Смысл любви

Смысл любви

(2 голоса5.0 из 5)

Вла­ди­мир Соловьёв

Оглав­ле­ние

Виньетка

 

Статья первая (предварительные замечания)^

I

Обык­но­вен­но смысл поло­вой люб­ви пола­га­ет­ся в раз­мно­же­нии рода, кото­ро­му она слу­жит сред­ством. Я счи­таю этот взгляд невер­ным — не на осно­ва­нии толь­ко каких-нибудь иде­аль­ных сооб­ра­же­ний, а, преж­де все­го, на осно­ва­нии есте­ствен­но-исто­ри­че­ских фак­тов. Что раз­мно­же­ние живых существ может обхо­дить­ся без поло­вой люб­ви, это ясно уже из того, что оно обхо­дит­ся без само­го раз­де­ле­ния на полы. Зна­чи­тель­ная часть орга­низ­мов как рас­ти­тель­но­го, так и живот­но­го цар­ства раз­мно­жа­ет­ся бес­по­лым обра­зом — деле­ни­ем, поч­ко­ва­ни­ем, спо­ра­ми, при­вив­кой. Прав­да, выс­шие фор­мы обо­их орга­ни­че­ских царств раз­мно­жа­ют­ся, поло­вым спо­со­бом. Но, во-пер­вых, раз­мно­жа­ю­щи­е­ся таким обра­зом орга­низ­мы, как рас­ти­тель­ные, так отча­сти и живот­ные, могут так­же раз­мно­жать­ся и бес­по­лым обра­зом (при­вив­ка у рас­те­ний, пар­те­но­ге­не­зис у выс­ших насе­ко­мых), а, во-вто­рых, остав­ляя это в сто­роне и при­ни­мая, как общее пра­ви­ло, что выс­шие орга­низ­мы раз­мно­жа­ют­ся при посред­стве поло­во­го соеди­не­ния, мы долж­ны заклю­чить, что этот поло­вой фак­тор свя­зан не с раз­мно­же­ни­ем вооб­ще (кото­рое может про­ис­хо­дить и поми­мо это­го), а с раз­мно­же­ни­ем выс­ших орга­низ­мов. Сле­до­ва­тель­но, смысл поло­вой диф­фе­рен­ци­а­ции (и поло­вой люб­ви) сле­ду­ет искать никак не в идее родо­вой жиз­ни и ее раз­мно­же­ния, а лишь в идее выс­ше­го организма.

Рази­тель­ное это­му под­твер­жде­ние мы нахо­дим в сле­ду­ю­щем вели­ком фак­те. В пре­де­лах живот­ных, раз­мно­жа­ю­щих­ся исклю­чи­тель­но поло­вым обра­зом (отдел позво­ноч­ных), чем выше под­ни­ма­ем­ся мы по лест­ни­це орга­низ­мов, тем сила раз­мно­же­ния ста­но­вит­ся мень­ше, а сила поло­во­го вле­че­ния, напро­тив, больше.

В низ­шем клас­се это­го отде­ла - у рыб – раз­мно­же­ние про­ис­хо­дит в огром­ных раз­ме­рах: заро­ды­ши, порож­да­е­мые еже­год­но каж­дой сам­кой, счи­та­ют­ся мил­ли­о­на­ми; эти заро­ды­ши опло­до­тво­ря­ют­ся сам­ца­ми вне тела сам­ки, и спо­соб, каким это дела­ет­ся, не поз­во­ля­ет пред­по­ла­гать силь­но­го поло­во­го вле­че­ния. Из всех позво­ноч­ных живот­ных этот холод­но­кров­ный класс несо­мнен­но более всех раз­мно­жа­ет­ся и менее всех обна­ру­жи­ва­ет любов­ную страсть.

На сле­ду­ю­щей сту­пе­ни — у зем­но­вод­ных и гадов — раз­мно­же­ние гораз­до менее зна­чи­тель­но, чем у рыб, хотя по неко­то­рым сво­им видам этот класс не без осно­ва­ния отно­сит­ся Биб­ли­ей к чис­лу существ киш­мя киша­щих (шерец шир­цу); но при мень­шем раз­мно­же­нии мы уже нахо­дим у этих живот­ных более тес­ные поло­вые отношения…

У птиц сила раз­мно­же­ния гораз­до мень­ше не толь­ко срав­ни­тель­но с рыба­ми, но и срав­ни­тель­но, напри­мер, с лягуш­ка­ми, а поло­вое вле­че­ние и вза­им­ная при­вя­зан­ность меж­ду сам­цом и сам­кой дости­га­ют небы­ва­ло­го в двух низ­ших клас­сах развития.

У мле­ко­пи­та­ю­щих — они же живо­ро­дя­щие — раз­мно­же­ние зна­чи­тель­но сла­бее, чем у птиц, а поло­вое вле­че­ние хотя у боль­шин­ства менее посто­ян­но, но зато гораз­до интенсивнее.

Нако­нец, у чело­веч­ка, срав­ни­тель­но со всем живот­ным цар­ством, раз­мно­же­ние совер­ша­ет­ся в наи­мень­ших раз­ме­рах, а поло­вая любовь дости­га­ет наи­боль­ше­го зна­че­ния и высо­чай­шей силы, соеди­няя в пре­вос­ход­ной сте­пе­ни посто­ян­ство отно­ше­ний (как у птиц) и напря­жен­ность стра­сти (как у млекопитающих).

Итак, поло­вая любовь и раз­мно­же­ние рода нахо­дят­ся меж­ду собой в обрат­ном, отно­ше­нии: чем силь­нее одно, тем сла­бее дру­гая. Вооб­ще, все живот­ное цар­ство с рас­смат­ри­ва­е­мой сто­ро­ны раз­ви­ва­ет­ся в сле­ду­ю­щем поряд­ке. Вни­зу огром­ная сила раз­мно­же­ния при пол­ном отсут­ствии чего-нибудь похо­же­го на поло­вую любовь (за отсут­стви­ем само­го деле­ния на полы); далее, у более совер­шен­ных орга­низ­мов, появ­ля­ет­ся поло­вая диф­фе­рен­ци­а­ция и соот­вет­ствен­но ей неко­то­рое поло­вое вле­че­ние – сна­ча­ла крайне сла­бое, затем оно посте­пен­но уве­ли­чи­ва­ет­ся на даль­ней­ших сте­пе­нях орга­ни­че­ско­го раз­ви­тия, по мере того, как убы­ва­ет сила раз­мно­же­ния (т. е. в пря­мом отно­ше­нии к совер­шен­ству орга­ни­за­ции и в обрат­ном отно­ше­нии к силе раз­мно­же­ния), пока, нако­нец, на самом вер­ху – у чело­ве­ка – явля­ет­ся воз­мож­ной силь­ней­шая поло­вая любовь, даже с пол­ным исклю­че­ни­ем размножения.

Но если таким обра­зом на двух кон­цах живот­ной жиз­ни мы нахо­дим, с одной сто­ро­ны, раз­мно­же­ние без вся­кой поло­вой люб­ви, а с дру­гой сто­ро­ны, поло­вую любовь без вся­ко­го раз­мно­же­ния, то совер­шен­но ясно, что эти два явле­ния не могут быть постав­ле­ны в нераз­рыв­ную связь друг с дру­гом, ясно, что каж­дое из них име­ет свое само­сто­я­тель­ное зна­че­ние и что смысл одно­го не может состо­ять в том, что­бы быть сред­ством дру­го­го. То же самое выхо­дит, если рас­смат­ри­вать поло­вую любовь исклю­чи­тель­но в мире чело­ве­че­ском, где она несрав­нен­но более, чем в мире живот­ном, при­ни­ма­ет тот инди­ви­ду­аль­ный харак­тер, в силу кото­ро­го имен­но это лицо дру­го­го пола име­ет для любя­ще­го без­услов­ное зна­че­ние как един­ствен­ное и неза­ме­ни­мое, как цель сама в себе.

II

Тут мы встре­ча­ем­ся с попу­ляр­ной тео­ри­ей, кото­рая, при­зна­вая вооб­ще поло­вую любовь за сред­ство родо­во­го инстинк­та, или за ору­дие раз­мно­же­ния, пыта­ет­ся, в част­но­сти, объ­яс­нить инди­ви­ду­а­ли­за­цию любов­но­го чув­ства у чело­ве­ка как неко­то­рую хит­рость или обо­льще­ние, упо­треб­ля­е­мое при­ро­дой или миро­вой волей для дости­же­ния ее осо­бых целей.

В мире чело­ве­че­ском, где инди­ви­ду­аль­ные осо­бен­но­сти полу­ча­ют гораз­до боль­ше зна­че­ния, неже­ли в живот­ном и рас­ти­тель­ном мире, при­ро­да (ина­че — миро­вая воля, воля к жиз­ни, ина­че – бес­со­зна­тель­ный или сверх­со­зна­тель­ный миро­вой дух) име­ет в виду не толь­ко сохра­не­ние рода, но и осу­ществ­ле­ние в его пре­де­лах мно­же­ства воз­мож­ных част­ных или видо­вых типов и инди­ви­ду­аль­ных характеров.

Но кро­ме этой общей цели – про­яв­ле­ния воз­мож­но пол­но­го раз­но­об­ра­зия форм — жизнь чело­ве­че­ства, пони­ма­е­мая как исто­ри­че­ский про­цесс, име­ет зада­чей воз­вы­ше­ние и усо­вер­шен­ство­ва­ние чело­ве­че­ской при­ро­ды. Для это­го тре­бу­ет­ся не толь­ко, что­бы было как мож­но боль­ше раз­лич­ных образ­чи­ков чело­ве­че­ства, но что­бы явля­лись на свет луч­шие его образ­чи­ки, кото­рые цен­ны не толь­ко сами по себе как инди­ви­ду­аль­ные типы, но и по сво­е­му воз­вы­ша­ю­ще­му и улуч­ша­ю­ще­му дей­ствию на. прочих.

Итак, при раз­мно­же­нии чело­ве­че­ско­го рода та сила — как бы мы ее ни назы­ва­ли, — кото­рая дви­га­ет миро­вым и исто­ри­че­ским про­цес­сом, заин­те­ре­со­ва­на не в том толь­ко, что­бы непре­рыв­но нарож­да­лись чело­ве­че­ские осо­би по роду сво­е­му, но и в том, что­бы нарож­да­лись эти опре­де­лен­ные и по воз­мож­но­сти зна­чи­тель­ные инди­ви­ду­аль­но­сти. А для это­го уже недо­ста­точ­но про­сто­го раз­мно­же­ния путем слу­чай­но­го и без­лич­но­го соеди­не­ния осо­бей раз­но­го пола: для инди­ви­ду­аль­но-опре­де­лен­но­го про­из­ве­де­ния необ­хо­ди­мо соче­та­ние инди­ви­ду­аль­но-опре­де­лен­ных про­из­во­ди­те­лей, а, сле­до­ва­тель­но, недо­ста­точ­ным явля­ет­ся и общее поло­вое вле­че­ние, слу­жа­щее вос­про­из­ве­де­нию рода у животных.

Так как в чело­ве­че­стве дело идет не толь­ко о про­из­ве­де­нии потом­ства вооб­ще, но и про­из­ве­де­нии это­го наи­бо­лее при­год­но­го для миро­вых целей потом­ства, и так как дан­ное лицо может про­из­ве­сти это тре­бу­е­мое потом­ство не со вся­ким лицом дру­го­го пола, а лишь с одним опре­де­лен­ным, то это одно и долж­но иметь для него осо­бую при­тя­га­тель­ную силу, казать­ся ему чем-то исклю­чи­тель­ным, неза­ме­ни­мым, един­ствен­ным и спо­соб­ным дать выс­шее бла­жен­ство. Вот это-то и есть та инди­ви­ду­а­ли­за­ция и экзаль­та­ция поло­во­го инстинк­та, кото­рой чело­ве­че­ская любовь отли­ча­ет­ся от живот­ной, но кото­рая, как и та, воз­буж­да­ет­ся в нас чуж­дой, хотя, может быть, и выс­шей силой для соб­ствен­ных, посто­рон­них наше­му лич­но­му созна­нию целей, – воз­буж­да­ет­ся как ирра­ци­о­наль­ная роко­вая страсть, овла­де­ва­ю­щая нами и исче­за­ю­щая как мираж по мино­ва­нии в ней надоб­но­сти [1].

Если бы эта тео­рия была вер­на, если бы инди­ви­ду­а­ли­за­ция и экзаль­та­ция любов­но­го чув­ства име­ли весь свой смысл, свою един­ствен­ную при­чи­ну и цель вне это­го чув­ства, имен­но в тре­бу­е­мых (для миро­вых целей) свой­ствах потом­ства, то отсю­да логи­че­ски сле­до­ва­ло бы, что сте­пень этой любов­ной инди­ви­ду­а­ли­за­ции и экзаль­та­ции или сила люб­ви нахо­дит­ся в пря­мом отно­ше­нии со сте­пе­нью типич­но­сти и зна­чи­тель­но­сти про­ис­хо­дя­ще­го от нее потом­ства; чем важ­нее потом­ство, тем силь­нее долж­на быть любовь роди­те­лей, и, обрат­но, чем силь­нее любовь, свя­зы­ва­ю­щая двух дан­ных лиц, тем более заме­ча­тель­но­го потом­ства долж­ны бы мы были ожи­дать от них по этой тео­рии. Если вооб­ще любов­ное чув­ство воз­буж­да­ет­ся миро­вою волею ради тре­бу­е­мо­го потом­ства и есть толь­ко сред­ство для его про­из­ве­де­ния, то понят­но, что в каж­дом дан­ном слу­чае сила сред­ства, упо­треб­ля­е­мо­го кос­ми­че­ским дви­га­те­лем, долж­на быть сораз­мер­на с важ­но­стью для него дости­га­е­мой цели.

Чем более миро­вая воля заин­те­ре­со­ва­на в име­ю­щем­ся явить­ся на свет про­из­ве­де­нии, тем силь­нее долж­на она при­тя­нуть друг к дру­гу и свя­зать меж­ду собою двух необ­хо­ди­мых про­из­во­ди­те­лей. Поло­жим, дело идет о рож­де­нии миро­во­го гения, име­ю­ще­го огром­ное зна­че­ние в исто­ри­че­ском про­цес­се. Управ­ля­ю­щая этим про­цес­сом выс­шая сила, оче­вид­но, во столь­ко раз более заин­те­ре­со­ва­на этим рож­де­ни­ем срав­ни­тель­но с про­чи­ми, во сколь­ко этот миро­вой гений есть явле­ние более ред­кое срав­ни­тель­но с обык­но­вен­ны­ми смерт­ны­ми и, сле­до­ва­тель­но, настоль­ко же долж­но быть силь­нее обык­но­вен­но­го то поло­вое вле­че­ние, кото­рым миро­вая сила (по этой тео­рии) обес­пе­чи­ва­ет себе в этом слу­чае дости­же­ние столь важ­ной для нее цели. Конеч­но, защит­ни­ки тео­рии могут отвер­гать мысль о точ­ном коли­че­ствен­ном соот­но­ше­нии меж­ду важ­но­стью дан­но­го лица и силою стра­сти его роди­те­лей, так как эти пред­ме­ты точ­но­го изме­ре­ния не допус­ка­ют; но совер­шен­но бес­спор­но (с точ­ки зре­ния этой тео­рии), что если миро­вая воля чрез­вы­чай­но заин­те­ре­со­ва­на в рож­де­нии како­го-нибудь чело­ве­ка, она долж­на при­нять чрез­вы­чай­ные меры для обес­пе­че­ния желан­но­го резуль­та­та, т.е., по смыс­лу тео­рии, долж­на воз­бу­дить в роди­те­лях чрез­вы­чай­но силь­ную страсть, спо­соб­ную сокру­шить все пре­пят­ствия к их созданию.

В дей­стви­тель­но­сти, одна­ко, мы не нахо­дим ниче­го подоб­но­го, ника­ко­го соот­но­ше­ния меж­ду силою любов­ной стра­сти и зна­че­ни­ем потом­ства. Преж­де все­го, мы встре­ча­ем совер­шен­но необъ­яс­ни­мый для этой тео­рии факт, что самая силь­ная любовь весь­ма часто быва­ет нераз­де­лен­ною и не толь­ко вели­ко­го, но и вовсе ника­ко­го потом­ства не про­из­во­дит. Если вслед­ствие такой люб­ви люди постри­га­ют­ся в мона­хи или кон­ча­ют само­убий­ством, то из-за чего же тут хло­по­та­ла заин­те­ре­со­ван­ная в потом­стве миро­вая воля? Но если бы даже пла­мен­ный Вер­тер [2] и не убил себя, то все-таки его несчаст­ная страсть оста­ет­ся необъ­яс­ни­мой загад­кой для тео­рии ква­ли­фи­ци­ро­ван­но­го потом­ства. Чрез­вы­чай­но инди­ви­ду­а­ли­зи­ро­ван­ная и экзаль­ти­ро­ван­ная любовь Вер­те­ра к Шар­лот­те пока­зы­ва­ла (с точ­ки зре­ния этой тео­рии), что имен­но с Шар­лот­тою он дол­жен был про­из­ве­сти осо­бен­но важ­ное и нуж­ное для чело­ве­че­ства потом­ство, ради кото­ро­го миро­вая воля и воз­бу­ди­ла в нем эту необык­но­вен­ную страсть. Но как же эта все­ве­ду­щая и все­мо­гу­щая воля не дога­да­лась или не смог­ла подей­ство­вать в желан­ном смыс­ле и на Шар­лот­ту, без уча­стия кото­рой страсть Вер­те­ра была вполне бес­цель­ной и ненуж­ной? Для теле­о­ло­ги­че­ски дей­ству­ю­щей суб­стан­ции нераз­де­лен­ная любовь есть совер­шен­ная нелепость.

Осо­бен­но силь­ная любовь боль­шей частью быва­ет несчаст­на, а несчаст­ная любовь весь­ма обык­но­вен­но ведет к само­убий­ству в той или дру­гой фор­ме; и каж­дое из этих мно­го­чис­лен­ных само­убийств от несчаст­ной люб­ви явно опро­вер­га­ет ту тео­рию, по кото­рой силь­ная любовь толь­ко затем и воз­буж­да­ет­ся, что­бы во что бы то ни ста­ло про­из­ве­сти тре­бу­е­мое потом­ство, кото­ро­го важ­ность зна­ме­ну­ет­ся силой этой люб­ви, тогда как на самом деле во всех этих слу­ча­ях сила люб­ви имен­но исклю­ча­ет самую воз­мож­ность не толь­ко важ­но­го, но и како­го бы то ни было потомства.

Слу­чаи нераз­де­лен­ной люб­ви слиш­ком обыч­ны, что­бы видеть в них толь­ко исклю­че­ние, кото­рое мож­но оста­вить без вни­ма­ния. Да если б и так, — это мало помог­ло бы делу, ибо и в тех слу­ча­ях, где осо­бен­но силь­ная любовь явля­ет­ся с обе­их сто­рон, она не при­во­дит к тому, что тре­бу­ет­ся тео­ри­ей. По тео­рии Ромео и Джу­льет­та долж­ны были бы соот­вет­ствен­но сво­ей вели­кой вза­им­ной стра­сти поро­дить како­го-нибудь очень вели­ко­го чело­ве­ка, по край­ней мере Шекс­пи­ра, но на самом деле, как извест­но, наобо­рот: не они созда­ли Шекс­пи­ра, как сле­до­ва­ло бы по тео­рии, а он их, и при­том без вся­кой стра­сти — путем бес­по­ло­го твор­че­ства. Ромео и Джу­льет­та, как и боль­шин­ство страст­ных любов­ни­ков, умер­ли, не поро­див нико­го, а поро­див­ший их Шекс­пир, как и про­чие вели­кие люди, родил­ся не от безум­но влюб­лен­ной пары, а от зауряд­но­го житей­ско­го бра­ка (и сам он, хотя испы­ты­вал силь­ную любов­ную страсть, как вид­но, меж­ду про­чим, из его соне­тов, но ника­ко­го заме­ча­тель­но­го потом­ства отсю­да не про­изо­шло). Рож­де­ние Хри­сто­фо­ра Колум­ба было, может быть, для миро­вой воли еще важ­нее, чем рож­де­ние Шекс­пи­ра; но о какой-нибудь осо­бен­ной люб­ви у его роди­те­лей мы ниче­го не зна­ем, а зна­ем о его соб­ствен­ной силь­ной стра­сти к донье Беат­ри­се Энрих­эс, и хотя он имел от нее неза­кон­но­рож­ден­но­го сына Диэ­го, но этот сын ниче­го вели­ко­го не сде­лал, а напи­сал толь­ко био­гра­фию сво­е­го отца, что мог бы испол­нить и вся­кий другой.

Если весь смысл люб­ви в потом­стве и выс­шая сила управ­ля­ет любов­ны­ми дела­ми, то поче­му же вме­сто того, что­бы ста­рать­ся о соеди­не­нии любя­щих, она, напро­тив, как буд­то нароч­но пре­пят­ству­ет это­му соеди­не­нию, как буд­то ее зада­ча имен­но в том, что­бы во что бы то ни ста­ло отнять самую воз­мож­ность потом­ства у истин­ных любов­ни­ков: она застав­ля­ет их по роко­во­му недо­ра­зу­ме­нию зака­пы­вать­ся в скле­пах, топит их в Гел­лес­пон­те и вся­ки­ми дру­ги­ми спо­со­ба­ми дово­дит их до без­вре­мен­ной и без­дет­ной кон­чи­ны. А в тех ред­ких слу­ча­ях, когда силь­ная любовь не при­ни­ма­ет тра­ги­че­ско­го обо­ро­та, когда влюб­лен­ная пара счаст­ли­во дожи­ва­ет до ста­ро­сти, она все-таки оста­ет­ся бес­плод­ной. Вер­ное поэ­ти­че­ское чутье дей­стви­тель­но­сти заста­ви­ло и Ови­дия, и Гого­ля лишить потом­ства Фили­мо­на и Бав­ки­ду, Афа­на­сия Ива­но­ви­ча и Пуль­хе­рию Ивановну.

Невоз­мож­но при­знать пря­мо­го соот­вет­ствия меж­ду силою инди­ви­ду­аль­ной люб­ви и зна­че­ни­ем потом­ства, когда самое суще­ство­ва­ние потом­ства для такой люб­ви есть лишь ред­кая слу­чай­ность. Как мы видели,

  1. силь­ная любовь весь­ма обык­но­вен­но оста­ет­ся неразделенной;
  2. при вза­им­но­сти силь­ная страсть при­во­дит к тра­ги­че­ско­му кон­цу, не дохо­дя до про­из­ве­де­ния потомства;
  3. счаст­ли­вая любовь, если она очень силь­на, так­же оста­ет­ся обык­но­вен­но бес­плод­ной. А в тех ред­ких слу­ча­ях, когда необы­чай­но силь­ная любовь про­из­во­дит потом­ство, оно ока­зы­ва­ет­ся самым зауряд­ным. Как общее пра­ви­ло, из кото­ро­го почти нет исклю­че­ний, мож­но уста­но­вить, что осо­бая интен­сив­ность поло­вой люб­ви или вовсе не допус­ка­ет потом­ства, или допус­ка­ет толь­ко такое, кото­ро­го зна­че­ние нисколь­ко не соот­вет­ству­ет напря­жен­но­сти любов­но­го чув­ства и исклю­чи­тель­но­му харак­те­ру порож­да­е­мых им отношений.

Видеть смысл поло­вой люб­ви в целе­со­об­раз­ном дето­рож­де­нии — зна­чит при­знать этот смысл толь­ко там, где самой люб­ви вовсе нет, а где она есть — отни­мать у нее вся­кий смысл и вся­кое оправ­да­ние. Эта мни­мая тео­рия люб­ви, сопо­став­лен­ная с дей­стви­тель­но­стью, ока­зы­ва­ет­ся не объ­яс­не­ни­ем, а отка­зом от вся­ко­го объяснения.

III

Управ­ля­ю­щая жиз­нью чело­ве­че­ства сила, кото­рую одни назы­ва­ют миро­вой волей, дру­гие – бес­со­зна­тель­ным духом и кото­рая на самом деле есть Про­мысл Божий, несо­мнен­но, рас­по­ря­жа­ет­ся свое­вре­мен­ным порож­де­ни­ем необ­хо­ди­мых для ее целей про­ви­ден­ци­аль­ных людей, устра­и­вая в длин­ных рядах поко­ле­ний долж­ные соче­та­ния про­из­во­ди­те­лей вви­ду буду­щих, не толь­ко бли­жай­ших, но и отда­лен­ней­ших про­из­ве­де­ний. Для это­го про­ви­ден­ци­аль­но­го под­бо­ра про­из­во­ди­те­лей упо­треб­ля­ют­ся самые раз­но­об­раз­ные сред­ства, но любовь в соб­ствен­ном смыс­ле, т. е. исклю­чи­тель­ное инди­ви­ду­а­ли­зи­ро­ван­ное и экзаль­ти­ро­ван­ное поло­вое вле­че­ние, не при­над­ле­жит к чис­лу этих средств. Биб­лей­ская исто­рия с ее истин­ным глу­бо­ким реа­лиз­мом, не исклю­ча­ю­щим, а вопло­ща­ю­щим иде­аль­ный смысл фак­тов в их эмпи­ри­че­ских подроб­но­стях, — биб­лей­ская исто­рия дает сви­де­тель­ство в этом слу­чае, как и все­гда, прав­ди­вое и поучи­тель­ное для вся­ко­го чело­ве­ка с исто­ри­че­ским и худо­же­ствен­ным смыс­лом, неза­ви­си­мо от рели­ги­оз­ных верований.

Цен­траль­ный факт биб­лей­ской исто­рии, рож­де­ние Мес­сии, более вся­ко­го дру­го­го пред­по­ла­га­ет про­ви­ден­ци­аль­ный план в выбо­ре и соеди­не­нии пре­ем­ствен­ных про­из­во­ди­те­лей, и дей­стви­тель­но, глав­ный инте­рес биб­лей­ских, рас­ска­зов сосре­до­то­чи­ва­ет­ся на раз­но­об­раз­ных и уди­ви­тель­ных судь­бах, кото­ры­ми устра­и­ва­лись рож­де­ния и соче­та­ния «бого­от­цов» [3]. Но во всей этой слож­ной систе­ме средств, опре­де­лив­ших в поряд­ке исто­ри­че­ских явле­ний рож­де­ние Мес­сии, для люб­ви в соб­ствен­ном смыс­ле не было места; она, конеч­но, встре­ча­ет­ся в Биб­лии, но лишь как факт само­сто­я­тель­ный, а не как ору­дие хри­сто­го­ни­че­ско­го про­цес­са. Свя­щен­ная кни­га не гово­рит, женил­ся ли Авра­ам на Саре в силу пла­мен­ной люб­ви [4], но, во вся­ком слу­чае. Про­ви­де­ние жда­ло, когда эта любовь совер­шен­но осты­нет, что­бы от сто­лет­них роди­те­лей про­из­ве­сти дитя веры, а не люб­ви. Иса­ак женил­ся на Ревек­ке не по люб­ви, а по зара­нее состав­лен­но­му реше­нию и пла­ну сво­е­го отца. Иаков любил Рахиль, но эта любовь ока­зы­ва­ет­ся ненуж­ной для про­ис­хож­де­ния Мес­сии. Он дол­жен про­изой­ти от сына Иако­ва, Иуды, кото­рый рож­да­ет­ся не Рахи­лью, а нелю­би­мою мужем Лиею. Для про­из­ве­де­ния в дан­ном поко­ле­нии пред­ка Мес­сии необ­хо­ди­мо было соеди­не­ние Иако­ва имен­но с Лией; но, что­бы достиг­нуть это­го соеди­не­ния. Про­ви­де­ние не воз­буж­да­ет в Иако­ве силь­ной любов­ной стра­сти к буду­щей мате­ри «бого­ро­ди­те­ля» – Иуды; не нару­шая сво­бо­ды сер­деч­но­го чув­ства, выс­шая сила остав­ля­ет его любить Рахиль и для необ­хо­ди­мо­го соеди­не­ния его с Лией поль­зу­ет­ся сред­ством совсем ино­го рода: свое­ко­рыст­ной хит­ро­стью тре­тье­го лица – пре­дан­но­го сво­им семей­ным и эко­но­ми­че­ским инте­ре­сам Лава­на. Сам Иуда для про­из­ве­де­ния даль­ней­ших пред­ков Мес­сии дол­жен поми­мо сво­е­го преж­не­го потом­ства на ста­ро­сти лет соеди­нить­ся с невест­кой сво­ей Тама­рою. Так как подоб­ное соеди­не­ние вовсе не было в поряд­ке вещей и не мог­ло бы про­изой­ти при обык­но­вен­ных усло­ви­ях, то цель дости­га­ет­ся посред­ством крайне стран­но­го при­клю­че­ния, весь­ма соблаз­ни­тель­но­го для поверх­ност­ных чита­те­лей Биб­лии. Ни о какой люб­ви в этом при­клю­че­нии не может быть и речи. Не любовь соеди­ня­ет иери­хон­скую блуд­ни­цу Рахаб с при­шель­цем-евре­ем; она сна­ча­ла отда­ет­ся ему по сво­ей про­фес­сии, а потом слу­чай­ная связь скреп­ля­ет­ся ее верой в силу ново­го Бога и жела­ни­ем его покро­ви­тель­ства для себя и сво­их. Не любовь соче­та­ла Дави­до­ва пра­де­да, ста­ри­ка Вооза, с моло­дой моави­тян­кой Руфью, и не от насто­я­щей глу­бо­кой люб­ви, а толь­ко от слу­чай­ной гре­хов­ной при­хо­ти ста­ре­ю­ще­го вла­ды­ки родил­ся Соло­мон. В свя­щен­ной исто­рии, так же как и в общей, поло­вая любовь не явля­ет­ся сред­ством или ору­ди­ем исто­ри­че­ских целей; она не слу­жит чело­ве­че­ско­му роду. Поэто­му, когда субъ­ек­тив­ное чув­ство гово­рит нам, что любовь есть само­сто­я­тель­ное бла­го, что она име­ет соб­ствен­ную без­от­но­си­тель­ную цен­ность для нашей лич­ной жиз­ни, то это­му чув­ству соот­вет­ству­ет и в объ­ек­тив­ной дей­стви­тель­но­сти тот факт, что силь­ная инди­ви­ду­аль­ная любовь нико­гда не быва­ет слу­жеб­ным ору­ди­ем родо­вых целей, кото­рые дости­га­ют­ся поми­мо нее. В общей, как и в свя­щен­ной, исто­рии поло­вая любовь (в соб­ствен­ном смыс­ле) ника­кой роли не игра­ет и пря­мо­го дей­ствия на исто­ри­че­ский про­цесс не ока­зы­ва­ет: ее поло­жи­тель­ное зна­че­ние долж­но коре­нить­ся в инди­ви­ду­аль­ной жизни.

Какой же смысл име­ет она здесь?

Статья вторая^

I

И у живот­ных, и у чело­ве­ка поло­вая любовь есть выс­ший рас­цвет инди­ви­ду­аль­ной жиз­ни. Но так как у живот­ных родо­вая жизнь реши­тель­но пере­ве­ши­ва­ет инди­ви­ду­аль­ную, то и выс­шее напря­же­ние этой послед­ней идет лишь на поль­зу родо­во­му про­цес­су. Не то что­бы поло­вое вле­че­ние было лишь сред­ством для про­сто­го вос­про­из­ве­де­ния или раз­мно­же­ния орга­низ­мов, но оно слу­жит для про­из­ве­де­ния орга­низ­мов более совер­шен­ных с помо­щью поло­во­го сопер­ни­че­ства и под­бо­ра. Такое же зна­че­ние ста­ра­лись при­пи­сать поло­вой люб­ви и в мире чело­ве­че­ском, но, как мы виде­ли, совер­шен­но напрас­но. Ибо в чело­ве­че­стве инди­ви­ду­аль­ность име­ет само­сто­я­тель­ное зна­че­ние и не может быть в сво­ем силь­ней­шем выра­же­нии лишь ору­ди­ем внеш­них ей целей исто­ри­че­ско­го про­цес­са. Или, луч­ше ска­зать, истин­ная цель исто­ри­че­ско­го про­цес­са не тако­го рода, что­бы чело­ве­че­ская лич­ность мог­ла слу­жить для нее лишь стра­да­тель­ным и пре­хо­дя­щим орудием.

Убеж­де­ние в без­от­но­си­тель­ном досто­ин­стве чело­ве­ка осно­ва­но не на само­мне­нии, а так­же и не на том эмпи­ри­че­ском фак­те, что мы не зна­ем дру­го­го более совер­шен­но­го суще­ства в поряд­ке при­ро­ды. Без­от­но­си­тель­ное досто­ин­ство чело­ве­ка состо­ит в несо­мнен­но при­су­щей ему абсо­лют­ной фор­ме (обра­зе) разум­но­го состо­я­ния. Созна­вая, как и живот­ное, пере­жи­тые и пере­жи­ва­е­мые им состо­я­ния, усмат­ри­вая меж­ду ними ту или дру­гую связь и на осно­ва­нии этой свя­зи пред­ва­ряя умом состо­я­ния буду­щие, чело­век, сверх того, име­ет спо­соб­ность оце­ни­вать свои состо­я­ния и дей­ствия и вся­кие фак­ты вооб­ще, не толь­ко по отно­ше­нию их к дру­гим еди­нич­ным фак­там, но и ко все­об­щим иде­аль­ным нор­мам; его созна­ние сверх явле­ний жиз­ни опре­де­ля­ет­ся еще разу­мом исти­ны. Сооб­ра­зуя свои дей­ствия с этим выс­шим созна­ни­ем, чело­век может бес­ко­неч­но совер­шен­ство­вать свою жизнь и при­ро­ду, не выхо­дя из пре­де­лов чело­ве­че­ской фор­мы. Поэто­му-то он и есть выс­шее суще­ство при­род­но­го мира и дей­стви­тель­ный конец миро­зда­тель­но­го про­цес­са; ибо поми­мо Суще­ства, кото­рое само спо­соб­но позна­вать и осу­ществ­лять в себе исти­ну, есть выс­шее – не в отно­си­тель­ном, а в без­услов­ном смыс­ле. Какое разум­ное осно­ва­ние мож­но при­ду­мать для созда­ния новых, по суще­ству более совер­шен­ных форм, когда есть уже фор­ма, спо­соб­ная к бес­ко­неч­но­му само­усо­вер­шен­ство­ва­нию, могу­щая вме­стить всю пол­но­ту абсо­лют­но­го содер­жа­ния? С появ­ле­ни­ем такой фор­мы даль­ней­ший про­гресс может состо­ять толь­ко в новых сте­пе­нях ее соб­ствен­но­го раз­ви­тия, а не в смене ее каки­ми-нибудь созда­ни­я­ми дру­го­го рода, дру­ги­ми небы­ва­лы­ми фор­ма­ми бытия. В этом суще­ствен­ное отли­чие меж­ду кос­мо­го­ни­че­ским и исто­ри­че­ским про­цес­сом.

Пер­вый созда­ет (до появ­ле­ния чело­ве­ка) все новые и новые роды существ, при­чем преж­ние частью истреб­ля­ют­ся, как неудач­ные опы­ты, частью же вме­сте с новым внеш­ним обра­зом сосу­ще­ству­ют и слу­чай­но стал­ки­ва­ют­ся меж­ду собой, не обра­зуя ника­ко­го дей­стви­тель­но­го един­ства вслед­ствие отсут­ствия в них обще­го созна­ния, кото­рое свя­зы­ва­ло бы их меж­ду собой и с кос­ми­че­ским про­шлым. Такое общее созна­ние явля­ет­ся в чело­ве­че­стве. В мире живот­ных пре­ем­ство выс­ших форм от низ­ших, при всей сво­ей пра­виль­но­сти и целе­со­об­раз­но­сти, есть факт для них самих без­услов­но внеш­ний и чуж­дый, вовсе для них не суще­ству­ю­щий: слон и обе­зья­на ниче­го не могут знать о слож­ном про­цес­се гео­ло­ги­че­ских и био­ло­ги­че­ских транс­фор­ма­ций, обу­сло­вив­шем их дей­стви­тель­ное появ­ле­ние на зем­ле; срав­ни­тель­но выс­шая сте­пень раз­ви­тия част­но­го и еди­нич­но­го созна­ния не озна­ча­ет здесь ника­ко­го про­грес­са в общем созна­нии, кото­рое так же без­услов­но отсут­ству­ет у этих умных живот­ных, как и у глу­пой уст­ри­цы; слож­ный мозг выс­ше­го мле­ко­пи­та­ю­ще­го столь ж мало слу­жит для само­осве­ще­ния при­ро­ды в ее цело­сти, как и зача­точ­ные нерв­ные узлы како­го-нибудь червя.

В чело­ве­че­стве, напро­тив, через повы­шен­ное инди­ви­ду­аль­ное созна­ние, рели­ги­оз­ное и науч­ное, про­грес­си­ру­ет созна­ние все­об­щее. Инди­ви­ду­аль­ный ум здесь есть не толь­ко орган лич­ной жиз­ни, но так­же орган вос­по­ми­на­ния и гада­ния для все­го чело­ве­че­ства и даже для всей при­ро­ды. Тот еврей, кото­рый напи­сал: «вот кни­га рож­де­ния неба и зем­ли (элле тол’­дот гашам-маим ве гаар­эц)» и далее: «вот кни­га рож­де­ния чело­ве­ка (зэ сэ-фер тол’­дот гаа­дам)», выра­жал не толь­ко свое лич­ное и народ­ное созна­ние, — через него впер­вые про­си­я­ла в мире исти­на все­мир­но­го и все­че­ло­ве­че­ско­го един­ства [5]. И все даль­ней­шие успе­хи созна­ния состо­ят лишь в раз­ви­тии и вопло­ще­нии этой исти­ны, им неза­чем и нель­зя выхо­дить из этой все­объ­ем­лю­щей фор­мы: что иное может сде­лать самая совер­шен­ная аст­ро­но­мия и гео­ло­гия, как не вос­ста­но­вить вполне гене­зис небес и зем­ли; точ­но так же выс­шей зада­чей исто­ри­че­ско­го позна­ния может быть толь­ко — вос­ста­но­вить «кни­гу рож­де­ний чело­ве­ка», т. е. гене­ти­че­скую пре­ем­ствен­ную связь в жиз­ни чело­ве­че­ства, и, нако­нец, наша твор­че­ская дея­тель­ность не может иметь иной выс­шей цели, как вопло­щать в ощу­ти­тель­ных обра­зах это изна­ча­ла создан­ное и про­воз­гла­шен­ное един­ство небес, зем­ли и чело­ве­ка. Вся исти­на — поло­жи­тель­ное един­ство все­го — изна­ча­ла зало­же­на в живом созна­нии чело­ве­ка и посте­пен­но осу­ществ­ля­ет­ся в жиз­ни чело­ве­че­ства с созна­тель­ною пре­ем­ствен­но­стью (ибо исти­на, не пом­ня­щая род­ства, не есть истина).

Бла­го­да­ря без­гра­нич­ной рас­тя­жи­мо­сти и нераз­рыв­но­сти сво­е­го пре­ем­ствен­но­го созна­ния, чело­век, оста­ва­ясь самим собой, может пости­гать и осу­ществ­лять всю бес­пре­дель­ную пол­но­ту бытия, и пото­му ника­кие выс­шие роды существ на сме­ну ему не нуж­ны и невоз­мож­ны. В пре­де­лах сво­ей дан­ной дей­стви­тель­но­сти чело­век есть толь­ко часть при­ро­ды; но он посто­ян­но и после­до­ва­тель­но нару­ша­ет эти пре­де­лы; в сво­их духов­ных порож­де­ни­ях — рели­гии и нау­ке, нрав­ствен­но­сти и худо­же­стве — он обна­ру­жи­ва­ет­ся как центр все­об­ще­го созна­ния при­ро­ды, как душа мира, как осу­ществ­ля­ю­щая потен­ция абсо­лют­но­го все­е­дин­ства, и, сле­до­ва­тель­но, выше его может быть толь­ко это самое абсо­лют­ное в сво­ем совер­шен­ном акте, или веч­ном бытии, т. е. Бог.

II

Пре­иму­ще­ство чело­ве­ка перед про­чи­ми суще­ства­ми при­ро­ды — спо­соб­ность позна­вать и осу­ществ­лять исти­ну — не есть толь­ко родо­вая, но и инди­ви­ду­аль­ная: каж­дый чело­век спо­со­бен позна­вать и осу­ществ­лять исти­ну, каж­дый может стать живым отра­же­ни­ем абсо­лют­но цело­го, созна­тель­ным и само­сто­я­тель­ным орга­ном все­мир­ной жиз­ни. И в осталь­ной при­ро­де есть исти­на (или образ Божий), но лишь в сво­ей объ­ек­тив­ной общ­но­сти; неве­до­мой для част­ных существ; она обра­зу­ет их и дей­ству­ет в них и через них — как роко­вая сила, как неве­до­мый им самим закон их бытия, кото­ро­му они под­чи­ня­ют­ся неволь­но и бес­со­зна­тель­но; для себя самих, в сво­ем внут­рен­нем чув­стве и созна­нии, они не могут под­нять­ся над сво­им дан­ным частич­ным суще­ство­ва­ни­ем, они нахо­дят себя толь­ко в сво­ей осо­бен­но­сти, в отдель­но­сти от все­го — сле­до­ва­тель­но, вне исти­ны; а пото­му исти­на или все­об­щее может тор­же­ство­вать здесь толь­ко в смене поко­ле­ний, в пре­бы­ва­нии рода и в гибе­ли инди­ви­ду­аль­ной жиз­ни, не вме­ща­ю­щей в себя исти­ну. Чело­ве­че­ская же инди­ви­ду­аль­ность имен­но пото­му, что она может вме­щать в себе исти­ну, не упразд­ня­ет­ся ею, а сохра­ня­ет­ся и уси­ли­ва­ет­ся в ее торжестве.

Но для того, что­бы инди­ви­ду­аль­ное суще­ство нашло в истине — все­е­дин­стве — свое оправ­да­ние и утвер­жде­ние, недо­ста­точ­но с его сто­ро­ны одно­го созна­ния исти­ны, — оно долж­но быть в истине, а пер­во­на­чаль­но и непо­сред­ствен­но инди­ви­ду­аль­ный чело­век, как и живот­ное, не есть в истине: он нахо­дит себя как обособ­лен­ную части­цу все­мир­но­го цело­го, и это свое частич­ное бытие он утвер­жда­ет в эго­из­ме как целое для себя, хочет быть всем в отдель­но­сти от все­го — вне исти­ны. Эго­изм как реаль­ное основ­ное нача­ло инди­ви­ду­аль­ной жиз­ни всю ее про­ни­ка­ет и направ­ля­ет, все в ней кон­крет­но опре­де­ля­ет, а пото­му его никак не может пере­ве­сить и упразд­нить одно тео­ре­ти­че­ское созна­ние исти­ны. Пока живая сила эго­из­ма не встре­тит­ся в чело­ве­ке с дру­гой живой силой, ей про­ти­во­по­лож­ной, созна­ние исти­ны есть толь­ко внеш­нее осве­ще­ние, отблеск чужо­го све­та. Если бы чело­век толь­ко в этом смыс­ле мог вме­щать исти­ну, то связь с нею его инди­ви­ду­аль­но­сти не была внут­рен­нею и нераз­рыв­ною; его соб­ствен­ное суще­ство, оста­ва­ясь, как живот­ное, вне исти­ны, было бы, как оно, обре­че­но в сво­ей субъ­ек­тив­но­сти на гибель, сохра­ня­ясь толь­ко как идея в мыс­ли абсо­лют­но­го ума.

Исти­на как живая сила, овла­де­ва­ю­щая внут­рен­ним суще­ством чело­ве­ка и дей­стви­тель­но выво­дя­щая его из лож­но­го само­утвер­жде­ния, назы­ва­ет­ся любо­вью. Любовь как дей­стви­тель­ное упразд­не­ние эго­из­ма есть дей­стви­тель­ное оправ­да­ние и спа­се­ние инди­ви­ду­аль­но­сти. Любовь боль­ше, чем разум­ное созна­ние, но без него она не мог­ла бы дей­ство­вать как внут­рен­няя спа­си­тель­ная сила, воз­вы­ша­ю­щая, а не упразд­ня­ю­щая инди­ви­ду­аль­ность. Толь­ко бла­го­да­ря разум­но­му созна­нию (или, что то же, созна­нию исти­ны), чело­век может раз­ли­чать само­го себя, т. е. свою истин­ную инди­ви­ду­аль­ность, от сво­е­го эго­из­ма, а пото­му, жерт­вуя этим эго­из­мом, отда­ва­ясь сам люб­ви, он нахо­дит в ней не толь­ко живую, но и живо­тво­ря­щую силу и не теря­ет вме­сте со сво­им эго­из­мом и свое инди­ви­ду­аль­ное суще­ство, а, напро­тив, уве­ко­ве­чи­ва­ет его.

В мире живот­ных, вслед­ствие отсут­ствия у них соб­ствен­но­го разум­но­го созна­ния, исти­на, реа­ли­зу­ю­ща­я­ся в люб­ви, не нахо­дя в них внут­рен­ней точ­ки опо­ры для сво­е­го дей­ствия, может дей­ство­вать лишь пря­мо, как внеш­няя для них роко­вая сила, завла­де­ва­ю­щая ими как сле­пы­ми ору­ди­я­ми для чуж­дых им миро­вых целей; здесь любовь явля­ет­ся как одно­сто­рон­нее тор­же­ство обще­го, родо­во­го над инди­ви­ду­аль­ным, посколь­ку у живот­ных их инди­ви­ду­аль­ность сов­па­да­ет с эго­из­мом в непо­сред­ствен­но­сти частич­но­го бытия, а пото­му и гиб­нет вме­сте с ним.

III

Смысл чело­ве­че­ской люб­ви вооб­ще есть оправ­да­ние и спа­се­ние инди­ви­ду­аль­но­сти через жерт­ву эго­из­ма. На этом общем осно­ва­нии мы можем раз­ре­шить и спе­ци­аль­ную нашу зада­чу: объ­яс­нить смысл поло­вой люб­ви. Неда­ром же поло­вые отно­ше­ния не толь­ко назы­ва­ют­ся любо­вью, но и пред­став­ля­ют, по обще­му при­зна­нию, любовь по пре­иму­ще­ству, явля­ясь типом и иде­а­лом вся­кой дру­гой люб­ви (см. Песнь Пес­ней, Апокалипсис).

Ложь и зло эго­из­ма состо­ят вовсе не в том, что этот чело­век слиш­ком высо­ко себя ценит, при­да­ет себе без­услов­ное зна­че­ние и бес­ко­неч­ное досто­ин­ство: в этом он прав, пото­му что вся­кий чело­ве­че­ский субъ­ект как само­сто­я­тель­ный центр живых сил, как потен­ция (воз­мож­ность) бес­ко­неч­но­го совер­шен­ства, как суще­ство, могу­щее в созна­нии и в жиз­ни сво­ей вме­стить абсо­лют­ную исти­ну, — вся­кий чело­век в этом каче­стве име­ет без­от­но­си­тель­ное зна­че­ние и досто­ин­ство, есть нечто без­услов­но-неза­ме­ни­мое и слиш­ком высо­ко оце­нить себя не может (по еван­гель­ско­му сло­ву: что даст чело­век в обмен за душу свою?). Непри­зна­ние за собою это­го без­услов­но­го зна­че­ния рав­но­силь­но отре­че­нию от чело­ве­че­ско­го досто­ин­ства; это есть основ­ное заблуж­де­ние и нача­ло вся­ко­го неве­рия: он так мало­ду­шен, что даже в само­го себя верить не в силах — как может он пове­рить во что-нибудь дру­гое? Основ­ная ложь и зло эго­из­ма не в этом абсо­лют­ном само­зна­нии и само­оцен­ке субъ­ек­та, а в том, что, при­пи­сы­вая себе по спра­вед­ли­во­сти без­услов­ное зна­че­ние, он неспра­вед­ли­во отка­зы­ва­ет дру­гим в этом зна­че­нии; при­зна­вая себя цен­тром жиз­ни, каков он и есть на самом деле, он дру­гих отно­сит к окруж­но­сти сво­е­го бытия, остав­ля­ет за ними толь­ко внеш­нюю и отно­си­тель­ную ценность.

Разу­ме­ет­ся, в отвле­чен­ном, тео­ре­ти­че­ском созна­нии вся­кий чело­век, не поме­шав­ший­ся в рас­суд­ке, все­гда допус­ка­ет пол­ную рав­но­прав­ность дру­гих с собой; но в созна­нии жиз­нен­ном, в сво­ем внут­рен­нем чув­стве и на деле, он утвер­жда­ет бес­ко­неч­ную раз­ни­цу, совер­шен­ную несо­из­ме­ри­мость меж­ду собой и дру­ги­ми: он сам по себе есть все, они сами по себе — ничто. Меж­ду тем, имен­но при таком исклю­чи­тель­ном само­утвер­жде­нии чело­век и не может быть в самом деле тем, чем он себя утвер­жда­ет. То без­услов­ное зна­че­ние, та абсо­лют­ность, кото­рую он вооб­ще спра­вед­ли­во за собой при­зна­ет, но неспра­вед­ли­во отни­ма­ет у дру­гих, име­ет сама по себе лишь потен­ци­аль­ный харак­тер — это толь­ко воз­мож­ность, тре­бу­ю­щая сво­е­го осу­ществ­ле­ния. Бог есть все, т. е. обла­да­ет в одном абсо­лют­ном акте всем поло­жи­тель­ным содер­жа­ни­ем, всею пол­но­той бытия. Чело­век (вооб­ще и вся­кий инди­ви­ду­аль­ный чело­век в част­но­сти), будучи фак­ти­че­ски толь­ко этим, а не дру­гим, может ста­но­вить­ся всем, лишь сни­мая в сво­ем созна­нии и жиз­ни ту внут­рен­нюю грань, кото­рая отде­ля­ет его от дру­го­го. «Этот» может быть «всем» толь­ко вме­сте с дру­ги­ми, лишь вме­сте с дру­ги­ми может он осу­ще­ствить свое без­услов­ное зна­че­ние — стать нераз­дель­ной и неза­ме­ни­мой частью все­е­ди­но­го цело­го, само­сто­я­тель­ным живым и свое­об­раз­ным орга­ном абсо­лют­ной жиз­ни. Истин­ная инди­ви­ду­аль­ность есть неко­то­рый опре­де­лен­ный образ все­е­дин­ства, неко­то­рый опре­де­лен­ный спо­соб вос­при­я­тия и усво­е­ния себе все­го дру­го­го. Утвер­ждая себя вне все­го дру­го­го, чело­век тем самым лиша­ет смыс­ла свое соб­ствен­ное суще­ство­ва­ние, отни­ма­ет у себя истин­ное содер­жа­ние жиз­ни и пре­вра­ща­ет свою инди­ви­ду­аль­ность в пустую фор­му. Таким обра­зом, эго­изм никак не есть само­со­зна­ние и само­утвер­жде­ние инди­ви­ду­аль­но­сти, а напро­тив — само­от­ри­ца­ние и гибель.

Мета­фи­зи­че­ские и физи­че­ские, исто­ри­че­ские и соци­аль­ные усло­вия чело­ве­че­ско­го суще­ство­ва­ния вся­че­ски видо­из­ме­ня­ют и смяг­ча­ют наш эго­изм, пола­гая силь­ные и раз­но­об­раз­ные пре­гра­ды для обна­ру­же­ния его в чистом виде и во всех ужас­ных его послед­стви­ях. Но вся эта слож­ная, Про­ви­де­ни­ем пред­опре­де­лен­ная, при­ро­дой и исто­ри­ей осу­ществ­ля­е­мая систе­ма пре­пят­ствий и кор­рек­тив остав­ля­ет нетро­ну­той самую осно­ву эго­из­ма, кото­рый посто­ян­но выгля­ды­ва­ет из-под покро­ва лич­ной и обще­ствен­ной нрав­ствен­но­сти, а при слу­чае про­яв­ля­ет­ся и с пол­ной ясно­стью. Есть толь­ко одна сила, кото­рая может изнут­ри, в корне подо­рвать эго­изм, и дей­стви­тель­но его под­ры­ва­ет, имен­но любовь, и глав­ным обра­зом любовь поло­вая. Ложь и зло эго­из­ма состо­ят в исклю­чи­тель­ном при­зна­нии без­услов­но­го зна­че­ния за собой и в отри­ца­нии его у дру­гих; рас­су­док пока­зы­ва­ет нам, что это неосно­ва­тель­но и неспра­вед­ли­во, а любовь пря­мо фак­ти­че­ски упразд­ня­ет такое неспра­вед­ли­вое отно­ше­ние, застав­ляя нас не в отвле­чен­ном созна­нии, а во внут­рен­нем чув­стве и жиз­нен­ной воле при­знать для себя без­услов­ное зна­че­ние дру­го­го. Позна­вая в люб­ви исти­ну дру­го­го не отвле­чен­но, а суще­ствен­но, пере­но­ся на деле центр сво­ей жиз­ни за пре­де­лы сво­ей эмпи­ри­че­ской осо­бен­но­сти, мы тем самым про­яв­ля­ем и осу­ществ­ля­ем свою соб­ствен­ную исти­ну, свое без­услов­ное зна­че­ние, кото­рое имен­но состо­ит в спо­соб­но­сти пере­хо­дить за гра­ни­цы сво­е­го фак­ти­че­ско­го фено­ме­наль­но­го бытия, в спо­соб­но­сти жить не толь­ко в себе, но и в другом.

Вся­кая любовь есть про­яв­ле­ние этой спо­соб­но­сти, но не вся­кая осу­ществ­ля­ет ее в оди­на­ко­вой сте­пе­ни, не вся­кая оди­на­ко­во ради­каль­но под­ры­ва­ет эго­изм. Эго­изм есть сила не толь­ко реаль­ная, но основ­ная, уко­ре­нив­ша­я­ся в самом глу­бо­ком цен­тре наше­го бытия и отту­да про­ни­ка­ю­щая и обни­ма­ю­щая всю нашу дей­стви­тель­ность, – сила, непре­рыв­но дей­ству­ю­щая во всех част­но­стях и подроб­но­стях наше­го суще­ство­ва­ния. Что­бы насто­я­щим обра­зом подо­рвать эго­изм, ему необ­хо­ди­мо про­ти­во­по­ста­вить такую же кон­крет­но опре­де­лен­ную и все наше суще­ство про­ни­ка­ю­щую, все в нем захва­ты­ва­ю­щую любовь. То дру­гое, кото­рое долж­но осво­бо­дить из оков эго­из­ма нашу инди­ви­ду­аль­ность, долж­но иметь соот­но­ше­ние со всею этой инди­ви­ду­аль­но­стью, долж­но быть таким же реаль­ным и кон­крет­ным, вполне объ­ек­ти­ви­ро­ван­ным субъ­ек­том, как и мы сами, и вме­сте с тем долж­но во всем отли­чать­ся от нас, что­бы быть дей­стви­тель­но дру­гим, т. е., имея все то суще­ствен­ное содер­жа­ние, кото­рое и мы име­ем, иметь его дру­гим спо­со­бом или обра­зом, в дру­гой фор­ме, так, что­бы вся­кое про­яв­ле­ние наше­го суще­ства, вся­кий жиз­нен­ный акт встре­ча­ли в этом дру­гом соот­вет­ству­ю­щее, но не оди­на­ко­вое про­яв­ле­ние, так, что­бы отно­ше­ние одно­го к дру­го­му было пол­ным и посто­ян­ным обме­ном, пол­ным и посто­ян­ным утвер­жде­ни­ем себя в дру­гом, совер­шен­ным вза­и­мо­дей­стви­ем и обще­ни­ем. Тогда толь­ко эго­изм будет подо­рван и упразд­нен не в прин­ци­пе толь­ко, а во всей сво­ей кон­крет­ной действительности.

Толь­ко при этом, так ска­зать, хими­че­ском соеди­не­нии двух существ одно­род­ных и рав­но­зна­чи­тель­ных, но все­сто­ронне раз­лич­ных по фор­ме, воз­мож­но (как в поряд­ке при­род­ном, так и в поряд­ке духов­ном) созда­ние ново­го чело­ве­ка, дей­стви­тель­ное осу­ществ­ле­ние истин­ной чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти. Такое соеди­не­ние или, по край­ней мере, бли­жай­шую воз­мож­ность к нему мы нахо­дим в поло­вой люб­ви, поче­му и при­да­ем ей исклю­чи­тель­ное зна­че­ние как необ­хо­ди­мо­му и неза­ме­ни­мо­му осно­ва­нию все­го даль­ней­ше­го совер­шен­ство­ва­ния, как неиз­беж­но­му и посто­ян­но­му усло­вию, при кото­ром толь­ко чело­век может дей­стви­тель­но быть в истине.

IV

При­зна­вая вполне вели­кую важ­ность и высо­кое досто­ин­ство дру­гих родов люб­ви, кото­ры­ми лож­ный спи­ри­ту­а­лизм и импо­тент­ный мора­лизм хоте­ли бы заме­нить любовь поло­вую, мы видим, одна­ко, что толь­ко эта послед­няя удо­вле­тво­ря­ет двум основ­ным тре­бо­ва­ни­ям, без кото­рых невоз­мож­но реши­тель­ное упразд­не­ние само­сти в пол­ном жиз­нен­ном обще­нии с дру­ги­ми. Во всех про­чих родах люб­ви отсут­ству­ет или одно­род­ность, равен­ство и вза­и­мо­дей­ствие меж­ду любя­щим и люби­мым, или же все­сто­рон­нее раз­ли­чие вос­пол­ня­ю­щих друг дру­га свойств.

Так, в люб­ви мисти­че­ский пред­мет люб­ви сво­дит­ся в кон­це кон­цов к абсо­лют­но­му без­раз­ли­чию, погло­ща­ю­ще­му чело­ве­че­скую инди­ви­ду­аль­ность; здесь эго­изм упразд­ня­ет­ся толь­ко в том весь­ма недо­ста­точ­ном смыс­ле, в каком он упразд­ня­ет­ся, когда чело­век впа­да­ет в состо­я­ние глу­бо­ко­го сна (с кото­рым в Упа­ни­ша­дах и Ведан­те срав­ни­ва­ет­ся, а ино­гда и пря­мо отож­деств­ля­ет­ся соеди­не­ние инди­ви­ду­аль­ной души со все­мир­ным духом). Меж­ду живым чело­ве­ком и мисти­че­скою «Без­дной» абсо­лют­но­го без­раз­ли­чия, по совер­шен­ной раз­но­род­но­сти и несо­из­ме­ри­мо­сти этих вели­чин, не толь­ко жиз­нен­но­го обще­ния, но и про­стой сов­мест­но­сти быть не может: если есть пред­мет люб­ви, то любя­ще­го нет — он исчез, поте­рял себя, погру­зил­ся как бы в глу­бо­кий сон без сно­ви­де­ний, а когда он воз­вра­ща­ет­ся в себя, то пред­мет люб­ви исче­за­ет, и вме­сто абсо­лют­но­го без­раз­ли­чия воца­ря­ет­ся пест­рое мно­го­раз­ли­чие дей­стви­тель­ной жиз­ни на фоне соб­ствен­но­го эго­из­ма, укра­шен­но­го духов­ной гор­до­стью. Исто­рия зна­ет, впро­чем, таких мисти­ков и целые мисти­че­ские шко­лы, где пред­мет люб­ви пони­мал­ся не как абсо­лют­ное без­раз­ли­чие, а при­ни­мал кон­крет­ные фор­мы, допус­ка­ю­щие живые к нему отно­ше­ния, но – весь­ма заме­ча­тель­но – эти отно­ше­ния полу­ча­ли здесь вполне ясный и после­до­ва­тель­но выдер­жан­ный харак­тер поло­вой любви…

Любовь роди­тель­ская – в осо­бен­но­сти мате­рин­ская – и по силе чув­ства, и по кон­крет­но­сти пред­ме­та при­бли­жа­ет­ся к люб­ви поло­вой, но по дру­гим при­чи­нам не может иметь рав­но­го с ней зна­че­ния для чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти. Она обу­слов­ле­на фак­том раз­мно­же­ния и зако­ном сме­ны поко­ле­ний, гос­под­ству­ю­щим в жиз­ни живот­ной, но не име­ю­щим или, во вся­ком слу­чае, не дол­жен­ству­ю­щим иметь тако­го зна­че­ния в жиз­ни чело­ве­че­ской. У живот­ных после­ду­ю­щее поко­ле­ние пря­мо и быст­ро упразд­ня­ет сво­их пред­ше­ствен­ни­ков и обли­ча­ет в бес­смыс­лен­но­сти их суще­ство­ва­ние, что­бы быть сей­час, в свою оче­редь обли­чен­ным в такой же бес­смыс­лен­но­сти суще­ство­ва­ния со сто­ро­ны сво­их соб­ствен­ных порож­де­ний. Мате­рин­ская любовь в чело­ве­че­стве, дости­га­ю­щая ино­гда до высо­кой сте­пе­ни само­по­жерт­во­ва­ния, какую мы не нахо­дим в люб­ви кури­ной, есть оста­ток, несо­мнен­но пока необ­хо­ди­мый, это­го поряд­ка вещей. Во вся­ком слу­чае, несо­мнен­но, что в мате­рин­ской люб­ви не может быть пол­ной вза­им­но­сти и жиз­нен­но­го обще­ния уже пото­му, что любя­щая и люби­мые при­над­ле­жат к раз­ным поко­ле­ни­ям, что для послед­них жизнь – в буду­щем с новы­ми само­сто­я­тель­ны­ми инте­ре­са­ми и зада­ча­ми, сре­ди кото­рых пред­ста­ви­те­ли про­шед­ше­го и явля­ют­ся лишь как блед­ные тени. Доста­точ­но того, что роди­те­ли не могут быть для детей целью жиз­ни в том смыс­ле, в каком дети быва­ют для родителей.

Мать, пола­га­ю­щая всю свою душу в детей, жерт­ву­ет, конеч­но, сво­им эго­из­мом, но она вме­сте с тем теря­ет и свою инди­ви­ду­аль­ность, а в них мате­рин­ская любовь если и под­дер­жи­ва­ет инди­ви­ду­аль­ность, то сохра­ня­ет и даже уси­ли­ва­ет эго­изм. Поми­мо это­го, в мате­рин­ской люб­ви нет соб­ствен­но при­зна­ния без­услов­но­го зна­че­ния за люби­мым, при­зна­ния его истин­ной инди­ви­ду­аль­но­сти, ибо для мате­ри хотя ее дети­ще доро­же все­го, но имен­но толь­ко как ее дети­ще, не ина­че, чем у про­чих живот­ных, т. е. здесь мни­мое при­зна­ние без­услов­но­го зна­че­ния за дру­гим в дей­стви­тель­но­сти обу­слов­ле­но внеш­ней физио­ло­ги­че­ской связью.

Еще менее могут иметь при­тя­за­ние заме­нить поло­вую любовь осталь­ные роды сим­па­ти­че­ских чувств.

Друж­бе меж­ду лица­ми одно­го и того же пола недо­ста­ет все­сто­рон­не­го фор­маль­но­го раз­ли­чия вос­пол­ня­ю­щих друг дру­га качеств, и если, тем не менее, эта друж­ба дости­га­ет осо­бен­ной интен­сив­но­сти, то она пре­вра­ща­ет­ся в про­ти­во­есте­ствен­ный сур­ро­гат поло­вой любви.

Что каса­ет­ся до пат­ри­о­тиз­ма и люб­ви к чело­ве­че­ству, то эти чув­ства, при всей сво­ей важ­но­сти, сами по себе жиз­нен­но и кон­крет­но упразд­нить эго­изм не могут, по несо­из­ме­ри­мо­сти любя­ще­го с люби­мым: ни чело­ве­че­ство, ни даже народ не могут быть для отдель­но­го чело­ве­ка таким же кон­крет­ным пред­ме­том, как он сам. Пожерт­во­вать свою жизнь наро­ду или чело­ве­че­ству, конеч­но, мож­но, но создать из себя ново­го чело­ве­ка, про­явить и осу­ще­ствить истин­ную чело­ве­че­скую инди­ви­ду­аль­ность на осно­ве этой экс­тен­сив­ной люб­ви невоз­мож­но. Здесь в реаль­ном цен­тре все-таки оста­ет­ся ста­рое эго­и­сти­че­ское я, а народ и чело­ве­че­ство отно­сят­ся на пери­фе­рию созна­ния как пред­ме­ты идеальные.

То же самое долж­но ска­зать о люб­ви к нау­ке, искус­ству и т. п.

Ука­зав­ши в немно­гих сло­вах на истин­ный смысл поло­вой люб­ви и на ее пре­иму­ще­ства перед дру­ги­ми срод­ны­ми чув­ства­ми, я дол­жен объ­яс­нить, поче­му она так сла­бо осу­ществ­ля­ет­ся в дей­стви­тель­но­сти, и пока­зать, каким обра­зом, воз­мож­но ее пол­ное осу­ществ­ле­ние. Этим я зай­мусь в после­ду­ю­щих статьях.

Статья третья^

I

Смысл и досто­ин­ство люб­ви как чув­ства состо­ит в том, что она застав­ля­ет нас дей­стви­тель­но, всем нашим суще­ством при­знать за дру­гим то без­услов­ное цен­траль­ное зна­че­ние, кото­рое, в силу эго­из­ма, мы ощу­ща­ем толь­ко в самих себе. Любовь важ­на не как одно из наших чувств, а как пере­не­се­ние все­го наше­го жиз­нен­но­го инте­ре­са из себя в дру­гое, как пере­ста­нов­ка само­го цен­тра нашей лич­ной жиз­ни. Это свой­ствен­но вся­кой люб­ви, но поло­вой люб­ви [6] по пре­иму­ще­ству; она отли­ча­ет­ся от дру­гих родов люб­ви и боль­шей интен­сив­но­стью, более захва­ты­ва­ю­щим харак­те­ром, и воз­мож­но­стью более пол­ной и все­сто­рон­ней вза­им­но­сти; толь­ко эта любовь может вести к дей­стви­тель­но­му и нераз­рыв­но­му соеди­не­нию двух жиз­ней в одну, толь­ко про нее и в сло­ве Божи­ем ска­за­но: будут два в плоть еди­ну, т. е. ста­нут одним реаль­ным существом.

Чув­ство тре­бу­ет такой пол­но­ты соеди­не­ния, внут­рен­не­го и окон­ча­тель­но­го, но даль­ше это­го субъ­ек­тив­но­го тре­бо­ва­ния и стрем­ле­ния дело обык­но­вен­но не идет, да и то ока­зы­ва­ет­ся лишь пре­хо­дя­щим. На деле вме­сто поэ­зии веч­но­го и цен­траль­но­го соеди­не­ния про­ис­хо­дит лишь более или менее про­дол­жи­тель­ное, но все-таки вре­мен­ное, более или менее тес­ное, но все-таки внеш­нее, поверх­ност­ное сбли­же­ние двух огра­ни­чен­ных существ в узких рам­ках житей­ской про­зы. Пред­мет люб­ви не сохра­ня­ет в дей­стви­тель­но­сти того без­услов­но­го зна­че­ния, кото­рое при­да­ет­ся ему влюб­лен­ной меч­той. Для посто­рон­не­го взгля­да это ясно с само­го нача­ла; но неволь­ный отте­нок насмеш­ки, неиз­беж­но сопро­вож­да­ю­щий чуж­дое отно­ше­ние к влюб­лен­ным, ока­зы­ва­ет­ся лишь пред­ва­ре­ни­ем их соб­ствен­но­го разо­ча­ро­ва­ния. Разом или поне­мно­гу пафос любов­но­го увле­че­ния про­хо­дит, и хоро­шо еще, если про­явив­ша­я­ся в нем энер­гия аль­тру­и­сти­че­ских чувств не про­па­да­ет даром, а толь­ко поте­ряв­ши свою сосре­до­то­чен­ность и высо­кий подъ­ем, пере­но­сит­ся в раз­дроб­лен­ном и раз­бав­лен­ном виде на детей, кото­рые рож­да­ют­ся и вос­пи­ты­ва­ют­ся для повто­ре­ния того же само­го обма­на. Я гово­рю «обма­на» — с точ­ки зре­ния инди­ви­ду­аль­ной жиз­ни и без­услов­но­го зна­че­ния чело­ве­че­ской лич­но­сти, вполне при­зна­вая необ­хо­ди­мость и целе­со­об­раз­ность дето­рож­де­ния и сме­ны поко­ле­нии для про­грес­са чело­ве­че­ства в его соби­ра­тель­ной жиз­ни. Но соб­ствен­но любовь тут ни при чем. Сов­па­де­ние силь­ной любов­ной стра­сти с успеш­ным дето­рож­де­ни­ем есть толь­ко слу­чай­ность, и при­том доволь­но ред­кая; исто­ри­че­ский и еже­днев­ный опыт несо­мнен­но пока­зы­ва­ет, что дети могут быть удач­но рож­да­е­мы, горя­чо люби­мы и пре­крас­но вос­пи­ты­ва­е­мы сво­и­ми роди­те­ля­ми, хотя бы эти послед­ние нико­гда не были влюб­ле­ны друг в дру­га. Сле­до­ва­тель­но, обще­ствен­ные и все­мир­ные инте­ре­сы чело­ве­че­ства, свя­зан­ные со сме­ной поко­ле­ний, вовсе не тре­бу­ют выс­ше­го пафо­са люб­ви. А меж­ду тем в жиз­ни инди­ви­ду­аль­ной этот луч­ший ее рас­цвет ока­зы­ва­ет­ся пусто­цве­том. Пер­во­на­чаль­ная сила люб­ви теря­ет здесь весь свой смысл, когда ее пред­мет с высо­ты без­услов­но­го цен­тра и уве­ко­ве­чен­ной инди­ви­ду­аль­но­сти низ­во­дит­ся на сте­пень слу­чай­но­го и лег­ко заме­ни­мо­го сред­ства для про­из­ве­де­ния ново­го, быть может, немно­го луч­ше­го, а может, немно­го худ­ше­го, но, во вся­ком слу­чае отно­си­тель­но­го и пре­хо­дя­ще­го поко­ле­ния людей.

Итак, если смот­реть толь­ко на то, что обык­но­вен­но быва­ет, на фак­ти­че­ский исход люб­ви, то долж­но при­знать ее за меч­ту, вре­мен­но овла­де­ва­ю­щую нашим суще­ством и исче­за­ю­щую, не перей­дя ни в какое дело (так как дето­рож­де­ние не есть соб­ствен­но дело люб­ви). Но, при­зна­вая в силу оче­вид­но­сти, что иде­аль­ный смысл люб­ви не осу­ществ­ля­ет­ся в дей­стви­тель­но­сти, долж­ны ли мы при­знать его неосуществимым?

По самой при­ро­де чело­ве­ка, кото­рый в сво­ем разум­ном созна­нии, нрав­ствен­ной сво­бо­де и спо­соб­но­сти к само­усо­вер­шен­ство­ва­нию обла­да­ет бес­ко­неч­ны­ми воз­мож­но­стя­ми, мы не име­ем пра­ва зара­нее счи­тать для него неосу­ще­стви­мой какую бы то ни было зада­чу, если она не заклю­ча­ет в себе внут­рен­не­го логи­че­ско­го про­ти­во­ре­чия или же несо­от­вет­ствия с общим смыс­лом все­лен­ной и целе­со­об­раз­ным ходом кос­ми­че­ско­го и исто­ри­че­ско­го развития.

Было бы совер­шен­но неспра­вед­ли­во отри­цать осу­ще­стви­мость люб­ви толь­ко на том осно­ва­нии, что она до сих пор нико­гда не была осу­ществ­ле­на: ведь в том же поло­же­нии нахо­ди­лось неко­гда и мно­гое дру­гое, напри­мер все нау­ки и искус­ства, граж­дан­ское обще­ство, управ­ле­ние сила­ми при­ро­ды. Даже и самое разум­ное созна­ние, преж­де чем стать фак­том в чело­ве­ке, было толь­ко смут­ным и без­успеш­ным стрем­ле­ни­ем в мире живот­ных. Сколь­ко гео­ло­ги­че­ских и био­ло­ги­че­ских эпох про­шло в неудач­ных попыт­ках создать мозг, спо­соб­ный стать орга­ном для вопло­ще­ния разум­ной мыс­ли. Любовь для чело­ве­ка есть пока то же, чем был разум для мира живот­ных: она суще­ству­ет в сво­их зачат­ках или задат­ках, но еще не на самом деле. И если огром­ные миро­вые пери­о­ды — сви­де­те­ли неосу­ществ­лен­но­го разу­ма — не поме­ша­ли ему нако­нец осу­ще­ствить­ся, то тем более неосу­ществ­лен­ность люб­ви в тече­ние немно­гих срав­ни­тель­но тыся­че­ле­тий, пере­жи­тых исто­ри­че­ским чело­ве­че­ством, никак не дает пра­ва заклю­чить что-нибудь про­тив ее буду­щей реа­ли­за­ции. Сле­ду­ет толь­ко хоро­шо пом­нить, что если дей­стви­тель­ность разум­но­го созна­ния яви­лась в чело­ве­ке, но не через чело­ве­ка, то реа­ли­за­ция люб­ви как выс­шая сту­пень к соб­ствен­ной жиз­ни само­го чело­ве­че­ства долж­на про­изой­ти не толь­ко в нем, но и через него.

Зада­ча люб­ви состо­ит в том, что­бы оправ­дать на деле тот смысл люб­ви, кото­рый сна­ча­ла дан толь­ко в чув­стве; тре­бу­ет­ся такое соче­та­ние двух дан­ных огра­ни­чен­ных существ, кото­рое созда­ло бы из них одну абсо­лют­ную иде­аль­ную лич­ность. Эта зада­ча не толь­ко не заклю­ча­ет в себе ника­ко­го внут­рен­не­го про­ти­во­ре­чия и ника­ко­го несо­от­вет­ствия со все­мир­ным смыс­лом, но она пря­мо дана нашей духов­ной при­ро­дой, осо­бен­ность кото­рой состо­ит имен­но в том, что чело­век может, оста­ва­ясь самим собой, в сво­ей соб­ствен­ной фор­ме вме­стить абсо­лют­ное содер­жа­ние, стать абсо­лют­ной лич­но­стью. Но что­бы напол­нить­ся абсо­лют­ным содер­жа­ни­ем (кото­рое на рели­ги­оз­ном язы­ке назы­ва­ет­ся веч­ной жиз­нью или цар­стви­ем Божи­ем), сама чело­ве­че­ская фор­ма долж­на быть вос­ста­нов­ле­на в сво­ей цело­сти (инте­гри­ро­ва­на). В эмпи­ри­че­ской дей­стви­тель­но­сти чело­ве­ка как тако­во­го вовсе нет — он суще­ству­ет лишь в опре­де­лен­ной одно­сто­рон­но­сти и огра­ни­чен­но­сти, как муж­ская или жен­ская инди­ви­ду­аль­ность (и уже на этой осно­ве раз­ви­ва­ют­ся все про­чие раз­ли­чия). Но истин­ный чело­век в пол­но­те сво­ей иде­аль­ной лич­но­сти, оче­вид­но, не может быть толь­ко муж­чи­ной или толь­ко жен­щи­ной, а дол­жен быть выс­шим един­ством обо­их. Осу­ще­ствить это един­ство или создать истин­но­го чело­ве­ка как сво­бод­ное един­ство муж­ско­го и жен­ско­го нача­ла, сохра­ня­ю­щих свою фор­маль­ную обособ­лен­ность, но пре­одо­лев­ших свою суще­ствен­ную рознь и рас­па­де­ние, это и есть соб­ствен­ная бли­жай­шая зада­ча люб­ви. Рас­смат­ри­вая те усло­вия, кото­рые тре­бу­ют­ся для ее дей­стви­тель­но­го раз­ре­ше­ния, мы убе­дим­ся, что толь­ко несо­блю­де­ние этих усло­вий при­во­дит любовь ко все­гдаш­не­му кру­ше­нию и застав­ля­ет при­зна­вать ее иллюзией.

II

Пер­вый шаг к успеш­но­му реше­нию вся­кой зада­чи есть созна­тель­ная и вер­ная ее поста­нов­ка: но зада­ча люб­ви нико­гда созна­тель­но не ста­ви­лась, а пото­му нико­гда и не реша­лась как сле­ду­ет. На любовь смот­ре­ли и смот­рят толь­ко как на дан­ный факт, как на состо­я­ние (нор­маль­ное для одних, болез­нен­ное для дру­гих), кото­рое пере­жи­ва­ет­ся чело­ве­ком, но ни к чему его не обя­зы­ва­ет; прав­да, сюда при­вя­зы­ва­ют­ся две зада­чи: физио­ло­ги­че­ско­го обла­да­ния люби­мым лицом и житей­ско­го с ним сою­за, — из них послед­няя нала­га­ет неко­то­рые обя­зан­но­сти, – но тут уже дело под­чи­ня­ет­ся зако­нам живот­ной при­ро­ды, с одной сто­ро­ны, и зако­нам граж­дан­ско­го обще­жи­тия – с дру­гой, а любовь, с нача­ла и до кон­ца предо­став­лен­ная самой себе, исче­за­ет как мираж.

Конеч­но, преж­де все­го любовь есть факт при­ро­ды (или дар Божий), неза­ви­си­мо от нас воз­ни­ка­ю­щий есте­ствен­ный про­цесс; но отсю­да не сле­ду­ет, что­бы мы не мог­ли и не долж­ны были созна­тель­но к нему отно­сить­ся и само­де­я­тель­но направ­лять этот есте­ствен­ный про­цесс к выс­шим целям.

Дар сло­ва есть так­же нату­раль­ная при­над­леж­ность чело­ве­ка, язык не выду­мы­ва­ет­ся, как и любовь. Одна­ко было бы крайне печаль­но, если бы мы отно­си­лись к нему толь­ко как к есте­ствен­но­му про­цес­су, кото­рый сам собой в нас про­ис­хо­дит, если бы мы гово­ри­ли так, как поют пти­цы, пре­да­ва­лись бы есте­ствен­ным соче­та­ни­ям зву­ков и слов для выра­же­ния неволь­но про­хо­дя­щих через нашу душу чувств и пред­став­ле­ний, а не дела­ли из язы­ка ору­дия для после­до­ва­тель­но­го про­ве­де­ния извест­ных мыс­лей, сред­ства для дости­же­ния разум­ных и созна­тель­но постав­лен­ных целей. При исклю­чи­тель­но пас­сив­ном и бес­со­зна­тель­ном отно­ше­нии к дару сло­ва не мог­ли бы обра­зо­вать­ся ни нау­ка, ни искус­ство, ни граж­дан­ское обще­жи­тие, да и самый язык, вслед­ствие недо­ста­точ­но­го при­ме­не­ния это­го дара, не раз­вил­ся бы и остал­ся при одних зача­точ­ных сво­их про­яв­ле­ни­ях. Какое зна­че­ние име­ет сло­во для обра­зо­ва­ния чело­ве­че­ской обще­ствен­но­сти и куль­ту­ры, такое же и еще боль­шее име­ет любовь для созда­ния истин­ной чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти. И если в пер­вой обла­сти (обще­ствен­ной и куль­тур­ной) мы заме­ча­ем хотя и мед­лен­ный, но несо­мнен­ный про­гресс, тогда как инди­ви­ду­аль­ность чело­ве­че­ская с нача­ла исто­ри­че­ских вре­мен и досе­ле оста­ет­ся неиз­мен­ной в сво­их фак­ти­че­ских огра­ни­че­ни­ях, то пер­вая при­чи­на такой раз­ни­цы та, что к сло­вес­ной дея­тель­но­сти и к про­из­ве­де­ни­ям сло­ва мы отно­сим­ся все более и более созна­тель­но и само­де­я­тель­но, а любовь по-преж­не­му остав­ля­ет­ся все­це­ло в тем­ной обла­сти смут­ных аффек­тов и неволь­ных влечений.

Как истин­ное назна­че­ние сло­ва состо­ит не в про­цес­се гово­ре­ния самом по себе, а в том, что гово­рит­ся – в откро­ве­нии разу­ма вещей через сло­ва или поня­тия, так истин­ное назна­че­ние люб­ви состо­ит не в про­стом испы­ты­ва­нии это­го чув­ства, а в том, что посред­ством него совер­ша­ет­ся, – в деле люб­ви: ей недо­ста­точ­но чув­ство­вать для себя без­услов­ное зна­че­ние люби­мо­го пред­ме­та, а нуж­но дей­стви­тель­но дать или сооб­щить ему это зна­че­ние, соеди­нить­ся с ним в дей­стви­тель­ном созда­нии абсо­лют­ной инди­ви­ду­аль­но­сти. И как выс­шая зада­ча сло­вес­ной дея­тель­но­сти уже пред­опре­де­ле­на в самой при­ро­де слов, кото­рые неиз­беж­но пред­став­ля­ют общие и пре­бы­ва­ю­щие поня­тия, а не отдель­ные и пре­хо­дя­щие впе­чат­ле­ния и, сле­до­ва­тель­но, уже сами по себе, будучи свя­зью мно­го­го воеди­но, наво­дят нас на разу­ме­ние все­мир­но­го смыс­ла; подоб­ным же обра­зом и выс­шая зада­ча люб­ви уже пре­ду­ка­за­на в самом любов­ном чув­стве, кото­рое неиз­беж­но преж­де вся­ко­го осу­ществ­ле­ния вво­дит свой пред­мет в сфе­ру абсо­лют­ной инди­ви­ду­аль­но­сти, видит его в иде­аль­ном све­те, верит в его безусловность.

Таким обра­зом, в обо­их слу­ча­ях (и в обла­сти сло­вес­но­го позна­ния, и в обла­сти люб­ви) зада­ча состо­ит не в том, что­бы выду­мать от себя что-нибудь совер­шен­но новое, а лишь в том, что­бы после­до­ва­тель­но про­во­дить далее и до кон­ца то, что уже зача­точ­но дано в самой при­ро­де дела, в самой осно­ве про­цес­са. Но если сло­во в чело­ве­че­стве раз­ви­ва­лось и раз­ви­ва­ет­ся, то отно­си­тель­но люб­ви люди оста­ва­лись и оста­ют­ся до сих пор при одних при­род­ных зачат­ках, да и те пло­хо пони­ма­ют­ся в их под­лин­ном смысле.

III

Всем извест­но, что при люб­ви непре­мен­но быва­ет осо­бен­ная иде­а­ли­за­ция люби­мо­го пред­ме­та, кото­рый пред­став­ля­ет­ся любя­ще­му совер­шен­но в дру­гом све­те, неже­ли в каком его видят посто­рон­ние люди. Я гово­рю здесь о све­те не в мета­фо­ри­че­ском толь­ко смыс­ле, дело тут не в осо­бен­ной толь­ко нрав­ствен­ной и умствен­ной оцен­ке, а еще в осо­бен­ном чув­ствен­ном вос­при­я­тии: любя­щий дей­стви­тель­но видит, зри­тель­но вос­при­ни­ма­ет не то, что дру­гие. И для него, впро­чем, этот любов­ный свет ско­ро исче­за­ет, но сле­ду­ет ли отсю­да, что он был лож­ным, что это была толь­ко субъ­ек­тив­ная иллюзия?

Истин­ное суще­ство чело­ве­ка вооб­ще и каж­до­го чело­ве­ка не исчер­пы­ва­ет­ся его дан­ны­ми эмпи­ри­че­ски­ми явле­ни­я­ми – это­му поло­же­нию нель­зя про­ти­во­по­ста­вить разум­ных и твер­дых осно­ва­ний ни с какой точ­ки зре­ния. Для мате­ри­а­ли­ста и сен­су­а­ли­ста не менее, чем для спи­ри­ту­а­ли­ста и иде­а­ли­ста, то, что кажет­ся, не тож­де­ствен­но с тем, что есть, а когда дело идет о двух раз­лич­ных видах кажу­ще­го­ся, то все­гда зако­нен вопрос, какой из этих видов более сов­па­да­ет с тем, что есть, или луч­ше выра­жа­ет при­ро­ду вещей. Ибо кажу­ще­е­ся, или види­мость вооб­ще, есть дей­стви­тель­ное отно­ше­ние, или вза­и­мо­дей­ствие меж­ду видя­щим и види­мым, и, сле­до­ва­тель­но, опре­де­ля­ет­ся их обо­юд­ны­ми свой­ства­ми. Внеш­ний мир чело­ве­ка и внеш­ний мир кро­та — оба состо­ят лишь из отно­си­тель­ных явле­ний или види­мо­стей; одна­ко едва ли кто серьез­но усо­мнит­ся в том, что один из этих двух кажу­щих­ся миров пре­вос­хо­дит дру­гой, более соот­вет­ству­ет тому, что есть, бли­же к истине.

Мы зна­ем, что чело­век кро­ме сво­ей живот­ной мате­ри­аль­ной при­ро­ды име­ет еще иде­аль­ную, свя­зы­ва­ю­щую его с абсо­лют­ной исти­ной, или Богом. Поми­мо мате­ри­аль­но­го или эмпи­ри­че­ско­го содер­жа­ния сво­ей жиз­ни каж­дый чело­век заклю­ча­ет в себе образ Божий, т. е. осо­бую фор­му абсо­лют­но­го содер­жа­ния. Этот образ Божий тео­ре­ти­че­ски и отвле­чен­но позна­ет­ся нами в разу­ме и через разум, а в люб­ви он позна­ет­ся кон­крет­но и жиз­нен­но. И если это откро­ве­ние иде­аль­но­го суще­ства, обык­но­вен­но закры­то­го мате­ри­аль­ным явле­ни­ем, не огра­ни­чи­ва­ет­ся в люб­ви одним внут­рен­ним чув­ством, но ста­но­вит­ся ино­гда ощу­ти­тель­ным и в сфе­ре внеш­них чувств, то тем боль­шее зна­че­ние долж­ны мы при­знать за любо­вью как за нача­лом види­мо­го вос­ста­нов­ле­ния обра­за Божия в мате­ри­аль­ном мире, нача­лом вопло­ще­ния истин­ной иде­аль­ной чело­веч­но­сти. Сила люб­ви, пере­хо­дя в свет, пре­об­ра­зуя и оду­хо­тво­ряя фор­му внеш­них явле­ний, откры­ва­ет нам свою объ­ек­тив­ную мощь, но затем уже дело за нами: мы сами долж­ны понять это откро­ве­ние и вос­поль­зо­вать­ся им, что­бы оно не оста­лось мимо­лет­ным и зага­доч­ным про­блес­ком какой-то тайны.

Духов­но-физи­че­ский про­цесс вос­ста­нов­ле­ния обра­за Божия в мате­ри­аль­ном чело­ве­че­стве никак не может совер­шить­ся сам собой, поми­мо нас. Нача­ло его, как и все­го луч­ше­го в этом мире, воз­ни­ка­ет из зем­ной для нас обла­сти несо­зна­ва­е­мых про­цес­сов и отно­ше­ний; там зача­ток и кор­ни дере­ва жиз­ни, но воз­рас­тить его мы долж­ны соб­ствен­ным созна­тель­ным дей­стви­ем; для нача­ла доста­точ­но пас­сив­ной вос­при­им­чи­во­сти чув­ства, но затем необ­хо­ди­ма дея­тель­ная вера, нрав­ствен­ный подвиг и труд, что­бы удер­жать за собой, укре­пить и раз­вить этот дар свет­лой и твор­че­ской люб­ви, что­бы посред­ством него вопло­тить в себе и в дру­гом образ Божий и из двух огра­ни­чен­ных и смерт­ных существ создать одну абсо­лют­ную и бес­смерт­ную инди­ви­ду­аль­ность. Если неиз­беж­но и неволь­но при­су­щая люб­ви иде­а­ли­за­ция пока­зы­ва­ет нам сквозь эмпи­ри­че­скую види­мость дале­кий иде­аль­ный образ люби­мо­го пред­ме­та, то, конеч­но, не затем, что­бы мы им толь­ко любо­ва­лись, а затем, что­бы мы силой истин­ной веры, дей­ству­ю­ще­го вооб­ра­же­ния и реаль­но­го твор­че­ства пре­об­ра­зо­ва­ли по это­му истин­но­му образ­цу несо­от­вет­ству­ю­щую ему дей­стви­тель­ность, вопло­ти­ли его в реаль­ном явле­нии. Но кто же думал когда-нибудь о чем-нибудь подоб­ном по пово­ду люб­ви? Сред­не­ве­ко­вые мин­не­зин­ге­ры и рыца­ри при сво­ей силь­ной вере и сла­бом разу­ме успо­ка­и­ва­лись на про­стом отож­деств­ле­нии любов­но­го иде­а­ла с дан­ным лицом, закры­вая гла­за на их явное несо­от­вет­ствие. Эта вера была столь же твер­да, но и столь же бес­плод­на, как тот камень, на кото­ром «все в той же пози­ции» сидел зна­ме­ни­тый рыцарь фон Грюн­ва­ли­ус «у зам­ка Амалии».

Кро­ме такой веры, застав­ляв­шей толь­ко бла­го­го­вей­но созер­цать и вос­тор­же­ствен­но вос­пе­вать мни­мо­во­пло­щен­ный иде­ал, сред­не­ве­ко­вая любовь была, конеч­но, свя­за­на и с жаж­дой подви­гов. Но эти воин­ствен­ные и истре­би­тель­ные подви­ги, не имея ника­ко­го отно­ше­ния к вдох­нов­ляв­ше­му их иде­а­лу, не мог­ли вести к его осу­ществ­ле­нию. Даже тот бед­ный рыцарь, кото­рый совсем отдал­ся впе­чат­ле­нию открыв­шей­ся ему небес­ной кра­со­ты, не сме­ши­вая ее с зем­ны­ми явле­ни­я­ми, и он вдох­нов­лял­ся этим откро­ве­ни­ем лишь на такие дей­ствия, кото­рые слу­жи­ли более ко вре­ду ино­пле­мен­ни­ков, неже­ли к поль­зе и сла­ве «веч­но женственного».

«Свет небес! Свя­тая роза!
Вос­кли­цал он, дик и рьян,

И как гром его угроза
Пора­жа­ла мусульман».

Для пора­же­ния мусуль­ман, конеч­но, не было надоб­но­сти иметь «виде­ние, непо­стиж­ное уму». Но над всем сред­не­ве­ко­вым рыцар­ством тяго­те­ло это раз­дво­е­ние меж­ду небес­ны­ми виде­ни­я­ми хри­сти­ан­ства и «дики­ми и рья­ны­ми» сила­ми в дей­стви­тель­ной жиз­ни, пока нако­нец зна­ме­ни­тей­ший и послед­ний из рыца­рей, Дон Кихот Ламан­че­ский, пере­бив­ши мно­го бара­нов и сло­мав нема­ло кры­льев у вет­ря­ных мель­ниц, но нисколь­ко не при­бли­зив­ши тобос­скую коров­ни­цу к иде­а­лу Дуль­ци­неи, не при­шел к спра­вед­ли­во­му, но толь­ко отри­ца­тель­но­му созна­нию сво­е­го заблуж­де­ния; и если тот типич­ный рыцарь до кон­ца остал­ся верен сво­е­му виде­нию и «как безу­мец умер он», то Дон Кихот от безу­мия пере­шел толь­ко к печаль­но­му и без­на­деж­но­му разо­ча­ро­ва­нию в сво­ем иде­а­ле. Это разо­ча­ро­ва­ние Дон Кихо­та было заве­ща­ни­ем рыцар­ства новой Евро­пе. Оно дей­ству­ет в нас и до сих пор.

Любов­ная иде­а­ли­за­ция, пере­став­ши быть источ­ни­ком подви­гов безум­ных, не вдох­нов­ля­ет ни к каким. Она ока­зы­ва­ет­ся толь­ко при­ман­кой, застав­ля­ю­щей нас желать физи­че­ско­го и житей­ско­го обла­да­ния, и исче­за­ет, как толь­ко эта совсем не иде­аль­ная цель достиг­ну­та. Свет люб­ви ни для кого не слу­жит путе­вод­ным лучом к поте­рян­но­му раю; на него смот­рят как на фан­та­сти­че­ское осве­ще­ние крат­ко­го любов­но­го «про­ло­га на небе», кото­рое затем при­ро­да весь­ма свое­вре­мен­но гасит как совер­шен­но ненуж­ное для после­ду­ю­ще­го зем­но­го пред­став­ле­ния. На самом деле этот свет гасит сла­бость и бес­со­зна­тель­ность нашей люб­ви, извра­ща­ю­щей истин­ный поря­док дела.

IV

Внеш­нее соеди­не­ние, житей­ское и в осо­бен­но­сти физио­ло­ги­че­ское, не име­ет опре­де­лен­но­го отно­ше­ния к люб­ви. Оно быва­ет без люб­ви, и любовь быва­ет без него. Оно необ­хо­ди­мо для люб­ви не как ее непре­мен­ное усло­вие и само­сто­я­тель­ная цель, а толь­ко как ее окон­ча­тель­ная реа­ли­за­ция. Если эта реа­ли­за­ция ста­вит­ся как цель сама по себе преж­де иде­аль­но­го дела люб­ви, она губит любовь. Вся­кий внеш­ний акт или факт сам по себе есть ничто; любовь есть нечто толь­ко бла­го­да­ря сво­е­му смыс­лу или идее как вос­ста­нов­ле­ние един­ства или цело­сти чело­ве­че­ской лич­но­сти, как созда­ние абсо­лют­ной инди­ви­ду­аль­но­сти. Зна­че­ние свя­зан­ных с любо­вью внеш­них актов и фак­тов, кото­рые сами по себе ничто, опре­де­ля­ет­ся их отно­ше­ни­ем к тому, что состав­ля­ет самое любовь и ее дело. Когда нуль ста­вит­ся после цело­го чис­ла, он уве­ли­чи­ва­ет его в десять раз, а когда ста­вит­ся преж­де него, то во столь­ко же умень­ша­ет или раз­дроб­ля­ет его, отни­ма­ет у него харак­тер цело­го чис­ла, пре­вра­щая его в деся­тич­ную дробь; и чем боль­ше этих нулей, пред­по­слан­ных цело­му, тем мель­че дробь, тем бли­же она сама ста­но­вит­ся к нулю. Чув­ство люб­ви само по себе есть толь­ко побуж­де­ние, вну­ша­ю­щее нам, что мы можем и долж­ны вос­со­здать целость чело­ве­че­ско­го суще­ства. Каж­дый раз, когда в чело­ве­че­ском серд­це зажи­га­ет­ся эта свя­щен­ная искра, вся сте­на­ю­щая и муча­ю­ща­я­ся тварь ждет пер­во­го откро­ве­ния сла­вы сынов Божи­их. Но без дей­ствия созна­тель­но­го чело­ве­че­ско­го духа Божия искра гас­нет, и обма­ну­тая при­ро­да созда­ет новые поко­ле­ния сынов чело­ве­че­ских для новых надежд. Эти надеж­ды не испол­ня­ют­ся до тех пор, пока мы не захо­тим вполне при­знать и осу­ще­ствить до кон­ца все то, чего тре­бу­ет истин­ная любовь, что заклю­ча­ет­ся в ее идее.

При созна­тель­ном отно­ше­нии к люб­ви и дей­стви­тель­ном реше­нии испол­нить ее зада­чу, преж­де все­го, оста­нав­ли­ва­ют два фак­та, по-види­мо­му, осуж­да­ю­щие нас на бес­си­лие и оправ­ды­ва­ю­щие тех, кото­рые счи­та­ют любовь иллю­зи­ей. В чув­стве люб­ви по основ­но­му его смыс­лу мы утвер­жда­ем без­услов­ное зна­че­ние дру­гой инди­ви­ду­аль­но­сти, а через это и без­услов­ное зна­че­ние сво­ей соб­ствен­ной. Но абсо­лют­ная инди­ви­ду­аль­ность не может быть пре­хо­дя­щей, и она не может быть пустой. Неиз­беж­ность смер­ти и пусто­та нашей жиз­ни совер­шен­но несов­ме­сти­мы с тем повы­шен­ным утвер­жде­ни­ем инди­ви­ду­аль­но­сти сво­ей и дру­гой, кото­рое заклю­ча­ет­ся в чув­стве люб­ви. Это чув­ство, если оно силь­но и вполне созна­тель­но, не может при­ми­рить­ся с уве­рен­но­стью в пред­сто­я­щем одрях­ле­нии и смер­ти люби­мо­го лица и сво­ей соб­ствен­ной. Меж­ду тем тот несо­мнен­ный факт, что все люди все­гда уми­ра­ли и уми­ра­ют, все­ми или почти все­ми при­ни­ма­ет­ся за без­услов­но непре­лож­ный закон (так что даже в фор­маль­ной логи­ке при­ня­то поль­зо­вать­ся этой уве­рен­но­стью для состав­ле­ния образ­цо­во­го сил­ло­гиз­ма: «все люди смерт­ны, Кай чело­век, сле­до­ва­тель­но, Кай смерт­ный»). Мно­гие, прав­да, верят в бес­смер­тие души; но имен­но чув­ство люб­ви луч­ше все­го пока­зы­ва­ет недо­ста­точ­ность этой отвле­чен­ной веры. Бес­плот­ный дух есть не чело­век, а ангел; но мы любим чело­ве­ка, целую чело­ве­че­скую инди­ви­ду­аль­ность, и если любовь есть нача­ло про­свет­ле­ния и оду­хо­тво­ре­ния этой инди­ви­ду­аль­но­сти, то она необ­хо­ди­мо тре­бу­ет сохра­не­ния ее как такой, тре­бу­ет веч­ной юно­сти и бес­смер­тия это­го опре­де­лен­но­го чело­ве­ка, это­го в телес­ном орга­низ­ме вопло­щен­но­го живо­го духа. Ангел, или чистый дух, не нуж­да­ет­ся в про­свет­ле­нии и оду­хо­тво­ре­нии; про­свет­ля­ет­ся и оду­хо­тво­ря­ет­ся толь­ко плоть, и она есть необ­хо­ди­мый пред­мет люб­ви. Пред­став­лять себе мож­но все, что угод­но, но любить мож­но толь­ко живое, кон­крет­ное, а любя его дей­стви­тель­но, нель­зя при­ми­рить­ся с уве­рен­но­стью в его раз­ру­ше­нии. Но если неиз­беж­ность смер­ти несов­ме­сти­ма с истин­ной любо­вью, то бес­смер­тие совер­шен­но несов­ме­сти­мо с пусто­той нашей жиз­ни. Для боль­шин­ства чело­ве­че­ства жизнь есть толь­ко сме­на тяже­ло­го меха­ни­че­ско­го тру­да и гру­бо­чув­ствен­ных, оглу­ша­ю­щих созна­ние удо­воль­ствий. А то мень­шин­ство, кото­рое име­ет воз­мож­ность дея­тель­но забо­тить­ся не о сред­ствах толь­ко, но и о целях жиз­ни, вме­сто это­го поль­зу­ет­ся сво­ей сво­бо­дой от меха­ни­че­ской рабо­ты глав­ным обра­зом для бес­смыс­лен­но­го и без­нрав­ствен­но­го времяпрепровождения.

Мне нече­го рас­про­стра­нять­ся про пусто­ту и без­нрав­ствен­ность – неволь­ную и бес­со­зна­тель­ную – всей этой мни­мой жиз­ни, после ее вели­ко­леп­но­го вос­про­из­ве­де­ния в «Анне Каре­ни­ной», «Смер­ти Ива­на Ильи­ча» и «Крей­це­ро­вой сона­те» [7] . Воз­вра­ща­ясь к сво­е­му пред­ме­ту, ука­жу лишь на то оче­вид­ное сооб­ра­же­ние, что для такой жиз­ни смерть не толь­ко неиз­беж­на, но и крайне жела­тель­на: мож­но ли без ужа­са­ю­щей тос­ки даже пред­ста­вить себе про­дол­жа­ю­ще­е­ся бес­ко­неч­но суще­ство­ва­ние какой-нибудь свет­ской дамы, или како­го-нибудь спортс­ме­на, или кар­точ­но­го игро­ка? Несов­ме­сти­мость бес­смер­тия с таким суще­ство­ва­ни­ем ясна с пер­во­го взгля­да. Но при боль­шем вни­ма­нии такую же несов­ме­сти­мость мы долж­ны будем при­знать и отно­си­тель­но дру­гих, по-види­мо­му, более напол­нен­ных суще­ство­ва­нии. Если вме­сто свет­ской дамы или игро­ка мы возь­мем, на про­ти­во­по­лож­ном полю­се, вели­ких людей, гени­ев, ода­рив­ших чело­ве­че­ство бес­смерт­ны­ми про­из­ве­де­ни­я­ми или изме­нив­ших судь­бу наро­дов, то уви­дим, что содер­жа­ние их жиз­ни и ее исто­ри­че­ские пло­ды име­ют зна­че­ние лишь как дан­ные раз и навсе­гда, а при бес­ко­неч­ном про­дол­же­нии инди­ви­ду­аль­но­го суще­ство­ва­ния этих гени­ев на зем­ле поте­ря­ли бы вся­кий смысл. Бес­смер­тие про­из­ве­де­ний, оче­вид­но, нисколь­ко не тре­бу­ет и даже само по себе исклю­ча­ет непре­рыв­ное бес­смер­тие про­из­вед­ших их инди­ви­ду­аль­но­стей. Мож­но ли пред­ста­вить себе Шекс­пи­ра, бес­ко­неч­но сочи­ня­ю­ще­го свои дра­мы, или Нью­то­на, бес­ко­неч­но про­дол­жа­ю­ще­го изу­чать небес­ную меха­ни­ку, не гово­ря уж о неле­по­сти бес­ко­неч­но­го про­дол­же­ния такой дея­тель­но­сти, какой про­сла­ви­лись Алек­сандр Вели­кий или Напо­ле­он. Оче­вид­но, что искус­ство, нау­ка, поли­ти­ка, давая содер­жа­ние отдель­ным стрем­ле­ни­ям чело­ве­че­ско­го духа и удо­вле­тво­ряя вре­мен­ным исто­ри­че­ским потреб­но­стям чело­ве­че­ства, вовсе не сооб­ща­ют абсо­лют­но­го, само­до­вле­ю­ще­го содер­жа­ния чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти, а пото­му и не нуж­да­ют­ся в ее бес­смер­тии. В этом нуж­да­ет­ся толь­ко любовь, и толь­ко она может это­го достигнуть.

Истин­ная любовь есть та, кото­рая не толь­ко утвер­жда­ет в субъ­ек­тив­ном чув­стве без­услов­ное зна­че­ние чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти в дру­гом и в себе, но и оправ­ды­ва­ет это без­услов­ное зна­че­ние в дей­стви­тель­но­сти, дей­стви­тель­но избав­ля­ет нас от неиз­беж­но­сти смер­ти и напол­ня­ет абсо­лют­ным содер­жа­ни­ем нашу жизнь.

Статья четвертая^

I

«Дио­нис и Гадес — одно и то же», — ска­зал глу­бо­чай­ший мыс­ли­тель Древ­не­го мира. Дио­нис, моло­дой и цве­ту­щий бог мате­ри­аль­ной жиз­ни в пол­ном напря­же­нии ее кипя­щих сил, бог воз­буж­ден­ной и пло­до­твор­ной при­ро­ды, — то же самое, что Гадес, блед­ный вла­ды­ка сумрач­но­го и без­молв­но­го цар­ства отшед­ших теней. Бог жиз­ни и бог смер­ти — один и тот же бог. Это есть исти­на, бес­спор­ная для мира при­род­ных орга­низ­мов. Заки­па­ю­щая в инди­ви­ду­аль­ном суще­стве пол­но­та жиз­нен­ных сил не есть его соб­ствен­ная жизнь, это жизнь чужая, жизнь рав­но­душ­но­го и бес­по­щад­но­го к нему рода, кото­рая для него есть смерть. В низ­ших отде­лах живот­но­го цар­ства это вполне ясно; здесь осо­би суще­ству­ют толь­ко для того, что­бы про­из­ве­сти потом­ство и затем уме­реть; у мно­гих видов они не пере­жи­ва­ют акта раз­мно­же­ния, уми­ра­ют тут же на месте, у дру­гих пере­жи­ва­ют лишь на очень корот­кое вре­мя. Но если эта связь меж­ду рож­де­ни­ем и смер­тью, меж­ду сохра­не­ни­ем рода и гибе­лью осо­би есть закон при­ро­ды, то, с дру­гой сто­ро­ны, сама при­ро­да в сво­ем посту­па­тель­ном раз­ви­тии все более и более огра­ни­чи­ва­ет и ослаб­ля­ет этот свой закон; необ­хо­ди­мость для осо­би слу­жить сред­ством для под­дер­жа­ния рода и уми­рать по испол­не­нии этой служ­бы оста­ет­ся, но дей­ствие этой необ­хо­ди­мо­сти обна­ру­жи­ва­ет­ся все менее и менее пря­мо и исклю­чи­тель­но по мере совер­шен­ство­ва­ния орга­ни­че­ских форм, по мере воз­рас­та­ю­щей само­сто­я­тель­но­сти и созна­тель­но­сти инди­ви­ду­аль­ных существ. Таким обра­зом, закон тож­де­ства Дио­ни­са и Гаде­са — родо­вой жиз­ни и инди­ви­ду­аль­ной смер­ти, — или, что то же самое, закон про­ти­во­по­лож­но­сти и про­ти­во­бор­ства меж­ду родом и осо­бью, все­го силь­нее дей­ству­ет на низ­ших сту­пе­нях орга­ни­че­ско­го мира, а с раз­ви­ти­ем выс­ших форм все более и более ослаб­ля­ет­ся; а если так, то с появ­ле­ни­ем без­услов­но выс­шей орга­ни­че­ской фор­мы, обле­ка­ю­щей инди­ви­ду­аль­ное суще­ство, само­со­зна­тель­ное и само­де­я­тель­ное, отде­ля­ю­щее себя от при­ро­ды, отно­ся­ще­е­ся к ней как к объ­ек­ту, сле­до­ва­тель­но, спо­соб­ное к внут­рен­ней сво­бо­де от родо­вых тре­бо­ва­ний, — с появ­ле­ни­ем это­го суще­ства не дол­жен ли насту­пить конец этой тира­нии рода над особью?

Если при­ро­да в био­ло­ги­че­ском про­цес­се стре­мит­ся все более и более огра­ни­чи­вать закон смер­ти, то не дол­жен ли чело­век в исто­ри­че­ском про­цес­се совер­шен­но отме­нить этот закон? Само по себе ясно, что, пока чело­век раз­мно­жа­ет­ся как живот­ное, он и уми­ра­ет как живот­ное. Но столь же ясно, с дру­гой сто­ро­ны, и то, что про­стое воз­дер­жа­ние от родо­во­го акта нисколь­ко не избав­ля­ет от смер­ти: лица, сохра­нив­шие дев­ство, уми­ра­ют, уми­ра­ют и скоп­цы; ни те, ни дру­гие не поль­зу­ют­ся даже осо­бен­ной дол­го­веч­но­стью. Это и понят­но. Смерть вооб­ще есть дез­ин­те­гра­ция суще­ства, рас­па­де­ние состав­ля­ю­щих его фак­то­ров. Но раз­де­ле­ние полов, не устра­ня­е­мое их внеш­ним и пре­хо­дя­щим соеди­не­ни­ем в родо­вом акте, — это раз­де­ле­ние меж­ду муж­ским и жен­ским эле­мен­том чело­ве­че­ско­го суще­ства есть уже само по себе состо­я­ние дез­ин­те­гра­ции и нача­ло смер­ти. Пре­бы­вать в поло­вой раз­дель­но­сти — зна­чит пре­бы­вать на пути смер­ти, а кто не хочет или не может сой­ти с это­го пути, дол­жен по есте­ствен­ной необ­хо­ди­мо­сти прой­ти его до кон­ца. Кто под­дер­жи­ва­ет корень смер­ти, тот неиз­беж­но вку­сит и пло­да ее. Бес­смерт­ным может быть толь­ко целый чело­век, и если физио­ло­ги­че­ское соеди­не­ние не может дей­стви­тель­но вос­ста­но­вить цель­ность чело­ве­че­ско­го суще­ства, то, зна­чит, это лож­ное соеди­не­ние долж­но быть заме­не­но истин­ным соеди­не­ни­ем, а никак не воз­дер­жа­ни­ем от вся­ко­го соеди­не­ния, т. е. никак не стрем­ле­ни­ем удер­жать в суще­ству­ю­щем состо­я­нии раз­де­лен­ную, рас­пав­шу­ю­ся и, сле­до­ва­тель­но, смерт­ную чело­ве­че­скую природу.

В чем же состо­ит и как осу­ществ­ля­ет­ся истин­ное соеди­не­ние полов? Наша жизнь так дале­ка от исти­ны в этом отно­ше­нии, что за нор­му при­ни­ма­ет­ся здесь толь­ко менее край­няя, менее вопи­ю­щая ненор­маль­ность. Это нуж­но еще пояс­нить, преж­де чем идти дальше.

II

В послед­нее вре­мя в пси­хи­ат­ри­че­ской лите­ра­ту­ре Гер­ма­нии и Фран­ции появи­лось несколь­ко спе­ци­аль­ных книг, посвя­щен­ных тому, что автор одной из них назвал «сек­су­аль­ной пси­хо­па­ти­ей», т. е. раз­но­об­раз­ным укло­не­ни­ем от нор­мы в поло­вых отно­ше­ни­ях. Эти сочи­не­ния поми­мо сво­е­го спе­ци­аль­но­го инте­ре­са для юри­стов, меди­ков и самих боль­ных инте­рес­ны еще с такой сто­ро­ны, о кото­рой, навер­ное, не дума­ли ни авто­ры, ни боль­шин­ство чита­те­лей, а имен­но в этих трак­та­тах, напи­сан­ных почтен­ны­ми уче­ны­ми, веро­ят­но, без­уко­риз­нен­ной нрав­ствен­но­сти, пора­жа­ет отсут­ствие вся­ко­го ясно­го и опре­де­лен­но­го поня­тия о нор­ме поло­вых отно­ше­ний, о том, что и поче­му есть долж­ное в этой обла­сти, вслед­ствие чего и опре­де­ле­ние укло­не­ний от нор­мы, т. е. самый пред­мет этих иссле­до­ва­ний, ока­зы­ва­ет­ся взя­тым слу­чай­но и про­из­воль­но. Един­ствен­ным кри­те­ри­ем ока­зы­ва­ет­ся обыч­ность или необыч­ность явле­ний: те вле­че­ния и дей­ствия в поло­вой обла­сти, кото­рые срав­ни­тель­но ред­ки, при­зна­ют­ся пато­ло­ги­че­ски­ми укло­не­ни­я­ми, тре­бу­ю­щи­ми лече­ния, а те, кото­рые обык­но­вен­ны и обще­при­ня­ты, пред­по­ла­га­ют­ся как нор­ма. При этом сме­ше­ние нор­мы с обыч­ным укло­не­ни­ем, отож­деств­ле­ние того, что долж­но быть, с тем, что зауряд­но быва­ет, дохо­дит здесь ино­гда до высо­ко­го комизма.

Так, в казу­и­сти­че­ской части одно­го из этих сочи­не­ний мы под несколь­ки­ми номе­ра­ми нахо­дим повто­ре­ние сле­ду­ю­ще­го тера­пев­ти­че­ско­го при­е­ма: боль­но­го застав­ля­ют часто настой­чи­вым меди­цин­ским сове­том, пре­иму­ще­ствен­но же гип­но­ти­че­ским вну­ше­ни­ем, зани­мать свое вооб­ра­же­ние пред­став­ле­ни­ем обна­жен­но­го жен­ско­го тела или дру­ги­ми непри­стой­ны­ми кар­ти­на­ми нор­маль­но – поло­во­го харак­те­ра (так!), и затем лече­ние при­зна­ет­ся удав­шим­ся и выздо­ров­ле­ние пол­ным, если под вли­я­ни­ем это­го искус­ствен­но­го воз­буж­де­ния паци­ент нач­нет охот­но, часто и успеш­но посе­щать пуб­лич­ный дом… Уди­ви­тель­но, как эти почтен­ные уче­ные не были оста­нов­ле­ны хотя бы тем про­стым сооб­ра­же­ни­ем, что чем удач­нее будет тера­пия это­го рода, тем лег­че паци­ент может быть постав­лен в необ­хо­ди­мость от одной меди­цин­ской спе­ци­аль­но­сти обра­тить­ся к помо­щи дру­гой, и что тор­же­ство пси­хи­ат­ра может наде­лать боль­ших хло­пот дерматологу.

Изу­ча­е­мые в меди­цин­ских кни­гах извра­ще­ния поло­во­го чув­ства важ­ны для нас как край­нее раз­ви­тие того само­го, что вошло в житей­ский оби­ход наше­го обще­ства, что счи­та­ет­ся поз­во­ли­тель­ным и нор­маль­ным. Эти необыч­ные явле­ния пред­став­ля­ют — толь­ко в более ярком виде — то самое без­об­ра­зие, кото­рое при­су­ще нашим обыч­ным отно­ше­ни­ям в этой обла­сти. Это мож­но было бы дока­зать рас­смот­ре­ни­ем всех част­ных извра­ще­ний поло­во­го чув­ства; но я наде­юсь, что в этом деле мне изви­нят непол­но­ту аргу­мен­та­ции, и поз­во­лю себе огра­ни­чить­ся одной более общей и менее отвра­ти­тель­ной ано­ма­ли­ей обла­сти поло­во­го чув­ства. У мно­гих лиц, почти все­гда муж­ско­го пола, это чув­ство воз­буж­да­ет­ся пре­иму­ще­ствен­но, а ино­гда и исклю­чи­тель­но, той или дру­гой частью в суще­стве дру­го­го пола (напри­мер, воло­сы, рука, нога), а то даже внеш­ни­ми пред­ме­та­ми — извест­ны­ми частя­ми одеж­ды и т. п. Эта ано­ма­лия полу­чи­ла назва­ние фети­шиз­ма в люб­ви. Ненор­маль­ность тако­го фети­шиз­ма состо­ит, оче­вид­но, в том, что часть ста­вит­ся на место цело­го, при­над­леж­ность на место сущ­но­сти. Но если воз­буж­да­ю­щие фети­ши­ста воло­сы или ноги суть части жен­ско­го тела, то ведь само это тело во всем сво­ем соста­ве есть толь­ко часть жен­ско­го суще­ства, и, одна­ко же, столь мно­го­чис­лен­ные люби­те­ли жен­ско­го тела само­го по себе не назы­ва­ют­ся фети­ши­ста­ми, не при­зна­ют­ся сума­сшед­ши­ми и не под­вер­га­ют­ся ника­ко­му лече­нию. В чем же тут, одна­ко, раз­ли­чие? Неуже­ли в том, что рука или нога пред­став­ля­ют мень­шую поверх­ность, неже­ли все тело?

Если по прин­ци­пу ненор­маль­но то поло­вое отно­ше­ние, в кото­ром часть ста­вит­ся на место цело­го, то люди, так или ина­че поку­па­ю­щие тело жен­щин для удо­вле­тво­ре­ния чув­ствен­ной потреб­но­сти и тем самым отде­ля­ю­щие тело от души, долж­ны быть при­зна­ны ненор­маль­ны­ми в поло­вом отно­ше­нии, пси­хи­че­ски боль­ны­ми, фети­ши­ста­ми в люб­ви или даже некро­фи­ла­ми. А меж­ду тем эти зажи­во уми­ра­ю­щие люби­те­ли мерт­ве­чи­ны счи­та­ют­ся людь­ми нор­маль­ны­ми, и через эту вто­рую смерть про­хо­дит почти все человечество.

Неза­глу­шен­ная совесть и неза­гру­бе­лое эсте­ти­че­ское чув­ство в пол­ном согла­сии с фило­соф­ским разу­ме­ни­ем без­услов­но осуж­да­ют вся­кое поло­вое отно­ше­ние, осно­ван­ное на отде­ле­нии и обособ­ле­нии низ­шей живот­ной сфе­ры чело­ве­че­ско­го суще­ства от выс­ших. А вне это­го прин­ци­па невоз­мож­но най­ти ника­ко­го твер­до­го кри­те­рия для раз­ли­че­ния меж­ду тем, что нор­маль­но и что ненор­маль­но в поло­вой обла­сти. Если потреб­ность в извест­ных физио­ло­ги­че­ских актах име­ет пра­во на удо­вле­тво­ре­ние во что бы то ни ста­ло пото­му толь­ко, что это потреб­ность, то совер­шен­но такое же пра­во на удо­вле­тво­ре­ние име­ет и потреб­ность того «фети­ши­ста в люб­ви», для кото­ро­го един­ствен­ным вожде­лен­ным пред­ме­том в поло­вом отно­ше­нии ока­зы­ва­ет­ся вися­щий на верев­ке, толь­ко что вымы­тый и еще не про­сох­ший перед­ник [8]. Если и нахо­дить раз­ли­чие меж­ду этим чуда­ком и каким-нибудь хро­ни­че­ским посе­ти­те­лем лупа­на­ров, то, разу­ме­ет­ся, это раз­ли­чие будет в поль­зу фети­ши­ста; вле­че­ние к мок­ро­му перед­ни­ку есть несо­мнен­но нату­раль­ное, непод­дель­ное, ибо ника­ких фаль­ши­вых моти­вов для него при­ду­мать невоз­мож­но, тогда как мно­гие посе­ща­ют лупа­на­ры вовсе не по дей­стви­тель­ной в том нуж­де, а из лож­ных гиги­е­ни­че­ских сооб­ра­же­ний, из под­ра­жа­ния дур­ным при­ме­рам, под вли­я­ни­ем опья­не­ния и т. п.

Осуж­да­ют обык­но­вен­но пси­хо­па­ти­че­ские про­яв­ле­ния поло­во­го чув­ства на том осно­ва­нии, что они не соот­вет­ству­ют есте­ствен­но­му назна­че­нию поло­во­го акта, имен­но раз­мно­же­нию. Утвер­ждать, что све­же­вы­мы­тый перед­ник или даже поно­шен­ный баш­мак могут слу­жить для про­из­ве­де­ния потом­ства, было бы, конеч­но, пара­док­сом; но едва ли менее пара­док­саль­но будет пред­по­ло­же­ние, что этой цели соот­вет­ству­ет инсти­тут пуб­лич­ных жен­щин. «Есте­ствен­ный» раз­врат, оче­вид­но, так же про­ти­вен дето­рож­де­нию, как и «про­ти­во­есте­ствен­ный», так что и с этой точ­ки зре­ния нет ни малей­ше­го осно­ва­ния счи­тать один из них нор­маль­ным, а дру­гой ненор­маль­ным. Если же, нако­нец, стать на точ­ку зре­ния вре­да для себя и дру­гих, то, конеч­но, фети­шист, отре­за­ю­щий пря­ди волос у незна­ко­мых дам или вору­ю­щий у них плат­ки [9], нано­сит ущерб чужой соб­ствен­но­сти и сво­ей репу­та­ции, но мож­но ли срав­нить этот вред с тем, кото­рый при­чи­ня­ют несчаст­ные рас­про­стра­ни­те­ли ужас­ной зара­зы, состав­ля­ю­щей доволь­но обыч­ное послед­ствие «есте­ствен­но­го» удо­вле­тво­ре­ния «есте­ствен­ной» потребности?

III

Все это я гово­рю не в оправ­да­ние про­ти­во­есте­ствен­ных, а в осуж­де­ние мни­мо­есте­ствен­ных спо­со­бов удо­вле­тво­ре­ния поло­во­го чув­ства. Вооб­ще, гово­ря о есте­ствен­но­сти или про­ти­во­есте­ствен­но­сти, не сле­ду­ет забы­вать, что чело­век есть суще­ство слож­ное и что есте­ствен­но для одно­го из состав­ля­ю­щих его начал или эле­мен­тов, может быть про­ти­во­есте­ствен­ным для дру­го­го и, сле­до­ва­тель­но, ненор­маль­ным для цело­го чело­ве­ка. Для чело­ве­ка как живот­но­го совер­шен­но есте­ствен­но неогра­ни­чен­ное удо­вле­тво­ре­ние сво­ей поло­вой потреб­но­сти посред­ством извест­но­го физио­ло­ги­че­ско­го дей­ствия, но чело­век как суще­ство нрав­ствен­ное нахо­дит это дей­ствие про­тив­ным сво­ей выс­шей при­ро­де и сты­дит­ся его… Как живот­но­му обще­ствен­но­му чело­ве­ку есте­ствен­но огра­ни­чи­вать физио­ло­ги­че­скую функ­цию, отно­ся­щу­ю­ся к дру­гим лицам, тре­бо­ва­ни­я­ми соци­аль­но-нрав­ствен­но­го зако­на. Этот закон извне огра­ни­чи­ва­ет и закры­ва­ет живот­ное отправ­ле­ние, дела­ет его сред­ством для соци­аль­ной цели — обра­зо­ва­ния семей­но­го сою­за. Но суще­ство дела от это­го не изме­ня­ет­ся. Семей­ный союз осно­ван все-таки на внеш­нем мате­ри­аль­ном соеди­не­нии полов: он остав­ля­ет чело­ве­ка-живот­ное в его преж­нем дез­ин­те­гри­ро­ван­ном, поло­вин­ча­том состо­я­нии, кото­рое необ­хо­ди­мо ведет к даль­ней­шей дез­ин­те­гра­ции чело­ве­че­ско­го суще­ства, т. е. к смерти.

…Если бы чело­век сверх сво­ей живот­ной при­ро­ды был толь­ко суще­ством соци­аль­но-нрав­ствен­ным, но из этих двух про­ти­во­бор­ству­ю­щих эле­мен­тов — оди­на­ко­во для него есте­ствен­ных, — окон­ча­тель­ное тор­же­ство оста­ва­лось бы за пер­вым. Соци­аль­но-нрав­ствен­ный закон и его основ­ная объ­ек­ти­ва­ция — семья — вво­дят живот­ную при­ро­ду чело­ве­ка в гра­ни­цы, необ­хо­ди­мые для родо­во­го про­грес­са, они упо­ря­до­чи­ва­ют смерт­ную жизнь, но не откры­ва­ют пути бес­смер­тия. Инди­ви­ду­аль­ное суще­ство так же исто­ща­ет­ся и уми­ра­ет в соци­аль­но-нрав­ствен­ном поряд­ке жиз­ни, как если бы оно оста­ва­лось исклю­чи­тель­но под зако­ном жиз­ни живот­ной. Слон и ворон ока­зы­ва­ют­ся даже зна­чи­тель­но дол­го­веч­нее само­го доб­ро­де­тель­но­го и акку­рат­но­го чело­ве­ка [10] Но в чело­ве­ке кро­ме живот­ной при­ро­ды и соци­аль­но-нрав­ствен­но­го зако­на есть еще тре­тье, выс­шее нача­ло — духов­ное, мисти­че­ское или боже­ствен­ное. Оно и здесь, в обла­сти люб­ви и поло­вых отно­ше­ний, есть тот «камень, его же небре­го­ша зижду­щи», и «той бысть во гла­ву угла». Преж­де физио­ло­ги­че­ско­го соеди­не­ния в живот­ной при­ро­де, кото­рое ведет к смер­ти, и преж­де закон­но­го сою­за в поряд­ке соци­аль­но-нрав­ствен­ном, кото­рый от смер­ти не спа­са­ет, долж­но быть соеди­не­ние в Боге, кото­рое ведет к бес­смер­тию, пото­му что не огра­ни­чи­ва­ет толь­ко смерт­ную жизнь при­ро­ды чело­ве­че­ским зако­ном, а пере­рож­да­ет ее веч­ной и нетлен­ной силой бла­го­да­ти. Этот тре­тий, а в истин­ном поряд­ке — пер­вый эле­мент с при­су­щи­ми ему тре­бо­ва­ни­я­ми совер­шен­но есте­стве­нен для чело­ве­ка в его цело­сти как суще­ства, при­част­но­го выс­ше­му боже­ствен­но­му нача­лу и посред­ству­ю­ще­го меж­ду ним и миром. А два низ­ших эле­мен­та — живот­ная при­ро­да и соци­аль­ный закон,— так же есте­ствен­ные на сво­ем месте, ста­но­вят­ся про­ти­во­есте­ствен­ны­ми, когда берут­ся отдель­но от выс­ше­го и пола­га­ют­ся вме­сто него. В обла­сти поло­вой люб­ви про­ти­во­есте­ствен­но для чело­ве­ка не толь­ко вся­кое бес­по­ря­доч­ное, лишен­ное выс­ше­го духов­но­го освя­ще­ния удо­вле­тво­ре­ние чув­ствен­ных потреб­но­стей, напо­до­бие живот­ных (поми­мо раз­ных чудо­вищ­ных явле­ний поло­вой пси­хо­па­тии), но так­же недо­стой­ны чело­ве­ка и про­ти­во­есте­ствен­ны и те сою­зы меж­ду людь­ми раз­но­го пола, кото­рые заклю­ча­ют­ся и под­дер­жи­ва­ют­ся толь­ко на осно­ва­нии граж­дан­ско­го зако­на, исклю­чи­тель­но для целей мораль­но-обще­ствен­ных с устра­не­ни­ем или при без­дей­ствии соб­ствен­но духов­но­го, мисти­че­ско­го нача­ла в чело­ве­ке. Но имен­но такая про­ти­во­есте­ствен­ная, с точ­ки зре­ния цель­но­го чело­ве­че­ско­го суще­ства, пере­ста­нов­ка этих отно­ше­ний и гос­под­ству­ет в нашей жиз­ни и при­зна­ет­ся нор­маль­ной, и все осуж­де­ние пере­но­сит­ся на несчаст­ных пси­хо­па­тов люб­ви, кото­рые толь­ко дово­дят до смеш­ных, без­об­раз­ных, ино­гда отвра­ти­тель­ных, но боль­шей частью без­вред­ных срав­ни­тель­но край­но­стей это самое обще­при­знан­ное и гос­под­ству­ю­щее извращение.

IV

Те мно­го­об­раз­ные извра­ще­ния поло­во­го инстинк­та, кото­ры­ми зани­ма­ют­ся пси­хи­ат­ры, суть лишь дико­вин­ные раз­но­вид­но­сти обще­го и все­про­ни­ка­ю­ще­го извра­ще­ния этих отно­ше­ний в чело­ве­че­стве, — того извра­ще­ния, кото­рым под­дер­жи­ва­ет­ся и уве­ко­ве­чи­ва­ет­ся цар­ство гре­ха и смер­ти. Хотя все три есте­ствен­ных для чело­ве­ка в его целом отно­ше­ния или свя­зи меж­ду пола­ми, имен­но связь в живот­ной жиз­ни или по низ­шей при­ро­де, затем связь мораль­но-житей­ская или под зако­ном и, нако­нец, связь в жиз­ни духов­ной или соеди­не­ние в Боге, — хотя все эти три отно­ше­ния суще­ству­ют в чело­ве­че­стве, но осу­ществ­ля­ют­ся про­ти­во­есте­ствен­но, имен­но в отдель­но­сти одно от дру­го­го, в обрат­ной их истин­но­му смыс­лу и поряд­ку после­до­ва­тель­но­сти и в нерав­ной мере.

На пер­вом месте в нашей дей­стви­тель­но­сти явля­ет­ся то, что поис­ти­не долж­но быть на послед­нем, – живот­ная физио­ло­ги­че­ская связь. Она при­зна­ет­ся осно­ва­ни­ем все­го дела, тогда как она долж­на быть лишь его край­ним завер­ше­ни­ем. Для мно­гих здесь осно­ва­ние сов­па­да­ет с завер­ше­ни­ем: даль­ше живот­ных отно­ше­ний они и не идут; для дру­гих на этом широ­ком осно­ва­нии под­ни­ма­ет­ся соци­аль­но-нрав­ствен­ная над­строй­ка закон­но­го семей­но­го сою­за. Тут житей­ская сере­ди­на при­ни­ма­ет­ся за вер­ши­ну жиз­ни, я то, что долж­но слу­жить сво­бод­ным осмыс­лен­ным выра­же­ни­ем, во вре­мен­ном про­цес­се, веч­но­го един­ства, ста­но­вит­ся неволь­ным рус­лом бес­смыс­лен­ной мате­ри­аль­ной жиз­ни. А затем, нако­нец, как ред­кое и исклю­чи­тель­ное явле­ние, оста­ет­ся для немно­гих избран­ных чистая, духов­ная любовь, у кото­рой все дей­стви­тель­ное содер­жа­ние уже зара­нее отня­то дру­ги­ми, низ­ши­ми свя­зя­ми, так что ей при­хо­дит­ся доволь­ство­вать­ся меч­та­тель­ной и бес­плод­ной чув­стви­тель­но­стью безо вся­кой реаль­ной зада­чи и жиз­нен­ной цели. Эта несчаст­ная духов­ная любовь напо­ми­на­ет малень­ких анге­лов ста­рин­ной живо­пи­си, у кото­рых есть толь­ко голо­ва да кры­лыш­ки и боль­ше ниче­го. Эти анге­лы ниче­го не дела­ют за неиме­ни­ем рук и не могут дви­гать­ся впе­ред, так как их кры­лыш­кам хва­та­ет силы толь­ко на то, что­бы под­дер­жи­вать их непо­движ­но на извест­ной высо­те. В таком же воз­вы­шен­ном, но крайне неудо­вле­тво­ри­тель­ном поло­же­нии нахо­дит­ся и духов­ная любовь. Физи­че­ская страсть име­ет перед собой извест­ное дело, хотя и постыд­ное; закон­ный союз семей­ный так­же испол­ня­ет дело, пока необ­хо­ди­мое, хотя и посред­ствен­но­го досто­ин­ства. Но у духов­ной люб­ви, какой она явля­ет­ся до сих пор, заве­до­мо нет совсем ника­ко­го дела, а пото­му неуди­ви­тель­но, что боль­шин­ство дель­ных людей glaub an keine Liebe der nimmt’s fur Polsie.

Эта исклю­чи­тель­но духов­ная любовь есть, оче­вид­но, такая же ано­ма­лия, как и любовь исклю­чи­тель­но физи­че­ская и исклю­чи­тель­но житей­ский союз. Абсо­лют­ная нор­ма есть вос­ста­нов­ле­ние цело­сти чело­ве­че­ско­го суще­ства, и нару­ша­ет­ся ли эта нор­ма в ту или дру­гую сто­ро­ну, в резуль­та­те во вся­ком слу­чае про­ис­хо­дит явле­ние ненор­маль­ное, про­ти­во­есте­ствен­ное. Мни­мо-духов­ная любовь есть явле­ние не толь­ко ненор­маль­ное, но и совер­шен­но бес­цель­ное, ибо то отде­ле­ние духов­но­го от чув­ствен­но­го, к кото­ро­му она стре­мит­ся, и без того наи­луч­шим обра­зом совер­ша­ет­ся смер­тью. Истин­ная же духов­ная любовь не есть сла­бое под­ра­жа­ние и пред­ва­ре­ние смер­ти, а тор­же­ство над смер­тью, не отде­ле­ние бес­смерт­но­го от смерт­но­го, веч­но­го от вре­мен­но­го, а пре­вра­ще­ние смерт­но­го в бес­смерт­ное, вос­при­я­тие вре­мен­но­го в веч­ное. Лож­ная духов­ность есть отри­ца­ние пло­ти, истин­ная духов­ность есть ее пере­рож­де­ние, спа­се­ние, воскресение.

V

«В день, когда Бог сотво­рил чело­ве­ка, по обра­зу Божию сотво­рил его, мужа и жену сотво­рил их».

«Тай­на сия вели­ка есть, аз же гла­го­лю во Хри­ста и во Цер­ковь». Не к какой-нибудь отдель­ной части чело­ве­че­ско­го суще­ства, а к истин­но­му един­ству двух основ­ных сто­рон его, муже­ской и жен­ской, отно­сит­ся пер­во­на­чаль­но таин­ствен­ный образ Божий, по кото­ро­му создан чело­век. Как Бог отно­сит­ся к сво­е­му тво­ре­нию, как Хри­стос отно­сит­ся к сво­ей Церк­ви, так муж дол­жен отно­сить­ся к жене. Насколь­ко обще­из­вест­ны эти сло­ва, настоль­ко же смысл их мало разумеется.

Как Бог тво­рит все­лен­ную, как Хри­стос сози­да­ет Цер­ковь, так чело­век дол­жен тво­рить и сози­дать свое жен­ское допол­не­ние. Что муж­чи­на пред­став­ля­ет актив­ное, а жен­щи­на пас­сив­ное нача­ло, что пер­вый дол­жен обра­зо­ва­тель­но вли­ять на ум и харак­тер вто­рой — это, конеч­но, поло­же­ния азбуч­ные, но мы име­ем в виду не это поверх­ност­ное отно­ше­ние, а ту «вели­кую тай­ну», о кото­рой гово­рит апо­стол. Эта вели­кая тай­на пред­став­ля­ет суще­ствен­ную ана­ло­гию, хотя и нетож­де­ство, меж­ду чело­ве­че­ским и боже­ствен­ным отношением.

Ведь уже созда­ние Церк­ви Хри­стом раз­ли­ча­ет­ся от тво­ре­ния все­лен­ной Богом как тако­вым. Бог тво­рит все­лен­ную из ниче­го, т.е. из чистой потен­ции бытия или пусто­ты, после­до­ва­тель­но напол­ня­е­мой, т. е. вос­при­ни­ма­ю­щей от дей­ствия Божия реаль­ные фор­мы умо­по­сти­га­е­мых вещей; тогда как Хри­стос сози­да­ет Цер­ковь из мате­ри­а­ла уже мно­го­об­раз­но оформ­лен­но­го, оду­шев­лен­но­го и в частях сво­их само­де­я­тель­но­го, кото­ро­му нуж­но толь­ко сооб­щить нача­ло новой духов­ной жиз­ни в новой выс­шей сфе­ре единства.

Нако­нец, чело­век для сво­е­го твор­че­ско­го дей­ствия име­ет в лице жен­щи­ны мате­ри­ал, ему само­му рав­ный по сте­пе­ни акту­а­ли­за­ции, перед кото­рым он поль­зу­ет­ся толь­ко потен­ци­аль­ным пре­иму­ще­ством почи­на, толь­ко пра­вом и обя­зан­но­стью пер­во­го шага на пути к совер­шен­ству, а не дей­стви­тель­ным совершенством.

Бог отно­сит­ся к тва­ри как все к ниче­му, т. е. как абсо­лют­ная пол­но­та бытия к чистой потен­ции бытия, Хри­стос отно­сит­ся к Церк­ви как акту­аль­ное совер­шен­ство к потен­ции совер­шен­ства, обра­зу­е­мой в дей­стви­тель­ное совер­шен­ство, отно­ше­ние же меж­ду мужем и женой есть отно­ше­ние двух раз­лич­но дей­ству­ю­щих, но оди­на­ко­во несо­вер­шен­ных потен­ций, дости­га­ю­щих совер­шен­ства толь­ко про­цес­сом вза­и­мо­дей­ствия. Дру­ги­ми сло­ва­ми, Бог ниче­го не полу­ча­ет от тва­ри для себя, т. е. ника­ко­го при­ра­ще­ния, а все дает ей; Хри­стос не полу­ча­ет от Церк­ви ника­ко­го при­ра­ще­ния в смыс­ле совер­шен­ства, а все совер­шен­ство дает ей, но Он полу­ча­ет от Церк­ви при­ра­ще­ние в смыс­ле пол­но­ты Его соби­ра­тель­но­го тела; нако­нец, чело­век и его жен­ское «вто­рое я» вос­пол­ня­ют вза­им­но друг дру­га не толь­ко в реаль­ном, но и в иде­аль­ном смыс­ле, дости­гая совер­шен­ства толь­ко через вза­и­мо­дей­ствие. Чело­век может зижди­тель­но вос­ста­нов­лять образ Божий в живом пред­ме­те сво­ей люб­ви толь­ко так, что­бы вме­сте с тем вос­ста­но­вить этот образ и в самом себе; а для это­го он у само­го себя силы не име­ет, ибо если б имел, то не нуж­дал­ся бы и в вос­ста­нов­ле­нии; не имея же у себя, дол­жен полу­чить от Бога. Сле­до­ва­тель­но, чело­век (муж) есть твор­че­ское, зижди­тель­ное нача­ло отно­си­тель­но сво­е­го жен­ско­го допол­не­ния не сам по себе, а как посред­ник или про­вод­ник Боже­ствен­ной силы. Соб­ствен­но, и Хри­стос сози­да­ет не какой-нибудь отдель­ной сво­ей силой, а той же твор­че­ской силой Боже­ства; но будучи сам Бог, Он обла­да­ет этой силой по есте­ству и actu, мы же по бла­го­да­ти и усво­е­нию, имея в себе лишь воз­мож­ность (потен­цию) для ее восприятия.

Пере­хо­дя к изло­же­нию основ­ных момен­тов в про­цес­се осу­ществ­ле­ния истин­ной люб­ви, т. е. в про­цес­се инте­гра­ции чело­ве­че­ско­го суще­ства или вос­ста­нов­ле­ния в нем обра­за Божия, я пре­дви­жу недо­уме­ние мно­гих: зачем заби­рать­ся на такие недо­ступ­ные и фан­та­сти­че­ские высо­ты по пово­ду такой про­стой вещи, как любовь? Если бы я счи­тал рели­ги­оз­ную нор­му люб­ви фан­та­сти­че­ской, то я, конеч­но, и не пред­ла­гал бы ее. Точ­но так же, если бы я имел в виду толь­ко про­стую любовь, т. е. обык­но­вен­ные, зауряд­ные отно­ше­ния меж­ду пола­ми, — то, что быва­ет, а не то, что долж­но быть, — то я, конеч­но, воз­дер­жал­ся бы от вся­ких рас­суж­де­ний по это­му пред­ме­ту, ибо, несо­мнен­но, эти про­стые отно­ше­ния при­над­ле­жат к тем вещам, про кото­рые кто-то ска­зал: нехо­ро­шо это делать, но еще хуже об этом раз­го­ва­ри­вать. Но любовь, как я ее пони­маю, есть, напро­тив, дело чрез­вы­чай­но слож­ное, затем­нен­ное и запу­тан­ное, тре­бу­ю­щее вполне созна­тель­но­го раз­бо­ра и иссле­до­ва­ния, при кото­ром нуж­но забо­тить­ся не о про­сто­те, а об истине… Гни­лой пень, несо­мнен­но, про­ще мно­го­цвет­но­го дере­ва, и труп про­ще живо­го чело­ве­ка. Про­стое отно­ше­ние к люб­ви завер­ша­ет­ся тем окон­ча­тель­ным и край­ним упро­ще­ни­ем, кото­рое назы­ва­ет­ся смер­тью. Такой неиз­беж­ный и неудо­вле­тво­ри­тель­ный конец «про­стой» люб­ви побуж­да­ет нас искать для нее дру­го­го, более слож­но­го начала.

VI

Дело истин­ной люб­ви все­го осно­вы­ва­ет­ся на вере. Корен­ной смысл люб­ви, как было уже пока­за­но, состо­ит в при­зна­нии за дру­гим суще­ством без­услов­но­го зна­че­ния. Но в сво­ем эмпи­ри­че­ском, под­ле­жа­щем реаль­но­му чув­ствен­но­му вос­при­я­тию бытии это суще­ство без­услов­но­го зна­че­ния не име­ет: оно несо­вер­шен­но по сво­е­му досто­ин­ству и пре­хо­дя­ще по сво­е­му суще­ство­ва­нию. Сле­до­ва­тель­но, мы можем утвер­ждать за ним без­услов­ное зна­че­ние лишь верою, кото­рая есть упо­ва­е­мых изве­ще­ние, вещей обли­че­ние неви­ди­мых. Но к чему же отно­сит­ся вера в насто­я­щем слу­чае? Что, соб­ствен­но, зна­чит верить в без­услов­ное, а тем самым и бес­ко­неч­ное зна­че­ние это­го инди­ви­ду­аль­но­го лица? Утвер­ждать, что оно само по себе как такое в этой сво­ей част­но­сти и отдель­но­сти обла­да­ет абсо­лют­ным зна­че­ни­ем, было бы столь же неле­по, сколь­ко и бого­хуль­но. Конеч­но, сло­во «обо­жа­ние» весь­ма упо­тре­би­тель­но в сфе­ре любов­ных отно­ше­ний, но ведь и сло­во «безу­мие» так­же име­ет в этой обла­сти свое закон­ное при­ме­не­ние. Итак, соблю­дая закон логи­ки, не доз­во­ля­ю­щий отож­деств­лять про­ти­во­ре­ча­щих опре­де­ле­ний, а так­же запо­ведь истин­ной рели­гии, запре­ща­ю­щую идо­ло­по­клон­ство, мы долж­ны под верой в пред­мет нашей люб­ви разу­меть утвер­жде­ние это­го пред­ме­та как суще­ству­ю­ще­го в Боге и в этом смыс­ле обла­да­ю­ще­го бес­ко­неч­ным зна­че­ни­ем. Разу­ме­ет­ся, это транс­цен­дент­ное отно­ше­ние к сво­е­му дру­го­му, это мыс­лен­ное пере­не­се­ние его в сфе­ру Боже­ства пред­по­ла­га­ет такое же отно­ше­ние к само­му себе, такое же пере­не­се­ние и утвер­жде­ние себя в абсо­лют­ной сфе­ре. При­зна­вать без­услов­ное зна­че­ние за дан­ным лицом или верить в него (без чего невоз­мож­на истин­ная любовь) я могу, толь­ко утвер­ждая его в Боге, сле­до­ва­тель­но, веря в само­го Бога и в себя как име­ю­ще­го в Боге сре­до­то­чие и корень сво­е­го бытия. Эта три­еди­ная вера есть уже неко­то­рый внут­рен­ний акт, и этим актом пола­га­ет­ся пер­вое осно­ва­ние к истин­но­му вос­со­еди­не­нию чело­ве­ка с его дру­гим и вос­ста­нов­ле­нию в нем (или в них) обра­за три­еди­но­го Бога. Акт веры в дей­стви­тель­ных усло­ви­ях вре­ме­ни и места есть молит­ва (в основ­ном, не тех­ни­че­ском смыс­ле это­го сло­ва). Нераз­дель­ное соеди­не­ние себя и дру­го­го в этом отно­ше­нии есть пер­вый шаг к дей­стви­тель­но­му соеди­не­нию. Сам по себе этот шаг мал, но без него невоз­мож­но ничто даль­ней­шее и большее.

Так как для Бога, веч­но­го и нераз­дель­но­го, все есть вме­сте и зараз, все в одном, то утвер­ждать какое-нибудь инди­ви­ду­аль­ное суще­ство в Боге — зна­чит утвер­ждать его не в его отдель­но­сти, а во всем или, точ­нее — в един­стве все­го. Но так как это инди­ви­ду­аль­ное суще­ство в сво­ей дан­ной дей­стви­тель­но­сти не вхо­дит в един­ство все­го, суще­ству­ет отдель­но, как мате­ри­аль­но обособ­лен­ное явле­ние, то пред­мет нашей веру­ю­щей люб­ви необ­хо­ди­мо раз­ли­ча­ет­ся от эмпи­ри­че­ско­го объ­ек­та нашей инстинк­тив­ной люб­ви, хотя и нераз­дель­но свя­зан с ним. Это есть одно и то же лицо в двух раз­лич­ных видах или в двух раз­ных сфе­рах бытия — иде­аль­ной и реаль­ной. Пер­вое есть пока толь­ко идея. Но в насто­я­щей, веру­ю­щей и зря­чей люб­ви мы зна­ем, что эта идея не есть наше про­из­воль­ное измыш­ле­ние, а что она выра­жа­ет исти­ну пред­ме­та, толь­ко еще не осу­ществ­лен­но­го в сфе­ре внеш­них реаль­ных явлений.

Эта истин­ная идея люби­мо­го пред­ме­та хотя и про­све­чи­ва­ет в мгно­ве­ния любов­но­го пафо­са сквозь реаль­ное явле­ние, но в более ясном виде явля­ет­ся сна­ча­ла лишь как пред­мет вооб­ра­же­ния. Кон­крет­ная фор­ма это­го вооб­ра­же­ния, иде­аль­ный образ, в кото­рый я обле­каю люби­мое лицо в дан­ный момент, созда­ет­ся, конеч­но, мной, но он созда­ет­ся не из ниче­го, и субъ­ек­тив­ность это­го обра­за как тако­го, т. е. явля­ю­ще­го­ся теперь и здесь перед оча­ми моей души, нисколь­ко не дока­зы­ва­ет субъ­ек­тив­но­го, т. е. для меня лишь суще­ству­ю­ще­го харак­те­ра само­го вооб­ра­жа­е­мо­го пред­ме­та. Если для меня, нахо­дя­ще­го­ся по ею сто­ро­ну транс­цен­дент­но­го мира, извест­ный иде­аль­ный пред­мет явля­ет­ся толь­ко как про­из­ве­де­ние мое­го вооб­ра­же­ния, это не меша­ет его пол­ной дей­стви­тель­но­сти в дру­гой, выс­шей сфе­ре бытия. И хотя наша реаль­ная жизнь нахо­дит­ся вне этой выс­шей сфе­ры, но наш ум не совсем чужд ей, и мы можем иметь неко­то­рое умо­зри­тель­ное поня­тие о зако­нах ее бытия.

И вот пер­вый, основ­ной закон: если в нашем мире раз­дель­ное и изо­ли­ро­ван­ное суще­ство­ва­ние есть факт и акту­аль­ность, а един­ство — толь­ко поня­тие и идея, то там, наобо­рот, дей­стви­тель­ность при­над­ле­жит един­ству или, точ­нее, все­е­дин­ству, а раз­дель­ность и обособ­лен­ность суще­ству­ют толь­ко потен­ци­аль­но и субъ­ек­тив­но. А отсю­да сле­ду­ет, что бытие это­го лица в транс­цен­дент­ной сфе­ре не есть инди­ви­ду­аль­ное в смыс­ле здеш­не­го реаль­но­го бытия. Там, т. е. в истине, инди­ви­ду­аль­ное лицо есть толь­ко луч живой и дей­стви­тель­ный, но нераз­де­лен­ный луч одно­го иде­аль­но­го све­ти­ла — все­е­ди­ной сущ­но­сти. Это иде­аль­ное лицо, или оли­це­тво­рен­ная идея, есть толь­ко инди­ви­ду­а­ли­за­ция все­е­дин­ства, кото­рое неде­ли­мо при­сут­ству­ет в каж­дой из этих сво­их инди­ви­ду­а­ли­за­ции. Итак, когда мы вооб­ра­жа­ем иде­аль­ную фор­му люби­мо­го пред­ме­та, то под этой фор­мой нам сооб­ща­ет­ся сама все­е­ди­ная сущ­ность. Как же мы долж­ны ее мыслить?

VII

Бог как еди­ный, раз­ли­чая от себя свое дру­гое, т. е. все, что не Он сам, соеди­ня­ет с собою это все, пред­став­ляя себе его вме­сте и зараз, в абсо­лют­но совер­шен­ной фор­ме, сле­до­ва­тель­но, как еди­ное. Это дру­гое един­ство, раз­лич­ное, хотя и неот­де­ли­мое от пер­во­на­чаль­но­го един­ства Божия, есть отно­си­тель­но Бога един­ство пас­сив­ное, жен­ское, так как здесь веч­ная пусто­та (чистая потен­ция) вос­при­ни­ма­ет пол­но­ту боже­ствен­ной жиз­ни. Но если в осно­ве этой веч­ной жен­ствен­но­сти лежит чистое ничто, то для Бога это ничто веч­но скры­то вос­при­ни­ма­е­мым от Боже­ства обра­зом абсо­лют­но­го совер­шен­ства. Это совер­шен­ство, кото­рое для нас еще толь­ко осу­ществ­ля­ет­ся, для Бога, т. е. в истине, уже есть действительно.

То иде­аль­ное един­ство, к кото­ро­му стре­мит­ся наш мир и кото­рое состав­ля­ет цель кос­ми­че­ско­го и исто­ри­че­ско­го про­цес­са, оно не может быть толь­ко чьим-нибудь субъ­ек­тив­ным поня­ти­ем (ибо чьим же?), оно истин­но есть как веч­ный пред­мет люб­ви Божьей, как Его веч­ное дру­гое. Этот живой иде­ал Божьей люб­ви, пред­ше­ствуя нашей люб­ви, содер­жит в себе тай­ну ее иде­а­ли­за­ции. Здесь иде­а­ли­за­ция низ­ше­го суще­ства есть вме­сте с тем начи­на­ю­щая реа­ли­за­ция выс­ше­го, и в этом исти­на любов­но­го пафо­са. Пол­ная же реа­ли­за­ция, пре­вра­ще­ние инди­ви­ду­аль­но­го жен­ско­го суще­ства в неот­де­ли­мый от сво­е­го луче­зар­но­го источ­ни­ка луч веч­ной Боже­ствен­ной жен­ствен­но­сти, будет дей­стви­тель­ным, не субъ­ек­тив­ным толь­ко, а и объ­ек­тив­ным вос­со­еди­не­ни­ем инди­ви­ду­аль­но­го чело­ве­ка с Богом, вос­ста­нов­ле­ни­ем в нем живо­го и бес­смерт­но­го обра­за Божия.

Пред­мет истин­ной люб­ви не прост, а двой­ствен: мы любим,

во-пер­вых, то иде­аль­ное (не в смыс­ле отвле­чен­ном, а в смыс­ле при­над­леж­но­сти к дру­гой сфе­ре бытия) суще­ство, кото­рое мы долж­ны вве­сти в наш иде­аль­ный мир, и,
во-вто­рых, мы любим то при­род­ное чело­ве­че­ское суще­ство, кото­рое дает живой лич­ный мате­ри­ал для этой реа­ли­за­ции и кото­рое через это иде­а­ли­зи­ру­ет­ся не в смыс­ле наше­го субъ­ек­тив­но­го вооб­ра­же­ния, а в смыс­ле сво­ей дей­стви­тель­ной объ­ек­тив­ной пере­ме­ны или перерождения.

Таким обра­зом, истин­ная любовь есть нераз­дель­но и вос­хо­дя­щая, и нис­хо­дя­щая (или те две Афро­ди­ты, кото­рых Пла­тон хоро­шо раз­ли­чал, но дур­но раз­де­лял). Для Бога Его дру­гое (т. е. все­лен­ная) име­ет от века образ совер­шен­ной жен­ствен­но­сти, но Он хочет, что­бы этот образ был не толь­ко для Него, но что­бы он реа­ли­зо­вал­ся и вопло­тил­ся для каж­до­го инди­ви­ду­аль­но­го суще­ства, спо­соб­но­го с ним соеди­нить­ся. К такой же реа­ли­за­ции и вопло­ще­нию стре­мит­ся и сама веч­ная Жен­ствен­ность, кото­рая не есть толь­ко без­дей­ствен­ный образ в уме Божи­ем, а живое духов­ное суще­ство, обла­да­ю­щее всей пол­но­той сил и дей­ствий. Весь миро­вой и исто­ри­че­ский про­цесс есть про­цесс ее реа­ли­за­ции и вопло­ще­ния в вели­ком мно­го­об­ра­зии форм и степеней.

В поло­вой люб­ви, истин­но пони­ма­е­мой и истин­но осу­ществ­ля­е­мой, эта боже­ствен­ная сущ­ность полу­ча­ет сред­ство для сво­е­го окон­ча­тель­но­го край­не­го вопло­ще­ния в инди­ви­ду­аль­ной жиз­ни чело­ве­ка. спо­соб само­го глу­бо­ко­го и вме­сте с тем само­го внеш­не­го реаль­но ощу­ти­тель­но­го соеди­не­ния с ним. Отсю­да те про­блес­ки незем­но­го бла­жен­ства, то вея­ние нездеш­ней радо­сти, кото­ры­ми сопро­вож­да­ет­ся любовь даже несо­вер­шен­ная и кото­рые дела­ют ее, даже несо­вер­шен­ную, вели­чай­шим насла­жде­ни­ем людей и богов. Отсю­да же и глу­бо­чай­шее стра­да­ние люб­ви, бес­силь­ной удер­жать свой истин­ный пред­мет и все более и более от него удаляющейся.

Здесь полу­ча­ет свое закон­ное место и тот эле­мент обо­жа­ния и бес­пре­дель­ной пре­дан­но­сти, кото­рый так свой­ствен люб­ви и так мало име­ет смыс­ла, если отно­сит­ся толь­ко к зем­но­му ее пред­ме­ту, в отдель­но­сти от небесного.

Мисти­че­ское осно­ва­ние двой­ствен­но­го или, луч­ше ска­зать, дву­сто­рон­не­го харак­те­ра люб­ви раз­ре­ша­ет вопрос о воз­мож­но­сти повто­ре­ния люб­ви. Небес­ный пред­мет нашей люб­ви толь­ко один, все­гда и для всех один и тот же — веч­ная Жен­ствен­ность Божия; но так как зада­ча истин­ной люб­ви состо­ит не в том толь­ко, что­бы покло­нять­ся это­му выс­ше­му пред­ме­ту, а в том, что­бы реа­ли­зо­вать и вопло­тить его в дру­гом, низ­шем суще­стве той же жен­ской фор­мы, но зем­ной при­ро­ды, оно же есть лишь одно из мно­гих, то его един­ствен­ное зна­че­ние для любя­ще­го, конеч­но, может быть и пре­хо­дя­щим. А долж­но ли быть тако­вым и поче­му, это уже реша­ет­ся в каж­дом инди­ви­ду­аль­ном слу­чае и зави­сит не от еди­ной и неиз­мен­ной мисти­че­ской осно­вы истин­но­го любов­но­го про­цес­са, а от его даль­ней­ших нрав­ствен­ных и физи­че­ских усло­вий, кото­рые мы и долж­ны рассмотреть.


При­ме­ча­ния:

1. Я изло­жил общую сущ­ность отвер­га­е­мо­го мною взгля­да, не оста­нав­ли­ва­ясь на вто­ро­сте­пен­ных видо­из­ме­не­ни­ях, кото­рые он пред­став­ля­ет у Шопен­гау­э­ра, Гарт­ма­на и др. В недав­но вышед­шей бро­шю­ре «Основ­ной дви­га­тель наслед­ствен­но­сти» (М., 1891 г.) Валь­тер пыта­ет­ся исто­ри­че­ски­ми фак­та­ми дока­зать, что вели­кие люди явля­ют­ся пло­дом силь­ной вза­им­ной любви.
2. Здесь и далее я пояс­няю свое рас­суж­де­ние при­ме­ра­ми пре­иму­ще­ствен­но из вели­ких про­из­ве­де­ний поэ­зии. Они пред­по­чти­тель­нее при­ме­ров из дей­стви­тель­ной жиз­ни, так как пред­став­ля­ют не отдель­ные явле­ния, а целые типы.
3. Так назы­ва­ют­ся на цер­ков­ном язы­ке пре­иму­ще­ствен­но свв. Иоаким и Анна, но и про­чие пред­ки Бого­ма­те­ри носят ино­гда у цер­ков­ных писа­те­лей это название.
4. По-види­мо­му, это исклю­ча­ет­ся извест­ным при­клю­че­ни­ем в Егип­те, кото­рое при силь­ной люб­ви было бы пси­хо­ло­ги­че­ски невозможно.
5. Если ска­жут, что эти сло­ва бого­вдох­но­вен­ны, то это будет не воз­ра­же­ние, а толь­ко пере­вод моей мыс­ли на тео­ло­ги­че­ский язык.
6. Я назы­ваю поло­вой любо­вью (за неиме­ни­ем луч­ше­го назва­ния) исклю­чи­тель­ную при­вя­зан­ность (как обо­юд­ную, так и одно­сто­рон­нюю) меж­ду лица­ми раз­но­го пола, могу­щи­ми быть меж­ду собой в отно­ше­нии мужа и жены, нисколь­ко не пред­ре­шая при этом вопро­са о зна­че­нии физио­ло­ги­че­ской сто­ро­ны дела.
7. Наше «обще­ство», а в том чис­ле и свет­ские дамы, с вос­хи­ще­ни­ем чита­ли эти про­из­ве­де­ния, в осо­бен­но­сти «Крей­це­ро­ву сона­ту»; но едва ли хоть одна из них после это­го чте­ния отка­за­лась от како­го-нибудь при­гла­ше­ния на бал — так труд­но одной мора­лью, хотя бы и в совре­мен­ной худо­же­ствен­ной фор­ме, изме­нить реаль­ное дей­ствие обще­ствен­ной среды.
8. См. у Бинэ. Фети­шизм в люб­ви; так­же Крафт-Эбинг. Сек­су­аль­ная психопатия.
9. См там же.
10. По пово­ду недав­них тол­ков о смер­ти и стра­хе смер­ти нуж­но заме­тить, что кро­ме стра­ха и рав­но­ду­шия — оди­на­ко­во недо­стой­ных мыс­ля­ще­го и любя­ще­го суще­ства — есть и тре­тье отно­ше­ние — борь­ба и тор­же­ство над смер­тью. Дело идет не о сво­ей смер­ти, о кото­рой нрав­ствен­но и физи­че­ски здо­ро­вые люди, конеч­но, мало забо­тят­ся, а о смер­ти дру­гих, люби­мых существ, к кото­рой без­нрав­ствен­ное отно­ше­ние для любя­ще­го невоз­мож­но (см. Ин 11:33–38).

Print Friendly, PDF & Email

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки