашего нетления; возливаем на них миро и масло, ради крещения; следуем за ними с фимиамом и свечами, показуя, что они выбыли из области темного сего жития и отошли к истинному свету; полагаем ковчег (т. е. гроб) мертвого, обращая его лицем к востоку, предзнаменуя сим образом воскресение усопшему». Говорить к востоку, т. е., в церкви лицем к алтарю, ибо алтарь в христианской Церкви на основании священного предания и Апостольских Постановлений устроился и устрояется на восток. К алтарю же были обращаемы лица умерших в храме и в последующие времена. Так св. Симеон, архиепископ Солунский (в 15 веке), говоря о современных ему обрядах погребения в христианской Церкви, пишет: «с молитвою приемлется тело и с лампадами относится в храм. Архиереи полагаются в храме пред святыми дверьми, т. е. ближе иереев, так как и св. Дионисий дает им место при жертвеннике, где они совершают и служение свое; тела монахов пред священными дверями, где обыкновенно стоят монашествующие на молитве; а тела мирских полагаются среди храма, где обыкновенно становятся в храме миряне¹²⁷. Если же архиереи поставлялись пред святыми дверьми, т. е. лицом к алтарю, то также, конечно, т. е. лицом к алтарю полагались и священники и другие лица. Такой же образ положения лица всякого усопшего христианина соблюдался и предписывался к соблюдению высшей церковной властью в России как в прежние века, так и в настоящее время. Так в Требнике Петра Могилы (род. около 1590 г., ум. 1646 г.) в отделе «О чинном погребении» сказано: «становится в церкви тело умершего головою к западу, (следовательно, лицом к востоку или алтарю), а ногами к востоку». В частности в последовании погребения иереев в этом Требнике сказано: «пришедше же в церковь и положше мощи пред амвоном, полагают святое евангелие на ня» и т. д. Так же русская Церковь требует полагать в церкви всех без исключения умерших и в настоящее время. И в таком виде сохраняется этот перешедший от времен апостольских обычай в России во всех местах, где древние христианские обряды сохранились в целости и неповрежденности. Во всех таких местах тела всех умерших как при погребении их в церкви, так и нетленные мощи св. угодников стоят в церкви, обращенными лицом к алтарю. Такой же обычай относительно обращения лица всех умерших в храме к алтарю сохранялся до 17, вероятно¹²⁸, столетия и в церкви западной. В этом, вероятно, столетии появился в римской церкви обычай полагать в церкви умерших архиереев и священников лицом к народу. Во всяком случае и в западной церкви этот обычай позднейший, чего не скрывают даже и католические богословы. «Обычай полагать тела духовных особ противоположным образом (т. е. лицом не к алтарю, а к народу), – говорит аббат Годар, – есть уже позднейший. Римско-католический устав говорит, что гроб священника в церкви полагается таким образом, чтобы голова была обращена к алтарю (следовательно лицом к народу), а ноги к средине церкви. Умерший представляется благословляющим народ, который на него смотрит»¹²⁹. Итак существующий еще в некоторых местах юго-западного края обычай полагать умерших священников в церкви лицом к народу есть обычай неправославный, перешедший от господствовавшего в ней некогда католицизма и унии.

Куда теперь должно быть обращено лице умершего в могиле? Ответ на этот вопрос дается, прежде всего, в соображениях о том, что должно выражаться положением лица умершего в могиле. Положением лица умершего в могиле должна выражаться мысль об Искупителе грешного человеческого рода и Судии живых и мертвых. Что же в видимой природе всего более может напоминать нам о нашем Искупителе и Судии? Солнце, свет и то место, откуда свет и солнце появляются, т. е. восток. А так как и Сам Господь говорит о себе: «Аз есмь свет мира» (Ин.9:5), «Аз есмь звезда утренняя и денница» (Откр.22:16), так как и святая Церковь называет Его солнцем правды и востоком с высоты (тропарь на Рождество Христово), то и в могиле всего естественнее умершему быть обращенным к тому месту, откуда появляется видимое солнце и видимый свет, напоминающий о невидимом Солнце правды, то есть к востоку. Положением лица умершего в могиле должна выражаться далее молитва его к Богу о помиловании его на страшном суде, а при молитве лицо христианина на основании как Священного Предания, так и Священного Писания должно быть обращено на восток. Св. Герман говорит: «молиться на восток, подобно и всему прочему, предано от св. апостолов»; установлено же это потому, что мысленное солнце правды, Христос Бог наш, явился на земле в тех странах, где восходит солнце чувственное, как пророк сказал: «Восток имя ему» (Зах.6:12). И опять: «поклонитеся Господу, возшедшему на Небо небесе на востоки» (Пс.67:34), и «поклонимся на место, идеже стоясте ноги Его, на горе Господней Елеонстей, на восток» (Зах.14:4). «Во время распятия, говорит св. Иоанн Дамаскин, Господь был обращен на запад: посему, молясь, и смотрят на него (то есть к востоку)». К востоку должно быть обращено лицо умершего в могиле и потому, что таким положением лица умершему всего лучше выражать свое стремление к потерянному им вожделенному отечеству и соделаться паки жителем рая, ибо этот потерянный рай находился на востоке. «Насади Бог рай в Едеме на востоцех, и введе тамо человека, егоже созда: и преступившаго заповедь изгна его, и всели прямо рая сладости, то есть на запад» (Быт.2). По сей-то причине, говорит св. Иоанн Дамаскин, взыскуя древнего отечества и взирая на него, мы и поклоняемся Богу на восток. «К востоку, говорит св. Василий Великий, обращаться в молитве какое писание нас научило? Не по умолчанному ли и тайному преданию? Того ради все смотрят к востоку, когда молятся. Немногие же знают, что, делая сие, древнего взыскуем отечества рая, которое насадил Бог в Едеме на востоке». К востоку, далее, должно быть обращено в могиле лицо умершего и в ожидании имеющего быть воскресения мертвых. Лицом, обращенным к востоку, умерший в могиле всего лучше может выражать свою веру и надежду на будущее свое воскресение из мертвых. На ежедневное появление солнца с востока часто указывают, как на подобие будущего нашего воскресения. И умерший лицом, обращенным в могиле к востоку, как бы говорит: как солнце вечером, хотя и исчезает на западе, но утром опять появляется, так и я в вечер дней моих скрылся в могиле, но в утро всеобщего воскресения восстану. Как солнце, опустившись на западе, уже не светит и не греет, но утром появляется в новом блеске, так и я теперь в могиле – хладный прах, но настанет время, когда и я восстану в обновленном и прославленном виде, когда и на мне исполнятся слова св. Апостола: сеется тело в тление, востает в нетлении; сеется не в честь, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное (1Кор.15:42–44). Наконец как всякий человек, ожидающий прибытия какого-либо высокого лица естественно смотрит в ту сторону, откуда это лицо имеет прибыть, так и всякому человеку по смерти лицом, обращенным в могиле к востоку, естественно выражает ожидание пришествия Господа судить живых и мертвых и готовность встретить Его с востока. В слове Божием есть ясные указания на то, что Господь придет судить живых и мертвых с востока. Так говоря о втором Своем пришествии на землю, Господь говорит: «якоже молния исходит от востока и является до запада, тако будет пришествие Сына человеческого» (Мф.24:27). В этих словах находится указание как на внезапность и быстроту пришествия Сына Божия, так и на Его пришествие с востока. Премудрость Божия употребила выражение: якоже молния исходит от востока… не потому, что направление молнии от востока представилось уму Ее скорее других направлений молнии с запада, севера, юга и т. д., ибо молния появляется с разных сторон, а потому, что это направление молнии соответствовало направлению второго Ее пришествия на землю с востока. «На востоке, – говорит святой Герман патриарх Константинопольский (в VIII в.), – мы надеемся сретить второе светлое явление Господне и пакибытие». «По словам Самого Господа, – говорит святой Иоанн Дамаскин (в VIII в.), – якоже молния исходит от востока и является до запада, тако будет пришествие Сына человеческого (Мф.24:27). Посему, ожидая своего Спасителя, мы поклоняемся на восток». «И от востока, – говорит Фома Аквинат (в XIII в.), – ожидается имеющий придти Христос по следующему изречению Матфея: якоже молния исходит от востока и является до запада, тако будет и пришествие Сына человеческого». Ясное указание на второе пришествие Иисуса Христа на землю с востока святые отцы видят и в обстоятельствах Вознесения Господня на небо. «При Вознесении, – говорит святой Иоанн Дамаскин, – Господь возносился с востока, и на восток апостолы поклонились Ему. Это есть предание апостольское не писанное; ибо многое предано нам без писания». «А так как два ангела по Вознесении Господа сказали апостолам; «мужи галилейстии, что стоите зряще на небо? Сей Иисус, вознесыйся от вас на небо, такожде приидет, имже образом видесте Его идуща на небо» (Деян.1:11), то ясное дело, что и второе пришествие Господне будет с востока.

Теперь нам остается подтвердить свою мысль практикой христианской Церкви. «Первые христиане, подобно евреям, клали труп на спину, обращая его лицем к востоку»¹³⁰. «Положение умерших в древние времена христианской Церкви в могиле было такое, – говорит Едмунд Мартен, – что они полагались навзничь…, головою, положенною к западу, ногами направленными к востоку». «Это также, – продолжает он, – видно из второй книги Адамнона «О священных местах», где, говоря о гробницах четырех патриархов: Авраама, Исаака, Иакова и Адама, первого человека, он говорит следующее: их ноги обращены не к востоку, как это делается в других странах земного шара, в которых ноги погребенных обыкновенно обращены к востоку, но обращены к югу, и головы обращены к северной стране¹³¹. Это же видно из положения умерших в катакомбах, в которых христиане первых трех веков христианства собирались как для погребения умерших, так и для других богослужебных действий. В этих катакомбах погребались все умершие (как священного сана, так и миряне). В углублениях, находящихся в стенах подземных галерей или коридоров, вкладывались тела умерших головою, по возможности, на запад, следовательно, лицем на восток. Если же и в трудные времена первых трех веков христиане погребали своих умерших лицем на восток, то тем более этот обычай должен был утвердиться, когда Христова вера стала господствующею. Так и было на самом деле. Это видно из приведенных уже прежде слов св. Иоанна Златоустого, в которых он говорит: «мы полагаем ковчег, т. е. гроб мертвого, обращая его лицем к востоку, предзнаменуя сим образом воскресение усопшему». Этот обычай сохранился и после в христианской Церкви как на востоке, так и на западе. Так Дюран в XIII веке писал: «каждый должен быть погребен таким образом, чтобы голова была положена к западу, а ноги направлены к востоку»¹³². Подобный же обычай сохранился и в последующие века. Так Лебрюн Десмарет утверждает, что он нигде не видел исключения из этого правила между древними могилами в XVI веке. Такой же обычай погребения всех умерших христиан соблюдался в прежние века и в Церкви русской. Так в Требнике Петра Могилы читаем: «в могилу влагаем лежащее навзничь во гроб тело мертвого головою к западу, ногами же к востоку, – на восток солнца, как приготовившегося верою и надеждою к воскресению». Такой же обычай сохраняется в русской Церкви и теперь. «В могиле умерший обыкновенно полагается лицем к востоку с тою мыслью, с какою и молился на восток, в ожидании утра наступления вечности, или второго пришествия Христа, и в знак того, что умерший идет от запада жизни к востоку вечности»¹³³. Но в римско-католической церкви и в этом случае допущено отступление, оставившее свой след и в юго-западном крае. По католическому Требнику священники и в могиле, как и в церкви, должны быть обращены лицем к западу или к народу, как бы благословляя его¹³⁴. Благословение – дело хорошее; но до благословения ли других тому, кто сам нуждается в благословении, представ судищу Христу? Конечно, можно находить некоторый смысл в этом благословении, если допустить, что умерший удостоился жребия избранных; но кто это знает? Поэтому представлять умершего благословляющим других в то время, когда он сам трепещет за свою участь и сам просит оставшихся в живых помолиться о своем упокоении со святыми, не слишком ли смело пред Богом и людьми?

Итак, существующий в некоторых местах обычай полагать умерших священников в церкви и могиле лицем к западу или народу есть обычай позднейший, именно римско-католический, не имеющий основания ни в слове Божием, ни в практике христианской Церкви, ни в соображениях разума.

1. Возлюбленный о Господе брат! Служение, тобою совершаемое, не твое, но твоего Господа и Бога, Который послал тебя. Припомни и не забывай:

«Напрасно Я трудился, ни на что и вотще истощал силу Свою. Но Мое право у Господа, и награда Моя у Бога Моего» (Ис.49:4).

«И насаждающий, и поливающий есть ничто, а все Бог возращающий» (1Кор.3:7).

«Служит ли кто, служи по силе, какую дает Бог (1Пет.4:11). Все заботы свои возложите на Него; ибо Он печется о вас» (1Пет.5:7).

«Прошу тебя, – писал один знаменитый подвижник к своему ученику, епископу Е., жаловавшемуся на тщетность своих трудов по проповеданию, – прошу тебя, делай повеленное тебе от Господа. Он исцелит тебя от твоих опасений и уныния. Сади, поливай, надзирай, и ты сделал, что требуется от тебя. Бог же, когда захочет, даст рост посаженному. Бог, говорю, а не ты. А если Он не захочет, ничто тогда не поможет».

«Если ты вразумлял беззаконника от пути его, чтоб он обратился от него, но он от пути своего не обратился, то он умирает за грех свой, а ты спас душу твою» (Иез.33:9).

2. Поэтому продолжай свое дело, как требует долг и совесть, заботься только о славе Божией, а не о своей собственной.

«Заклинаю тебя пред Богом и Господом нашим Иисусом Христом, Который будет судить живых и мертвых в явлении Его и царствии Его: проповедуй слово, настой во время и не во время, обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием. Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут» (2Тим.4:1–3).

«Мы никому ни в чем не должны полагать претыкания, чтобы не было порицаемо служение, но во всем являть себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствии, в нуждах, в тесных обстоятельствах» (2Кор.6:3–4).

Итак с уверенностью и спокойным утешением возверзи печаль свою на Господа, когда не видишь немедленных успехов своей деятельности, а встречаешь одно противодействие.

3. Может быть и то, возлюбленный брат, что твое служение производит успехи, своего рода, о коих ты и не думаешь. Бог благословляет добрые труды.

«Как дождь и снег нисходит с неба, и туда не возвращается, но напояет землю и делает ее способною рождать и произращать, чтобы она давала семя тому, кто сеет, и хлеб тому, кто ест: так и слово Мое, которое исходит из уст Моих, – оно не возвращается ко Мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, совершает то, для чего Я послал его» (Ис.55:10 и д.).

«Итак, возлюбленный мой брат, будь тверд, непоколебим, всегда преуспевай в деле Господнем, зная, что труд твой не тщетен пред Господом» (1Кор.15:58).

4. Смотри на пример св. пророка.

Преследуемый нечестивой Иезавелью, прор. Илия отошел в пустыню и просил у Бога смерти, говоря: «довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих». Укрепленный ангелом, он должен был в течение 40 дней и ночей совершать большой путь до горы Хорива. Когда он в пещере изнывал в горести от бесплодности своей деятельности, явился к нему Господь в веянии тихого ветра и он услышал из уст Божиих слова: «Я оставил между израильтянами семь тысяч (мужей); всех сих колена не преклонялись пред Ваалом, и всех сих уста не лобызали его». И возвратился Илия из пустыни и продолжал действовать без уныния. Слова Господа к Илии касаются и тебя (3Цар.19).

«Итак укрепи опустившиеся руки и ослабевшие колена и ходи прямо ногами своими» (Евр.12:12).

5. Ты знаешь, что было с твоим Господом и Апостолами Его. О Нем сказано:

«Господи! К кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни» (Ин.6:68).

«Он учил, как власть имеющий (Мф.7:29); никогда человек не говорил так» (Ин.7:46).

И что же? Исправился ли весь народ израильский? Уверовали ли в Него все фарисеи и старейшины? Не взывала ли безумная толпа: распни, распни Его? Не было ли в числе 12 Апостолов Иуды? «Не двенадцать ли вас избрал Я? Но один из вас диавол» (Ин.6:70). А что было с пророком Иеремиею? «Ты влек меня, Господи, и я увлечен; Ты сильнее меня, и превозмог; и я каждый день в посмеянии, всякий издевается надо мною. Ибо лишь только начну говорить я, кричу о насилии, вопию о разорении; потому что слово Господне обратилось мне в поношение и в повседневное посмеяние. И подумал я: не буду напоминать о Нем, и не буду более говорить во имя Его. Но было в сердце моем как бы горящий огонь, заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и не мог. Но со мною Господь, как сильный ратоборец. Он победит все искушения». Вспомни о пророке Иезекииле, которому Господь прилепил язык к гортани и запретил обличать народ, «ибо они мятежный дом». «Кто хочет слушать, слушай; а кто не хочет слушать, не слушай: ибо они мятежный дом», говорит ему Бог в утешение (Иез.3:27).

Итак, ты должен ободрить себя и помнить: если Спаситель мой не мог обратить всех слышавших Его учение по причине ожесточенной злобы их; если пророки не могли привести всех ко Господу: то кто и что я в сравнении с небесным Учителем и избранными Его пророками?

VI. Бог видит твои труды в св. служении, твои слезы, твою молитву, всю твою жизнь и дела. Поэтому не унывай.

Ап. Павел свидетельствовал в Коринфе пред иудеями, что Иисус есть Христос, т. е. Мессия. «Но как они противились и злословили, то он, отрясши одежды свои, сказал к ним: кровь ваша на главах ваших; я чист; отныне иду к язычникам» (Деян.18:5–6).

«Каждый получит награду по своему труду» (1Кор.3:8).

«Мы отвсюду притесняемы, но не унываем; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся. Мы гонимы, но не оставлены: низлагаемы, но не погибаем» (2Кор.4:8–9).

Поэтому отложи всякую печаль и попечение относительно злобы некоторых из твоих духовных чад. Господь и к тебе говорит то же, что сказал епископу Смирнскому:

«Знаю твои дела, твою скорбь… Не бойся ничего, что тебе надобно претерпеть, претерпишь… Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни» (Откр.2:9–10).

Русский народ хорошо сознает, что в тяжкую годину междуцарствия Россию спасали молитвы св. угодников Божиих: Сергия Радонежского, Алексия, Петра, Фотия, Киприана и прочих чудотворцев Российских. Он и в настоящее время верит, что счастье русского народа заключается в молитве; а в особенности он уверен в молитвенном ходатайстве святых угодников Божиих; у него имеется целое сказание, киим святым каковы благодати от Бога даны: кому из них молиться об исцелении от болезни, об избавлении от внезапной смерти, огня, потопления, о сохранении домашнего скота и т. п. Зная, что много может молитва праведника (Иак.5:16), русский народ поэтому и любит много молиться; но ничто так не любо сердцу русского богомольца, как чтение акафистов; вот поэтому-то в силу такой любви народа к акафистам и установлено в Киеве – этой матери русского богомолья – чтение акафистов чуть ли не ежедневное. Акафисты здесь читаются в таком порядке: во вторник в 9 ч. утра в Михайловском монастыре читается акафист свят. великомуч. Варваре; в среду в 9 ч. утра в великой церкви Киево-Печерской Лавры читается акафист Успению Богоматери, а в Софийском соборе акафист Покрову Пресвятой Богородицы 8½ ч.; в четверг в 8½ ч. утра в Софийском соборе на хорах читается акафист свят. Николаю; в пятницу в церкви Воздвижения Креста Господня, на Ближних Пещерах, читается: зимою акафист Страстям Христовым, а летом попеременно: Страстям Христовым или апостолу Андрею Первозванному; в 9 ч. утра – в Выдубецком монастыре после литургии читается акафист Спасителю. В субботу пред литургией, в Братском монастыре и в церкви Сретения Господня (на Старом Киеве), после литургии, читается акафист Пресвятой Богородице. Очень жаль, что не читается акафистов по воскресным дням и понедельникам, а следовало бы в Воскресенской церкви ввести еженедельно по воскресным дням перед литургией чтение акафиста Живоносному Гробу и Воскресению¹³⁵; в Михайловском монастыре еженедельно по понедельникам, перед литургией, следовало бы читать акафист свят. Архистратигу Михаилу, а в железной часовне, построенной в память 4 апреля 1866 года, в этот же день, часов в 8 или 9 утра было бы очень уместно и благовременно читать акафист Ангелу, неусыпному хранителю человеческой жизни. Чтение акафистов, особенно сопровождаемое произношением приличных поучений, много может помогать успехам и поддержке святого Православия в среде немалочисленных богомольцев, приходящих на поклонение Киевской святыне. Чтение акафистов и в сельских церквах могло бы заохотить народ к церковному богослужению, для чего в каждой сельской церкви следовало бы завести примерно такой порядок: пред литургией читать акафисты святым именно в те дни, в которые приходится их память; при этом чтение акафистов таким святым, которым празднества не положено, можно совершать только тогда, когда дни памяти их совпадут со днем воскресным. В тех видах, чтобы народ знал, что в такой-то день будет чтение такого-то акафиста, нужно оповещать о том во время литургии в ближайший воскресный день¹³⁶. Можно с уверенностью полагать, что крестьяне усерднее будут ходить в церковь, когда узнают о чтении акафистов пред литургией в воскресные и праздничные дни. Различных акафистов у нас так много, что простонародье и совсем не знает некоторых из них, посему чтение неизвестных или малоизвестных акафистов будет для поселян настоящею новиною, и они с большою охотою пойдут слушать чтение таких акафистов. Вот наступает новый год – день наречения сладчайшего имени Спасителя нашего; в ближайшее к новому году воскресенье можно объявить прихожанам, что в первый день нового года установлено Церковью праздновать Обрезание Господне, что в этот день Господь осьмидневный по Матери и безначальный по Отцу был обрезан по закону еврейскому и что в этот же день Господь наш воспринял сладчайшее имя Иисус, возвещенное с небес архангелом Гавриилом еще прежде зачатия Сына Божия от Духа Свята и Девы Марии. Посему, чтобы молитвенно и благодарно почтить столь священный день, пред литургией в этот день будет читаться акафист Сладчайшему Иисусу, а вместе с тем будет отслужен и молебен свят. Василию Великому, потому что в тот же день и память свят. Василия Великого. Кто носит имя Василия, кто будет именинник в тот день и кто захочет достойно и праведно почтить день Богомладенца Иисуса – пусть придет в церковь выслушать акафист Иисусу Сладчайшему и молебен свят. Василию Великому. А если бы кто пожелал на акафисте и молебне помянуть своих родных, тот пусть заявит о том, и желание его охотно будет исполнено. Когда с подобного рода предисловиями будет объявляемо о чтении акафистов в воскресные и праздничные дни, тогда не только будет вызываемо в народе усердие к церкви, но и будет выясняться для него значение праздничных дней и воспоминаемых событий в эти дни.

Для тех, которые пожелают испробовать рекомендуемое средство заохотить народ к церковному богослужению чтением акафистов, предлагается календарь-указатель относительно того, когда какие читать акафисты, и где можно приобрести самые акафисты. Вот этот календарь-указатель: 1) на Новый год – акафист Иисусу Сладчайшему; 2) на праздник Крещения Господня – то же самое; 3) в день собора св. Иоанна Крестителя – акафист св. Иоанну Крестителю (акафист этот можно приобрести в Афонской часовне св. великомуч. Пантелеимона, в Москве, у Владимирских ворот); 4) января 25 – акафист Богородице «Утоли моя печали» (продается в Киево-Печерской Лавре); 5) в праздник Сретения Господня – тоже акафист Иисусу; 6) марта 14 – акафист Феодоровской Богоматери (можно приобрести из Костромской местной лавки); 7) марта 17 – акафист преп. Алексию человеку Божию (можно приобрести в складе отдела распространения духовно-нравственных книг, на Петровке, в Высоко-Петровском монастыре, в Москве); 8) в день Благовещения Богородицы – акафист Благовещению; 9) в праздник Входа во Иерусалим – акафист Иисусу; 10) в Великий четверток – акафист ко причащению св. Таин (этот акафист помещен в книге «Собрание акафистов Иннокентия, архиепископа Херсонского и Таврического» (книгу эту можно приобрести в С.-Петербурге, в книжном магазине товарищества М. О. Вольф, Гостинный двор № 18, 19 и 20); 11) в Страстную пятницу – акафист Страстям Христовым (можно купить в Киево-Печерской Лавре); 12) на второй день Светлого Праздника – акафист Гробу и Воскресению (продается в Киево-Печерской Лавре); 13) в неделю Фомы – акафист Иисусу; 14) апреля 14 – Литовским мученикам Антонию, Иоанну и Евстафию (акафист этот можно приобрести в Виленской лавке Свято-Духовского Братства), в этот же день на вечерне – акафист преп. Александру Свирскому (продается в Киево-Печерской Лавре); 15) апреля 17 – акафист Зосиме и Савватию Соловецким (продается в Соловецкой обители Архангельской губернии). 16) апреля 23 – акафист св. великомуч. Георгию Победоносцу (продается в Киево-Печерской Лавре). 17) апреля 26 – акафист св. Стефану Пермскому. 18) мая 3 – акафист Антонию и Феодосию Печерским (продается в Киево-Печерской Лавре). 19) мая 8 – акафист св. ап. Иоанну Богослову (продается в книжном магазине И. Л. Тузова, на Большой Садовой, против Гостиного двора, д. Коровина № 16, Магазин № 2). 20) мая 9 – акафист св. Николаю. 21) мая 11 – святым Кириллу и Мефодию (можно приобрести у Тузова). 22) на праздник Вознесения Господня – акафист Иисусу. 23) в день Св. Троицы – акафист Св. Троице (продается в Киево-Печерской Лавре). 24) июня 12 – акафист пр. Онуфрию (есть только в старых Молитвословах). 25) в неделю Всех Святых – акафист Всем Святым (есть только в старых Молитвословах). 26) июня 20 – Гурию архиеп. Казанскому (акафист этот можно выписать из Синодальной лавки в Москве). 27) июня 23 – акафист св. праведному Артемию Веркольскому (можно выписать из Веркольской обители Архангельской губернии). 28) июня 26 – акафист Тихвинской Богородице (можно приобрести в Киево-Печерской Лавре). 29) июня 28 – акафист Божией Матери Троеручице (можно приобрести в Афонской Пантелеимоновской часовне в Москве). 30) июня 29 – акафист св. ап. Петру и Павлу (есть только в старых Молитвословах). 31) июля 1 – св. бессребр. Косме и Дамиану (акафист этот можно приобрести в книжном магазине Оглоблина в Киеве, на Крещатике). 32) июля 5 – акафист пр. Сергию Радонежскому (можно приобрести в Киево-Печерской Лавре). 33) июля 8 – акафист Казанской Богоматери (можно приобрести в Киево-Печерской Лавре). 34) июля 15 – акафист св. Князю Владимиру (можно приобрести в Киево-Печерской Лавре). 35) июля 20 – акафист св. пророку Илии (можно приобрести в Киево-Печерской Лавре). 36) августа 1 – акафист Честному Кресту (есть только в старых книгах); 37) на праздник Преображения – акафист Иисусу; 38) августа 13 – св. Тихону Задонскому (есть в Киево-Печерской Лавре); 39) на праздник Успения Богородицы – акафист Успения Богоматери (есть в Киево-Печерской Лавре); 40) августа 30 – акафист св. Александру Невскому (в книжном магазине Оглоблина в Киеве, на Крещатике); 41) сентября 4 – акафист Неопалимой Купине (есть в Киево-Печерской Лавре); 42) на праздник Рождества Богородицы – акафист Пресвятой Богородице, а на вечерне – акафист Почаевской Божией Матери (есть в книжном магазине в Киеве, на Крещатике); 43) сентября 21 – акафист св. Димитрию Ростовскому (есть в Киево-Печерской Лавре); 44) сентября 24 – акафист Никандру Псковскому; 45) октября 1 на праздник Покрова Богородицы – акафист Покрову Богородицы, а на вечерне – акафист пр. Савве Вишерскому чудотворцу; 46) октября 4 – акафист св. Варсонофию еп. Казанскому (в Синодальной лавке);47) октября 13 – акафист Иверской Божией Матери (есть в Синодальной лавке); 48) октября 24 – акафист Божией Матери – «Всех скорбящих радости» (в Киево-Печерской Лавры); 49) октября 28 – акафист священномуч. Параскеве (можно приобрести у Тузова); 50) ноября 8 – акафист св. Архангелу Михаилу (есть в Киево-Печерской Лавре), на вечерни же читать акафист Ангелу Хранителю (есть у Оглоблина); 51) на праздник Введения во храм Богородицы – акафист Пресв. Богородице; 52) ноября 23 – акафист св. Митрофану Воронежскому (есть в Киево-Печерской Лавре); 53) ноября 24 – акафист св. великомуч. Екатерине (в Киево-Печерской Лавре); 54) ноября 26 – акафист св. Иннокентию Иркутскому (есть в магазине Тузова); 55) ноября 30 – акафист св. ап. Андрею Первозванному (есть в Киево-Печерской Лавре); 56) декабря 3 – акафист Савве Звенигородскому (можно приобрести в Звенигородской обители); 57) декабря 4 – акафист св. великомуч. Варваре (есть в Киево-Печерской Лавре); 58) декабря 7 – акафист пр. Нилу Столобенскому (можно приобрести в Столобенской обители Тверской губерн.); 60) на день Рождества Христова – акафист Иисусу Сладчайшему. Со временем еще выйдут акафисты Честоховской Божией Матери – празднуется марта 6, и новоявленной Козельщанской Божией Матери, когда будет установлен день Ее празднования¹³⁷.

Само собою разумеется, что чтение акафистов должно быть не механическое, а проникнуто искренним, теплым молитвенным чувством самих священнослужителей. Тогда чтение акафистов и стройное пение клирошан будет для молящихся ангельским пением; тогда молящиеся воистину отложить всякое житейское попечение и будут иметь горе сердца. При частом чтении акафистов молящиеся невольно будут вверять глаза в икону святого, а слух в его жизнь и святые деяния, прославляемые неседальным пением акафистовым.

Еще одна заметка: народ очень любит торжественное и благоговейное совершение богослужения с диаконом. Если нет в церкви диакона, то народу все кажется, что для богослужения чего-то не достает. По личному наблюдению мне известно, что народ охотнее посещает церковное богослужение, отправляемое при участии диакона.

И. Савченков

Обычай обходить дома прихожан «с молитвою» в посты Рождественский и Великий есть, как известно, один из древнейших и благочестивейших обычаев, соблюдаемых нашими православными священниками. Мы называем его древнейшим обычаем, потому что он ведется у нас с незапамятных времен, и в то же время есть также действительно один из благочестивейших обычаев, так как он приносит верующим особенное, благодатное, молитвенное освящение от лица Церкви в такие особенно важнейшие времена их религиозной жизни, как посты Рождественский и Великий, когда Церковь по преимуществу призывает всех к воздержанию и покаянию о Господе. Не говорим уже о том, что обычай ходить по домам прихожан с молитвою в Рождественский и Великий посты дает священникам возможность ближайшим образом знакомиться с бытом, жизнью и религиозно-нравственными потребностями своих духовных чад, и через то с большим удобством наставлять своих прихожан и руководить их в духовной жизни, по установлению Господню и заповедям св. Церкви¹³⁸.

Но при всей важности и неоспоримом значении рассматриваемого обычая, священникам нашим не всегда удобно, как следует, ориентироваться в нем, по той простой причине, что собственно молитв, настояще подходящих для этого, в современных наших Требниках не полагается. Правда, в Малых Требниках у нас обыкновенно печатаются: 1) «Молитва на Рождество Христово сыновом духовным», и 2) «Молитва в начале поста святыя Четыредесятницы». Но стоит только внимательнее познакомиться с характером и назначением этих молитв в тех же Требниках, чтобы видеть, как легко они могут поставить священника в затруднительное положение. Так первая из них сама же о себе, в своем заглавии ясно говорит, что она назначается не для поста Рождественского, когда собственно священники у нас и должны ходить с молитвою, а «на самое Рождество Христово», отчего в ней напр. прямо говорится: «достигше ныне святаго и честнаго Рождества твоего»… и т. д. Конечно, это место можно бы исправить, пропуская слово: «ныне»; но дальше в этой же молитве испрашивается напр. «сынам духовным», чтобы они «скончавше заповеди поста и достигше святого и честного Рождества, чисти и без порока соделались причастниками пречистого Тела и Крови Христовой» и т. д. Между тем, кому же не известно, что не только в праздник Рождества Христова, но и в самый Рождественский пост у нас почти совсем не бывает причастников, от чего помянутое прошение представляется излишним и возбуждает недоразумение не только в священнике, но и в понимающем дело, смыслящем прихожанине.

О существующей же у нас «Молитве в начале поста святыя Четыредесятницы» достаточно сказать, что по самому Уставу Требника ее полагается читать «в начале поста», и притом не по домам, а «в понедельник первый святого Великого поста, или по иный день первыя постныя седмицы, в церкви, по утрени или по часах»…

Неудивительно, что при таких обстоятельствах священники наши в большинстве случаев не довольствуются означенными молитвами при обхождении домов своих прихожан в посты Рождественский и Великий, а стараются руководствоваться в этом случае разного рода рукописными молитвами, переходящими из рода в род, от одного священника к другому. Кто составлял эти молитвы, или откуда они заимствованы, обыкновенно никто не знает. За неимением исправных списков их, с своей стороны и мы не решаемся сказать об этом последнее слово…

Под руками у нас два старинных униатских Требника, один Почаевский 1792 года, а другой, должно полагать, Супрасльский первой половины XVIII века. Из них в первом, так же, как и в наших православных Требниках, полагается: 1) «Молитва пред Рождеством Христовым», и 2) «Молитва пред Воскресением Христовым от иерея своим парохианом¹³⁹». По сравнению этих молитв с молитвами, содержащимися в наших Требниках оказывается, что по содержанию своему они совершенно сходны между собою, и также, как и у нас, направлены главным образом к приготовлению верующих «в чистой совести неосужденно причаститися пречистых и божественных, животворяго Тела и Крове Таин» и т. д., от чего между прочим над самою молитвою «пред Рождеством Христовых» в Почаевском Требнике ставится заметка, какой не имеется в наших Требниках, из которой явствует, что это именно есть «молитва, чтомая от иерея приходского своим прихожанам, исповедавшим своя согрешения» и т. д.

Несмотря однако на такое сходство между теми и другими молитвами, по сравнению с ними рукописных молитв, имеющихся у нас под руками, эти последние несравненно ближе к молитвам Почаевских Требников, чем к молитвам нашим православным. И это объясняется тем, что молитвы, находящиеся в Почаевских Требниках, заимствованы несомненно из старинных наших дониконовских Требников как западнорусских, так и великорусских. А в этого разряда Требниках рассматриваемые молитвы сами по преимуществу были заимствуемы из рукописных, ходячих молитв и т. д.

На эту мысль еще более наводит нас «Молитва пред Рождеством Христовым», излагаемая в «Обходе обычном прихода прихожанам пред Рождеством Христовым поучения ради духовного» в имеющемся у нас Требнике Супрасльском. Эта молитва почти буквально приводится в существующих у нас молитвах рукописных, тем более, что и по содержанию своему она ближе к делу, чем молитвы, рассматриваемые нами доселе. Вот эта молитва:

«Боже всемогущий, иже отпадшаго преступлением от Твоея благости человека в первое его достоинство вообразуяй, в Вифлееме иудейстем единородному Сыну Твоему от Приснодевы Марии родитися произволивый, еже Тебе и Сына Твоего со Святым Духом в неразделимом существе всему миру познати: смиренно молим Тя, Человеколюбче, в святые дни сия от нас посты и молитвы принесенныя, яко кадило в воню благоухания духовнаго приемля, безгрешно сподоби с волхвы и пастырми всех в дому сем живущих Иисуса Христа, возлюбленнаго Сына Твоего рождеству поклонитися. Тем же, и по проповеди пророк, Христа в Вифлееме благоветствующих, и аз благоветствую вам: дерзайте, изыдите прямо раждающагося Еммануила, и угодно радующеся, славословито Его глаголюще: «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение», и с Церковию воспойте: «Христос раждается, славите, Христос на земли возносится, да той же Христос, рожденный в чистой совести, Его рождество Божественное почитающих во время подобно Царствия небеснаго достигнути всех сподобит», – Ему же слава, честь и поклонение со Отцем и Святым, Животворящим Духом ныне и присно и во веки веков, аминь¹⁴⁰.

Само собою разумеется, что если бы молитва эта могла быть перепечатана в наших Требниках, то она заняла бы на своем месте вполне соответствующее положение, – и во всяком случае несравненно более подходящее, чем разные молитвы этого рода рукописные не всегда исправные и даже неудобообразумительные. Но из этого вовсе не следует, чтобы священники не могли пользоваться в данных обстоятельствах и готовые молитвами, находящимися в наших Требниках. На основании оглавления молитв «В начале поста святой Четыредесятницы», еще нельзя утверждать, что они должны быть прочитываемы только «в церкви». По содержанию своему они одинаково пригодны как для церковного, так и для домашнего употребления, и равно вполне целесообразно могут быть прочитываемы и «В начале поста святой Четыредесятницы» в собственном смысле этого слова, «В первый день первые седмицы Великого поста», и в остальные дни и седмицы оного, не исключая и самой Страстной недели. Особенно это надо сказать о первой из этих молитв: «Надеяние всем концем земли»…, которая между прочим хороша еще и потому, что сравнительно коротка, вследствие чего даст священникам своего рода возможность выигрывать время в столь дорогие для священнослужителей дни Великого поста, когда приходится совершать почти ежедневно длинные службы, да еще в тысячных приходах и т. п. От того никто из собратий наших да не соблазняется заголовком на означенных молитвах, а пусть читает их, когда придется¹⁴¹, не прибегая ни к каким рукописным молитвам, так как в данном случае в них положительно нет ни малейшей надобности.

В ином виде, с первого разу, может показаться дело относительно находящейся в наших Требниках «Молитвы на Рождество Христово сыном духовным», в виду ее особенностей, указанных нами выше. Но и здесь несравненно лучше пользоваться самою же этой молитвой, чем прибегать к молитвам рукописным, нередко апокрифического характера. Для этого нужно только приспособить ее к данному случаю, т. е. ко времени обхождения прихожан в пост Рождества Христова с молитвой, примерно следующим образом – а именно оставить в ней следующие места: а) начиная со слов в ней: «слышахом глас глаголющий» до слов: «да все достойно восхвалим (рождество) сердцем и устнами», – и от слов: «причастницы» до слов: «Крове Твоей», и б) самое слово «ныне» между словами: «достигше» и «святого и честного». По крайней мере так всегда сокращают и исправляют эту молитву более опытные, заслуженные священники, и в таком виде действительно она, как нельзя более, соответствует своему назначению, удовлетворяя религиозному чувству и потребностям верующих.

Само собою разумеется, что если бы помянутые сейчас сокращения были указаны в самих же Требниках при их новом издании, или же та же молитва в сокращенном виде была напечатана хотя бы в новом нашем «Иерейском Молитвослове», то это было бы для нашего брата таким благодеянием, о котором многие из нас мечтают многие и многие годы, в виду того простого соображения, что в такой особенно области, как область церковная, всегда желается, – да и как не желать, – действовать по авторитету высшей власти, а не по произволу личному.

Можно бы пожелать также, чтобы в наших же Требниках или в «Иерейском Молитвослове» была перепечатана и приведенная нами выше «Молитва на Рождество Христово», из супрасльских Требников. Но это уже специально должно принадлежать высшей власти церковной в пользу и утешение верующих…

П. А. Х.

Благословен Бог наш: Трисвятое.

Пресвятая Троице и Отче наш:

Также Тропарь Храма.

Господу помолимся.

Владыко, Господи Иисусе Христе, Боже, благодарим и величаем Тебя Спаса и Благодателя нашего, яко сподобил еси нас недостойных рабов Твоих прейти время честного и божественного поста, изображенного нам Тобою, и поданного четыредесятми днями, в спасительное покаяние и очищение душам и телом нашим; и яко в нем даровал еси нам, на прогнание бесовских козней и наветов, Образу Честного Твоего Креста поклониться, егоже прикосновением недостойных наших уст лобзающе целованием, славяще Тебе, на кресте плотию распятого Бога нашего; и яко дал еси нам дойти друга Твоего Лазаря четверодневное воскресение и преславное Твое еже в Иерусалим на жребяти осля вхождение и подражателями быть еврейских детей ветви Тебе принесших, и осанна в вышних воспевших. Сподоби нас видеть пресвятые и спасительные Страсти Твои, и достигнуть преславное и божественное Твое Воскресение; и духовною радостью исполнени суще, с Архангелы и Ангелы, и со всеми Святыми, изряднее же с Пречистою Материю Твоею, Девою Богородицею славити и хвалити Тебе воскресшаго великого Бога нашего и Спаса нашего Иисуса Христа. И ныне смиренно припадаем, и прилежно о рабех Твоих сих молим: приими их покаяние, молитвы, пост, слезы, стенания и коленопреклонения, яже Тебе в сердце сокрушенном и дусе смирения о своих грехах принесоша. Приими их исповедание и покаяние, якоже мытарево воздыхание, и прости им вся согрешения вольная и невольная, и очисти их, якоже блудницу плакавшуюся, и приими их, якоже и приял еси Петра, отвергшегося Тебе и плакавшегося горько: и вложи в сердца их страх Твой, еже боятися Тебе и любити Тя от всего сердца своего, и к тому не возвратиться к злым и неподобным делом, но даждь им хранить заповеди Твоя во вся дни живота своего, и ходити в воли Твоей: и сподоби их быти причастниками небесного Твоего царствия со всеми святыми. Твое бо есть еже миловать и спасать ны, Боже наш, и Тебе славу и благодарение, честь и поклонение возсылаем, с безначальным Твоим Отцем, и с пресвятым и благим, и животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Гл. 4. Ст. 1–3. «Егда убо разуме Иисус, яко услышаша фарисее, яко Иисус множайшыя ученики творит и крещает, неже Иоанн: Иисус же сам не крещаше, но ученицы Его: остави Иудею, и иде паки в Галилею». Оставил Иудею, чтобы ослабить зависть их.

Ст. 4. «Подобаше же Ему пройти сквозь Самарию». Этим евангелист показывает, что Иисус Христос, не нарочито приходил для беседы с Самарянкой, а делает это мимоходом, вследствие ненависти иудеев к самарянам. Самария – это была страна, имевшая много разных городов и селений. В древности в ней жили израильтяне; но потом царь ассирийский после многих войн опустошил эту страну и пленных жителей перевел в Вавилон, а в ней поселил смешанный народ из вавилонян, мидян и халдеев. Господь Бог, желая показать, что израильтяне преданы вследствие нечестия, а не вследствие бессилия, послал на поселившихся иноплеменников львов. Узнав об этом, царь направил туда священника израильского, который научил бы их закону Божию, чтобы они спаслись от львов. Оставив на половину тогда свое нечестие, потом они совершенно отвергли идолов. Однако существовало еще у них некоторое различие от иудеев: принимая одни только книги Моисея, самаряне не придавали большого значения остальным. (Следует сказать и о том, откуда самаряне получили такое название. Была гора Сомор, как и Исаия (Ис.7:9) говорит: глава же Ефремови Соморон; но населяющие ее сначала назывались не самарянами, а израильтянами. С течением времени, когда они прогневали Бога, в царствование Факея пришел Феглафелласар, взял много городов, напал на Илу, убил его и отдал царство Осии. На него потом пришел Салманассар и, взяв остальные города, обложил данью; но он прибег к помощи эфиоплян. Узнав об этом, царь ассирийский отправился войною, убил его и уже не позволял этому народу оставаться там, а перевел его в Вавилон, в Самарии же поселил народ, выведенный из разных мест, чтобы этим укрепить свое владычество в стране, населенной своим же народом. Но Бог, желая показать Свою силу и то, что Он предал иудеев не вследствие бессилия, а вследствие грехов их наслал на иноплеменников львов. Впоследствии времени, они оставили свое нечестие и идолов).

Ст. 5. «Прииде убо во град Самарийский, глаголемый Сихарь, близ веси, юже даде Иаков Иосифу сыну своему». Это был участок, данный Иосифу, преимущественно пред братьями и называвшийся Сихем.

Ст. 6. «Бе же ту источник Иаковль…». Источником называет колодезь, так как вода в нем вытекала из-под земли. Колодезь называется Иаковлевым, потому что он был выкопан им.

Ст. 6. «Иисус же утруждся от пути, сидяше тако на источнице: бе же яко час шестый». Устал, как и свойственно природе человека. Он шел пешком, совершил продолжительное путешествие, так что и устал. Что значит: сидяше тако? просто, как пришлось, на земле; слова эти показывают, что Он был чужд роскоши! Сел, чтобы отдохнуть и освежиться около колодезя, потому что это был как раз полдень, когда солнце особенно сильно ударяет на тело, а также, чтобы вместе с тем подождать учеников, отлучившихся в город купить пищи. Обрати внимание на точность евангелиста; он не сказал: час шестой, но: яко час шестый, научая этим нас не относиться безразлично к самым маловажным обстоятельствам, но наблюдать правдивость во всем, что ни случается. Чтобы, говоря решительно, не ошибиться, он сдержался и сказал предположительно.

Ст. 7. «Прииде жена от Самарии почерпати воду», так как жители вышеуказанного города черпали отсюда воду, потому что в окрестности было мало колодцев.

Ст. 7. «Глагола ей Иисус: даждь мя пити». Как от смоковницы, которая засохла (Мф.21:18; Мк.11:12), Иисус Христос требовал смокв не потому, что алкал, но по планам домостроительства, чтобы благовременно перейти к совершению чуда, так и теперь от источника Он требует воды не потому, что жаждет, а с премудрою целью, чтобы иметь удобный случай побеседовать с женщиной. Он знал наперед, что она уверует и будет причиною того, что уверуют многие; поэтому, начавши беседу, Он совсем оставил воду.

Ст. 8. «Ученицы же Его отшли бяху во граде; да брашно купят». Они не носили с собою запасов, так как были научены пренебрегать чревом и не ставить выше всего заботу о нем, но обращаться к ней только тогда, когда к этому побуждает сама природа. Но почему и тогда Иисус Христос не совершил чуда с пищею учеников? Потому что, если бы Он все творил чудесно, как Бог, то не поверили бы, что Он – человек; точно также и наоборот: если бы Он все делал как человек, то никаким образом не поверили бы, что Он Бог. Поэтому-то иногда Он поступает, как человек, доказывая, что Он – человек, а иногда творит чудеса, как Бог, уверяя, что Он – Бог. Один только сидел около колодезя, показывая и этим, что Ему чужда всякая роскошь.

Ст. 9. «Глагола Ему жена Самаряныня: «как Ты Жидовин сый от мене пить просишь, жены Самаряныни сущей?» Не прикасаются Жидове Самарянам. Не прикасаются, т. е. не имеют общения, гнушаясь их, как полу-иудеев. Как она узнала, что Он иудей? По одежде, или и по выговору. Но Иисус Христос, как не простой иудей, а вместе и Бог, пренебрег таким обычаем, полагая этим начало снисканию не только самарян, но и во всех народов по всей земле. Самарянка же, думая, что Он грешит, говорит Ему откровенно и напоминает об обычае.

Ст. 10. «Отвеща Иисус и рече ей: «если бы ведала еси дар Божий, и кто есть глаголяй ти: даждь ми пить: ты бы просила у Него, и дал бы ти воду живу». Отсюда ясно видно, что Иисус Христос тогда только представился жаждущим, чтобы приблизить к Себе заблуждающуюся и уловить ее в сеть Своей беседы. Он жаждал, но жаждал обращения заблудшихся, как и дальше (Ин.4:34) это обращение Он назвал пищею, говоря: «Мое брашно есть, да сотворю волю пославшего Меня». Здесь же Иисус Христос только говорит: «аще бы ведала еси дар Божий», т. е. если бы ты знала, что дарует Бог, и говорил это о Себе Самом, мало-помалу открывая ей Себя, как достойной такого учения, вследствие способности ее к обращению. Живою водою назвал здесь источник Своего учения, – водою, так как оно подобно воде очищает нечистоту грехов, угашает огонь страстей и врачует засуху и бесплодие неверия, – а живою, как вечное и всегда продолжающееся, так как жизнь воды состоит в течении и движении. Златоуст говорит, что под водою живою Иисус Христос разумеет благодать Божественного Духа, Который различно называется вследствие различных Своих действий; здесь называется водою, а в другом месте – огнем. Водою называется потому, что подобно тому, как вода, падающая с неба, все оживляет и поддерживает, и, будучи одного вида, действует различно: делаясь белою в лилии, черною в нарциссе, красною в розе, пурпуровою в фиалке, сладкою в смокве, и горькою в полыни, так и божественный Дух, сходящий с неба, животворит и питает душу, и, будучи, одним и тем же, обнаруживает Свою благодать и силу в различных действиях. Огнем называется потому, что подобно тому как огонь, имея один вид, действует различно: согревая, сожигая, освещая и очищая, так точно и божественный Дух.

Ст. 11. «Глагола Ему жена: Господи, ни почерпала имаши, и студенец есть глубок: откуду убо имаши воду живу?» Не будучи в состоянии понять слов Иисуса Христа, Самарянка предполагала, что живою водою Он называет воду из этого же колодезя, как текущую и бьющую ключем, и думала, что Иисус Христос хочет сказать, что Он скорее может почерпнуть вследствие большей силы и ловкости. Тем не менее она назвала Его Господом, считая Его за великого человека. Она услышала слова Его: аще бы ведала еси дар Божий, и Кто есть глаголяй ти и дал., тотчас же почтила Его этим именем и продолжает уже беседу с полною покорностию. Почерпалом называет сосуд.

Ст. 12. «Еда ты болий еси отца нашего Иакова, иже даде нам студенец сей, и той из него пит, и сынове его, и скоти его?» Самаряне, считая своим отечеством Самарию, называли Иакова своим отцом, как древнего владетеля и отца этого их отечества, и потому приписывали себе благородное иудейское происхождение. Некоторые же говорят, что эта женщина и многие другие из живущих в Самарии происходили от Иакова. Предки их некогда были взяты в плен и обращены в рабство вавилонянами; затем они смешались и жили с самарянами, и, спустя много времени, вследствие различных обстоятельств усвоили их обычаи. Или: называли Иакова отцом потому, что и он происходил из халдеев. Итак, Самарянка говорит здесь: если Ты говоришь не об этой воде, то еда ты болий еси отца нашего Иакова, иже даде нам студенец этот, столь славный, что можешь дать лучшей воды? Слова: и той из него пит, и сынове его, и скоти его – сказаны для похвалы колодезя: если бы Иаков имел другой колодезь лучший, то не пил бы из этого сам со всем своим домом. Значит – если бы Ты мог дать лучшей воды, то Ты был бы больше Иакова. Самарянка эта спокойно беседует с Иисусом Христом об Иакове, и стоит возле Него, желая узнать то, чего искала; а иудеи хотели даже побить Его камнями, когда Он вспомнил об Аврааме. Каким же образом можно было отвергнуть эту женщину, столь усердную, любознательную и желающую извлечь для себя пользу.

Ст 13. «Отвеща Иисус и рече ей: Всяк пияй от воды сея, вжаждется паки» – жаждою воды.

Ст 14. «А иже пиет от воды, юже Аз дам ему. Не вжаждется во веки…», не будет никогда жаждать жаждою неверия.

Ст 14. «Но вода, юже Аз дам ему. Будет в нем источник воды…» Источником обозначил постоянство и неиссякаемость такой воды.

Ст 14. «Текущия в живот вечный», текущей в жизнь вечную. Так как она доставляет вечную жизнь. Смотри, как Иисус Христос на слова женщины: о да Ты болий еси отца нашего Иакова, не сказал прямо: да, Я больше, так как ей могло бы показаться, что Он хвастается, но вывел это из ее же слов. Различие вод указывает на различие дающих эти воды: природное свойство той воды – истощаться, а этой – всегда пребывать.

Ст. 15. «Глагола к Нему жена: Господи, даждь ми сию воду, да ни жажду, ни прихожду семо почерпати». Мало-помалу она возводится на высоту учения. Вследствие превосходства воды, которую Иисус Христос дает, она поверила, что Он больше Иакова и думала, что Он дает воду другого, высшего свойства, хотя не знала еще вполне, кто такой дающий эту воду, и не понимала, что это за вода; она предполагала только, что вода, которую Он дает, уничтожает эту чувственную жажду. Итак женщина эта не была легкомысленна, так как она не просто поверила словам, а только после долгого рассуждения, но не была недоверчива и спорлива, так как нашедши, что Иисус Христос больше Иакова, она не осталась при своем предубеждении. А когда Иисус Христос сказал иудеям: грядый ко Мне не имать взалкатися: и веруяй в Мя, не имать вжаждатися никогдаже (Ин.6:35), то они не только не поверили, но и соблазнились.

Ст. 16. «Глагола ей Иисус: иди, пригласи мужа твоего, и прииди семо». Когда Самарянка настойчиво просила и желала получить живой воды, то Иисус Христос сказал ей: иди, пригласи мужа твоего и прииди семо, показывая вид, что и ему нужно сообщить этот дар. Как всеведущий, Он знал, что она не имеет законного мужа, но желал, чтобы она сама сказала, что не имеет, чтобы, воспользовавшись этим случаем, открыть обстоятельства ее жизни и подействовать на ее исправление. Повод к пророчествам и чудесам Иисус Христос благоволил всегда заимствовать от самих же приходящих, чтобы и избежать подозрения в тщеславии, и еще более приблизить их к себе. Сказать раньше: ты имела много мужей и теперь имеешь незаконного мужа – показалось бы излишним и неблаговременным, но сказать это, когда она сама подала повод было весьма последовательно и благовременно.

Ст. 17. «Отвеща жена и рече Ему: не имам мужа…» Думая, что говорит с простым человеком, женщина пыталась обмануть Его и скрыть постыдное дело.

Ст. 17 и 18. «Глагола ей Иисус: добре рекла еси, яко мужа не имам: пять бо мужей имела еси: и ныне, егоже имаши, несть ти муж: се воистину рекла еси». Дождавшись удобного случая, как сказано, Иисус Христос открывает и изобличает ее, весьма подробно пересчитывая явных и законных ее мужей и открывая теперешнего тайного и незаконного. Она преемственно имела пять явных мужей, так как это не запрещалось, – а когда умер пятый, то никто уже не хотел явно взять ее себе в жены: но она, не победив страсти, имела такого, который жил с нею тайно. Итак она имела пять мужей, потому что это были явные мужья, а живший в то время с нею не был ей муж, потому что был тайный. (Толкование святого Максима. Самарянка обозначала собою человеческую природу, получившую пять законов, как бы мужей; именно – закон, данный Адаму в раю, и опять данный ему же вне рая, закон, данный Ною во время потопа, данный Аврааму относительно обрезания и опять данный ему же о принесении в жертву Исаака; но все они прошли и как бы умерли: тогда она имела закон Моисеев. Этот закон не был для нее мужем, или потому, что она не всецело любила и соблюдала его, или потому, что он дан был человеческой природе иудеев не на всегда, но только до пришествия Спасителя; а с этих пор он не был для нее мужем, так как с нею соединился другой, именно – закон евангельский. Колодезь Иакова это Священное Писание, вода – познание его, глубина его – глубина мыслей, черпало – изучение божественного слова через письмена; черпала этого не имел Господь, так как Он Сам есть Слово и Мудрость и так как Он сообщал знание Своим ученикам не через письмена, но как дар духовный.

Ст. 19. «Глагола Ему жена: «Господи, вижу, яко пророк еси Ты». Будучи явно изобличена, женщина не вознегодовала и не сочла этого изобличения за обиду, но пораженная точным Его знанием, она поняла, что Он действительно пророк: «вижу», говорит, т. е. понимаю. Затем не спрашивает Его о житейских делах, но тотчас же об учении. Она говорит:

Ст. 20. «Отцы наши в горе сей поклонишася: и вы глаголете, яко во Иерусалимех есть место, идеже кланятися подобает». Отцами назвала Авраама и Исаака, потому что древнее предание говорит, что на этой горе Авраам приносил во всесожжение Богу Исаака; или – отцами назвала Иакова и его сыновей, так как Иаков поставил там жертвенник и поклонился Богу… Женщина предложила этот вопрос, думая, что учение Самарян лучше сравнительно с иудейским и что место этой горы более заслуживает почитания, чем гора, на которой построен Иерусалим. Иисус Христос сначала отнимает первенство у того и другого места, так как в скором времени прекратится богослужение на том и другом, затем отдаст предпочтение иудеям, а потом открывает учение об истинном богопочтении.

Ст. 21. «Глагола ей Иисус: жено, веру Ми ими, яко грядет час, егда ни в горе сей, ни в Иерусалимех поклонитеся Отцу» (У Софонии (Соф.2:11) сказано: «и поклонятся Ему кийждо от места своего»). Этим Иисус Христос предсказывает прекращение вместе самарянского и иудейского богослужения, что было сделано римлянами после крестной смерти Иисуса Христа. Под часом разумей время.

Ст. 22 «Вы кланяетеся, егоже не весте: мы кланяемся егоже вемы…» Хоть самаряне и иудеи почитали одного и того же Бога, но самаряне не знали, что Он есть Господь всех народов, и предполагали, что Он владычествует только над самарянами и иудеями; а иудеи знали, что Он есть всемогущий Господь всех народов. Поэтому Иисус Христос сказал к ней: «вы кланяетесь, егоже не весте», то есть власти Которого вы не знаете. И Самого Себя причислил к иудеям, говоря: «мы кланяемся, егоже вемы», потому что Он и произошел от иудеев, и Самарянке казался иудеем. Затем присоединяет и нечто большее:

Ст. 22 «…Яко спасение от Иудей есть». Спасение самарян от иудеев, так как от них самаряне научились знать Бога и отвергать идолов. Или иначе: спасение всего мира от иудеев, так как от них вочеловечился Иисус Христос.

Ст. 23 «Но грядет час, и ныне есть, егда истиннии поклонницы поклонятся Отцу духом и истиною». Отдавши иудеям предпочтение пред самарянами, теперь уже иудеям предпочитает христиан, чтобы такое предпочтение не возбуждало подозрения и чтобы не показалось, что Он благоволит к иудеям, как иудей. Сказавши: «грядет час», чтобы женщина не подумала, что он еще не скоро придет, прибавил: «и ныне есть», то есть уже наступил. Истинными поклонниками Иисус Христос называет верующих в Него, принадлежащих к Церкви, как почитающих истинно, а не служащих Ему в сени, как иудеи и самаряне, все служение которых было сенью и прообразом истины. Эти истинные поклонники будут служить Отцу не в теле, но в духе, то есть не телесными жертвами, но духовными, и не в сени и прообразах, но в истине, не ограничивая служение местом, как иудеи и самаряне, но благословляя Господа на всяком месте владычества Его. Об одном только Отце упомянул Иисус Христос ради немощи женщины, так как не следовало предлагать ей вместе всего учения.

Ст. 23. «…Ибо Отец таковых ищет поклоняющихся Ему», то есть не сеновных, но истинных, приносящих Ему не телесные, но духовные жертвы. Говоря: ищет, Иисус Христос показывает, что Отцу не угодно законное служение, и Он некогда установил его и терпел даже до сего времени только по снисхождению, ради грубости и немощи евреев.

Ст. 24. «Дух есть Бог: и иже кланяется Ему, духом и истиною достоин кланяться». Дух, то есть бестелесен; поэтому и служащие ему должны служить духовно, не в сени, но в истине, так как такое служение вполне соответственно и богоприлично. Духовное же служение есть смиренномудрие: жертва Богу дух сокрушен (Пс.50:19), и молитва: пожри Богови жертву хвалы (Пс.49:14), одним словом всякая духовная добродетель: тогда благоволиши жертву правды (Пс.50:21), где под правдою разумеется вообще всякая добродетель, через которую человек делается праведным.

Ст. 25. «Глагола Ему жена: вем, яко Мессия приидет, глаголемый Христос: егда той приидет, возвестит нам вся». Она удивлялась высоте сказанного, но все-таки оставалась в недоумении относительно того, что слышала. Но откуда у самарян ожидание пришествия Христова? Из писаний Моисеевых. Моисей писал: Пророка от братии твоея, якоже мене, возставит тебе Господь Бог твой, того послушайте (Втор.18:15).

Ст. 26. «Глагола ей Иисус: Аз есмь, глаголяй с тобою». Когда иудеи настаивали и говорили: доколе душы наша вземлеши? аще ты еси Христос, рцы нам не обинуяся (Ин.10:24), Он прямо не ответил им на это, а ей тотчас открыл Себя, так как она была благоразумнее их. Иудеи желали узнать не для того, чтобы уверовать, а чтобы издеваться над Ним, а она, узнав, тотчас уверовала.

Ст. 27. «И тогда приидошали ученицы Его…», то есть когда это было сказано.

Ст. 27. «…И чудяхуся, яко с женою глаголаше….» что такой человек разговаривает с простою женщиною.

Ст. 27. «Обаче никтоже рече: чесо ищеши? или, что глаголеши с нею?» Ученики ничего не сказали из уважения к Нему. Они уже научились не исследовать подробно всех действий своего Учителя, а также знали, что Он прикладывает лекарство к душевным ее ранам.

Ст. 28–29. «Остави же водонос свой жена, иде в град и глагола человеком: приидите и видите человека, иже рече ми вся, елика сотворих: ода той есть Христос?» Она пришла к чувственному источнику, но найдя разумный, так возгорелась огнем духовных ключей, что оставила сосуд и нужду, за которою пришла, побежала в город и привлекла к Иисусу Христу весь народ, научая этим и нас – презирать все житейское, когда достигнем духовного. И обрати внимание на мудрость этой женщины. Она, хотя и уверовала, что это Христос, не сказала: пойдите посмотрите Христа, чтобы не показалось, что она сама судит о таком деле, между тем как узнать всеми ожидаемого Мессию было весьма важным делом, – но зовет других судей и, чтобы еще скорее привлечь их, предлагает им как бы некоторого рода приманку – открытие своих грехов. Она знала, что если только они вкусят речей Его, тотчас же будут уловлены. Еда это есть Христос, вместо – может быть Христос? показывает вид, что сомневается, чтобы они дали свое мнение.

Ст. 30–31. «Изыдоша же из града и грядяху к Нему. Между же сим моляху Его ученицы Его, глаголюще: Равви, яждь». Видя, что Иисус Христос устал от пути и продолжительного солнечного зноя, ученики молили Его, т. е. приглашали есть; это было делом скорее нежной любви, чем дерзости.

Ст. 32–33. «Он же рече им: Аз брашно имам ясти, его же вы не весте. глаголаху убо ученики к себе: еда кто принес ему ясти?» Он пищею называл спасение людей, а ученики, понимая это о пище чувственной, недоумевали между собою, но не решались спросить Его. Тогда Он сам объясняет это слово.

Ст. 34. «Глагола им Иисус: Мое брашно есть, да сотворю волю пославшего Мя, и совершу дело Его». Воля пославшего Его Отца и порученное Ему дело это – спасение людей. Называет его пищею, чтобы самым назначением показать, что Он сильно желает спасти людей: как вкушающий пищу сильно желает ее, так и Он – спасения людей. Говорит, что Он послан Отцом, или как человек, или как Слово, происшедшее из родившего Его ума, или же воздавая честь Отцу.

Ст. 35. «Не вы ли глаголете, яко еще четыри месяца суть, и жатва приидет? се глаголю вам: возведите очи ваши, и видите нивы, яко плавы суть к жатве уже». Ученики говорили конечно о чувственной жатве, а Иисус Христос говорит теперь о духовной и указывает на ее наступление, называя нивами толпы ищущих уже к Нему самарян, и притом белыми, так как они готовы уже были к вере. И вера есть жатва, пожинаемая от неверия и приносимая ко Христу. Как белые посевы готовы к жатве, так и они к вере.

Ст. 36. «И жняй мзду приемлет». И кто жнет такого рода нивы, получает от Бога награду. В более общем смысле Иисус Христос говорит здесь о всех имеющих уверовать самарян и иудеях.

Ст. 36. «…И собирает плод в живот вечный…» Кто пожинает чувственные нивы, собирает плод для временной жизни, а этот – для жизни вечной.

Ст. 36. «Да и сеяй вкупе радуется и жняй…», чтобы, собравши там такой плод, радовались и посеявший, и пожавший, вместе видя, что этот плод собран там, и получая вместе за него награду: один за то, что сеял, а другой за то, что пожал. Сеющие – это Моисей и другие последующие пророки, которые посеяли пророчества о Христе, а жнущие – это апостолы, которые пожинали людей от неверия и переносили их в житницы вечных обителей.

Ст. 37. «О сем бо слово истинное, яко ин есть сеяй и ине есть жняй». Справедливо изречение этой притчи.

Ст. 38. «Аз послах вы жати, идеже вы не трудистеся» то, над чем вы не трудились.

Ст. 38. «…Инии трудишася, и вы в труд их внидосте». Говорит это, показывая, что порученное им дело легко и почти готово, и внушая им смелость, так как более трудное уже сделано. Сеяние сопряжено с трудом и совершается медленно, а жатва соединяется с отдыхом и совершается скоро; притом же она есть плод посева. Иисус Христос во многих местах Своего Евангелия пользовался образными и метафорическими выражениями, чтобы сделать Свое учение более понятным и укрепить в памяти Свои слова при помощи знакомых образов и сравнений, так как в таком случае все выслушивается с большей приятностью и глубже напечатлевается в сердце. Выражения были чувственные, но мысли в них – духовные.

Ст. 39. «От града же того мнози вероваша в Онь от самарян, за слово жены свидетельствующия, яко рече ми вся, елика сотворих». «Вся» – понимай относительно мужей и того, который не был ей мужем. Или, может быть, Иисус Христос сказал ей и много других тайн.

Ст. 40–41. «Егда убо приидоша к нему Самаряне, моляху», т. е. просили, приглашали, Его дабы пребыл у них: и пребысть ту два дни. И много паче вероваша за слово, т. е. учения Его.

Ст. 42. «Женe же глаголаху, яко не ктому за Твою беседу веруем: сами бо слышахом, и вемы, яко сей есть воистину Спас миру, Христос». Выслушавши Его учение, самаряне узнали, что Он истинно Спаситель мира, Христос, что Он пришел спасти погибшую вселенную. Самаряне были гораздо благоразумнее иудеев. Они вышли к Иисусу Христу, просили Его побыть у них и, не видя никакого знамения уверовали в Него; а иудеи преследовали, когда Он часто приходил к ним, негодовали, когда Он желал оставаться у них и, видя много знамений, не уверовали. Как же можно было обойти самарян? какая же справедливость была бы спешить к тем, которые ненавидят, и убегать от тех, которые любят? В другое время самаряне не приняли Иисуса Христа, как друга враждебных им иудеев: об этом написал Лука в девятой главе (Лк.9:52–53 ст.). Но это были другие самаряне; они жили в какой-то веси самарянской, а эти – в городе.

Ст. 43–44. «По двою же дню, изыде оттуду, и иде в Галилею: Сам бо Иисус свидетельствова, яко пророк во своем отечествии чести не имать». Евангелист указывает причину, почему Иисус Христос не пошел тогда прямо в Капернаум, считавшийся Его отечеством, именно – потому что жители этого города не обращали на Него внимания и не уважали Его, как и вообще хорошо знакомых. Близкое знакомство легко порождает неуважение. Где это Иисус Христос свидетельствовал, что пророк не имеет чести в отечестве своем, об этом найдешь в конце тринадцатой главы (Мф.13:57) евангелия от Матфея. Назарет был отечеством Иисуса Христа, как отечество матери Его и считавшегося Его отцом, и так как в Нем Он был воспитан; а Капернаум считался Его отечеством, потому что в нем Он поселился. Матфей (Мф.4:13) говорит, что Иисус Христос, оставив Назарет, пришел и поселился в Капернауме.

Ст. 45. «Егда же прииде в Галилею, прияша Его Галилеане, вся видевше, яже сотвори во Иерусалимех в праздник…» Под Галилеею разумей другие города и селения Галилейские кроме указанного только отечества Его, а под праздником – праздник Пасхи, о котором сказано во второй главе.

Ст. 45. «И тии бо приидоша в праздник», потому что, собравшись со всех сторон евреи все вместе праздновали Пасху в Иерусалиме.

Ст. 46. «Прииде же Иисус в Кану Галилейскую, идеже претвори воду в вино…». Пришел в Галилею по причине зависти живущих в Иудее и не пошел в так называемый отечественный свой город, чтобы он не подпал еще большему осуждению за свое невнимание к Нему. Прежде Иисус Христос приходил в Кану на брак по приглашению, а теперь пришел для того, чтобы Своим присутствием укрепить веру, возникшую от предыдущего чуда, и чтобы еще более привлечь к Себе жителей, так как Он пришел сам, без особой просьбы и предпочел их соотечественникам.

Ст. 46. «И бе некий царев муж, егоже сын болеше в Капернауме». Царедворцем назывался этот человек или потому, что происходил из царского рода, или потому, что получил какую-нибудь должность, от которой так назывался, или потому, что был царским слугой. Некоторые говорят, что это есть тот сотник, о котором упоминают Матфей (Мф.8:5); Лука (Лк.7:2), но не верно. Если опустить даже другие различия между ними, то все-таки тот был сотник, а этот царедворец, у того был болен раб, а у этого сын, и болезнь там – расслабление, а здесь – горячка.

Ст. 47. «Сей слышав, яко Иисус прииде от Иудеи в Галилею, иде к нему, моляше», т. е. просил, приглашал Его, «да снидет, и исцелит сына его: имеяше бо умрети».

Ст. 48. «Рече убо Иисус к нему: аще знамений и чудес не видите, но имате веровати». Это нужно читать не вопросительно, а утвердительно. Иисус Христос сказал это вообще, унижая иудеев пред самарянами, которые уверовали без знамений и чудес, в частности же порицая царедворца. Хотя делом веры было придти, умолять и даже понуждать Иисуса Христа, хотя евангелист говорит, что после слов Иисуса Христа: «иди, сын твой жив есть» (Ин.4:50) царедворец поверил словам Его, но он поверил не искренно. Это видно из его вопроса слугам: когда оставила больного горячка? Он хотел знать, случилось ли это само собою, или по слову Иисуса Христа.

Ст. 49–50. «Глагола к Нему царев муж: Господи, сниди, прежде даже не умрет отроча мое. Глагола ему Иисус: иди, сын твой жив есть. И верова человек словеси, еже рече ему Иисус, и идяше». Царедворец думал, что Иисус Христос не мог бы воскресить умершего сына.

Ст. 51–52. «Абие же входящу ему, се раби его сретоша его, и возвестиша ему, глаголюще, яко сын твой жив есть. Вопрошаше убо от них о часе, в который легчае (κομψότερον) ему бысть», – слабее, свободнее, легче.

Ст. 52. «…И реша ему, яко вчера в час седьмый остави его огнь». Капернаум был далеко от Каны; поэтому слуги не могли известить его в тот же день о выздоровлении сына.

Ст. 53. №Разуме же отец, яко той бе час, воньже рече ему Иисус, яко сын твой жив есть…», именно – что в тот же час оставила его горячка.

Ст. 53. «…И верова сам и весь дом его». Теперь, когда выздоровел сын, он уверовал искренно. Справедливо поэтому упрекал его знавший его сердце Иисус Христос, говоря: «аще знамений и чудес не видите, не имате веровати» (Ин.4:48). Знамения суть события естественные, как напр., выздоравливание больных, а чудеса – сверхъестественные, как напр., воскрешение мертвых и прозрение слепых; хотя в несобственном смысле они называются и наоборот.

Ст. 54. «Сие паки второе знамение сотвори Иисус, пришед от Иудеи в Галилею». И прежде, сказавши: «прииде же паки Иисус в Кану Галилейскую, идеже претворил воду в вино» (Ин. 4:46), евангелист не напрасно упомянул о чуде, но хотел показать, что после его совершения иудеи оказались по вере хуже самарян, и теперь, говоря: «сие паки второе знамение сотвори Иисус», евангелист равным же образом порицает их за то, что они, видя второе чудо, не могли возвыситься до той степени веры, какую имели самаряне, не видевшие ни одного чуда. Вторым это знамение назвал евангелист не потому, что после первого Иисус Христос не сотворил никакого во всей Палестине, а потому, что это было второе, совершенное в Кане.

В этом случае, конечно, имело бы свое значение содействие полиции, но полицейские чины совершенно отказываются от этого содействия на том основании, что запрещать торговлю какими бы то ни было свечами, даже заведомо поддельными, не входит-де в круг их обязанностей. Это, быть может, и правда, но от того нашему свечному делу не легче. Можно бы привлекать торговцев поддельными свечами к суду за фальшь и обман, но и это на практике оказывается тоже не совсем удобным, ибо уполномоченных на этот предмет у нас нет, да если бы и были, то в своде законов нет таких статей, которые бы прямо возбраняли торговлю парафиновыми свечами. Есть, точно, статьи, возбраняющие всякий обман и фальшь в торговле, но торговец поддельными свечами всегда может сказать: я-де никогда и не думал обманывать покупателя, отпуская ему за дешевую цену свечи низкого сорта – не чисто восковые и т. п. Известное дело: кто пойдет на обман, тот всегда найдет средство обойти закон. Да, кроме того, судиться и тягаться нашему брату – духовным, хоть бы даже из-за правого дела, как-то неблаговидно, а пожалуй, и времени не найдется. Но у нас, отцов духовных, остается еще одно средство против укореняющейся продажи поддельных свеч для церковного употребления и средство это, по моему разумению, весьма важно и приложимо к данному случаю; оно удобно тем более, что находится совершенно в наших руках. Это средство – настоятельное отклонение прихожан от покупки дешевых поддельных свеч на рынках и у торговцев, развозящих свой товар по селам и деревням. При этом необходимо разъяснять им о непригодности подобных свеч для религиозно-домашнего и церковного употребления: живое слово об этом предмете, где бы ни было предложено: в церкви ли, вне ли церкви, в частном ли доме, с уверенностью можно сказать, никогда не остается безуспешным. Лет 6–7 назад, когда в одно время у нас особенно заметен был наплыв в церковь парафиновых свечей самого низкого сорта, в особенности из деревни Р., где зажиточные и семейные крестьяне уже начали покупать их целыми фунтами (по 40 коп. за фунт) у торговцев, тогда я и церковный староста, видя, что от приноса богомольцами этих быстро отекающих и коптелых свеч прибыли для приходской церкви никакой нет, стали поговаривать тем прихожанам, у которых замечали подобного рода свечи, что они не настоящие, а поддельные и обманные; сделаны не из чистого воска, с примесью парафина и других недоброкачественных веществ, что употребление таких свеч при богослужении не дозволяется Православной Церковью и, следовательно, не угодно Богу. Кроме того старались объяснить им, что, покупая церковные свечи у частных торговцев, они доставляют тот или другой барыш одним этим торговцам, кто же покупает свечи в церкви, тот во первых берет свечи чисто восковые, а потом доставляет церкви средства, которые идут на украшение ее или на другие церковные нужды и потребности, и что же? наши замечания не остались без добрых последствий: прихожане послушались нас и перестали брать у торговцев-аферистов парафиновые свечи.

Вообще я уверен, что благочестие в народе не упало так низко, чтобы для него безразлично было: сгущенный ли керосин, земляная ли смола, или же чистый воск идут на церковные свечи, за которыми он молится; если народ узнает, что у частных торговцев продаются свечи не из чистого воска, а поддельные, с примесью других материалов, – он перестанет покупать эти свечи, не смотря на сравнительную дешевизну их.

Священник Феоктист Тихомиров

Озирая происходящее вокруг нас, мы видим, как все здесь скоро проходит, отцветает, не успевши расцвесть, и умирает; сам человек, земной владыка твари, яко трава, тако отцветает и как хрупкое стекло разбивается… Но замечательно, что Господь Иисус Христос не так часто говорит о смерти, как о жизни. Аз живу, и вы живы будете (Ин.14:19): вот слова Спасителя, с некоторыми особенностями многократно повторяемые в Евангелии (см. особ. Ин.6). Христос есть жизнь; Он и моя есть жизнь. Поэтому мы должны убеждать и себя и других не только к memento mori, что и язычники знали, но и к понимаемому в христианском смысле memento vivere, чего язычники в действительности не знали, и что знает только имеющий в себе жизнь Христову.

На чем основывается успех нашей пастырской и проповеднической деятельности? Что дает нашим трудам силу и значение? – Мы должны быть живи (Ин.14:19), в нас должна быть жизнь, – не в смысле жизненности, жизненной силы, здоровья, энергии в действиях, – но жизнь во Христе. Что же? Имеем ли мы такую жизнь? Находимся ли в постоянном общении со Христом (1Ин.5:12)? Из истинной ли вечной жизни, которую мы носим в себе через Христа, проистекает наша проповедь и все другие наши пастырские действия, или же все, что мы делаем, делаем механически, только потому, что иначе нельзя? Корень нашей силы лежит в жизни, которой мы обладаем, в возрастающем усвоении нами живого Христа. Так как проповедь наша должна быть о Христе, то мы и должны иметь Христа в себе. Не должно ли это благомыслящего пастыря, знающего, что он должен делать, и вместе с тем сознающего свою слабость и немощь, побуждать к покаянной молитве и усердным прошениям к Богу о помощи? При всякой работе, требуемой нашей священной должностью, мы не должны забывать работы над собственным внутренним человеком, направляя его к неуклонному следованию за Христом; равно также при всякой проповеди, обращенной к пастве, проповедник не должен забывать, что он проповедует и самому себе, и что сам находится в числе тех, от которых желает, чтобы не только внимали проповеди, но и принимали ее к сердцу. Один древний проповедник пишет о себе: не по другому какому либо побуждению изучал я богословие, nisi ut me ipse emendarem. И несомненно, собственное преуспеяние в возрастании внутреннего человека делает жизненнее и самое пастырское действование. Чем больше Христос для меня жизнь, тем истиннее и действеннее на сердца других я возвещаю Жизнь – Христа.

Что мы ныне в особенности должны проповедовать? – Когда чудесным насыщением удовлетворены были чувственные потребности пяти тысяч народа, пред Иисусом Христом стояли эти тысячи народа насыщенного, довольного, исполненного восторгом к Чудотворцу. Но выше этого не шло их воодушевление. Что же проповедует им теперь Иисус Христос? Он хочет привести их к познанию того, что не одним хлебом живет человек и что в Нем (Христе) можно иметь истинный хлеб жизни. Пред нами также чувственно настроенный народ. Это понятно и видно всякому. Мы должны приводить к общему сознанию ту истину, что не одним хлебом может жить человек. Ныне часто можно слышать: «вот я и верю всему, что проповедуют в церкви, но это не помогает мне выйти из бедности, избавиться от забот»!.. Конечно, Христос не для того приходил в мир, чтобы искоренить нищету и бедность. Напротив Он сказал: нищих всегда будете иметь с собою. Не для того Он приходил, чтобы уничтожить нужду и бедствия. Напротив Он сказал: в мире скорбни будете. Он не предоставил также в распоряжение Своим последователям сребра и золота, но сказал миру (и это мы должны внушать каждому): не хлебом одним будет жить человек; у него должна еще быть совершенно другая пища, единая на потребу. Это сколько возможно чаще нужно ныне поставлять на вид христианам, показывая, что человек уже мало удерживает в себе человеческого, если не чувствует голода и жажды своей души и не имеет в себе желания приобрести Того, Кто дает больше, чем множество сребра и злата. Но не много пользы будет от наших наставлений, если мы будем порицать только слушателей за чувственность, за искание удовольствий, за равнодушие к вере (особенно это неуместно в большие праздники, когда церковь бывает полна усердных христиан): попытаемся напротив показать им небесный хлеб во всей его красоте, чтоб возбудить в них желание получить этот хлеб, постараемся возбудить потребность молитвы: «Господи! дай нам этот хлеб». Покажем людям все величие и славу православного христианства; быть может, слушатели тогда скажут: да, в христианстве жизнь и радость, а мир так беден и все чувственные наслаждения не могут удовлетворить сердца!…

* * *

Когда нам приходится говорить с близкими к смерти больными, то мы часто слышим, как они утешают себя тем, что никому не сделали зла в своей жизни, никого не оскорбили, терпеливо переносили посылаемые им Богом испытания и т. п. О Христе же Искупителе мы редко слышим. Поэтому наша первая обязанность направить ум и сердце больного ко Господу Иисусу Христу. Если нам удается убедить больного в том, что Христос есть жизнь тому, кто умирает с верою, что верующий во Христа никогда не умирает, но живет во веки; если больной восчувствует в сердце своем радостную уверенность: «да, Христос есть моя жизнь; Он и в смерти дает мне хлеб жизни; Он не разлучится со мною, когда я расстанусь с миром»: тогда мы действительно принесли помощь душе больного… Но увы! как редко у нас и на устах даже сладчайшее имя Христа Спасителя! Господь один знает, что на сердце. И в разговорах, и в проповедях, и в книгах наших, и во всей жизни своей мы – пастыри Христова стада и служители Божии и сердцем и устами должны исповедовать и проповедовать, и ведать спасительное Имя Христа Господа нашего.

Практические заметки¹⁴³

Нередко приходится слышать такие суждения: «зачем это носят в церковь причащать детей? – только непорядок от того, да служба тянется без нужды». Люди цивилизованные к таким суждениям прибавят, пожалуй, еще похвалу католичеству и лютеранству, где нет обычая причащать детей, – и укор Православной Церкви, допустившей у себя этот обычай не оправдываемый, будто бы, ни Св. Писанием, ни Св. Преданием.

Похвала, как и укор в этом случае не справедливы и не заслуженны. Наша Православная Церковь хранит то, что приняла от времен апостольских, строго согласуясь с духом и смыслом Св. Писания. В Постановлениях Апостольских о причащении говорится: «да приобщается епископ, потом пресвитеры и диаконы, и иподиаконы, и чтецы, и певцы, и аскоты, – и из жен диакониссы, девы и вдовицы; после дети (paedia) и весь народ по порядку» (кн. VIII, гл. 13). Из древних отцов и учителей Церкви упоминают о причащении детей Дионисий Ареопагит (О церк. иерарх. гл. VII, § 11), блаженный Августин (De peccatorum meritis et remissione et de baptismo parvulorum. lib. 1, cap. 11) и др. В западной церкви обычай причащения детей существовал, как свидетельствуют о том западные же писатели до XIII века и даже позднее (Rerum liturgicarum – lib. 11, cap. 19. Bon., Antiquit. ecclesiastic. lib. VI, fol. 397 и дал., Bingam). Введение обычая – для мирян – причащаться под одним видом, нужно полагать, было главною причиною лишения детей причастия св. Таин в западной церкви, так как дети не могут принимать должным образом св. Тайны в виде облаток, заменивших собою прежде существовавший в западной церкви одинаковый с нами способ причащения. Лютеране, отчасти сохранившие обрядность римско-католической церкви, тем менее могли допустить у себя обычай причащения детей, так как такое допущение, кроме указанного неудобства, противоречит присущему лютеранству рационализму в религии, отвергающему все, что не указано ясно в Св. Писании и не согласно с началами разума, т. е. в данном случае лишили детей св. причастия за то, что они еще не сознают важности таинства.

Но и в Св. Писании, хотя не ясно, а иносказательно и как бы намеками, говорится о причащении младенцев. Младенцы тоже без пищи жить не могут, Спаситель же говорит: «плоть Моя истинно есть брашно, и кровь Моя истинно есть пиво». Итак, если и младенцам необходимы пища и питье, то почему же они должны быть лишаемы «истинной пищи и истинного пития»? Младенцы, в известном возрасте, не могут вкушать твердой пищи, но Спаситель и не предлагает им Своего Тела, когда говорит: «приимите, ядите, сие есть Тело Мое», предлагая же Кровь Свою, Он приглашает всех, не исключая и детей: «пийте от нее вси» – и те, которые могут вкушать твердую пищу, и которые еще настолько малы, что питаются пока нежною пищею – млеком. Вот основания неоспоримые из Св. Писания и Св. Предания, по которым дети не должны быть лишаемы причастия св. Таин.

Но не лишая детей св. Причащения, нельзя в то же время не принимать во внимание и тех обычаев и случайностей, которые дают повод, иногда справедливый, к ропоту из-за причащения детей.

Обыкновенно детей причащают после крещения их, в день воцерковления, случайно – когда болен младенец, а также в Великий пост, так как родители считают во время великого поста причастить всех своих детей-младенцев обязательным настолько же, насколько обязательно для них в это время говение. В иных местностях особенно много детей приносят для причащения на Пасхальной неделе. В первых случаях причащение детей совершается без затруднения для священника и без стеснения молящихся, потому что в таких случаях число приносимых к причащению детей бывает незначительно. Но иное происходит в Великий пост по субботним и воскресным дням, а также в Пасху: в многочисленных приходах в воскресные дни Великого поста продолжительная литургия Василия Великого бывает на самом деле кратче, чем время, употребляемое на причащение детей. Неблагообразие (да позволено будет так выразиться), при причащении детей в такие дни, не может не возмущать присутствующих в храме: плач и крик детей, давка и толкотня несущих их к св. чаше, увещания детям, чтобы они не плакали, не боялись священника, который им за то «меду или варенья даст», увещания, произносимые несущими в слух всей церкви, а иногда необходимые под час замечания священнослужащих и прислуживающих им на неудобство положения, в каком подносится то, другое дитя, – все это, сливаясь в общий неприятный шум, нарушает благочиние службы и заставляет прочих молящихся, оставленных на это время без пищи для души, скучать и… возмущаться. На сколько не легко и опасно в это время и положение самого священника причащающего, кажется понятно всякому и не священнику. Во избежание толкотни и давки, неизбежных при поднесении детей, матери которых протискиваются через толпу молящихся, а также во избежание излишней продолжительности службы, один из собратов предлагал, кажется, в «Руководстве для сельских пастырей» такую мысль: причащать детей не в узаконенное время на литургии, а по окончании ее, когда уже народ выйдет из церкви. Но такой совет едва ли может быть принят, – и вот почему: чин божественной литургии есть часть Св. Предания, нарушение же в чем либо, хотя бы и малом, Св. Предания может иметь великое значение по своим последствиям (2Фес.2:15; Василия Великого, правило 97 о Святом Духе, гл. 27). И во всяком случае такое изменение чина божественной литургии есть дело Церкви, а не всякого священника порознь. Между тем и оставлять порядок таким, каков он в наше время, по указанным причинам не желательно, тем более что есть возможность устранить, несколько хотя, неудобства существующего порядка. Эта возможность, на наш взгляд, заключается в следующем:

Великий пост – время самое удобное для говения, требуемого от взрослых, желающих принимать св. Тайны; но от детей говение не требуется, следовательно, нет основания, поэтому считать Великий пост наиболее удобным временем и для причащения детей: для них все равно, когда бы они не причащались. А если так, то будет совершенно справедливо со стороны священника – внушать своим прихожанам, чтобы они приносили детей к причащению во всякое время года, а не в великий пост исключительно, – что время поста – самое удобное для них – взрослых, от которых требуется говение и исповедь; младенцы же могут быть причащаемы в течение всего года, когда будет это удобнее сделать и им, родителям, и священнику, имеющему в Великий пост и без того много дела. Что же касается до причащения детей по субботам Великого поста, то в этом случае, кажется, можно положительно требовать, чтобы детей приносили к причащению после того, когда все говевшие и имевшие желание причаститься в тот день, уже причастятся. Такой порядок будет вполне согласен с требованием апостольского правила, указывающего причащать детей после (Ап. пр. кан. VIII, гл. 13); а самое главное – такой порядок даст возможность священнику легче избегать тех несчастных случаев при причащении, которые наиболее имеют место в субботы великого поста, при причащении совместно взрослых с детьми. В самом деле, как избежать несчастия в такие дни, когда иному священнику приходится за одну службу причастить 300–400, а иногда до 600 человек – взрослых, следовательно, простоять со св. чашею очень долго, тогда как уже от начала службы находится на ногах столько же времени. Около него толпятся подростки, желающие поскорее принять причастие и выскочить из церкви; на них не действуют внушения о необходимости страха Божия перед св. чашею. Нужно все внимание и спокойствие духа, чтобы при этой толкотне уберечься от несчастия; между тем толкотню и беспорядок еще усиливают матери (а иногда девочки-подростки), протискивающиеся с грудными детьми с тем, чтобы и самим причаститься и причастить детей тотчас же. От усталости должное внимание священника ослабевает; но когда причастники подходят в порядке, т. е. или одни взрослые сперва, а за ними подносят младенцев, или наоборот, тогда – и при отсутствии глубокого внимания, в силу навыка, священник раз за разом, берет частицы и преподает подходящим; когда же подходят причащаться те и другие совместно, то приходится, взяв на лжицу частицу для причащения взрослого, снова опускать ее и набирать одной Крови, так как вместо ожидавшегося взрослого подносят младенца – и наоборот. При этом еще – подносят младенца, священник причащает его; принесшая заявляет, что и она будет причащаться, – младенец на ее руках; поддерживающие плат по необходимости, закрывают им младенца, который, с испугу, начинает барахтаться руками, – и не усмотришь – как он может подтолкнуть лжицу. В этих именно случаях кроются поводы к несчастиям; но случаи эти будут устранены, коль скоро младенцы в такие дни будут причащаемы после прочих причастников. Кроме того, при таком порядке священник может получить и то удобство, что у него всегда достанет частиц для причащения говевших, так как, не преподавая до времени одной св. Крови, он не будет в затруднении брать всякий раз по одной частице, что трудно сделать в то время, когда св. Крови в чаше останется очень мало. Но если бы и случилось при этом, что для причащения детей не стало Крови, впитавшейся в частицы св. Тела, – то удобнее детей оставить причащением до следующего дня, нежели взрослых, т. е. приступающих к причастию с приготовлением.

Наконец во многих деревенских приходах замечается обычай причащать детей возможно чаще в силу такого понятия, что «от этого дети лучше растут». Понятие это хотя не противно значению св. Таин, как истинного брашна и истинного пива, но нельзя сказать, что оно не уничижает важности таинства, возводимого в этом случае на степень простого лекарства. Поэтому, нам кажется, что непогрешительно было бы для священника, если бы он таким матерям внушил, что детей, как менее имеющих нужду в освящении себя св. Таинами, довольно и одного раза в год причащать¹⁴⁴; им же, как часто согрешающим, следовало бы почаще прибегать к этому спасительному таинству.

Доселе мы указывали на обычаи и случайности при причащении детей, зависящие от прихожан и более или менее устранимые при внимательном и разумном отношении к делу священника; но существуют и такие, ничем неоправдываемые, вина которых всецело должна падать на священника. Такие обычаи пока наблюдаются большей частью по городам; и тем строже к ним нужно относиться, что в основе их нельзя отчасти не видеть человекоугодичества и любостяжания, наиболее запрещаемого каноническими правилами (IV Всел. с. пр. 23) в деле преподания св. Таин. Как напр. иначе понимать существующий, в некоторых местах, обычай причащать младенцев запасными дарами, тотчас по крещении сих младенцев, совершаемом после литургии в какое угодно время дня и ночи? В чине принятия иноверцев говорится, правда, что новообращенный причащается за божественною литургиею в тот же день, если принятие было совершаемо пред литургиею, а если после, то в следующий воскресный или праздничный день. Следовательно, в применении к этому указанию, должно и младенцев причащать в день крещения их, или в следующий затем воскресный или праздничный день, но за литургиею же, а никак не запасными дарами, которые предназначены для больных, нуждающихся в напутствии. Между тем, как приходилось наблюдать, когда бы ни совершалось крещение, священник тотчас же выносит, после крещения, сосудец и причащает из него младенца. Мало этого: если крещение совершаемо было на дому родителей младенца, то и туда также приносится сосудец с запасными дарами и младенец сподобляется причащения тотчас за совершением чина крещения и миропомазания, после чего присутствующие, а иногда и сам священник вместе с ними, приговаривают: «вот теперь уж настоящий христианин», – как будто предшествовавшие два таинства еще не сделали младенца не только православным христианином, но и просто христианином… Почему же не в храме, не за литургиею причащается младенец, как тому научены мы преданием св. Церкви? Не потому ли, что на дому (да и в храме не за литургиею) это оплачивают, как особый труд; – что в городах принимают младенцев не простые бабки, а акушерки – немки или и православные, но модные барыни, которым неудобно или стыдно пойти в церковь с младенцем, а между тем по обычаю, нужно причастить младенца, и обязанность позаботиться об этом, пока мать еще не в состоянии, лежит на бабке? Из такого объяснения, правда, получается букет некрасивый и не с особенно приятным запахом; но кто же виною тому?… В самом деле, каков контраст: какой-нибудь бабке -акушерке в тягость и в стыд пойти в церковь с младенцем, а священнику – настоятелю прихода, отцу и пастырю его, «лицу заслуживающему особенного почтения и уважения» по законам гражданским, не в тягость и не в стыд потакать этой лени и блажи! – и в чем? – не в пустом чем-либо, а в самом великом и святом! Уже и то неизвинительная поблажка, что крещение совершается в доме, часто не имеющем чистой и приличной для совершения таинства комнаты, – приличной, т. е. такой, где не совершались бы дела человеческие, житейские и исключительно предназначенной для молитвы; но, по крайней мере, тут есть то оправдание, что крещение всегда допускалось совершать и в домах; причащению же одно место – храм и одно время за литургиею. Если бы нам при этом указали на больных, то скажем, что исключение не правило, – и притом для больных положен, на этот случай, особый «чин». Но читается ли он и при причащении младенцев и правильно ли было бы читать его, если причащается младенец, только что крещенный, или вообще младенец?

Укажем, выразимся так, и на конец дела. Младенец причащен запасными дарами¹⁴⁵. «Учительное известие», да и самое понятие о св. Тайнах требует обращаться с ними со всяким тщанием: сосуды (лжицу и чашу) всполаскивать теплотою, которую сам священник, или причащающийся должен потребить. Если в сосудце еще остались запасные дары, то конечно, его нет надобности исполаскивать – в этих дарах еще может быть надобность, – лжицу же во всяком случае, нужно исполаскивать, тем более, что родившийся только ребенок не может в достаточной мере обсосать на ней Кровь. Кто же потребит теплоту? – не младенец конечно: а священнику, как ядшему и пившему в тот день, тоже нельзя. Остается одно: обтереть Кровь губкою… Но это будет преднамеренное уничижение и попрание св. Таин.

Другой еще более распространенный – тоже в городах – обычай – вообще причащение больных детей до семилетнего возраста в домах. Кроме вышеуказанных поводов и причин, служащих к осуждению и этого обычая, еще можно прибавить, что следующие этому обычаю вводят в Православную Церковь новшество вследствие непонимания значения напутствия. Причащение св. Тайнами больного, чающего смерти, есть, так сказать, последний акт напутствия, которое должно состоять сперва в приготовлении больного к раскаянию, успокоении его совести, примирении с Богом, исповеди и потому уже, «егда вскоре вельми больному дати причастие» нужно, то и причащении его (см. поуч. святителя к новопост. иер. и «чин»). Дети до семилетнего возраста (Тим. Алекс. пр. 1) не имеют нужды в напутствии; причащение для них перед смертью не так необходимо, как для взрослых, ибо и без того «тацех есть царство небесное». Поэтому нигде не указано ни в Св. Писании, ни в Св. Предании – о необходимости причащать, перед смертью, младенцев; нет на этот конец и «чина», а следовательно зачем и делать то, чего не указано? Если родители желают причастить больное дитя, то могут принести его в церковь. Не удобно больного носить?.. Отчего же из древности велось так, как и теперь ведется еще по большей части, и не было речи о неудобстве, а кое-где пока по городам, впрочем, это составляет уже предмет речи? Не потому ли, что человекоугодничество к высоким мира сего сперва допустило единичные случаи, а затем и прочие, в виду сего примера, стали постепенно возводить единичные случаи в общее правило? Но в таком великом и святом деле не должно быть места человекоугодничеству, а иначе, допуская его здесь, тем скорее допустим в менее важном, и в таком случае все служение священника и самая религия могут быть предметом человекоугодничества. Умалчиваем здесь об увеличении трудов священника вследствие распространения подобных обычаев; но нельзя молчать при виде уничижения св. таинства, уничижения служения священника и унижения его сана, попрания древних обычаев и введение новшеств. Во имя этих-то причин нельзя не относиться к подобным обычаям со всей строгостью (Ворон. епарх. ведом. 1884 г., № 22).

Священник Николай С-в

Гл. 5, Ст 1. «По сих же бе праздник иудейский», то есть Пятидесятница.

Ст. 1. «И взыде Иисус во Иерусалим». Во время праздников Иисус Христос постоянно находился в этом городе, как для того, чтобы вместе с другими проводить праздник по закону, так и для того, чтобы привлекать к Себе толпы неиспорченного народа, стекавшегося сюда во время праздников со всех сторон.

Ст. 2. «Есть же во Иерусалиме овчая купель, яже глаголется еврейски Вифезда». Есть в Иерусалиме купальня в местности, называемой Овчею. Называли ее так просто по древнему преданию, или, как говорят некоторые, потому что в древности сюда сгоняли овец, предназначенных для жертвоприношений во время праздников, и внутренности их вымывали этою водою.

Ст. 2. «…Пять притворов имущи». Притвор это галерея или крытый ход; купальня имела вокруг себя пять таких ходов. Так как там действовала сила Божия, то была устроена и купальня, и притворы для больных.

Ст. 3 и 4. «В тех слежашо множество болящих, слепых, хромых, сухих, чающих движения воды. Аггел бо Господень на всяко лето схождаше в купель, и возмущаше воду: и иже первее влазяше по возмущении воды, здрав бываше, яцем же недугом одержим бываше». Перечислением этих болезней указывалось и на другия. Сказавши: на всяко лето (κατὰ καιρόν – «во время», «в определенное время») схождаше, евангелист показал, что чудо это совершалось не во всякое время, а только в определенное, неизвестное впрочем для людей, но, как кажется, много раз в течении года. Поэтому в этих притворах лежало большое число больных. Но хромые и сухие могли заметить это время, так как видели возмущение воды; а как же слепые? Они узнавали об этом по поднимавшемуся шуму; притом же они имели слуг, наблюдающих за этим. Эта купель была прообразом купели святаго крещения: как та исцеляла болезни, так и эта исцеляет; но та исцеляла болезни телесные, а эта душевные, та – в определенное только время, а эта – всегда, та при схождении ангела, а эта – при наитии Святаго Духа, так как новые священнодействия больше ветхих.

Ст. 5. «Бе же ту некий человек, тридесять и осмь лет имый в недузе (своем)». Болезнь его была расслабление. Это не тот расслабленный, о котором упоминается у Матфея, как это обстоятельно показано при изъяснении девятой главы (2 ст.) его Евангелия.

Ст. 6. «Сего видев Иисус лежаща, и разумев, яко многа лета уже имяше в недузе, глагола ему: хощеши ли цел быти?». Предпочитает другим лежащего весьма долгое время и самого терпеливого, с одной стороны, как более заслуживающего сострадания, с другой стороны, чтобы показать, что из многих, нуждающихся в исцелении свыше, наиболее терпеливые скорее преклоняют Бога на милость. Иисус Христос не сказал: хочешь, чтобы Я исцелил тебя? как потому, что был чужд гордости, так и потому, что больной совершенно не знал Его; поэтому Он не требовал от него и веры. И спросил больного не с тем, чтобы узнать, так как было бы совершенно излишне узнавать о вещи известной, но с тем, чтобы из его ответа стало ясным его терпение. Смотри, что он отвечает:

Ст. 7. «Отвеща Ему недужный: ей, Господи, человека не имам, да, егда возмутится вода, ввержет мя в купель: когда же прихожду аз, ин прежде мене слазит». Больной предполагал, что Иисус Христос спросил его об этом или для того, чтобы изобличить в том, что он по своему нерадению пропускает лечение, или же потому, что желает ему помочь опуститься в купель. Поэтому и отвечает, что он пропускает это потому, что не имеет человека. Сказавши: когда прихожду аз, ин прежде мене слазит, больной показал свое терпение, именно тем, что, не имея успеха столько лет, он все-таки оставался и не отчаивался; хотя это случалось не вследствие его небрежности, а вследствие того, что его отталкивали и обижали другие, он однако не терял надежды. А мы, если только не получаем чего-либо от Бога после кратковременной, хотя и усердной молитвы, тотчас бросаем ее и охладеваем. Но, скажут, весьма трудно молиться постоянно. Какая же добродетель не трудна? потому постоянная молитва и весьма полезна, что весьма трудна.

Ст. 8. «Глагола ему Иисус: востани, возми одр твой, и ходи». Не только ставит больного на ноги, но и приказывает поднять постель, чтобы все поверили чуду, а не подумали, что это какой-либо призрак. Если бы не окрепли совершенно члены, то больной не мог бы нести постель. Так Иисус Христос поступал очень часто, чтобы заградить уста бесстыдным. Так Он поступил и с расслабленным, о котором упоминается у Матфея (Мф.9:6); при чудесном насыщении по той же причине устроил так, что осталось весьма много кусков (Мф.14:20); очистившемуся от проказы повелел явиться к священнику (Мф.8:4); претворив воду в вино, сказал почерпнуть и нести распорядителю пира (Ин.2:8); воскресив мертвую, велел дать ей есть (Лк.8:55), – всем этим убеждая неразумных, что Он не обманщик, а истинный Спаситель всей человеческой природы.

Ст. 9. «И абие здрав бысть человек: и взем одр свой, и хождаше…» Вместе и услышал, и, почувствовавши себя здоровым, встал; затем, ни о чем не думая, взял постель и пошел.

Ст. 9–11. «Бе же суббота в тот день. глаголаху же жидове исцелевшему: «суббота есть, и не достоит ти взять одра твоего». Он же отвеща им: «Иже мя сотворил цел, тот мне рече: возьми одр твой и ходи». Обрати внимание на его смелость: не только не повиновался им, но и объявил своего благодетеля и предпочел Его всем, говоря: «Он мне сказал, Ему я повинуюсь». Получив исцеление, он готов уже был считать Его больше всех.

Ст. 12–13. «Вопросиша же его: «Кто есть Человек рекий ти: возьми одр твой, и ходи?» Исцелевый же не ведяше, кто есть: Иисус бо уклонися, народу сущу на месте». Исцелив больного, Иисус Христос скрылся по причине толпы народа, отчасти для того, чтобы избежать похвалы со стороны благомыслящих, отчасти же для того, чтобы ослабить зависть неразумных. Часто одно только появление ненавистного человека может возбудить сильную ярость.

Ст. 14. «Потом же обрете его Иисус в церкви, и рече ему: «се здрав еси: ктому не согрешай, да не горше ти что будет». Когда уже ослабела молва о чуде и гнев иудеев, Иисус Христос встречает исцеленного, желая исцелить и его душу. Находит его не среди праздности и покоя, а в храме, где он, вероятно, молился и воздавал Богу благодарность, и увещевает больше не грешить, показывая, что он болен через грехи; затем угрожает еще худшим наказанием, если он согрешит, научая этим, что согрешающие вторично после наказания за грехи, как бесчувственные и пренебрегающие им, будут наказаны еще сильнее в настоящей жизни, или в будущей, или в той и другой. Если здесь наказание за грехи продолжалось тридцать восемь лет, то что может сказать кто-либо о будущем наказании? Без сомнения, оно безконечно и вечно. Конечно, не все болезни происходят от грехов, и не все грешники болеют. Упоминаемый у Матфея, расслабленный, болел за грехи, как и пояснено там; поэтому Иисус Христос сказал к нему: «отпущаются ти греси» (Мф.9:2). В лице их Иисус Христос увещевает всех, еще не болевших, убояться болезни и исправиться, а уже болевших – убояться еще худшей болезни и быть осторожными на будущее время. И всякий из нас, если уже болен, пусть скажет к самому себе: се здрав еси: «ктому не согрешай, да не горше ти что будет»; если же еще не болен, пусть поет себе апостольское изречение: благость Божия на покаяние тя ведет; по жестокости же твоей и непокаянному сердцу, собираеши себе гнев (Рим.2:4–5). Не только укреплением тела представил расслабленному Иисус Христос доказательство Своего божества, но и словами: «ктому не согрешай», так как этим показал, что Он знает все, даже тайное.

Ст. 15. «Иде же человек, и поведа Иудеом, яко Иисус есть, иже мя сотвори цела». Пошел и объявил не с злым умыслом, чтобы предать Его, но из благодарности, чтобы открыть своего благодетеля. Благодеяние и угроза достаточны были для того, чтобы удержать его от этого. Получивши величайшее доказательство силы своего благодетеля, исцеленный не только устыдился бы, но и побоялся бы, чтобы не пострадать еще хуже. Притом же, если бы он хотел предать Его, то не сказал бы: Иисус есть тот, который исцелил меня, а сказал бы: «возми одр твой и ходи». Иудеи хотели знать не то, кто исцелил его, а то, кто сказал ему: «возми одр твой и ходи»; но он, умолчавши о мнимом преступлении, открыл своего благодетеля. Итак человек этот был благодарный, откровенный и вовсе не заслуживает упрека.

Ст. 16. «И сего ради гоняху Иисуса Иудеи, и искаху Его убити, зане сия творяше в субботу». Это было только явным предлогом, а тайной причиной была зависть.

Ст. 17. «Иисус же отвещавще им: Отец мой доселе делает, и Аз делаю». Двояким образом Иисус Христос показал Свое равенство с Богом, с одной стороны называя Его Своим Отцом, с другой же говоря, что Он делает так же, как и Бог, чтобы более уже не смотрели на Него, как на простого человека, а как на Бога. Слово – доселе указывает на непрерывность делания. В Боге мы знаем двоякое делание: одно обозначает сотворение всей природы в начале, а другое – управление, промышление и сохранение ее. Что касается первого, то Бог почил от всех дел Своих в седьмой день; что же касается второго, то Он всегда делает, управляя сотворенным, промышляя и сохраняя его, и никакой закон не возбраняет законодателю устроить всегда спасение своих тварей. Обрати внимание на то, как Иисус Христос, обличаемый в разное время в нарушении субботы, иногда защищается, как Бог, а иногда как человек. Он хотел, чтобы уверовали в то и другое, т. е. в Его божество и воплощение. (Толкование святого Максима. Установивши раз навсегда первые законы бытия и природу всего сущего, Бог доселе еще делает, так как не только сохраняет в бытии все вещи, но и творит новые части присущею им самим силою. В веществе, или сущности всего сущего, находятся, так сказать, в возможности отдельные вещи, происходящие из этого вещества, которые бытием своим всякий раз обязаны Богу. Делает Бог доселе еще и потому, что сообразует части с целым, т. е. соединяет всех людей, одинаково направляя их мысль к добру и согласуя с законами природы, чтобы, подобно тому как все они имеют одну и ту же природу, так точно имели и одну мысль, согласную во всем и направленную к одному и тому же, так как все они промыслом Божиим соединены между собою и с Богом).

Ст. 18. «И сего ради паче искаху его Иудее убити, яко не токмо разоряше субботу, но и Отца своего глаголаше Бога, равенся творя Богу», так как словами: «Отец мой показал, что Он истинный Сын; и такой сын равен отцу по существу и природе».

Ст. 19. «Отвещав же Иисус и рече им: аминь аминь глаголю вам, не может Сын творить о себе ничесоже, аще не еже видит Отца творяща…» Так как, говоря о Себе возвышенно, Иисус Христос претерпевал гонения, потому что иудеи не могли подняться на высоту Его слов и преследовали Его, как противника Божия, то снисходить к слабости ума их и с премудрою целью говорить о Себе уничиженно, чтобы сделать Свое учение удобоприемлемым; далее опять возводят Свою речь к возвышенному и снова низводить ее к уничиженному, затем опять то к более высокому, то к более низкому. Таким образом составляют Свою речь то из возвышенных выражений, указывающих на Его равенство, то из уничиженных, свидетельствующих, по-видимому, об Его уничижении, и поступает так с тою целью, чтобы люди более проницательные и благоразумные на основании возвышенных Его речей составили себе должное понятие и об уничиженных речах, тупые и нерассудительные успокаивались уничиженными и не смущались теми, понимая их как бы о человеке. Впрочем если самые выражения были уничиженны, то на столько же были возвышенны скрытые под ними мысли, и если Иисус Христос уступает в выражениях, то в мыслях никогда. Итак, что Он говорит теперь? Не может Сын творити о Себе ничесоже, аще не еже видит Отца творяща. Для людей с более грубым пониманием слова эти указывают на меньшую степень могущества, по выше указанной причине, а для людей более проницательного ума, они указывают скорее на равенство и тождество. Не может, но вследствие недостатка могущества, а вследствие нераздельности: не возможно, чтобы Сын делал что-либо такое, чего не делает Отец, потому что сила Его не отлична от силы Отца, но та же самая; а если та же самая, то значит Сын равен Отцу. Григорий Богослов говорит, что Отец напечатлевает образы самых вещей, а Сын совершает, но не рабски и неразумно, а со властию и знанием, и точнее сказать, духовно, т. е. по знанию и власти Отца. Итак но вышеприведенным причинам и сказано: не может Сын творити о Себе ничесоже, аще не еже видит Отца творяща. Если же это сказано не в таком смысле, то каким образом Сила не может, или Мудрость нуждается в наставнике, или каким образом вся тем быша? Каким образом Он будет бессильнее людей, которые многое делают сами, так как и добродетель и порок избирают они сами? И много других нелепостей в таком случае последует. Вышеприведенное изречение подробнее разобрал Григорий Богослов в шестой главе второго слова о Сыне.

Ст. 19. «…Яже бо Он творит, сия и Сын такожде творит». Опять от низкого перешел к возвышенному, как выше было сказано. Если все, что творит Отец, то Он равен Отцу. Присоединено слово также (ὁμοίως) не просто, но чтобы мы знали, что Сын творит с равною властью и знанием, как выше было сказано.

Ст. 20. «Отец бо любит Сына, и вся показует Ему, яже Сам творит…» Снова от возвышенного перешел к уничиженному. Отец любит Сына не только потому, что Он Единородный, но и потому, что Он делает то же, что и Отец, и не делает ничего такого, чего Отец не желает. Ни выше по отношению к Сыну слово «видит», ни здесь по отношению к Отцу слово «показует» не должно понимать человекообразно, но богоприлично и сверхъестественно. И Сын видит не так, как ученик, и Отец показывает не так, как учитель; но Отец показывает, как ум, предначертывающий образы самых вещей, а Сын видит, как слово, совершающее предначертанное. И таким образом все богоприличные дела у них общи.

Ст. 20. «И больша сих покажет Ему дела, да вы чудитеся». Хотя Иисус Христос исцелил расслабленного и это было великое дело, но Ему предстояло еще воскресить мертвого, поэтому Он и сказал, что Отец покажет Ему дела больше сих, чтобы вы больше удивились и таким образом были привлечены к вере.

Ст. 21. «Якоже бо Отец воскрешает мертвыя и живит, тако и Сын, ихже хощет, живит». От низкого опять восходит к возвышенному. Если, как Отец, так и Он оживляет, кого хочет, то значит Он равной силы с Отцом. Слова: «якоже Отец… живит» указывают на равенство силы, а слова «ихже хощет» на неизменяемость власти. Если же Сын и может, и имеет власть, то почему же Он не может ничего творить Сам от Себя? Не может без Отца, потому что у Них одна и та же сила и воля.

Ст. 22 и 23. «Отец бо не судит никому же, но суд весь даде Сынови: да вси чтут Сына, якоже чтут Отца». Снова от возвышенного переходит к более низкому. И здесь слово: «даде» должно понимать богоприлично. Говорит так Иисус Христос не только с тою целью, чтобы уврачевать немощь иудеев, как сказано, но и чтобы мы знали причину, видели, что Сын не нерожден, и не впали в недуг Савеллия, который думал, что и Отец, и Сын, и Дух Святой – это одно и то же, и нелепо учил, что Святая Троица есть одно лице. Когда Отец отдал Сыну суд? Ответом на это может служить: прежде всякого «когда». Хотя должно было бы прямо ответить: вместе с рождением Сына, но когда же Сын родился, когда Отец не родился? Невозможно, решительно невозможно представить себе какого-либо времени или века, по которому можно было бы дойти до этого предела, хотя бы мы употребили величайшие усилия. Отец отдал всякий суд Сыну, чтобы, боясь Его из-за этого, чтили Его, как чтут Отца. Словом «весь» обозначил суд, следствием которого служит награда тех, кого Он хочет. Этим однако не отнята власть судить у Отца. Если все, что имеет Отец, принадлежит Сыну, кроме нерождаемости, то, очевидно, все, что имеет Сын, принадлежит Отцу, кроме рождаемости. Итак судит Сын, но при благоволении Отца и содействии Святого Духа, как это мы разумеем и по отношению ко всем Его делам. Следует заметить, что слово «якоже» (ὥσπερ, καθώς) и другие такие же по отношению к несотворенной Троице обозначают равенство, а по отношению к тварям чаще обозначают подобие и частное какое-либо сходство. Но почему Отец отдал суд Сыну? Потому, что Он создал человека в начале, испорченного воссоздал и даровал спасительные заповеди; а также для того, чтобы ставший человеком судил людей не только как Бог, знающий природу людей, но и как человек, подвергавшийся искушению в ней.

Почему же Сын создал человека? Потому что Он есть Мудрость, Слово и Сила Отца (1Кор.24, 30; Евр.1:3). Почему вочеловечился Сын, а не Отец и не Дух Святой? Потому что должно было Сыну на небе остаться Сыном и на земле, чтобы не было двух Сынов, должно было Создателю возобновить испортившееся Свое создание, разумному существу должно было освободиться от неразумных страстей через разум или Слово (Λόγος), – созданному по образу Божию и изменившему его следовало быть возведену к прежнему достоинству через неизменяемый образ Отца, чтобы таким образом во всем было полное соответствие. Если мы будем почитать Иисуса Христа, как почитаем Отца, то не будем ли и называть Его Отцом? Нет: зная, что Он Сын, мы не будем называть Его Отцом, чтобы не смешать их личных свойств, а только и должны почитать Его, как Отца: речь здесь идет о почитании, а не о названии. В несобственном смысле мы называем Его и Отцом, как Творца, Промыслителя и Учителя нашего. Мы видели премудрое и удивительное сплетение возвышенных и простых речей, так что легко понимали речь бывшие в то время и не послужило это вредом и для тех, которые были после. Если бы Иисус Христос говорил простые речи по снисхождению, то зачем бы Он приплетал сюда возвышенные? Когда говорит о себе уничиженно тот, кто должен говорить о себе возвышенно, то он имеет для себя оправдание в мудрой цели: он делает это с премудрою целью; а когда говорит о себе великое тот, кто должен говорить ничтожное, то делает это не с мудрою целью, а по крайнему высокомерию. Если же Сын ниже Отца, как глупо говорили последователи Ария, то зачем Он требует равной чести с Отцом? и не только требует, но и устрашает, говоря:

Ст. 23. «…А иже не чтит Сына, не чтит Отца, пославшего Его». Кто не чтит так, как Он сказал выше, т. е. как Отца. Сказал: «пославшего» не с тем, чтобы показать, что Сын ниже, но чтобы заставить молчать иудеев. С этою целью Он постоянно прибегает к Отцу, выставляя в то же время на вид свое высокое происхождение. Если бы Иисус Христос обо всем говорил соответственно со своим достоинством, то Его не приняли бы, считая за противника Божия, так как и за эти краткие речи Его преследовали и хотели побить камнями; а если бы Он говорил обо всем, уничижая Себя, то для многих это послужило бы во вред. Поэтому, как мы сказали, Иисус Христос смешивает одно и другое и таким образом составляет свое учение; а чтобы лучше Его понимали, то Он не столько говорит возвышенного, сколько уничиженного. Итак, когда мы встретим уничиженные речи, то должны видеть в них премудрую цель, или относить их к Его человечеству, подобно тому как возвышенные должны относить к Его божеству.

Ст. 24. «Аминь аминь глаголю вам, яко слушаяй словесе Моего и веруяй пославшему Мя, имать живот вечный». Опять с премудрою целью Иисус Христос не сказал: «верующий в Меня», чтобы не показаться тщеславным, но: «верующий в пославшего Меня», чтобы показалось, что Он говорит не от Себя Самого, а от пославшего Его, и чтобы таким образом, поверивши словам этим, уверовали через это и в пославшего Его. Вот как полезно для возвышенного говорить даже уничиженно.

Ст. 24. «…И на суд не приидет…», на осуждение для наказания, так как верующий словам Его, конечно, и соблюдает их; следовательно, не соблюдающий слов Его не верит им. Убоимся же и мы, не соблюдающие заповедей Божиих: место наше будет с неверующими. Найди также в третьей главе (Ин.3:18) изречение: веруяй в Онь, не будет осужден.

Ст. 24. «…Но прейдет от смерти в живот». Под смертью разумеет смерть не здесь, а там, т. е. наказание, равно как и под жизнью разумеет блаженство там. Перешедши от неверия к вере, перешел также от наказания неверующих к блаженству верующих.

Ст. 25. «Аминь аминь глаголю нам, яко грядет час и ныне есть, егда мертвии услышат глас Сына Божия, и услышавше оживут». Сказавши выше: «якоже бо Отец воскрешает мертвыя и живит, тако и Сын, ихже хощет, живит» (Ин.4:21), чтобы не показаться тщеславным, Иисус Христос теперь обещает, спустя недолгое время, оживить мертвых и подтвердить на деле Свои слова. Сказавши и к Самарянке подобным же образом: «грядет час», Он прибавил: «и ныне есть»; там же мы указали и причину этого. Каким же образом мертвые услышать глас Его? Лишь только Он пожелает этого, обративши душу каждого к его телу; а мертвые, услышавши глас Его, оживут и будут жить в этом мире. Итак, после того как сказал о возвышенном, назвавши Себя Сыном Божиим, опять понижает речь и говорит уничиженно.

Ст. 26. «Якоже бо Отец имать живот в Себе тако даде и Сынови живот имети в Себе». «Даде» – выражение уничиженное и имеет мудрую цель. Имать живот в Себе – вместо – служит источником жизни.

Ст. 27. «И область даде Ему и суд творити…». Суд в том, что совершено каждым в жизни. Постоянно поставляет на вид суд, чтобы более устрашить их и чтобы они, мало-помалу уверовавши в Него, как Судью, прибегли к Нему и таким образом снискали себе кроткого Судью.

Ст. 27 и 28. «… Яко Сын человеч есть. Не дивитеся сему…». Хотя человек есть Тот, Кто принял суд над людьми и преподал о Себе выше изложенное великое учение, которое выше не только человека, но и ангела и прилично одному только Богу, но вы не удивляйтесь этому. Выше было сказано, что Он есть также Сын Божий, посему не должно этим соблазняться. Что нелегко принимается вследствие уничижения человеческой природы, то не должно представляться затруднительным для понимания вследствие высоты природы божественной. Далее говорит о другой своей страшной и неизреченной силе.

Ст. 28 и 29. «…Яко грядет час, в оньже вси сущии во гробех услышат глас Сына Божия, и изыдут, сотворшии благая в воскрешение живота: а сотворшии злая, в воскрешение суда». Часом называет время кончины мира и всеобщего суда, а под находящимися во гробах разумеет мертвых, которых всех вместе неизреченной силою соединит, оживит и воскресит голос Его, или повеление, которое дано будет через архангела: в повелении, во гласе Архангелов, и в трубе Божия, сказано в послании к Солунянам (1Фес.4:16). Хотя не все находятся во гробах, но теми, которые находятся во гробах, здесь обозначил и тех, которые находятся и не во гробах, – теми, которые погребены как следует, обозначил и тех которые не погребены так. Выйдут из гробов первые в воскресение вечной жизни, а вторые – в воскресение осуждения, те – для вечного блаженства, а эти – для вечного наказания. И в другом месте Иисус Христос сказал: «и идут сии в муку вечную: праведницы же в живот вечный» (Мф.25:46).

(Из пастырской практики).

Как рыщущий по полю голодный лев ищет себе добычи, ищет кого бы поглотить, так диавол, этот противник истины, отец лжи и обмана, ищет, как бы похитить между людьми любовь, мир и единодушие и на место сих последних поселить одни ссоры, драки и несогласия. Тем более он заботится поселить неприязнь между теми лицами, которые должны представить из себя образец религиозно-нравственного совершенства, т. е. между священно- и церковно-служащими.

Так, исконный враг рода человеческого полагает начало вражды между священником и причетником с начала в дележе их братских доходов; но искры вражды, имевшие вспыхнуть и воспламениться, тотчас погашены были изобилием воды, т. е. несравненно большим, чем следовало, удовлетворением требованию причетника. Казалось бы на этом делу и кончиться. Но нет… Дух злобы, не успевший в одном случае, домогается того же самого в другом. И вот он между священником и причетником снова поселяет несогласие, но уже не в дележе их доходов, а в несвоевременном выполнении низшим членом причта своих обязанностей и в ненормальном отношении того же члена к высшему себя.

Так, не смотря на неоднократные просьбы и замечания со стороны священника, причетник все-таки продолжает приходить в церковь для служения всегда после священника¹⁴⁷. Нередко приходилось священнику и по часу ожидать причетника, или же посылать нарочного за ним; поступал он так в те дни, когда не предвиделось молящихся, и свидетелей его поступка, кроме сторожа, не могло быть. В подобных случаях провинившийся, в оправдание себя, или обвязывал все лицо и голову платками, ссылаясь на зубную, или головную боль, или же одевался (если летом) в несоответствующую времени одежду, приписывая себе одну из простудных болезней. На вопрос священника: «почему не заявлено о болезни в свое время», причетник, по обыкновению, отвечал, что «болезнь постигла его или по выходе из дому, или с колокольным звоном». Такое со стороны причетника притворное и небрежное отношение к своей должности и вместе к священнику продолжалось несколько времени. Священник думал было об этом донести начальству, но все терпел и ожидал, что будет дальше¹⁴⁸.

Злой дух, видя, что и на этот раз не успевает, начинает действовать в причетнике и еще с иной стороны. И вот ослушник осмеливается действовать по своему даже в служении, даже в самом храме Божием. Где пение и чтение нужно продолжить, или ускорить, или усугубить по Уставу или требованию священника, – так причетник поступает наоборот. Вот почему священник во время св. Страстей, не успевший покадить весь храм при однажды и наскоро пропетом Тропаре: «Егда славнии ученицы»…, вынужден был сам петь Тропарь, чтобы занять слушателей и восполнить остающийся в служении промежуток времени. Причетник же от пения Тропаря отказался. Когда, по окончании служения, священник спросил у причетника: «почему Тропарь пропет не трижды, как положено Уставом, а однажды», причетник ответил: «я не орган в польском костеле, – не орган, на котором одном¹⁴⁹ и можно протянуть известное время». (Ответы причетника всегда дышали грубостью и злорадством).

После сего священник уже убеждается, что причетник действует не с добрым намерением, что жалоба на этот раз не принесет никакой пользы, что заблудшего нужно возвращать на путь истины мерами кротости и терпения, мерами увещания и указания на законы, за невыполнение которых человек строго наказывается и в настоящей, и еще более в жизни будущей. И вот в одно благоприятное время священник обращается к причетнику со следующим увещанием: «Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе, восклицает псалмопевец Давид» (Пс.132:1). «Мир оставляю вам, мир даю вам» (Ин.14:27). «О сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собою», говорит Спаситель ученикам (Ин.13:35). «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого» – вот о чем мы ежедневно должны молиться, и молиться в духе сокрушения и смирения. Сердце сокрушенно и смиренно – вот истинная жертва Богу, – жертва, которая, как дым кадильный, возносится горе к Богу. Когда священник говорит: мир вам (молящимся), или мир ти (причетнику) премудрость, – причетник в первом случае от лица всех молящихся, а во втором случае от себя одного отвечает священнику: «и духови твоему», то есть и тебе от всех и меня мир. Но каким тоном, с каким расположением духа причетник скажет эти слова, когда в душе и сердце его нет мира, любви и уважения к служащему священнику? Далее, ревностное выполнение своих обязанностей есть священный долг каждого христианина и гражданина. Все мы – члены общества церковно-гражданского – так тесно связаны между собою, как члены в нашем теле. Каждый из членов в нашем теле находится на своем месте и выполняет свое. Не могут, например, ноги заменить голову, а голова – ног. Не могут ноги рассуждать, а голова ходить. То же самое нужно сказать и о членах церковно-гражданских. Иному из нас дана честь, иному – власть… Сам Дух Святой поставил одних апостолами, других пророками, иных евангелистами, других пастырями и учителями (Еф.4:11). Каждый в своем звании да пребывает, говорит апостол языков. Повиновение высшим себя – тоже священная обязанность каждого из нас. Всякая власть от Бога, и противящийся власти, противится Самому Богу. Вот почему мы и обязаны воздавать каждому должное: кому – подать, кому – оброк, кому – страх, кому – честь (Рим.13:7). Неподчинение властям, неуважение высших себя строго наказывается законом, как явление ненормальное, неестественного».

Так и подобным образом часто священник увещевал причетника-ослушника, от чего последний становился, подобно камню от огня, красным, но не мягким, как воск, на котором легко отобразить тот или иной вид, ту или другую форму. Когда священник и после увещеваний не видел в причетнике исправления, тогда он начал утешать себя следующими мыслями.

«Часто и в разных видах Бог испытывает человека, для чего и посылает ему или одни радости, или одни несчастия, с целью, как человек отнесется ко всему этому. Вот в это именно время человеку и нужно в самом себе сосредоточиться и избрать себе тот путь, по которому он должен идти твердо и надлежащим образом встречать посылаемое ему свыше. Притом же, самые несчастия иногда служат для человека горнилом, в котором он нравственно очищается. Как металл из горнила вынимается чистым и ясным, так точно человек из горнила скорбей и несчастий выходит (в нравственном отношении) чище злата блестящим. Всякое наказание, по слову ап. Павла, в настоящее время кажется не радостью, а печалью, но после наученным через него доставляет мирный плод праведности (Евр.12:11). А что всего важнее – это то, что человеку неизвестно, на сколько Бог продолжит, или сократит его радости или несчастия, – не известно человеку, «когда Бог посетит». Так действительно и случилось.

В Великую субботу, по окончании литургии, когда священник, по обыкновению, преподал причетнику благословение, среди храма, в присутствии многих лиц, и вручил ему священный хлеб, из которого изъят агнец, причетник (долго искавший и не нашедший в священнике желаемой для себя пищи) припал к ногам священника и, обливаясь слезами, едва мог проговорить «простите»!… Священник с своей стороны, подобно отцу, встретившему заблудшего сына своего, пал, в слезах, на выю причетника и облобыза его…

Пусть каждый из читающих и очевидцев объясняет описанный мною факт, как хочет. Я же с своей стороны скажу только, что радости моей, наполнявшей и наполняющей меня в сем случае, никто же возьмет от мене, – что подобная радость достигается долговременным и усиленным терпением, и что, наконец, благим только и можно победить зло.

Священник М. Р.

В разных изданиях Акафиста Пресвятой Богородице, например, в «Иеройском Молитвослове» и «Правиле готовящимся к служению литургии», «Молитвословах» и т. п., встречаются в тексте некоторые разности. Так например в одних печатается: «Радуйся, Божественная ручко манны», а в других: «Радуйся, Божественная стамно манны»; в одних: «оставиша Ирода, яко блядива», а в других: «буесловна», и т. д. Как смотреть на эти разности?

Еще к 1860 году митрополит Московский Филарет в письме к Обер-Прокурору Св. Синода, излагая свое мнение «о Молитвослове, предполагаемом к изданию» писал¹⁵⁰ между прочим, что в Молитвословах требуются «настоятельныя» изменения. Так в первой стихире, – пишет он, пред Акафистом Пресвятой Богородице, сказано: «Радуйся, Божественная ручко манны». Выражение «ручко манны» не имеет значения. Манна при ковчеге завета хранилась не в ручке, а в золотом сосуде, который в Св. Писании называется стамною. Итак, не следует ли исправить так: «Радуйся, Божественная стамно манны». – В Икосе 2: «Радуйся, бесов многоплачевный струпе». Не тяжко ли сие выражение? Не лучше ли поставить: «Радуйся бесов многоплачевное поражение»? – В Икосе 3: «гобзевание щедрот». Не яснее ли: «многоплодие щедрот». – В Кондаке 6: «Оставиша Ирода яко блядива». Слово сие имеет ныне новое позорное значение. Не должно ли по силе греческого слова поставить: «оставиша Ирода яко празднослова» или «яко буесловяща».

…Вы уже вступите в жизнь и скоро, быть может, поступите на те или другие церковные должности. Ходите же достойно своего звания, свято и строго исполняйте налагаемые на вас этим званием обязанности. Сущность их выразил Сам Господь наш Иисус Христос, сказавши Своим ближайшим ученикам и апостолам, а через них и всем преемникам их: шедше научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святого Духа, учаще их блюсти вся, елика заповедах вам (Мф.28:19–20). Итак, первая ваша обязанность – идти в приход и учить. Слава Богу, – теперь предстоит широкое поле для учительской деятельности пастыря! Вот ныне всюду открываются церковно-приходские школы; народ любит церковную школу и охотно посылает в нее своих детей; он хочет, чтобы дети его обучались не по гражданской азбуке, а по церковно-славянской, чтобы умели они читать Псалтирь да Часослов. И пастырям Церкви надобно идти навстречу такому стремлению народа, поддерживать его, укреплять и поощрять. Есть и другой вид учительской деятельности. Было время, когда молящиеся в храмах спешили вон из них, как только пастырь вздумает поучать своих пасомых, но оно, – благодаря Богу, – теперь уже прошло; – настали другие времена: наш народ уже ближе старается подойти к церковной кафедре, если заметит желание со стороны своего духовного отца вести речь о вере и христианской нравственности. Мало того: ныне всюду заводятся внебогослужебные беседы и никто не жалуется, чтобы эти собеседования не посвящались прихожанами всех положений, а напротив все утверждают, что народ охотно идет на них, со вниманием слушает, что преподается ему, что говорят или читают ему о вере и благочестии. Поучайте же и вы, поучайте неленостно, и в школах, и в храме, и вне храма, и в домах прихожан, при всяком удобном случае; помните завещание великого учителя языков своему ученику: проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением (2Тим.4:2), чтобы и ваши прихожане не отвратили слуха своего от истины, и «не уклонились к басням» (2Тим.4:4). Вторая обязанность ваша, преподанная словами Спасителя, выражена так: «крестящие их во имя Отца и Сына и Святого Духа». Нужно ли говорить вам о том, что под крещением здесь подразумеваются все таинства Церкви, как благодатные средства к возрождению, обновлению, укреплению человека, да и не таинства только, но и все установленные обряды св. Православной Церкви, все приходские требы. И те и другие вы одинаково должны исполнять и совершать с благоговением, помня, что это – дело Божие и что проклят всякий, творящий таковое дело с небрежением. Все наши обряды имеют глубокий смысл, все исполнены высокого назидания. Что же может получить от них для своей души верующий, когда он видит, что обряды исполняются приставленными к тому лицами спешно, без благоговения, даже небрежно, когда он слышит и в церкви, и при всяких других требах не чтение псалма, или церковной песни, а какое-то бормотание, непонятное для других и непростительное для священнодействующих? Нет, не словом только назидайте, а учите вере и благочестию самым отношением своим к прямым своим обязанностям, отношением к тому, что вы совершаете. Наконец, приставленные к тому, чтобы просвещать и учить других, вы сами прежде всего должны быть чисты и светлы, чтобы свет ваш светился пред другими и чтобы по делам вашим всякий мог познать и убедиться, что вы творите именно дело Божие, а не людское, человеческое дело. Трудно старому человеку отстать от своих привычек, переломить себя, трудно, быть может, и престарелым иереям идти навстречу требованиям времени и обстоятельств, но вы, молодые силы, призваны сами идти по новому пути и вести своих пасомых к свету веры и познанию Христа новым путем через научение их, святое, благоговейное совершение таинств, обрядов и всех вообще приходских треб, и через свою жизнь; будьте образом для своих пасомых, верным словом, житием, любовию, духом, верою, чистотою (1Тим.4:12); вы должны составить, и составьте из себя новую расу, новое поколение священнослужителей.

В настоящее время заметно особое оживление в духовно-религиозной жизни нашего духовенства: везде устрояются народные чтения, заводятся собеседования в церквах и частных домах, учреждаются церковно-приходские школы, издаются книги религиозного характера по уменьшенной и доступной для большинства цене; учреждены епархиальные училищные советы, вырабатываются программы и методы преподавания в церковно-приходских школах; изыскиваются средства для поддержания и дальнейшего процветания всех таких добрых предначинаний. С другой стороны, в виду заблудших членов Церкви Христовой, впавших в штундизм, заразившихся раскольническими, староверческими и другими мнениями, трудятся над пресечением такого, противного истинной вере, направления; с такою же целью собираются соборы епископов, рассылаются увещания, послания и грамоты к пастырям и пасомым с целью побудить их взяться за оружие, которым могли бы противодействовать появлению всякого рода новизнам, противным духу веры. Конечно, цель всех таких стремлений состоит в том, чтобы учить пасомых и руководить ими по пути спасения. Как и следовало ожидать, главные заботы здесь выпадают на долю высших иерархических лиц: они дают ход и направление всем таким стремлениям, сообщают им известный характер и тон; а приходское духовенство является исполнителем того, что выработано в высших духовных сферах. С доброго почина наших иерархов немалую долю участия здесь высказывают и лица светские: то личным трудом, то посильными материальными жертвами, то, наконец, нравственным влиянием. Но, к великому сожалению, таких людей с столь благородными наклонностями мало: большинство относится равнодушно и холодно к такой деятельности нашего духовенства; многие при холодности и равнодушии, готовы относиться к ней со словом укоризны, выставляя на вид, что якобы духовенство берется не за свое дело, что оно не сделает здесь должных успехов, благодаря умственному невежеству, своей халатности и своим эгоистическим, чисто материальным стремлениям и т. п. Иные осуждают его за то, что оно слишком поздно хватилось за это дело, и потому не успеть ему; что раньше оно не заботилось об этом своем долге и было как бы погруженно в непробудный сон, от которого лишь теперь начинает просыпаться; что лишь теперь, когда явилась настоятельная нужда, в нем начинает проявляться сознание его пастырского долга – учить и руководить пасомыми, а раньше это сознание не проявлялось. Много существует и других подобных толков на счет обнаруживающегося стремления нашего духовенства: но нет нужды приводить их; ибо все они говорят одно и то же, но на разные лады. Вывод, какой можно сделать из множества подобных толков, таков: наше духовенство раньше не имело сознания великого своего долга учить пасомых и руководить ими, а вследствие такого отсутствия сознания пастырь, как учитель и руководитель своей паствы, вовсе не существовал, – он был просто священнослужитель: совершал богослужение, отправлял требы и больше ничего не хотел знать.

В виду крайней несправедливости таких суждений о нашем духовенстве, с одной стороны, и в виду возможности вопроса об учительской и руководственной стороне пастырского служения, с другой, – мы попытаемся исторически рассмотреть данную сторону пастырского служения и тем самым сбросить ту мрачную тень, какая налагается на наше духовенство, избрав для этого период времени с XI по XVII в. Современность затронутого нами вопроса внушает нам смелость думать, что историческое его раскрытие даст много такого, что окажется не бесполезным и для теперешнего пастыря – учителя и руководителя в сфере его деятельности, не смотря на то, что он отделен от прошлого времени целыми веками.

Главными источниками для нас послужат поучения и послания русских иерархов. В них больше, чем где-либо, можно находить материал вполне пригодный для нашей цели: здесь видно и сознание долга учительства и руководствования как со стороны высших иерархов, так и со стороны самих священников; тут яркими чертами рисуется идеал пастыря – учителя и руководителя, ясно указаны все средства и способы, необходимые для достижения этого идеала. Мало того, важность этих источников открывается и из того, что они заменяли собою живое слово наших иерархов: быв поставлены в невозможность за дальним расстоянием, или по болезни, или по другим каким-либо непредвиденным обстоятельствам, лично дать необходимые наставления пастырям Церкви, они и посылали свои поучения и послания, требуя, чтобы, по получении их, священники всегда прочитывали их сами и в присутствии своей паствы, а по прочтении, чтобы свято хранили в церквах или на дому¹⁵². Кроме поучений и посланий мы будем пользоваться и грамотами, как источником не менее важным первых двух, потому что как в первых, так и в последних проводятся одни и те же цели. Такое же значение придавали грамотам и сами иерархи: они многим посланиям и грамотам усвоили одно и то же название «поучений»¹⁵³; нередко послание называли грамотой и наоборот – грамоту посланием¹⁵⁴. Этот троякий вид литературных произведений слишком высоко ценился и нашими иерархами; они даже во внешней форме их написания старались подражать апостольским посланиям: – подобно им в начале каждого послания они призывают благословение Божие на тех, кому адресуют; затем, указав на неурядицы, о которых сами лично знали или слышали от других, они излагают наставления не делать того или другого, поступать так или иначе; при этом в большинстве случаев наставление их преисполнено любви, кротости и смирения. В конце послания шлют благожелания, молят Бога, чтобы на них почила благодать, мир и любовь, и, наконец, преподают свое благословение.

Известно, каково было умственное, нравственное и религиозное состояние духовенства и паствы в древний период русской церковно-общественной жизни. Оно было слишком печально, чтобы оставить его без слова поучения и своего совета со стороны лиц, имеющих на то право и способности – иерархов. Но могут спросить: прониклись ли наши иерархи сознанием необходимости учить и руководить? Уже бесчисленное множество литературных памятников, написанных руками лиц духовных с целью поднять уровень религиозно-нравственного и умственного состояния своей среды, красноречиво говорить, что это сознание было им присуще во все пережитые века. Но до нас дошло множество поучений, посланий и грамот, в которых с особым умилением заявляют иерархи о своем назначении – учить и руководить пасомыми. В них они все усилия употребляют к тому, чтобы и представителей своей паствы – священников сделать способными учителями и руководителями народа, с какою целью и разъясняют им все обязанности, налагаемые на них их пастырским служением. Мало того, что они излагали им эти обязанности, но еще старались приблизить священников к тому идеалу, какой был начертан Основателем Церкви и ее иерархии – Христом. Словом, низшее духовенство для иерархов было их любимым детищем, предметом тяжких дум и постоянной заботливости, воспитание и судьбу которого они берут на себя. «Имею великую тягость на себе, – говорит св. Алексий, – что ми молвити и учити всех на вся душеполезная и спасительная»¹⁵⁵. «Больши ми есть теснота, – повторяет м. Фотий, – аще без исправления пребудете сами и иже в вас Христово стадо, радованно и потщительно…, с усердием и теплою духовною любовию придох к вашей любви…, к исправлению вашему беседую и духовную главу преклоняю и зело молюся»¹⁵⁶. «Аз грешный епископ вся рекох вам и ничего от вас скрых…, наша мерность не терпящи лживаго учения в пастырстве, написахом книгу «Увет», да вси насытятся православнаго учения», – говорят другие иерархи¹⁵⁷. Но вот с каким красноречием и любовию высказывается заботливость архипастырей о духовенстве: «со времени архиерейства нашего нет для нас ничего милее, как видеть в наших духовных отцах христианскую жизнь. Многократно и я сам и многие из светских и духовных имели рассуждение об изыскании способов к духовному просвещению и всякому церковному благоустройству»…; «Советую и пастырски увещеваю, и возвещаю, и повелеваю»… говорят другие иерархи. Множество можно находить и других мест с таким же характером¹⁵⁸.

В этих вполне пастырских и достойных подражания стремлениях наши иерархи доходили нередко до самоотвержения. Многие за свои благородные стремления в деле служения Церкви и исправления ее членов, особенно представителей ее – пастырей, нередко навлекали на себя неприятности не только со стороны паствы и ее учителей, но и со стороны светских лиц, власть имеющих. Стоит припомнить таких святителей, как Петр, Алексий, Иона, Фотий, Киприан, Даниил, Геронтий, Герман, чтобы убедиться в сказанном. Очевидно, что все такие стремления проявлялись в силу глубокого сознания важности и необходимости учить и наставлять. И это сознание, при всем различии церковно-административных, полномочий архипастырей и пастырей Церкви, ставило их, так сказать, на одну доску, приравнивало. Правда, на практике нередко административный элемент брал перевес над догматическим пониманием идеи пастырства; но для нас важно здесь то, что такое сознание существовало, и что оно служило основным мотивом отношений архипастырей к пастырям. Не будь такого сознания, и отношения эти представляли бы простую аналогию отношений начальника к подчиненному, где с одной стороны формальные требования, а с другой – трепетное выполнение таких требований. Если административный элемент, как сказали выше, брал иногда перевес, то предъявляемые здесь требования сводились к одному, чтобы пастыри были достойны своего великого служения. «Должность моя и Божественное Писание повелевают мне не молчать, но и молением и прещением увещевать вас, о братие! да в своем звании, как подобает пребываете (2Тим.4:2); ради этих глаголов я это предлагаю» и т. д.¹⁵⁹

Присущее архипастырям сознание важности и необходимости рассматриваемой стороны пастырского служения было присуще и простым священникам во все периоды церковно-исторической жизни. Были, конечно, безотрадные явления в их среде, явления вызывавшие нужду учить и руководить ими, но отсюда еще не следует, что сами они сплошь и рядом были людьми неспособными стать учителями и руководителями паствы, что им чуждо было сознание этого своего долга, что они во все время находились в каком-то дремотном состоянии и в своей духовно-пастырской деятельности не шли далее выполнения ее внешней стороны. Нет, такого вывода нельзя вывести, не будучи предубежденным и пристрастным. Весьма трудно допустить, чтобы посылаемые к священникам в бесчисленном множестве послания наших иерархов и их личные внушения оставались голосом вопиющего в пустыне. Чтобы быть глухим ко всем столь горячим мольбам и просьбам, нужно совсем погрязнуть в грубости и невежестве, нужно не иметь в себе человечности; но человек не может перестать быть человеком, тем более священник: если он и поступает грубым и невеждой в число пастырей, то уже одна перемена положения из низкого на столь высокое, должна повлиять на него, даже без усилий с его стороны, облагораживающим образом, не говоря о других влияниях, способных смягчить и облагородить его натуру. Мы прямо утверждаем, что наше духовенство поддавалось влиянию иерархов и преуспевало в своем умственном, нравственном и религиозном усовершенствовании. Смело заявляем, что мрак окутывал далеко не всех: между ними и по умственным и по религиозно-нравственным качествам были личности, стоявшие далеко выше своей среды. Для доказательства своего утверждения можно было бы привести целый ряд неоспоримых данных, но ограничимся некоторыми, более выдающимися. Что послания иерархов изменяли самые понятия и жизнь священников, об этом сами же иерархи говорят нам: «радуюсь вашему исправлению»¹⁶⁰, говорит один из них; «пишу сие, да будет вера ваша, якоже слышу»¹⁶¹, говорит другой; «слышал о вашем исправлении, возвеселился духом, хочу вас видеть и благословить»¹⁶², говорит третий. Очевидно, что была перемена к лучшему, и именно благодаря этому влиянию. Но история достаточно говорит нам, что между священниками были личности, слишком высоко стоявшие не только на поприще чисто пастырском, но и заявлявшие себя в литературе. Вспомним для примера таких священников, как Иларион¹⁶³, Иоанн¹⁶⁴, Максим, Савва¹⁶⁵, – люди жили в древние темные времена, однако сумели же поставить себя. Или вот Орловский священник с его «Статиром»: человек именно вышел из грязи, в глаза не видал никакой науки, а между тем как высоко стоял, как достойно нес свое пастырское служение¹⁶⁶! Иные из них заявили о себе даже в сфере гражданской деятельности: одних мы видим послами¹⁶⁷, других советниками князей¹⁶⁸, третьих уполномоченными по разным делам¹⁶⁹ и т. д. Прибавим к этому, что многие из них, благодаря своим качествам, получали епископские места и здесь еще более проявляли свою пастырскую заботливость о своей пастве¹⁷⁰; а иные и в иных сферах гражданской деятельности оставили по себе добрую память¹⁷¹.

Правы ли после этого те, которые кроме умственной и религиозно-нравственной бездеятельности ничего не желают видеть в нашем духовенстве и которые даже всякое доброе дело, проявляемое в их среде, готовы истолковать иначе?! История, этот нелицеприятный судья, ясно показывает, что нападки таких несправедливы; она не скрыла от нас и дурных сторон среди нашего духовенства, именно тех, которые говорят в пользу противников наших. Но, если присмотреться сюда, то и здесь нельзя всецело обвинять в этом одних священников. Если они иногда оказывались недостойными учителями и руководителями паствы, то вина здесь не в них одних, а главным образом в том обществе и в тех условиях, среди которых им приходилось жить и действовать. И в самом деле, ведь само же общество избирало и допускало к принятию сана лиц из своей же среды без образования и всякой другой подготовки; терпело принимавших сан из рабского состояния и даже, по принятии сана, продолжало держать их в этом состоянии: часто даже досадовало на святителей, когда последние присылали им достойных священников; последних оно часто изгоняло и заменяло своими кандидатами, готовыми прощать им их заблуждения и привычки. Вспомним еще, что многих священников угнетала бедность и нищета, заставлявшая их ради куска хлеба давать себя в зависимость от своих насомых; не забудем, что были священники, готовые всегда стоять за истину, проповедовать слово Божие, но им заграждали уста и угрожали наказаниями. Если даже лица, высоко стоявшие на иерархической лестнице, не всегда были свободны от такого гнета, то что сказать о священниках? Они нередко становились слепым орудием слепых вожаков. После этого не само ли общество, воспитавшее, державшее и искавшее таких людей, виновато в умственной, нравственной и религиозной приниженности многих священников? Всегда ли мог пастырь, при всем своем желании, подняться из среды окружающей, мог сделать это в том обществе, которое само же заставляло его жить в черном теле, стоять в каких-то кабальных отношениях к нему? Ясно, что далеко не всегда. И кто бы мог подняться там, где, если и имели место нравственные, духовные принципы, то еще более элементы материальной силы, родовитой знатности и господства, невежественного произвола и т. п.?

Ив. Зданевич

(Продолжение следует).

Богослужение Православной Церкви, как известно, имеет весьма важное религиозное и нравственно-воспитательное значение. Служба выражением благоговейных мыслей и чувствований, возводя мысль христианина от земного к горнему, к небесному, оно вместе с тем укрепляет его в вере в истинного Бога, научает святым истинам веры и правилам христианской благочестивой жизни. Но понятно, что такое благотворное влияние может быть производимо богослужением только тогда, когда оно совершается истово и благоговейно. Если же богослужение отправляется поспешно и небрежно, присутствующему при нем христианину трудно поддержать благоговейное настроение и получить религиозно-нравственное назидание; напротив сначала он испытывает в своей душе оскорбление религиозно-благочестивого чувства, а потом у него является холодность, равнодушие и наконец совершенное охлаждение к православному богослужению, и он или перестает посещать свою церковь, или же вовсе отпадает от нея, напр., в раскол. Поэтому наши архипастыри строго следят за тем, чтобы в подведомственных им епархиях богослужение совершалось неопустительно и благочинно; в случаях же допущения какой-либо небрежности в этом святом деле обращаются к духовенству с соответствующими увещаниями, внушениями, предостережениями. Так поступил, наприм. преосвященный орловский в 1884 г.¹⁷², по донесению о неблагоповедении и беспорядках, допущенных одним из священников местной епархии. В текущем году сделал напоминание духовенству о надлежащем совершении богослужения нижегородский епископ Модест^173, до сведения которого дошло, что «во многих приходах священники небрежно совершают богослужения, неистово полагают, махая крестное знамение, поклоны кладут также неистово, служат неблагоговейно, бормочут слова, спешат и сокращают – то же в церкви, то же и на требах, и что по селам редко где совершается служба в первую неделю св. Четыредесятницы, и что народ, большею частию, не слышит великих вечерен с каноном св. Андрея Критского». Симбирский Преосвященный Варсанофий¹⁷⁴ предложил Консистории дать предписание духовенству на этот предмет, по поводу Указа Св. Синода от 28 марта 1886 г. за № 4.

Преосвященные предписывают духовенству прежде всего совершать службы Божии неопустительно, в особенности по воскресным, праздничным и высокоторжественным дням (с положенными в последние дни молебствиями), равно отнюдь не оставлять богослужений, положенных в первую и Страстную недели Великого поста и во все дни св. Пасхи. Независимо от сего, симбирский Преосвященный предписывает «кроме утреннего и литургийного богослужения, по воскресным и праздничным дням, не только двунадесятым, но и особенно чтимых народом святых, например, храмовых в приходе, св. архангелов и ангелов 8 ноября, Предтечи Господня, апостолов Петра и Павла, св. Николая Мирликийского, св. пророка Илии и проч., во всех монастырских и приходских церквах служить вечерни по Уставу с возможною торжественностью, производя звон в большой колокол, а по окончании вечерни, смотря по нуждам пасомых, произносить проповеди, вести беседы о предметах веры и нравственности, читать жития святых, или же служить молебны с акафистом, располагая молящихся к участию в церковных песнопениях». Касательно самого совершения богослужения, напоминая прещение слова Божия: «проклят человек, творяй дело Божие с небрежением», преосвященные убеждают духовенство отправлять церковные службы и требы благоговейно, чинно, по Уставу св. Церкви, с чтением и пением правильным, неспешным и разборчивым, чтобы богослужение привлекало, а но отталкивало народ; возлагать на себя крестное знамение, а священникам также и благословлять народ правильно, истово, с полным благоговением. Симбирский епископ в частности обязывает диаконов, когда служат литургию «без приготовления», во время причащения священника, по указанию его, читать или жития святых, или назидательные наставления из прологов и других книг¹⁷⁵.

Для контроля за исполнением со стороны духовенства всех этих требований, орловский и нижегородский архипастыри предписывают завести по всем церквам богослужебные журналы, в которых отмечались бы службы церковные за подписом всех членов причта и церковного старосты, с добавлением в журнале после каждого богослужения, совершались ли при сем какие требоисправления, а в храмовые, царские и высокоторжественные дни совершались ли после богослужений молебствия храмовому празднику, или благодарственные; сколько примерно бывает народа в церкви; об уважительных причинах, по которым не было совершаемо богослужение, тоже записывалось бы в эти журналы, причем о несовершении богослужений в великие праздники, а также в высокоторжественные – царские дни, орловский Преосвященный предписывает доносить епархиальному начальству немедленно, с объяснением причин такового опущения.

О.о. благочинные, подавая собою пример в неопустительном и благоговейном отправлении богослужения, обязаны, по предписанию преосвященных, иметь посредственное или непосредственное, когда возможно и удобно, неослабное наблюдение за надлежащим исполнением этого святого дела со стороны подведомственного им духовенства, и об относящихся к нему небрежно, равно как и об особенно ревностных священниках, диаконах и псаломщиках доносить епархиальному начальству правдиво в своих полугодичных отчетах. В случаях жалоб на небрежное совершение богослужения или видимой холодности прихожан к церкви, благочинные, делая соответствующие замечания духовенству, должны, по распоряжению нижегородского Преосвященного, заносить их в присутствии причта в богослужебные журналы, а причты должны тут же росписываться, что замечания благочинного приняты ими к исполнению. В Пензенской епархии в 1880 году, по предложению покойного Преосвященного Григория, самим духовенством (на благочиннических собраниях) проектировано было завести по всем церквам богослужебные журналы¹⁷⁶. Эта полезная мера для усердных пастырей не представляется отяготительною, напротив может служить им своего рода поощрением, для пастырей же, не отличающихся должною ревностию в исполнении лежащего на них долга, богослужебные журналы могут представлять побуждение, хотя и внешнее, к самоисправлению, могут заставить их рачительнее относиться к своим обязанностям, из опасения быть обличенными в неисправности по службе и подвергнуться строгой ответственности¹⁷⁷.

Мысли св. Димитрия Ростовского.

Пастырям требуется трудов многих, понеже пастырь должен всех бремена носить, якоже глаголет Апостол: должни есмы мы сильнии немощи немощных носити и не себе угождати (Рим.15:1). О добром пастыре притчею беседуя Господь глагола: идет во след погибшия, дóндеже обрящет ее и обрет возлагает на рамена свои радуяся (Лк.15:4–5). Се должность пастырская – ק рамена свои подложить вверенной себе овце, носить тяготу ее. Слышим же, что и Моисею, вождю людей израилевых, древле повелел Бог: возми их на раму твою, якоже доилица носить доимыя (Чис.11:16). Не токмо яко пастух овцу, но и якоже мати чадо свое носит и сосцами питает, тако да носит духовне пастырь словесныя овцы, духовною пищею, аки младенцы млеком, я питая, и телу нуждных не отрицая, но по возможности своей исполняя недостаточество скудных, в чесом всем не мал труд надлежит. Труд во взыскании заблудшаго, труд в подъятии падшего, труд в целительстве язвенного, труд в ношении немощи и бремен обремененного, труд есть, еже волхохищное овча от самых зубов звериных исторгнути и представити е цело Христови; не без труда же есть, еже и во внешних нуждах руку помощи подавати обидимым, заступати неповинныя, пещися о убогих и нищих и иная духовная церковная управления добре строити, вся тыя труды поднимать должен есть пастырь. Горе же пастырю тому, иже чести токмо пастырской ищет, труда же подобающаго не подемлет. Горе пастырю, иже своея токмо корысти взыскует, себе токмо пасет, а о овцах не радит; таковый пастырь подобен есть идолу. К таковому бо и Бог в Захариином, пророчестве глаголет: «О пасущии суетная и оставльшии овцы!» кое место иный перевод чтет сице: «О пастырю и идоле, оставльшии овцы» (Зах.11:17)! Пастырь, не трудяйся, ни о овцах радяй, есть идол и глаголется к нему от Бога: О пастырю и идоле! Коему же идолу таковый пастырь подобен? Воистину подобен есть оному телцу златому, его же людие израильстии, из Египта изведенныи, в пустыне без присутствия Моисеова себе изваяша и воскликнуша, глаголюще: се бози твои, Израилю (Исх.32:4). О телце том сказует святый Киприан, святый Амвросий и протчии Божественнаго Писания толкователи, яко не целый бе, но токмо глава телчая, вложену во бывшу множеству злата во огнь, излияся от злата того подобие главы телчия, яки бы траву ядущия, еже и во псалмах воспомянуся: Измениша, рече, главу Его в подобие тельца ядущаго траву (Пс.105:20). Внемлем: каков той телчный златый идол бе, не имевший и рамен и ног, во еже в ярем впряжену быти, и иго носити, но токмо уста ядущия. Подобен тому пастырь не добрый, ленивый, небрежливый. Злат идол и честен злата ради: злат и пастырь саном и честен пастырского ради сана. Злат идол, но бездушен, и пастырь, не имый духа усердия ко овцам, есть яко бездушен; безсрамный бе идол телчный, не носящ на шии своей ига; и пастырь не носяй, якоже подобает, бремени наложеннаго ему, есть яко не имый рамен, ни впряженный в Христово иго; не трудящагося тельца бе оный образ, но токмо ядуща, и пастырь, иже не подемлет подобающих ему трудов, но токмо туне богатыми трапезами питающся, есть яко телец питомый, идолу убо златому телчному есть подобен. И добре к таковому в Писании глаголется: О пастырю и идоле! Во многих пастырских устах и ныне может обновитися глас оных древних пастырей в пророчестве Захариином воспомяненных, иже глаголаху: благословен Господь, яко обогатихомся (Зах.11:5), мало же могущих рещи: «благословен Господь, яко заблуждшую овцу обретохом, яко от уст волчиих ю исторгнухом, яко язвенное исцелихом, яко доброю пажити стадо напитахом, разве яко сами обогатихомся, яко сами напитахомся». Того ради и Иеремия пророка усты вопиет Бог: горе пастырем. Се Аз напитаю их пелынем и напою их желчию (Иер.23:15). Се каково почествование от Бога нерадивым и ленивым пастырям: за сладкия снеди пелынь, за сладкия пития желчь. В кое же время тако им воздастся? – В последний день, в час грознаго испытания. Многаго убо труда и попечительства требует пасущему человеческия души.

1) Что разумеет под «междорамием», которое должно быть помазываемо св. елеем у оглашенных?

Под словом «междорамие» некоторые священники разумеют предплечия – мышцы, в оправдание чего приводят два основания: одно, так сказать, филологическое, а другое – догматическое. В самом слове «междорамие», говорят, содержится указание на двойственность предметов, входящих в состав его; потому-то оно в церковно-славянском языке употребляется безразлично в том и другом числе, наприм. в послед. св. крещения в одном месте сказано: «священник творит креста образ на челе, на персях, и на междорамии», а в другом месте – немного ниже замечено: и «назнаменует его (оглашеннаго) перси и междорамия». И как нельзя более сообразно с словами произносимыми священником при помазании «междорамия» св. елеем разуметь «предплечия» под этим словом. В предплечиях-мышцах проявляется физическая сила, и потому в Свящ. Писании мышца нередко употребляется в значении силы, крепости, здоровья. Грех внес расстройство в физическую природу человека, не только заразив ее болезнями, но и возбудив преобладание чувственности и перевес порочных наклонностей и влечений тела над духовными стремлениями. На это-то утраченное нормальное состояние и указывается словами: «во исцелении… и тела» при помазании междорамий, служащих символом крепости сил, здоровья («Практ. Руков. для священнослужителей при совершении св. Таинств». Прот. А. Ф. Хойнацкого. Москва. 1882–1883 г., стр. 26). Как, по-видимому, ни резонны эти основания, приводимые в подтверждение значения слова «междорамие» в смысле предплечий, но они не оправдываются древнерусскими богослужебными памятниками. По одним древнерусским богослужебным памятникам, священник помазывал св. елеем «чело, перси и плечи» у оглашенного; по другим – «чело, очи, перси, плечи и междорамие»; по третьим – «очи, перси и плечи»; по четвертым, – кроме тех частей, которые и ныне помазываются, еще и «уста, лицо и плечи»; наконец по пятым – те же самые части тела, которые названы в нынешнем Требнике («Богослужение в Русской Церкви в XVI в.» Часть I. Ал. Дмитриевского. Казань. 1884 г., стр. 287–288). Таким образом в древнерусских богослужебных памятниках «междорамия» не отождествлялись с «плечами» или предплечиями; и в существующем последовании св. крещения нет основания к отождествлению (без натяжки) «междорамия» (верхней части спины между лопатками) с плечами или предплечиями. Конечно нет и не будет греха в том, если помазывать св. елеем и плечи у оглашенного: из древнерусских богослужебных памятников видно, что после того, как священник помазывал св. елеем известные части тела у оглашенного, диакон или кто-нибудь из прислуживавших при совершении крещения, помазывал елеем все тело крещаемого, на какую практику есть указание и в существующем Требнике: «и егда помажется все тело», – замечено в нынешнем последовании св. крещения – крещает его (оглашенного) священник»…

2) Должно ли вносить в метрическую книгу акт присоединения из раскола такого лица, которое родилось, крестилось и брачилось в Православной Церкви, и которое имеет жену и детей православных?

Сельский священник, желающий решения этого вопроса, пишет, что местная духовная Консистория через благочинного требует метрические выписи о присоединении из раскола таких лиц, которые родились, крестились и брачились в Православной Церкви, и которые имеют жену и детей православных. Причты, по отсутствию ясных и прямых законоположений, не вносили и не вносят в метрические книги акты о присоединении к православию таких лиц. Потому означенное требование местной Консистории поставляет причты в большое затруднение: им приходится или неумело отвечать на требование епархиального начальства, или молчать, и за то подвергаться ответственности. В избежание на будущее время подобных затруднений, желательно было бы разъяснить причтам, должны ли они вносить в метрические книги акты присоединения из раскола таких лиц, которые родились, крестились и брачились в Православной Церкви, и которые имеют жену и детей православных?

О православном, совратившемся в раскол, немедленно должно быть сообщаемо епархиальному начальству, а епархиальное начальство, по своему усмотрению, вразумляет совратившегося в истинной вере и увещевает через местного священника, миссионера или другое назначенное лицо (Уст. дух. Консист. ст. 21). При безуспешности такой меры, совратившийся в раскол не должен быть исключаем из исповедных росписей: в этих ведомостях он прописывается на ряду с другими членами той православной семьи, к которой принадлежит; только не выставляя особого номера против него, нужно делать объяснительную оговорку о совращении его в раскол той или другой секты и отмечать в числе не бывших у исповеди и св. причащения по причине уклонения в раскол. Если же, по прошествии нескольких лет, совратившийся в раскол раскаивается в своем заблуждении и снова обратится к Православной Церкви, то берется от него подписка о пребывании в православии, и о присоединении его должен быть составлен акт по установленной форме и этот акт внесен в первую часть метрической книги. В самом акте о присоединении должен быть объяснен и самый способ присоединения, т. е. что такой-то присоединен к православной греко-российской Церкви посредством разрешительной молитвы (Уст. дух. Консист. ст. 22, сн. форму метр. книги и «Чин присоед. совратившихся в раскол»). О всех в продолжении года возвратившихся к православию раскольниках и сектантах причты церковные представляют епархиальному преосвященному ведомость однажды в год – в начале января следующего года за подписью всего причта, совершавшего присоединение (Уст. дух. Консист. ст. 29); тогда же, согласно распоряжению местной Консистории, должны быть представляемы преосвященному метрические выписи о возвратившихся к православию раскольниках и сектантах.

3.