Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека — Кочергин Э.С.

Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека — Кочергин Э.С.

(18 голосов3.1 из 5)

I. Машка Коровья Нога. Густой рассказ

В лютые вре­мена, когда из-за двух уса­тых вождей в евро­пей­ской Рос­сии смер­то­убий­ственно дра­лись мил­ли­оны взрос­лых людей, в нашем сибир­ском далеке все было покойно. Жили по режиму, как поло­жено: побудка, зарядка, мытьё рож, зав­трак, уче­нье или работа, обед, сон, про­мывка моз­гов, ужин, сор­тир­ный час, снова сон — как и пред­пи­сано было послед­ним пенсне­нос­цем Совет­ского Союза, мар­ша­лом НКВД Лав­рен­тием Пав­ло­ви­чем Берией.

Все было складно, ладно в нашем образ­цово-пока­за­тель­ном дет­при­ём­нике. Дети осуж­дён­ных роди­те­лей назы­ва­лись вос­пи­тан­ни­ками, а над­смотр­щики и над­смотр­щицы — вос­пи­та­те­лями. К охран­нику мы обра­ща­лись «това­рищ дежур­ный», а кар­цер кра­сиво назы­вался изо­ля­то­ром. Надо всеми, как звезда на фуражке, тор­чала началь­ница, Жаба. Началь­ница из началь­ниц: «со спины не подой­дёшь, а спе­реди упа­дёшь». «Жен­ские люди» в этих заве­де­ниях не отли­ча­лись ни чадо­лю­бием, ни доб­ро­той, а чино­на­чаль­ные — особенно.

Иде­аль­ную кар­тинку нашего «про­цве­та­ния» пор­тила фигура полос­ка­тель­ницы-посу­до­мойки по про­зва­нию Машка Коро­вья Нога. Свою кличку полу­чила она от рож­де­ния: на левой ноге её вме­сто пол­ной ступни была раз­дво­ен­ная пятка, копытце. Сла­ви­лась тётка Машка тем, что уж больно была руга­чая и вин­цом баловалась.

У Машки Коро­вьей Ноги была помо­ганка — моло­духа Нюшка, или, по-мест­ному, «Нюрка-моло­духа, лас­ко­вое брюхо». Тол­стая, но еще недо­пе­чён­ная девка, с малень­кими бега­ю­щими глаз­ками на розо­вом мякише лица. Тётка Машка, почему-то обра­ща­ясь ко мне, малявке, и хит­рым гла­зом глядя на том­ную походку «лас­ко­вого брюха», гова­ри­вала: «Смотри, Нюшка-то как пышет, стру­мент ищет, а, как гово­рят наши боль­ше­вички, „кто ищет, тот все­гда най­дёт“». Не всё мне было понятно в ту пору, хотя до мно­гого я тогда уже доходил.

Среди обя­зан­но­стей этих жен­ских слу­жи­те­лей были раз­ные подвиги: уборка и мытьё камер (изви­ните, палат), кори­до­ров, лест­ниц, сор­ти­ров, параш, изо­ля­тора-кар­цера, мытьё посуды… Тётка Машка из-за худобы ног и, по её выра­же­нию, «тяж­кой жизни в ширин­ках боль­ше­ви­ков» сто­яла на мытье посуды, а моло­духа с нашей помо­щью справ­ляла всё осталь­ное, пока­зы­вая не без гор­до­сти свои голые ляжки. Охран­ники зырили на неё пло­то­ядно и обо­хо­тили бы уже давно, если бы не Коро­вья Нога.

Мытьё лест­ницы назы­ва­лось «Нюш­кино кино». Из всех углов стар­шаки наши ска­ты­ва­лись на пло­щадку вниз, ухва­ты­вая своё, пока не выго­няли их оттуда дежур­ные или при­ска­кав­шая Машка.

Ино­гда нас строем водили с вос­пи­та­тель­ными целями на какое-нибудь пред­при­я­тие. Этот выход в мир был един­ствен­ным для всех раз­вле­че­нием, но ждали мы его с нетер­пе­нием ещё и потому, что «дорога голод­ного вора кор­мит», — гля­дишь, можно чего-нибудь поднадыбать.

Пер­вое моё воров­ство я даже не осо­знал, не заме­тил. Водили нас, маль­ков, в какую-то кон­тору; что там было, что делали — не помню. Помню только кар­тинку: про­тив окна, спи­ной ко мне, длин­ный какой-то чело­век, накло­нясь, почти лежа на столе, что-то писал или чер­тил на огром­ном листе белой бумаги. Справа от него лежала коробка кра­сиво отто­чен­ных цвет­ных каран­да­шей. Я их видел впер­вые после сво­его корот­кого дет­ства. И не помню, каким обра­зом они очу­ти­лись за пазу­хой моего казён­ного бушлата.

Это было моё, при­над­ле­жало мне, и только мне. Я нёс дра­го­цен­ную ношу под мыш­кой и думал только о том, как бы сохра­нить это един­ствен­ное моё.

В палате мне уда­лось неза­метно засу­нуть коробку между про­сты­нёй и мат­ра­цем. Ужи­ная, всё боялся, что кто-нибудь стиб­рит моё сокро­вище. Ночью, когда всё паца­ньё засо­пело, я лез­вием бритвы под­по­рол шов тюфяка и засу­нул каран­даши внутрь. Оста­лось только добыть нитки и «воров­ским швом» зашить дыру так, чтобы в любой момент, дёр­нув за узе­лок, можно было быстро вскрыть матрац.

Всё шло хорошо. На дру­гой день к вечеру у меня уже была нитка, и утром, во время зав­трака, в опу­стев­шей палате я хотел про­де­лать эту опе­ра­цию. Но на сей раз жизнь мне не улыбнулась.

Наутро, после побудки, яви­лась охрана с вос­пи­тал­ками, всю пацанву в испод­нем выстро­или в боль­шом про­ходе между кро­ва­тями и устро­или оче­ред­ной шмон под руко­вод­ством опыт­ного в этих делах ста­рого дежур­ного по кличке Гиена Огнен­ная. Он-то и вытряс из моего тюфяка карандаши.

Я загре­мел в кар­цер, — конечно, после пред­ва­ри­тель­ной обра­ботки. Мне тогда, сами пони­ма­ете, не много было надо. После вто­рого тумака я пере­кре­стился и поте­рял созна­ние. Крест мой и оста­но­вил дежур­ных вели­ка­нов от даль­ней­шего смер­то­убий­ства, что-то в них заше­ве­ли­лось. Меня отта­щили в изо­ля­тор и бро­сили на дра­ный мешок, наби­тый сеном.

Очнулся я на руках у тётки Машки. Она осто­рожно, мяг­кой влаж­ной тряп­кой обти­рала мне лицо и кру­тым матом несла всех мест­ных «гене­ра­лов» и «гене­ра­лиц»:

— У, нелюдь про­кля­тая… сучья падаль… рабьи души… вме­сто нем­чуры с маль­ками воюют! Нечисть дья­воль­ская маль­ков не тро­гает, Бога боится, а вы кто? Из какой скор­лупы вылу­пи­лись, какая тварь вас выси­жи­вала?! Дезер­тир­щики, рожи лега­вые! Хайла-то на дитячих пай­ках отъ­ели и беси­тесь от без­де­лья… Пла­ка­тишку начер­тили бы: «Маля­вок бить — не немца рубить» — да и сидели бы под ним, в тря­почку бздели, псы госу­дар­ствен­ные… А эти вос­пи­талки, — фу, про­сти Гос­поди, никто их, шалав, не дячит, — так вот они и лютуют над вами, поскрё­бы­шами. Винцо бы лучше крас­ное пили, а не кровь люд­скую, фара­о­новы шаркухи…

— Обидно ты руга­ешься, Коро­вья Нога. Не боишься, что с ругани своей упа­дешь да более не под­ни­мешься? — про­вор­чал ста­рик охранник.

— Молчи ужо ты, ста­рый вер­ту­хай, отсо­сал у всех началь­нич­ков всё, что сосётся, да и шёл бы ты, нече­сти­вец, на пен­сион грехи отма­ли­вать да каяться — геенну огнен­ную-то давно зара­бо­тал… Боюсь? Ока­ян­ные! Да забо­ись вас — вы сразу осве­жу­ете. Сами-то в боязни роди­лись, испу­гом живёте, рабами умрёте, куро­еды тре­кля­тые. А падать-то мне — куда? Я ж низко сижу да снизу гляжу, а коли стук­нуть на меня взду­ма­ете, так я вас с собой на этап ковы­лять потяну, а как это сде­лать, сами научили. Сами ссу­чи­лись и из всех сук сделали…

— Да хва­тит тебе, замолчи, Машка, тяжело больно и так, а малёк-то твой отой­дёт, крепче голо­вой ста­нет. Иди к нам, выпьем! — взмо­лился Гиена Огненная.

Заве­де­ние наше, то есть дет­при­ем­ник НКВД РСФСР, в народе назы­вав­шийся «дет­скими „Кре­стами“», нахо­дился в быв­шей пред­ва­ри­ловке — тюрьме пред­ва­ри­тель­ного заклю­че­ния, в ту пору ненуж­ной, тес­ной в новых обсто­я­тель­ствах для взрос­лого народонаселения.

Стр. 1 из 54 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки