Как любить ребенка — Януш Корчак

Как любить ребенка — Януш Корчак

(9 голосов4.2 из 5)

Эта книга вели­кого педа­гога и гума­ни­ста Януша Кор­чака — под­лин­ная энцик­ло­пе­дия вос­пи­та­ния чело­века, от груд­ного воз­раста до ста­нов­ле­ния лич­но­сти и само­управ­ле­ния подростков.
В ней — серьез­ность наблю­де­ний уче­ного и мяг­кий лиризм худож­ника слова. Текст Кор­чака напи­тан бес­цен­ными мыс­лями, яркими мета­фо­рами и чет­кими реко­мен­да­ци­ями. В тече­ние мно­гих деся­ти­ле­тий эта книга слу­жит вдох­нов­ля­ю­щим ори­ен­ти­ром для мил­ли­о­нов родителей.

“Сыном мне стала идея слу­же­ния детям…”

То, чего нам так не хватает…

А не хва­тает нам любви к детям. Не хва­тает само­от­вер­жен­но­сти — роди­тель­ской, педа­го­ги­че­ской. Не хва­тает сынов­ней, дочер­ней любви.

Есть про­стая пого­ворка: как аук­нется, так и отклик­нется. Сколько поло­жишь, столько и полу­чишь. Вер­ные вроде бы фор­мулы. Только если сле­до­вать лишь им, добьешься одного вос­про­из­вод­ства. Для сея­теля это про­сто беда, когда зерна он сни­мет ровно столько же, сколько посеял. Пахарь дол­жен полу­чить при­ба­вок, только тогда он выжи­вет, про­кор­мит свою семью. Так же точно и обще­ство должно бы суще­ство­вать. Про­гресс состоит из при­ба­вок, кото­рые дают поко­ле­ния, “посе­ян­ные” их роди­те­лями и настав­ни­ками. Конечно, при­ба­вок этот есть, но в каких про­стран­ствах? В про­стран­стве чело­ве­че­ских зна­ний, конечно. В обла­сти тех­но­ло­гий. А как с духов­но­стью? Увы, в этой тон­кой сфере вос­про­из­вод­ства мы раду­емся даже про­стому отклику на аука­нье. И слиш­ком часто заме­чаем про­стые потери: не больше, нет, а меньше ста­но­вится доб­роты, мило­сер­дия. Гру­бее и жестче отно­ше­ния между самыми доб­рыми вроде бы людьми. Испол­не­ние долга в меж­че­ло­ве­че­ских отно­ше­ниях усту­пает слу­жеб­ным обя­зан­но­стям — там чело­век и обя­за­тель­нее, и про­фес­си­о­наль­нее. А любовь к детям стала напо­ми­нать любовь к соб­ствен­ному иму­ще­ству. Впро­чем, иму­ществ опо­рой дороже людей… Что может быть печаль­ней и горше! Давно заме­чено: и луч­шие, и худ­шие сто­роны чело­века выяв­ляет беда. Януш Кор­чак не только послед­ние месяцы сво­его бытия, но всю преды­ду­щую жизнь стоял рядом с бедой, точ­нее, жил в ее гуще. Сирот­ство, эта биб­лей­ски древ­няя форма чело­ве­че­ского оди­но­че­ства, тре­бует состра­да­ния и соуча­стия, само­от­вер­жен­ной и тер­пе­ли­вой любви насто­я­щих сто­и­ков и гуманистов.

Януш Кор­чак пер­вый из них, но не вре­ме­нем, пусть тра­ги­че­ским, изме­рено это пер­вен­ство, а мерой его выбора, мерой честности.

Мера эта — смерть.

Не только поляки чтут выбор сво­его бес­смерт­ного учи­теля. Его имя вне­сено в святцы и миро­вой педа­го­гики, и эле­мен­тар­ной чело­ве­че­ской поря­доч­но­сти. И именно в его устах, под его пером в выс­шей сте­пени пра­во­мерно зву­чит дидак­ти­че­ское, даже нази­да­тель­ное настав­ле­ние: как любить детей.

Эта неболь­шая книжка — свое­обыч­ный мани­фест гума­низма. Неста­ре­ю­щий завет, пере­дан­ный в наши и гря­ду­щие вре­мена из вре­мен как будто от нас уда­лен­ных ив то же время совер­шенно похо­жих, потому что речь идет о любви к детям, а это цен­ность посто­ян­ная. Духов­ная ком­форт­ность делает чело­века тол­сто­ко­жим, совер­шает в его созна­нии стран­ные подвижки, когда цен­но­сти мни­мые застят свет, а цен­но­сти под­лин­ные ухо­дят обочь. Каж­дому рано или поздно воз­да­ется по заслу­гам, но часто — слиш­ком поздно, когда ничего не испра­вишь, и в этом истоки мно­гих чело­ве­че­ских драм. Те, кто вооб­ра­жает, будто доб­рота и любовь мало­зна­чи­мые, вто­ро­сте­пен­ные каче­ства, кото­рые не помо­гают, а, напро­тив, даже вре­дят, допу­стим, при дости­же­нии карьеры, бывают нака­заны на краю этой карьеры, а еще чаще — на краю соб­ствен­ной жизни — нелю­бо­вью и недоб­ро­той окружающих.

И пусть же вся­кий, кто спо­хва­тится и зато­ро­пится впе­ред — от нелюбви к любви, от недоб­роты к доб­роте, при­па­дет как к чистому итогу — к этой послед­ней запо­веди Януша Корчака.

Аль­берт Лиха­нов, лау­реат Меж­ду­на­род­ной пре­мии имени Януша Корчака

Ребенок в семье

1. Как, когда, сколько, почему?

Пред­чув­ствую мно­же­ство вопро­сов, жду­щих ответа, мно­же­ство сомне­ний, тре­бу­ю­щих раз­ре­ше­ния. И отвечаю:

- Не знаю.

Вся­кий раз, когда, отло­жив книгу, ты нач­нешь пле­сти нить соб­ствен­ных раз­мыш­ле­ний, — книга достигла цели. Если же, в поис­ках точ­ных ука­за­ний и рецеп­тов лихо­ра­дочно листая стра­ницы, ты доса­ду­ешь на их ску­дость, знай, что если и есть в этой книге советы и пред­пи­са­ния, они появи­лись не по автор­ской воле, а вопреки ей.

Я не знаю и не могу знать, как неиз­вест­ные мне роди­тели в неиз­вест­ных мне усло­виях могут вос­пи­ты­вать неиз­вест­ного мне ребенка, под­чер­ки­ваю — могут, а не хотят, могут, а не должны.

“Не знаю”. Для науки это туман­ность, из кото­рой воз­ни­кают, из кото­рой рож­да­ются новые мысли, все более и более при­бли­жа­ю­щи­еся к истине.

“Не знаю” — для ума, не при­учен­ного к ана­ли­ти­че­скому мыш­ле­нию, это пуга­ю­щая пустота.

Я хочу, чтоб поняли и полю­били чудес­ное, пол­ное жизни и оше­лом­ля­ю­щих неожи­дан­но­стей твор­че­ское “не знаю” совре­мен­ной науки о ребенке.

Я хочу, чтоб поняли: ника­кая книга, ника­кой врач не заме­нят соб­ствен­ной живой мысли, соб­ствен­ного вни­ма­тель­ного взгляда.

Часто можно слы­шать, что мате­рин­ство обла­го­ра­жи­вает жен­щину, что только став мате­рью, она созре­вает духовно. Дей­стви­тельно, мате­рин­ство ярким пла­ме­нем осве­щает задачи духов­ного бытия жен­щины, но их можно и не заме­тить, и трус­ливо откла­ды­вать на потом, и оби­жаться, что нельзя при­об­ре­сти за деньги гото­вого решения.

Велеть кому-нибудь про­ду­ци­ро­вать нуж­ные тебе мысли — то же, что пору­чить сто­рон­ней жен­щине родить тво­его ребенка. Суще­ствует кате­го­рия мыс­лей, кото­рые надо рож­дать самому, в муках, и они-то и есть самые цен­ные. Они решают, что ты, мать, дашь ребенку — грудь или вымя, вос­пи­та­ешь его как чело­век или как самка, будешь руко­во­дить им или силой на вож­жах тянуть за собою, будешь играть им, кро­шеч­ным, и неж­но­стью к нему вос­пол­нять ласки рав­но­душ­ного или неми­лого мужа, а когда он под­рас­тет, бро­сишь на про­из­вол судьбы или ста­нешь ломать.

2. Ты гово­ришь: “Мой ребенок”

Когда, как не во время бере­мен­но­сти, име­ешь ты наи­боль­шее право на это место­име­ние? Бие­ние кро­хот­ного, как пер­си­ко­вая косточка, сердца — эхо тво­его пульса. Твое дыха­ние дает ему кис­ло­род. В вас обоих течет общая кровь, и ни одна крас­ная ее капля не знает, будет она твоей или его, или, вылив­шись, погиб­нет, как посто­ян­ная дань тайне зача­тия и рож­де­ния. Ломоть хлеба, кото­рый ты жуешь, — стро­и­тель­ный мате­риал ног, на кото­рых он будет бегать, кожи, кото­рая будет его покры­вать, глаз, кото­рыми он будет видеть, мозга, в кото­ром родится мысль, рук, кото­рые он про­тя­нет к тебе, улыбки, с кото­рой воскликнет:

“Мама!”

Вам обоим еще пред­стоит пере­жить реша­ю­щую минуту: вы будете вме­сте стра­дать от боли. Удар коло­кола возвестит:

- Пора.

И сразу он, твой ребе­нок, объ­явит: я готов жить своей жиз­нью, и ты отклик­нешься: теперь ты можешь жить сам, живи же.

Силь­ными судо­ро­гами будешь ты гнать его из себя в мир, не думая о том, что ему больно, и он будет про­би­раться впе­ред, с силой и отва­гой, не забо­тясь о том, что больно тебе.

Жесто­кий акт.

Нет. И ты, и он, вы вме­сте про­из­ве­дете сто тысяч неви­ди­мых глазу, мел­ких, уди­ви­тельно сла­жен­ных дви­же­ний, чтобы, заби­рая свою часть из тебя, он не забрал больше, чем поло­жено ему по закону, по веч­ному, все­об­щему закону жизни.

- Мой ребенок.

Нет. Ни в месяцы бере­мен­но­сти, ни в часы родов ребе­нок не бывает твоим.

3. Ребе­нок, кото­рого ты родила, весит 10 фунтов

В нем восемь фун­тов воды и горстка угля, каль­ция, азота, серы, фос­фора, калия, железа. Ты родила восемь фун­тов воды и два фунта пепла. Каж­дая капля тво­его ребенка была дождин­кой, сне­жин­кой, мглой, росой, водой, мутью в город­ском канале. Каж­дый атом угля или азота свя­зы­вался в мил­ли­оны раз­ных веществ или раз­ру­шал эти соеди­не­ния. Ты лишь собрала воедино то, что было.

Земля, повис­шая в бесконечности.

До бли­жай­шей звезды — Солнца — 50 мил­ли­о­нов миль.

Диа­метр малень­кой нашей Земли 3000 миль огня с тон­кой, всего лишь в 10 миль, остыв­шей оболочкой.

На тон­кой скор­лупе, запол­нен­ной огнем, посреди оке­а­нов — ост­ровки суши.

На суше, среди дере­вьев и кустов, мух, птиц, зве­рья — роятся люди.

Среди мил­ли­о­нов людей и ты про­из­вела на свет нечто. Что же? Сте­бе­лек, пылинку — ничто.

Оно такое сла­бое, что его может убить бак­те­рия, кото­рая, если уве­ли­чить ее в 1000 раз, пред­ста­нет глазу как точка…

Но это ничто — плоть от плоти мор­ской волны, ветра, мол­нии, солнца, Млеч­ного Пути. Эта пылинка — в кров­ном род­стве с коло­сом, тра­вой, дубом, паль­мой, птен­чи­ком, львен­ком, жере­бен­ком, щенком.

В ней заклю­чено то, что чув­ствует, видит, стра­дает, раду­ется, любит, наде­ется, нена­ви­дит, верит, сомне­ва­ется, при­тя­ги­вает и отталкивает.

Эта пылинка обни­мет мыс­лью — звезды и оке­аны, горы и про­па­сти, — все. Что есть содер­жа­ние души, как не целая все­лен­ная, только в иных масштабах?

Таково извеч­ное про­ти­во­ре­чие чело­ве­че­ской натуры, кото­рая воз­ни­кает из праха и в кото­рой живет Бог.

4. Ты гово­ришь: “Мой ребенок”

Нет, это ребе­нок всех — матери и отца, дедов и прадедов.

Чье-то дале­кое я, спав­шее среди пред­ков, чей-то истлев­ший, давно забы­тый голос вдруг зазве­нел в твоем ребенке.

Три­ста лет назад, во время войны или мира, в калей­до­скопе пере­кре­щи­ва­ю­щихся рас, наро­дов, клас­сов кто-то овла­дел кем-то — по обо­юд­ному согла­сию ли, насильно ли, в минуту вожде­ле­нья ли, любов­ного упо­е­ния ли, обма­нул ли, соблаз­нил ли, — никто не знает кто, когда, как, но Бог запи­сал этов книге судеб, и антро­по­лог уже гадает по форме его черепа или цвету волос.

Иной раз впе­чат­ли­тель­ный ребе­нок выду­мы­вает, что он — под­ки­дыш, чужой в роди­тель­ском доме. Так и есть: тот, чей образ он повто­рил, век тому назад умер.

Ребе­нок-папи­рус, убо­ри­сто запол­нен­ный мел­кими иеро­гли­фами, ты суме­ешь про­честь лишь часть их, неко­то­рые же тебе удастся сте­реть либо вычерк­нуть и напол­нить своим содержанием.

Страш­ный закон. Нет, пре­крас­ный. В каж­дом твоем ребенке он кует пер­вое звено в бес­смерт­ной цепи поко­ле­ний. Ищи спя­щей частицы себя в этом твоем чужом ребенке. Может, ты и най­дешь ее, даже, может, суме­ешь развить.

Ребе­нок и бесконечность.
Ребе­нок и вечность.
Ребе­нок — пылинка в пространстве.
Ребе­нок-мгно­ве­нье во времени.

5. Ты гово­ришь: — Он дол­жен… Я хочу, чтоб он…

И ищешь при­мера, кото­рому он дол­жен быть подо­бен, моде­ли­ру­ешь жизнь, достой­ную его.

Ну и что ж, что вокруг — посред­ствен­ность и обы­ден­ность. Ну и что ж, что вокруг — серость.

Люди хло­по­чут, копо­шатся, суе­тятся, — мел­кие заботы, ничтож­ные стрем­ле­ния, пош­лые цели…

Обма­ну­тые надежды, иссу­ша­ю­щая печаль, веч­ная тоска…

Неспра­вед­ли­вость торжествует.

Холо­де­ешь от ледя­ного рав­но­ду­шия, от лице­ме­рия пере­хва­ты­вает дыхание.

Осна­щен­ные иглами и ког­тями напа­дают, тихие ухо­дят в себя.

И ведь не только стра­дают люди, но и мараются…

Каким ему быть?

Бор­цом или тру­же­ни­ком, вождем или рядо­вым? А может, пусть будет про­сто счастливым?

Где сча­стье, в чем оно? Зна­ешь ли ты дорогу к нему? И суще­ствуют ли те, кто знает?

Спра­вишься ли ты с этим? Можно ли все пред­ви­деть, ото всего защитить?

Твой моты­лек над бур­ля­щим пото­ком жизни. Как при­дать ему твер­до­сти, а не сни­жать полета, как укре­пить его кры­лья, а не под­ре­зать их?

Соб­ствен­ным при­ме­ром, помо­щью, сове­том, словом?

А если он их отвергнет?

Через 15 лет он будет смот­реть в буду­щее, ты — огля­ды­ваться в прошлое.

В тебе — вос­по­ми­на­ния и опыт, в нем — непо­сто­ян­ство и дерз­кая надежда. Ты колеб­лешься — он ждет и верит, ты опа­са­ешься — ему все нипочем.

Моло­дость, если она не насме­ха­ется, не оттал­ки­ва­ется, не пре­зи­рает, все­гда стре­мится испра­вить ошибки прошлого.

Так должно быть.

И все же… Пусть ищет, только бы не заблу­дился, пусть штур­мует вер­шины, только бы не рас­шибся, пусть кор­чует, только бы не пора­нился, пусть воюет, только осторожно-осторожно…

Он ска­жет:

- А я думаю иначе. Хва­тит меня опекать.

Зна­чит, ты не веришь мне?

Зна­чит, я тебе не нужна?

Ты тяго­тишься моей любо­вью? Неосто­рож­ный ребе­нок. Бед­ный, не зна­ю­щий жизни… Неблагодарный!

6. Небла­го­дар­ный

Разве земля бла­го­да­рит солнце за то, что оно све­тит? Дерево-семечко, из кото­рого оно выросло? А разве соло­вей посвя­щает свои трели матери за то, что та когда-то обо­гре­вала его собой?

Отда­ешь ли ты ребенку то, что сам полу­чил от роди­те­лей, или одал­жи­ва­ешь на время, тща­тельно учи­ты­вая и под­счи­ты­вая проценты?

Разве любовь — услуга, кото­рую можно оплатить?

“Ворона мечется, как сума­сшед­шая, садится едва ли не на плечи маль­чика, клю­вом дол­бит его палку, пови­сает над ним и бьет голо­вой, как молот­ком, в пень, отры­вает малень­кие веточки и кар­кает хрипло, натужно, сухо, отча­янно. Когда маль­чик выбра­сы­вает птен­цов, она кида­ется на землю с воло­ча­щи­мися кры­льями, рас­кры­вает клюв, хочет карк­нуть, — но голоса нет, и опять она бьет кры­льями и ска­чет, обе­зу­мев­шая, смеш­ная, у ног маль­чика… Когда уби­вают всех ее детей, она взле­тает на дерево, обша­ри­вает пустые гнезда и, кру­жась над ними, скор­бит о своем”.

Жером­ский.

Мате­рин­ская любовь — сти­хия. Люди изме­нили ее на свой лад. Весь мир, за исклю­че­нием носи­те­лей неко­то­рых циви­ли­за­ций, прак­ти­кует дето­убий­ство. Супруги, у кото­рых двое детей, в то время как их могло бы быть две­на­дцать, убили те десять, что не роди­лись, среди кото­рых воз­можно, и был тот един­ствен­ный, именно “их ребе­нок”. Может, среди не родив­шихся они убили самого дорогого?..

Так что же делать?

Рас­тить. Не тех детей, кото­рых нет, а тех, кото­рые роди­лись и будут жить.

Само­уве­рен­ность незре­ло­сти. Я долго не хотел пони­мать, что необ­хо­дим рас­чет и забота о детях, кото­рые должны родиться. В неволе пора­бо­щен­ной Польши, под­дан­ный, а не граж­да­нин, я рав­но­душно упус­кал, что вме­сте с детьми должны рож­даться школы, места, где можно тру­диться, боль­ницы, куль­тур­ные усло­вия жизни. Без­дум­ную пло­до­ви­тость теперь я вос­при­ни­маю как зло и лег­ко­мыс­лие. Воз­можно, мы нахо­димся сей­час нака­нуне воз­ник­но­ве­ния нового права, дик­ту­е­мого евге­ни­кой и демо­гра­фи­че­ской политикой.

7. Здо­ров ли он?

Еще так непри­вычно, что он — уже сам по себе. Ведь еще совсем недавно, в их сдво­ен­ной жизни, страх за него был отча­сти и стра­хом за себя.

Как она меч­тала, чтобы это время кон­чи­лось, так хотела, чтобы роко­вая эта минута оста­лась позади. Думала, что едва она минует, все страхи и бес­по­кой­ства рассеются.

А теперь?

Уди­ви­тель­ная вещь: раньше ребе­нок был в ней, больше ей при­над­ле­жал. Она была уве­рен­нее в его без­опас­но­сти, лучше его пони­мала. Пола­гала, что все знает о нем, что все сумеет. С той поры, когда чужие руки — про­фес­си­о­наль­ные, опла­чен­ные, опыт­ные — при­няли опеку над ним на себя, а она ото­шла на вто­рой план, она поте­ряла покой.

Мир уже отби­рает его у нее.

И в дол­гие часы бес­сон­ницы поне­воле появ­ля­ется мно­же­ство вопро­сов: что я ему дала, как осна­стила, чем гаран­ти­ро­вала безопасность?

Здо­ров ли он? Почему же он плачет?

Почему он худой? Почему плохо сосет? Не спит? Спит так много? Почему у него боль­шая головка? кри­во­ва­тые ножки? сжа­тые кулачки? крас­ная кожа? Белые пупы­рышки на носу? Почему он косит, икает, чихает, давится, из-за чего охрип?

Так и должно быть? А может, от нее что-то скрывают?

Она вгля­ды­ва­ется в свою ново­рож­ден­ную кроху, такую бес­по­мощ­ную, непо­хо­жую ни на одного из тех кро­шеч­ных и без­зу­бых, каких она встре­чала на улице и в саду.

Неужели и вправду ее ребе­нок через три-четыре месяца будет таким же, как они?

А может, они оши­ба­ются? Может, не заме­чают опас­но­сти? Мать недо­вер­чиво слу­шает врача изу­чает его, ста­ра­ется по его гла­зам, мор­щи­нам на лбу, потому, как он пожи­мает пле­чами и под­ни­мает брови, уга­дать, все ли он ей гово­рит, не колеб­лется ли, доста­точно ли внимателен.

8. “А он кра­сив, твой ребе­нок?” “Мне это все равно”

Так отве­чают неис­крен­ние матери, желая под­черк­нуть серьез­ность сво­его отно­ше­ния к воспитанию.

Между тем кра­сота, оба­я­ние, фигура, при­ят­ный голос-это капи­тал, кото­рым ты ода­рила сво­его ребенка, и так же, как здо­ро­вье, как ум, он облег­чает ему сле­до­ва­ние по жиз­нен­ному пути. Не нужно пере­оце­ни­вать зна­че­ния кра­соты: при отсут­ствии дру­гих досто­инств она может при­не­сти вред. Тем боль­шего вни­ма­ния к ребенку тре­бует она от тебя.

Вос­пи­ты­вать кра­си­вого и некра­си­вого ребенка нужно по-раз­ному. А поскольку нет вос­пи­та­ния без уча­стия ребенка, постольку не сле­дует стыд­ливо скры­вать от него про­блем, свя­зан­ных с кра­со­той, — именно это его испортит.

Это делан­ное пре­не­бре­же­ние к кра­соте — сред­не­ве­ко­вый пере­жи­ток. Разве может чело­век, чут­кий к кра­соте цветка, бабочки, пей­зажа, оста­ваться рав­но­душ­ным к кра­соте человека?

Ты хочешь скрыть от ребенка, что он кра­сив? Если ему не ска­жет этого никто из окру­жа­ю­щих в доме, ему сооб­щат об этом чужие на улице, в мага­зине, в саду, всюду, где бы он ни был, дадут понять вос­кли­ца­нием, улыб­кой, взгля­дом взрос­лые или сверст­ники. Ему откроет это пре­не­бре­же­ние к некра­си­выми несклад­ным детям. Он пой­мет, что кра­сота-при­ви­ле­гия, так же как пони­мает, что рука — это его рука и ею нужно пользоваться.

Сла­бый ребе­нок может раз­ви­ваться нор­мально, креп­кий — стать жерт­вой несчаст­ного слу­чая. Так и кра­си­вый ребе­нок может быть несчаст­ным, а ребе­нок под бро­ней некра­си­во­сти, невы­ра­зи­тель­но­сти, непри­мет­но­сти про­жить счаст­ли­вую жизнь. Ибо ты должна, ты обя­зана пом­нить, что жизнь воз­же­лает купить, выхо­ло­стить либо выкрасть любое допол­ни­тель­ное пре­иму­ще­ство, едва лишь пой­мет его зна­че­ние. На этих чут­ких весах, учи­ты­ва­ю­щих тысяч­ные доли коле­ба­ний, воз­ни­кают неожи­дан­но­сти, кото­рые оза­да­чи­вают вос­пи­та­те­лей: почему?

- Мне все равно, кра­сив он или нет.

Ты начи­на­ешь с ошибки и обмана.

9. Умен ли он?

Если в самом начале мать с тре­во­гой задает этот вопрос, не за горами час, когда она предъ­явит ребенку свои тре­бо­ва­ния. Ешь, даже если ты сыт, даже если тебе про­тивна еда. Сту­пай спать, хоть бы и со сле­зами, хоть бы тебе при­шлось еще час томиться без сна.

Потому что ты дол­жен, потому что я хочу, чтобы ты был здоров.

Не играй с пес­ком, носи обле­га­ю­щие брюки, не тро­гай волосы, потому что я хочу, чтобы ты был красив.

- Он еще не гово­рит… Он старше, чем… а все-таки еще не… Он плохо учится…

Вме­сто того чтобы наблю­дать, чтобы видеть и пони­мать, берется пер­вый при­шед­ший в голову при­мер “удач­ного ребенка” и перед соб­ствен­ным ребен­ком ста­вится тре­бо­ва­ние: вот обра­зец, на кото­рый ты дол­жен равняться.

Невоз­можно, чтобы сын состо­я­тель­ных роди­те­лей стал ремес­лен­ни­ком. Лучше пус­кай будет несчаст­ным шко­ля­ром и чело­ве­ком без мораль­ных устоев. Не любовь к ребенку, а эго­изм роди­те­лей выхо­дит тут на пер­вое место, не сча­стье лич­но­сти, а амби­ции семей­ного сооб­ще­ства, не поиски сво­его пути, а желез­ная поступь шаблона.

Ум бывает дея­тель­ный и пас­сив­ный, живой и вялый, скрыт­ный и каприз­ный, подвиж­ный и упря­мый, твор­че­ский и эпи­гон­ский, поверх­ност­ный и глу­бо­кий, кон­крет­ный и абстракт­ный, прак­ти­че­ский и поэ­тич­ный, память может быть выда­ю­щейся и посред­ствен­ной. Один ловко поль­зу­ется полу­чен­ной инфор­ма­цией, дру­гой — совест­лив и нере­ши­те­лен. Врож­ден­ный дес­по­тизм и рефлек­тор­ность и кри­тич­ность. Встре­ча­ется преж­де­вре­мен­ное и замед­лен­ное раз­ви­тие, узкие или раз­но­сто­рон­ние интересы.

Но кому какое до этого дело?

Пусть хоть четыре класса кон­чит, — молит роди­тель­ское смирение.

Пред­чув­ствуя заме­ча­тель­ное воз­рож­де­ние физи­че­ского труда, я вижу энту­зи­а­стов для него во всех клас­сах и слоях обще­ства. А тем вре­ме­нем про­дол­жа­ется борьба роди­те­лей и школы с каж­дым про­яв­ле­нием исклю­чи­тель­ного, нети­пич­ного, сла­бого или нераз­ви­того ума.

Не — умен ли, ско­рее — какой ум?

Наивно при­зы­вать семью доб­ро­вольно при­не­сти тяже­лую жертву. Изу­че­ние интел­лекта и пси­хо­тех­ни­че­ские испы­та­ния, есте­ственно, содер­жат само­лю­би­вые стрем­ле­ния. Конечно, это песня весьма отда­лен­ного будущего.

10. Хоро­ший ребенок

Надо поосте­речься, чтобы не путать “хоро­ший” с “удоб­ным”.

Пла­чет мало, не будит ночью, довер­чи­вый, послуш­ный — хороший.

Каприз­ный, кри­чит без види­мого повода, мать света из-за него не видит — плохой.

Неза­ви­симо от само­чув­ствия, ново­рож­ден­ные бывают от рож­де­ния наде­лены боль­шей или мень­шей тер­пе­ли­во­стью. Одному довольно еди­ницы непри­ят­ных ощу­ще­ний, чтобы отре­а­ги­ро­вать деся­тью еди­ни­цами крика, дру­гой на десять еди­ниц недо­мо­га­ния реа­ги­рует еди­ни­цей плача.

Один сон­ный, дви­же­ния лени­вые, сосет мед­ленно, крик не энер­ги­чен, без надрыва.

Вто­рой легко воз­бу­дим, подви­жен, спит чутко, сосет вза­хлеб, кри­чит до посинения.

Захо­дится, захле­бы­ва­ется, при­хо­дится при­во­дить его в себя, иной раз с тру­дом воз­вра­ща­ется к жизни. Я знаю: это болезнь, мы лечим ее фос­фо­ром, без­мо­лоч­ной дие­той. Но эта болезнь не мешает мла­денцу вырасти во взрос­лого чело­века, наде­лен­ного силь­ной волей, сокру­ши­тель­ным упор­ством и гени­аль­ным умом. Напо­леон в мла­ден­че­стве, бывало, захо­дился криком.

Совре­мен­ное вос­пи­та­ние тре­бует, чтобы ребе­нок был удо­бен. Шаг за шагом оно ведет к тому, чтобы его ней­тра­ли­зо­вать, зада­вить, уни­что­жить все, что есть воля и сво­бода ребенка, закалка его духа, сила его тре­бо­ва­ний и стремлений.

“Послуш­ный, вос­пи­тан­ный, доб­рый, удобный…”

И мысли нет о том, что вырас­тет без­воль­ным и не при­спо­соб­лен­ным к жизни.

11. Крик ребенка — непри­ят­ная неожи­дан­ность, с кото­рой стал­ки­ва­ется моло­дая мать

Она знала, конечно, что дети пла­чут, но, думая о своем ребенке, не при­ни­мала это в рас­чет: ждала от него одних только оча­ро­ва­тель­ных улыбок.

Она будет при­слу­ши­ваться к его жела­ниям, она будет вос­пи­ты­вать его разумно, совре­менно, под руко­вод­ством опыт­ного врача.

Ее ребе­нок не дол­жен плакать.

Но одна­жды ночью… Она еще не при­шла в себя, еще живо в ней эхо тех страш­ных часов, кото­рые тяну­лись веками. Только-только вку­сила она сла­дость без­за­бот­ной празд­но­сти, насла­жде­ния отды­хом после испол­нен­ной работы, после отча­ян­ного уси­лия, пер­вого в ее утон­ченно-рафи­ни­ро­ван­ной жизни. Только-только про­бу­ди­лась в ней иллю­зия, что все мино­вало, потому что тот — дру­гое ее я — уже живет сам. Погру­жен­ная в без­молв­ные вос­по­ми­на­ния, она спо­собна лишь зада­вать при­роде пол­ные таин­ствен­ного шепота вопросы, не тре­буя ответа на них.

Как вдруг…

Дес­по­тич­ный крик ребенка, кото­рый чего-то тре­бует, на что-то жалу­ется, домо­га­ется помощи, — а она не понимает.

Вслу­шайся!

- А если я не могу, не хочу, не знаю?

Этот пер­вый крик при свете ноч­ника — объ­яв­ле­ние борьбы двух жиз­ней: одна —  зре­лая, устав­шая от усту­пок, пора­же­ний, жертв, защи­ща­ется; дру­гая  новая, моло­дая, заво­е­вы­вает свои права.

Сего­дня ты еще не винишь его: он не пони­мает, он стра­дает. Но знай, на цифер­блате вре­мени есть час, когда ты ска­жешь: и мне больно, и я страдаю.

12. Бывают дети, кото­рые пла­чут мало, что ж, тем лучше

Но есть и такие, у кото­рых от крика набу­хают жилы на лбу, выпя­чи­ва­ется темечко, крас­нота зали­вает лицо и голову, синеют губы, дро­жит без­зу­бая челюсть, живот наду­ва­ется, кулачки лихо­ра­дочно сжи­ма­ются, ноги бьют по воз­духу. Вдруг, обес­си­лен­ный, умол­кает с выра­же­нием совер­шен­ной покор­но­сти, “с упре­ком” гля­дит на мать, смы­кает очи, моля о сне, и, несколько раз вздох­нув, снова бро­са­ется в подоб­ную или еще более силь­ную атаку плача.

Могут ли выдер­жать это кро­шеч­ные лег­кие, малю­сень­кое сердце, едва сфор­ми­ро­вав­шийся мозг?

На помощь врача!

Про­хо­дят сто­ле­тия, прежде чем тот появ­ля­ется, с пре­не­бре­жи­тель­ной улыб­кой выслу­ши­вает ее страхи, такой чужой, недо­ступ­ный, про­фес­си­о­нал, для кото­рого ее ребе­нок — один из тысячи. Он при­шел, чтобы через минуту уйти к дру­гим стра­да­ниям, выслу­ши­вать дру­гие жалобы, при­шел теперь, когда день и все кажется весе­лее: потому что солнце, потому что по улице ходят люди, при­шел, когда ребе­нок, как назло, уснул, окон­ча­тельно вымо­тан­ный мно­го­ча­со­вой бес­сон­ни­цей, когда не заметны следы бес­ко­неч­ной страш­ной ночи.

Мать слу­шает врача, ино­гда слу­шает невни­ма­тельно. Ее мечта о враче-друге, настав­нике, про­вод­нике в тяж­ком путе­ше­ствии рушится.

Она вру­чает ему гоно­рар и вновь оста­ется один на один с горь­ким ощу­ще­нием, что врач — рав­но­душ­ный, посто­рон­ний чело­век, кото­рый не пой­мет ее. Да он и сам к тому же ни в чем не уве­рен, ничего опре­де­лен­ного не сказал.

13. Если бы моло­дая мать знала, какое зна­че­ние имеют эти пер­вые дни и недели не столько для здо­ро­вья ребенка сего­дня, сколько для будущ­но­сти обоих

И как легко их испортить!

Вме­сто того чтобы, поняв это, при­ми­риться с мыс­лью, что она может рас­счи­ты­вать только на себя и ни на кого больше, что так же, как для врача, ее ребе­нок пред­став­ляет инте­рес только как источ­ник дохода или сред­ство удо­вле­тво­ре­ния тще­сла­вия, так же и для мира он ничто, что дорог он только ей одной…

Вме­сто того чтобы при­ми­риться с совре­мен­ным состо­я­нием науки, кото­рая иссле­дует, стре­мится понять, изу­чает и дви­га­ется впе­ред, ока­зы­вает помощь, но не дает гарантий…

Вме­сто того чтобы муже­ственно кон­ста­ти­ро­вать: вос­пи­та­ние ребенка — непри­ят­ная забава, а работа, в кото­рую нужно вло­жить уси­лия бес­сон­ных ночей, капи­тал тяже­лых пере­жи­ва­ний и мно­же­ство размышлений…

Вме­сто того чтобы пере­то­пить все это в гор­ниле чув­ства на трез­вое пони­ма­ние, без ребя­че­ского захлеба и само­лю­би­вых обид, — она спо­собна пере­ве­сти ребенка вме­сте с кор­ми­ли­цей в самую даль­нюю ком­нату (она, видите ли, не в силах смот­реть “на стра­да­ния малютки”, “не в силах слу­шать” его болез­нен­ный крик).

Она будет вновь и вновь вызы­вать врача, не обо­га­тив­шись хотя бы кру­пи­цей соб­ствен­ного опыта, — уни­что­жен­ная, оше­лом­лен­ная, отупевшая.

Как наивна радость матери, что она пони­мает первую невнят­ную речь ребенка, уга­ды­вает его сокра­щен­ные, невы­го­ва­ри­ва­е­мые слова.

Только сей­час?..

Только это?..

Не больше?..

А язык плача и смеха, язык взгля­дов и гри­мас, речь дви­же­ний и сосания?

Не отре­кайся от этих ночей. Они дают то, чего не даст книжка, чего не даст ника­кой совет. Потому что цен­ность их не только в зна­ниях, но и в глу­бо­ком духов­ном пере­во­роте, кото­рый не дает вер­нуться к бес­плод­ным раз­мыш­ле­ниям: что могло бы быть, что должно быть, что было бы хорошо, если бы… но учит дей­ство­вать в тех усло­виях, кото­рые есть.

Во время этих ночей может родиться чудес­ный союз­ник, ангел-хра­ни­тель ребенка — инту­и­ция мате­рин­ского сердца, пред­ви­де­ние, кото­рое скла­ды­ва­ется из воли иссле­до­ва­теля, мысли наблю­да­теля, неза­мут­нен­но­сти чувства.

14. Слу­ча­лось: вызы­вает меня мать

- Малыш в общем-то здо­ров, ничего у него не болит. Я про­сто хотела, чтобы вы его осмотрели.

Осмат­ри­ваю, даю несколько сове­тов, отве­чаю на вопросы. Ребе­нок здо­ров, мил, весел.

- До свиданья.

И в тот же вечер или назавтра:

- Док­тор, у него жар.

Мать заме­тила то, чего я, врач, не смог выве­сти из поверх­ност­ного осмотра во время корот­кого визита.

Часами скло­нен­ная над ребен­ком, не вла­дея мето­ди­кой наблю­де­ния, не зная, что именно она заме­тила, не веря себе, она не осме­ли­ва­ется при­знаться в своих неяс­ных подозрениях.

А ведь она заме­тила, что у ребенка, у кото­рого нет хри­поты, голос какой-то при­глу­шен­ный, что он лепе­чет меньше или тише. Разок вздрог­нул во сне силь­ней, чем обычно. Проснув­шись, рас­сме­ялся, но не так звонко, как все­гда. Сосал чуть мед­лен­нее, может, с более дли­тель­ными пау­зами, словно был раз­дра­жен чем-то. Вроде бы скри­вился, когда сме­ялся, а может, только пока­за­лось? Люби­мую игрушку со зло­стью отшвыр­нул, почему?

Сот­ней при­зна­ков, кото­рые заме­тил ее глаз, ухо, сосок, сот­ней мик­ро­жа­лоб он ей сказал:

- Мне не по себе. Нездо­ро­вится мне сегодня.

Мать не дове­ри­лась своим гла­зам, потому что ни об одном из симп­то­мов не читала в книге.

15. На бес­плат­ный прием в кли­нике мать-работ­ница при­но­сит ново­рож­ден­ного — ему несколько недель

- Не хочет сосать. Только возь­мет сосок — и сразу с кри­ком бро­сает. Аиз ложечки пьет хорошо. Ино­гда во сне или когда не спит, вдруг вскрикивает.

Осмат­ри­ваю рот, горло — ничего.

- Дайте ему грудь.

Ребе­нок лижет сосок, отпус­кает его.

- Такой недо­вер­чи­вый сде­лался. Нако­нец я вижу, как он берет грудь, быстро, словно бы в отча­я­нии, гло­тает раз, с кри­ком отпускает.

- Посмот­рите, у него что-то на десне.

Смотрю еще раз-покрас­не­ние, какое-то стран­ное: только на одной десне.

- Вот здесь чер­не­ется что-то, зуб, что ли?

Вижу что-то твер­дое, жел­тое, оваль­ное, с чер­ной чер­точ­кой на ободке. Дотра­ги­ва­юсь — дви­жется, при­под­ни­маю — под ним малень­кое крас­ное углуб­ле­ние с кро­ва­выми ободками.

Нако­нец это “что-то” у меня в руке: семечко.

Над дет­ской колы­бель­кой висит кана­ре­еч­ная клетка. Кана­рейка бро­сила семечко, оно упало на губу, скольз­нуло в рот.

Ход моих мыс­лей: stomatits catarralis, soor, stom. aphtosa, gingwitis, angina и т. д.

А она: “Болит что-то во рту”.

Я два раза осмат­ри­вал ребенка… А она?..

16. Если порой врача пора­жает точ­ность и дос­ко­наль­ность мате­рин­ских наблю­де­ний, то, с дру­гой сто­роны, с немень­шим удив­ле­нием он кон­ста­ти­рует, что зача­стую мать не в состо­я­нии не то чтобы понять, но даже заме­тить самый оче­вид­ный симптом

Ребе­нок с самого рож­де­ния пла­чет, больше ничего она за ним не заме­чала. Пла­чет и плачет!

Начи­на­ется ли плач вне­запно и сразу дости­гает куль­ми­на­ции или жалоб­ное хны­ка­нье пере­хо­дит в плач посте­пенно? Быстро ли успо­ка­и­ва­ется, сразу же после того, как сра­бо­тал желу­док или помо­чился, или после рвоты либо сры­ги­ва­ния, или бывает так, что вдруг вскрик­нет при оде­ва­нии, в ванне, когда берут на руки? Похож ли его плач на жалобу — про­тяж­ный, без рез­ких пере­хо­дов? Какие дви­же­ния делает он при плаче? Трется ли голо­вой о подушку, делает ли губами соса­тель­ные дви­же­ния? Успо­ка­и­ва­ется ли, когда его носят, когда его раз­во­ра­чи­вают, кла­дут на живо­тик, часто меняют поло­же­ние? Засы­пает ли после плача крепко и надолго или про­сы­па­ется от малей­шего шума? До или после еды пла­чет, когда пла­чет больше: с утра, вече­ром или ночью?

Успо­ка­и­ва­ется ли во время корм­ле­ния, надолго ли? Отка­зы­ва­ется ли от груди? Как отка­зы­ва­ется отпус­кает ли сосок, едва взяв его губами, или перед тем как глот­нуть, вдруг или после какого-то вре­мени? Кате­го­ри­че­ски отка­зы­ва­ется или можно все-таки уго­во­рить? Как сосет? Почему не сосет?

Когда он про­сту­жен, то как будет сосать? Быстро и с силой, потому что хочет пить, а потом быстро и поверх­ностно, неровно, с пау­зами, потому что не хва­тает дыха­ния? Добавь боль при гло­та­нии, что будет тогда?

Ребе­нок пла­чет не только от голода или потому, что “живо­тик болит”, но и от того, что болят губы, десны, язык, горло, нос, пальцы, ухо, кости, поца­ра­пан­ное клиз­мой зад­не­про­ход­ное отвер­стие, от боли при моче­ис­пус­ка­нии, от тош­ноты, жажды, пере­грева, от зуда кожи, на кото­рой еще нет сыпи, но будет через несколько меся­цев, пла­чет из-за жест­кой тесемки, складки на пеленке, кро­шеч­ного комочка ваты, застряв­шего в горле, шелухи семечка, выпав­шей из кана­ре­еч­ной клетки.

Вызови врача на десять минут, но сама наблю­дай два­дцать часов!

17. Книга с ее гото­выми фор­му­лами при­ту­пила взгляд, отучила рабо­тать мысль

Живя чужим опы­том, мне­нием, умом, иные настолько утра­тили веру в себя, что не хотят думать сами. Как будто содер­жа­ние печат­ного листка — откро­ве­ние, а не тоже резуль­тат наблю­де­ния, только чужого, не моего, только когда-то, а не сего­дня, не сей­час, только над кем-то, а не над моим соб­ствен­ным ребенком.

Школа вос­пи­тала мало­ду­шие, боязнь выдать незнание.

Как часто мать, запи­сав на листочке вопросы, кото­рые хочет задать врачу, не реша­ется про­честь ему их. Как редко она про­тя­ги­вает ему этот листо­чек — “да я там какие-то глу­по­сти понаписала”.

Как часто, мас­ки­руя свое незна­ние, она вынуж­дает и врача скры­вать неуве­рен­ность и коле­ба­ния, — нет, пусть он неза­мед­ли­тельно изре­чет свое мне­ние. С какой неохо­той при­ни­мает она обоб­ще­ния и аль­тер­на­тивы. Как не любит, когда врач раз­мыш­ляет вслух над колы­бель­кой. И как часто врач, вынуж­ден­ный быть про­ро­ком, пре­вра­ща­ется в шарлатана.

Сплошь и рядом роди­тели не хотят знать того, что знают, при­знать то, что видят.

Роды в обще­стве, фети­ши­зи­ру­ю­щем наживу, явле­ние столь ред­кост­ное и чрез­вы­чай­ное, что мать со всей кате­го­рич­но­стью тре­бует от при­роды щед­рого воз­на­граж­де­ния. Если уж она пошла на издержки, непри­ят­но­сти, докуки бере­мен­но­сти, реши­лась на родо­вые муки, ребе­нок дол­жен быть только таким, о каком она мечтала.

Или того хуже: при­вык­нув, что за деньги можно купить все, она не хочет мириться с мыс­лью, что суще­ствует нечто, что может полу­чить бед­няк и чего не вымо­лить богачу.

Как часто в поис­ках того, что на рынке ходит под эти­кет­кой “здо­ро­вье”, роди­тели поку­пают сур­ро­гаты, кото­рые либо не помо­гают, либо вредят.

18. Ново­рож­ден­ному нужна мате­рин­ская грудь неза­ви­симо от того, родился ли он потому, что Бог бла­го­сло­вил супру­же­ский союз, или потому, что девушка поте­ряла стыд; неза­ви­симо от того, шеп­чет ли мать: “Золотко мое” или взды­хает: “Куда мне, несчаст­ной, при­ткнуться”, неза­ви­симо от того, низко кла­ня­ются ли, встре­тив ясно­вель­мож­ную пани с мла­ден­цем, или бро­сают вслед дере­вен­ской девке: “Под­стилка!”

Про­сти­ту­ция, кото­рая слу­жит муж­чине, обре­тает свое соци­аль­ное допол­не­ние в инсти­туте мамок, кото­рый слу­жит женщине.

Пора пол­но­стью осо­знать уза­ко­нен­ное кро­ва­вое пре­ступ­ле­ние, совер­ша­е­мое над ребен­ком неиму­щих роди­те­лей, — даже не ради блага иму­щих. Ведь кор­ми­лица сво­бодно может кор­мить двоих: и сво­его, и чужого. Молоч­ная железа дает столько молока, сколько от нее потре­бу­ется. Молоко про­па­дает именно тогда, когда ребе­нок выса­сы­вает меньше, чем дает грудь. Дей­ству­ю­щая зако­но­мер­ность: боль­шая грудь, малень­кий ребе­нок, потеря молока.

Стран­ное дело, в менее серьез­ных слу­чаях мы готовы выслу­ши­вать советы мно­же­ства вра­чей, а решая вопрос такой важ­но­сти, как может ли мать кор­мить, доволь­ству­емся един­ствен­ным, не от чистого сердца дан­ным порой сове­том кого-то из близких.

Кор­мить может каж­дая мать. У каж­дой — доста­точно молока. Только незна­ние тех­ники корм­ле­ния лишает мать при­род­ной ее способности.

Боли в гру­дях, вос­па­ле­ние сос­ков пред­став­ляют извест­ную пре­граду, но она пре­одо­ле­ва­ется созна­нием того, что она, мать, уже вынесла основ­ную тяжесть — бере­мен­ность, не пере­кла­ды­вая ни одну из ее тягот на плечи наем­ницы. Ведь корм­ле­ние-это есте­ствен­ное про­дол­же­ние бере­мен­но­сти, “только ребе­нок из мате­рин­ского чрева пере­брался наружу, про­рвал дет­ское место, схва­тил грудь и теперь пьет вме­сто крас­ной белую кровь”.

Пьет кровь? Да, кровь матери, таков закон при­роды, а не кровь молоч­ного брата, — по закону людей.

Отзвук неко­гда живой борьбы за право ребенка на мате­рин­скую грудь. А сего­дня пер­во­оче­ред­ным стал квар­тир­ный вопрос. Что будет зав­тра? Так фоку­си­ро­ва­ние инте­ре­сов автора зави­сит от пере­жи­ва­е­мого момента.

19. Что ж, воз­можно, и я напи­сал бы нечто вроде еги­пет­ского сон­ника гиги­ены для матерей

“Вес три с поло­ви­ной кило при рож­де­нии — к здо­ро­вью, благополучию”.

“Зеле­ный, сли­зи­стый стул — к хло­по­там, непри­ят­ным известиям”.

Может, и я бы соста­вил “пись­мов­ник” сове­тов и указаний.

Но я не раз убеж­дался, что нет совета, кото­рого нельзя дове­сти до абсурда, некри­ти­че­ски сле­дуя ему в любых ситуациях.

Ста­рая система: грудь трид­цать раз в сутки, впе­ре­межку с кастор­кой. Мла­де­нец пере­хо­дит с рук на руки, все члены семьи качают и баю­кают его, все насмо­роч­ные тетки — целуют. Его под­но­сят к окну, к зер­калу, хло­пают, тарах­тят погре­муш­ками, поют — бала­ган, да и только.

Система новая: грудь каж­дые три часа. Не беда, что ребе­нок, завидя при­го­тов­ле­ния к корм­ле­нию, теряет тер­пе­ние, злится, кри­чит, — мать сле­дит за часо­вой стрел­кой: еще четыре минуты. Подо­шло время корм­ле­ния, а ребе­нок спит, — мать реши­тельно будит его; истекли поло­жен­ные минуты — отры­вает от груди голод­ного. Ребе­нок в кро­ватке — нельзя тро­гать. Нельзя при­учать к рукам! Выку­пан­ный, сухой, сытый, он дол­жен спать, а не спит. Заме­реть, ходить на цыпоч­ках, зашто­рить окна. Боль­нич­ная палата, да и только.

Зачем думать, когда суще­ствуют предписания.

20. Не “как часто кор­мить”, а “сколько раз в сутки”

Вопрос, сфор­му­ли­ро­ван­ный так, предо­став­ляет матери сво­боду: пусть она сама соста­вит рас­пи­са­ние, удоб­ное и ей, и ребенку.

Итак, сколько раз в сутки ребе­нок дол­жен полу­чать грудь?

От четы­рех до пятнадцати.

А сколько вре­мени сле­дует его дер­жать у груди?

От четы­рех до 45 минут и больше.

Грудь бывает лег­кая и труд­ная, с боль­шим и мень­шим коли­че­ством молока, с сос­ком удоб­ным и плос­ким, вынос­ли­вым и болез­нен­ным. Дети могут сосать охотно, с капри­зами, лениво. Зна­чит, одного рецепта для всех быть не может.

При­меры.

Сосок раз­вит плохо, но вынос­ли­вый; ново­рож­ден­ный сосет охотно. Пусть сосет часто и подолгу, чтобы “раз­ра­бо­тать” грудь.

Молока много, мла­де­нец сла­бый. Попро­буем перед корм­ле­нием сце­дить часть молока и заста­вить его потру­диться. Не справ­ля­ется? Тогда сна­чала дать грудь, а оста­ток молока сцедить.

Труд­ная грудь, ребе­нок вялый, начи­нает сосать только через десять минут.

Одно гло­та­тель­ное дви­же­ние может при­хо­диться на одно, два, пять соса­тель­ных. Коли­че­ство молока в глотке может быть разным.

Ребе­нок лижет грудь; сосет, но не гло­тает; гло­тает редко; гло­тает часто…

“У него все течет по под­бо­родку”. Это может про­ис­хо­дить оттого, что молока много, а может быть и потому, что его мало, а про­го­ло­дав­шийся ребе­нок сосет с силой и тут же захле­бы­ва­ется несколь­кими пер­выми глотками.

Как можно давать рецепты, не видя матери и ребенка?

“Пять корм­ле­ний в сутки по десять минут” — это мерт­вая схема.

21. Без весов нет тех­ники груд­ного вскармливания

Все, что мы пред­пи­шем без весов, будет игрой в жмурки.

Не взве­сив ребенка, мы нико­гда не узнаем, три или десять сто­ло­вых ложек молока он высо­сал. А от этого зави­сит и как часто, и как долго, и из одной или из обеих гру­дей ему сле­дует сосать.

Весы могут стать муд­рым совет­чи­ком, если они гово­рят нам то, что есть на самом деле, но могут стать и тира­ном, если мы непре­менно захо­тим полу­чить схему “нор­маль­ного” роста ребенка. Упаси нас бог сме­нить пани­че­ский страх перед “зеле­ным сту­лом” на тре­пет перед “иде­аль­ными кривыми”.

Как взве­ши­вать?

Вот ведь что инте­ресно: есть матери, потра­тив­шие сотни часов на гаммы и этюды, а труд озна­ком­ле­ния с весами счи­та­ю­щие слиш­ком обре­ме­ни­тель­ным. Взве­ши­вать и до и после корм­ле­ния? Как это хло­потно! Есть и дру­гие матери — окру­жа­ю­щие весы, этого обо­жа­е­мого домаш­него “врача”, неж­ней­шим почи­та­нием, вме­сто того, чтобы отно­ситься к ним вни­ма­тельно и по-деловому.

Деше­вые весы для груд­ных, самое широ­кое, вплоть до сель­ских хат, их рас­про­стра­не­ние — наш обще­ствен­ный долг. Кто возь­мется испол­нить его?

22. Чем объ­яс­нить то, что одно поко­ле­ние детей вырас­тает под лозун­гом: молоко, яйца, мясо; дру­гое же полу­чает каши, фрукты, овощи?

Это можно свя­зы­вать с раз­ви­тием химии, иссле­до­ва­ни­ями в обла­сти пре­об­ра­зо­ва­ния вещества.

Но сущ­ность этих укло­нов глубже.

Новая диета есть выра­же­ние ува­же­ния науки к живому орга­низму, выра­же­ние ее дове­рия к сво­бод­ному его выбору.

Давая ребенку белки и жиры, наши пред­ше­ствен­ники стре­ми­лись сти­му­ли­ро­вать раз­ви­тие орга­низма спе­ци­ально подо­бран­ной дие­той, сего­дня мы даем ребенку все — пусть живой орга­низм выбе­рет сам, что ему нужно, что полез­нее, пусть рас­по­ря­жа­ется само­сто­я­тельно, в меру своих воз­мож­но­стей, запа­сов здо­ро­вья, потен­ци­аль­ной энер­гии развития.

Из того, что мы даем ребенку, он усва­и­вает только часть. Потому вся­кое наси­лие — вред, а изли­шек-бал­ласт; любая край­ность таит в себе опасность.

Даже посту­пая в общем пра­вильно, мы можем допу­стить ничтож­ную ошибку, но повто­ряя ее посто­янно, в тече­ние несколь­ких меся­цев, мы иска­зим раз­ви­тие орга­низма ребенка или затор­мо­зим его.

Когда, как и чем прикармливать?

Когда ребенку уже недо­ста­точно литра груд­ного молока, его надо посте­пенно, наблю­дая за реак­цией орга­низма, начи­нать при­карм­ли­вать всем – в зави­си­мо­сти от его вку­сов и склонностей.

23. А как же мука?

Науку о здо­ро­вье сле­дует отли­чать от тор­говли здоровьем.

Жид­кость для роста волос, зуб­ной элик­сир, пудра, омо­ла­жи­ва­ю­щая кожу, мука, облег­ча­ю­щая появ­ле­ние зубов, — все это боль­шей частью позор для науки, нико­гда вещи такого рода не бывают ее гор­до­стью, ее целями или задачами.

Фаб­ри­кант обе­щает, что его мука гаран­ти­рует нор­маль­ный стул и воз­рас­та­ние веса, то есть дает то, что уте­шает мать и нра­вится ребенку. Но мука не выра­ба­ты­вает в тка­нях навыка усво­е­ния и может изба­ло­вать их, обво­ла­ки­вая ткани жиром, сни­жает сопро­тив­ля­е­мость, не дает имму­ни­тета про­тив инфек­ции, не дает жиз­нен­ной силы. И все­гда дис­кре­ди­ти­рует грудь, хоть и осто­рожно, испод­воль, про­буж­дая сомне­ния, тихо­нечко под­ка­пы­ва­ясь, соблаз­няя и уго­ждая сла­бо­стям обывателя.

Кто-нибудь воз­ра­зит: уче­ные с миро­вым име­нем при­знали муку. Да, но ведь уче­ные тоже люди: среди них есть более и менее про­ни­ца­тель­ные, осто­рож­ные и лег­ко­мыс­лен­ные, люди поря­доч­ные и обман­щики. Сколько из них про­би­лось в гене­ралы науки и не талан­том своим, а лов­ко­стью или с помо­щью богат­ства и высо­кого поло­же­ния. Наука тре­бует доро­го­сто­я­щих мастер­ских, и их можно полу­чить не только за истин­ные откры­тия, но и ценой угод­ли­во­сти, лице­ме­рия, махи­на­ций, интриг.

Одна­жды мне дове­лось при­сут­ство­вать на засе­да­нии, где бес­со­вест­ный тупица гро­бил резуль­таты два­дца­ти­лет­них доб­ро­со­вест­ных иссле­до­ва­ний. Я знаю цен­ное откры­тие, уни­что­жен­ное на шум­ном меж­ду­на­род­ном съезде, и лечеб­ный пре­па­рат, про­па­ган­ди­ру­е­мый десят­ками “звезд”, кото­рый ока­зался фаль­шив­кой. Нача­лось судеб­ное рас­сле­до­ва­ние, скан­дал быстро замяли.

Нс то важно, кто похва­лил муку, а то, кто не стал ее хва­лить, несмотря на все ухищ­ре­ния, ста­ра­ния и соблазны фаб­ри­кан­тов и их аген­тов. А они умеют про­сить убе­ди­тельно, умело льстят, когда надо, доби­ва­ются сво­его. Мил­ли­он­ные пред­при­я­тия обла­дают нема­лым вли­я­нием, это сила, кото­рой не каж­дый сумеет противостоять.

Мно­гое в этих раз­де­лах — отзвук моего бра­ко­раз­вод­ного про­цесса с меди­ци­ной. Я видел непо­сле­до­ва­тель­ность опеки, хал­тур­ную помощь. (Бруд­зинь­ский вме­сте с так и не оце­нен­ным по заслу­гам Каминь­ским – пер­вым заго­во­рил о рав­но­пра­вии педи­ат­рии и добился его) На бед­но­сти и запу­щен­но­сти начало нагло нажи­ваться загра­нич­ное про­из­вод­ство пре­па­ра­тов. Сего­дня у нас есть уже пункты опеки, фаб­рич­ные ясли, лагеря, курорты, школь­ный меди­цин­ский над­зор, боль­нич­ные кассы. В наши дни уже можно пола­гаться на пита­тель­ные пре­па­раты и лекар­ства, их задача под­дер­жи­вать, а не заме­нять гиги­ену и обще­ствен­ную опеку над ребенком.

24. У ребенка температура

Насморк.

Это очень опасно? А когда он выздоровеет?

Наш ответ итог раз­мыш­ле­ний, осно­ван­ных на зна­ниях и на наблюдении.

Итак: силь­ный ребе­нок спра­вится с болез­нью за день-два. Если болезнь серьез­ная, а ребе­нок сла­бень­кий, недо­мо­га­ние может затя­нуться на неделю. Видно будет.

Или, ска­жем, болезнь пустя­ко­вая, но ребе­нок очень мал. У груд­ных детей насморк со сли­зи­стой носа часто пере­хо­дит на горло, тра­хею, бронхи. В этом вы смо­жете убе­диться сами.

Нако­нец: из ста ана­ло­гич­ных слу­чаев девя­но­сто кон­ча­ется ско­рым выздо­ров­ле­нием, в семи — недо­мо­га­ние затя­ги­ва­ется, в трех – раз­ви­ва­ется серьез­ная болезнь и даже воз­можна смерть.

Правда, может, за лег­ким насмор­ком скры­ва­лась дру­гая болезнь?

Но мать тре­бует точ­ного ответа, а не предположения.

Диа­гноз можно допол­нить иссле­до­ва­нием выде­ле­ний из носа, мочи, крови, спин­но­моз­го­вой жид­ко­сти, можно сде­лать рент­ге­нов­ский сни­мок, вызвать спе­ци­а­ли­стов. Тогда про­цент досто­вер­но­сти в диа­гнозе и ана­мнезе, даже вле­че­нии воз­рас­тет. Но не будет ли этот плюс све­ден к нулю вре­дом мно­го­крат­ных осмот­ров, при­сут­ствием мно­же­ства вра­чей, из кото­рых каж­дый может зане­сти куда более страш­ную инфек­цию в воло­сах, склад­ках одежды, дыхании?

Где он мог простудиться?

Этого можно было избежать.

Но эта лег­кая болезнь, не даст ли она ребенку силы про­ти­во­сто­ять более серьез­ной, с кото­рой он столк­нется через неделю, через месяц, не улуч­шит ли она защит­ный меха­низм тер­ми­че­ского цен­тра мозга, желез, состав­ных частиц крови. Разве мы можем изо­ли­ро­вать ребенка от воз­духа, кото­рым он дышит и в куби­че­ском сан­ти­метре кото­рого содер­жатся тысячи бактерий?

И не будет ли это новое столк­но­ве­ние между тем, чего мы хотели, и тем, чему вынуж­дены усту­пить, еще одной попыт­кой воору­жить мать не зна­нием, а разу­мом, без кото­рого не вырас­тить хоро­шего ребенка?

25. Пока смерть косила роже­ниц, о ново­рож­ден­ном думать было некогда

На него обра­тили вни­ма­ние, когда асеп­тика и помощь при родах стали гаран­ти­ро­вать жизнь матери. Пока смерть косила ново­рож­ден­ных, все вни­ма­ние науки было скон­цен­три­ро­вано на буты­лоч­ках и пелен­ках. Может, неда­лек тот­час, когда мы заго­во­рим не только о веге­та­тив­ном, но и о пси­хи­че­ском раз­ви­тии ребенка до года, о его лич­но­сти, о его жизни. Сде­лан­ное до сих пор ничтожно это еще даже не начало работы.

Бес­ко­не­чен ряд пси­хо­ло­ги­че­ских задач и задач, нахо­дя­щихся на гра­нице между сома­ти­кой и пси­хи­кой ново­рож­ден­ного. Напо­леон стра­дал родим­чи­ком. Бисмарк был рахи­ти­ком. И, уж бес­спорно, каж­дый про­рок и пре­ступ­ник, герой и пре­да­тель, прежде чем стать зре­лым чело­ве­ком, был мла­ден­цем. И соби­ра­ясь иссле­до­вать истоки мыс­лей, чувств и стрем­ле­ний, узнать, что они из себя пред­став­ляли, пока не раз­ви­лись, диф­фе­рен­ци­ро­ва­лись и опре­де­ли­лись, мы должны обра­титься к нему, к новорожденному.

Только при вопи­ю­щем неве­же­стве и вер­хо­гляд­стве можно не заме­тить, что в ново­рож­ден­ном вопло­щена некая четко очер­чен­ная инди­ви­ду­аль­ность, скла­ды­ва­ю­ща­яся из врож­ден­ного тем­пе­ра­мента, силы интел­лекта, само­чув­ствия, жиз­нен­ных впечатлений.

26. Сто новорожденных

Я скло­ня­юсь над кро­ват­кой каж­дого. Они раз­ные: одни про­жили недели, дру­гие месяцы, раз­ного веса и раз­ное про­шлое у их “кри­вых”, боль­ные, выздо­рав­ли­ва­ю­щие, здо­ро­вые и едва удер­жи­ва­ю­щи­еся среди живых.

Я встре­чаю раз­ные взгляды — туск­лые, подер­ну­тые пеле­ной, лишен­ные выра­же­ния; упря­мые и болез­ненно сосре­до­то­чен­ные, живые, дру­же­ские и вызы­ва­ю­щие. И улыбки — при­вет­ли­вая, вне­зап­ная, дру­же­ская или улыбка после вни­ма­тель­ного изу­че­ния, или улыбка-ответ на мою улыбку и лас­ко­вое слово.

То, что пона­чалу каза­лось мне слу­чай­но­стью, повто­ря­ется изо дня в день. Запи­сы­ваю, выде­ляю детей довер­чи­вых и недо­вер­чи­вых, урав­но­ве­шен­ных и каприз­ных, весе­лых и мрач­ных, нере­ши­тель­ных, запу­ган­ных и недружелюбных.

Все­гда весе­лый ребе­нок: улы­ба­ется до и после корм­ле­ния, раз­бу­жен­ный и сон­ный, под­ни­мет веки, улыб­нется и заснет. Все­гда мрач­ный: здо­ро­ва­ется бес­по­койно, едва ли не плача, за три недели улыб­нулся мимо­летно всего раз…

Осмат­ри­ваю горло у детей. Про­тест живой, бур­ный, горя­чий. Или нехотя скри­вится, нетер­пе­ливо мот­нет голо­вой и уже радостно улы­ба­ется. Или подо­зри­тель­ная чут­кость к каж­дому дви­же­нию чужой руки, взрыв гнева, прежде чем понял…

Мас­со­вые при­вивки оспы, по пять­де­сят в час. Это уже экс­пе­ри­мент. Снова у одних реак­ция мгно­вен­ная и реши­тель­ная, у дру­гих — посте­пен­ная и неуве­рен­ная, у тре­тьих — рав­но­ду­шие. Один огра­ни­чи­ва­ется удив­ле­нием, дру­гой бес­по­ко­ится, тре­тий бьет тре­вогу; один быстро при­хо­дит в себя, дру­гой пом­нит долго, не прощает.

Кто-нибудь ска­жет: а груд­нич­ко­вый воз­раст? Верно, но только в извест­ной мере. А быст­рота ори­ен­та­ции, память о пере­жи­том? О, мы знаем детей, кото­рые болез­ненно пере­жили зна­ком­ство с хирур­гом, знаем, что бывают дети, кото­рые не хотят пить молоко, потому что им давали белую эмуль­сию с камфорой.

А разве что-то дру­гое вли­яет на пси­хи­че­ский облик зре­лого человека?

27. Один новорожденный

Едва родился, как сразу пола­дил с холод­ным воз­ду­хом, жест­кой пелен­кой, непри­ят­ными зву­ками, рабо­той соса­ния. Сосет тру­до­лю­биво, рас­чет­ливо, смело. Уже улы­ба­ется, уже лепе­чет, уже вла­деет руками. Рас­тет, иссле­дует, совер­шен­ству­ется, пол­зает, ходит, лепе­чет, гово­рит. Как и когда это случилось?

Спо­кой­ное, ничем не омра­чен­ное развитие.

Вто­рой новорожденный.
Про­шла неделя, прежде чем научился сосать. Несколько неспо­кой­ных ночей. Неделя покоя, одно­днев­ная буря. Раз­ви­тие вяло­ва­тое, зубы режутся трудно. А вообще по-раз­ному бывало, теперь уже в порядке, спо­кой­ный, милый, радостный.

Может, врож­ден­ный флег­ма­тик, недо­ста­точно тща­тель­ный уход, недо­ста­точно раз­ра­бо­тан­ная грудь, счаст­ли­вое развитие.

Тре­тий новорожденный.
Сплош­ные неожи­дан­но­сти. Весе­лый, легко воз­буж­да­ется, заде­тый непри­ят­ным впе­чат­ле­нием, внеш­ним или внут­рен­ним, борется отча­янно, не жалея энер­гии. Дви­же­ния живые, рез­кие пере­мены, сего­дня не похоже на вчера. Учится — и тут же забы­вает. Раз­ви­тие идет по лома­ной кри­вой, со взле­тами и паде­ни­ями. Неожи­дан­но­сти от самых при­ят­ных до внешне страш­ных. Так что и не ска­жешь: наконец-то…

Буян, раз­дра­жи­те­лен, капри­зен, может вырасти заме­ча­тель­ный человек.

Чет­вер­тый новорожденный.
Если сосчи­тать сол­неч­ные и дожд­ли­вые дни, пер­вых будет немного. Основ­ной фон — недо­воль­ство. Нет боли — есть непри­ят­ные ощу­ще­ния, нет крика – есть бес­по­кой­ство. Все бы хорошо, если бы… Без ого­во­рок — ни на шаг.

Это ребе­нок со щер­бин­кой, нера­зумно воспитанный…

Тем­пе­ра­тура в ком­нате, избы­ток молока в 100 грам­мов, недо­ста­ток 100граммов воды — это фак­торы не только гиги­е­ни­че­ские, но и вос­пи­та­тель­ные. Ново­рож­ден­ный, кото­рому пред­стоит столько раз­ве­дать и узнать, осво­ить, полю­бить и воз­не­на­ви­деть, защи­щать и тре­бо­вать, дол­жен иметь хоро­шее само­чув­ствие, неза­ви­симо от врож­ден­ного тем­пе­ра­мента, быст­рого иди вялого ума.

Вме­сто навя­зан­ного нам нео­ло­гизма “груд­ни­чок” я поль­зу­юсь ста­рин­ным сло­вом “мла­де­нец”. Греки гово­рили — nepios, рим­ляне — infans. Если уж поль­ский язык нуж­да­ется в новом слове, то зачем было пере­во­дить без­об­раз­ное немец­кое Saugling? НЕЛЬЗЯ некри­тично поль­зо­ваться сло­ва­рем ста­рых и упо­треб­ля­е­мых слов.

28. Зре­ние

Свет и тем­нота, ночь и день. Сон про­ис­хо­дит нечто очень невнят­ное, бодр­ство­ва­ние — про­ис­хо­дит нечто более отчет­ли­вое, что-то хорошее(грудь) или дур­ное (боль). Ново­рож­ден­ный смот­рит на лампу. А на самом деле не смот­рит: зрачки рас­хо­дятся и схо­дятся вновь. Позже, водя гла­зами замед­ленно пере­дви­га­е­мым пред­ме­том, то и дело фик­си­рует его и теряет.

Кон­туры пятен, абрис пер­вых линий, все без пер­спек­тивы. Мать на рас­сто­я­нии в метр уже дру­гое пятно, чем когда она накло­ня­ется над тобой. Лицо и про­филь как лун­ный серп, при взгляде снизу — только под­бо­ро­док и губы, а когда лежишь на коле­нях — лицо то же, но с гла­зами, когда скло­нится ниже-новое изме­не­ние: появ­ля­ются волосы.

А слух и обо­ня­ние утвер­ждают, что все это одно и то же.

Грудь — свет­лая туча, вкус, запах, тепло, бла­жен­ство. Ново­рож­ден­ный выпус­кает грудь и смот­рит, изу­чает гла­зами это нечто неве­до­мое, кото­рое посто­янно появ­ля­ется над гру­дью, откуда плы­вут звуки и дует теп­лый вете­рок дыха­ния. Ново­рож­ден­ный еще не знает, что грудь, лицо, руки состав­ляют одно целое — мать.

Кто-то чужой про­тя­ги­вает к нему руки. Обма­ну­тый зна­ко­мым дви­же­нием, обра­зом, охотно идет к нему. И лишь тогда заме­чает ошибку. На этот раз руки отда­ляют его от зна­ко­мого пятна, при­бли­жают к незна­ко­мому, воз­буж­да­ю­щему страх. Рез­ким дви­же­нием пово­ра­чи­ва­ется к матери, смот­рит либо хва­та­ется за шею матери, чтобы спа­стись от опасности.

Нако­нец лицо матери, изу­чен­ное руками, пере­стает быть тенью. Мла­де­нец мно­же­ство раз хва­тался за нос, дотра­ги­вался до стран­ного глаза, кото­рый то бле­стит, то снова тем­неет под заве­сой рес­ниц, изу­чал волосы. А кто не видел, как он оття­ги­вает губы, раз­гля­ды­вает зубы, загля­ды­вает в рот, вни­ма­тель­ный, серьез­ный, с мор­щин­кой на лбу. Правда, ему мешает в этом пустая бол­товня, поце­луи, шутки-то, что мы назы­ваем “раз­вле­кать” ребенка. Но раз­вле­ка­емся мы, а он — изу­чает. В ходе иссле­до­ва­ний для него уже появи­лись вещи уста­нов­лен­ные, сомни­тель­ные и загадочные.

29. Слух

Шум улицы за окон­ными рамами, дале­кие отго­лоски, тика­нье часов, раз­го­воры и стуки, шепот и слова, обра­щен­ные прямо к ребенку, — создают хаос раз­дра­же­нии, кото­рый ребе­нок дол­жен клас­си­фи­ци­ро­вать и понять.

Сюда сле­дует доба­вить звуки, кото­рые издает сам ново­рож­ден­ный, — крик, лепет, бор­мо­та­нье. Прежде чем он пой­мет, что это он сам, а не кто-то иной, неви­ди­мый лепе­чет и кри­чит, прой­дет немало вре­мени. Когда он лежит и гово­рит сам себе: абб, аба, ада, — он слу­шает и испы­ты­вает ощу­ще­ния, кото­рые познает, дви­гая губами, язы­ком, гор­та­нью. Не зная себя, он кон­ста­ти­рует лишь про­из­воль­ность созда­ния таких звуков.

Когда я обра­ща­юсь к мла­денцу на его соб­ствен­ном языке: аба, абб, ада, — он удив­ленно при­гля­ды­ва­ется ко мне, непо­нят­ному суще­ству, изда­ю­щему хорошо зна­ко­мые ему звуки.

Если бы мы вникли в суть созна­ния ново­рож­ден­ного, то нашли бы в нем гораздо больше, чем думаем, только не то и не так, как нам пред­став­ля­ется. Бед­ный малыш, бед­ная голод­нень­кая кроха, хочет пи-пи, хочет ням-ням. Мла­де­нец пре­красно все пони­мает, он ждет, когда кор­ми­лица рас­стег­нет лиф­чик, завя­жет косынку, про­яв­ляет нетер­пе­ние, когда ожи­да­е­мые им ощу­ще­ния запаз­ды­вают. И все же всю эту длин­ную тираду мать про­из­несла для себя, не для ребенка. Он ско­рей усвоил бы те звуки, какими хозяйка под­зы­вает домаш­нюю птицу: цып-цып-пып.

Мла­де­нец мыс­лит ожи­да­нием при­ят­ных впе­чат­ле­ний и стра­хом перед непри­ят­ными. О том, что он мыс­лит не только обра­зами, но и зву­ками, можно судить хотя бы по выра­зи­тель­но­сти его крика: крик пред­ве­щает несча­стье, или: крик авто­ма­ти­че­ски при­во­дит в дей­ствие аппа­рат, выра­жа­ю­щий недо­воль­ство. При­смот­ри­тесь вни­ма­тельно к мла­денцу, когда он слу­шает чужой плач.

30. Мла­де­нец упорно стре­мится к овла­де­нию внеш­ним миром: он жаж­дет побе­дить окру­жа­ю­щие его злые враж­деб­ные силы, поста­вить себе на службу доб­рых духов-защитников

У мла­денца есть два закля­тья, кото­рыми он поль­зу­ется, пока не освоит тре­тьего, чудес­ное ору­дие воли: соб­ствен­ные руки. Это — крик и сосание.

Сна­чала ново­рож­ден­ный кри­чит, потому что ему что-то доку­чает, но очень скоро он при­уча­ется кри­чать, чтобы ему ничто не доку­чало. Остав­лен­ный один, он пла­чет, но успо­ка­и­ва­ется, заслы­шав шаги матери, хочет есть-пла­чет, но пере­стает пла­кать, зави­дев при­го­тов­ле­ния к кормлению.

Он рас­по­ря­жа­ется в объ­еме име­ю­щихся у него зна­ний (как их мало!) и нахо­дя­щихся в его рас­по­ря­же­нии средств (как они ничтожны!). Он совер­шает ошибки, обоб­щая отдель­ные явле­ния и свя­зы­вая два сле­ду­ю­щих один за дру­гим факта как при­чину и след­ствие (post hoc, propter hoc).

Инте­рес и сим­па­тия, кото­рые он адре­сует своим пинет­кам, — не в том ли их исток, что пинет­кам он при­пи­сы­вает свое уме­ние ходить? И потому же паль­тишко ста­но­вится тем чудес­ным ков­ром из сказки, кото­рый пере­но­сит его в мир чудес — на прогулку.

У меня есть право выдви­гать подоб­ные пред­по­ло­же­ния. Если исто­рик лите­ра­туры имеет право домыс­ли­вать, что хотел ска­зать Шекс­пир, созда­вая Гам­лета, педа­гог обла­дает пра­вом выдви­гать, пусть даже и оши­боч­ные пред­по­ло­же­ния, кото­рые, за недо­стат­ком иных, дают ему какие-то прак­ти­че­ские выводы.

Итак: в ком­нате душно. У ново­рож­ден­ного сухие губы, слюна густая, и ее мало, он каприз­ни­чает. Молоко-это еда, а если он хочет пить, ему надо дать воды. Но он “не хочет пить”: вер­тит голо­вой, выби­вает из рук ложку. Пить-то он на самом деле хочет, только еще не умеет. Чув­ствуя на губах вожде­лен­ный напи­ток, вер­тит голо­вой, ищет сосок. Левой рукой я фик­си­рую его голову, при­кла­ды­ваю ложку к верх­ней губе. Он не пьет, а сосет воду, сосет с жад­но­стью. Выпил пять ложек и спо­койно засы­пает. Если, давая ему напиться с ложки, я пару раз ока­жусь нелов­ким, он захлеб­нется, испы­тает непри­ят­ное ощу­ще­ние. Вот тогда он и в самом деле не захо­чет пить с ложки.

Вто­рой пример.

Мла­де­нец ста­но­вится каприз­ным, недо­воль­ным, успо­ка­и­ва­ется у груди, вовремя пеле­на­ния, ванны, когда меняют постель­ное белье. Этого малыша мучает зудя­щая сыпь. Мне гово­рят, что сыпи нет. Навер­няка будет. И через два месяца она появляется.

Тре­тий пример.

Ново­рож­ден­ный сосет свои руки, когда ему не по себе: вся­кие непри­ят­ные ощу­ще­ния, в том числе и нер­воз­ность нетер­пе­ли­вого ожи­да­ния, он жаж­дет снять бла­го­твор­ным, хорошо зна­ко­мым ему соса­нием. Сосет кула­чок, когда голо­ден или хочет пить, когда пере­корм­лен­ный, ощу­щает непри­ят­ный вкус во рту, когда чув­ствует боль, когда пере­грелся, когда чешется тело или десны. Откуда это пове­лось, что док­тор обе­щает ско­рые зубы, а мла­де­нец испы­ты­вает непри­ят­ные ощу­ще­ния в челю­сти или дес­нах, только зубы в тече­ние мно­гих недель не пока­зы­ва­ются? Может быть, про­би­ва­ю­щийся зуб раз­дра­жает мел­кие отростки нерва, еще нахо­дясь в кости? Добавлю, что теле­нок, пока у него не вырас­тут рога, испы­ты­вает ана­ло­гич­ные страдания.

Схема такова: инстинкт соса­ния-соса­ние, чтобы изба­виться от боли; соса­ние как насла­жде­ние или порок.

31. Повто­ряю: основ­ным лейт­мо­ти­вом, содер­жа­нием пси­хи­че­ской жизни ребенка явля­ется стрем­ле­ние овла­деть неве­до­мыми сти­хи­ями, тай­ной окру­жа­ю­щего мира, откуда плы­вет к нему доб­рое и злое

Желая овла­деть, он стре­мится познать.

Повто­ряю: хоро­шее само­чув­ствие облег­чает ему объ­ек­тив­ные иссле­до­ва­ния, все непри­ят­ные ощу­ще­ния, исхо­дя­щие из глу­бины его орга­низма, то есть в первую оче­редь боль, зату­ма­ни­вают ясность созна­ния. Чтобы убе­диться в этом, нужно при­гля­деться к нему в здра­вии, недо­мо­га­нии и болезни.

Испы­ты­вая боль, ново­рож­ден­ный не только кри­чит, но и слы­шит крик, чув­ствует его в горле, ощу­щает сквозь сме­жен­ные рес­ницы в неяс­ных зыб­ких очер­та­ниях. Все это сильно, враж­дебно, страшно, непо­нятно. Ему надо как сле­дует запом­нить эти мгно­ве­ния, бояться их, и, не зная еще себя, он свя­зы­вает их со слу­чай­ными обра­зами. Здесь, веро­ятно, коре­нится мно­же­ство необъ­яс­ни­мых сим­па­тий, анти­па­тий, стра­хов и стран­но­стей новорожденного.

Иссле­до­ва­ние раз­ви­тия интел­лекта ново­рож­ден­ного-дело неве­ро­ятно труд­ное, потому что он то и дело познает и снова забы­вает, в этом раз­ви­тии мно­же­ство пери­о­дов дости­же­ний, зати­шья и регресса. И веро­ятно, неустой­чи­вость его само­чув­ствия играет в этом важ­ную, может, даже опре­де­ля­ю­щую роль.

Ново­рож­ден­ный изу­чает свои руки. Вытя­ги­вает их, водит ими вправо и влево, уда­ляет от глаз, при­бли­жает к гла­зам, рас­то­пы­ри­вает пальцы, стис­ки­вает кулачки, раз­го­ва­ри­вает с ними и ждет ответа, пра­вой рукой хва­тает левую и тянет ее, берет погре­мушку и смот­рит на странно изме­нив­ши­еся очер­та­ния руки, пере­кла­ды­вает ее из одной руки в дру­гую, изу­чает губами, тот­час же выни­мает и снова смот­рит — мед­ленно, вни­ма­тельно. Бро­сает погре­мушку, тянет за пуго­вицу оде­яла, вни­кает в при­чину ее сопро­тив­ле­ния. Он не забав­ля­ется, рас­кройте же, черт подери, глаза, и вы заме­тите в нем уси­лие воли — он хочет понять. Это уче­ный в лабо­ра­то­рии, кото­рый вгля­ды­ва­ется в чрез­вы­чайно важ­ную задачу, пока что не под­да­ю­щу­юся его разумению.

Ново­рож­ден­ный навя­зы­вает свою Юлю в крике. Позд­нее он нач­нет делать это мими­кой лица и рук, нако­нец — речью.

32. Ран­нее утро, часов, ска­жем, пять

Он проснулся, улы­ба­ется, лопо­чет, водит руками, садится, встает. А мать хочет поспать еще.

Кон­фликт двух жела­ний, двух потреб­но­стей, двух столк­нув­шихся эго­из­мов — тре­тий этап одного про­цесса: мать стра­дает, а ребе­нок вхо­дит в жизнь, матери надо отдох­нуть после родов — ребе­нок хочет есть, мать хочет спать — ребе­нок жаж­дет бодр­ство­вать. Этих минут будет еще очень-очень много. Это не забава, а работа, имей же муже­ство при­знаться себе в соб­ствен­ных чув­ствах и, отда­вая его в руки плат­ной няньки, при­знайся себе: “не хочу”, даже если врач ска­зал тебе, что ты не можешь, он все­гда ведь ска­жет то, что тебе выгодно и удобно.

Может слу­читься и так: мать отдает ребенку свой сон, но вза­мен тре­бует платы — лас­кает, целует, при­жи­мает к себе теп­лое, розо­вое, шел­ко­ви­стое тельце. Имей в виду: это сомни­тель­ный акт экзаль­ти­ро­ван­ной чув­ствен­но­сти, скры­тый и мас­ки­ру­е­мый любо­вью мате­рин­ского тела — не сердца. И если ребе­нок будет охотно обни­маться, при­жи­маться к тебе, раз­ру­мя­нив­шись от сотни поце­луев, с бле­стя­щими от радо­сти гла­зами, знай, что твой эро­тизм нашел в нем отклик. Так что же, отка­заться от поце­луев? Я не могу этого тре­бо­вать, при­зна­вая поце­луй в разум­ных дозах суще­ствен­ным вос­пи­та­тель­ным фак­то­ром. Поце­луй успо­ка­и­вает боль, смяг­чает рез­кие слова напо­ми­на­ния, про­буж­дает рас­ка­я­ние, награж­дает за уси­лие, он сим­вол любви, как крест — сим­вол веры, и дей­ствует так же. Повто­ряю: он есть сим­вол, а не “дол­жен быть” им. А впро­чем, если эта стран­ная жажда при­жи­мать ребенка к себе, тис­кать его, гла­дить, вби­рать в себя не кажется тебе сомни­тель­ной, посту­пай как зна­ешь. Я ничего не запре­щаю, ничего не приказываю.

33

Когда я смотрю, как груд­ной ребе­нок откры­вает и закры­вает коро­бочку, кла­дет и выни­мает каму­шек, тря­сет ею и слу­шает; как годо­ва­лый на невер­ных ногах тол­кает стул, при­ги­ба­ясь под его тяже­стью; как двух­лет­ний, кото­рому гово­рят, что корова — это “му‑у”, добав­ляет: “Ада-му‑у”, а Ада — имя собаки, — он делает зако­но­мер­ней­шие ошибки, кото­рые нужно запи­сы­вать и пуб­ли­ко­вать; когда в иму­ще­стве школь­ника я обна­ру­жи­ваю гвозди, шнурки, лос­кутки, стек­лышки, кото­рые могут “при­го­диться” для сотни дел; когда он сорев­ну­ется с дру­зьями, кто дальше прыг­нет, возится в своем уголке, масте­рит что-то, орга­ни­зует общую игру; спра­ши­вает: “А когда я думаю о дереве, у меня что, в голове малю­сень­кое деревне?”; дает нищему не два гроша, ради хоро­шей отметки, а все свое богат­ство два­дцать шесть, потому что он такой ста­рый и бед­ный и скоро умрет: когда под­ро­сток слю­нит чуб, чтоб не топор­щился, потому что должна прийти подружка сестры; когда девочка пишет мне в письме, что мир — под­лый, а люди-звери, не объ­яс­няв почему; когда юноша гордо изре­кает свою кра­моль­ную, а по суще­ству такую баналь­ную, давно про­кис­шую мысль, я мыс­ленно целую этих детей, с неж­но­стью вопро­шая их: кто вы, чудес­ная тайна, что вы несете? чем могу я вам помочь? Тянусь к ним всем своим суще­ством, как аст­ро­ном тянется к дале­кой звезде, кото­рая была, есть и будет. В этом тяго­те­нии экс­таз уче­ного смяг­чен сми­рен­ной молит­вой, но не откро­ется его вол­шеб­ство тому, кто в поис­ках сво­боды поте­рял в житей­ской суете Бога.

34. Ребе­нок еще не говорит

Когда же он заго­во­рит? Дей­стви­тельно, речь — пока­за­тель раз­ви­тия ребенка, но не един­ствен­ный и не самый глав­ный. Нетер­пе­ли­вое ожи­да­ние пер­вой фразы — дока­за­тель­ство незре­ло­сти роди­те­лей как воспитателей.

Когда ново­рож­ден­ный в ван­ночке вздра­ги­вает и машет руками, теряя рав­но­ве­сие, он гово­рит: “Боюсь”, — и необык­но­венно инте­ресно это дви­же­ние страха у суще­ства, столь дале­кого от пони­ма­ния опас­но­сти. Когда ты даешь ему грудь, а он не берет, он гово­рит: “Не хочу”. Вот он про­тя­ги­вает руку к при­гля­нув­ше­муся предмету:

“Дай”. Губ­ками, искрив­лен­ными в плаче, защит­ным дви­же­нием руки он гово­рит незна­ко­мому: “Я тебе не верю”, — а иной раз спра­ши­вает мать: “Можно ему верить?”

Что есть вни­ма­тель­ный взгляд ребенка, как не вопрос “что это?”. Вот он тянется к чему-то, с боль­шим тру­дом достает, глу­боко взды­хает, и этим вздо­хом, вздо­хом облег­че­ния, говорит:

“Нако­нец-то”. Попро­буй отобрать у него добы­тое — десят­ком оттен­ков он ска­жет: “Не отдам”. Вот он под­ни­мает голову, садится, встает: “Я рабо­таю”. И что есть улыбка глаз и губ, как не воз­глас “о, как хорошо жить на свете!”.

Он гово­рит мими­кой, язы­ком обра­зов и чув­ствен­ных воспоминаний.

Когда мать наде­вает на него паль­тишко, он раду­ется, всем кор­пу­сом пово­ра­чи­ва­ется к двери, теряет тер­пе­ние, торо­пит мать. Он мыс­лит обра­зами про­гулки и вос­по­ми­на­нием чувств, кото­рые испы­тал на ней. Мла­де­нец дру­же­ски отно­сится к врачу, но, заме­тив ложку в его руке, момен­тально при­знает в нем врага. Он пони­мает язык не слов, а мимики и интонаций.

- Где у тебя носик?

Не пони­мая ни одного из трех слов в отдель­но­сти, он по голосу, дви­же­ниям губ и выра­же­нию лица пони­мает, какого он него ждут ответа.

Не умея гово­рить, мла­де­нец умеет вести очень слож­ную беседу.

- Не тро­гай, — гово­рит мать. Он, невзи­рая на запрет, тянется к пред­мету, чару­юще накло­няет головку, улы­ба­ется, смот­рит, повто­рит ли мать свой запрет построже или, обез­ору­жен­ная его изощ­рен­ным кокет­ством, усту­пит и согласится.

Еще не про­из­неся ни слова, он уже врет, без­за­стен­чиво врет. Желая изба­виться от непри­ят­ного гостя, он подает услов­ный знак, сиг­нал тре­воги и, вос­се­дая на извест­ной посу­дине, победно и насмеш­ливо погля­ды­вает на окружающих.

Попро­буй в шутку дура­чить его, то про­тя­ги­вая, то пряча пред­мет, кото­рый ему хочется полу­чить, — он не рас­сер­дится и лишь в ред­ких слу­чаях обидится.

Мла­де­нец и без слов умеет быть дес­по­том, настой­чиво доби­ваться сво­его, тиранить.

35. Очень часто на вопрос врача, когда ребе­нок заго­во­рил или пошел, сму­щен­ная мать робко дает при­бли­зи­тель­ный ответ: — Рано, поздно, нормально

Ей кажется, что она обя­зана пом­нить точ­ную дату такого важ­ного собы­тия, что малей­шая неточ­ность уро­нит ее в гла­зах врача. Я говорю об этом, чтобы пока­зать, сколь непо­пу­лярно у боль­шин­ства пони­ма­ние того, что даже при­точ­ном науч­ном иссле­до­ва­нии опре­де­лить при­бли­зи­тель­ную линию раз­ви­тия ребенка уда­ется лишь с тру­дом, и сколь рас­про­стра­нено шко­ляр­ское стрем­ле­ние скрыть свое незнание.

Как понять, когда мла­де­нец вме­сто “ам”, “ан” и “ама” впер­вые ска­зал “мама”, вме­сто “абба”-“баба”? Как опре­де­лить дату, когда слово “мама” свя­зы­ва­ется в вос­при­я­тии ребенка именно с обра­зом матери, а не кого-то другого?

Мла­де­нец под­ска­ки­вает на коле­нях, стоит при под­держке или само­сто­я­тельно, опи­ра­ясь на край кро­ватки, минуту стоит без вся­кой помощи, сде­лал два шага по полу и мно­же­ство — в воз­духе, пере­дви­га­ется, пол­зает, дви­гает перед собой стул, не теряя рав­но­ве­сия, только начи­нает ходить, то ходит, то пол­зает, нако­нец пошел. Вчера ходил, целую неделю ходил и вдруг снова разу­чился. Надо­ело, поте­рял вдох­но­ве­ние. Упал, испу­гался, теперь боится.

Непред­ви­ден­ный двух­не­дель­ный перерыв.

Головка, бес­сильно опу­щен­ная на мате­рин­ское плечо, — дока­за­тель­ство нетя­же­лой болезни, а любого недомогания.

Ребе­нок в каж­дом новом дви­же­нии похож на пиа­ни­ста, кото­рому для успеш­ного испол­не­ния труд­ной ком­по­зи­ции необ­хо­димо хоро­шее само­чув­ствие, пол­ное рав­но­ве­сие; похожи даже исклю­че­ния из этого пра­вила. Бывает и так: ребе­нок “уже забо­ле­вал, но и виду не пока­зы­вал, даже, может, больше обыч­ного ходил, играл, раз­го­ва­ри­вал”, дальше — само­об­ви­не­ние: “Я и поду­мала, что мне только кажется, будто он забо­лел, и пошла с ним погу­лять”, само­оправ­да­ние — “такая погода была чуд­ная”, и вопрос: “Как вы дума­ете, это могло ему повредить?”

36. Когда ребе­нок дол­жен ходить и гово­рить? — Когда ходит и говорит

Когда должны резаться зубы? — Именно тогда, когда режутся. И темечко должно зарас­тать только тогда, когда оно зарас­тает. И спать ребе­нок дол­жен столько, сколько ему нужно, чтобы выспаться.

Но ведь нам известны эти нормы. В любой попу­ляр­ной бро­шюре пере­пи­саны из спра­воч­ни­ков эти мел­кие истины для всех детей разом и враки — для тво­его одного.

Ведь есть ново­рож­ден­ные, кото­рым тре­бу­ется больше сна и меньше; бывают ран­ние зубы (гни­лые с момента появ­ле­ния) и позд­ние здо­ро­вые зубы здо­ро­вых детей; темечко у здо­ро­вых детей зарас­тает и на 9‑м, и на 14-мме­сяце, глу­пые нередко начи­нают бол­тать раньше, умные иной раз долго не говорят.

Номера про­ле­ток, кре­сел в театре, срок уплаты за квар­тиру — чего тольк оне выду­мали люди для порядка. Все это, конечно, нужно знать, но на того, в чьем сол­да­фон­ском уме, вос­пи­тан­ном на поли­цей­ских пара­гра­фах, заро­дится мысль под­чи­стить живую книгу при­роды, на того сва­лится тяж­кое бремя тре­вог, разо­ча­ро­ва­ний и неожиданностей.

Я счи­таю своей заслу­гой, что нико­гда не отве­чал на при­ве­ден­ные выше вопросы рядом цифр, кото­рые я назвал мел­кими исти­нами. Ведь не то важно, какие зубы режутся сна­чала-ниж­ние или верх­ние, резцы или клыки, — каж­дый, име­ю­щий кален­дарь и глаза, может уста­но­вить это, важно понять, что такое живой орга­низм и что ему нужно, — это и есть иско­мая боль­шая правда, к ней можно прийти только в про­цессе исследований.

Даже доб­ро­со­вест­ным вра­чам при­хо­дится выра­бо­тать две манеры пове­де­ния: для разум­ных роди­те­лей они уче­ные, име­ю­щие право на сомне­ния и пред­по­ло­же­ния, труд­ные задачи и инте­рес­ные про­блемы. Для авто­ри­тар­ных — без­участ­ные гувер­неры: от сих до сих, и отметка ног­тем на стра­нице букваря.

- По ложечке через каж­дые два часа.

- Яичко, пол­чашки молока и два бисквитика.

37. Вни­ма­ние! Или мы сей­час дого­во­римся, или навсе­гда разойдемся

Каж­дая мысль, кото­рая жаж­дет ускольз­нуть и укрыться, каж­дое сло­ня­ю­ще­еся само по себе чув­ство должны быть уси­лием воли при­званы к порядку и рас­став­лены в образ­цо­вом воен­ном строю.

Я взы­ваю о Magna Charta Libertatis, о пра­вах ребенка. Может, их больше, но я нашел три основных.

Право ребенка на смерть.

Право ребенка на сего­дняш­ний день.

Право ребенка быть тем, что он есть.

Нужно пони­мать их, чтобы при рас­пре­де­ле­нии этих прав совер­шить как можно меньше оши­бок. Ошибки должны быть, и не надо их бояться: сам ребе­нок с пора­зи­тель­ной про­ни­ца­тель­но­стью испра­вит их, только бы нам не осла­бить в нем этой цен­ной спо­соб­но­сти, мощ­ной защит­ной силы.

Если мы дали ему слиш­ком много еды или что-то непод­хо­дя­щее – скис­шее молоко, несве­жее яйцо — его вырвет. Если мы дали ему неудо­бо­ва­ри­мую инфор­ма­цию — он не пой­мет ее, глу­пый совет — он не при­мет его, не послушается.

То, что я скажу сей­час, не пустая фраза: сча­стье для чело­ве­че­ства, что мы не можем при­ну­дить детей под­да­ваться вос­пи­та­тель­ским вли­я­ниям и дидак­ти­че­ским поку­ше­ниям на их здра­вый ум и здо­ро­вую чело­ве­че­скую волю.

Во мне еще не сфор­ми­ро­ва­лось и не утвер­ди­лось пони­ма­ние того, что пер­вое бес­спор­ное право ребенка есть право выска­зы­вать свои мысли, активно участ­во­вать в наших рас­суж­де­ниях и выво­дах о нем. Когда мы дорас­тем до его ува­же­ния и дове­рия, когда он пове­рит нам и ска­жет, в каких пра­вах он нуж­да­ется, — меньше ста­нет и зага­док, и ошибок.

38. Горя­чая, умная, вла­де­ю­щая собой любовь матери к ребенку должна дать ему право на ран­нюю смерть, на окон­ча­ние жиз­нен­ного цикла не за шесть­де­сят обо­ро­тов солнца вокруг земли, а всего за одну или три весны

Жест­кое тре­бо­ва­ние для тех, кто не хочет нести тру­дов и убыт­ков родов более двух-трех раз.

“Бог дал, Бог и взял”, — гово­рят в народе, где знают живую при­роду, знают, что не вся­кое зерно даст колос, не вся­кая птаха родится спо­соб­ной к жизни, не вся­кий коре­шок вырас­тет в дерево.

Рас­про­стра­нено мне­ние, что чем выше смерт­ность среди детей рабо­чих, тем более силь­ное поко­ле­ние оста­ется жить и вырас­тает. Нет, это не так: пло­хие усло­вия, уби­ва­ю­щие сла­бых, ослаб­ляют силь­ных и здо­ро­вых. В то же время мне кажется спра­вед­ли­вым, что чем больше мать из состо­я­тель­ных слоев обще­ства ужа­сает мысль о воз­мож­ной смерти ее ребенка, тем меньше у него воз­мож­но­сти стать хотя бы более или менее само­сто­я­тель­ным духовно чело­ве­ком. Вся­кий раз, видя в ком­нате, кра­шен­ной белой мас­ля­ной крас­кой, среди белых лаки­ро­ван­ных пред­ме­тов белого ребенка в белом пла­тьице с белыми игруш­ками, я испы­ты­ваю непри­ят­ное чув­ство: в этой хирур­ги­че­ской палате, ничуть не похо­жей на дет­скую ком­нату, должна вос­пи­ты­ваться бес­кров­ная душа в ане­мич­ном теле. “В этом белом салоне с элек­три­че­ской игруш­кой в каж­дом углу можно полу­чить эпи­леп­сию”, — гово­рит Кло­дина. Может, более подроб­ные иссле­до­ва­ния пока­жут, что пере­карм­ли­ва­ние нер­вов и тка­ней све­том так же вредно, как недо­ста­ток света в мрач­ном подвале.

У нас есть два выра­же­ния: сво­бода и воль­ность. Сво­бода, дума­ется, озна­чает при­над­леж­ность: я рас­по­ла­гаю собой, я сво­бо­ден. В воль­но­сти же мы рас­по­ла­гаем своей волей, то есть дей­ствием, родив­шимся из стрем­ле­ния. Наша дет­ская ком­ната с сим­мет­рично рас­став­лен­ной мебе­лью, наши выли­зан­ные город­ские сады — это не то место, где может про­явить себя сво­бода, это не та мастер­ская, где нашла бы свое выра­же­ние дей­ствен­ная, твор­че­ская воля ребенка.

Ком­ната малень­кого ребенка воз­никла из ячейки аку­шер­ской кли­ники, а той дик­то­вала свои пред­пи­са­ния бак­те­рио­ло­гия. Желая убе­речь ребенка от бак­те­рий диф­те­рита, не пере­но­сите его в атмо­сферу, насы­щен­ную затх­ло­стью скуки и без­во­лия. Сего­дня нет удуш­ли­вого запаха сох­ну­щих пеле­нок, зато появился дух йодоформа.

Очень много пере­мен. Уже не только белый лак мебели, но пляжи, заго­род­ные экс­кур­сии, спорт, ска­ут­ское дви­же­ние. Чуть больше сво­боды, но жизнь ребенка все еще при­га­шена, придавлена.

39. “Ку-ку, бед­ная лапочка, где у тебя бобо?”

Ребе­нок с тру­дом отыс­ки­вает еле замет­ные следы быв­ших цара­пин, пока­зы­вает место, где был бы синяк, если бы он уда­рился силь­ней, дости­гает под­лин­ного мастер­ства в отыс­ки­ва­нии пры­щи­ков, пят­ны­шек и шрамов.

Если каж­дое “больно” сопро­вож­да­ется соот­вет­ству­ю­щим тоном, жестом и мими­кой бес­силь­ной покор­но­сти, без­на­деж­ного сми­ре­ния, то “фу, как некра­сиво!” соче­та­ется с про­яв­ле­ни­ями отвра­ще­ния и нена­ви­сти. Нужно видеть, как дер­жит груд­ной малыш ручки, выма­зан­ные шоко­ла­дом, видеть все его отвра­ще­ние и бес­по­мощ­ность, пока мама не вытрет бати­сто­вым пла­точ­ком, чтобы задать вопрос: “А не лучше ли было, когда ребе­нок, уда­рив­шись лбом о стул, награж­дал стул затре­щи­ной, а во время мытья, с гла­зами, пол­ными мыла, пле­вался и тол­кал няньку?”

Дверь — при­ще­мит палец, окно — высу­нется и выва­лится, косточка — пода­вится, стул — опро­ки­нет на себя, нож — поре­жется, палочка-глаз выко­лет, коро­бочку с земли под­нял — зара­зится, спички — сгорит.

“Руку сло­ма­ешь, машина зада­вит, собака уку­сит. Не ешь слив, не пей воды, не ходи босой, не бегай по солнцу, застегни пальто, завяжи шарф. Вот видишь, не послу­шался меня… Погляди: хро­мой, а вон сле­пой. Гос­поди, кровь !Кто тебе дал нож­ницы?” Ушиб обо­ра­чи­ва­ется не синя­ком, а стра­хом перед менин­ги­том, рвота — не дис­пеп­сией, а при­зра­ком скар­ла­тины. Везде рас­став­лены ловушки, повсюду таятся опас­но­сти, все зло­веще и враждебно.

И если ребе­нок пове­рит, не съест поти­хоньку фунта неспе­лых слив и, обма­нув роди­тель­скую бди­тель­ность, не зажжет где-нибудь в укром­ном уголке с бью­щимся серд­цем спичку, если он послу­шен, пас­си­вен, довер­чиво под­да­ется тре­бо­ва­ниям избе­гать вся­че­ских опы­тов, отка­заться от каких бы то ни было попы­ток, уси­лий, от любого про­яв­ле­ния воли, то что сде­лает он, когда в себе, в глу­бине своей духов­ной сущ­но­сти, почув­ствует, как что-то ранит его, жжет, язвит?

Есть ли у вас план, как про­ве­сти ребенка от мла­ден­че­ства через дет­ство в период созре­ва­ния, когда как гром среди ясного неба падет на нее неожи­дан­ность крови, а на него — ужас эрек­ции и ноч­ных пятен на простынях?

Да, она еще грудь сосет, а я уже спра­ши­ваю вас, как она будет рожать. Потому что над этим вопро­сом и два­дцать лет пораз­мыш­лять недолго.

40. В страхе, как бы смерть не ото­брала у нас ребенка, мы отби­раем ребенка у жизни; обе­ре­гая от смерти, мы не даем ему жить

Вос­пи­тан­ные сами в без­воль­ном ожи­да­нии того, что будет, мы посто­янно спе­шим в пол­ное оча­ро­ва­ния буду­щее. Лени­вые, мы не желаем искать кра­соты в сего­дняш­нем дне, чтобы под­го­то­виться к достой­ной встрече зав­траш­него утра, зав­тра само должно при­не­сти нам вдох­но­ве­ние. И что же это, “если бы он уже ходил, гово­рил”, как не исте­рия ожидания?

Он будет ходить, будет уда­ряться о твер­дые края дубо­вых сту­льев. Он будет гово­рить, будет пере­ма­лы­вать язы­ком жвачку каж­до­днев­ной рутины. Чем же сего­дня ребенка хуже, менее ценно, чем его зав­тра? Если речь идет о труд­но­стях, то оно более трудное.

А когда нако­нец насту­пает зав­тра, мы ждем нового дня. Потому что основ­ной прин­цип: ребе­нок не есть, а будет, не знает, а лишь узнает, не может, а только смо­жет — при­го­ва­ри­вает его к посто­ян­ному ожиданию.

Поло­вина чело­ве­че­ства лишена права на суще­ство­ва­ние: ее жизнь — несе­рьезна, стрем­ле­ния — наивны, чув­ства — мимо­летны, взгляды — сме­хо­творны. Дей­стви­тельно, дети отли­ча­ются от взрос­лых, в их жизни кое-чего недо­стает, а чего-то больше, чем в нашей, но самое это отли­чие от нашей жизни дока­зы­вает ее реальность.

Что сде­лали мы для того, чтобы понять эту реаль­ность и создать усло­вия, в кото­рых ребе­нок мог бы раз­ви­ваться и расти?

Страх за жизнь ребенка тесно свя­зан со стра­хом перед уве­чьем, страх перед уве­чьем свя­зы­ва­ется с необ­хо­ди­мой для здо­ро­вья чисто­той, и тут ремень запре­тов набра­сы­ва­ется на новое колесо: чистота и без­опас­ность пла­тья, чулок, гал­стука, варе­жек, баш­ма­ков, рубахи.

Нас бес­по­коит дыра уже не на лбу, а на шта­нах, чул­ках — там, где колени. Не здо­ро­вье и бла­го­по­лу­чие ребенка, а наше тще­сла­вие и кар­ман. Итак, новый виток запре­тов и запо­ве­дей при­во­дит в дви­же­ние колесо нашей соб­ствен­ной выгоды.

“Не бегай, попа­дешь под лошадь. Не бегай, вспо­те­ешь. Не бегай, запач­ка­ешься. Не бегай, у меня голова болит”.

(А ведь в прин­ципе мы детям раз­ре­шаем бегать: это един­ствен­ное дей­ствие, кото­рым мы доз­во­ляем им жить.)

И вся эта отвра­ти­тель­ная машина рабо­тает дол­гие годы, сокру­шая волю, тор­мозя энер­гию, рас­щеп­ляя силу ребенка.

Ради зав­тра мы пре­не­бре­гаем тем, что радует, сму­щает, удив­ляет, сер­дит, зани­мает его сего­дня. Ради зав­тра, кото­рого он не пони­мает, в кото­ром он не нуж­да­ется, кра­дутся годы жизни, мно­гие годы.

- Дети и рыбы немы.

- Еще успе­ешь. Подо­жди, пока вырастешь.

- Ого, у тебя уже длин­ные брюки, — вот это да, у тебя уже и часы есть. Пока­жись-ка… да у тебя усы растут.

И ребе­нок думает:

“Я ничто. Чем-то бывают только взрос­лые. Я ничто уже немного постарше. Сколько же еще лет ждать? Ну пого­дите, вот вырасту…”

Ждет и лениво пере­би­ва­ется со дня на день, ждет и зады­ха­ется, ждет и таится, ждет и гло­тает слюнки. Пре­крас­ное детство?

Пре­крас­ное? Нет, скуч­ное, и если и есть в нем пре­крас­ные минуты, то отво­е­ван­ные, а чаще всего-украденные.

Ни слова о все­об­щем обу­че­нии, сель­ских шко­лах, горо­дах, садах, хар­цер­стве. Таким это было несу­ще­ствен­ным и без­на­дежно дале­ким. Книга зави­сит от того, какими кате­го­ри­ями пере­жи­ва­ний и опыта опе­ри­рует автор, каково было поле дея­тель­но­сти, что было его мастер­ской, какая почва питала его мысль. Поэтому мы встре­чаем наив­ные взгляды у авто­ри­те­тов, при­чем зарубежных.

41. Так что же, раз­ре­шать ему все?

Ни за что — из ску­ча­ю­щего раба мы вырас­тим ску­ча­ю­щего тирана. Запре­щая, мы, как бы то ни было, зака­ляем его волю, пусть един­ственно в направ­ле­нии огра­ни­че­ния и отказа, раз­ви­ваем его наход­чи­вость при дей­ствиях в тес­ном про­стран­стве, уме­ние выскольз­нуть из-под кон­троля, про­буж­даем кри­ти­че­ское отно­ше­ние к жизни. И это имеет цен­ность как под­го­товка — пусть и одно­сто­рон­няя — к жизни. Раз­ре­шая “все”, надо сле­дить затем, чтобы, пота­кая капри­зам, не при­ту­пить тем самым жела­ния. Там мы ослаб­ляем волю, здесь-отрав­ляем ее.

Это не “делай, что хочешь”, а я сде­лаю, я куплю, я тебе дам все, что хочешь, только проси то, что я могу тебе дать, купить, сде­лать. Я тебе плачу за то, чтобы ты сам ничего не делал, чтобы ты был послушным.

“Съешь кот­летку — мама тебе кни­жечку за это купит. Не пой­дешь гулять, я тебе за это кон­фетку дам”.

Дет­ское “дай”, даже без­молвно про­тя­ну­тая рука должны натолк­нуться на наше “нет”, и от этих пер­вых “не дам”, “нельзя”, “не раз­ре­шаю” зави­сит огром­ная область воспитания.

Мать еще не хочет видеть своей задачи, она пред­по­чи­тает лениво, трус­ливо отсро­чить, отло­жить на после, на потом. Она не желает знать, что из вос­пи­та­ния нельзя изъ­ять тра­ги­че­скую кол­ли­зию неум­ного, непра­виль­ного, недо­пу­сти­мого жела­ния с муд­рым запре­том, нельзя исклю­чить еще более тра­ги­че­ского столк­но­ве­ния двух жела­ний, двух прав на общей тер­ри­то­рии. Он хочет взять в рот горя­щую свечу — я не могу ему это раз­ре­шить, он хочет нож – я боюсь дать ему его, он про­тя­ги­вает руку к вазе — а мне ее жаль, он хочет, чтобы я играла с ним в мяч — мне хочется почи­тать… Нам необ­хо­димо опре­де­лить гра­ницы его и моего существования.

Ново­рож­ден­ный тянется к ста­кану, мать целует его ручку — не помо­гает, дает погре­мушку — не помо­гает, велит убрать соблазн с глаз долой. Если мла­де­нец выры­вает руку, швы­ряет погре­мушку оземь, ищет взгля­дом спря­тан­ный пред­мет, сер­дито смот­рит на мать, я спра­ши­ваю себя: кто из них прав — мать-обман­щица или мла­де­нец, кото­рый пре­зи­рает ее?

Тот, кто не про­ду­мает как сле­дует систему запре­тов и при­ка­зов, когда их мало, тот рас­те­ря­ется и не смо­жет ори­ен­ти­ро­ваться, когда их ста­нет много.

42. Дере­вен­ский маль­чик Ендрик

Уже ходит. Дер­жась рукой за двер­ной пере­плет, осто­рожно пере­ле­зает из избы через порог в сени. Из сеней по двум камен­ным сту­пень­кам пол­зет на чет­ве­рень­ках. Перед хатой встре­тил кота: погля­дели друг на друга и разо­шлись. Спо­ткнулся о грядку, оста­но­вился, смот­рит. Нашел палочку, сел, роется в песке. Рядом лежит кар­то­фель­ная кожура, берет ее в рот, во рту полно песка, скри­вился, плюет, бро­сает. Снова на ногах, бежит навстречу собаке, собака грубо опро­ки­ды­вает его. Скри­вил губки, вот-вот запла­чет, нет: что-то вспом­нил, тянет метлу. Мать идет поводу, уце­пился за юбку и бежит уже уве­рен­ней. Группа стар­ших детей, у них тележка — смот­рит; его ото­гнали, встал в сто­ронке — смот­рит. Два петуха дерутся — смот­рит. Его поса­дили в тележку, везут, опро­ки­нули. Мать зовет его. Так про­хо­дит пер­вая поло­вина из шест­на­дцати часов дня. Никто не гово­рит ему, что он еще малень­кий, он сам чув­ствует, что ему не под силу. Никто не гово­рит ему, что кот может оца­ра­пать, что он не умеет еще спус­каться по сту­пень­кам. Никто не запре­щает играть со стар­шими детьми. “По мере того, как Енд­рик под­рас­тал, все дальше от хаты ухо­дили дороги его стран­ствий” (Вит­ке­вич).

Частенько оши­ба­ется, падает — ну что же, наби­вает шишки, гор­дится шрамами.

Нет, нет, я вовсе не хочу заме­нить изли­шек опеки пол­ным ее отсутствием.

Я только хочу отме­тить, что годо­ва­лый ребе­нок в деревне уже живет, тогда как у нас зре­лый юноша еще только вхо­дит в жизнь. Поми­луйте, да когда же он жить-то начнет?

43. Бро­нек хочет открыть дверь

Подви­гает стул. Устал, отды­хает, но о помощи не про­сит. Стул тяже­лый, малыш прямо заму­чился с ним. Тащит его пооче­редно то за одну, то за дру­гую ножку. Работа идет мед­ленно, но что-то полу­ча­ется. Вот уже стул близко от двери, ему кажется, что он доста­нет, вле­зает на стул, стоит. Чуть при­дер­жи­ваю его за пла­тье. Зака­чался, испу­гался, сле­зает. Подви­гает стул к самым две­рям, но сбоку от щеколды. Вто­рая неудач­ная попытка. Ни тени нетер­пе­ния. Снова рабо­тает, только паузы для отдыха немного удли­ни­лись. В тре­тий раз вле­зает на стул: ногу вверх, хва­та­ется рукой и опи­ра­ется согну­тым коле­ном, пови­сает, ищет рав­но­ве­сие, новое уси­лие, рукой хва­та­ется за край, лежит на животе, пауза, бро­сок телом впе­ред, ста­но­вится на колени, выпу­ты­вает ноги из пла­тья, стоит. Как жалки эти лили­путы в стране вели­ка­нов! Голова вечно задрана кверху, чтоб хоть что-нибудь уви­деть. Окно где-то высоко, как в тюрьме. Чтобы сесть на стул, надо быть акро­ба­том. Уси­лие всех муску­лов и всего ума, чтобы нако­нец дотя­нуться до щеколды.

Двери открыты — глу­боко взды­хает. Этот глу­бо­кий вздох облег­че­ния мы наблю­даем уже у самых малень­ких детей после каж­дого уси­лия воли, дли­тель­ного напря­же­ния вни­ма­ния. Когда мы закан­чи­ваем инте­рес­ную сказку, ребе­нок взды­хает точно так же.

Я очень хочу, чтобы вы поняли это.

Этот глу­бо­кий оди­но­кий вздох дока­зы­вает, что до сих пор дыха­ние было замед­ленно, поверх­ностно, недо­ста­точно, ребе­нок затаив дыха­ние смот­рит, ждет, сле­дит, напря­га­ется, вплоть до того момента, когда начи­на­ется нехватка кис­ло­рода, отрав­ле­ние тка­ней. Орга­низм тут же при­во­дит в состо­я­ние тре­воги дыха­тель­ные цен­тры, сле­дует глу­бо­кий вздох, воз­вра­ща­ю­щий равновесие.

Если вы уме­ете диа­гно­сти­ро­вать радость ребенка, интен­сив­ность его радо­сти, то вы должны были заме­тить, что вели­чай­шей радо­стью ста­но­вится сча­стье пре­одо­лен­ной труд­но­сти, дости­же­ния цели, откры­той тайны, радость победы и сча­стье само­сто­я­тель­но­сти, овла­де­ния, обладания.

- Где мама? Мамы нет. А ну поищи.

Нашел! Почему он так хохочет?

- Вот погоди, мама тебя дого­нит. Ой, не может поймать.

До чего же он счастлив!

Почему он хочет пол­зать, ходить, выры­ва­ется из рук? Обыч­ная сцена: он семе­нит, уда­ля­ется от няньки, видит, что нянька бежит за ним, убе­гает, утра­чи­вает чув­ство опас­но­сти, бежит впе­ред сам не зная куда, в экс­тазе сво­боды — и, под­хва­чен­ный кем-нибудь, выры­ва­ется, коло­тит ногами, верещит.

Вы ска­жете: избы­ток энер­гии, но это физио­ло­ги­че­ская сто­рона, я же ищу психофизиологическую.

Я спра­ши­ваю: почему он хочет сам дер­жать ста­кан, когда пьет, и чтобы мать даже паль­цем к нему не при­ка­са­лась, почему, даже не желая есть, все же ест, если раз­ре­шить ему самому дер­жать ложку? Почему с радо­стью гасит спички, тащит отцов­ские тапочки, несет бабушке ска­ме­ечку под ноги? Что это, под­ра­жа­ние? Нет, нечто гораздо более цен­ное и значительное.

- Я сам! — кри­чит он тысячу раз, жестом, взгля­дом, улыб­кой, умо­ляя, сер­дясь, плача.

44. А ты уме­ешь сам откры­вать дверь? — спро­сил я паци­ента, мать кото­рого пре­ду­пре­дила меня, что он боится врачей

- Даже в убор­ной могу, — отве­тил он быстро.

Я рас­сме­ялся. Маль­чик сму­тился, но еще больше сму­тился я. Я вырвал у него при­зна­ние в тай­ной победе и высмеял.

Нетрудно дога­даться, что было время, когда все двери уже были открыты для него, а дверь убор­ной все еще не под­да­ва­лась, она стала для него осо­бенно при­тя­га­тель­ной. Он был похож в этом на моло­дого хирурга, кото­рый меч­тает о труд­ной операции.

Он никому не при­зна­вался в этом, он ведь знает то, что состав­ляет его внут­рен­ний мир, не най­дет отклика среди окружающих.

Может, его не одна­жды ругали или оттал­ки­вали подо­зри­тель­ным вопросом:

Что ты там кру­тишься, что ты там вечно кол­ду­ешь? Не тро­гай, испор­тишь. Сей­час же иди в комнату.

И поэтому он рабо­тал украд­кой, втайне и вот нако­нец открыл.

Обра­щали ли вы вни­ма­ние, как часто, когда раз­да­ется зво­нок, вы слы­шите просьбу:

Я открою!

Во-пер­вых, с зам­ком вход­ной двери спра­виться трудно, во-вто­рых, как при­ятно чув­ство­вать, что там, за две­рью, стоит взрос­лый, кото­рый сам дверь открыть не в силах и ждет, пока он — млад­ший — - ему поможет.

Такие малень­кие победы — празд­ник для ребенка, кото­рому уже снятся даль­ние страны, кото­рый в меч­тах вооб­ра­жает себя Робин­зо­ном на необи­та­е­мом ост­рове, а в дей­стви­тель­но­сти счаст­лив, когда ему раз­ре­шают выгля­нуть в окно.

- Ты уме­ешь сам зале­зать на стул?

- Уме­ешь ска­кать на одной ножке?

- Можешь левой рукой пой­мать мяч?

И ребе­нок забы­вает, что не знает меня. Он забы­вает, что я буду осмат­ри­вать ему горло. Он забы­вает, что выпишу ему лекарство.

Я про­бу­дил в нем то, что выше чув­ства нелов­ко­сти, страха, непри­язни, ион радостно отвечает:

- Могу, умею.

Видели ли вы, как мла­де­нец долго, тер­пе­ливо, с непо­движ­ным лицом, сжа­тыми губами и вни­ма­нием в гла­зах сни­мает и наде­вает чулки и туфельку? Это — не игра, не бес­смыс­лен­ное времяпрепровождение.

Это-работа.

Какую пищу дадите вы его воле, когда ему три года? Пять? Десять лет?

45. Я!

Когда ново­рож­ден­ный цара­пает себя ногот­ком, когда мла­де­нец, сидя, тащит в рот ногу, падает и сер­дито ищет рядом вино­ва­того, когда тянет себя за волосы, кри­вится от боли, но повто­ряет попытку, когда, стук­нув себя лож­кой по голове, смот­рит вверх, что там такое, чего он не видит, но чув­ствует, — он еще не знает себя.

Когда он изу­чает дви­же­ния своих рук, когда, обса­сы­вая кула­чок, вни­ма­тельно раз­гля­ды­вает его, когда во время корм­ле­ния вдруг пере­стает сосать и начи­нает срав­ни­вать свою ногу с мате­рин­ской гру­дью, когда, пол­зая, оста­нав­ли­ва­ется и смот­рит вниз, отыс­ки­вая нечто, что под­ни­мает его вверх не так, как мате­рин­ские руки, когда срав­ни­вает свою пра­вую ногу в чулке с левой, без чулка, — он жаж­дет познать и понять.

Когда в ванне он изу­чает воду, отыс­ки­вая среди мно­же­ства неоду­шев­лен­ных капель себя, капельку оду­шев­лен­ную, — он ощу­щает вели­кую правду, кото­рая заклю­чена в коро­тень­ком слове: я.

Только футу­ри­сти­че­ская кар­тина может открыть нам, каким видит себя ребе­нок: пальцы, кулаки, ноги — едва наме­чены, может, обо­зна­чен и живот, может, даже голова, но все это ско­рее уга­ды­ва­ется по кон­ту­рам, как на карте окрест­но­стей полюса.

Работа еще не закон­чена, он еще пово­ра­чи­ва­ется и наги­ба­ется, чтобы раз­гля­деть, что там пря­чется сзади, изу­чает себя перед зер­ка­лом и на фото­гра­фии, обна­ру­жи­вает то впа­дину пупка, то выпук­ло­сти своих роди­мых пятен, а на оче­реди — новая работа: отыс­кать себя среди дру­гих. Мама, отец, пан, пани, одни появ­ля­ются часто, дру­гие редко, мно­же­ство таин­ствен­ных фигур, пред­на­зна­че­ние кото­рых зага­дочно, а дей­ствия — сомнительны.

Едва только он уста­но­вил, что мать суще­ствует для выпол­не­ния его жела­ний или, напро­тив, стоит на пути их осу­ществ­ле­ния, отец при­но­сит деньги, а тетя — кон­феты, как уже в соб­ствен­ных мыс­лях, где-то в себе самом, откры­вает новый, еще более уди­ви­тель­ный, незри­мый мир.

Затем пред­стоит еще найти себя — в обще­стве, себя — в чело­ве­че­стве, себя — во Вселенной.

Вот уже и волосы посе­дели, а работе конца-краю нет.

46. Мое

Где источ­ник этой мысли-чув­ства? Не сросся ли он с поня­тием “я”? Может, про­те­стуя про­тив пеле­на­ния рук, мла­де­нец борется за них как за “мои”, а не как за часть сво­его “я”? Отби­рая у него ложку, кото­рой он бьет по столу, ты лиша­ешь его не соб­ствен­но­сти, а свой­ства, с помо­щью кото­рого рука раз­ря­жает свою энер­гию, само­вы­ра­жа­ется новым спо­со­бом, посред­ством звука.

Эта рука — не совсем его рука, ско­рее послуш­ный дух Ала­дина, — дер­жит биск­вит, обре­тая тем самым новую цен­ную соб­ствен­ность, и ребе­нок защи­щает ее.

В какой мере поня­тие соб­ствен­но­сти свя­зы­ва­ется в нем с поня­тием ум-

Можно дать, а можно ведь и не давать — в зави­си­мо­сти от каприза, потому что это — мое.

47. Хочу иметь — имею, хочу знать — знаю, хочу мочь — могу: это три раз­ветв­ле­ния еди­ного ствола воли, ухо­дя­щего кор­нями в два чув­ства — удо­вле­тво­ре­ния и недовольства

Мла­де­нец ста­ра­ется познать себя, окру­жа­ю­щий его живот­ный и рас­ти­тель­ный мир, потому что с этим свя­зано его мыш­ле­ние. Спра­ши­вая “это что?” — сло­вами или взгля­дом, он ждет не назва­ния, а оценки.

- Это что?

- Фи, брось, это бяка, не трогай!

- Это что?

- Это цве­то­чек. — И улыбка, и при­ят­ное выра­же­ние лица, и раз­ре­ше­ние взять в руки.

Порой, спро­сив о ней­траль­ном пред­мете и в ответ полу­чив голое назва­ние без чув­ствен­ной мими­че­ской харак­те­ри­стики, ребе­нок гля­дит на мать и удив­ленно, словно бы разо­ча­ро­ван — но, повто­ряет назва­ние, рас­тя­ги­вая слово, не зная, как быть ему с этим отве­том. Он дол­жен набраться опыта, чтобы понять, что наравне с желан­ным и неже­лан­ным суще­ствует также ней­траль­ный мир.

- Что это?

- Вата.

- Ваа­ата? — И вгля­ды­ва­ется в лицо матери, ждет знака, что ему сле­дует думать об этом.

Если бы я путе­ше­ство­вал по суб­тро­пи­че­скому лесу в сопро­вож­де­нии туземца, я бы точно так же, зави­дев рас­те­ние с неиз­вест­ными мне пло­дами, спро­сил бы его: что это? — а он, уга­дав вопрос, отве­тил бы мне окри­ком, гри­ма­сой или улыб­кой, что это яд, вкус­ный плод или бес­по­лез­ное рас­те­ние, кото­рое не стоит сры­вать и класть в рюкзак.

Дет­ское “что это?” озна­чает “каково оно? чему слу­жит? какую пользу можно от этого получить?”.

48. Обыч­ная, но поучи­тель­ная картина

Встре­ча­ются двое детей, едва сто­я­щих на нетвер­дых ногах. У одного мячик или пря­ник, дру­гой хочет у него это отобрать.

Матери непри­ятно, когда ее ребе­нок что-нибудь отни­мает у дру­гого, не хочет дать, поде­литься, одол­жить. Ее коро­бит, что пове­де­ние ребенка нару­шает благопристойность.

В сцене, о кото­рой идет речь, собы­тия могут раз­ви­ваться по-разному.

Один отни­мает, дру­гой смот­рит удив­ленно, потом под­ни­мает глаза на мать, ожи­дая от нее оценки непо­нят­ной ситуации.

Или: один пыта­ется отобрать, но нашла коса на камень — ата­ку­е­мый пря­чет вожде­лен­ный пред­мет, оттал­ки­вает напа­да­ю­щего, опро­ки­ды­вает его. Матери бегу на помощь.

Или: дети долго смот­рят друг на друга, бояз­ливо сбли­жа­ются, один неуве­рен­ным дви­же­нием тянется к пред­мету, дру­гой невы­ра­зи­тельно защи­ща­ется. Только после дли­тель­ной рас­качки вспы­хи­вает конфликт.

Здесь играет роль воз­раст и жиз­нен­ный опыт обоих. Ребе­нок, у кото­рого есть стар­шие бра­тья и сестры, уже не раз высту­пал в защиту своих прав или соб­ствен­но­сти, не раз напа­дал сам. Но, отбро­сив слу­чай­ное, мы обна­ру­жим две раз­лич­ные орга­ни­за­ции, два чело­ве­че­ских типа: актив­ный и пас­сив­ный, дей­ствен­ный и страдательный.

- Он у нас доб­рый, все отдаст. Или:

- Вот дура­чок, все дру­гим отдает.

Не доб­рота это и не глупость.

49. Мяг­кость, сла­бый жиз­нен­ный напор, низ­кий полет воли, страх перед действием

Избе­гает вне­зап­ных дви­же­ний, живого опыта, труд­ных начинаний.

Меньше дей­ствуя, добы­вает меньше прак­ти­че­ских све­де­ний, зна­чит, вынуж­ден больше дове­ряться, дольше уступать.

Что это, менее зна­чи­тель­ный интел­лект? Нет, про­сто дру­гой. У пас­сив­ного меньше синя­ков и уни­зи­тель­ных оши­бок, зна­чит, ему недо­стает болез­нен­ного опыта, но зато, может, он глубже запе­чат­лелся в его памяти.

У актив­ного больше сса­дин и оши­бок, зато он, может, быст­рей забы­вает их.

Пер­вый пере­жи­вает меньше и мед­лен­ней, но зато, может, более основательно.

Пас­сив­ный удоб­нее. Остав­лен­ный один, он не выпа­дет из коляски, не под­ни­мет тре­вогу неиз­вестно отчего, рас­пла­кав­шись, легко успо­ко­ится, не тре­бует с чрез­мер­ной настой­чи­во­стью, меньше ломает, рвет, уничтожает.

Дай — он не про­те­стует. Надень, возьми, сними, съешь — смущается.

Две сцены.

Он не голо­ден, но на донышке оста­лась ложка каши, сле­до­ва­тельно, он дол­жен ее съесть: коли­че­ство ведь уста­нов­лено самим вра­чом. Он нехотя откры­вает рот, долго и лениво жует, мед­ленно, с уси­лием гло­тает. А вот вто­рой — он не голо­ден и сжи­мает зубы, энер­гично кру­тит голо­вой, оттал­ки­вает, выпле­вы­вает, защищается.

А вос­пи­та­ние?

Судить о ребенке по двум полярно про­ти­во­по­лож­ным типам детей — все равно что на осно­ва­нии свойств кипятка и льда гово­рить о воде. В шкале сто гра­ду­сов, где на ней место нашего ребенка? Но мать должна знать, что в ее ребенке зало­жено от рож­де­ния, а что выра­бо­тано упор­ным тру­дом, и должна пом­нить, что все, достиг­ну­тое тре­ни­ров­кой, насто­я­нием, наси­лием, недол­го­вечно, непрочно, обман­чиво. А когда послуш­ный, “хоро­ший” ребе­нок вдруг ста­но­вится упря­мым и непо­слуш­ным, не стоит сер­диться, что ребе­нок таков, каков он есть на самом деле.

50. Дере­вен­ский маль­чик, вгля­ды­ва­ю­щийся в небо и землю, в плоды и тво­ре­ния земли, знает диа­па­зон воз­мож­но­стей человека

Конь быст­рый, лени­вый, трус­ли­вый, норо­ви­стый; курица яйце­нос­ная; корова молоч­ная; земля пло­до­род­ная и неуро­жай­ная; лето дожд­ли­вое, зима бес­снеж­ная везде он встре­чает нечто, что можно немного изме­нить или быстро испра­вить, — при­смот­ром, тру­дом, пал­кой, но слу­ча­ется, конечно, и так, что ничего изме­нить нельзя.

У горо­жа­нина пре­уве­ли­чен­ные поня­тия о чело­ве­че­ских воз­мож­но­стях. Кар­тошка не уро­ди­лась. Ну и что ж. Она ведь есть, про­сто за нее при­дется дороже запла­тить. Зима — наде­ва­ешь шубу, дождь — калоши, сухо — поли­вают улицу, чтобы не было пыли. Все можно купить, со всем спра­виться. Ребе­нок болеет — вызо­вем врача, плохо учится — возь­мем гувер­нера. А книга, под­ска­зы­вая, что надо делать, спо­соб­ствует иллю­зии, что всего можно добиться.

Как же тут пове­рить, что ребе­нок дол­жен быть тем, чем он есть, что, как гово­рят фран­цузы, золо­туш­ного можно выбе­лить, но нельзя вылечить.

Если я хочу, чтобы худой ребе­нок при­ба­вил в весе, я делаю это мед­ленно, осто­рожно, и вот удача: при­ба­вил целый кило­грамм. Но доста­точно мел­кого недо­мо­га­ния, про­студы, груши, дан­ной не во время, — и паци­ент тут же теряет два фунта, зара­бо­тан­ные с таким трудом.

Лет­ний лагерь для детей бед­ня­ков. Солнце, лес, река, дети насла­жда­ются весе­льем, забо­той, доб­ро­той. Вчера малень­кий дикарь, сего­дня он уже пол­но­прав­ный участ­ник игры. Запу­ган­ный, заби­тый и несо­об­ра­зи­тель­ный, через две недели — сме­лый, живой, ини­ци­а­тив­ный, общи­тель­ный. Один меня­ется что ни час, для дру­гого тре­бу­ются недели, а в тре­тьем и вовсе ника­кой пере­мены не наблю­да­ется. Это не чудо и не его отсут­ствие, это лишь про­яв­ле­ние того, что име­лось в ребенке и только ждало сво­его часа, а то, чего в нем не было, таки не появилось.

Я учу сла­бо­раз­ви­того ребенка счи­тать: два пальца, две пуго­вицы, две спички, две монеты… Вот он уже счи­тает до пяти. Но попро­буй я изме­нить поря­док вопро­сов, инто­на­цию, жесты — он снова не знает, не умеет.

Ребе­нок с боль­ным серд­цем. Мед­ли­тель­ный в дви­же­ниях, раз­го­воре, улыб­ках, послуш­ный. Ему не хва­тает дыха­ния, каж­дое более рез­кое дви­же­ние вызы­вает кашель, стра­да­ние, боль. Он и дол­жен быть таким.

Мате­рин­ство обла­го­ра­жи­вает жен­щину, Когда она жерт­вует собой, отка­зы­ва­ется от себя, отда­ется ему всей душой, и демо­ра­ли­зует, когда, при­кры­ва­ясь мни­мым бла­гом ребенка, отдает его на съе­де­нье своим амби­циям, при­выч­кам, страстям.

Мой ребе­нок-это моя вещь, мой раб, моя ком­нат­ная собачка. Я чешу его за ушами, глажу по челке, укра­сив лен­точ­ками, вывожу на про­гулку, дрес­си­рую его, чтобы он был послу­шен и покла­дист, а когда надоест:

- Иди поиг­рай. Иди поза­ни­майся. Пора спать.

Логика лече­ния исте­рии, оче­видно, заклю­ча­ется в следующем:

- Вы утвер­жда­ете, что вы петух. Пожа­луй­ста, будьте пету­хом, но только не клюйтесь.

- Ты вспыль­чив, — говорю я маль­чику, — ну и ладно, дерись, только не очень сильно, злись, только раз в день.

Если угодно, в одной этой фразе поме­ща­ется весь вос­пи­та­тель­ный метод, кото­рым я пользуюсь.

51. Видишь того малыша, кото­рый бегает, кри­чит, роется в песке?

Он когда-нибудь ста­нет зна­ме­ни­тым хими­ком, сде­лает откры­тия, кото­рые при­не­сут ему славу, пре­крас­ное поло­же­ние, деньги. Вот так, между вече­рин­кой и балом он вдруг заду­ма­ется невзна­чай, запрется, неснос­ный, в каби­нете и вый­дет оттуда уче­ным. Кто бы мог подумать?

А видишь дру­гого, кото­рый лениво, апа­тично наблю­дает за игрой сверст­ни­ков? Вот он зев­нул, встал, может, при­со­еди­нится к игра­ю­щей ком­па­нии? Нет, снова сел. А между тем и он ста­нет зна­ме­ни­тым хими­ком, сде­лает откры­тия. Вот и изум­ляйся: кто бы мог подумать?..

Нет, ни малень­кий задира, ни сон­ный лени­вец не ста­нут уче­ными. Один будет учи­те­лем гим­на­стики, вто­рой — поч­то­вым служащим.

Пре­хо­дя­щая мода, ошибка, недо­ра­зу­ме­ние — все не выда­ю­ще­еся кажется нам ничего не сто­я­щей ерун­дой. Мы больны бес­смер­тием. Кто не дорос до памят­ника на пло­щади, меч­тает хотя бы об улице, назван­ной его име­нем, хотя бы о мемо­ри­аль­ной доске. А уж коли не тянешь на четыре полосы после смерти, то хотя бы упо­ми­на­ние в тек­сте: “при­ни­мал актив­ное уча­стие… широ­кие массы обще­ствен­но­сти скорбят…”

Улицы, боль­ницы, при­юты раньше носили имена свя­тых патро­нов, и это имело смысл, потом — имена хозяев, это было зна­ме­нием вре­мени. Сего­дня – имена уче­ных и худож­ни­ков, и в этом смысла нет. Уже под­ни­ма­ются памят­ники идеям, безы­мян­ным героям, тем, у кого и могил-то нет.

Ребе­нок — не лоте­рей­ный билет, на кото­рый дол­жен пасть выиг­рыш в виде порт­рета в зале засе­да­ний маги­страта или бюста в фойе театра. В каж­дом есть своя искра, кото­рую может высечь кре­мень сча­стья и правды, и, может, в деся­том поко­ле­нии она вспых­нет пожа­ром гени­аль­но­сти и, про­сла­вив соб­ствен­ный род, осве­тит чело­ве­че­ство све­том нового солнца.

Ребе­нок — это не почва, воз­де­лы­ва­е­мая наслед­ствен­но­стью для посева жизни, мы можем лишь спо­соб­ство­вать росту того, что яростно и настой­чиво начи­нает рваться к жизни в нем еще до его пер­вого вздоха.

При­зна­ние нужно новым сор­там табака и новым мар­кам вина, но не людям.

52. Так что же — фатум наслед­ствен­но­сти, бес­по­щад­ность пред­на­зна­че­ния, банк­рот­ство меди­цины и педагогики?

Я как-то назвал ребенка пер­га­мен­том, испещ­рен­ным пись­ме­нами, засе­ян­ной зем­лей, но давайте лучше отбро­сим срав­не­ния, кото­рые могут вве­сти нас в заблуждение.

Бывают слу­чаи, в кото­рых мы при совре­мен­ном состо­я­нии науки бес­сильны. Сего­дня их меньше, чем вчера, но они есть.

Бывают слу­чаи, в кото­рых мы бес­сильны при совре­мен­ных усло­виях жизни. И таких ста­но­вится все меньше и меньше.

Вот ребе­нок, кото­рому самые доб­рые наме­ре­ния и самое отча­ян­ное напря­же­ние дают мало. Вот дру­гой, кото­рому они дали бы много, но мешают усло­вия. Одному деревня, горы, море при­не­сут немного, дру­гому и помогли бы, да мы не можем их ему предоставить.

Когда мы встре­чаем ребенка, кото­рый стра­дает от отсут­ствия заботы, воз­духа, одежды, мы обычно не виним роди­те­лей. Когда мы видим ребенка, кото­рого пор­тят излиш­няя забот­ли­вость, пере­карм­ли­ва­ние, пере­гре­ва­ние, ребенка, кото­рого рьяно охра­няют от мни­мой опас­но­сти, мы склонны обви­нять мать, нам кажется, что тут легко спра­виться со злом, было бы жела­ние понять. Нет, нужно гораздо больше муже­ства, чтобы не бес­плод­ной кри­ти­кой, а дей­ствием про­ти­во­сто­ять прак­тике, при­ня­той в дан­ном классе, в дан­ном слое обще­ства. Если там мать не может умыть ребенка и выте­реть ему нос, то здесь она не может раз­ре­шить ему бегать в дра­ных баш­ма­ках, с испач­кан­ным лицом. Если там его со сле­зами заби­рают из школы и отдают учиться реме­слу, то здесь с не мень­шей мукой его вынуж­дены посы­лать в школу.

Испор­тится у меня дите без школы, — гово­рит одна, отби­рая книгу.

- Испор­тят мне ребенка в школе, гово­рит дру­гая, поку­пая оче­ред­ные пол­пуда учебников.

53. Для широ­ких масс наслед­ствен­ность — некий рок, кото­рый засло­няет собой все встре­ча­ю­щи­еся исклю­че­ния: для науки про­блема, кото­рую над­ле­жит решить в про­цессе исследований

Суще­ствует обшир­ная лите­ра­тура, стре­мя­ща­яся отве­тить только на един­ствен­ный вопрос: рож­да­ется ли ребе­нок тубер­ку­лез­ни­ков боль­ным, с пред­рас­по­ло­же­нием к болезни, или зара­жа­ется после рож­де­ния? Думая о наслед­ствен­но­сти, при­ни­мали ли вы во вни­ма­ние такие про­стые сооб­ра­же­ния, что кроме наслед­ствен­но­сти болезни есть также наслед­ствен­ность здо­ро­вья, что род­ство не явля­ется род­ством в полу­ча­е­мых плю­сах и мину­сах, пре­иму­ще­ствах и недо­стат­ках, — имеет или дол­жен иметь. Здо­ро­вые роди­тели рож­дают пер­вого ребенка, вто­рой будет ребен­ком сифи­ли­ти­ков, если роди­тели зара­зи­лись этой болез­нью, тре­тий — ребен­ком сифи­ли­ти­ков-тубер­ку­лез­ни­ков, если роди­тели при­об­рели к тому же и тубер­ку­лез. Эти трое детей — чужие люди: неотя­го­щен­ный наслед­ствен­но­стью, с гру­зом наслед­ствен­но­сти и вдвойне ею отягченный.

Отчего ребе­нок нер­вен: оттого ли, что его родили нерв­ные роди­тели, или оттого, что они его вос­пи­тали? Где гра­ница между нерв­но­стью и хруп­ко­стью нерв­ной системы, где гра­ницы духов­ной наследственности?

Бес­пут­ный отец рож­дает ли он сына-рас­то­чи­теля или зара­жает его своим примером?

Скажи мне, кто твои роди­тели, и я скажу тебе, кто ты — это верно не всегда.

Скажи мне, кто тебя вос­пи­тал, и я скажу тебе, кто ты — и это не все­гда верно.

Почему у здо­ро­вых роди­те­лей бывает сла­бое потом­ство? Почему в доб­ро­по­ря­доч­ной семье иной раз вырас­тает сын-шало­пай? Почему обыч­ная сред­няя семья дает выда­ю­ще­юся ребенка?

Кроме иссле­до­ва­ний фак­тора наслед­ствен­но­сти необ­хо­димо также про­во­дить иссле­до­ва­ния вос­пи­та­тель­ной среды, и тогда, быть может, не одна загадка най­дет свое разрешение.

Вос­пи­та­тель­ной сре­дой я назы­ваю дух семьи, гос­под­ству­ю­щий в ней, так что отдель­ные члены семьи не могут зани­мать по отно­ше­нию к нему про­из­воль­ной пози­ции. Этот дух не тер­пит сопро­тив­ле­ния, он дик­тует, он принуждает.

54. Среда догматизма

Тра­ди­ция, авто­ри­теты, риту­алы, без­укос­ни­тель­ное выпол­не­ние долга — опре­де­ля­ю­щий основ­ной жиз­нен­ный прин­цип. Дис­ци­плина, поря­док, чест­ность. Серьез­ность, душев­ное рав­но­ве­сие, бес­страст­ность как выс­шая форма вла­де­ния собой, при­знак устой­чи­во­сти, неуяз­ви­мо­сти, уве­рен­но­сти в себе и в пра­виль­но­сти своих поступ­ков. Аске­тизм, само­об­ла­да­ние, еже­днев­ный труд, стро­гое соблю­де­ние нрав­ствен­ной гиги­ены, ни малей­шего отступ­ле­ния от норм морали.

Бла­го­ра­зу­мие вплоть до пол­ной пас­сив­но­сти, до игно­ри­ро­ва­ния всех прав и правд, не став­ших тра­ди­ци­он­ными, не освя­щен­ных авто­ри­те­тами, неуко­ре­нив­шихся повто­ре­нием изо дня в день.

Если в этой среде уве­рен­ность в себе не пере­рас­тает в само­дур­ство, про­стота — в при­ми­тив­ность, она пло­до­творна для вос­пи­та­ния. Она ломает ребенка, чуж­дого ей по духу, но высе­кает пре­вос­ход­ного чело­века, кото­рый отве­тит ува­же­нием своим вос­пи­та­те­лям за то, что те не забав­ля­лись им, а труд­ным путем вели к постав­лен­ной ими цели. Небла­го­при­ят­ные усло­вия жизни, тяже­лая физи­че­ская нагрузка не меняют духов­ной сущ­но­сти этой среды. Тща­тель­ность испол­не­ния здесь пере­рас­тает в труд до мозо­лей, спо­кой­ствие – в сми­ре­ние, само­от­ре­чен­ность — в стрем­ле­ние высто­ять любой ценой, робость и испол­ни­тель­ность, кото­рые порой вос­пи­ты­ва­ются ею, иску­па­ются уве­рен­но­стью в своей правоте и дове­рием к себе. В дан­ном слу­чае пас­сив­ность и кон­сер­ва­тизм — не сла­бость, а сила, кото­рая ока­зы­вает сопро­тив­ле­ние чуж­дым вли­я­ниям и злой воле.

Дог­мой может с гать все и земля, и костел, и отчизна, и доб­ро­де­тель, и грех; может стать наука, обще­ствен­ная и поли­ти­че­ская дея­тель­ность, богат­ство, любое про­ти­во­сто­я­ние, любая фронда, в том числе и бог как герой, как идол, как кукла. Не все ли равно! Ведь важно не столько во что, а в сколь­ких веришь.

55. Среда идейная

Ее эффект не в духов­ной стой­ко­сти, а в натиске, напоре, в актив­но­сти. Тут не рабо­тают, а сози­дают. Дей­ствуют, а не выжи­дают. Здесь нет долга — есть доб­рая воля. Нет догм — есть задачи. Нет рав­но­ду­шия — есть вооду­шев­ле­ние, энту­зи­азм. Для чело­века, вос­пи­тан­ного этой сре­дой, внут­рен­ний регу­ля­тор его отвра­ще­ние к грязи и нрав­ствен­ный эсте­тизм. Слу­ча­ется, что он на минуту воз­не­на­ви­дит, но нико­гда не будет пре­зи­рать. В основе его тер­пи­мо­сти не созна­ние несо­вер­шен­ства чело­ве­че­ской натуры, а ува­же­ние к чело­ве­че­ской мысли, гор­де­ли­вая радость от ее сво­бод­ного паре­ния, от ее спо­соб­но­сти под­ни­маться на любую высоту и про­ни­кать в любые глу­бины. Сме­лый в своем деле, он чутко улав­ли­вает отзвуки чужих молот­ков, с инте­ре­сом ждет зав­тра, его неожи­дан­но­стей и чудес, откры­тий и заблуж­де­ний, борьбы и сомне­ний, новых суж­де­ний и переоценок.

Если дог­ма­ти­че­ская среда спо­соб­ствует вос­пи­та­нию ребенка пас­сив­ного, то среда идей­ная годится для посева ини­ци­а­тив­ных детей. Тут, я думаю, таятся истоки ряда досад­ных сюр­при­зов: одному дают деся­ток запо­ве­дей, высе­чен­ных на камне, в то время как он жаж­дет высечь их сам в своей душе, дру­гого же застав­ляют искать истину, кото­рую ему свой­ствен­нее полу­чить гото­вой. Не заме­тить это можно, если при­бли­жа­ешься к ребенку с уве­рен­ным “я сде­лаю из тебя чело­века”, а не с вопро­сом: “чем можешь ты стать, человек?”

56. Среда, доволь­ная жизнью

Я имею столько, сколько мне надо: то есть мало, если я ремес­лен­ник или чинов­ник, то есть много, если я зем­ле­вла­де­лец. Хочу быть тем, кто я есть, то есть масте­ром, началь­ни­ком стан­ции, адво­ка­том, писа­те­лем. Работа – не слу­же­ние, не пост, не цель жизни, а сред­ство для извле­че­ния выгод и дости­же­ния желаемого.

Бла­го­ду­шие, без­за­бот­ность, при­вет­ли­вость, жиз­не­ра­дост­ность, доб­рота, трез­вость — ровно столько, сколько необ­хо­димо, само­по­зна­ние — ровно столько, сколько этого можно достичь без труда.

Нет после­до­ва­тель­но­сти в пове­де­нии, нет после­до­ва­тель­но­сти в стрем­ле­ниях и желаниях.

Ребе­нок дышит внут­рен­ним бла­го­по­лу­чием, лени­вым вос­по­ми­на­нием об удо­воль­ствиях про­шед­ших дней, бла­го­ду­шием по отно­ше­нию к сего­дняш­ним делам, оба­я­нием окру­жа­ю­щей его про­стоты. Сам он при этом может стать любым: из книг, раз­го­во­ров, встреч, жиз­нен­ных впе­чат­ле­ний он само­сто­я­тельно ткет ткань своих воз­зре­ний, выби­рает соб­ствен­ную дорогу.

При­бавлю к этому вза­им­ную любовь роди­те­лей. Ребе­нок редко чув­ствует ее отсут­ствие, когда ее нет, но впи­ты­вает ее, когда она есть.

“Папа сер­дится на маму, мама не раз­го­ва­ри­вает с папой, мама пла­кала, а он как хлоп­нет две­рью” — вот туча, кото­рая застит синеву неба и замо­ра­жи­вает весе­лый бес­по­ря­док детской.

Во вступ­ле­нии я сказал:

- При­ка­зать кому-нибудь про­ду­ци­ро­вать гото­вые мысли-все равно что пору­чить дру­гому чело­веку родить именно тво­его ребенка.

И, навер­ное, не один из вас поду­мал: “А как же муж­чина? Ведь его ребенка рожает другая?”

Нет: не дру­гая, а любимая.

57. Среда успеха и карьеры

И здесь в ходу целе­устрем­лен­ность, но при­во­дит к ней не внут­рен­няя потреб­ность, а холод­ный рас­чет. Здесь нет места для пол­ноты содер­жа­ния, есть только при­ки­ды­ва­ю­ща­яся ею форма, лишь искус­ная мас­ки­ровка пустоты, судо­рож­ные поиски пре­стиж­ных цен­но­стей. Лозунги, на кото­рых можно зара­бо­тать, услов­но­сти, перед кото­рыми выгод­нее скло­ниться. Вме­сто истин­ных цен­но­стей — искус­ная реклама. Жизнь не как чере­до­ва­ние работы и отдыха, а как охота по следу и веч­ная беготня. Алчу­щая пустота, хищ­ни­че­ство, чван­ство и в соче­та­нии с под­ха­лим­ством, зави­стью, недоб­ро­же­ла­тель­ством и злорадством.

Здесь детей не любят и не вос­пи­ты­вают, их здесь натас­ки­вают. На них либо теряют, либо зара­ба­ты­вают, их либо поку­пают, либо про­дают. Кивок, улыбка, руко­по­жа­тие-все вычис­лено, все известно зара­нее вплоть до супру­же­ства и пло­до­ви­то­сти. Зара­ба­ты­вают на всем — на денеж­ных опе­ра­циях, аван­сах, орде­рах, свя­зях в “кру­гах”.

Если в такой среде и вырас­тает сто­я­щий чело­век, то со вре­ме­нем обна­ру­жи­ва­ется, что это одна види­мость, более тон­кая игра, лучше подо­гнан­ная маска, и только. Однако слу­ча­ется, что и в этой среде рас­чета и гни­е­ния в душев­ном раз­ладе и муках вырас­тает то самое “жем­чуж­ное зерно в навоз­ной куче”. Это сви­де­тель­ствует лишь о том, что наряду с обще­при­знан­ным зако­ном вли­я­ния среды на вос­пи­та­ние дей­ствует еще и дру­гой — закон анти­тезы. Мы видим его про­яв­ле­ния в тех слу­чаях, когда скряга вос­пи­ты­вает мота, без­бож­ник-веру­ю­щего, трус-героя, этого уж не объ­яс­нить наследственностью.

58. Закон анти­тезы осно­ван на внут­рен­ней силе, кото­рая про­ти­во­по­став­ляет себя вли­я­ниям, иду­щим из раз­ных источ­ни­ков и исполь­зу­ю­щим раз­лич­ные средства

Это защит­ный меха­низм сопро­тив­ле­ния, само­обо­роны, нечто вроде инстинкта само­за­щиты духов­ной орга­ни­за­ции, чут­кий, вклю­ча­ю­щийся автоматически.

Нра­во­уче­ния в вос­пи­та­нии дис­кре­ди­ти­ро­ваны уже в доста­точ­ной сте­пени, зато вли­я­ния при­мера и среды до сих пор поль­зу­ются пол­ным дове­рием. Отчего же они столь часто подводят?

Я спра­ши­ваю, почему ребе­нок, услы­шав руга­тель­ство, хочет его повто­рить, несмотря на запрет, а под­чи­нив­шись угро­зам, все же сохра­няет его в памяти?

Где источ­ник той злой с виду воли, когда ребе­нок упря­мится, хотя мог бы легко уступить?

- Надень пальто.

Нет, он хочет идти без пальто.

- Надень розо­вое пла­тье. А ей как назло хочется голу­бое. Если не наста­и­вать, ребе­нок может еще послу­шаться, если же наста­и­вать, уго­ва­ри­вать или угро­жать, он непре­менно заупря­мится и под­чи­нится только по принуждению.

Почему (осо­бенно в период созре­ва­ния) наше при­выч­ное “да” натал­ки­ва­ется на его “нет”? Не есть ли это одно из про­яв­ле­ний внут­рен­него сопро­тив­ле­ния иску­ше­ниям, иду­щим изнутри, а могу­щим прийти извне? “Иро­ния судьбы застав­ляет доб­ро­де­тель жаж­дать греха, а пре­ступ­ле­ние — меч­тать о чистоте” (Мирбо).

Пре­сле­ду­е­мая вера заво­е­вы­вает самых горя­чих при­вер­жен­цев. Стре­мя­щи­еся усы­пить народ­ное само­со­зна­ние успеш­нее всех его будят. Может, я сме­шал тут факты из раз­ных обла­стей, однако довольно и того, что лично для меня гипо­теза о законе анти­тезы объ­яс­няет мно­же­ство пара­док­саль­ных реак­ций на вос­пи­та­тель­ские шпоры и удер­жи­вает вос­пи­та­теля от слиш­ком мно­го­чис­лен­ных, частых и силь­ных дав­ле­ний даже в самом жела­е­мом направлении.

Семей­ный дух? Согла­сен. Но где же дух эпохи; он оста­нав­ли­вался у гра­ниц рас­топ­тан­ной сво­боды; мы трус­ливо пря­тали от него ребенка. “Легенда Моло­дой Польши” Бжо­зов­ского не спасла меня от узо­сти взглядов.

59. Что есть ребенок?

Что есть он хотя бы только физи­че­ски? Рас­ту­щий орга­низм. Совер­шенно верно. Но уве­ли­че­ние веса и роста лишь одно явле­ние веса и роста лишь одно явле­ние в ряду мно­гих. Науке уже известны неко­то­рые осо­бен­но­сти этого роста; он нерав­но­ме­рен, пери­оды быст­рого темпа сме­ня­ются мед­лен­ным. Кроме этого, мы знаем, что ребе­нок не только рас­тет, но и меняет пропорции.

Однако широ­ким мас­сам и это неиз­вестно. Как часто мать вызы­вает врача, жалу­ясь, что ребе­нок осу­нулся, поху­дел, тельце осла­бело, личико и головка стали меньше. Она не знает, что, всту­пая в период ран­него дет­ства, мла­де­нец теряет жиро­вые отло­же­ния, что с раз­ви­тием груд­ной клетки голова пря­чется в ширя­щихся пле­чах, что части его тела и органы раз­ви­ва­ются не оди­на­ково, что по-раз­ному рас­тут мозг, сердце, желу­док, череп, глаза, кости конеч­но­стей, что будь это иначе, взрос­лый чело­век был бы чудо­ви­щем с огром­ной голо­вой на корот­ком тол­стом туло­вище и не смог бы пере­дви­гаться на двух оброс­ших жиром валиках-ногах.

Изме­не­ние про­пор­ций все­гда сопут­ствует росту.

Несколь­ким десят­кам тысяч наших изме­ре­ний соот­вет­ствует пара – дру­гая весьма при­бли­зи­тель­ных кри­вых сред­него роста, мы не пони­маем зна­че­ния уско­ре­ния, замед­ле­ния или деви­а­ции раз­ви­тия. Потому, что, зная с пятого на деся­тое ана­то­мию роста, мы вовсе не знаем его физио­ло­гии, потому что мы при­стально изу­чали лишь боль­ного ребенка и только с недав­них пор начали испод­воль при­смат­ри­ваться к здо­ро­вому. Потому что нашей лабо­ра­то­рией от века была боль­ница, а не вос­пи­та­тель­ное учреждение.

60. Ребе­нок изменился

С ребен­ком что-то слу­чи­лось. Мать не все­гда может ска­зать, в чем заклю­ча­ется пере­мена, зато у нее уже готов ответ на вопрос, чему эту пере­мену сле­дует приписать.

- Ребе­нок изме­нился после появ­ле­ния зубов, после при­вивки оспы, после того, как его отняли от груди, после того, как он выва­лился из кро­вати. Уже ходил — и вдруг пере­стал, про­сился на гор­шок — снова пач­кает шта­нишки, “ничего” не ест, спит неспо­койно, мало (или слиш­ком много); стал каприз­ным, слиш­ком подвиж­ным (или вялым), похудел.

Дру­гой период: после того, как пошел в школу, после воз­вра­ще­ния из деревни, после кори, после того, как выку­пался, несмотря на запре­ще­ние, после того, как испу­гался пожара. Меня­ются не только сон и аппе­тит, меня­ется и харак­тер: раньше слу­шался — теперь свое­воль­ни­чает, раньше быст­рый – теперь рас­хля­бан­ный и лени­вый. Бле­ден, осанка отвра­ти­тель­ная. Вдо­ба­вок какие-то гад­кие выходки. В чем дело? — дур­ная ком­па­ния, заучился, а может, заболел?

Двух­лет­няя работа в доме сирот, ско­рее наблю­де­ния за детьми, нежели их изу­че­ние, поз­во­лили мне прийти к выводу, что все то, что известно под назва­нием “неурав­но­ве­шен­ность пере­ход­ного пери­ода”, в менее резко выра­жен­ной форме ребе­нок пере­жи­вает несколько раз в жизни. Это такие же “кри­ти­че­ские” моменты раз­ви­тия, только они менее заметны, а потому пока недо­оце­ни­ва­ются наукой.

Стре­мясь к един­ству во взгляде на ребенка, иные склонны рас­смат­ри­вать его как уста­лый орга­низм. Этим они объ­яс­няют его повы­шен­ную потреб­ность во сне, сла­бый имму­ни­тет к болез­ням, уяз­ви­мость орга­нов, низ­кую пси­хи­че­скую вынос­ли­вость. Эта в общем спра­вед­ли­вая точка зре­ния годится не для всех эта­пов раз­ви­тия ребенка.

Ребе­нок попе­ре­менно бывает то силь­ным, живым, весе­лым, то сла­бым, уста­лым и мрач­ным. Когда он забо­ле­вает в кри­ти­че­ский период, мы склонны счи­тать, что болезнь уже коре­ни­лась в нем, я же думаю, что болезнь гнез­ди­лась в обла­сти, на какое-то время ослаб­лен­ной, или что она, при­та­ив­шись, ждала наи­бо­лее бла­го­при­ят­ных усло­вий для напа­де­ния, либо, слу­чайно зале­тев извне и не встре­тив сопро­тив­ле­ния, рас­хо­зяй­ни­ча­лась в организме.

Если в буду­щем мы пере­ста­нем делить циклы жизни на искус­ствен­ные “мла­де­нец, ребе­нок, юноша, взрос­лый, ста­рик”, то осно­вой для деле­ния на циклы ока­жется не рост и внеш­нее раз­ви­тие, а те еще неиз­вест­ные нам глу­бин­ные пре­об­ра­зо­ва­ния орга­низма как целого, от колы­бели до могилы, на про­тя­же­нии двух поко­ле­ний, о кото­рых гово­рил Шарко в своем докладе об эво­лю­ции артрита.

61. Между пер­вым и вто­рым годом жизни ребенка роди­тели чаще всего меняют домаш­него врача

В этот период слу­ча­лось и мне при­об­ре­тать кли­ен­ток-мамаш, сето­вав­ших на моего пред­ше­ствен­ника, кото­рый якобы неумело вел их ребенка, и напро­тив, матери отка­зы­ва­лись от моей помощи, обви­няя меня в том, что тот или иной неже­ла­тель­ный симп­том появился вслед­ствие моей небреж­но­сти. Правы и те и дру­гие, постольку поскольку врач счи­тал ребенка совер­шенно здо­ро­вым, и тут вдруг давала себя знать непред­ви­ден­ная, неза­ме­чен­ная инфекция.

Но только стоит пере­ждать кри­ти­че­ский момент — и ребе­нок, не отя­го­щен­ный дур­ной наслед­ствен­но­стью, быстро обре­тает утра­чен­ное было рав­но­ве­сие, а в состо­я­нии ребенка с пло­хой наслед­ствен­но­стью насту­пает улуч­ше­ние, и вновь спо­койно про­дол­жа­ется раз­ви­тие юной жизни.

Если в пер­вом и во вто­ром слу­чае при­нять опре­де­лен­ные меры, то улуч­ше­ние при­пи­сы­ва­ется именно им. И если на сего­дня известно, что выздо­ров­ле­ние после вос­па­ле­ния лег­ких или тифа насту­пает по окон­ча­нии цикл а болезни, то в нашем слу­чае непо­ни­ма­ние будет царить до тех пор, пока мы не уста­но­вим порядка эта­пов раз­ви­тия ребенка, не очер­тим инди­ви­ду­аль­ных про­фи­лей раз­ви­тия для детей раз­ного типа.

Кри­вая раз­ви­тия ребенка имеет свои весны и осени, пери­оды напря­жен­ной работы и отдыха для вос­ста­нов­ле­ния сил, поспеш­ного завер­ше­ния про­из­ве­ден­ной работы и накоп­ле­ния запа­сов для даль­ней­шего стро­и­тель­ства. Семи­ме­сяч­ный плод уже жиз­не­спо­со­бен, но ведь еще два дол­гих месяца (почти чет­вер­тую часть бере­мен­но­сти) он дозре­вает в лоне матери.

Мла­де­нец, утро­ив­ший свой пер­во­на­чаль­ный вес за год, имеет право отдох­нуть. Стре­ми­тель­ный путь, кото­рый про­хо­дит его пси­хи­че­ское раз­ви­тие, дает ему право кое-что забыть из того, что он уже умел и что мы преж­де­вре­менно счи­тали проч­ным навыком.

62. Ребе­нок не хочет есть

Неболь­шая ариф­ме­ти­че­ская задача.

Ребе­нок при рож­де­нии весил 8 фун­тов с хво­сти­ком, через год, утроив вес, весит 25 фун­тов. Если бы вес воз­рас­тал в том же темпе, то к концу вто­рого года он весил бы 25 ф.х 3=75 ф.

К концу тре­тьего года:

75 ф.х 3=225 ф.

К концу четвертого:

225 ф.х 3=675 ф.

К концу пятого:

675 ф.х 3=2025 ф.

Это пяти­лет­нее чудо­вище, при весе в 2000 фун­тов, потреб­ляя, как ново­рож­ден­ные, в день 1/6–1/7 сво­его веса, еже­дневно съе­дал бы 300 фун­тов про­дук­тов. Ребе­нок ест мало, очень мало, много, очень много в зави­си­мо­сти от меха­низма роста. Кри­вая веса дает рез­кие или плав­ные подъ­емы, ино­гда в тече­ние месяца ничего не меня­ется. Она неумо­лима в своей после­до­ва­тель­но­сти: при недо­мо­га­нии ребе­нок за несколько дней теряет в весе, в сле­ду­ю­щие дни столько же наби­рает, пови­ну­ясь внут­рен­нему при­казу, кото­рый гла­сит: “столько, не больше”. Если ребе­нок, кото­рый рос у нуж­да­ю­щихся роди­те­лей и недо­едал, вдруг пере­хо­дит на нор­маль­ное пита­ние, он наби­рает недо­ста­ю­щий вес за неделю. Если взве­ши­вать ребенка каж­дую неделю, он через неко­то­рое время нач­нет уга­ды­вать, попра­вился ли он или похудел:

- На про­шлой неделе я поху­дел на три­ста грам­мов, зна­чит, сего­дня при­бавлю пять­сот. Сего­дня вес будет меньше, потому что я не ужи­нал. Ну, навер­ное, грам­мов сто при­ба­вится. Опять на пять­сот попра­вился, спасибо.

Ребе­нок хочет уго­дить роди­те­лям, потому что ему непри­ятно мучить маму, потому что удо­вле­тво­ре­ние роди­тель­ских жела­ний сулит ему бес­чис­лен­ные выгоды. Зна­чит, если он не съест кот­лету, не выпьет молока, то только оттого, что не может. Если его будут застав­лять есть, то повто­ря­ю­щи­еся время от вре­мени желу­доч­ные рас­строй­ства и диета будут регу­ли­ро­вать нор­маль­ный при­рост веса.

Прин­цип: ребе­нок дол­жен есть столько, сколько он ест, не меньше и не больше. Даже орга­ни­зуя уси­лен­ное пита­ние боль­ного ребенка, диету можно состав­лять только при его уча­стии и лече­ние про­во­дить с уче­том его желаний.

63. Застав­лять детей спать, когда им не хочется, — преступление

Таб­лица, гла­ся­щая, сколько часов сна нужно ребенку, абсурдна. Уста­но­вить число часов, необ­хо­ди­мое дан­ному ребенку для сна, легко каж­дому, име­ю­щему часы: сколько часов он спит, не про­сы­па­ясь, чтобы проснуться выспав­шимся. Под­чер­ки­ваю: выспав­шимся, а не бод­рым. Бывают пери­оды, когда ребе­нок больше нуж­да­ется во сне, бывают и такие, когда ему хочется про­сто поле­жать в кро­ватке, а не спать, отдох­нуть и только.

Период уста­ло­сти: вече­ром неохотно ложится в постель, потому что ему не хочется спать, утром неохотно выле­зает из постели, потому что ему не хочется вста­вать. Вече­ром при­тво­ря­ется, что не хочет спать, потому что ему не раз­ре­шают лежа выре­зать кар­тинки, играть в кубинки или с кук­лой, гасят свети запре­щают раз­го­ва­ри­вать. Утром при­тво­ря­ется, что спит, потому что ему велят тут же выле­зать из кро­вати и умы­ваться холод­ной водой’. Как раду­ются они кашлю, тем­пе­ра­туре, при кото­рой можно оста­ваться в постели и не спать.

Период спо­кой­ного рав­но­ве­сия: засы­пает быстро, но про­сы­па­ется до рас­света, пол­ный энер­гии, потреб­но­сти дви­гаться и немед­ленно зате­ять что-нибудь инте­рес­ное. Ни хму­рое небо, ни холод в ком­нате не пугают его: босой, в руба­шонке, он разо­гре­ется, пры­гая по столу и сту­льям. Что делать? Укла­ды­вать спать позже. Даже, о ужас, в один­на­дцать. Раз­ре­шать играть в постели. Я спра­ши­ваю вас, почему раз­го­вор перед сном дол­жен “раз­гу­лять” его, а нерв­ное напря­же­ние — оттого, что поне­воле при­хо­дится быть непо­слуш­ным, — не разгуливает?

Прин­цип — не важно, пра­виль­ный или нет — рано укла­ды­вать, рано вста­вать — роди­тели для сво­его удоб­ства пере­де­лали: чем больше сна, тем здо­ро­вей. К мерз­кой скуке дня добав­ляют раз­дра­жа­ю­щую скуку вечер­него ожи­да­ния сна. Трудно пред­ста­вить себе более дес­по­тич­ный, гра­ни­ча­щий с пыт­кой, при­каз, чем:

- Спи!

Люди, кото­рые поздно ложатся спать, болеют оттого, что ночи про­во­дят в пьян­стве и раз­врате, а спят мало, поскольку вынуж­дены ходить на службу и рано вставать.

Нев­ра­сте­ник, встав­ший одна­жды на рас­свете, чув­ствует себя хорошо лишь в резуль­тате внушения.

То, что ребе­нок, рано ложась спать, меньше вре­мени про­во­дит при искус­ствен­ном осве­ще­нии, вовсе не такой боль­шой плюс в городе, где он не может при пер­вом свете дня выбе­жать в поле, а лежит в ком­нате со спу­щен­ными што­рами, уже лени­вый, уже недо­воль­ный, уже каприз­ный — пло­хое пред­зна­ме­но­ва­ние начи­на­ю­ще­гося дня…

Здесь, в несколь­ких десят­ках строк, как и во всех затро­ну­тых в этой книге про­бле­мах, я не могу раз­вить тему, кото­рая тре­бует спе­ци­аль­ной книги. Моя цель — только при­влечь внимание…

64. Что есть ребе­нок как духов­ная орга­ни­за­ция, отлич­ная от нашей?

Каковы его черты, потреб­но­сти, какие в нем скры­ва­ются неза­ме­чен­ные воз­мож­но­сти? Что есть эта поло­вина чело­ве­че­ства, живу­щая вме­сте с нами и рядом с нами в тра­ги­че­ском раз­дво­е­нии? Мы навя­зы­ваем ей бремя обя­зан­но­стей зав­траш­него чело­века, не давая ни одного из прав чело­века, живу­щего сегодня.

Если раз­де­лить чело­ве­че­ство на взрос­лых и детей, а жизнь — на дет­ство и взрос­лость, то ока­жется, что дети и дет­ство-это очень боль­шая часть чело­ве­че­ства и жизни. Только заня­тые сво­ими забо­тами, своей борь­бой, мы не заме­чаем его, как не заме­чали раньше жен­щину, мужика, пора­бо­щен­ные пле­мена и народы. Мы устро­и­лись так, чтобы дети как можно меньше мешали нам, чтобы они как можно меньше пони­мали, что мы есть на самом деле и чем на самом деле занимаемся.

В одном париж­ском дет­ском доме я видел двой­ные перила: высо­кие — для взрос­лых, низ­кие — для детей. Помимо этого изоб­ре­та­тель­ский гений исчер­пал себя в школь­ной парте. Этого мало, очень мало. Взгля­ните — убо­гие дет­ские пло­щадки, щер­ба­тая кружка на заржа­вев­шей цепи у колодца — и это в пар­ках бога­тей­ших сто­лиц Европы!

Где дома и сады, мастер­ские и опыт­ные поля, ору­дия труда и позна­ния для детей, людей зав­тра? Еще одно окно, еще один кори­дор­чик, отде­ля­ю­щий класс от сор­тира, — все, что дала архи­тек­тура; еще одна лошадь из папье-маше и жестя­ная сабелька-все, что дала про­мыш­лен­ность; лубоч­ные кар­тинки на сте­нах и вышивка — немного; сказка — но это не мы ее придумали.

На наших гла­зах из налож­ницы вырос чело­век. Сто­ле­ти­ями играла жен­щина силой навя­зан­ную ей роль, лепила образ, создан­ный само­дур­ством и эго­из­мом муж­чины, кото­рый не желал видеть в ней тру­же­ницу, как сего­дня не видим тру­же­ника в ребенке.

Ребе­нок еще не высту­пил в свою защиту, он еще послу­шен нам.

Ребе­нок — сто масок, сто ролей ода­рен­ного актера. Он один‑с мате­рью, дру­гой — с отцом, бабуш­кой, дедом, раз­ный — со стро­гим и доб­рым учи­те­лем, на кухне и среди ровес­ни­ков, не оди­на­ково ведет себя в среде зажи­точ­ных и нуж­да­ю­щихся, в буд­нич­ной и празд­нич­ной одежде. Наив­ный и хит­рый, послуш­ный и высо­ко­мер­ный, доб­рый и мсти­тель­ный, бла­го­вос­пи­тан­ный и про­каз­ли­вый, он так умеет спря­таться до поры до вре­мени, так зата­иться в себе, что с успе­хом вво­дит нас в обман и ловко поль­зу­ется нашими заблуж­де­ни­ями в своих целях.

В обла­сти инстинк­тов ему недо­стает только одного, да и тот есть, только нече­ток, как туман­ность эро­ти­че­ских предчувствий.

В обла­сти чувств он пре­вос­хо­дит нас, потому что не знает тормозов.

В обла­сти интел­лекта по мень­шей мере равен нам.

У него есть все. Ему только не хва­тает опыта.

Поэтому взрос­лый так часто бывает ребен­ком, а ребе­нок – взрос­лым человеком.

Вся раз­ница в том, что он не зара­ба­ты­вает себе на хлеб, что, будучи у нас на содер­жа­нии, он вынуж­ден под­чи­няться нашим требованиям.

Дет­ские дома уже меньше похожи на казармы и мона­стыри; они почти боль­ницы. Здесь есть гиги­ена, но нет улыбки, радо­сти, неожи­дан­но­стей, про­каз. Здесь все серьезно, если не сурово, только по-дру­гому, не так, как раньше. Их не заме­тила еще архи­тек­тура; нет “стиля ребенка”. Взрос­лый фасад зда­ния, взрос­лые про­пор­ции, стар­че­ский холод дета­лей. Фран­цузы гово­рят, что Напо­леон коло­кол мона­стыр­ского вос­пи­та­ния заме­нил бара­ба­ном — это верно; добавлю к этому, что над духом совре­мен­ного вос­пи­та­ния тяго­теет фаб­рич­ный гудок.

65. Ребе­нок неопытен

При­веду при­мер и попро­бую объяснить.

- Я скажу маме на ушко. И, обни­мая мать за шею, гово­рит таинственно:

- Мамочка, спроси док­тора, можно ли мне съесть булочку (кон­фетку, компот).

При этом он часто смот­рит на врача, кокет­ливо улы­ба­ется ему, чтобы под­ку­пить, выудить разрешение.

Стар­шие дети гово­рят на ухо шепо­том, млад­шие — обыч­ным голосом…

В один пре­крас­ный день окру­жа­ю­щие при­знали ребенка доста­точно взрос­лым для нравоучения:

- Есть жела­ния, кото­рые нельзя про­из­но­сить вслух. Они бывают двух видов: одни нельзя иметь вовсе, а уж если они появи­лись, то этого надо сты­диться; дру­гие иметь допу­стимо, но гово­рить о них можно только среди своих.

Некра­сиво при­ста­вать к взрос­лым, некра­сиво, съев кон­фету, про­сить еще одну. Ино­гда вообще некра­сиво про­сить кон­фетку; надо подо­ждать, пока дадут.

Некра­сиво делать в шта­нишки и некра­сиво гово­рить “хочу по-малень­кому”, все будут сме­яться. Чтобы не сме­я­лись, нужно ска­зать на ухо.

Ино­гда некра­сиво громко зада­вать вопросы.

- Почему у того дяди нет волос?

Дядя сме­ялся, все сме­я­лись. Спра­ши­вать об этом можно, но тоже на ушко.

Ребе­нок не сразу пони­мает, что на ушко гово­рят для того, чтобы услы­шал только один чело­век, поэтому он гово­рит на ушко, но громко.

- Хочу по-малень­кому, хочу пирожное.

Даже если он гово­рит тихо, то все равно не пони­мает: зачем скры­вать то, о чем при­сут­ству­ю­щие и так узнают от мамы?

Чужих ни о чем нельзя про­сить, тогда почему же можно громко про­сить доктора?

- Почему у этой собачки такие длин­ные уши? — спра­ши­вает ребе­нок самым тихим шепотом.

И снова смех. Ока­зы­ва­ется, об этом можно спро­сить громко, потому что собачка не оби­дится. А вот спра­ши­вать громко, почему у этой девочки такое некра­си­вое пла­тье, нехо­рошо. Но ведь ее пла­тье тоже не обидится.

Как же объ­яс­нить ребенку, сколько во всем этом обы­ва­тель­ской взрос­лой фальши? Как потом объ­яс­нить ему, почему гово­рить на ухо вообще-то некрасиво?

66. Ребе­нок неопытен

Он смот­рит на тебя с инте­ре­сом, жадно слу­шает твои слова, верит им.

- Это яблочко, тетя, цве­то­чек, коровка, — верит.

- Это кра­сиво, вкусно, хорошо, — верит.

- Это некра­сиво, не тро­гай, нельзя, — верит.

- Дай поце­лую, покло­нись, скажи спа­сибо, — верит.

Ребе­нок уда­рился: дай мама поце­лует, вот уже и не больно.

Он улы­ба­ется сквозь слезы: мама поце­ло­вала — уже не больно.

Уда­рив­шись, он бежит за своим лекар­ством, за поцелуем.

Верит.

- Любишь?

- Люблю.

- Мама спит, у мамы головка болит, не надо ее будить.

И он тихо­нечко, на цыпоч­ках под­хо­дит к матери, осто­рожно тянет за рукав, шепо­том задает вопрос. Он не будит маму, он только спра­ши­вает ее, а после: “Спи, мамочка, у тебя головка болит”.

- Там, на небе, боженька. Боженька сер­дится на непо­слуш­ных детей, а послуш­ным дает булочки, пирож­ные. Где боженька?

- Там, на небе, высоко. А по улице идет чуд­ной чело­век, весь белый. Кто это?

- Это пекарь, печет булочки и пирожные.

- Зна­чит, он и есть боженька? Дедушка умер и его зако­пали в землю.

- В землю зако­пали? — удив­ля­юсь я. — А как же он ест?

- Его выка­пы­вают, — отве­чает ребе­нок, — лопа­той выка­пы­вают. Коровка дает молоко.

- Коровка? — спра­ши­ваю я недо­вер­чиво. — А откуда она берет молоко?

- Из колодца, — отве­чает ребе­нок. Ребе­нок верит, потому что вся­кий раз, когда про­бует при­ду­мать что-нибудь сам, он оши­ба­ется. Он вынуж­ден верить.

67. Ребе­нок неопытен

Он роняет на землю ста­кан. Слу­чи­лось нечто очень стран­ное: ста­кан исчез, вме­сто него появи­лись совер­шенно новые пред­меты. Он накло­ня­ется, берет в руки оско­лок, поре­зался, больно, из пальца течет кровь. Все полно тайн и неожиданностей.

Он дви­гает перед собой стул. Вдруг что-то мельк­нуло у него перед гла­зами, дер­ну­лось, взре­вело. Стул стал каким-то дру­гим, лежит на земле, а ребе­нок сидит на полу. Снова боль и испуг.

Мир полон чудес и опасностей.

Он тянет оде­яло, чтобы выбраться из-под нею. Теряя рав­но­ве­сие, хва­та­ется за пла­тье матери. Караб­ка­ется вверх, цеп­ля­ется за край кро­вати. Овла­дев этим опы­том, тянет со стола ска­терть или сал­фетку. Снова катастрофа.

Он ищет помощи, потому что сам спра­виться не в силах. Про­яв­ляя само­сто­я­тель­ность, он узнает горечь пора­же­ния. Завися от дру­гих, он теряет терпение.

Даже сели он не верит или не вполне верит взрос­лым, потому что его сотни раз обма­ны­вали, он все равно вынуж­ден сле­до­вать их ука­за­ниям, точно так же, как неопыт­ный руко­во­ди­тель вынуж­ден тер­петь гру­бого работ­ника, без кото­рого не может обой­тись, как пара­ли­тик вынуж­ден при­ни­мать помощь и выно­сить дес­по­тизм жесто­кого санитара.

Под­чер­ки­ваю, что вся­кая бес­по­мощ­ность, вся­кое удив­ле­ние незна­ния, ошибка в при­ме­не­нии име­ю­ще­гося опыта, неудача в попыт­ках под­ра­жа­ния, вся­кая зави­си­мость напо­ми­нают нам ребенка вне связи с воз­рас­том чело­века. Мы без труда обна­ру­жи­ваем черты ребенка в боль­ном, ста­рике, сол­дате, заклю­чен­ном. Сель­ский житель в городе, город­ской в деревне разве их удив­ле­ние не напо­ми­нает нам ребенка? Про­фан задает дет­ские вопросы, парвеню совер­шает дет­ские бестактности.

68. Ребе­нок под­ра­жает взрослым

Только под­ра­жая, он учится гово­рить, осва­и­вает боль­шин­ство форм обще­ния, делает вид, будто вжился в мир взрос­лых, кото­рых он не может понять, кото­рые чужды ему по духу и для него неприемлемы.

Глав­ные ошибки в наших суж­де­ниях о детях мы совер­шаем именно оттого, что истин­ные их мысли и чув­ства засло­ня­ются сло­вами, кото­рые они пере­няли, гото­выми фор­мами, кото­рыми они поль­зу­ются, вкла­ды­вая, однако, в них иное, свое содержание.

Буду­щее, любовь, родина. Бог, ува­же­ние, долг — эти поня­тия, забе­то­ни­ро­ван­ные в слова, рож­да­ются, вырас­тают, изме­ня­ются, креп­нут, сла­беют, ста­но­вятся чем-то дру­гим в раз­ные пери­оды жизни чело­века. Нужно упо­тре­бить немало уси­лий, чтобы не спу­тать пес­ча­ный хол­мик, кото­рый ребе­нок назы­вает горой, со снеж­ной вер­ши­ной Альп. Для того, кто вду­ма­ется в душу упо­треб­ля­е­мых людьми слов, сотрется раз­ница между ребен­ком, юно­шей и зре­лым чело­ве­ком, про­ста­ком и мыс­ли­те­лем, перед ним воз­ник­нет образ чело­века интел­лек­ту­аль­ного — неза­ви­симо от воз­раста, обще­ствен­ного слоя, уровня обра­зо­ва­ния, куль­тур­ного лоска, про­сто чело­века, ори­ен­ти­ру­ю­ще­гося в диа­па­зоне мень­шего или боль­шого опыта. Люди раз­ных убеж­де­ний (я говорю не о поли­ти­че­ских лозун­гах, зача­стую неис­крен­них или вдолб­лен­ных силком)-это люди с раз­ным ске­ле­том опыта.

Ребе­нок не пони­мает буду­щего, не любит роди­те­лей, не чув­ствует родины, не пони­мает Бога, не ува­жает никого, не знает, что такое долг. Он гово­рит “когда я вырасту”, но не верит в это; назы­вает мать “люби­мой”, но не чув­ствует этого; родина для него — сад или двор. Бог-это почтен­ный дядюшка или надо­ед­ли­вый зануда; он только делает вид, что ува­жает, только под­да­ется при­нуж­де­нию, необ­хо­ди­мость кото­рого вдолб­лена в того, кто при­ка­зал и сле­дит за испол­не­нием, однако сле­дует пом­нить, что при­ка­зы­вать можно не одной только пал­кой, но и прось­бой, лас­ко­вым взгля­дом. Ино­гда ребе­нок и в самом деле чув­ствует то, что гово­рит, но это лишь моменты чудес­ного ясновидения.

Ребе­нок под­ра­жает? А что делает путе­ше­ствен­ник, при­гла­шен­ный ман­да­ри­ном при­нять уча­стие в мест­ном обряде или цере­мо­нии? Он смот­рит, ста­ра­ется ничем не выде­литься, не вне­сти заме­ша­тель­ства, усва­и­вает суть и связь эпи­зо­дов, гор­дый тем, что спра­вился со своей ролью. А что делает неоте­сан­ный про­стак, допу­щен­ный к уча­стию в беседе с гос­по­дами? Он при­спо­саб­ли­ва­ется, под­ла­жи­ва­ется к ним. А кон­тор­щик, слу­жа­щий, офи­цер разве не под­ра­жают они началь­ству в раз­го­воре, дви­же­ниях, улыбке, одежде?

Есть еще одна форма под­ра­жа­ния; если девочка, про­ходя по грязи, при­под­ни­мает корот­кое пла­тье, зна­чит, она взрос­лая. Если маль­чик под­ра­жает под­писи учи­теля, это зна­чит, что он про­ве­ряет соб­ствен­ную при­год­ность к высо­кому посту. И такую форму под­ра­жа­ния мы тоже легко най­дем у взрослых.

69. Эго­цен­тризм дет­ского миро­вос­при­я­тия — это тоже недо­ста­ток опыта

От инди­ви­ду­аль­ного эго­цен­тризма, когда свое созна­ние он ощу­щает как центр всех вещей и явле­ний, ребе­нок пере­хо­дит к эго­цен­тризму семей­ному, кото­рый длится дольше или меньше, в зави­си­мо­сти от усло­вий, в кото­рых он вос­пи­ты­ва­ется. Мы сами укреп­ляем ребенка в его ошибке, пре­уве­ли­чи­вая цен­ность семей­ного очага, ука­зы­вая на мни­мые и истин­ные опас­но­сти, гро­зя­щие ему вне пре­де­лов нашей помощи и опеки.

Оста­вайся у меня, гово­рит тетя.

Ребе­нок при­жи­ма­ется к матери, в гла­зах слезы, ни за что не оста­нется. Он ко мне так привязан!

Ребе­нок с удив­ле­нием и стра­хом при­гля­ды­ва­ется к этим чужим мамам, кото­рые ему даже не тети.

По насту­пает минута, когда он спо­койно начи­нает срав­ни­вать то, что видит в дру­гих домах, с тем, чем обла­дает сам.

Сна­чала он захо­чет только иметь у себя точно такую же куклу, сад, канарейку.

Позже пой­мет, что дру­гие мамы и папы тоже хоро­шие, может, даже лучше, чем его.

- Если б у меня была такая мама…

Ребе­нок сель­ского дво­рика и хаты отно­си­тельно раньше раз­до­бы­вает опыт, познает грусть, кото­рой ни с кем не делится, пони­мает, что его радость радует только самых близ­ких, пони­мает, что день име­нин — только его праздник.

“Мой папа, у нас, моя мама” — столь часто встре­ча­е­мое в дет­ских спо­рах вос­хва­ле­ние соб­ствен­ных роди­те­лей — это ско­рее поле­ми­че­ская фор­мула, ино­гда испол­нен­ная дра­ма­тизма защита иллю­зии, в кото­рую он хочет верить, но в кото­рой уже начи­нает сомневаться.

- Вот погоди, я скажу отцу…

- Очень я боюсь тво­его отца. И правда: мой отец стра­шен только для меня…

Я бы назвал эго­цен­три­че­ским взгля­дом ребенка на теку­щий момент то. Что в резуль­тате недо­статка опыта он живет лишь сего­дняш­ним днем. Игра, отло­жен­ная на неделю, пере­стает быть реаль­но­стью. Зима летом кажется сказ­кой. Остав­ляя пирож­ное “на зав­тра”, он отка­зы­ва­ется от него по при­нуж­де­нию. Ему трудно понять, что пор­тить веши озна­чает сде­лать их не сразу негод­ными для упо­треб­ле­ния, а менее ДОЛ­ГО­веч­ными, быст­рее под­да­ю­щи­мися износу. Рас­сказ о том, что мама была девоч­кой, увле­ка­тель­ная сказка. С удив­ле­нием, гра­ни­ча­щим со стра­хом. ГЛЯДЕЛ он на незна­ко­мого при­ез­жею, кото­рый назы­вает по имени отца: они играли вме­сте, когда были маленькими…

Меня еще на свете не было…

А эго­цен­тризм пар­тий­ный, клас­со­вый, наци­о­наль­ный: мно­гие ли дорас­тают до осо­зна­ния места чело­века в чело­ве­че­стве и во все­лен­ной? С каким тру­дом люди свык­лись с мыс­лью, что земля кру­тится, что она всего лишь пла­нета! А недав­няя убеж­ден­ность масс, вопреки дей­стви­тель­но­сти, что ужасы войны невоз­можны в XX столетии?

И разве не явля­ется наше отно­ше­ние к детям выра­же­нием эго­цен­тризма взрослых?

Я не знаю, что ребе­нок так хорошо пом­нит, так тер­пе­ливо ждет.

Много оши­бок мы допус­каем из-за того, что мы стал­ки­ва­емся с ребен­ком при­нуж­де­ния, неволи, бар­щины, иско­вер­кан­ным, уязв­лен­ным, бунтующим.

Нужно при­ло­жить много труда, чтобы понять, какой же он, в сущ­но­сти, каким он может быть.

70. Наблю­да­тель­ность ребенка

На экране кине­ма­то­графа — потря­са­ю­щая драма.

Вдруг раз­да­ется прон­зи­тель­ный дет­ский крик:

- Ой, собачка…

Никто, кроме него, и не заметил.

Подоб­ные вос­кли­ца­ния ино­гда можно услы­шать в театре, на выставке. В костеле, среди празд­нич­ной толпы, они сму­щают близ­ких, вызы­вают снис­хо­ди­тель­ную улыбку окружающих.

Не в силах объ­ять целое, не в состо­я­нии вду­маться в непо­нят­ное содер­жа­ние, ребе­нок радостно при­вет­ствует зна­ко­мую, близ­кую деталь. Но точно так же и мы радостно при­вет­ствуем зна­ко­мое лицо, слу­чайно мельк­нув­шее в мно­го­ли­ком, рав­но­душ­ном, чужом для нас обществе.

Не в состо­я­нии жить в без­дей­ствии, ребе­нок вле­зет в любой угол, загля­нет в каж­дую щелку, оты­щет, рас­спро­сит, раз­уз­нает. Ему инте­ресна дви­жу­ща­яся точечка мура­вья, сверк­нув­шая ящерка, услы­шан­ное слово и фраза. Как бываем похожи мы на детей, ока­зав­шись в чужом городе, в незна­ко­мой компании…

Ребе­нок знает свое окру­же­ние, его настро­е­ние, недо­статки, сла­бо­сти, знает и, можно ска­зать, умело исполь­зует их. Он пред­чув­ствует доб­ро­же­ла­тель­ность, уга­ды­вает при­твор­ство, на лету хва­тает смеш­ное. Он читает по лицам — вот так же сель­ский житель читает по небу, какая будет погода. Потому, что он годами вгля­ды­ва­ется и изу­чает: в шко­лах, в интер­на­тах эта работа по про­ник­но­ве­нию в нас вер­тится сов­мест­ными УСИЛИЯМИ, кол­лек­тив­ных напря­же­ниях. Только мы не желаем ее видеть, пока не нару­шат наш свя­той покой, мы пред­по­чи­таем уго­ва­ри­вать себя, что он наи­вен, не знает, не пони­мает, что его легко обма­нуть види­мо­стью. Дру­гая пози­ция поста­вила бы нас перед про­бле­мой: или открыто отка­заться от при­ви­ле­гии мни­мого совер­шен­ства, или уни­что­жить в себе то, что нас в их гла­зах уни­жает, делает смеш­ными или убогими.

71. Похоже, что ребе­нок в поис­ках все новых и новых впе­чат­ле­нии ничем не может заняться надолго, даже игра быстро надо­едает ему, а тот, кто всего час назад был дру­гом, ста­но­вится вра­гом, чтобы через минуту вновь стать сер­деч­ным другом

Дей­стви­тельно, в вагоне поезда ребе­нок ста­но­вится каприз­ным и раз­дра­жи­тель­ным; когда его сажают в сад, на ска­мейку, разом теряет тер­пе­ние; в гостях при­стает к матери: люби­мую игрушку уже в угол забро­сил; на уроке вер­тится, даже в театре и то не уси­дит спокойно.

Сле­дует, однако, при­нять во вни­ма­ние, что во время путе­ше­ствия он воз­буж­ден и устал, что на ска­мейку его поса­дили силой, что в гоcтях он стес­ня­ется, что игрушку и това­рища по играм ему выбрали взрос­лые, пойти на урок его о заста­вили, а вот в театр, правда, он сам рвался, потому что ему вери­лось, что там будет очень хорошо.

Как час то мы бываем похожи па ребенка, кото­рый укра­шает кота лен­точ­ками, уго­щает его гру­шей, дает ему посмот­реть свои рисунки и удив­ля­ется, что глу­пый кот ста­ра­ется так­тично улиз­нуть или, придя в отча­я­ние, цара­па­ется и вырывается.

Ребе­нок в гостях хотел бы посмот­реть, как откры­ва­ется коро­бочка, сто­я­щая на полке, что там бле­стит в углу, есть ли кар­тинки в боль­шой книжке, хотел бы пой­мать золо­тую рыбку в аква­ри­уме и съесть много-пре­много кон­фет. Но он ничем не выдает своих жела­ний, потому что это некрасиво.

- Пошли домой, — гово­рит плохо вос­пи­тан­ный ребенок.

Ему обе­щали игру, флажки, бен­галь­ские огни, пред­став­ле­ние, он ждал — и не дождался.

- Ну что, хорошо, инте­ресно тебе было?

- Заме­ча­тельно, — отве­чает он, зевая или подав­ляя зевоту, чтобы не обидеть…

Лет­ний лагерь. Рас­ска­зы­ваю в лесу сказку. Во время рас­сказа один из маль­чи­ков ухо­дит, потом вто­рой, тре­тий. Меня это удив­ляет, назав­тра я рас­спра­ши­ваю их и узнаю вот что: один поло­жил палочку под кустик, вспом­нил об этом во время сказки, испу­гался, как бы палочку не забрали, у вто­рого болел пора­нен­ный палец, а тре­тий не любит выду­ман­ных исто­рий. А разве взрос­лый не ухо­дит со спек­такля, когда ему неин­те­ресно, когда его мучает боль или когда он забыл бумаж­ник в кар­мане пальто?

У меня есть мно­же­ство дока­за­тельств того, что ребе­нок может целыми неде­лями и меся­цами зани­маться одним, и тем же и не испы­ты­вает тяги к пере­ме­нам. Люби­мая игрушка нико­гда не утра­чи­вает для него оча­ро­ва­ния. Он может много раз с оди­на­ко­вым инте­ре­сом слу­шать одну и ту же сказку. И напро­тив, у меня есть дока­за­тель­ства, что мать выво­дит из себя одно­сто­рон­ность инте­ре­сов се ребенка. Как часто они обра­ща­ются к врачу, чтобы он “раз­но­об­ра­зил диету, потому что кашки и ком­поты уже надо­ели ребенку”.

Они вам надо­ели, а не ребенку, при­хо­ди­лось мне объяснять.

72. Скука-пред­мет для осно­ва­тель­ных студий

Скука оди­но­че­ство, отсут­ствие впе­чат­ле­ний; скука изли­шек впе­чат­ле­ний, крик, сума­тоха, кутерьма. Скука: нельзя, подо­жди, осто­рожно, некра­сиво. Скука нового пла­тья, нелов­ко­сти, сму­ще­ния, запре­тов, при­ка­за­ний, обязанностей.

Полу­скука бал­кона и выгля­ды­ва­ния в окно, про­гулки, визи­тов, игры со слу­чай­ными, непод­хо­дя­щими товарищами.

Скука ост­рая, как обру­шив­ша­яся болезнь с высо­чен­ной тем­пе­ра­ту­рой, и скука хро­ни­че­ская, тягу­чая, с обострениями.

Скука пло­хое само­чув­ствие ребенка, а зна­чит, жара, холод, голод, жажда, пере­еда­ние, сон­ли­вость и изли­шек сна, боль и усталость.

Скука апа­тия, рав­но­ду­шие к каким бы то ни было сти­му­лам, вялость, нераз­го­вор­чи­вость, ослаб­ле­ние жиз­нен­ною пульса. Ребе­нок лениво встает, ходит суту­лясь, волоча ноги, потя­ги­ва­ется, отве­чает мими­кой, одно­сложно, тихо, с гри­ма­сой отвра­ще­ния. Сам ничего не хочет, но в штыки встре­чает каж­дую обра­щен­ную к нему просьбу. Отдель­ные вне­зап­ные взрывы, непо­нят­ные, почти немотивированные.

Скука чрез­мер­ная подвиж­ность. Минуты не уси­дит на месте, ничем не может заняться наделю, каприз­ный, недис­ци­пли­ни­ро­ван­ный, при­стает, надо­едает, оби­жа­ется, пла­чет, злится. Иной раз нарочно про­во­ци­рует скан­дал, чтобы в ожи­да­е­мом нака­за­нии полу­чить жела­е­мое силь­ное впе­чат­ле­ние. Мы часто усмат­ри­ваем при­зрак злого умысла там, где налицо банк­рот­ство воли, или пере­из­бы­ток энер­гии там, где налицо отча­я­ние скуки.

Ино­гда скука при­об­ре­тает черты мас­со­вого пси­хоза. Дети не в силах орга­ни­зо­вать игру либо оттого, что сму­ща­ются, либо из-за раз­ницы в воз­расте и при­выч­ках, либо из-за необыч­ных усло­вий, впа­дают в безу­мие бес­смыс­лен­ного шума.

Они кри­чат, тол­ка­ются, тянут друг друга за ноги, кувыр­ка­ются, кру­жатся едва ли не до потери созна­ния и падают на землю, воз­буж­дают друг друга, сме­ются делан­ным сме­хом. Чаще всего прежде, чем насту­пит реак­ция, “игру” пре­ры­вает ката­строфа: драка, порван­ная одежда, сло­ман­ный стул, слиш­ком рья­ное руко­при­клад­ство — и вот уже заме­ша­тель­ство и вза­им­ные оскорб­ле­ния. Ино­гда шум­ное настро­е­ние уга­сает от ска­зан­ных кем-нибудь слов “пере­станьте схо­дить с ума, неужели вам не стыдно”, ини­ци­а­тива пере­хо­дит в энер­гич­ные руки и тогда рас­ска­зы­ва­ется сказка, орга­ни­зу­ется хоро­вое пение, беседа.

Боюсь, что неко­то­рые вос­пи­та­тели склонны при­ни­мать эти не слиш­ком частые пато­ло­ги­че­ские состо­я­ния кол­лек­тив­ной раз­дра­жа­ю­щей скуки за нор­маль­ную игру детей, “предо­став­лен­ных самим себе”.

73. Даже дет­ские игры, рас­смат­ри­ва­е­мые по-газет­ному поверх­ностно, еще не дожда­лись осно­ва­тель­ных кли­ни­че­ских исследований

Сле­дует пом­нить, что играют не только дети, но и взрос­лые, что дети не все­гда играют охотно, что не все, что мы назы­ваем игрой, есть она на самом деле, что мно­гие игры детей не что иное, как под­ра­жа­ние дей­ствиям взрос­лых, что суще­ствует раз­ница между играми за горо­дом, в городе и в ком­нате, что дет­ские игры нам сле­дует рас­смат­ри­вать лишь при­ни­мая во вни­ма­ние поло­же­ние ребенка в совре­мен­ном обществе.

Мяч.

Обрати вни­ма­ние на то, сколько уси­лий при­ла­гает малыш, чтобы под­нять его с земли, чтобы катить его в опре­де­лен­ном направ­ле­нии по полу.

Обрати вни­ма­ние на ста­ра­ния стар­шего: схва­тить его пра­вой и левой рукой, несколько раз уда­рить о землю, о стенку, под­бить лап­той, попасть в цель. Кто дальше всех, кто выше всех, кто самый мет­кий, кто больше всех раз кинет? Сорев­но­ва­ние-осо­зна­ние себя путем срав­не­ния, победы и пора­же­ния, совершенствование.

Неожи­дан­но­сти, частенько коми­че­ского харак­тера. Уже дер­жал мяч в руках, а он выскольз­нул, уда­рился об одного и попал в руки совсем дру­гому; борясь за мяч, стук­ну­лись голо­вами, мяч попал под шкаф и сам послушно выка­ты­ва­ется оттуда.

Впе­чат­ле­ния. Мяч упал на траву-риск под­нять его. Исчез — поиски. Едва не выбил стекло. Зале­тел на шкаф-обсуж­де­ние вопроса, как снять? Попал или нет? Кто вино­ват: тот, кто не туда кинул, или тот, кто не пой­мал? Ожив­лен­ный спор.

Роз­ница в харак­те­рах. Один обма­ны­вает: делает вид, что бро­сает, целится в одною, а бьет к дру­гого, ловко спря­тал мяч, будто его и нет. Дру­гой дует на бро­шен­ный мяч, чтоб быст­рей летел, едва не надает, ловя его, про­бует пой­мать его губами, делает вид, что боится, когда в него бро­сают; при­тво­ря­ется, будто мяч его о сильно уда­рил. Тре­тий бьет но мячу: “Эй ты, мяч, вот я тебе задам”. “Там в мяче что-то сту­чит” тря­сет мячом, слушает.

Есть дети, кото­рые, не играя сами, любят наблю­дать за игрой в этом они похожи на взрос­лых, кото­рые наблю­дают за пар­тией в бильярд или шах­маты. И тут встре­ча­ются инте­рес­ные, фаль­ши­вые и гени­аль­ные движения.

Целе­на­прав­лен­ность дви­же­ний — это только одна из черт, кото­рые делают этот спорт приятным.

74. Игра не столько сти­хия ребенка, сколько един­ствен­ная область, где мы поз­во­ляем ему про­яв­лять ини­ци­а­тиву в более широ­ком диапазоне

В игре ребе­нок чув­ствует себя до извест­ной сте­пени неза­ви­си­мым. Все дру­гое это мимо­лет­ная милость, минут­ная кон­цес­сия, а ни игру ребе­нок имеет право.

Игра в лошадки, сол­да­ти­ков, раз­бой­ни­ков, пожар­ни­ков, он рас­хо­дует свою энер­гию во внешне целе­на­прав­лен­ных дви­же­ниях, на минуту отда­ется иллю­зии или созна­тельно бежит серо­сти жизни. Дети потому так ценят уча­стие ровес­ни­ков с живым вооб­ра­же­нием, раз­но­сто­рон­ней ини­ци­а­ти­вой, с боль­шим запа­сом сюже­тов, почерп­ну­тых из книг, потому гак покорно под­чи­ня­ются их порой дес­по­ти­че­ской вла­сти, что бла­го­даря им туман­ные иллю­зии легче обле­ка­ются в види­мость дей­стви­тель­но­сти. Дети сму­ща­ются при­сут­ствием взрос­лых и посто­рон­них, сты­дятся своих игр, отда­вая себе отчет в их ник­чем­но­сти и слу­чай­но­сти. Сколько в дет­ских играх горь­кого созна­ния недо­стат­ков реаль­ной жизни, сколько болез­нен­ной тоски по дру­гой реаль­но­сти. Палка для ребенка — это не лошадка, про­сто он из-за отсут­ствия насто­я­щего коня вынуж­ден при­ми­риться с дере­вян­ным. А когда он на пере­вер­ну­том стуле плы­вет по ком­нате, то это вовсе не есть поездка в лодке по пруду.

Когда у ребенка в рас­пи­са­нии дня име­ется купа­ние без огра­ни­че­ний, лес с яго­дами, рыб­ная ловля, пти­чьи гнезда на высо­ких дере­вьях, голу­бятня, куры, кро­лики, сливы из чужого сада, клумбы перед домом, игра ста­но­вится лиш­ней или в корне меняет свой характер.

Кто согла­сится обме­нять живую собаку на плю­ше­вую? Кто отдаст жере­бенка в обмен на коня-качалку?

Он обра­ща­ется к игре поне­воле, убе­гает в нес, скры­ва­ясь от злой тоски, пря­чется в ней от пуга­ю­щей пустоты, от холод­ного долга. Да, ребе­нок пред­по­чи­тает играть, нежели зуб­рить грам­ма­ти­че­ские фор­мулы или таб­лицу умножения.

Ребе­нок при­вя­зы­ва­ется к кукле, щеглу, цветку в горшке, потому что он ничем больше не обла­дает, вот так же заклю­чен­ный или ста­рик при­вя­зы­ва­ются к тем немно­гим вещам, кото­рые у них есть, потому что у них уже ничего не оста­лось. Ребе­нок играет во что угодно, лишь бы убить время, лишь бы занять себя, потому что не знает, что делать, потому что ничего дру­гого у него нет. Мы слы­шим, как девочка изла­гает кукле пра­вила хоро­шего тона, как поучает и отчи­ты­вает ее, но мы не слы­шим, как, лежа в постели, она жалу­ется кукле на взрос­лых, шепо­том пове­ряет ей свои страхи, неудачи, мечты.

- Я тебе скажу, куколка, только ты никому не говори.

- Ты песик доб­рый, я на тебя не сер­жусь, ты мне ничего пло­хого не сделал.

Оди­но­че­ство ребенка наде­ляет куклу душой.

Дет­ство — это не рай, это драма.

75. Пас­тух пред­по­чи­тает игру в карты игре в мяч: он и без того доста­точно набе­гался за коровами

Малень­кий про­да­вец газет и маль­чик на побе­гуш­ках только в начале своей слу­жеб­ной карьеры бегают охотно, но быстро выучи­ва­ются дози­ро­вать свои силы, рас­кла­ды­вая их на целый день. Ребе­нок, вынуж­ден­ный нян­чить мла­денца, не играет с кук­лой, напро­тив, он вся­че­ски убе­гает от ненуж­ной обязанности.

Что же, зна­чит, ребе­нок не любит рабо­тать? Работа ребенка бед­ных роди­те­лей имеет ути­ли­тар­ное, а не вос­пи­та­тель­ное зна­че­ние, ни его силы, ни его инди­ви­ду­аль­ные черты и наклон­но­сти при этом во вни­ма­ние не при­ни­ма­ются. Было бы смешно при­во­дить в каче­стве поло­жи­тель­ного при­мера жизнь детей бед­ня­ков: в этой жизни тоже хва­тает своей скуки, зим­няя скука тес­ной избы сме­ня­ется лет­ней ску­кой двора или при­до­рож­ной канавы, про­сто она при­об­ре­тает дру­гую форму, видо­из­ме­ня­ется. Ни бед­ные роди­тели, ни обес­пе­чен­ные не в состо­я­нии запол­нить день ребенка так, чтобы череда его дней, выстра­и­ва­ясь в логи­че­ской вза­и­мо­связи, от вчера через сего­дня к зав­тра, состав­ляла мно­го­кра­соч­ное содер­жа­ние жизни.

Мно­гие дет­ские игры на самом деле есть работа.

Когда они вчет­ве­ром строят шалаш, копают кус­ком железа, стекла, гвоз­дем, вби­вают стол­бики, свя­зы­вают их, покры­вают кры­шей из веток, высти­лают внутри мхом, рабо­тая молча, напря­женно или лениво, не все­гда совер­шен­ствуя, раз­ви­вая даль­ней­шие планы, делясь резуль­та­тами наблю­де­ний — это не игра, это работа, пусть без доста­точ­ного навыка, несо­вер­шен­ными ору­ди­ями, с недо­ста­точ­ными мате­ри­а­лами и потому мало­эф­фек­тив­ная и невы­ра­зи­тель­ная по резуль­та­там, но зато орга­ни­зо­ван­ная так, что каж­дый вкла­ды­вает в нее столько, сколько может, в зави­си­мо­сти от воз­раста, силы, умения.

Если дет­ская ком­ната, вопреки кате­го­ри­че­ским нашим запре­там и вну­ше­ниям, так часто пре­вра­ща­ется в мастер­скую и склад хлама, то есть стро­и­тель­ного мате­ри­ала для пла­ни­ру­е­мых работ, то стоит поду­мать: не в этом ли направ­ле­нии сле­дует напра­вить свои поиски?

Может, для ком­наты малень­кого ребенка нужен не лино­леум, а куча жел­того песка, боль­шая вязанка дере­вя­шек и дере­вян­ная тачка с камнями?

Может, доска, пила, кар­тон, фунт гвоз­дей, моло­ток, токар­ный инстру­мент были бы более желан­ными подар­ками, чем игрушки, а про­фес­си­о­нал, обу­ча­ю­щий реме­слу, — полез­нее, чем учи­тель гимнастики?

Но тогда из дет­ской при­шлось бы уда­лить боль­нич­ную тишину, боль­нич­ную чистоту, бла­го­при­стой­ность, покой и ужас перед цара­пи­ной на пальце.

Умные роди­тели с непри­яз­нен­ным чув­ством велят: “Играй!” — и с болью слы­шат в ответ: “Все только играй да играй”. А чем же им зани­маться, раз у них нет сво­его дела?

Мно­гое изме­ни­лось, к играм и раз­вле­че­ниям сей­час не отно­сятся со снис­хо­ди­тель­ной тер­пи­мо­стью, они вошли в школь­ные про­граммы, все громче тре­буют для них тер­ри­то­рии. Изме­не­ния еже­часны, за НИМИ НЕ поспе­вает пси­хика сред­него отца семей­ства и воспитателя.

76. Вопреки всему выше­ска­зан­ному, есть и такие дети, кото­рым не доку­чает оди­но­че­ство и кото­рые не ощу­щают потреб­но­сти в деятельности

Этих тихих детей, кото­рых чужие матери ста­вят в при­мер своим детям, “не слышно в доме”. Они не ску­чают, они сами отыс­ки­вают игру, кото­рую по при­ка­за­нию взрос­лых начи­нают, по при­ка­за­нию же-послушно пре­ры­вают. Эти дети пас­сив­ные, они хотят немно­гого и вяло, поэтому легко под­чи­ня­ются, иллю­зии засло­няют для них дей­стви­тель­ность, тем более что этого доби­ва­ются сами взрослые.

В кол­лек­тиве они теря­ются, не могут себя найти, стра­дают от жесто­кого рав­но­ду­шия, не поспе­вают за его неров­ным рит­мом. Вме­сто того чтобы понять, матери и здесь жаж­дут пере­де­лать, силой навя­зать то, что лишь неспешно и осто­рожно можно выра­бо­тать в посто­ян­ном уси­лии на пути, усе­ян­ном опы­том мно­же­ства неудач, несо­сто­яв­шихся попы­ток и болез­нен­ных уни­же­ний. Вся­кий без­дум­ный при­каз только ухуд­шает поло­же­ние вещей. Слова “иди поиг­рай с детьми” нано­сят ему не мень­ший вред, чем “хва­тит тебе играть с ними”.

А как легко узнать его в кол­лек­тиве детей, если только уметь смотреть!

Вот при­мер: дети в саду ведут хоро­вод. Несколько десят­ков детей поют, дер­жась за руки, а двое в цен­тре играют глав­ную роль.

Ну сту­пай же, поиг­рай с ними!

Она не хочет, потому что не знает этой игры, не знает детей, потому что, когда одна­жды попро­бо­вала при­нять уча­стие в дет­ской игре, ей сказали:

“Нас и так уже слиш­ком много”, или:

“Ну и недо­тепа”. Может, зав­тра или через неделю она решится, попро­бует снова. Но мать не желает ждать, она осво­бож­дает для нее место, втал­ки­вает сев круг. Роб­кая, девочка неохотно берет за руки сосе­дей, меч­тая об одном чтоб се никто не заме­тил. Так и будет она сто­ять, может, поне­многу заин­те­ре­су­ется, может, сде­лает пер­вый шаг на пути к при­ми­ре­нию с новой для нее жиз­нью кол­лек­тива. Но мать совер­шает новую бес­такт­ность: жаж­дет рас­ше­ве­лить ее посред­ством более актив­ного уча­стия в игре.

- Девочки, почему у вас в цен­тре все время одни и те же? Вот эта еще не была, выбе­рите ее.

Одна из веду­щих отка­зы­ва­ется, две дру­гие под­чи­ня­ются, но без охоты.

Бед­ная дебю­тантка в недоб­ро­же­ла­тель­ном коллективе.

Эта сцена завер­ши­лась сле­зами ребенка, гне­вом матери, заме­ша­тель­ством участ­ни­ков хоровода.

77. Хоро­вод в саду как прак­ти­че­ское упраж­не­ние для вос­пи­та­теля: число зафик­си­ро­ван­ных моментов

Общее наблю­де­ние (за всеми детьми, при­ни­ма­ю­щими уча­стие в игре), инди­ви­ду­аль­ное (за одним, про­из­вольно выбран­ным ребенком).

Ини­ци­а­тива, начало, рас­цвет и рас­пад хоро­вода. Кто подает идею, орга­ни­зует, ведет, а кто выхо­дит из игры по реше­нию общего собра­ния? Одни дети выби­рают сосе­дей, дру­гие берут за руки двух слу­чайно ока­зав­шихся рядом. Одни охотно раз­лу­ча­ются, чтобы дать место новым участ­ни­кам. Дру­гие про­те­стуют. Одни часто меняют место, дру­гие все время оста­ются на одном и том же. Одни в пау­зах ждут тер­пе­ливо, дру­гие теряют тер­пе­ние, под­го­няют: “Ну, начи­найте же!” Одни стоят непо­движно, дру­гие пере­сту­пают с ноги на ногу, жести­ку­ли­руют, громко сме­ются. Одни зевают, но не ухо­дят, дру­гие ухо­дят — либо потому, что их не инте­ре­сует игра, либо потому, что их кто-то оби­дел. Одни настой­чиво тре­буют глав­ной роли, дру­гие доволь­ству­ются поло­же­нием рядо­вых участ­ни­ков. Мать хочет под­клю­чить к игре малыша – один воз­ра­жает: “Нет, он слиш­ком малень­кий”, — дру­гой отве­чает: “Что он тебе, мешает, пус­кай стоит”.

Если бы игрой руко­во­дил взрос­лый, он ввел бы оче­ред­ность, спра­вед­ли­вое — на его взгляд-рас­пре­де­ле­ние ролей и, уве­рен­ный, что помо­гает, внес бы в игру при­нуж­де­ние. Двое, почти все время одни и те же, бегают(кошка и мышка), играют (вол­чок), выби­рают (садов­ник), осталь­ные, верно, ску­чают? Один гля­дит, дру­гой слу­шает, тре­тий поет шепо­том, впол­го­лоса, громко, чет­вер­тому вроде бы и хочется при­нять уча­стие в игре, но он как-то все не реша­ется, сердце от вол­не­ния как сума­сшед­шее коло­тится. А деся­ти­лет­ний лидер-пси­хо­лог быстро оце­ни­вает ситу­а­цию, овла­де­вает ею, верховодит.

В любом кол­лек­тив­ном дей­ствии, а сле­до­ва­тельно, и в игре, делая одно и то же, они отли­ча­ются хотя бы в самой мел­кой детали.

И мы пони­маем, каков он в жизни, среди людей, в дей­ствии, каков на него “спрос на рынке”, что он впи­ты­вает, что может, как ценят его окру­жа­ю­щие? какова сте­пень его само­сто­я­тель­но­сти, его стой­кость по отно­ше­нию к массе. Из интим­ного раз­го­вора мы узнаем, чего он хочет, из наблю­де­ния в кол­лек­тиве на что спо­со­бен; там узнаем, каково его отно­ше­ние к людям, здесь уви­дим скры­тые мотивы его отно­ше­ния. Если мы видим ребенка только в оди­но­че­стве, мы узнаем его лишь с одной стороны.

Если дети его слу­ша­ются, то как он долго добился, как поль­зу­ется своей вла­стью; если же дети не слу­шают его, но хочет ли он этого, стра­дает ли, злится, стре­мится ли к тому активно или про­сто бес­сильно зави­дует, наста­и­вает или мирится? Часто или редко спо­рит, капри­зом или тще­сла­вием руко­вод­ству­ется, так­тично или грубо навя­зы­вает свою волю? Избе­гает ли тех, кто руко­во­дит им, или же льнет к ним?

Стойте, давайте сде­лаем так… Подо­ждите, так будет лучше… Я не играю… Ну ладно, говори, чего ты хочешь…

78. Что есть спо­кой­ные игры детей как не беседа, обмен мыс­лями, чув­ствами, меч­тами, вопло­щен­ными в дра­ма­тур­ги­че­скую форму сон о власти

Играя, они выска­зы­вают свои истин­ные взгляды, как автор по ходу дей­ствия пьесы раз­ви­вает основ­ную мысль. Поэтому в их играх так часто можно заме­тить неосо­знан­ную сатиру на взрос­лых: когда они играют в школу, нано­сят визиты, при­ни­мают гостей, уго­щают кукол, поку­пают и про­дают, нани­мают и уволь­няют слу­жа­нок. Пас­сив­ные дети серьезно отно­сятся к игре в школу, жаж­дут полу­чить похвалу, актив­ные берут на себя роль озор­ни­ков, выходки кото­рых частенько вызы­вают друж­ный про­тест взрос­лых: не выдают ли они тем самым свое истин­ное, нега­тив­ное отно­ше­ние к школе?

Не имея воз­мож­но­сти выйти хотя бы в сад, ребе­нок тем охот­нее совер­шает путе­ше­ствие по оке­а­нам и необи­та­е­мым ост­ро­вам; не имея хотя бы собаки, кото­рая бы его слу­ша­лась, коман­дует пол­ком; будучи ничем, меч­тает стать всем. Но разве только ребе­нок? Разве поли­ти­че­ские пар­тии, по мере того как при­об­ре­тают вли­я­ние на обще­ство, не заме­няют воз­душ­ные замки чер­ным хле­бом реаль­ных завоеваний?

Нам не нра­вятся неко­то­рые дет­ские игры, мечты, дер­за­ния. Ребе­нок ходит на чет­ве­рень­ках и рычит, чтобы понять, как ведут себя звери, ими­ти­рует хро­мого, сгорб­лен­ного ста­рика, косит, заи­ка­ется, шата­ется, как пья­ный, под­ра­жает уви­ден­ному на улице сума­сшед­шему, ходит с закры­тыми глазами(слепой), заты­кает уши (глу­хой), ложится навз­ничь и задер­жи­вает дыха­ние (мерт­вый), смот­рит через очки, затя­ги­ва­ется папи­ро­сой; втайне заво­дит часы, обры­вает мухе кры­лья (как она будет без них летать); маг­ни­том под­ни­мает сталь­ное перо; раз­гля­ды­вает уши (что там за бара­бан­чики), коленки(где там чашечки); пред­ла­гает девочке поиг­рать во врача в надежде уви­деть, как у нее там; бежит с уве­ли­чи­тель­ным стек­лом, чтобы устро­ить пожар­чик от солнца; слу­шает, что шумит в рако­вине; уда­ряет крем­нем о кремень.

Все, в чем он может убе­диться, он хочет про­ве­рить, уви­деть, узнать, и все равно столько всего оста­ется, чему при­хо­дится верить на слово.

Гово­рят, что луна одна, а ее ото­всюду видно.

- Слу­шай, я стану за забо­ром, а ты стой в саду.

Закрыли калитку.

- Ну что, есть в саду луна?

- Есть.

- И тут есть.

Поме­ня­лись местами, про­ве­рили еще раз; теперь все ясно, ника­ких сомне­ний: луна не одна, их две.

79. Осо­бое место зани­мают игры, цель кото­рых заклю­ча­ется в пробе сил, в осо­зна­нии сво­его зна­че­ния, а этого можно достичь, лишь срав­ни­вая себя с другими

И вот: кто делает самые боль­шие шаги, сколько шагов смо­жешь пройти с закры­тыми гла­зами, кто дольше про­стоит на одной ноге, не морг­нет, не рас­сме­ется, глядя в глаза, кто может дольше не дышать? Кто громче крик­нет, дальше плю­нет, пустит самую высо­кую струю мочи, кто выше кинет камень? Кто спрыг­нет с самой высо­кой лест­ницы, прыг­нет выше и дальше всех, дольше выдер­жит боль от пожа­тия? Кто быст­рей добе­жит до черты, кто кого под­ни­мет, пере­тя­нет, опрокинет?

“Я могу. Я знаю. Я умею. У меня есть”.

“Я могу лучше. Знаю больше. То, что у меня, лучше”.

А потом:

“Мои мама и папа, могут, имеют”.

Таким обра­зом он обре­тает при­зна­ние, зани­мает соот­вет­ству­ю­щее место в своем кругу. А ведь надо пом­нить, что бла­го­по­лу­чие ребенка далеко не в пол­ной мере зави­сит от того, как его оце­ни­вают взрос­лые, но в рав­ной и даже, может, в боль­шей сте­пени — от мне­ния ровес­ни­ков, у кото­рых дру­гие, иной раз не менее твер­дые прин­ципы в опре­де­ле­нии зна­че­ния чле­нов сво­его сооб­ще­ства и рас­пре­де­ле­нии прав между ними.

Пяти­лет­ний ребе­нок может быть допу­щен в обще­ство вось­ми­лет­них, а их, в свою оче­редь, могут тер­петь деся­ти­лет­ние, кото­рые уже само­сто­я­тельно ходят по улице и у кото­рых есть пенал с клю­чи­ком и запис­ная книжка. При­я­тель, кото­рый старше на два класса, спо­со­бен раз­ве­ять сотни сомне­ний, за пол­пи­рож­ного или даже зада­ром он объ­яс­нит, про­све­тит, откроет тайну. Маг­нит при­тя­ги­вает железо потому, что намаг­ни­чен. Луч­шие кони — араб­ские ска­куны, у них тон­кие ноги. У коро­лев кровь не крас­ная, а голу­бая. У льва и орла тоже навер­няка голу­бая (об этом надо бы еще кого-нибудь спро­сить). Если мерт­вец возь­мет кого-нибудь за руку, то уже не вырвешься. В лесу есть жен­щины, у кото­рых вме­сто волос змеи, он сам видел на кар­тинке, даже в лесу видел, но изда­лека, потому что если поближе подойти, то чело­век пре­вра­тится в камень(врет, навер­ное?). Он видел утоп­лен­ника, знает, как родятся дети, умеет из бумажки сде­лать кошелек.

И он не про­сто бол­тал, что умеет.

Он дей­стви­тельно сде­лал коше­лек. Мама так не может.

80. Если бы мы не отно­си­лись пре­не­бре­жи­тельно к ребенку, к его чув­ствам, стрем­ле­ниям, жела­ниям, а сле­до­ва­тельно, и к играм, мы бы поняли, что он совер­шенно прав, когда с одним играет охотно, дру­гого же избе­гает, встре­ча­ется с ним по при­нуж­де­нию и играет неохотно

Можно подраться и с луч­шим дру­гом, но мир быстро вос­ста­нав­ли­ва­ется, с неми­лым же и без вся­кой ссоры водиться неохота.

- С ним нельзя играть, он ревет неиз­вестно отчего, чуть что — оби­жа­ется, жалу­ется, кри­чит и бесится, хва­ста­ется, дерется, хочет быть глав­ным, сплет­ни­чает, обма­ны­вает — фаль­ши­вый, несклад­ный, малень­кий, глу­пый, гряз­ный, некрасивый.

Один малень­кий плакса и зануда может испор­тить всю игру. При­смот­ри­тесь, как ста­ра­ются дети обез­вре­дить его! Стар­шие охотно при­ни­мают в игру малыша, потому что он может на что-нибудь при­го­диться, только пусть доволь­ству­ется вто­ро­сте­пен­ной ролью, пусть только не мешает.

- Дай ему, уступи, пусти: он маленький…

Вот и неверно: взрос­лые детям нико­гда не уступают.

Почему он не любит ходить туда в гости? Ведь там есть дети, ему нра­вится с ними играть.

Играть-то ему нра­вится, но только у себя или в саду. А там есть пан, кото­рый кри­чит; там при­стают с поце­лу­ями; слу­жанка его оби­дела; стар­шая сестра драз­нится; там собака, кото­рой он боится. Само­лю­бие не поз­во­ляет ему назвать истин­ные мотивы, а мать думает, что это каприз.

Не хочет идти в сад. Почему? Потому что ему стар­ший маль­чик при­гро­зил, что побьет; потому что бонна одной девочки ска­зала, что пожа­лу­ется на него; потому что садов­ник погро­зил ему пал­кой за то, что он на газон за мячи­ком полез; потому что он обе­щал маль­чику марку при­не­сти, а она куда-то задевалась.

Есть каприз­ные дети, я их немало видел на своих при­е­мах. Эти дети знают, чего хотят, но им этого не дают, им не хва­тает дыха­ния, они зады­ха­ются под бре­ме­нем роди­тель­ской опеки. Дети вообще отно­сятся к взрос­лым весьма про­хладно, а пре­дельно каприз­ные дети свое окру­же­ние пре­зи­рают и нена­ви­дят. Нера­зум­ной любо­вью можно иска­ле­чить ребенка, и закон дол­жен взять его под свою защиту.

81. Мы обря­дили детей в мун­дир дет­ства и верим, что они нас любят, ува­жают, дове­ряют, что они невинны, довер­чивы, благодарны

Мы с упо­е­нием играем роль бес­ко­рыст­ных опе­ку­нов, уми­ля­емся при мысли о при­не­сен­ных нами жерт­вах, и можно ска­зать, до поры до вре­мени нам с ними неплохо. Сна­чала они верят, потом сомне­ва­ются, пыта­ются отбро­сить под­кра­ды­ва­ю­щи­еся испод­воль сомне­ния, иной раз про­буют бороться с ними, а уви­дев бес­смыс­лен­ность борьбы, начи­нают водить нас за нос, под­ку­пать, обманывать.

Они под­ку­пают нас прось­бой, бла­го­дар­ной улыб­кой, поце­луем, шут­кой, послу­ша­нием, под­ку­пают сде­лан­ными нам уступ­ками, редко и так­тично дают нам понять, что и у них есть кое-какие права, иной раз берут нас измо­ром, а иной раз открыто спра­ши­вают: “А что я за это буду иметь?”

Сто лиц покор­ных и взбун­то­вав­шихся невольников.

- Некра­сиво, нездо­рово, грешно. Пани в школе гово­рила. Ой, если бы мама знала.

- Не хочешь-можешь идти. Твоя пани не умней тебя. Ну и что ж, что мама знает, что она мне сделает?

Мы не любим, когда отчи­ты­ва­е­мый нами ребе­нок что-то бур­чит себе под­нос, потому что в гневе с уст сле­тают искрен­ние слова, кото­рые мы слы­шать не желаем.

У ребенка есть совесть, но ее голос мол­чит в мел­ких еже­днев­ных стыч­ках, зато выплы­вает пота­ен­ная нена­висть к дес­по­ти­че­ской и, сле­до­ва­тельно, неспра­вед­ли­вой вла­сти силь­ных и поэтому безответственных.

Если ребе­нок любит весе­лого дядюшку, то за то, что бла­го­даря ему имеет минуту сво­боды, за то, что он вно­сит в дом жизнь, за то, что при­нес ему пода­рок. А пода­рок ценен тем, что удо­вле­тво­рил давно леле­е­мую мечту. Ребе­нок намного меньше ценит подарки, чем мы думаем, неохотно при­ни­мает их от несим­па­тич­ных ему людей:

“Он думает, что купил меня”, — кипит в его душе.

82. Взрос­лые не умны, они не умеют поль­зо­ваться сво­бо­дой, кото­рой располагают

Они такие счаст­ли­вые, все могут купить, что хотят, все им можно, а они все­гда на что-то злятся, кри­чат по пустя­кам. Взрос­лые не все знают, часто отве­чают, чтобы отвя­заться, или шутят, или так, что понять невоз­можно, один гово­рит одно, дру­гой-дру­гое, и неиз­вестно, кто гово­рит правду. Сколько на небе звезд? Как по-негри­тян­ски будет тет­радь? Как засы­пает чело­век? Живая ли вода, и откуда она знает, что сей­час ноль гра­ду­сов, что из нее дол­жен сде­латься лед? Где нахо­дится ад? Как тот пан сде­лал, что в шляпе из часов при­го­то­ви­лась яич­ница, и часы целы, и шляпа не испор­ти­лась: это чудо?

Взрос­лые не доб­рые. Роди­тели дают детям есть, но это они вынуж­дены делать, иначе мы бы умерли. Они ничего детям не раз­ре­шают, сме­ются, когда что-нибудь ска­жешь, вме­сто того, чтобы объ­яс­нить, нарочно драз­нят, шутят. Они неспра­вед­ли­вые, а когда их кто-нибудь обма­ны­вает, то они ему верят. Любят, чтобы к ним под­ли­зы­ва­лись. Когда они в хоро­шем настро­е­нии, то все можно, а когда злые, то все им мешает.

Взрос­лые лгут. Это вра­нье, что от кон­фе­ток дела­ются чер­вячки, а если не заснешь, то тебя волк ута­щит, а если играть с огнем, то рыбы ловятся, а если бить друг друга ногами, то дья­вола можно раз­бу­дить. Они не дер­жат слова: обе­щают, а потом забы­вают, или выкру­чи­ва­ются, или в нака­за­ние не раз­ре­шают, да и так бы ведь не позволили.

Они велят гово­рить правду, а ска­жешь правду оби­жа­ются. Они дву­лич­ные: в глаза гово­рят одно, а за глаза дру­гое, не любят кого-нибудь, а сами при­тво­ря­ются, будто любят. Только и слы­шишь от них: “Пожа­луй­ста, спа­сибо, изви­ните, кла­ня­юсь”, можно поду­мать, и в самом деле добрые.

Убе­ди­тельно прошу вас обра­тить вни­ма­ние на выра­же­ние лица ребенка, когда он, весело под­бе­жав к вам, в запаль­чи­во­сти ска­жет или сде­лает что-нибудь неумест­ное, и вдруг вы резко одер­ги­ва­ете его.

Отец пишет, ребе­нок при­бе­гает с чрез­вы­чай­ным изве­стием и тянет его за рукав. Он не пони­мает, что из-за этого на важ­ном доку­менте появится клякса. Обру­ган­ный, он смот­рит пол­ными удив­ле­ния гла­зами: что случилось?

Опыт несколь­ких неумест­ных вопро­сов, неудав­шихся шуток, выдан­ных тайн, неосто­рож­ных при­зна­ний учит ребенка отно­ситься к взрос­лым как к при­ру­чен­ным, но диким зве­рям, на кото­рых нико­гда нельзя цели­ком положиться.

83. Кроме пре­не­бре­же­ния и анти­па­тии, в отно­ше­нии детей к взрос­лым можно заме­тить и неко­то­рое отвращение

Колю­чая борода, жест­кое лицо, запах сигары оттал­ки­вают ребенка. После каж­дого поце­луя он ста­ра­тельно выти­рает лицо, пока ему это не запре­тят. Боль­шин­ство детей тер­петь не могут, когда их берут на колени, если возь­мешь его за руку — он осто­рожно высво­бож­дает ее. Тол­стой заме­тил эту черту сель­ских детей, она свой­ственна всем не запу­ган­ным и не подав­лен­ным. О запахе пота, силь­ном аро­мате духов ребе­нок с отвра­ще­нием гово­рит: “Воняет”, — пока его не научат, что так гово­рить некра­сиво, что духи пах­нут очень хорошо, про­сто он в этом не разбирается…

Все эти гос­пода и дамы с их отрыж­кой, ломо­той в костях, дав­ле­нием, горе­чью во рту, бояз­нью сквоз­ня­ков и сыро­сти, со стра­хом перед пере­еда­нием, с кашлем, без­зу­бые, еле ноги воло­чат, тол­стые, крас­ные, сопя­щие, — все это так противно.

А эти их ласки, объ­я­тия, поце­луи, похло­пы­ва­ния по плечу, эта фами­льяр­ность, снис­хо­ди­тель­ность, бес­смыс­лен­ные вопросы, смех неиз­вестно отчего.

- На кого похожа? Ого, какой боль­шой стал. Погля­дите только, как он рас­тет! — Ребе­нок, сму­щен­ный, ждет, когда это кончится.

Им ничего не стоит ска­зать при всех: “Эй, штаны поте­ря­ешь”, или:

“Ночью рыбу будешь ловить”. Они неприличны…

Ребе­нок чув­ствует себя более чистым, лучше вос­пи­тан­ным, более достой­ным ува­же­ния. Ино­гда он это и сам говорит.

- Он боится есть, боится сыро­сти. Трус. Я вот совсем ничего не боюсь. Раз они боятся, пус­кай сами и сидят на печи, нам-то почему они все запрещают?

Дождь: он выбе­жит из укры­тия, постоит под лив­нем, со сме­хом убе­жит, при­гла­жи­вая волосы. Мороз: он согнет руки в лок­тях, сгор­бится, ссу­ту­лит плечи, задер­жит дыха­ние, напря­жет мускулы, пальцы коче­неют, губы синие, погла­зеет на похо­роны, на улич­ную драку и бежит погреться: брр, замерз, весело.

Бед­няги эти ста­рики, кото­рым все мешает.

И едва ли не един­ствен­ное доб­рое чув­ство, кото­рое ребе­нок посто­янно к нам питает, это жалость.

Навер­ное, что-то им мешает, раз они несчастливы.

Бед­ный папа много рабо­тает, мама часто больна, они скоро умрут, бед­няжки, не стоит их огорчать.

84. Ого­ворка

У ребенка, кроме пере­чис­лен­ных выше чувств, кото­рые он несо­мненно испы­ты­вает, кроме соб­ствен­ных раз­мыш­ле­ний, име­ется и созна­ние долга, он не может пол­но­стью изба­виться от вну­шен­ных ему взгля­дов и чувств. Все они пере­жи­вают кон­фликт раз­дво­е­ния лич­но­сти: актив­ные — силь­нее и раньше, пас­сив­ные — позже и не так явно. Актив­ный дой­дет до всего сам, пас­сив­ному “откроет глаза” това­рищ по заклю­че­нию. Душа ребенка так же сложна, как и наша, полна ана­ло­гич­ных про­ти­во­ре­чий, нахо­дится в тра­ги­че­ском боре­нии с извеч­ным: хочу, но не могу, знаю, что надо, но не могу.

Вос­пи­та­тель, кото­рый не вдалб­ли­вает, а осво­бож­дает, не тянет, а под­ни­мает, не угне­тает, а спо­соб­ствует фор­ми­ро­ва­нию лич­но­сти, не дик­тует, а учит, не тре­бует, а спра­ши­вает, вме­сте с ребен­ком пере­жи­вает мно­же­ство вдох­но­вен­ных минут. Ему не раз при­дется зату­ма­нен­ными от слез гла­зами смот­реть на борьбу ангела с дья­во­лом, где белый ангел одер­жи­вает победу.

Солгал. Поти­хоньку сли­зал варе­нье с торта. Задрал девочке подол. Бро­сал кам­нями в лягушку. Сме­ялся над гор­бу­ном. Сло­мал ста­ту­этку и сло­жил, чтобы видно не было. Курил. Был злым и мыс­ленно про­кли­нал отца.

Он посту­пил дурно и чув­ствует, что это не в послед­ний раз, что его снова что-нибудь будет иску­шать, что его снова подговорят.

Слу­ча­ется, что ребе­нок вдруг ста­но­вится тихим, послуш­ным и чув­стви­тель­ным. Взрос­лые уже знают: “Навер­ное, у него что-то на сове­сти”. Часто этой стран­ной пере­мене пред­ше­ствует буря чувств, слезы, про­ли­тые в подушку, твер­дые реше­ния, при­ня­тые про себя, тор­же­ствен­ная клятва. Бывает, что мы готовы про­стить, если полу­чим заве­ре­ние — нет, не гаран­тию, но иллю­зию, — что шалость не повторится.

- Я не стану дру­гим. Я не могу обещать.

Эти слова дик­тует не упрям­ство, а честность.

- Я пони­маю, что вы гово­рите, но не чув­ствую, — ска­зал мне две­на­дца­ти­лет­ний мальчик.

Эту чест­ность, достой­ную ува­же­ния, мы встре­чаем и у детей с дур­ными наклонностями.

- — Я знаю, что воро­вать нельзя, что это стыдно и грешно. Я не хочу воро­вать. Я не знаю, не украду ли я снова. Я не виноват.

Какие горь­кие минуты пере­жи­вает вос­пи­та­тель, видя отра­же­ние соб­ствен­ного бес­си­лия в бес­по­мощ­но­сти ребенка.

85. Мы под­да­емся обману, что ребе­нок может долго доволь­ство­ваться ангель­ским миро­ощу­ще­нием, где все про­сто и ясно, что мы сумеем скрыть от него неве­же­ство, бес­си­лие, про­ти­во­ре­чия, наши пора­же­ния и горечи — и то, что у нас нет фор­мулы счастья

Как наи­вен рецепт само­учек от педа­го­гики, что детей сле­дует вос­пи­ты­вать после­до­ва­тельно; что отец не дол­жен кри­ти­ко­вать дей­ствия матери; что взрос­лые не должны ссо­риться при детях; что слу­жанка недолжна лгать, будто “гос­под нет дома”, когда зво­нит неже­лан­ный гость.

А почему нельзя мучить зве­рей, если мухи в страш­ных муче­ниях сот­нями гиб­нут на липучке? Почему мама поку­пает кра­си­вое пла­тье, а ска­зать при чужих, что пла­тье кра­си­вое, нехо­рошо? Разве кот обя­за­тельно хит­рый? Мол­ния сверк­нула: няня пере­кре­сти­лась и гово­рит, что это Бог, а пани – что элек­три­че­ство? За что надо ува­жать взрос­лых? И бан­дита тоже? Я слы­шал, как дядя ска­зал: “У меня кишка кишке кукиш пока­зы­вает”, — а так гово­рить нельзя. Почему “пся кревь” — это руга­тель­ство? Кухарки верят в сны, а мама нет. Почему гово­рят: здо­ров, как бык, ведь и быки болеют? Собака тоже достает воду из колодца? Почему некра­сиво спра­ши­вать, сколько стоит пода­рок? Как объ­яс­нить все это малень­кому ребенку и не усу­гу­бить его недо­уме­ния, не уко­ре­нить его непонимания?

Ох уж эти наши ответы…

Так слу­чи­лось, что два­жды я был сви­де­те­лем, как ребенку перед книж­ной вит­ри­ной объ­яс­няли, что такое глобус.

- Что это, мячик? — спра­ши­вает ребенок.

Мячик, да, мячик, — отве­чает няня.

В дру­гой раз:

- Мама, что это за мячик?

- Это не мячик, а зем­ной дар. На нем дома, лошадки, мамочка.

Мамочка? — Ребе­нок погля­дел на мать с состра­да­нием и ужа­сом и вопроса не повторил.

86. Мы видим детей в бур­ных про­яв­ле­ниях радо­сти и горя, когда они отли­ча­ются от нас, и не заме­чаем спо­кой­ных настро­е­ний, тихих раз­ду­мий, глу­бо­ких впе­чат­ле­ний, болез­нен­ных удив­ле­ний, мучи­тель­ных подо­зре­ний и уни­зи­тель­ных сомне­ний, в кото­рых они схожи с нами

“Насто­я­щим” бывает не только ребе­нок, ска­чу­щий на одной ножке, но и ребе­нок, раз­ре­ша­ю­щий тайны уди­ви­тель­ной сказки жизни. Надо только исклю­чить дей­стви­тельно “искус­ствен­ных” детей, кото­рые бес­смыс­ленно повто­ряют фразы, заучен­ные либо под­хва­чен­ные у взрос­лых. Ребе­нок не умеет думать, как взрос­лый, но он может по-дет­ски заду­маться над серьез­ными про­бле­мами взрос­лых. Оши­баться его застав­ляет недо­ста­ток зна­ний и опыта.

Я рас­ска­зы­ваю сказку: вол­шеб­ники, дра­коны, кол­ду­ньи, закол­до­ван­ная прин­цесса, вдруг раз­да­ется наив­ный, на пер­вый взгляд, вопрос:

А это правда?

И я слышу, как кто-то снис­хо­ди­тельно объясняет:

Да ведь пан учи­тель гово­рил, что это сказка.

Ни герои, ни дей­ствие неправ­до­по­доб­ными не бывают; так могло быть, но так не было, потому что мы знаем зара­нее: сказки — это не правда.

Речь, кото­рая должна была рас­пу­тать угрозы и стран­но­сти окру­жа­ю­щего мира, напро­тив, углу­била и рас­ши­рила неве­де­ние. Раньше малень­кая теку­щая жизнь лич­ных потреб­но­стей тре­бо­вала опре­де­лен­ного коли­че­ства твер­дых отве­тов, теперь же новая боль­шая жизнь снова уто­пила их во всех про­бле­мах разом, вче­раш­них и зав­траш­них, близ­ких и дале­ких. Нет вре­мени ни раз­га­ды­вать, ни даже про­сто рас­смат­ри­вать все. Тео­ре­ти­че­ское зна­ние отры­ва­ется от буд­нич­ной жизни, вос­па­рив куда-то ввысь, где его невоз­можно проверить.

На этой ста­дии актив­ный и пас­сив­ный тем­пе­ра­менты пре­вра­ща­ются в раз­ные типы мыш­ле­ния: реа­ли­сти­че­ский и рефлексивный.

Реа­ли­сти­че­ский верит или не верит, в зави­си­мо­сти от воли авто­ри­тета, удоб­ней, выгод­ней верить; рефлек­сив­ный рас­спра­ши­вает, делает выводы, воз­ра­жает, бун­тует мыс­лью и делом. Неосо­знан­ный бунт пер­вого мы про­ти­во­по­став­ляем жажде позна­ния вто­рого; это ошибка, она затруд­няет диа­гноз и делает негод­ной вос­пи­та­тель­ную терапию.

В пси­хи­ат­ри­че­ских кли­ни­ках сте­но­граф запи­сы­вает моно­логи и раз­го­воры паци­ен­тов, то же самое будет когда-нибудь в педо­ло­ги­че­ских лабо­ра­то­риях. Сего­дня же мы рас­по­ла­гаем лишь мате­ри­а­лом дет­ских вопросов.

87. Жизнь-сказка. Сказка о мире животных

В море есть рыбы, кото­рые гло­тают людей. Они больше корабля? А когда рыба гло­тает чело­века, то он зады­ха­ется? А что слу­чится, если она съест свя­того? Что она ест, когда ни один корабль не раз­би­ва­ется? А можно пой­мать такую рыбу? А как живут в море обык­но­вен­ные рыбы? Почему их не выло­вят? Можно ли из боль­шой рыбы сде­лать лодку? Эти рыбы доисторические?

У пчел есть коро­лева, а почему у них нет короля, он, навер­ное, умер? Раз птицы знают, как лететь в Африку, зна­чит, они умнее людей: они ведь не учи­лись в школе. Почему соро­ко­ножка, у нее же не сорок ног, сколько их на самом деле? Все ли лисы хит­рые, неужели они не испра­вятся, почему они такие? Если бить и мучить собаку, неужели она будет верна и такому хозя­ину? А почему нельзя смот­реть, как собака вска­ки­вает на дру­гую собаку? Были ли чучела живыми зве­рями, можно ли сде­лать чучело из чело­века? Очень ли неудобно улитке? Если ее выта­щить, она умрет? почему она такая мок­рая? Она рыба? а она пони­мает, когда гово­ришь: “Улитка, выставь рожки”? Почему у рыб холод­ная кровь? Почему змее не больно, когда она меняет кожу? О чем раз­го­ва­ри­вают муравьи? Почему чело­век уми­рает, а звери дох­нут? Помрет ли паук, если ему порвать пау­тину? откуда он берет нитку, чтобы сде­лать новую пау­тину? Как из яйца рож­да­ется курица, может, яйцо надо в землю зако­пать? Если страус ест камни и железо, то чем он делает по-боль­шому? Откуда вер­блюд знает, на сколько дней он дол­жен запа­стись водой? Неужели попу­гай ни капельки не пони­мает того, что гово­рит? он умнее собаки? почему собаке нельзя под­ре­зать язык, чтобы она тоже раз­го­ва­ри­вала? Робин­зон пер­вый научил попу­гая гово­рить, это трудно, как это делается?

Цвет­ная сказка о рас­те­ниях. Дерево живет, дышит, уми­рает. Из малень­кого желудя вырас­тает дуб.

Из цветка полу­ча­ется груша, как это уви­деть? А рубашки рас­тут на дере­вьях? Так гово­рила учи­тель­ница в школе (божится), правда ли это? Отец отве­тил: “Не бол­тай глу­по­сти”, мама — что рас­тут не на дере­вьях, потому что лен рас­тет в поле, а учи­тельша ска­зала, что на ариф­ме­тике об этом гово­рить нельзя, она рас­ска­жет об этом позже. Зна­чит, это правда, хоть бы одно такое дерево увидеть!

Какое место среди всех чудес и чудит зани­мает дра­кон? Его, правда, нет, но ведь он мог бы быть. Как Крак убил дра­кона, если его не было? Если нико­гда не было сирен, то зачем их рисуют?

88. Сказка о народах

Негр чер­ный, хоть бы мылся целыми днями. А язык у него не чер­ный. Зубы тоже нет. Он же не черт: ни рогов, ни хво­ста у него нет. Дети у него тоже чер­ные. Они ужас­ные дикари: едят людей. В Бога они не верят, только верят в жаб. Раньше все в дере­вья верили, глу­пыми были, греки тоже верили во вся­кую ерунду, но они были умными, почему же тогда они верили? Негры ходят по улице голыми и им ниско­лечко не стыдно. В нос они всо­вы­вают ракушки, думают, что это кра­сиво. Почему им никто не ска­жет, чтобы они этою не делали? Им везет: они едят финики, инжир и бананы, у них обе­зьяны есть, и учиться им совсем не надо: малень­кий маль­чик сразу идет на охоту.

Китайцы носят косу, они очень смеш­ные. Фран­цузы очень умный народ, но едят лягу­шек и гово­рят: бон­жур. Хоть и умные, а так смешно раз­го­ва­ри­вают: “бон-пон-фон-бздон”. А немцы гово­рят: “дер­ди­дас, капу­ста и квас”. Евреи всего боятся, кри­чат: “ай-вай, мир” и обма­ны­вают. Еврей дня про­жить не может, чтоб не обма­нуть, они и гос­пода убили. В Аме­рике тоже есть поляки, что они там делают, зачем туда уехали, им там хорошо? Цыгане кра­дут детей, кале­чат их и велят про­сить мило­стыню или в цирк отдают. Вот, навер­ное, в цирке здо­рово высту­пать, хотя там и выкру­чи­вают руки. А если разо­чек выкру­тить руку, то что — все­гда можно вся­кие штуки выко­зюли­вать? Гномы есть на самом деле? почему их нет? если их нет, то откуда все знают, как они выгля­дят? По улице шел малень­кий чело­ве­чек, все на него огля­ды­ва­лись. Правда, что лили­путы нико­гда не рас­тут, это они в нака­за­ние такие малень­кие? Фини­кийцы были вол­шеб­ни­ками? как они из песка могли сде­лать стекло? Это трудно? Ходят ли горцы и по горам, из кото­рых бьет огонь? А моряки-это народ? Они могут жить в воде? кем труд­нее быть — моря­ком или водо­ла­зом? кто из них главней?

Ино­гда вопрос выра­жает тревогу:

- Если я весь, с ног до головы, выма­жусь чер­ни­лами, негры меня признают?

Ребе­нок с тру­дом мирится с инфор­ма­цией, кото­рая не может иметь прак­ти­че­ского при­ме­не­ния. Ему хочется тоже сде­лать так или попро­бо­вать. Хотя бы уви­деть вблизи.

89. Сказка о человеке

Бывают люди, у кото­рых глаза стек­лян­ные. Можно ли эти глаза выни­мать, можно ли этими гла­зами видеть? Зачем парики и почему все сме­ются над лысыми? Есть ли люди, кото­рые умеют гово­рить живо­том?. Это они пуп­ком гово­рят? Зачем нужен пупок?

Насто­я­щие ли бара­бан­чики в ушах? Почему и слезы и море соле­ные? Почему у дево­чек длин­ные волосы и там тоже все по-дру­гому? На сердце рас­тут грибы? А почему тогда на пер­вое апреля бывают кар­тинки с гри­бами на сердце? Уми­рать обя­за­тельно? Где я был, когда меня не было на свете? Слу­жанка гово­рит, что нельзя так смот­реть, что от этого можно забо­леть, а если три раз плю­нуть, то не забо­ле­ешь. Что дела­ется в носу, когда чиха­ешь? Сума­сшед­ший — это боль­ной? а пья­ный  тоже боль­ной? кто хуже: пья­ный или сума­сшед­ший? Почему мне сей­час нельзя знать, как родятся дети? Отчего ветер: оттого, что кто-то пове­сился? Что лучше — быть сле­пым или глу­хим? Почему дети уми­рают, а ста­рики живут? Когда нужно больше пла­кать: когда умрет бра­тик или бабушка? Почему кана­рейка не может попасть в рай? Мачеха обя­за­тельно должна бить детей? Груд­ное молоко тоже от коровы? Когда что-то снится, то это на самом деле или только кажется? Почему у неко­то­рых волосы рыжие? Почему без мужа нельзя иметь ребенка? Что лучше — съесть поганку или чтоб змея уку­сила? Правда ли, что если посто­ять на дожде, то быст­рей вырас­тешь? Что такое эхо, почему оно живет в лесу? Почему, если сло­жить ладонь под­зор­ной тру­бой, можно уви­деть целый дом? Как он там уме­ща­ется? Что такое тень, почему от нее нельзя убе­жать? Правда ли, что если девочку поце­лует уса­тый, у нес усы вырас­тут? Правда, что на зубах чер­вяки, только их нельзя увидеть?

90. Сказка об авторитетах

У ребенка мно­же­ство богов, бож­ков и героев.

Авто­ри­теты делятся на види­мые и неви­ди­мые, живые и мерт­вые. Их иерар­хия неве­ро­ятно сложна. Мать, отец, бабушка, дед, тетка, дядья, домаш­няя при­слуга, поли­цей­ский, сол­дат, король, док­тор, про­сто стар­шие, ксендз, учи­тель, более осве­дом­лен­ные соученики.

Авто­ри­теты зри­мые, но нежи­вые: крест, сви­ток Торы, молит­вен­ник, иконы, порт­реты пред­ков, памят­ник и вели­ких людей, фото­гра­фии неизвестных.

Авто­ри­теты неви­ди­мые: Бог, здо­ро­вье, душа, совесть, умер­шие, вол­шеб­ники, черти, ангелы, духи, волки, род­ствен­ники, живу­щие далеко, о кото­рых в доме часто говорят.

Авто­ри­теты тре­буют послу­ша­ния, это ребе­нок пони­мает, с болью пони­мает. Они тре­буют любви — с этим при­ми­риться много труднее.

- Я больше люблю папу и маму.

Малыши кокет­ни­чают невнят­ным отве­том на неле­пый вопрос. Дети постарше этого вопроса тер­петь не могут: он их сму­щает и уни­жает. Ребе­нок ино­гда любит сильно, ино­гда сла­бее, ино­гда поскольку постольку, ровно столько, сколько необ­хо­димо, ино­гда нена­ви­дит — это ужасно, что же делать, коли ненавидит.

Ува­же­ние — чув­ство настолько слож­ное, что ребе­нок боится само­сто­я­тельно при­ни­мать реше­ния, сда­ется на милость старших.

Мать рас­по­ря­жа­ется слу­жан­кой, та боится матери. Мать сер­ди­лась на бонну. Но мать должна спро­сить раз­ре­ше­ния у док­тора. И поли­цей­ский может ее нака­зать. А вот това­рищ по классу не обя­зан ее слу­шаться. На папу сер­дился началь­ник, и у папы пло­хое настроение.

Сол­дат боится офи­цера, офи­цер гене­рала, гене­рал — короля. Тут все понятно. Может, поэтому маль­чи­ков так инте­ре­суют воен­ные, может, поэтому дети так точно дози­руют ува­же­ние к това­ри­щам в зави­си­мо­сти от того, в каком классе те учатся, — тут тоже все легко понять.

В выс­шей сте­пени достойны ува­же­ния посред­ники между авто­ри­те­тами зри­мыми и неви­ди­мыми. Ксендз сове­ту­ется с богом, у док­тора какие-то свои связи со здо­ро­вьем, у сол­дата — свои отно­ше­ния с коро­лем, а слу­жанка много чего знает о чарах, духах и о страшном.

Слу­ча­ется, впро­чем, что более всех достой­ным ува­же­ния ока­зы­ва­ется пас­тух, выре­за­ю­щий ножи­ком фигурку: этого не умеют ни мама, ни гене­рал, ни доктор.

91. Почему от неспе­лых фрук­тов болит живот?

Где здо­ро­вье — в животе или в голове? Здо­ро­вье-это душа? Почему собака может жить без души, а чело­век нет? А док­тор может забо­леть и уме­реть, как это? Почему все вели­кие люди умерли? Правда, что есть такие, кото­рые пишут книги и живы? Коро­левы все­гда уми­рают: они не жильцы на свете. У коро­левы есть кры­лья? Ксендз видел Бога? Может ли орел доле­теть до самого неба? Бог молится? Что делают ангелы — спят, едят, играют в фут­бол? кто шьет им пла­тья? Черту очень больно? Поганки отра­вили черти? Если Бог не любит убийц, почему же он велит за них молиться? Мои­сей очень испу­гался, когда уви­дел Бога? Почему папа не молится, ему Бог раз­ре­шил? Гром — это чудо? Воз­дух — тоже бог? Почему нельзя уви­деть воз­дух? Сразу ли он вхо­дит в пустую бутылку или посте­пенно? откуда он знает, что там уже нет воды? Почему бед­няки руга­ются, если бы они не руга­лись, им бы лучше жилось? Если это не чудо, то почему никто не может сде­лать дождь? Из чего сде­ланы тучи? Тетя, кото­рая далеко-далеко, она что — в гробу?

Как наивна надежда роди­те­лей (только не назы­вайте их пере­до­выми), что, ска­зав детям — Бога нет, они облег­чают им пони­ма­ние окру­жа­ю­щего мира: нет Бога, а что же есть? кто все сде­лал и сде­лает то, что будет, когда я умру? Откуда взялся пер­вый чело­век? Правда ли, что если не молиться, то живешь, как ско­тина? Папа гово­рит, что анге­лов нет, а я сама ангела видела. Если это не грех, то почему нельзя уби­вать? Ведь и курице больно, когда ее режут.

Те же сомне­ния и тре­вож­ные вопросы.

92. Груст­ная сказка, тайна бедности

Почему голо­ден, почему беден, почему ему холодно, почему не купит того, что надо, почему у него нет денег, почему ему не дадут “за так”?

Ты гово­ришь:

Бед­ные дети гряз­ные, гово­рят нехо­ро­шие слова, на голове у них чер­вяки. Бед­ные дети болеют, от них можно зара­зиться. Они дерутся, швы­ря­ются кам­нями, выби­вают друг другу глаза. Во двор ходить нельзя, на кухню — тоже: там нет ничего интересного.

А жизнь возражает:

“И вовсе они не болеют, целыми днями носятся, где хотят, пьют воду из колодца, поку­пают вкус­ные кон­феты в раз­но­цвет­ных фан­ти­ках. Маль­чик делает себе метлу, метет двор, уби­рает снег-это ужасно при­ятно. Ника­ких чер­вя­ков у них нет, это неправда, кам­нями они не швы­ря­ются, глаза у них на месте, они не дерутся, а борются. Нехо­ро­шие слова смеш­ные, а в кухне в сто раз инте­рес­ней, чем в комнате”.

Ты гово­ришь ребенку:

- Бед­ных нужно любить и ува­жать, они доб­рые, тяжко рабо­тают. Побла­го­дари кухарку — она гото­вит нам обед, сто­рожа — он сле­дит за поряд­ком. Поиг­рай с его ребятишками.

А жизнь возражает:

“Кухарка заре­зала курицу, зав­тра будем ее есть, мама тоже будет, потому что варе­ной курице не больно, а кухарка убила живую, мама на это лаже смот­реть не могла. Сто­рож уто­пил щенят, а они были такие хоро­шень­кие. У кухарки шер­ша­вые руки, она вечно возится в гряз­ной воде. От мужика воняет. От еврея тоже. Тор­говку не назы­вают пани, про­сто гово­рят — тор­говка, и сто­рожа назы­вают не пан, а про­сто — сто­рож. Дети бед­ня­ков гряз­ные, когда им что-то пока­зы­ва­ешь, они начи­нают про­сить: “Дай”, если не дашь, то сры­вают шапку, сме­ются, а один даже плю­нул, прямо в лицо плюнул…”

Ребе­нок еще не слы­хал о злых вол­шеб­ни­ках, но уже с опас­кой при­бли­жа­ется к нищему, чтоб дать грошик.

Ребе­нок знает, что и тут ему всего не гово­рят, что и в этом кро­ется что-то гряз­ное, чего ему не хотят или не могут объяснить.

93. Стран­но­сти свет­ской жизни и пра­вил хоро­шего тона

Некра­сиво класть палец в рот, ковы­рять в носу, шмы­гать носом. Некра­сиво про­сить, гово­рить: “Не хочу”, отстра­няться, когда тебя целуют, гово­рить: “Это неправда”. Некра­сиво громко зевать, гово­рить: “Мне скучно”. Некра­сиво под­пи­рать голову рукой, пер­вым пода­вать руку взрос­лому. Некра­сиво бол­тать ногами, дер­жать руки в кар­ма­нах, огля­ды­ваться на улице. Некра­сиво громко делать заме­ча­ния. Некра­сиво пока­зы­вать пальцем.

Почему?

Эти запреты и запо­веди — из раз­ных источ­ни­ков, ребе­нок не в состо­я­нии уло­вить их сути и связи.

Некра­сиво бегать в одной рубашке и некра­сиво плевать.

Почему некра­сиво отве­чать на вопросы взрос­лых сидя? Надо ли кла­няться отцу, если встре­ча­ешь его на улице? Что делать, если кто-то гово­рит неправду, напри­мер, дядя говорит:

“Ты дев­чонка”, зная, что он маль­чик, или: “Ты моя неве­ста”, или: “Я тебя у мамы купил”, — это ведь ложь?!

- Почему с девоч­ками надо быть веж­ли­вым? — спро­сил меня уче­ник во время диктанта.

- Это имеет исто­ри­че­ское объ­яс­не­ние, — отве­тил я.

Почему ты напи­сал “вер­нулся” через “и”? — спро­сил я его несколь­кими мину­тами позже.

- Это имеет исто­ри­че­ское объ­яс­не­ние, — отве­тил он со зло­рад­ной ухмылкой.

На тот же вопрос одна мать ответила:

- Пони­ма­ешь, девочка будет рожать детей, ей будет больно и т. д.

Вскоре между бра­том и сест­рой вновь вспых­нула ссора.

- Что мне, мамочка, до того, что она будет рожать детей! Мне глав­ное, чтоб она не была плаксой.

Наи­ме­нее удач­ным пред­став­ля­ется мне объ­яс­не­ние, кото­рое встре­ча­ется чаще всего:

- Над тобой будут сме­яться. Это удобно и эффек­тивно, ребе­нок боится быть смешным.

Но над ним будут сме­яться и за то, что он слу­ша­ется маму, и за то, что пове­ряет ей свои тайны, и за то, что в буду­щем не захо­чет играть в карты, пить водку, идти в пуб­лич­ный дом.

Да и роди­тели, пугая ребенка тем, что он пока­жется смеш­ным, совер­шают непо­пра­ви­мую ошибку. Самая вред­ная ошибка — скры­вать недо­статки ребенка и про­белы в его вос­пи­та­нии: ребе­нок до поры до вре­мени при гостях за при­лич­ное воз­на­граж­де­ние являет при­мер хоро­шего вос­пи­та­ния, а потом мстит за это.

94. Род­ная речь-это не подо­бран­ные и при­спо­соб­лен­ные для ребенка запреты и нра­во­уче­ния, а воз­дух, кото­рым дышит его душа наравне с душой всего народа

Правда и сомне­ние, вера и обы­чай, любовь и нена­висть, лег­ко­мыс­лие и серьез­ность, досто­ин­ство и рабо­ле­пие, богат­ство и бед­ность, сто­ле­тия упор­ного труда и мрач­ные годы раб­ства, все, что сотво­рил во вдох­но­ве­нии поэт и выры­гал в пья­ном бреду сброд.

Кто раз­мыш­лял над этим, кто писал об этом, кто иссле­до­вал, как уни­что­жать в этой сти­хии вред­ные бак­те­рии и насы­щать ее озо­ном? Кто знает, может, тогда выяс­ни­лось бы, что не про­сто­на­род­ное “срать”, а салон­ное” жен­щина — паль­чики обли­жешь” содер­жит в себе заро­дыши разложения?

“Да будет бла­го­сло­вен. Бог пока­рал. Нечи­стый попу­тал. Как в раю. На седь­мом небе. В доме — сущий ад. Ска­тер­тью дорожка. Как у бога за пазу­хой. Бог подаст. Свя­тоша. Буб­нит как поно­марь. Без гроша за душой. Душа в пятки ушла. Про­дал душу дья­волу. Гре­хо­вод­ник. Седина в бороду — бес в ребро.

На здо­ро­вье. Твое здо­ро­вье. Поне­дель­ник-день тяже­лый. Икаю — зна­чит, кто-то обо мне вспо­ми­нает. Нож упал — гость торо­пится. Суп пере­со­лен – кухарка влю­би­лась. Одной ногой в могиле.

Китай­ские цере­мо­нии. Цыган­ская сва­дьба. Бар­ская милость. Нахаль­ная рожа. Сирот­ская доля.

Ста­рый зануда, ста­рый идиот. Соп­ляк, дурак, щенок, жел­то­ро­тый, молоко на губах не обсохло.

Не сле­пой, а незря­чий. Не ста­рый, а пожи­лой. Не калека, а инвалид.

Соба­чья погода. Дошел до ручки. Ссу­чился. Сука. Взбе­сился со злости.

Орет как уго­ре­лый. Вол­чий аппе­тит. Я ему покажу, где раки зимуют.

Без царя в голове. В голове ветер. Пус­кать пыль в глаза. Шари­ков не хва­тает. Лоп­нуть со смеху. Дешево отде­латься. Знать как свои пять паль­цев. Она еще себя пока­жет. Жизнь мне отравила”.

Что это такое’? Откуда это взя­лось?. Кому это нужно?

Пробка это суще­стви­тель­ное, пробка это подлежащее.

А почему: глуп как пробка? Пан, кото­рый выду­мал грам­ма­тику, был умный?

95. Дети не любят этих непо­нят­ных выра­же­нии, хоть порой и пыта­ются пора­зить ими окружающих

Они усва­и­вают язык взрос­лых изби­ра­тельно, явно сопро­тив­ля­ясь неко­то­рым обще­упо­тре­би­тель­ным оборотам.

“Послу­шай, дай мне это. Слу­шай, одолжи мне. Эй, покажи-ка”.

“Эй, слу­шай” — ана­логи нашего “пожа­луй­ста”. Про­сить — для ребенка зна­чит “про­сить мило­стыню” (нищий про­сит). Ребенку не по душе этот уни­зи­тель­ный оборот.

“Дума­ешь, я про­сить буду? Не проси его. Вот еще, про­сить я его буду!”

“Погоди, ты у меня еще попросишь!”

Мне запом­ни­лось одно на удив­ле­ние оба­я­тель­ное выражение:

- Вот, ока­зы­ва­ется, ты какой, а я еще тебя просил…

Даже обра­ща­ясь к взрос­лым, ребе­нок пред­по­чи­тает форму “пусть мама, пусть пан” и только по при­нуж­де­нию “про­сит”.

Сло­вом “пони­ма­ешь” ребе­нок заме­няет не менее непри­ят­ное “про­сти”.

Пони­ма­ешь, я неча­янно. Пони­ма­ешь, я не хотел. Пони­ма­ешь, я не знал.

А раз­но­об­ра­зие обо­ро­тов уго­ва­ри­ва­ния и пре­ду­пре­жде­ния, чтобы избе­жать вне­зап­ных сцен:

“Пере­стань, отстань, не начи­най, про­ходи, сту­пай своей доро­гой. Пре­крати же. Отойди же. Говорю тебе, пере­стань. Прошу тебя пере­стать (это не просьба, а при­каз). Ты отста­нешь когда-нибудь? Слу­шай, ты пере­ста­нешь нако­нец?” Угроза:

- Полу­чить хочешь? Нары­ва­ешься? Вот уви­дишь, пожа­ле­ешь еще. Ты у меня поплачешь.

Пре­не­бре­жи­тель­ное удво­е­ние выражения:

- Ладно, ладно… Да знаю, знаю… Погоди, погоди…

Мы застав­ляем ребенка бояться.

“Очень мне надо бояться… Не вооб­ра­жай, что я боюсь. Вот еще, испу­гался я его очень”.

Любая соб­ствен­ность ребенка сомни­тельна: ему нельзя отдать ее, не спро­сив раз­ре­ше­ния, нельзя уни­что­жить, он обла­дает только пра­вом пользования.

- Твоя парта, твой стол?

- А вот мой (или: твой, что ли?).

- Я пер­вый сюда сел.

“Пер­вый” занял место, начал играть, начал копать. Взрос­лые, охра­няя соб­ствен­ный покой, очень поверх­ностно раз­ре­шают споры детей.

Он ко мне при­стал. Он пер­вый начал. Я себе стою, а он…

Инте­ресна форма отрицательная:

А я как не стукну его… А я как не начну убе­гать… А мы как не нач­нем смеяться.

Содер­жа­ние рас­сказа — озор­ство, и может, “не” эхо запретов?

Помни, ты обе­щал. Дал слово. Нару­шил слово.

Кто не сдер­жит обе­ща­ния, тот сви­нья. Взрос­лые должны пом­нить об этом.

Бога­тей­ший мате­риал для изучения.

96

Ребе­нок, не окон­ча­тельно отлу­чен­ный от низов, любит кухню, и любит не потому, что там есть чер­но­слив и изюм, а потому, что там все­гда что-то дела­ется, когда в ком­на­тах не дела­ется ничего, любит кухню, потому что там инте­рес­нее сказки, — ведь, кроме сказки, он услы­шит там еще и повесть из насто­я­щей жизни, да и сам что-нибудь рас­ска­жет, и его с инте­ре­сом выслу­шают, потому что в кухне он чело­век, а не болонка на атлас­ной подушечке.

- Сказку тебе? Ладно. Так что же я тебе хотела рас­ска­зать? Ну, зна­чит, вот как дело было… Сей­час. Дай только вспом­нить, с чего все началось.

Прежде чем завя­жется сказка, у ребенка есть время устро­иться поудоб­нее, попра­вить одежду, откаш­ляться, при­го­то­виться к дол­гому слушанью.

Вот, зна­чит, идет она по лесу. А там тем­ным-темно, ничего не видать: ни дере­вьев, ни зве­рей, ни кам­ней. Темень, хоть глаз выколи. И уж так она боится, так боится. Пере­кре­сти­лась раз, страх немного поутих, пере­кре­сти­лась дру­гой и пошла себе дальше.

Я про­бо­вал так рас­ска­зы­вать — это нелегко. У нас нет тер­пе­ния, мы торо­пимся, мы не ува­жаем ни сказки, ни слу­ша­теля. Ребе­нок не поспе­вает за тем­пом нашего рассказа.

Может, умей мы так рас­ска­зать о полотне, кото­рое дела­ется из льна, ребе­нок не думал бы, что рубашки рас­тут на дере­вьях, а земля засе­ва­ется золой…

Рас­сказ о слу­чае из жизни:

Встаю я утром, а у меня все в гла­зах дво­ится. Смотрю на камин — два камина, на стол-два стола. Знаю же, что один, а вижу два. Тру глаза — не помо­гает. А в голове что-то стучит.

Ребе­нок ждет раз­гадки, и когда нако­нец про­из­но­сится незна­ко­мое слово “тиф”, он уже под­го­тов­лен к вос­при­я­тию неиз­вест­ного ему выражения.

- Док­тор гово­рит: тиф… Пауза. Рас­сказ­чик отды­хает, отды­хает и слушатель.

- Ну вот, зна­чит, как забо­лел я этим тифом…

И рас­сказ течет дальше.

Про­стая исто­рия о том, как в деревне жил кре­стья­нин, кото­рый ника­ких собак не боялся, как он побился об заклад, и пса, злю­щего, как волк, взял на руки и понес, будто телка, пре­вра­ща­ется в эпос. А как на сва­дьбе один бабой пере­оделся и его никто не узнал… А как кре­стья­нин укра­ден­ного коня искал…

Может, будь мы более чут­кими, на эст­раде появился бы ска­зоч­ник в сер­мяге, научил бы нас, как гово­рить с детьми, чтобы они слу­шали. Да, нам нужно быть чут­кими, но мы пред­по­чи­таем запреты.

97. Это правда?

Надо понять сущ­ность этого вопроса, кото­рый мы тер­петь не можем, счи­тая его лишним.

Если мама или учи­тель­ница ска­зала, зна­чит, это правда.

Ребе­нок ведь уже убе­дился, что каж­дый чело­век обла­дает лишь частич­кой зна­ния, и, напри­мер, кучер знает о лоша­дях больше, чем даже отец. Потом, не вся­кий, кто знает, ска­жет. Ино­гда им не хочется, ино­гда они адап­ти­руют правду до дет­ского уровня, часто скры­вают ее либо созна­тельно фальсифицируют.

Кроме зна­ния, суще­ствует еще вера: один верит, дру­гой нет, бабушка верит снам, мама — нет.

Кто прав?

Нако­нец, суще­ствует ложь в форме шутки и ложь, чтобы похвалиться.

- Правда, что земля-шар?

Все гово­рят, что правда. Но стоит кому-то одному ска­зать, что неправда, оста­нется тень сомнения.

- Вы были в Ита­лии, правда, что Ита­лия похожа на сапог?

Ребе­нок хочет знать, видел ли ты это сам или зна­ешь от дру­гих, откуда зна­ешь. Хочет, чтобы ответы были корот­кими и уве­рен­ными, понят­ными, прав­ди­выми, серьез­ными и честными.

- Как тер­мо­метр мерит температуру?

Один гово­рит: ртуть, дру­гой: живое серебро (почему живое?), тре­тий, что тела рас­ши­ря­ются (а разве тер­мо­метр-тело?), а чет­вер­тый: под­рас­тешь — узна­ешь. Сказка об аисте оскорб­ляет и злит детей, как вся­кий шут­ли­вый ответ на серьез­ный вопрос, типа “откуда берутся дети?” или “почему собака лает на кота?”.

- Не хотите гово­рить, не надо, не облег­чайте мне работу, но зачем выме­ша­ете мне, почему сме­е­тесь над тем, что я хочу знать?

Ребе­нок, мстя това­рищу, говорит:

- Я знаю, но раз ты такой, не скажу.

В нака­за­ние не ска­жет. Но взрос­лые-то за что его наказывают?

При­веду еще несколько дет­ских вопросов:

- Этого никто на свете не знает? Этого нельзя знать?

- Кто это ска­зал? Все или только один? Так все­гда бывает? Так должно быть?

98. Можно ли?

Не раз­ре­шают, потому что грех, потому что вредно, потому что некра­сиво, потому что слиш­ком мал, потому что не раз­ре­шают, и точка.

И тут есть сомни­тель­ные и пута­ные про­блемы. Иной раз что-то ока­зы­ва­ется вред­ным только потому, что мама в дур­ном настро­е­нии. В дру­гой раз – раз­ре­шают и малень­кому, потому что отец в хоро­шем настро­е­нии либо при­шли гости.

- Почему они запре­щают, что им, это мешает, что ли?

Сча­стье, что реко­мен­ду­е­мая тео­рией после­до­ва­тель­ность на прак­тике невы­пол­нима. Потому что не хотите же вы вве­сти ребенка в жизнь с убеж­де­нием, что все спра­вед­ливо, разумно, пра­вильно, обос­но­ванно и неиз­менно? В тео­рии вос­пи­та­ния мы часто забы­ваем о том, что должны учить ребенка не только ценить правду, но и рас­по­зна­вать ложь, не только любить, но и нена­ви­деть, не только ува­жать, но и пре­зи­рать, не только согла­шаться, но и воз­ра­жать, не только слу­шаться, но и бунтовать.

Мы часто встре­чаем взрос­лых людей, кото­рые оби­жа­ются, когда надо бы не обра­тить вни­ма­ния, пре­зи­рают, когда надо бы посо­чув­ство­вать. Потому что в обла­сти нега­тив­ных чувств мы само­учки, потому что, обу­чая нас азбуке жизни, нам пре­по­дают только несколько букв, а осталь­ные скрыты от нас. Что же уди­ви­тель­ного, если мы читаем книгу жизни с ошиб­ками? Ребе­нок чув­ствует раб­ство, стра­дает из-за цепей, рвется к сво­боде, но не обре­тает ее, потому что путы, меняя форму, не меня­ются по суще­ству — запрет и при­нуж­де­ние оста­ются. Мы не в силах изме­нить нашей взрос­лой жизни, потому что вос­пи­таны в неволе, мы не можем дать ребенку сво­боду, пока сами живем в оковах.

Если бы я исклю­чил из вос­пи­та­ния все то, что прежде вре­мени ско­вы­вает моего ребенка, это вызвало бы суро­вое неодоб­ре­ние и его ровес­ни­ков, и взрос­лых. Разве необ­хо­ди­мость про­кла­ды­вать новые пути, тяготы дви­же­ния про­тив тече­ния не были бы тру­дом еще более тяж­ким? Как горько рас­пла­чи­ва­ются в шко­лах-интер­на­тах недав­ние воль­ные жители сель­ских дво­ри­ков за несколько лет отно­си­тель­ной сво­боды в поле, конюшне, людской…

Я писал эту книгу в поле­вом лаза­рете, под гро­хот пушек во время войны.

Одной про­граммы снис­хо­ди­тель­но­сти недоставало.

99. Почему девочка в ней­траль­ном воз­расте уже столь сильно отли­ча­ется от мальчика?

Потому, что, помимо общей дет­ской обез­до­лен­но­сти, она под­вер­жена допол­ни­тель­ным огра­ни­че­ниям как жен­щина. Маль­чик, лишен­ный прав из-за того, что он ребе­нок, обе­ими руками захва­тил при­ви­ле­гии пола и не желает делиться с ровесницей.

- Мне можно, я могу, я ведь мальчик.

Девочка — белая ворона в их среде. Один из десяти непре­менно спросит:

- Почему она с нами?

Стоит воз­ник­нуть ссоре, кото­рую маль­чики честно раз­ре­шают между собой, щадя само­лю­бие дру­гого, не грозя ему изгна­нием, как для девочки мгно­венно готов суро­вый приговор:

- Не нра­вится — катись к девчонкам.

Девочка, пред­по­чи­та­ю­щая играть с маль­чи­ками, на подо­зре­нии и в соб­ствен­ной среде:

- Не хочешь — отправ­ляйся к своим мальчишкам.

Изгнан­ница отве­чает на пре­зре­ние пре­зре­нием — защит­ная реак­ция заде­той гордости.

Ред­кая девочка не падет духом, сумеет пре­не­бречь мне­нием окру­жа­ю­щих, стать выше толпы.

Во что выли­лась враж­деб­ность боль­шин­ства детей к девочке, кото­рая пред­по­чи­тает играть с маль­чи­ками? Навер­ное, я не оши­бусь, утвер­ждая, что эта враж­деб­ность создала суро­вый, жест­кий закон:

- Позор девочке, если маль­чик уви­дит ее трусики.

Этого закона в той форме, какую при­нял он среди детей, не могли выду­мать взрослые.

Девочка не может нор­мально бегать, потому что если она упа­дет, то прежде чем она успеет опра­вить пла­тьице, уже слы­шится злобное:

- Тру­сики, трусики!

- Врешь! — Или вызы­ва­юще: — Ну и пусть! — отве­чает она, покрас­нев, сму­щен­ная, уни­жен­ная, стра­да­ю­щая. Если она вдруг поле­зет в драку-тот же окрик одер­нет, оскор­бит и пара­ли­зует ее. И посте­пенно девочки ста­но­вятся не такими лов­кими, как маль­чики, а зна­чит, они меньше достойны ува­же­ния. Они не дерутся, зато оби­жа­ются, руга­ются, ябед­ни­чают и ревут. А тут еще взрос­лые тре­буют ува­же­ния к дев­чон­кам. С какой радо­стью дети гово­рят о ком-нибудь из взрослых:

- Он мне никто. Его мне слу­шаться не надо.

А дев­чонке он дол­жен усту­пать — с какой стати?

Пока мы не осво­бо­дим дево­чек от тис­ков “это непри­лично”, истоки кото­рого в осо­бен­но­стях их одежды, не стоит ста­раться, чтобы они стали дру­зьями маль­чи­ков. Мы решили эту про­блему на свой лад: отрас­тили маль­чи­кам длин­ные волосы, опу­тали их такой же густой сетью пра­вил хоро­шего тона и пус­кай теперь играют вме­сте. Вме­сто того, чтобы рас­тить муже­ствен­ных доче­рей, мы удво­или число жено­по­доб­ных сыновей.

Корот­кие пла­тья; купаль­ные, спор­тив­ные костюмы: новые танцы – сме­лые попытки реше­ния про­блемы на новых осно­вах. Сколько в пред­ло­же­ниях моды скры­ва­ется раз­мыш­ле­ний? Наде­юсь, что это не легкомыслие.

Не стоит оби­жаться и кри­ти­ко­вать: в обсуж­де­нии так назы­ва­е­мых щекот­ли­вых тем мы, вер­ные пред­рас­судку, хра­ним осторожность.

Я не хотел бы воз­об­нов­лять попытку обсуж­де­ния всех эта­пов раз­ви­тия всех детей в корот­кой брошюре.

100

Ребе­нок, кото­рый вна­чале радостно плы­вет по поверх­но­сти жизни, не видя ее мрач­ной глу­бины, пре­да­тель­ских тече­ний, тай­ных чудищ, скры­тых враж­деб­ных сил, довер­чиво, вос­хи­щенно улы­ба­ясь мно­го­цвет­ным чуде­сам, вне­запно про­буж­да­ется от голу­бого полу­сна и, с оста­но­вив­шимся взгля­дом, затаив дыха­ние, дро­жа­щими губами испу­ганно шепчет:

- Что это? почему? зачем? Пья­ный кача­ется, сле­пой пал­кой нащу­пы­вает дорогу, эпи­леп­тик падает на тро­туар, пре­ступ­ника ведут в тюрьму, лошадь сдохла, петуха зарезали.

- Почему? Зачем все это? Отец бра­нится, а мама все пла­чет, пла­чет. Дядя целует гор­нич­ную, она ему гро­зит паль­цем, они сме­ются, смот­рят в глаза друг другу. Взвол­но­ванно гово­рят о ком-то, кто родился под недоб­рой звез­дой, и ему за это ноги поло­мать надо.

- Что это, почему?

Он и спра­ши­вать-то не смеет. Он чув­ствует себя малень­ким, оди­но­ким и бес­по­мощ­ным перед лицом таин­ствен­ных сил.

Он, быв­ший прежде вла­ды­кой, жела­ние кото­рого было зако­ном, воору­жен­ный сво­ими сле­зами и улыб­кой, обла­да­ю­щий мамой, папой, няней, вдруг понял, что это не они для него, а он — для них, что они завели его для соб­ствен­ного раз­вле­че­ния. Чут­кий, как умный пес, как пле­нен­ный царе­вич, он всмат­ри­ва­ется в мир вокруг себя, вгля­ды­ва­ется в мир вокруг себя, вгля­ды­ва­ется в себя.

Они что-то знают, они что-то скры­вают. Они не то, чем себя назы­вают, и они тре­буют, чтобы и он не был тем, чем есть на самом деле. Они ратуют за правду — а сами врут и застав­ляют врать дру­гих. Они совер­шенно по-раз­ному гово­рят с детьми и друг с дру­гом. Они сме­ются над детьми. У них какая-то своя жизнь, и они сер­дятся, когда ребе­нок хочет про­ник­нуть в нее, они хотят, чтобы он верил им на слово, они раду­ются, когда наив­ным вопро­сом он обна­ру­жи­вает свое непонимание.

Смерть, живот­ные, деньги, правда, бог, жен­щина, разум — во всем при­месь фальши, какой-то дур­ной загадки, уни­зи­тель­ной тайны. Почему они не хотят ска­зать, как все обстоит на самом деле?

И ребе­нок с гру­стью вспо­ми­нает ран­нее детство.

101. Вто­рой период неурав­но­ве­шен­но­сти, о кото­ром могу опре­де­ленно ска­зать лишь то, что он суще­ствует, я назвал школьным

Это назва­ние-отго­ворка, назва­ние-незна­ние, назва­ние-отступ­ле­ние, одно из мно­жеств назва­ний-эти­ке­ток, кото­рые наука пус­кает в обо­рот, обма­ны­вая про­фа­нов, при­ки­ды­ва­ясь все­зна­ю­щей, когда едва начи­нает догадываться.

Школь­ная неурав­но­ве­шен­ность — это не пере­лом на гра­нице мла­ден­че­ства и ран­него дет­ства и не период созревания.

Физи­че­ские его про­яв­ле­ния: ухуд­ше­ние внеш­него вида, сна, аппе­тита, пони­жен­ная сопро­тив­ля­е­мость болез­ням, появ­ле­ние скры­тых до этого наслед­ствен­ных поро­ков, пло­хое самочувствие.

Пси­хи­че­ское оди­но­че­ство, душев­ный раз­лад, враж­деб­ность к окру­же­нию, подат­ли­вость мораль­ной заразе, бунт врож­ден­ных наклон­но­стей про­тив навя­зан­ных вос­пи­та­тель­ских влияний.

Что с ним слу­чи­лось? Я его не узнаю, — так харак­те­ри­зует его мать.

Ино­гда:

- Я думала, что это капризы, сер­ди­лась, ругала его, а он, верно, давно уже был болен.

Для матери неожи­дан­но­стью явля­ется тес­ная связь между заме­чен­ными физи­че­скими и пси­хи­че­скими изменениями.

- Я при­пи­сы­вала это дур­ному вли­я­нию товарищей.

Да, но почему же среди мно­же­ства одно­класс­ни­ков он выбрал пло­хих, почему так легко уда­лось им под­чи­нить его своей воле, заста­вить слушаться?

Ребе­нок, ощу­тив­ший боль отлу­че­ния от самых близ­ких и еще слабо срос­шийся с дет­ским кол­лек­ти­вом, испы­ты­вает тем боль­шие стра­да­ния, что на него сер­дятся, что не хотят помочь, что ему не к кому обра­титься за сове­том, не к кому при­ту­литься, не на кого опереться.

Когда видишь эти вне­зап­ные пере­мены в интер­нате, где мно­же­ство детей, где из ста нынче один, зав­тра дру­гой вдруг “пор­тится”, ста­но­вится ни с того ни с сего лени­вым, нелов­ким, каприз­ным, сон­ным, раз­дра­жи­тель­ным, недис­ци­пли­ни­ро­ван­ным, лжи­вым, чтобы через год снова обре­сти рав­но­ве­сие, “испра­виться”, трудно сомне­ваться, что эти пере­мены зави­сят от про­цесса роста, кое-какое пред­став­ле­ние о кото­ром дают объ­ек­тив­ные бес­при­страст­ные пара­метры: вес и размеры.

Мне дума­ется, будет время, когда вес, раз­меры, а может, еще и дру­гие обна­ру­жен­ные чело­ве­че­ским гением пара­метры ста­нут сей­смо­гра­фом скры­тых сил орга­низма, поз­во­лят не только рас­по­знать, но и пред­ви­деть тен­ден­ции раз­ви­тия личности.

102. Неправда, что ребе­нок хочет звезду с неба, что его можно под­ку­пить лестью и уступ­чи­во­стью, что он врож­ден­ный анархист

Нет, ребе­нок обла­дает чув­ством долга, не навя­зан­ным насильно, тяго­теет к порядку, не отка­зы­ва­ется от пра­вил и обя­зан­но­стей. Он только хочет, чтобы бремя не было непо­силь­ным, чтобы оно не ломало ему хре­бет, чтобы он встре­чал пони­ма­ние, когда заша­та­ется, поскольз­нется, уста­лый, оста­но­вится, чтобы пере­ве­сти дух.

“Попро­буй, посмот­рим, сдви­нешь ли с места, сколько шагов прой­дешь с гру­зом, смо­жешь ли сде­лать столько каж­дый день” — это основ­ной прин­цип ортофрении.

Ребе­нок хочет, чтобы к нему отно­си­лись серьезно, хочет дове­рия, хочет полу­чить от нас помощь и советы. Мы же отно­симся к нему несе­рьезно, бес­пре­станно подо­зре­ваем, оттал­ки­ваем не пони­маем, отка­зы­ваем в помощи.

Мать не хочет при­ве­сти факты Врачу, к кото­рому при­шла за кон­суль­та­цией, гово­рит вообще:

- Нерв­ная, каприз­ная, непослушная.

- Факты, суда­рыня, назы­вайте симп­томы, а не диагноз.

- Уку­сила подругу. Прямо стыдно ска­зать. А ведь любит ее, все­гда с ней играет.

Пяти­ми­нут­ная беседа с девоч­кой, и выяс­ня­ется: она нена­ви­дит “подругу”, кото­рая сме­ется над ней, над ее пла­тьями, а маму назвала “тря­пич­ни­цей”.

Еще один при­мер: ребе­нок боится спать один в ком­нате, при­хо­дит в отча­я­ние при мысли о при­бли­жа­ю­щейся ночи.

Почему же ты мне не ска­зал? Да именно что ска­зал. А мать не обра­тила вни­ма­ния: стыдно, такой боль­шой маль­чик, а боится вот и вся ее реакция.

Тре­тий при­мер: плю­нул в бонну, вце­пился ей в волосы, с тру­дом оторвали.

А бонна ночью брала его в постель и велела при­жи­маться, гро­зи­лась, что запрет его в сун­дук, уве­зет и бро­сит в реку.

Пора­зи­тельно оди­но­ким может быть ребе­нок в своем страдании…

103. Период при­ми­ре­ния, затишья

Даже нерв­ные дети снова ста­но­вятся спо­кой­ными. Воз­вра­ща­ется живость, дет­ская подвиж­ность, гар­мо­ния жиз­нен­ных функ­ций. Появ­ля­ются и ува­же­ние к стар­шим, и послу­ша­ние, и хоро­шее настро­е­ние, исчезли мучи­тель­ные вопросы, капризы, шало­сти. Роди­тели снова довольны. Ребе­нок внешне асси­ми­ли­ру­ется в семье и среде, поль­зу­ясь отно­си­тель­ной сво­бо­дой, не тре­бует боль­шего, осте­ре­га­ется выска­зы­вать свои взгляды, зара­нее зная, что они будут при­няты враж­дебно. Школа с ее мощ­ными тра­ди­ци­ями, шум­ной и эмо­ци­о­наль­ной жиз­нью, рас­по­ряд­ком, забо­тами, пора­же­ни­ями и побе­дами, друг-книга дела­ются содер­жа­нием жизни. Факты не остав­ляют вре­мени на бес­плод­ное ожидание.

Ребе­нок теперь уже знает. Знает, что не псе в мире и порядке, что суще­ствуют добро и зло, зна­ние и неве­же­ство, спра­вед­ли­вость и неспра­вед­ли­вость, сво­бода и зави­си­мость. Пони­мать-то он пока не пони­мает, да и что ему, в конце кон­цов, до всего этого? Он со всем согла­ша­ется, плы­вет по течению.

Итог? Надо молиться, в сомни­тель­ных слу­чаях молитву под­кре­пить мило­сты­ней, так все делают. Грех? Рас­ка­ешься, и Бог простит.

Смерть? Что ж, нужно пла­кать, носить траур, со вздо­хом вспо­ми­нать, так все делают.

Они хотят, чтобы он был образ­цо­вым, при­мер­ным, весе­лым, наив­ным, бла­го­дар­ным роди­те­лям ну что ж, на здоровье.

“Пожа­луй­ста, спа­сибо, изви­ните, мамочка велела кла­няться, желают от всего сердца (а не от одной его поло­вины)” — это так про­сто, легко, а зато зара­бо­та­ешь похвалу, в покое тебя оставят.

Он знает, к кому, как и с какой прось­бой обра­титься, как ловко вывер­нуться из непри­ят­ного поло­же­ния, чем кому уго­дить, и только сме­кает, стоит ли…

Хоро­шее душев­ное само­чув­ствие, физи­че­ское бла­го­по­лу­чие делают его тер­пи­мым, склон­ным к уступ­кам; роди­тели, по сути дела, доб­рые, мир, вообще говоря, не плох, жизнь, если не обра­щать вни­ма­ния на част­но­сти, прекрасна.

Этот этап, кото­рый может быть исполь­зо­ван роди­те­лями, чтобы под­го­то­вить себя и ребенка к ожи­да­ю­щим его новым про­бле­мам, явля­ется пери­о­дом наив­ного покоя и без­мя­теж­ного отдыха.

“Помогли арсе­ник или железо, хоро­шая учи­тель­ница, коньки, пре­бы­ва­ние на даче, испо­ведь, мате­рин­ские нравоучения”.

Роди­тели и ребе­нок обма­ны­вают себя, что они уже обо всем дого­во­ри­лись, что пре­одо­лели все труд­но­сти, меж тем неда­лек час, когда не менее важ­ная, чем рост, но наи­ме­нее всего осво­ен­ная совре­мен­ным чело­ве­ком функ­ция раз­мно­же­ния нач­нет тра­ги­че­ски услож­нять про­дол­жа­ю­щу­юся функ­цию раз­ви­тия лич­но­сти, сму­щать душу и иску­шать тело.

104. Снова — всего лишь попытка узнать правду, мел­кие облег­че­ния в ее пони­ма­нии и опас­ность впасть в заблуж­де­ние, что вот она, истина, уже здесь, в то время как у нас есть только тень, только несколько чер­то­чек общего контура

Ни период откло­не­ния, ни период урав­но­ве­шен­но­сти не явля­ются объ­яс­не­нием явле­ния, это только его обще­из­вест­ные про­яв­ле­ния. Тайны, кото­рыми мы овла­дели, мы вычер­ки­ваем как объ­ек­тив­ные мате­ма­ти­че­ские фор­мулы, те же, по отно­ше­нию к кото­рым мы бес­по­мощны, сму­щают и раз­дра­жают нас. Пожар, навод­не­ние, град — это ката­строфа, но только в плане убыт­ков, кото­рые они при­но­сят, и поэтому мы орга­ни­зуем пожар­ную команду, строим пло­тины, страху­емся, защи­ща­емся. Мы при­спо­со­би­лись к вес­нам и осе­ням. С чело­ве­ком же мы боремся без­успешно, потому что, не зная его, не умеем орга­ни­зо­вать гар­мо­ни­че­ского общежития.

Сто дней ведут к весне. Еще нет ни одной тра­винки, ни одного бутона, а уже в земле и коре­ньях зву­чит при­каз весны, кото­рая таится в укры­тии, дро­жит, выжи­дает, наби­рает силы — под сне­гом, в голых вет­вях, в мороз­ном вихре, чтобы вдруг рас­пу­ститься пышно и ярко. Только поверх­ност­ное наблю­де­ние усмат­ри­вает непо­ря­док в пере­мен­чи­вой погоде мар­тов­ского дня. Там, в глу­бине, скрыто то, что неуклонно созре­вает с часу на час, стро­ится в ряды и скап­ли­ва­ется, мы только не умеем отде­лить желез­ного закона аст­ро­но­ми­че­ского года от его слу­чай­ных, мимо­лет­ных пере­кре­щи­ва­ний с зако­ном менее извест­ным или не извест­ным вовсе.

Между пери­о­дами жизни нет меже­вых стол­бов, это мы их рас­ста­вили, также, как выкра­сили карту мира в раз­ные цвета, уста­но­вив искус­ствен­ные гра­ницы госу­дарств, меняя их раз во сколько-то лет.

- Он из этого вырас­тет. Это пере­ход­ный воз­раст. Сто раз еще изменится.

И вос­пи­та­тель со снис­хо­ди­тель­ной улыб­кой ждет, когда же ему помо­жет счаст­ли­вый слу­чай и про­цесс роста.

Каж­дый иссле­до­ва­тель любит свою работу за муки поис­ков и насла­жде­ние борьбы, но чело­век доб­ро­со­вест­ный еще и нена­ви­дит ее — он боится оши­бок, кото­рые совер­шает, види­мо­сти, кото­рую создаст.

Каж­дый ребе­нок пере­жи­вает пери­оды стар­че­ской уста­ло­сти и пол­ноты жиз­не­де­я­тель­но­сти, но это не озна­чает, что сле­дует пота­кать или тре­пе­тать, так же как не озна­чает, что сле­дует бороться или тор­мо­зить. Сердце не поспе­вает за ростом, зна­чит, надо дать ему отдох­нуть. А может, наобо­рот — побуж­дать к более актив­ному дей­ствию, чтобы оно окрепло как сле­дует? Эту про­блему можно решить только инди­ви­ду­ально, в каж­дом кон­крет­ном слу­чае и в каж­дый кон­крет­ный момент, нужно только, чтобы мы заво­е­вали дове­рие ребенка, а он заслу­жил нашу веру.

А прежде всего нужно, чтобы наука знала.

105. Сле­дует про­из­ве­сти гене­раль­ный пере­смотр всего того, что мы при­пи­сы­ваем сего­дня пери­оду созре­ва­ния, с кото­рым мы все­рьез счи­та­емся (и это пра­вильно), но не пре­уве­ли­ченно ли, не одно­сто­ронне ли, а глав­ное, учи­ты­ваем ли мы состав­ля­ю­щие его факторы?

Разве позна­ние преды­ду­щих эта­пов раз­ви­тия не поз­во­лило бы объ­ек­тив­нее при­гля­деться к этому новому, но всего лишь одному из мно­гих пери­о­дов неурав­но­ве­шен­но­сти, с чер­тами, похо­жими на преж­ние, лишить его нездо­ро­вого оре­ола таин­ствен­ной исклю­чи­тель­но­сти? Разве не обря­дили мы созре­ва­ю­щую моло­дежь в уни­форму неурав­но­ве­шен­но­сти и воз­бу­ди­мо­сти, как млад­ших в уни­форму покоя и бес­печ­но­сти, разве не пере­да­ется ей это наше вну­ше­ние? И не вли­яет ли наша бес­по­мощ­ность на тур­бу­лент­ность про­цесса? Не слиш­ком ли много мы раз­гла­голь­ствуем о про­буж­да­ю­щейся жизни, рас­свете, весне и поры­вах, не слиш­ком ли мало у нас фак­ти­че­ских науч­ных дан­ных об этом периоде?

Что опре­де­ляет: явле­ние общего бур­ного роста или раз­ви­тие отдель­ных орга­нов? Что зави­сит от изме­не­ний в кро­ве­нос­ной системе, сердце и сосу­дах, от наслед­ствен­ного либо каче­ственно нового окис­ле­ния тка­ней мозга и их воз­рож­де­ния, а что — от раз­ви­тия желез, голо­со­вых свя­зок и воло­ся­ного покрова на коже?

Если неко­то­рые явле­ния вызы­вают панику среди моло­дежи, болез­ненно пора­жая ее, соби­рая бога­тый уро­жай жертв, ломая ряды и внося в них уни­что­же­ние, то это не потому, что так должно быть, но оттого, что таковы сего­дняш­ние соци­аль­ные усло­вия, оттого, что вся совре­мен­ная жизнь спо­соб­ствует именно такому тече­нию этого отрезка жиз­нен­ного цикла.

Устав­ший сол­дат легко под­да­ется панике, недо­вер­чиво глядя на тех, кто ведет его, подо­зре­вая измену или видя нере­ши­тель­ность коман­ди­ров; еще легче, когда его мучает бес­по­кой­ство, незна­ние, где он, что перед ним, что по сто­ро­нам и за ним, легче всего, когда атака начи­на­ется неожи­данно. Оди­но­че­ство бла­го­при­ят­ствует панике, спло­чен­ная колонна, плечо к плечу, умно­жает спо­кой­ное мужество.

Вот так и моло­дежь, устав­шая от соб­ствен­ного роста и оди­но­кая, лишен­ная умного руко­вод­ства, заплу­тав­шая в лаби­ринте жиз­нен­ных про­блем, вдруг стал­ки­ва­ется с про­тив­ни­ком, имея пре­уве­ли­чен­ное пред­став­ле­ние о его сокру­ши­тель­ной силе, не зная, откуда он взялся, как от него пря­таться, как защищаться.

Еще один вопрос.

Не путаем ли мы пато­ло­гию пери­ода созре­ва­ния с его физио­ло­гией, не сфор­ми­ро­вали ли наши взгляды врачи, наблю­да­ю­щие лишь maturilas dificilis созре­ва­ние труд­ное, ненор­маль­ное? Не повто­ряем ли мы ошибки сто­лет­ней дав­но­сти, когда все неже­ла­тель­ные симп­томы у ребенка до трех лет при­пи­сы­ва­лись тому, что у него режутся зубки? Может, то же, что сего­дня сохра­ни­лось от легенды о “зуб­ках”, через сто лет оста­нется от легенды о “поло­вом созревании”.

106. Иссле­до­ва­ния Фрейда сек­су­аль­ной жизни детей запят­нали дет­ство, но не очи­стили ли они тем самым молодежь?

Рас­про­стра­не­ние люби­мой иллю­зии о без­упреч­ной белизне ребенка раз­ви­вало дру­гое чудо­вищ­ное заблуж­де­ние: вдруг “в нем про­бу­дится зверь и бро­сит его в болото”. Я при­вел эту кры­ла­тую фразу, чтобы под­черк­нуть, насколько фата­ли­сти­чен наш взгляд на эво­лю­цию вле­че­ния, так же свя­зан­ного с жиз­нью, как и рост.

Нет, туман зыб­ких чувств, кото­рым только созна­тель­ная или неосо­знан­ная извра­щен­ность при­даст преж­де­вре­мен­ную форму, это не пятно: нс пятно и невы­ра­зи­тель­ное пона­чалу “что-то”, кото­рое мед­ленно и на про­тя­же­нии мно­гих лет все более явно окра­ши­вает чув­ства пред­ста­ви­те­лей обоих полов, чтобы в момент созре­ва­ния вле­че­ния и пол­ной зре­ло­сти орга­нов при­ве­сти к зача­тию нового живого суще­ства, пре­ем­ника в вере­нице поколений.

Поло­вая зре­лость: орга­низм готов без вреда для соб­ствен­ного здо­ро­вья дать здо­ро­вого потомка.

Зре­лость поло­вого вле­че­ния: четко офор­мив­ше­еся жела­ние нор­маль­ного соеди­не­ния с пред­ста­ви­те­лем про­ти­во­по­лож­ного пола.

У моло­дежи муж­ского пола поло­вая жизнь начи­на­ется ино­гда прежде, чем созреет вле­че­ние; у деву­шек это ослож­ня­ется в зави­си­мо­сти от заму­же­ства или насилия.

Труд­ная про­блема, но тем глу­пее впа­дать в бес­печ­ность, когда ребе­нок ничего не знает, и пани­ко­вать, когда он о чем-то догадывается.

Не для того ли мы грубо оттал­ки­ваем его вся­кий раз, как его вопрос каса­ется запре­щен­ной обла­сти, чтобы, обес­ку­ра­жен­ный, он не отва­жился бы в буду­щем обра­щаться к нам, когда нач­нет не только пред­чув­ство­вать, но и ощущать?

107. Любовь

Ее взяло в аренду искус­ство, при­де­лало кры­лья и набро­сило сми­ри­тель­ную рубашку, попе­ре­менно то ста­но­ви­лось перед ней на колени, то било по морде, уса­жи­вало на трон и выго­няло на панель, совер­шало тысячу бес­смыс­лиц обо­жа­ния и посрам­ле­ния. А лысая наука, водру­зивши на нос очки, при­зна­вала ее достой­ной вни­ма­ния лишь тогда, когда могла изу­чать ее гной­ники. Физио­ло­гия любви знает только одно­сто­рон­нее: “слу­жит для сохра­не­ния рода”. Этого слиш­ком мило, слиш­ком убого. Аст­ро­но­мия знает о солнце больше, чем то, что оно све­тит и греет.

И так слу­чи­лось, что любовь в общем пред­стает гряз­ной и глу­пой и все­гда подо­зри­тель­ной и смеш­ной. Достойна ува­же­ния только при­вя­зан­ность, кото­рая все­гда при­хо­дит только после сов­мест­ною рож­де­ния закон­ного ребенка.

И вот мы сме­емся, кода шести­лет­ний маль­чик отдает девочке поло­вину пирож­ного; сме­емся, когда девочка буйно крас­неет в ответ па поклон соуче­ника. Сме­емся, пой­мав школь­ника на том, что он любу­ется ее фото­гра­фией; сме­емся, что она вско­чила с места, чтобы открыть дверь репе­ти­тору брата.

Но недо­вольно мор­щимся, когда он и она как-то слиш­ком тихо играют или, меря­ясь силой, запы­хав­шись, валятся на землю. Но сер­димся, когда любовь дочки или сына не сов­па­дает с нашими наме­ре­ни­ями отно­си­тельно них.

Мы сме­емся, потому что далеко хму­римся, потому что при­бли­жа­ется, воз­му­ща­емся, когда путает наши рас­четы. Мы раним детей насмеш­ками и подо­зре­нием, мы поро­чим чув­ство, не при­но­ся­щее доход.

И вот они пря­чутся, но любят.

Он любит ее, потому что она не такая дура, как все, потому что весе­лая, потому что не руга­ется, потому что носит рас­пу­щен­ные волосы, потому что у нее нет отца, потому что она очень сим­па­тич­ная, не такая, как все.

Она любит его, потому что он не такой, как все эти маль­чишки, потому что не бол­ван, потому что смеш­ной, потому что у него глаза сияют, потому что у него кра­си­вое имя, потому что какой-то очень симпатичный.

Скры­ва­ются и любят.

Он любит ее, потому что она похожа на ангела на иконе в боко­вом алтаре, потому что она чистая, а он спе­ци­ально ходил на одну улицу, чтобы уви­деть “ту самую” у ворот.

Она любит его, потому что он согла­сился бы поже­ниться при усло­вии нико­гда-нико­гда не раз­де­ваться в одной ком­нате. Он бы ее два раза в год цело­вал бы в руку, а один раз — по-настоящему.

Они узнают все чув­ства любви, кроме одного, гру­бое подо­зре­ние кото­рого зву­чит в жестоком:

“Вме­сто того, чтобы романы кру­тить, лучше бы… Чем себе голову любо­вью заби­вать, лучше бы…”

Почему они высле­дили и тра­вят их?

Разве это плохо, что он любит? Даже не любит, а про­сто очень она ему нра­вится. Больше, чем роди­тели? Может, это как раз и грешно?

А если бы кто-нибудь из них дол­жен был бы уме­реть? Боже, ведь я прошу здо­ро­вья для всех.

Любовь в период созре­ва­ния не явля­ется чем-то новым, испы­ты­ва­е­мым впер­вые. Одни любят еще будучи детьми, дру­гие, еще будучи детьми, уже сме­ются над любовью.

- Ты с ней гуля­ешь, она тебе уже показала?

И маль­чик, желая дока­зать, что с ней не гуляет, нарочно под­став­ляет ей под­ножку или грубо тянет за косу.

Выби­вая из головы преж­де­вре­мен­ную любовь, не вби­ваем ли мы преж­де­вре­мен­ную развращенность?

108. Период созревания

Как будто все преды­ду­щие не были посте­пен­ным созре­ва­нием, ино­гда более мед­лен­ным, ино­гда более быст­рым. При­смот­ри­тесь к кри­вой веса — - и вы пой­мете уста­лость, нелов­кость, лень, полу­сон­ную мелан­хо­лич­ность, полу­тона, блед­ность, сон­ли­вость, без­во­лие, каприз­ность, нере­ши­тель­ность харак­тер­ные черты этого воз­раста, назо­вем его воз­рас­том “боль­шого нерав­но­ве­сия”, чтобы отли­чить от преж­них пери­о­дов жизни ребенка.

Рост это работа, тяже­лая работа орга­низма, а усло­вия жизни не жерт­вуют ей ни еди­ным часом учебы, ни еди­ным рабо­чим днем на заводе. Как часто этот про­цесс про­те­кает в состо­я­нии, близ­ком к болезни, потому что преж­де­вре­мен­ный, потому что слиш­ком непод­го­тов­лен­ный, потому что с откло­не­ни­ями от нормы.

Пер­вая мен­стру­а­ция для девочки — тра­ге­дия, ее зара­нее научили бояться вида крови. Раз­ви­тие груди сму­щает ее, потому что ее при­учили сты­диться сво­его пола, а грудь демас­ки­рует ее, все будут видеть в ней девочку.

Маль­чик, кото­рый физио­ло­ги­че­ски пере­жи­вает то же самое, пси­хи­че­ски реа­ги­рует иначе. Он с нетер­пе­нием ждет появ­ле­ния пер­вых при­зна­ков усов, потому что ему это импо­ни­рует, много обе­щает, и если он сты­дится лома­ю­ще­гося голоса и обвет­рен­ных рук, то это зна­чит, что он про­сто еще не готов, что ему нужно немного подо­ждать. Заме­чали ли вы, с какой зави­стью и непри­яз­нью отно­сятся бед­ные девочки к при­ви­ле­гиям маль­чи­ков? Раньше, когда ее нака­зы­вали, она чув­ство­вала хотя бы тень вины, а тут — разве она вино­вата, что не мальчик?

Девочки раньше начи­нают пре­об­ра­жаться и щего­лять своей един­ствен­ной привилегией.

- Я уже почти взрос­лая, а ты все еще соп­ляк. Через три года я смогу выйти замуж, а ты все еще будешь кор­петь над книжкой.

Милый това­рищ вче­раш­них игр отве­чает пре­не­бре­жи­тель­ной усмешкой:

- Вый­дешь замуж? Поду­ма­ешь. Я свое и не женясь возьму.

Она раньше созре­вает для любви, он — для интрижки; она для супру­же­ства, он для бор­деля, она для мате­рин­ства, он — для сово­куп­ле­ния: “напо­до­бие мух, как гово­рит Куп­рин, кото­рые на секунду сце­пи­лись наокон­ной раме, а потом с глу­по­ва­тым удив­ле­нием поскребли себя лап­ками по шее и раз­ле­те­лись навеки”.

Дав­ниш­няя искус­ствен­ная непри­язнь двух полов при­об­ре­тает теперь новую окраску, чтобы спу­стя неко­то­рое время вновь сме­нит обли­чье, когда она усколь­зает, а он на нее охо­тится, чтобы в конце кон­цов укре­питься во враж­деб­ном отно­ше­нии к супруге, кото­рая для него бремя, она лишает его при­ви­ле­гией, при­об­ре­тая их сама.

109. Роко­вую окраску при­об­ре­тает дав­ниш­няя ута­и­ва­е­мая непри­язнь к взрос­лому окружению

Как часто это бывает: ребе­нок про­ви­нился, раз­бил окно. Он дол­жен чув­ство­вать себя вино­ва­тым. Спра­вед­ливо выго­ва­ри­вая ему, мы редко встре­чаем рас­ка­я­нье, чаще — сопро­тив­ле­ние, досаду, нахму­рен­ные брови, взгляды испод­ло­бья. Ребе­нок хочет, чтобы вос­пи­та­тель про­явил доб­рое свое отно­ше­ние к нему именно тогда, когда он вино­ват, когда он пло­хой, когда с ним слу­чи­лась непри­ят­ность. Раз­би­тое стекло, про­ли­тые чер­нила, порван­ная одежда-все это резуль­таты неудав­шихся начи­на­ний, пред­при­ня­тых вопреки предо­сте­ре­же­ниям взрос­лых. А взрос­лые, поте­ряв деньги в плохо обду­ман­ном пред­при­я­тии, — как они вос­при­ни­мают пре­тен­зии, упреки и осуждение?

Непри­язнь к суро­вым и прин­ци­пи­аль­ным панам суще­ствует в ту пору, когда ребе­нок счи­тает взрос­лых выс­шими суще­ствами. И вдруг он ловит их с поличным.

- Ах, зна­чит, вот как, зна­чит, вот она, ваша тайна, зна­чит, вот что вы скры­вали, и впрямь было чего стыдиться.

Он слы­шал об этом и раньше, но не верил, сомне­вался, его это пока не каса­лось. А теперь он хочет знать, и есть от кого узнать, и ему нужны эти све­де­ния для борьбы с ними, и нако­нец он сам чув­ствует свою при­част­ность ко всему этому. Раньше было: “Этого я не знаю, зато вот это знаю навер­няка”, — теперь же все прояснилось.

Зна­чит, можно хотеть, но не иметь детей; зна­чит, вот почему девушка может родить ребенка; зна­чит, можно не рожать, если не хочешь; зна­чит, за деньги; зна­чит, болезни; зна­чит, все так делают?

А они живут, и ничего, им ничуть не стыдно.

Их улыбки, взгляды, запреты, страхи, сму­ще­ние, недо­молвки-все, такое непо­нят­ное раньше, теперь ста­но­вится ясным и пора­зи­тельно достоверным.

- Ну что ж, теперь сочтемся. Учи­тель­ница поль­ского строит глазки математику.

- Пойди сюда, нагнись, я тебе шепну кое-что…

И злая тор­же­ству­ю­щая улыбка, и под­гля­ды­ва­ние через замоч­ную сква­жину, и сердце, прон­зен­ное стре­лой, на про­мо­кашке или на доске.

Ста­руха выря­ди­лась. Ста­рик кокет­ни­чает. Дядя берет за под­бо­ро­док и гово­рит: “Не обра­щай вни­ма­ния, он еще сопляк”.

Нет, не соп­ляк “я знаю”.

Они еще делают вид, еще пыта­ются лгать, зна­чит, надо высле­жи­вать, раз­об­ла­чать обман­щи­ков, мстить им за годы неволи, за укра­ден­ное дове­рие, за вынуж­ден­ные ласки, за выма­нен­ные при­зна­ния, за обма­ну­тое уважение.

Ува­жать? Нет, пре­зи­рать, насме­хаться, уни­жать. Бороться с нена­вист­ной зависимостью.

Я не ребе­нок. Мое дело, что я думаю, не надо было меня рожать. Ты мне зави­ду­ешь, мама? Взрос­лые не святые.

Или при тво­риться, что не зна­ешь, поль­зу­ясь тем, что они не посмеют при­знаться открыто, насмеш­ли­вым взгля­дом и полу­улыб­кой гово­рить “я знаю”, когда губы гово­рят другое:

- Не пони­маю, что в этом пло­хого, не пони­маю, чего вы хотите.

НО,

Сле­дует пом­нить, что ребе­нок недис­ци­пли­ни­ро­ван и зло­бен не оттого, что “знает”, а оттого, что стра­дает. Без­мя­теж­ное незна­ние снис­хо­ди­тельно, в то время как раз­дра­жа­ю­щая уста­лость агрес­сивна и мелочна.

Было бы оши­бочно счи­тать, что пони­мать озна­чает избе­жать труд­но­стей. Как часто вос­пи­та­тель, сочув­ствуя ребенку, вынуж­ден скры­вать свои доб­рые чув­ства, вынуж­ден обуз­ды­вать его выходки, чтобы вос­пи­тать в ребенке дис­ци­плину пове­де­ния, хоть тот об этом и думать не желает. Здесь тяж­кому испы­та­нию под­вер­га­ются и осно­ва­тель­ная науч­ная под­го­товка, и нема­лый опыт, и душев­ное равновесие.

- Я пони­маю и про­щаю, но люди, обще­ство не простят.

На улице ты дол­жен вести себя при­лично, удер­жи­ваться от слиш­ком бур­ных про­яв­ле­ний весе­ло­сти, не давать выхода гневу, не выска­зы­вать вслух заме­ча­ний и оце­нок, ока­зы­вать ува­же­ние старшим.

Даже при всем жела­нии и напря­же­нии всех душев­ных и умствен­ных сил это бывает нелегко, а най­дет ли ребе­нок под­держку в род­ном доме?

Когда ему 16, роди­те­лям чаще всего за 40: воз­раст болез­нен­ной рефлек­сии, нередко — воз­раст послед­него про­те­ста соб­ствен­ной жизни, момент, когда баланс про­шлого обна­ру­жи­вает оче­вид­ный дефицит.

Что у меня за жизнь? — гово­рит ребенок.

А я что видела в жизни? — отве­чает мать.

Пред­чув­ствие под­ска­зы­вает, что и он не выиг­рает в лоте­рее жизни, номы-то уже про­иг­рали, когда он наде­ется и ради этой напрас­ной надежды рвется в буду­щее, не обра­щая вни­ма­ние на то, что вычер­ки­вает нас из жизни.

Помните ли вы тот миг, когда своим лопо­та­ньем он раз­бу­дил вас ран­ним утром? За труд вста­ва­ния вам запла­тили поце­луем, за пря­ник мы полу­чали банк­ноту бла­го­дар­ной улыбки. Туфельки, чеп­чик, слю­няв­чик, все такое деше­вое, милое, новое, оча­ро­ва­тель­ное. А теперь все доро­гое, момен­тально рвется, а вза­мен ничего, слова доб­рого не ска­жет. Не напа­сешься — под­метки сби­вает в погоне за иде­а­лом. И рас­тет-то как, а на вырост ведь ничего носить не желает.

- Вот тебе на кар­ман­ные расходы…

Ему надо раз­вле­каться, у него свои неболь­шие потреб­но­сти. И он вынуж­ден с без­участ­ным видом при­ни­мать наши деньги — как мило­стыню от врага.

Боль ребенка болью отзы­ва­ется в сердце роди­те­лей, стра­да­ние роди­те­лей невольно ста­но­вится болью ребенка. Если так сильна эта связь, насколько была бы она силь­нее, когда бы ребе­нок не гото­вил бы себя посте­пенно, про­тив нашей воли, сам, соб­ствен­ными силами, к тому, что мы не все­мо­гущи, не все­зна­ющи, не совершенны.

111. Если вни­ма­тельно вгля­деться не в сово­куп­ную душу детей этого воз­раста, а в ее состав­ные части, не во всех вме­сте, а в каж­дого в отдель­но­сти, то мы вновь уви­дим две полярно отлич­ные организации

Мы уви­дим ребенка, кото­рый тихонько пла­кал в колы­бельке, мед­ленно обре­тал уве­рен­ность в соб­ствен­ных силах, без­ро­потно отда­вал пече­нье, издали, не смея при­бли­зиться, гля­дел на детей, играв­ших вме­сте, а теперь топит свою боль и бунт в никому не види­мых, ноч­ных слезах.

Мы уви­дим и дру­гого ребенка, кото­рый синел от крика, кото­рого ни на минуту нельзя было оста­вить одного, кото­рый отби­рал у сверст­ни­ков мяч, коман­до­вал: “Кто будет играть, ско­рее бери­тесь за руки”, а теперь будо­ра­жит всех вокруг, навя­зы­вает свою про­грамму бунта сверст­ни­кам и всему обществу.

Долго и упорно искал я объ­яс­не­ния этой мучи­тель­ной загадки: почему в жизни и юных, и взрос­лых поря­доч­ность так часто вынуж­дена пря­таться или тихонько, с тру­дом про­би­вать себе дорогу, в то время как спесь кри­чит о себе на всех пере­крест­ках, почему доб­рота так часто сино­ни­мом глу­по­сти или нерас­то­роп­но­сти. Как часто осто­рож­ный обще­ствен­ный дея­тель и доб­ро­со­вест­ный поли­тик усту­пает, сам не зная почему, а мог бы найти объ­яс­не­ние в сло­вах Елленты:

У меня не хва­тает нахаль­ства отве­чать на их выдумки и нападки, я не умею раз­го­ва­ри­вать и нахо­дить общий язык с теми, у кого на все готов наг­лый ответ альфонсов.

Что делать, чтобы в бро­же­нии соков кол­лек­тив­ного орга­низма могли занять места и актив­ные, и пас­сив­ные, чтобы в нем сво­бодно обра­ща­лись эле­менты всех пло­до­твор­ных сфер?

- Я этого не прощу. Я знаю, что делать. Довольно с меня этого добра, гово­рит актив­ный бунтовщик.

Успо­койся. Зачем тебе это? Воз­можно, тебе это только кажется.

Эти про­стые слова, выра­же­ния под­лин­ного сомне­ния или искрен­ней рези­нья­ции, дей­ствуют успо­ка­и­ва­юще, обла­дают боль­шей силой, нежели искус­ствен­ная фра­зео­ло­гия тира­нии, кото­рой поль­зу­емся мы, взрос­лые, желая пора­бо­тить детей. Сверст­ника не стыдно послу­шаться, но дать убе­дить себя взрос­лому, а тем паче поз­во­лить вли­ять на себя озна­чает дать себя пере­хит­рить, обма­нуть, при­знаться в соб­ствен­ном убо­же­стве. К сожа­ле­нию, они нравы, не дове­ряя нам.

Но как, повто­ряю, защи­тить рефлек­сию от нена­сыт­ного тще­сла­вия, роб­кое раз­мыш­ле­ние от кри­ча­щею аргу­мента, как научить отли­чать чистую идей­ность от идей­но­сти карье­ри­ста, как огра­дить мораль­ную устой­чи­вость от насмешки, а юно­ше­скую меч­та­тель­ность от утон­чен­ной демагогии?

Ребе­нок всту­пает в жизнь, в жизнь вообще, а не в поло­вую, он весь созре­вает не физио­ло­гию имеем мы в виду, говоря это.

Если ты пой­мешь, что не суме­ешь решить ни одной из этих задач без их уча­стия, если ска­жешь им все, что тут напи­сано, а кон­чив, услышишь:

- Ну, пас­сив­ные, пошли домой.

- Не актив­ни­чай, полу­чить по носу.

- Эй ты, дог­ма­тич­ная среда, шапку мою забрал. Не думай, что они изде­ва­ются над тобой, не говори:

“Не сто­ило…”

112. Мечты

Игра в Робин­зона пере­во­пло­ти­лась в мечту о путе­ше­ствиях, игра в раз­бой­ни­ков в мечту о приключениях.

И снова реаль­ной жизни недо­ста­точно, и мечта ста­но­вится фор­мой побег а от дей­стви­тель­но­сти. Не хва­тает мате­ри­ала для раз­мыш­ле­ний — появ­ля­ется его поэ­ти­че­ское осмыс­ле­ние. В мечту вопло­ща­ются чув­ства, кото­рые не нахо­дят при­ме­не­ния в дей­стви­тель­но­сти. Мечта ста­но­вится жиз­нен­ной про­грам­мой. Умей мы се рас­шиф­ро­вы­вать, мы бы уви­дели, что мечты сбываются.

Если маль­чик из про­сто­на­ро­дья меч­тает стать вра­чом, а ста­но­вится сани­та­ром, он выпол­нил свою жиз­нен­ную про­грамму. Если он меч­тает о богат­стве, а уми­рает на голом тюфяке, то мечта его не испол­ни­лась только внешне: ведь он меч­тал не о труд­ном пути ради дости­же­ния цели, но о сла­до­стях мотов­ства; меч­тал пить шам­пан­ское, а нака­чи­вался само­го­ном; меч­тало сало­нах, а устра­и­вал гулянки в каба­ках; меч­тал рас­швы­ри­вать направо и налево золото, а бро­сал медяки.

Дру­гой меч­тал стать ксен­дзом, а стал учи­те­лем или даже про­сто сто­ро­жем, но, будучи учи­те­лем, стал ксен­дзом, будучи сто­ро­жем, стал ксендзом.

Она меч­тала быть гроз­ной коро­ле­вой, и разве не тира­нит она мужа и детей, став женой мел­кого чинов­ника? Дру­гая меч­тала стать люби­мой коро­ле­вой, и разве не цар­ствует она в народ­ной школе? Тре­тья меч­тала стать вели­кой коро­ле­вой, и разве не стало слав­ным ее имя, имя заме­ча­тель­ной, необык­но­вен­ной порт­нихи или экономки?

Чем при­тя­ги­вает моло­дежь худо­же­ствен­ная богема? Одних при­вле­кает рас­пу­щен­ность, дру­гих — экзо­тика, тре­тьих блеск славы, често­лю­бие, карьера, и лишь один из десяти любит искус­ство как тако­вое. Один из всей ком­па­нии насто­я­щий худож­ник, он, един­ствен­ный, не про­дав­ший сво­его искус­ства, уми­рает в нищете и забве­нии, но ведь он и меч­тал о твор­че­ской победе, а не о поче­стях и золоте. Про­чтите “Твор­че­ство” Золя: в жизни больше логики, чем нам кажется.

Одна меч­тала о мона­стыре очу­ти­лась в пуб­лич­ном доме, но там она стала сест­рой мило­сер­дия и в сво­бод­ное от своих заня­тий время выха­жи­вает боль­ных подруг, тер­пе­ливо выслу­ши­вает их при­зна­ния, сочув­ствует их горе­стям. Вто­рая всю жизнь хотела раз­вле­каться и так выпол­няет свою жиз­нен­ную про­грамму в отде­ле­нии для боль­ных раком, что даже уми­ра­ю­щий, слу­шая ее бол­товню, улы­ба­ется, следя уга­са­ю­щим взгля­дом за ее пре­лест­ной фигуркой.

Бед­ность…

Уче­ный раз­мыш­ляет над этой про­бле­мой, иссле­дуя, строя гипо­тезы, раз­ви­вая тео­рии, юноша меч­тает, что построит боль­ницы, будет раз­да­вать вспо­мо­ще­ство­ва­ние. В дет­ских меч­тах при­сут­ствует Эрос, в них до поры до вре­мени нет места Венере. Фор­мула о том, что любовь — эго­изм био­ло­ги­че­ского вида, пред­став­ля­ется мне вред­ной. Дети любят особ сво­его пола, ста­ри­ков, людей, кото­рых они нико­гда не видали, даже тех, кого нет на свете. Даже познав эро­ти­че­ское вле­че­ние, они еще долго любят идеал, а не плоть.

Тяга к борьбе, уеди­не­нию, славе, труду, само­по­жерт­во­ва­нию, жажда обла­да­ния, само­от­дачи, иссле­до­ва­ния, често­лю­бие, дур­ная наслед­ствен­ность все это нахо­дит выра­же­ние в мечте, какую бы форму она ни принимала.

Жизнь пре­вра­щает мечты в дей­стви­тель­ность, из его юно­ше­ских меч­та­ний она ваяет один мону­мен­таль­ный образ действительности.

113. Пер­вая ста­дия пери­ода созревания:

знаю, но еще не чув­ствую, чув­ствую, но еще не верю, сурово осуж­даю то, что делает при­рода с дру­гими, терплю, потому что то же гро­зит и мне, неуве­рен, что сумею избе­жать этого. Но я не вино­ват в том, что их пре­зи­раю, аза себя только боюсь.

Вто­рая ста­дия: во сне, в полу­сне, в мечте, в пылу игры, вопреки сопро­тив­ле­нию, вопреки отвра­ще­нию, вопреки запрету все чаще и все оче­вид­нее воз­ни­кает чув­ство, кото­рое к болез­нен­ному кон­фликту с внеш­ним миром добав­ляет тяжесть кон­фликта с самим собой. Сил­ком отбро­шен­ная мысль воз­вра­ща­ется вновь и вновь как симп­том болезни, как пер­вые при­знаки жара. У сек­су­аль­ных чувств есть инку­ба­ци­он­ный период: сна­чала они удив­ляют, застают врас­плох, потом — будят тре­вогу и вызы­вают отчаяние.

Сти­хает эпи­де­мия тайн, с усме­шеч­кой нашеп­ты­ва­е­мых на ушко, теряют оча­ро­ва­ние пикант­ные шуточки, ребе­нок всту­пает в период испо­веди: вот когда глав­ное зна­че­ние при­об­ре­тает дружба, пре­крас­ная дружба сирот, бро­шен­ных на про­из­вол судьбы в джун­глях жизни, сирот, кото­рые покля­лись, что будут помо­гать друг другу, не кинут друга в беде, что их не раз­лу­чат невзгоды.

Теперь уже ребе­нок, сам несчаст­ный, под­хо­дит к чужой нищете, стра­да­нию, уве­чью не с гото­выми фор­му­лами и печаль­ным удив­ле­нием, но с горя­чим сочув­ствием. Слиш­ком заня­тый собой, он не может слиш­ком долго пре­да­ваться уны­нию по поводу чужих бед, но у него най­дется слово уча­стия и для обма­ну­той девушки, и для изби­того малыша, и для пре­ступ­ника, на кото­рого надели наручники.

Каж­дый новый лозунг, идея, выспрен­няя фраза обре­тают в нем чут­кого слу­ша­теля и горя­чего сто­рон­ника. Книги он не читает, а гло­тает, как запой­ный пья­ница водку, и молится о чуде! Дет­ский ска­зоч­ный бог, позже — бог — винов­ник всего пло­хого, пер­во­при­чина всех несча­стий и бед, тот, кото­рый все может, но не хочет, воз­вра­ща­ется вновь — на этот раз как Бог — при­тя­га­тель­ная тайна, Бог — про­ще­ние, Бог — разум, пре­вы­ша­ю­щий сла­бое люд­ское разу­ме­ние, Бог – тихая при­стань во время урагана.

Раньше он гово­рил: “Если взрос­лые застав­ляют молиться, то, навер­ное, и молитва тоже ложь. Если они выго­няют моего друга, то, верно, он-то и сумеет помочь мне найти вер­ную дорогу”, — потому что разве можно им верить? Теперь по-дру­гому враж­деб­ность и непри­язнь усту­пают место сочув­ствию. Опре­де­ле­ние “свин­ство” его уже не удо­вле­тво­ряет: тут что-то бес­ко­нечно более слож­ное. Но что же? Книжка только внешне, только на минуту рас­се­и­вает сомне­ния, а ровес­ник сам слаб и мало знает. И тут насту­пает момент, когда можно снова заво­е­вать ребенка, он ждет, он хочет услы­шать от тебя многое.

Что же ска­зать ему? Да уж, верно, не то, как опло­до­тво­ря­ются цветы и раз­мно­жа­ются беге­моты, и не о том, как вре­ден она­низм. Ребе­нок чув­ствует, что речь идет о чем-то неиз­ме­римо более важ­ном, а не про­сто о чистых паль­цах и про­сты­нях, что тут на весы ложится вся его душев­ная орга­ни­за­ция. Весь смысл его суще­ство­ва­ния, жизнь.

И он меч­тает снова стать наив­ным малы­шом, кото­рый верит всему, что бы ему ни ска­зали, кото­рый еще не начал раз­мыш­лять и задумываться.

А еще лучше: нако­нец-то стать взрос­лым, убе­жать от “пере­ход­ного” воз­раста, стать, как они, как все.

И он меч­тает о мона­стыре, уеди­не­нии, набож­ных размышлениях.

Еще лучше — слава, геро­и­че­ские подвиги.

Путе­ше­ствия, впе­чат­ле­ния. Танцы, раз­вле­че­ния, море, горы.

Но самое пре­крас­ное — уме­реть: потому что к чему жить, зачем мучиться?

Вос­пи­та­тель — в зави­си­мо­сти от того, что нако­пил он за дол­гие годы наблю­де­ния за ребен­ком к этому моменту, — может дать ему про­грамму того, как познать самого себя, как побе­дить себя, какие уси­лия при­ло­жить, как искать соб­ствен­ную дорогу в жизни.

114. Бес­ша­баш­ное озор­ство, лег­ко­мыс­лен­ный смех, весе­лье молодости

Да, радость — оттого, что все вме­сте, три­умф желан­ной победы, взрыв веры, что, вопреки всему, мы прой­дем, мы овла­деем миром.

- Нас так много, столько моло­дых лиц, стис­ну­тых кула­ков, столько умных голов — не сда­димся, и все.

Рюмка вина, пив­ная кружка рас­се­и­вают остатки сомнения.

Смерть ста­рому миру, за новую жизнь, ура!

И что им до того, кто, пре­зри­тельно пожи­мая пле­чами, роняет: “Дураки!”; что до того, кто с груст­ной усмеш­кой про­из­но­сит: “Бед­няги!”; что до того, кто спе­шит вос­поль­зо­ваться момен­том и зате­ять что-то сози­да­тель­ное, при­не­сти высо­кую при­сягу, чтоб бла­го­род­ное воз­буж­де­ние не пото­нуло в оргии, не раз­ве­я­лось в дым в бес­смыс­лен­ных выкриках…

Мы часто при­ни­маем такую кол­лек­тив­ную весе­лость за избы­ток энер­гии, в то время как это-всего лишь про­яв­ле­ние раз­дра­жа­ю­щей скуки, кото­рая, на миг утра­тив ощу­ще­ние пут, выплес­ки­ва­ется в обман­чи­вом воз­буж­де­нии. Вспом­ните ребенка в вагоне поезда, кото­рому неиз­вестно, далеко ли он едет: пона­чалу доволь­ный оби­лием впе­чат­ле­ний, он поне­многу начи­нает каприз­ни­чать от их избытка и ожи­да­ния того, что же будет, и нако­нец весе­лый смех выли­ва­ется в горь­кие слезы.

А чем объ­яс­нить то, что при­сут­ствие взрос­лых пор­тит удо­воль­ствие, стес­няет, вно­сит отте­нок принуждения?

Пыш­ное празд­не­ство, тор­же­ствен­ное настро­е­ние, взрос­лые такие рас­тро­ган­ные, такие соот­вет­ству­ю­щие моменту. А эти двое вдруг взгля­нут друг на друга и уми­рают со смеху, давятся сле­зами, чтобы не рас­хо­хо­таться, и не могут удер­жаться от иску­ше­ния толк­нуть друга лок­тем или шеп­нуть ехид­ное заме­ча­ние, уве­ли­чи­вая опас­ность скандала.

Только не смейся. Только не смотри на меня. Только не смеши меня.

А после празднества:

Какой у нее был крас­ный нос. А у нею гал­стук пере­кру­тился. Они чуть не рас­та­яли от вос­торга. Покажи-ка: у тебя так похоже получается.

И нет конца рас­сказу о том, как это было смешно…

Еще одно:

“Они думают, что мне весело. Пус­кай думают. Еще раз дока­зали, что они нас не понимают…”

Доб­ро­со­вест­ный труд моло­до­сти. Какие-то при­го­тов­ле­ния, уси­лия, груд с четко опре­де­лен­ной целью, тре­бу­ю­щий лов­ких рук и изоб­ре­та­тель­ной головы. Здесь моло­дежь в своей сти­хии, здесь можно уви­деть и здо­ро­вое весе­лье, и спо­кой­ную радость.

Запла­ни­ро­вать, решить, рабо­тать до седь­мого пота, выпол­нить наме­чен­ное, сме­яться над неудав­ши­мися попыт­ками и пре­одо­лен­ными трудностями.

115. Моло­дость благородна

Если вы назы­ва­ете отва­гой то, ч то ребе­нок бес­страшно высо­вы­ва­ется из окна чет­вер­того этажа, если вы назы­ва­ете доб­ро­той то, что он отдал хро­мому нищему золо­тые часы, остав­лен­ные вами на столе, если вы назы­ва­ете пре­ступ­ле­нием то, что он кинул в брата ножом и выбил ему глаз, то вы согла­си­тесь с тем, что моло­дежь бла­го­родна потому, что у  нее нет опыта в огром­ной на целых пол­жизни, сфере наем­ного труда, обще­ствен­ной иерар­хии и зако­нов жизни общества.

Неопыт­ные, они счи­тают, что можно в зави­си­мо­сти от пита­е­мых ими чувств выра­жать свое рас­по­ло­же­ние или непри­язнь, ува­же­ние или презрение.

Неопыт­ные, они счи­тают, что можно доб­ро­вольно завя­зы­вать и рас­тор­гать отно­ше­ния, поко­ряться суще­ству­ю­щим фор­мам или пре­не­бре­гать ими, согла­шаться с житей­скими зако­нами или укло­няться от их выполнения.

- A мне напле­вать! Пусть себе гово­рят! Не хочу, и все тут! А мне какое дело?

Чуть только вздох­нули они с облег­че­нием, вырвав­шись из-под роди­тель­ской вла­сти, а тут, на тебе, пожа­луй­ста, новые узы да ни за какие коврижки!

Что ему до того, что кто-то там богат или высо­кого про­ис­хож­де­ния, что кто-то там достиг высот славы и карьеры, что кто-то где-то что-то может поду­мать или сказать?

Кто учит моло­дежь, какие ком­про­миссы явля­ются житей­ской необ­хо­ди­мо­стью, а какими можно пре­не­бречь и во что это обой­дется, какие могут при­не­сти непри­ят­но­сти, но не зама­рают такую репу­та­цию, а какие демо­ра­ли­зуют? Кто опре­де­лит гра­ницы, в кото­рых лице­ме­рие не зло­де­я­ние, а оправ­ды­ва­ется необ­хо­ди­мо­стью типа не пле­вать на пол, не выти­рать нос о скатерть?

Раньше мы гово­рили ребенку:

- Над тобой будут сме­яться. Теперь сле­дует доба­вить: и не под­пу­стят к пирогу.

Вы ска­жете, иде­а­лизм моло­до­сти. Иллю­зия, что все можно дока­зать и все исправить.

Ну и что же вы дела­ете с не сти­хий­ным бла­го­род­ством? Вы вытап­ты­ва­ете его в своих детях и сла­до­страстно лепе­чете об юно­ше­ском роман­тизме, сво­бо­до­лю­бии и жиз­не­ра­дост­но­сти вообще, прежде вы так же раз­гла­голь­ство­вали о невин­но­сти, оча­ро­ва­нии и поэ­тич­но­сти своих детей. И начи­нает казаться, что идеал это дет­ское забо­ле­ва­ние, что-то вроде свинки или вет­рянки, что пере­бо­леть им так же необ­хо­димо и есте­ственно, как посе­тить кар­тин­ную гале­рею во время сва­деб­ного путешествия.

И я был Фари­сом, и я уго­щался Рубенсом.

Бла­го­род­ство не пред­рас­свет­ные сумерки, а пучок мол­ний. Раз мы еще недо­росли до такого пони­ма­ния, давайте пока вос­пи­ты­вать про­сто чест­ных людей.

116

Счаст­лив автор, кото­рый, завер­шая свой труд, сознает, что он выра­зил все как сле­дует — и то, что узнал сам, и то, что почерп­нул из книг, пере­осмыс­лил и по-новому оце­нил. Отда­вая свой труд в печать, он чув­ствует спо­кой­ное удо­вле­тво­ре­ние, — его детище доста­точно созрело, чтоб начать само­сто­я­тель­ную жизнь. Но бывает и так: автор не адре­су­ется к чита­телю, кото­рым ждет от него баналь­ного урока с гото­выми рецеп­тами и предписаниями.

И тогда твор­че­ский про­цесс пре­вра­ща­ется в упор­ное вслу­ши­ва­ние в свои неяс­ные, не офор­мив­ши­еся, вдруг воз­ни­ка­ю­щие мысли, а окон­ча­ние труда, холод­ное под­ве­де­ние ито­гов рав­но­сильно мучи­тель­ному про­буж­де­нию от сна. Каж­дая глава гля­дит с уко­ром: “Бро­сил, не завер­шив”. Послед­няя мысль, не обоб­щая преды­ду­щего, разо­ча­ро­вы­вает: “И это все? и ничего более?”

Так как же быть? Вер­нуться, дотя­ги­вать? Но это озна­чало бы начать все сна­чала, пере­осмыс­лить и стал­ки­ваться с новыми вопро­сами, о кото­рых не подо­зре­ва­ешь сей­час, то есть напи­сать новую книгу, такую же несовершенную.

Ребе­нок вно­сит в жизнь матери чуд­ную песнь мол­ча­ния. От дол­гих часов, про­ве­ден­ных возле него, когда он не тре­бует, а про­сто живет, от дум, кото­рыми мать при­лежно оку­ты­вает его, зави­сит, какой она ста­нет, ее жиз­нен­ная про­грамма, ее сила и твор­че­ство. В тишине созер­ца­ния с помо­щью ребенка она дорас­тает до оза­ре­ний, кото­рых тре­бует труд воспитателя.

Чер­пает не из книг, а из самой себя. Ничего не может быть цен­нее. И если моя книга убе­дила тебя в этом, зна­чит, она выпол­нила свою задачу.

Будь же готова к дол­гим часам вдум­чи­вого оди­но­кого созерцания…

Пере­вод с поль­ского Е. Зени­ной и Э. Тареевой

 

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки