Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны

• Предисловие ко 2-му изданию
• Глава I. Из Орла в Манчжурию
• Глава II. Ляоян-Шахе
• Глава III. Шахе-Инкоу
• Глава IV. Набег на Инкоу
• Глава V. Время перед мукденскими боями. Мукденские бои и отступление
• Глава VI. У границ Монголии
• Глава VII. Набег на японцев у деревни Санвайцзы
• Глава ѴIII. Затишье. Мир. Возвращение

Глава V. Время перед мукденскими боями. Мукденские бои и отступление

9-18 января

12 января среди страшного холода сражалась 2-я армия и взяла 2 деревни. Бедные раненые!

14 января. Вчера ко мне приезжал Поля. Читали вместе письма, долго говорили. Он у нас и обедал.

Третий день во 2-й армии идет бой и пока успешно: наши взяли 7 деревень. Но японцы что-то хитрят: почти не отвечают на нашу артиллерийскую пальбу. Радоваться подождем. Вчера привели более 50 пленных японцев. Ночью потребовали на место боя нашу бригаду. Но из нашего полка пошло только 2 эскадрона: полк опять раздробили на 5 частей. Я ходил в Суютунь (1, 5 версты), где приготовлено лазаретов на 50,000 раненых. Что-то совсем мало приносят сюда раненых; вероятно, оттуда прямо везут в Мукден на арбах.

16 января. Холода продолжаются. Вот вовремя вернулись мы из набега: с 9-го января все морозы, ветер, снег. Сегодня 18̊° при ветре; но в фанзе у нас сравнительно тепло.

Наша 2-я армия сражается. Взяли уже несколько деревень и около 150 пленных; говорят, и пушки отбили у японцев; несколько японских батальонов бежали. Неужели Господь оглянулся на нас? Просто как-то не верится.

Ах, какой срам: священник Георгий Гапон во главе анархистов! Смиряюсь под крепкую руку Божию: Господь знает, почему попускает все это.

18 января. Сколько дней прошло в страшной тревоге! На правом фланге наши начали наступление еще во время хорошей погоды. А с 9 января, как нарочно, вдруг подул холодный ветер, мороз ударил градусов в 16 –18 и так держится до сих пор. Ведь вот наша доля: то ливни ужасные во время боя, а то вот мороз. Почти наверное, конечно, усилия и потери наши пропадут даром: в большие морозы какое же может быть наступление?

Эх, Русь, Русь грешная! Когда же ты раскаешься и привлечешь на себя Божие милосердие? Когда же ты станешь вновь «святой»?

Молиться за это время не пришлось: все морозы и ветры, да и не с кем почти. Полк наш снова разделили почти на 7 частей. Здесь остался один только эскадрон. В Суютунь не хожу: холодно.

19 января

Так грустно, так грустно на душе, что и выразить не могу. Наша 2-я армия с большим успехом продвинулась было вперед: но земля за эту неделю так промерзла, что почти невозможно вырыть окопа. Вот и выгнали много японцев, заняли в бою несколько важных деревень; а, кажется, уже бросили и отошли: слишком большие потери от артиллерии, а укрыться негде. Господи, смиряемся: пусть будет воля Твоя!

Эх, уж очень я русский… Горько и больно мне за наши неудачи, унижение. Но прямо позором наполняется душа моя, когда представляю внутренние российские безобразия, отсутствие у многих патриотизма. Спасать, спасать нам нужно честь России! Я и представить себе не могу положения нашего государства в случае полной неудачи здесь. Не говорю уже лично про себя и каждого из военных. Ну да никто как Бог!

22 и 23 января

Простите: несколько дней не в силах был писать дневник. Да и сейчас пишу потому, что слишком одолела грусть и неудержимо потянуло поделиться с вами своими чувствами, высказаться: все ж легче станет.

Российские события сразили меня. Не думал я, чтобы теперь, когда нужно временно всё отложить и думать единственно о спасении чести дорогого отечества, нашлось так много изменников, фальшивых русских, устраивающих стачки, забастовки, требующих позорного мира и проч.

Здесь тоже плоховато стало. Проклятые петербургские беспорядки и всевозможные газетные разоблачения заметно повлияли на дух очень и очень многих военных.

Чего же достигли эти писания? Исправили наши непорядки и нестроения? Забыли писаки, что русские всегда были такие. Некоторая халатность и прочее бывали и прежде; но доблесть тоже всегда была у русских.

Ведь не все воры и не все до одного генералы и офицеры плохи. Да и с плохими начальниками мы все-таки победили бы духом и терпением нашим. А вот если дух-то этот пропадет, тогда прощай честь дорогой нашей России!

Нет, ей-ей, не от одних нестроений затянулась война. Страшное расстояние не позволяет быстро подвозить подкрепления, пополнения: а при губительности теперешнего оружия (хотя раненых больше) быстрота пополнения убыли людей и боевых припасов – дело первой важности. Напр., после боя при реке Шахе, если бы огромную нашу убыль пополнить дней в 10, то мы опять сразу же пошли бы в бой, не дав неприятелю оправиться и укрепиться основательно, и, конечно, сломили бы японцев. Вышло же так, что мы свою убыль пополняли 2 месяца, а японцы 10 дней. Конечно, они укрепились, пополнились, и вот теперь вышибай их.

Понятно, потом мы все-таки одолеем японцев, но это в том лишь случае, если не помешают свои же русские внутренние враги. Не знаю, как бы другая чья-нибудь армия выдержала себя здесь, сознавая, что поддержка придет очень не скоро, да и воюя-то среди чуждого народа, китайцев.

А мы «скверные, никуда негодные, кое-какие», по приговору своих и чужих судей (хотя чужие, кажется, меньше, чем свои, замечают у нас грехи и судят), все еще терпим, и даже ни у кого мысли не являлось бросить войну и помириться. Напротив, все здешнее переносим, одно прибавляя вслух и про себя:

– «Авось перетерпим! Авось Господь поможет, и мы победим!»

И все здесь страшно боятся, что нас заставят мириться с японцами. Большинство офицеров говорят, что они тогда сейчас же подадут в отставку. Даже многие солдаты стыдятся тогда ехать обратно.

– «Нет, лучше умереть, нежели вернуться домой побежденным или с позорным миром», – говорят тут теперь.

Это убеждение большинства из здешних. Да, признаться, и я так же думаю. Это не гордость; нет, это любовь к отечеству. Боже, помоги нам! Я не унываю, смиряюсь; но тяжело.

Вчера я ездил в Тадзеин, служил там всенощную в фанзе, сам читал стихиры и канон. Утешился. Сегодня совершил божественную литургию. Поместилось до 80 человек. И как я рад!

Когда одолели меня указанные выше грустные помыслы, я бросился к евангелию, св. отцам, псалмам, молитве. Воистину «кладязь глубок воды живой» содержится в них. Я буквально пил эту воду живую и могу свидетельствовать, что, если грусть и тоска навалятся на человека, то эти книги и молитва спасут его, до уныния не допустят.

Святая же литургия – это что-то невыразимо утешительное для скорбящего и обремененного. Я не могу описать чувства, охватившего меня сегодня во время богослужения. И грязный потолок фанзы как будто пропал; душа, казалось, вышла из тела; слезы душили, и вместе с тем, чем дальше, тем все сильнее становилось ощущение какого-то размягчения: будто таяло что-то внутри. И потом так легко-легко стало: положительно, тяжелый камень свалился с моего существа.

Я не мог удержаться: начал говорить проповедь (хотя я не готовился к ней и мало было слушателей). Сознаюсь, говорил, не зная, кому говорю. Будь в это время фанза пустая, и я все-таки чувствую, говорил бы: какое-то переполнение духовное ясно ощущалось. Скорее сам себе я проповедовал. Как будто кто-то другой подсказывал душе моей неизъяснимые мысли, слова утешения, назидания; а внутреннее мое я (скорбное-то!) внимательно слушало, принимало, услаждалось; язык же только извлекал, так сказать, эти мысли из глубины души и, как мог, выражал, давая им наружную оболочку.

Говорил я, что мы слепы духовно, что наших собственных, человеческих усилий ума и сердца не хватит, чтобы решить все вопросы вечной жизни и утешить себя в скорбях. А все это безусловно нужно для жизни; иначе – вечная гибель. Только сердечная и крепкая вера в Бога и молитва спасут нас, утешат и все разрешат.

– «Иисусе, сыне Давидов! Помилуй меня, чтобы мне прозреть».

Такой вопль души нашей, исходящий от всего сердца, будет услышан Спасителем, непременно будет услышан, и мы ясно почувствуем ответ Его:

– «Прозри: вера твоя спасла тебя».

И как будто чешуя свалится с духовных наших очей, и многое и многие представятся нам в другом свете, многое разъяснится, и камень скорби и греха свалится с нас, и станет так все ясно и так легко, легко.

– «О, слава Тебе, милосердый Господь наш и Спаситель, за принесенный Тобою нам темным свет, просвещающий, утешающий и спасающий нас!» – сказал я, заканчивая свою проповедь.

Представьте, после св. литургии я даже смеялся, так мне стало легко.

Да будет воля Божия над нами недостойными!

Сегодня ночью слышу: кто-то по мне бегает, что-то большое, как кошка. Догадался – крыса. Я метнулся изо всей мочи, и крыса взлетела к потолку и шлепнулась об пол. Неприятно! Потом я едва уснул.

Некоторые сестры страшно скверно ведут себя здесь. На войне должны быть только мужчины.

27 января

Вчера я ездил в гости к Поле в деревню Эльхайтцзы в 7 верстах от нашей резиденции. Вот и мы здесь ездим в гости.

Подъехал я к фанзе. Выскочил зачем-то из нее солдат и, увидев меня, опрометью бросился назад сообщить барину о приезде гостя, точь-в-точь, как, если бы я подъехал во Владычне[65] к родному дому, то первый увидевший меня так же быстро унесся бы обратно сообщить остальным о прибытии о. Митрофана. Выскочил Поля…

Конечно, чай и разговоры, разговоры… Я поздравил его со второй наградой: он получил орден св. Анны 3 степ. Посидел у него часа два и благополучно вернулся домой.

Приехал, а здесь уже ожидала меня грустная новость: пришла телеграмма, что у нашего доктора Блюма[66] умерла жена. Конечно, я побежал к нему в фанзу. Еще не доходя, я услышал его крики. Первый раз в жизни увидел я, как страшно плакал мужчина. Блюм бегал по фанзе и буквально кричал; слезы у него лились ручьем.

Его жена умерла, поболев только три дня. Страшное горе! Чем тут утешить?

Бедняга продолжает чуть не ежедневно получать от жены письма и будет получать еще целых 3– 4 недели. Вообразите состояние его души: знать, что жены уже нет на свете, и получать от нее письма.

Как мог, я утешал его, старался разговорить. Вдруг с улицы ясно донеслись звуки удалой военной песни. Это наш 1-й эскадрон возвращался откуда-то со стороны позиций и пел что-то веселое. Заслышав это, Блюм стал рыдать еще более. Действительно, совпадение ужасное: дружная веселая песня и рядом неудержимые рыдания человека, потрясенного великим горем.

Господи! Сохрани всех нас здравыми и благополучными, чтобы еще здесь, на земле увидеться нам. Впрочем, на все воля Божия да будет!

Морозы стоят ужасные. Ежедневно не менее 20°; а сегодня ночью, говорят, доходило до 30°. Трудно стало доставать дрова, но все еще пока достаем; и в фанзе у нас довольно сносно, хотя и в меховом одеянии сидим. На ночь я раздеваюсь, но укрываюсь меховым, на голову же надеваю скуфейку и сплю хорошо.

Сегодня утром после чая слышим вдруг голос за окном: «капетана – шибко знаком»… Значит, пришли наши хозяева. Конечно, приняли их, дали поесть, уплатили за фанзу раза в три больше следуемого. Молодой китаец говорит адъютанту:

– «Капетана, моя каулян ю, чумиза; солдата карабачи».

И сам показывает рукой на землю и будто копает. Мы сразу поняли, что у него здесь где-то зарыто зерно гаоляна и чумизы, что они пришли взять его, но боятся, как бы солдаты не обидели их.

Адъютант сейчас же пошел с ними на двор. И они на том месте, где я всегда гулял около хлева, откопали большой ящик с прекрасным зерном, которое мы у них тут же и купили. В награду за помощь китайцы дали нам каких-то пряников грязных. И мы взяли: отказаться – страшная обида. По секрету они сообщили, что у них еще в одном месте зарыт гаолян. Вот какого доверия добились мы. Расстались совершенно друзьями.

28–31 января

Спасибо за письма. Это истинная жизнь моя здесь. Ежедневно ожидаю почту с замиранием сердца.

Падение Порт-Артура угнетающего впечатления в армии не произвело: этого давно ожидали. Нашему полку назначена от высшего начальства стоянка в деревнях Тадзеине и Каулоудзах. Полковой обоз с нами, дивизионный в Мукдене. Главный священник верстах в 12 отсюда. Наша деревня верстах в 5 от позиций, а от японцев, значит, верстах в 6. К опасности привыкли. Штандарт в нашей фанзе. Денежный ящик около фанзы под охраной часового. В фанзе тепла градусов 6–7: слава Богу, жить можно. Как я рад, что карточка «Три друга» дошла, хотя я и плоховато вышел; но я снимался ради «друзей» своих, а они вышли прекрасно. Одежда, поза – все по выбору самих Михаила и Ксенофонта: я послушно повиновался. Не могу без смеха смотреть на свою фигуру. На мне пояс с японского солдата, рукавицы – Верина[67] работа. В таком виде я и разгуливал.

Букреев перешел из полка на службу в 10-й корпус интендантом корпуса; Преженцов произведен в полковники, Чепурин в подполковники; Гринберг уходит из полка совсем в транспорт; Витковский и Камлюхин, кажется, тоже уходят. Вообще, когда вернемся в Орел, то и половины офицеров не будет в полку.

Нашего ген. Бильдерлинга назначили временно командующим нашей 3-й армией, Каульбарс получил 2-ю армию, Гриппенберг «сбежал»; все его осуждают. Впрочем, история все осветит.

5-6 февраля (дер. Каулоудзы).

Чуть опять я не ушел в кавалерийский набег. Пришло вдруг приказание, чтобы 5 эскадронов Нежинского полка и 3 эскадрона нашего полка шли к городу Синминтину истреблять хунхузов и переодетых японцев. Мы уже приготовились; но потом пришла перемена. Идет весь Нежинский полк и только 2 эскадрона от нашего полка под командой полковника Стаховича. Значит, наш командир остался (и я тоже) при 4 эскадронах. Поля не поехал в этот поход. Его оставил командир, потому что много лошадей больных в полку.

Спасибо вам за письма. Это невыразимое утешение нам. Пишите нам обо всем. Душа летит к вам неудержимо. Утешаюсь только мыслью, что, Бог даст, меньше осталось, больше пережили.

Я как-то очерствел и не могу писать дневника. Многие пишут мне, чтобы я продолжал его. Но что писать? Ведь, если я вообще решился писать, то исключительно имел в виду свою личную жизнь, дабы главным образом себе для памяти кратко записать пережитое, перечувствованное. Но вот все, что только оставляло в душе моей малейший след из нашей походно-боевой, иерейской и обыденно-житейской жизни, все это уже записано. Теперь стоим на одном месте. Зима. Сравнительная тишина. Однообразие ужасающее. Что же писать? Решительно не знаю. Если бы я был заправский корреспондент, то нарочно, конечно, съездил бы туда-сюда, спросил бы, разузнал бы что-либо интересное. Но я не корреспондент, а полковой священник; сижу с полком в Каулоудзах-Тадзеине и никуда не могу ездить, а обязан находиться при полку и посильно исполнять свое иерейское дело. Вот и все. Это я пишу потому, что многие думают, что я нарочно бросил писать дневник.

В дорогой день нашего бракосочетания 29 января я служил всенощную у ген. Степанова. Благодаря тесноте, в фанзе была такая жара, что все мы в первый раз за всю зиму потели и испытывали духоту. Представьте, это всем нам было приятно: напомнило Россию. Особенно было приятно мне: сразу вспомнилась родная моя орловская церковь, из которой я частенько приходил домой совершенно мокрый.

После всенощной условились 30-го служить св. литургию в палатке на воздухе, если бы погода была такая же теплая, как последние 2 дня перед этим: на солнце даже таяло. Однако надежде нашей не суждено было сбыться: утром 30-го оказалось 14° мороза, да ветерок в прибавку. Ограничились тем, что каулоудзинский гарнизон собрался на обычное наше место молитвы (огород), и мы отпели молебен Спасителю, Богородице и трем святителям великим.

В краткой проповеди я указал на необходимость в деле спасения души обращаться к руководству. И в этом отношении советовал руководствоваться особенно писаниями св. отцов Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста: довольствуясь теперь усердной молитвой им, необходимо после войны неленостно читать их творения.

Разошлись богомольцы по землянкам, а мы с Михаилом остались: я отслужил панихиду по мамаше[68] и всем нашим усопшим сродникам. Нас было только двое.

1 февраля ездил в Тадзеин и служил там всенощную, а 2-го, в день Сретения Господня, там же в фанзе 5-го эскадрона совершил св. литургию. Вместо концерта пели «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче», т. к. в следующее воскресенье едва ли придется служить.

В проповеди говорил, что нам, подобно праведному Симеону, тоже недостаточно удовлетворяться одним земным благом, а нужно искать блага высшего, не гибнущего: нужно постараться встретить Христа, дающего это благо, принять Его в свои объятия, в себя, в свою жизнь. И тогда истинный мир войдет в нашу душу, и только тогда каждый из нас вправе будет сказать: «Теперь я всего достиг».

– «Итак, говорил я: ищите прежде всего Царства Божия и правды Его, а остальное все в необходимой для земной жизни мере приложится вам».

После литургии ездил я в 17-й саперный батальон в деревню Далиантунь и там служил молебен.

Вот и вся моя жизнь до 6 февраля. Остальное время читаю и читаю. С положением военным, с мыслью об опасности (ведь всего 4 версты от позиций) я уже свыкся и достиг такого состояния душевного спокойствия, что, видите, могу читать, гулять. Вера в Промысл Божий, мудрый и благой, укрепила мои силы душевные, и я теперь снова в состоянии переносить все военные и российские испытания.

Что могло быть хуже положения древних христиан? Их били, терзали, гнали, казнили: нигде на земле они не находили защиты. Ведь могли бы, кажется, и усомниться в вере? Однако они все вынесли с верою в Промысл Божий, со смирением, терпением, благодарением. И они победили, а, главное, наследовали блаженную вечность и с радостью ожидают общего всем воскресения.

Мы тоже теперь должны быть особенно подобны им, так как новое язычество, лицемерное и гнусное, охватывает все большую часть людей и гонит все истинно Христово. Так потерпим же! Смиримся под руку Спасителя нашего! Не изменим Ему, а среди всех испытаний, гонений и бед будем благодарить Его за все, молиться Ему о помощи, надеяться, что будет время, когда Христос выведет, как свет, правду нашу! Постраждем смиренно малое время здесь на земле от исконных и новых язычников, чтобы утешиться в вечности! Впрочем, весьма возможно, что Господь утешит смиренных и здесь еще.

7 февраля

Сейчас служили мы панихиду по новом мученике царствующего дома, великом князе Сергее Александровиче. Царство Небесное мученику за правду.

Бедная наша страдалица великая княгиня! Да утешит ее Господь, а злодеев да судит Бог по правде Своей и по истине Своей.

Злодеи! Вы кричите о свободе, а сами действуете насилием. Это что же за логика такая, несчастные погибшие люди?

Господи, тяжело! Гнусное убийство великого князя Сергия Александровича, крупного, но тайного благотворителя бедным людям, страшно поразило меня. Я сейчас же послал великой княгине Елисавете Феодоровне сочувственную телеграмму и получил от нее ответ:

– «Благодарю за молитвы. В молитвенном единении почерпаю силы переносить незаменимую утрату. Елисавета».

О. ректор[69] написал мне чудное письмо. Хороший он человек. Я окаянный недостоин его внимания. Между прочим, он пишет, что по любви к народу он печатает «Дневник» по возможности без пропусков.

10 февраля (д. Каулоудзы).

Нет слов выразить, как сразила нас всех ужасная весть о мученической смерти великого князя Сергея Александровича от руки гнусного злодея. Я прямо-таки трясся весь, как в лихорадке.

Как невыразимо жаль бедную страдалицу великую княгиню! Такая добрая, сердечная, чудная женщина, и какое тяжкое горе выпало на долю ей! Один Бог может ее утешить и послать силы перенести постигшее несчастье. Я уже два раза служил панихиды о великом князе все на том же огороде, и оба раза было холодно и ветрено. Всем хотелось помолиться об усопшем. Командир полка, когда сообщил полку об ужасной смерти великого князя и о том страдании, какое переносит теперь наша всегдашняя печальница великая княгиня, расплакался.

Да и трудно было не плакать. Невольно пришли на память слова покойного церковного витии:

– «До чего мы дожили, о россияне? Что видим? Что делаем?»

Действительно, дожили до трудных времен. Дай, Боже, силы пережить, перенести это страшное внутреннее и внешнее испытание!

Я часто-часто смотрю теперь на картину Васнецова «Преддверие рая». Чудная картина! Перед глазами цари, царицы, князья, мученицы Екатерина, Варвара и другие, мученики, знатные, убогие – все труженики, и у всех одно в глазах:

– «Исполнен долг, завещанный от Бога».

О, Господи! Помоги же и нам среди заслуженных нашими беззакониями страданий не упасть духом, не ослабеть в вере в Тебя, в Промысл Твой! Помоги смириться, терпеть, начиная с царя и кончая самым убогим из нас, всем исполнить принятый нами на себя долг до конца, невзирая ни на какие злодейства и беды, чтобы, когда станем пред дверями рая, и мы могли, подобно древним, с надеждой ожидать, что и для нас откроет их Спаситель, т. к. и мы, насколько были в силах, смирялись, верили, терпели, исполняли свой долг!

Странно, до боли странно, как это христиане мечутся туда и сюда, ища ответа на вопрос, как жить, чтобы на земле царили счастье и правда.

Неужели могли забыть христиане, что Господь Иисус Христос так ясно и просто раз и навсегда разрешил этот вопрос, сказав, что «Царство Божие внутри нас»? Кажется, ясно: займись каждый прежде всего переделкой самого себя, своей внутренней жизни, преобразись по образу Христа и при Его благодатной помощи, а внешнее, формы-то жизни сами собой будут хороши. Человек, преобразившийся по Христу, есть уже такое существо, которое никого не обманет – ни Бога, ни людей; он честен внутренне и наружно. Общество таких людей, под управлением не какой-либо партии не преображенных внутренне людей, а христианского государя-отца, и есть идеальное государство. Мне всегда представляется, что если воду грязную и вонючую, находящуюся в глиняном сосуде, перелить в золотой, она от этого не станет чище и вкуснее, т. к. грязь находится не в стенках сосуда, а внутри самой воды. Отсюда, конечно, вывод прост: как бы ни были совершенны внешние формы жизни, сами по себе они не очистят внутренней гнили людей, а только, замаскировав внешним блеском внутреннее разложение, дольше продержат людей в обмане.

Нет, дай, Господи, нашему дорогому отечеству, потрясенному бедами и злодействами, возродиться во Христе под мудрым управлением помазанника Божия самодержавного царя и при святом руководстве Православной Церкви, да так, чтобы каждый русский мог всегда сказать: «Теперь уже не живу я, но живет во мне Христос». Вот тогда и воцарятся на нашей родине правда и счастье.

Под влиянием последних событий так было тяжело, что, казалось, еще мгновение, и голова расколется пополам.

Христос… Христос… О, как верно Он именуется Спасителем! Что было бы с нами, если бы не вера в близость Отца Небесного, Который знает, что и для чего делает, попускает? Эта вера и молитва спасли. Выйдешь на огород наш, взглянешь туда, в синеву небес, вознесешься мыслью и сердцем к Нему, сладчайшему нашему Отцу и Другу, вздохнешь перед Ним глубоким-глубоким вздохом покаяния, смирения, просьбы о сочувствии и помощи – и вдруг так ощутительно почувствуется Его сладкий шепот там внутри, у сердца:

– «Зачем усомнился, маловерный? Ведь Я же сказал заранее, что в мире скорбни будете, но дерзайте, яко Аз победих мир, что претерпевый до конца спасется, что не будьте подобны тем, кои во время (счастья) веруют, а во время напасти отпадают, что Я с вами до скончания века.

И вдруг самому мне странно становится: как это я мог отдаться унынию? Ведь сила наша – Христос, Который претерпел страшные страдания, ужасную смерть и кончил тем, что все это победил Своим воскресением, предрек и обещал и верным последователям Своим ту же победу. Ведь эта побеждающая Сила с нами!

О, ничего не боюсь! Пусть все силы ада идут на нас! пусть мы останемся «малым стадом», но слов Спасителя: «Не бойся: Я с вами» никогда не забудем. Прочь, прочь, уныние! Дай место вере, надежде и любви!

– «Аминь», – кто-то говорит в душе.

И мир снисшел в сердце, и снова улыбка на лице… Слава Тебе, Господи, за все в нашей жизни! Какое счастье, что мы христиане!

Я послал великой княгине телеграмму, а потом написал и письмо: не мог удержаться. Ведь горе-то, горе какое! Сколько раз она утешала нас на войне и близких наших! Мог ли молчать я, христианин и священник, когда она сама оказалась в таком ужасном несчастии? Вообще, мне кажется, теперь, когда по какому-то беззаконному праву злодеи кричат и доставляют обиды и скорби нашему христианину государю и его царственной семье, нам ли, пастырям Церкви, молчать в такое время?

Эй, православные русские люди! Пойте громче, всей грудью пойте «Боже, царя храни», так, чтобы земля дрогнула, чтобы затрепетали злодеи, изменники святой присяге! Составляйте адресы, пишите письма, шлите их к государю-страдальцу, идите сами к престолу его со словом сочувствия, клятвы в верности, утешьте печальника нашего, отца отечества! Утешьте скорее, скажите Ему, что отбросите теперь традиционные наши «авось», «небось» да «кое-как», а всеми силами возьметесь за Христово, государево и русское дело! Пора! Обыщите все уголки в земле Русской, найдите крамольников, злодеев гнусных! Ищите все, все, у кого не умерла еще русская душа! Вразумляйте их и, если не подействует, отдавайте их на суд Божий и правосудие человеческое! Помогайте своему государю! Очистите предварительно и свои души от внутренних злодеев, грехов лютых, сердечным покаянием, омойтесь слезами и молитвой! И тогда возрадуется Господь наш, утешится скорбный царь наш: мир, правда и счастье воцарятся в земле нашей.

Простите: опять вылилась душа моя…

11–12 февраля

На 8 февраля пришелся 40-й день смерти наших убитых под Инкоу героев. Но 3-й эскадрон был занят; почему панихиду пришлось отложить на сегодня.

Утром мы с Михаилом верхами поехали в д. Тадзеин. Ветер в лицо, пыль. Невольно припомнился набег на г. Инкоу, когда от ужасающей пыли, казалось, вот-вот мы задохнемся или ослепнем.

– «Ох, батюшка, говорит Михаил: ввек не забуду я этого похода. И как это мы целы остались? Бог сохранил! Если вернусь живым домой, будет, что вспомнить. Помните, как мы подходили к Инкоу, и особенно, когда ночью отходили назад? Я скакал за Вами, а в голове так и стучит: вот сейчас на какой-нибудь канаве полетим».

Действительно, памятна эта ночь под 31 декабря. В 9 часов вечера мы пошли обратно от Инкоу, и, чтобы не затормозить движения идущих сзади колонн, нам пришлось верст десять ехать наравне с солдатами рысью, а иногда и галопом. Ночь. Хотя и луна, но тучи пыли окутали все и всех мраком. Нужно было стараться не оторваться от своих, а между тем хвоста передней лошади не было видно. Что под ногами: дорога, борозда или канава, не разберешь. А ехать нужно и непременно рысью. Ведь отстать нельзя и некуда: впереди, сзади, кругом все едут, едут – всадники, артиллерия, транспортные мулы и лошади. Лицо горит: глазам прямо больно от пыли, а зрение все сильнее напрягаешь вперед. Левая рука замерзла, держа повод; правой стараюсь поддерживать на груди св. Дары. В душе одна мысль: Господи, сохрани.

И сохранил Спаситель: глубокие борозды, валяющиеся на дороге камни, разные предметы – все моя лошадка вовремя перескакивала. Особенно испугался я на одной канаве. Ехали прямо по полю. Вдруг лошадь едущего впереди всадника как будто взвилась на дыбы, шарахнулась и исчезла. Не успел я моргнуть, как и моя лошадка сразу вскочила на холм. А за ним глубокая канава, и в ней лежит упавшая уже туда белая лошадь из транспорта. На мгновение остановился мой конь. Думать некогда: ведь сзади нагоняют. Помню, крикнул я «но!» и – на другой уже стороне: перепрыгнул. Слава Богу, и Михаил тоже перескочил. Как же облегченно вздохнул я, когда наконец скомандовали «шагом»! Затем подъехали к реке Ляохе. Сырость, ужасный туман, влага обильно покрыла нас. И вот ручьи черные-грязные от пыли потекли по нашим лицам. А подрясник мой покрылся такими интересными узорами, что, кажется, теперь уже никакие химические чистилища не помогут.

– «Да, говорю я Михаилу: помню все, не забыть… Слава Господу, что пережили».

Едем рядом с конно-железной дорогой. Дорогу эту давно уже проложили на несколько десятков верст по всему фронту наших войск. По ней ходят платформы, нагруженные пушками, снарядами, разными припасами, материалом; на позициях и раненых на них же кладут. Везут платформы лошади, по 2 на каждую вагонетку. Оглянулся я, а Михаил смеется.

– «Что ты смеешься?» – спрашиваю.

– «Да вспомнил про курицу, что на походе сама к солдатам прилетела».

Это было так. Проезжали мы по какой-то деревне. Конечно, куры больше всех перепугались и разлетались по крышам. Впереди уже идет перестрелка. Вдруг одна курица, особенно рьяная, сорвалась с крыши и прямо полетела на дерево и села. Хохочут солдаты. Как же? Курица, а на дереве сидит! Но хохлатке с непривычки на дереве показалось неудобно: бросила она и эту свою позицию и полетела прямо над головами солдат вдоль колонны. Что тут пошло! Хохот, свист, полетели шапки. Вдруг, к общему удивлению и удовольствию, хохлатка опустилась среди колонны и успокоилась на солдатском седле… до ужина. Законная добыча: ведь сама прилетела, не крали.

Только выехали мы тогда из деревни, новая потеха: заяц скачет и с испугу прямо на наст. Снова гиканье, снова шапки полетели, и одна попала в «косого». Перевернулся беглец и, сразу переменив курс, ускакал. А в соседней деревне, к которой мы подъезжали, был уже пожар, гремели выстрелы.

Я потому записал все это, в сущности пустое, что меня тогда страшно поразило именно спокойствие наших воинов. Ведь в версте или даже менее того шло уже сражение: мы подходили туда же; может быть, и нам сейчас смерть, раны… До курицы ли тут? до зайца ли?

Да, русский солдат в руках хорошего начальника – это золотой солдат, чудо-богатырь. Он никогда не унывает и покоен даже перед лицом смерти.

Тадзеин. Приехали. Выходит из фанзы унтер-офицер и говорит, что вахмистр Жучин просит зайти к нему отслужить благодарственный молебен. Вхожу. Встречает Жучин, бледный еще.

– «Вот, батюшка. Господь помог: рана зажила. Хочу поблагодарить Бога».

– «Прекрасно!», – говорю я.

Служим. Вахмистр на коленях усердно молится, плачет. Дай, Господи, ему оправиться совсем!

Из фанзы в облачении пошел я на огород, где уже ожидали офицеры и солдаты 3-го эскадрона.

Я сказал воинам, чтобы они не грустили об оставшихся далеко на поле брани павших в честном бою товарищах. Они умерли, свято исполняя свою присягу, и смерть их честна перед Богом. К тому же они не как-нибудь лежат в могиле; нет, я совершил там над ними христианское погребение.

– «Поэтому, усердно молясь сейчас о упокоении их душ, не скорбите, говорил я, а радуйтесь, что ваши товарищи такие герои, и просите себе помощи у Господа, чтобы и вам так же свято исполнить здесь святую присягу».

Холодно было. Посему служили «по-скору». По окончании панихиды Жучин поразил меня окончательно:

– «Батюшка! – говорит он: позвольте предложить Вам бутылочку настоящего коровьего молока, свежего, сегодняшнего удоя».

– «Да что ты говоришь? Откуда же у вас корова?»

– «А это купили корову среди прочего скота на убой. Ну, солдаты и отдоили ее. Трудно было: китайцы-то не доят коров. Ничего, сладили».

Вот уж никак не ожидал такого сюрприза. Конечно, вернувшись в Каулоудзы, после обеда устроили «коху» с настоящим молоком, предварительно прокипятив его. Это первый раз с начала военного похода.

12-го утром отслужил молебен о здравии скорбящей великой княгини Елисаветы Феодоровны, прося Господа, чтобы Он подкрепил ее силы души и тела в перенесении постигшего ее высочество ужасного горя.

После обеда ходил в Суютунь представляться главному полевому священнику 3-й армии о. протоиерею Каллистову. Принял очень ласково, утешил. Спасибо ему.

13 февраля

Сделаны были уже все распоряжения о начале боя с нашей стороны. И вдруг в самый последний момент ген. Куропаткин прислал телеграмму с приказанием оставить это дело на неопределенное время. Все в недоумении. Не знаем, что же дальше будет.

Вчера главный священник предложил мне перейти священником в один из полков 61-й дивизии и вместе благочинным. Но я наотрез отказался. Тогда он сказал, что сделает меня благочинным нашей 2-й отдельной кавалерийской бригады и 61-й пехотной дивизии, которая находится в 5-м Сибирском корпусе. Эта дивизия вся на позициях; стоит недалеко от нас, верстах в 7–8. Я поблагодарил.

Каждое утро я гуляю и всегда долго любуюсь нашим единственным деревом с его обитателями. Недалеко от нашей фанзы стоит развесистая верба. Ее рубить запретили. И вот все наше птичье царство на ней: нежится на солнышке. Там жизнь; вороны, воробьи целыми массами сидят на ней, и их карканье и чириканье далеко разносятся по деревне. Подолгу стою я под этим деревом и любуюсь птичьей жизнью, радостной и оживленной. Только вечером это дерево становится страшным: на нем всегда ночует сова и стонет, стонет…

Сегодня воскресенье. В 10.30 я решил отслужить молебен у себя и затем поехать в Тадзеин. Погода сначала благоприятствовала. Но, только что мы начали молиться, сразу переменилась (это обычно в Манчжурии): подул сильный ветер, пошел снег. Во время молебна мы пропели «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче» и беседовали о покаянии.

Я говорил о том, какую скорбь доставляет Господу грешная жизнь людей – все эти ужасные ругательства, бесчинства, пьянство, блуд, воровство, ложь, зависть, лень, злоба и проч. Господь, будучи Сам безгрешен и свят, и людей создал тоже для святой жизни. Грешная жизнь людей противна и совести человеческой, доводя людей до тоски, отчаяния, разорения и даже часто до полной гибели. Это происходит от гордости наших ума, сердца и воли или, иначе говоря, от оторванности нашей от источника святости и всякого блага, Бога. В ослеплении своем, подобно блудному сыну, люди часто не желают быть с Отцом Небесным и, получив от Него дары духовные и земные в изобилии, без Его руководства начинают пользоваться ими. Конечно, начинается ряд ошибок: и вместо блага себе и ближним оказывается вред, вместо добра – зло, вместо правды – ложь и прочие преступления, вместо радости Господу – скорбь и далее дерзкое оскорбление.

Чего, кажется, проще? Вместо того, чтобы ошибаться, обратись к Господу за помощью. Ведь у Него всего много для нас: и мудрости, и могущества, и любви. Хватит на всех. Только верь и люби Бога, только слушайся Его спасительных заповедей, усердно исполняй их, трудись. И благодать Христова вселится в тебя, и ты успешен будешь во всем добром: счастливый здесь, и умрешь с надеждой на блаженное воскресение для вечной жизни со Христом.

Бросим же гордость! Сознаем, как гнусны наши грехи! Поскорбим, восплачемся перед Господом, сердечно покаемся и, соединившись с Ним в таинствах покаяния и причащения, начнем новую святую жизнь, как и прилично христианам, детям Божиим!

Окончили богослужение уже среди страшной метели. Ветер с севера. Ехать в Тадзеин немыслимо. Да и еще оказалась причина: из штаба корпуса прислали приказание, чтобы солдатам в Тадзеине запретили выходить из землянок, так как с нашей стороны начинается канонада, а японцы станут отвечать, и, по всей вероятности, их снаряды будут попадать и в Тадзеин.

Действительно, не успел я дойти до своей фанзы, как раздался страшный пушечный залп. И пошло… Буря, метель, грохот залпов – все смешалось. Получилось что-то страшное. Я забился в свой угол и просидел безвыходно до ночи.

14 февраля

Сейчас получился приказ ген. Куропаткина: нашу бригаду присоединить к конному отряду ген. Грекова во 2-й армии. Значит, через день-два мы идем на правый фланг. Наш полк уже устал. После Инкоу 3 эскадрона ходили в самые морозы в 10-й корпус и целую неделю служили там; 2 эскадрона (5-й и 6-й) только в субботу вернулись с ловли хунхузов (21 хунхуза поймали), пройдя не менее 400 верст. А теперь вот опять. Ну, да ничего: пойдем, потрудимся. Если пойдем временно, т. е. на неделю или две, то обоза не возьмем; а если совсем, то и обоз пойдет с нами. Вы не бойтесь: это не набег, а просто передача нас во 2-ю армию. Отойдем верст 30– 40 на запад от железной дороги. Постараюсь писать. А если с неделю писем не будет, не пугайтесь.

15 февраля

Сегодня почти всю ночь не спал: была страшная пальба из осадных и полевых орудий. Наши брали железнодорожный мост на р. Шахе и соседнюю рощу.

Утром я ходил в Суютунь в лазарет. Но приобщать не пришлось, т. к. в одном госпитале находился пехотный батюшка, а в другом приобщал раненых сам главный полевой священник, протоиерей о. Каллистов. Он попросил у меня одолжить ему св. Даров, и я дал 200 частиц. Потом он позвал меня к себе, и мы долго беседовали.

Сегодня ночью ранено немного: только 150 человек. Сейчас японцы стреляют из осадных орудий, и раненых понемногу подносят еще. Очевидно, что скоро и очень скоро надо будет укладываться, чтобы опять путешествовать вперед или назад. Вероятнее назад, так как за зиму-то японцы создали целую новую армию. Ну да что Бог даст. Не унывайте! Все-таки к лету, думаю, окончим.

16 февраля

Опять поход кавалерийский. Сегодня утром сидим в фанзе каждый за своим делом. Вдруг в 11 часов приходит из штаба корпуса посыльный и просит командира полка к командиру корпуса.

У меня как-то сердце дрогнуло: недаром это приглашение. Действительно, через час возвращается командир полка и говорит:

– «Ну, батюшка, с походом! Через час приказано выступить к Синминтину выследить обходное движение японцев».

Боже мой, что пошло! Ведь нужно все уложить в обоз, который остается. Возможно, что он без нас выступит. Я опять взял с собой только то, что уложилось в кобуры, т. е. ризы, две перемены белья, сухарей да в карман записную книжку.

Совершенно иначе нужно бы устроить на войне священника в кавалерийском полку. Теперь имеется церковная двуколка. В ней уложено все нужное для богослужения. При этом полагается только одна верховая лошадь.

На деле же выходит так. Выступает полк на боевую разведку, часто дальнюю. Могут быть убитые, раненые; наконец, может выдаться свободное времечко и для богослужения. Полк не берет с собой колесного обоза. Значит, и церковная двуколка остается. Что делать священнику? Долг и совесть, понятно, побуждают ехать с полком. Но как? Верховая лошадь одна, а нас двое: я и церковник. Затем, куда класть ризы и собственные самые, конечно, необходимые вещи?

Вот и получилось, что свою лошадь я отдал церковнику, доставши от убитого солдата ему седло. А мне командир 3-го эскадрона подарил китайскую лошадку по прозванию «крокодил». Но вьюка все-таки нет, и возить его не на чем. Лично я всегда сопровождаю полк во всех его походах. Но можно себе представить, с какими лишениями сопряжены эти мои путешествия!

Нужно бы для кавалерийских священников обязательно иметь еще вьючную лошадь кроме той, которая дается для церковной двуколки, чтобы можно было на эти походы брать во вьюк все необходимое для совершения богослужения и собственные вещи. И кроме того необходимо дать казенную верховую лошадь с седлом церковнику.

«Через час выступать»… Однако, как ни спешили, а выступили только в 3 часа дня. Вынесли штандарт. Благословил я свою фанзу. Прощай, Каулоудзы! Простился с Ксенофонтом и поехал к строю. Благословил полк в поход, и тронулись.

Идут наш полк и два эскадрона нежинцев. Опять пыль. Я еду сзади с Михаилом. Беседуем, вспоминаем Инкоуский поход, думаем-гадаем, что-то будет с нами теперь. Подходит масленица, Великий пост. Где-то и как приведет Господь нам отговеть?

Местность незнакомая. Осматриваю окрестности. Война еще не коснулась тут: большие деревни, много народа, священные рощи на кладбищах – все еще цело. А в душе уже стоит скорбный вопрос: надолго ли? Ведь если мы отступим от Мукдена, то в этих окрестностях должна разразиться страшная битва. И все эти рощи, деревни, люди – все сгорит, разрушится, разбежится.

Темнеет. Налево ясно слышна пальба, и видно огромное зарево пожара. Что такое? Ответ не замедлил. На взмыленной лошади скачет офицер-топограф; за ним несколько казаков. Он говорит, что идут в обход японцы и едва не захватили его на семке, а 10 солдат из его конвоя пропали.

В 9 часов вечера приехали в богатую деревню Салинпу. Здесь ночлег. На ханшинном заводе собрались наши начальники для совещания. Пришел и я. Большая хорошая фанза. На канах маленькие столики. На них лежат груши. И китайцы-хозяева предлагают чай. У задней стены фанзы маленькая очень красивая домашняя кумирня-божница; перед ней курятся свечи. Я выпил китайского чая и съел пару груш. После ужасной пыли это было так приятно.

Фанза полна офицеров. При свете свечей оживленно разговаривают. Передают слухи, что японцев оказалось до 600,000 и что в обход идет не дивизия, как предполагали, а целая армия ген. Ноги тысяч в 100.

Ну, что же делать! Нам не привыкать стать к скорбям. Смиримся и теперь, если Господь судит нам новое отступление.

Многие говорят, что японцы погубят себя этим обходом. А мое сердце-вещун говорить мне другое…

Офицеры 1-го Екатеринодарского казачьего полка и китайские чиновники.

Маньчжурия

Поздно разошлись. 5-й и 6-й эскадроны пошли в сторожевое охранение. Мы поместились в одной фанзе с 4-м эскадроном. Поужинали. Я лег прямо на кан, подложив под голову накидку. Пришел вахмистр. И долго сквозь сон слышно было, как командир эскадрона отдавал ему приказания:

– «Ты раздай мяса по 2 фунта сейчас да сахар и чай, а завтра в 6 часов утра смотри, чтобы готов был мясной завтрак».

– «Слушаю».

– «Эй, пошли за сахаром», – понесся зычный голос вахмистра по двору,

– «Пошли за сахаром», – громко вторили солдаты.

И я заснул.

17 февраля

Плохо спалось: и жестко было, и жарко. Очень уж сильно натопили кан.

В 4 часа встали, напились чая, оделись. Вдруг приказ: сегодня весь день стоять в деревне Салинпу. Сейчас же опять улеглись на каны и задремали, но ненадолго. В 7 часов новое приказание: выступить немедленно и соединиться с отрядом ген. Грекова. Вскочили все. Снова горячка.

– «Седлай! мундштучь!», – понеслось во все концы деревни.

Только стало светать, мы уже были на конях за деревней. Прохладно. Внутренняя дрожь теребит все тело. Благословил я отряд свой; и мы пошли в дальнейший путь.

Часов в 11 утра соединились с казаками и познакомились с новым нашим начальником ген. Грековым. Составилось совещание, и мы двинулись на Синминтин, причем в авангарде пошли наши 4 эскадрона, а остальные в главных силах. С нами идет старая знакомая по Инкоу 20-я конная батарея.

До часа дня шли благополучно, как вдруг из соседней деревни раздалась пальба по нашему отряду из пулеметов, затем из орудий. Это мы наткнулись уже на обходную японскую колонну.

Какое скверное чувство испытываешь, когда знаешь, что именно по тебе стреляют! Раздается гул выстрела, и напряженно ждешь, где-то разорвется снаряд: может быть, над моей головой…

Это обстреливание обошлось сравнительно благополучно. Только в 1-м эскадроне снарядом убило лошадь. Всадник же каким-то чудом остался цел.

Обогнули эту деревню, определили силу обходной колонны и рысью пошли далее. Поднялся страшный ветер, пошел снег, и образовалась настоящая российская вьюга.

Выбрались на большую Синминтинскую дорогу и идем все время параллельно с японскими колоннами, определяя их силы, и притом так близко, что видно даже простым глазом.

Наш полк все время обстреливался и японцами и хунхузами, но продолжал вести разведку до вечера. Определили, по крайней мере, 4 дивизии и донесли главнокомандующему.

Остановились на ночлег в 6 часов вечера в деревне Ляомынь, сделав переход в 60–70 верст. Я с трудом крепился, вертелся на седле: очень устал. В фанзе на соломе я разостлал чистый носовой платок и на нем открыл и проверил св. Дары. Завтра, предполагают, будет бой. Улеглись. От усталости я заснул моментально. Вдруг в 1 час ночи раздался на дворе страшный крик:

– «Горим! Пожар! Ваше Превосходительство, выходите скорей!»

Вскочили мы, наскоро привели себя в порядок и выбежали на двор.

Оказалось, буквально в аршине от нашей квартиры горела фанза. Так и сгорела дотла. А мы промучились до утра.

18 февраля

Рано утром прибежала к дымящейся фанзе хозяйка-китаянка и, заломив руки, стала рыдать, приговаривая:

– «Фанза ломайло, сыпи-сыпи нетула».

Она бегала кругом, хватала меня за рукав, тащила к пожарищу и быстро что-то говорила. Сердце мое разрывалось. Вышли офицеры. Сочувствие, конечно, общее. Тут же дали ей 30 рублей и записку к комиссару в Мукден. Пока седлали, готовились, я долго сидел на обрубке дерева и смотрел на огонь. Ах, эти ужасы войны!..

Ночью пришло донесение, что японцы нас окружают. Послали разъезды и наняли шпиона, который побежал в Синминтин разузнать, каковы японские силы, занимающие этот город.

Утром выступили среди страшно сильной и холодной бури. Осторожно проехали верст 15, ежеминутно ожидая появления японцев. Однако разъезды донесли, что японцы всей массой повернули на Мукден. Значит, и нам нужно идти туда же, не теряя соприкосновения с противником.

Этот день прошел благополучно для главных сил отряда. А наши боковые 4 эскадрона все время имели сильную перестрелку с японцами и хунхузами, причем были ранены 2 солдата, офицер Залесский и несколько лошадей.

Остановились на ночлег в деревне Сяо-мяо-пау, недалеко от большого японского бивака, огни которого пылали ярким заревом на горизонте.

19 февраля

В 7 часов утра вся колонна уже выстроилась на опушке деревни. Мороз порядочный. Солдаты развели костры, и мы греемся около них. Ротмистр Тупальский советует греть особенно ладони: тогда теплота быстрее распространяется по всему телу, способ будто бы испытанный. Я так и сделал и, действительно, довольно скоро согрелся.

Перешли верст на 10 в другую деревню, куда вскоре привезли раненого в ногу офицера Залесского. Двух раненых солдат отправили на арбе кружным путем в Мукден.

Интересен рассказ Залесского. Он с разъездом в 20 человек перешел р. Ляохе и пошел вниз южнее Синминтина. Все деревни полны конными японцами и хунхузами, состоящими па службе у японцев. Только что остановился Залесский у деревни покормить лошадей, как его часовой докладывает, что на них идет эскадрон японской кавалерии и много конных хунхузов. Сейчас же наши сели на коней и, отстреливаясь, на рысях стали уходить на свои главные силы. В это время две лошади были убиты. Залесский, несмотря на преследование двумя уже эскадронами, остановился, посадил пеших солдат на крупы лошадей к другим солдатам и продолжал отходить. Минута была критическая, Залесский ранен. Однако солдаты наши не потерялись, слушались команды офицера. Патроны были уже расстреляны, и все должны были бы погибнуть, если бы в это время не выехали на помощь наши 2 эскадрона.

Начальники составили совет и решили догнать японцев и обстрелять их колонну. Но, когда стали догонять, начало уже вечереть. Пришлось отложить это намерение; и мы остановились на ночлег в 3 верстах от японского бивака. Лошадей, конечно, ни разу нс расседлывали. От близкого соседства с японцами дрожь пробирала. Но усталость брала свое, и я спал хорошо, подостлав на кан чумизной соломы.

Разведка нашего полка была так хороша, что командующий 2-й армией 2 раза присылал благодарить полк.

20 февраля

Ложась с вечера спать, я невольно задавал себе вопрос, каково-то будет пробуждение. Однако, по милости Божией, утро наступило благополучно, и мы благословясь выступили на опушку деревни.

Рядом с деревней находился огромный ров, в который мы и укрылись. Батарею поставили на позицию, а 5-й и 6-й эскадроны под командой подполк. Чайковского послали выбить японцев из занимаемой ими деревни. Я благословил своих воинов, приготовил св. Дары и напряженно стал всматриваться в ту сторону, куда скрылись наши эскадроны. Томительное ожидание продолжалось недолго. Вижу простым глазом, как поскакали наши к деревне. Ближе… Спешились… И затрещала ружейная перестрелка.

День был прекрасный, солнечный. Все ясно было видно. Не хотелось верить, что там, впереди нас, так недалеко идет сражение, и мои духовные дети, быть может, уже страдают.

«Бум-бум» раздалось почти рядом.

Заговорили наши пушки, и с визгом полетели в деревню снаряды. Бегут оттуда несчастные китайцы, волосы растрепаны, в глазах ужас. Ведь пуля или снаряд не разбирают виновных и невиновных. Как же жаль их!

– «Батюшка! – говорит молодой наш врач Пиотровский, очень религиозный человек: пойдемте – раненого привезли».

Подходим. После перевязки я сейчас же приобщил его св. Таин.

Привели раненую лошадь корнета Калинина. Он пересел на другую и продолжал сражаться. Бедная лошадка вся дрожит. Кровь льется из раны. Вскоре она повалилась на землю и издохла.

Несут еще 4 раненых (наших и Нежинского полка). Сейчас же и их причастил.

Солдат Требухин тяжело ранен в ногу с раздроблением кости. Он очень страдает и дрожит: озяб. Вспоминаю, что у меня в седле есть немного коньяку. Бегу… И дал всем раненым по пол-рюмочке. Оживились. Их укрыли, чем можно было.

Бой кончился. Наши выбили японцев из 2 деревень. Убитых у нас, слава Богу, нет; а ранено человек 10. У офицера Сушинского прострелены седло и полушубок, а сам он остался цел.

Японцы нас сегодня больше не беспокоили: и мы расположились на ночлег. Нам досталась очень хорошая фанза. Каны протопили. Привезли наших раненых и хорошо устроили их в фанзе, причем я приобщил еще одного раненого Нежинского полка.

Михаил принес чумизы, и я улегся, не раздеваясь, конечно.

21 февраля

Обычно к 7 часам утра наш отряд вышел из деревни. Собрали раненых и больных, чтобы довезти их до железной дороги и сдать в санитарный поезд.

Поразил меня один наш раненый солдатик. Смотрю: немного прихрамывая, подходит он к командиру полка и убедительно просит оставить его в строю.

– «Да ты куда ранен?», – спрашивает командир.

– «В руку, отвечает, и ногу. Я это ехал в дозорах. Только, значит, подъезжаю к деревне, а он как начал палить по мне. Я не сробел – еду все ближе: потому надо высмотреть лучше. Вдруг, чувствую, в руку хлоп. Ну, думаю, одна есть. Еду дальше. Потом в ногу хлоп. Ну, думаю, другая есть. Осмотрел все и вернулся к эскадрону. Дозвольте остаться в строю!»

Вот молодец-то! И ведь драгуны все такие. Вот если бы все-то войска здесь были молодые, строевые!.. А то прислали много старых, запасных, которые и службу-то забыли.

Только что проводили своих раненых, как пришло донесение, что японская пехота наступает на нас. Неприятное чувство: сейчас начнется бой…

– «К коням! – понеслась команда: орудия на позицию!»

Все 6 наших пушек стали на позиции шагах в 50 от китайского кладбища, усаженного развесистыми деревьями. Полк наш пошел в обход занятой японцами деревни; а я и доктора находились на кладбище. Гуляем, а рядом почти без перерыва гремят наши пушки и визжат снаряды.

К вечеру японцев выбили. Но они подвезли свои пушки к другой деревне и начали оттуда обстреливать наш полк шимозами, которые, к счастью, не долетали.

В 6 часов привезли на китайской арбе тяжелораненого солдата Нежинского полка и положили в фанзу. Я сейчас же приобщил его. Умирает.

Ночлег назначили опять в этой деревне, а в сторожевое охранение пошли наши 4 эскадрона под командой подполк. Чайковского и стали совсем рядом с японцами. Надеемся, что ведь неприятели наши – люди: устали и, наверное, будут ночью отдыхать. Посему, невзирая на опасность, мы прилегли на каны, чтобы на рассвете подняться и выбраться из деревни, так как утром, почти наверно, японцы начнут обстреливать нас артиллерией.

Страшно тревожно прошел день; опасная наступила ночь. Но есть все-таки хочется. И Саввушка, денщик генерала, сварил нам в китайском котле куриный суп, который мы с сухарями и съели.

22 февраля

Страшная эта ночь! Темно, а кругом сверкают огни выстрелов. Явилось предположение, не окружены ли мы.

Около 5 часов утра ген. Греков потребовал к себе на совещание командиров.

В 6 часов выступили. И только что заняли вчерашнюю позицию, как совсем рядом с нашими фанзами затрещала ружейная перестрелка.

Скачет наш драгун с донесением от подполк. Чайковского, что много японской пехоты и 8 эскадронов кавалерии рано утром напали на наше сторожевое охранение, с криком «банзай» ворвались в деревню, и только благодаря прекрасной дисциплине наши драгуны, отстреливаясь, отошли на нашу деревню. Господь спас: остались целы. Вскоре приехал и сам Чайковский, донося словесно, что японцы приближаются уже к нашей деревне.

Действительно, пальба становилась все сильнее, и простым глазом видны были перебегающие японские цепи.

В сравнении с наступавшими силами наш отряд был слишком слаб; да и пехоты при нас не было. Тогда наши 2 эскадрона спешились, заняли деревню, в которой мы ночевали, и открыли ружейную стрельбу. А отряд в это время отошел назад, выбрал позицию и открыл орудийную пальбу. А тогда присоединились к отряду и 2 эскадрона.

Мы с доктором отошли немного от пушек и прилегли на солнышке. Все время я не досыпал, и спать ужасно хотелось: положил под голову камень и, пригревшись, задремал.

Прислали сказать, что привезли убитого казака 5-го Уральского полка и роют уже могилу. Сейчас же я сел на свою лошадку и отправился. Могилу вырыли недалеко от нашей батареи, и я похоронил усопшего.

Только что я отъехал немного, как раздался орудийный выстрел с японской стороны. Другой, третий… До 15 подряд, и столбы черного дыма с громом стали взвиваться от земли. Японские снаряды разрывались, сначала не долетая до нас, а потом падали совершенно рядом с нашей батареей и 1-м эскадроном.

Отойдя немного из-под выстрелов, отряд наш стал на привал. Я пошел в 1-й эскадрон и приобщил раненого: пуля попала ему в бок и там осталась.

Своей ружейной и артиллерийской стрельбой мы остановили японцев и назад больше не отходили. Да вообще все наши сегодняшние передвижения были маневрированиями.

Остановились на ночлег в деревне Личипудзе. Все наши припасы истощились, и я набил свои кобуры одними сухарями.

23 февраля

Ночь прошла, слава Богу. С раннего утра со стороны Мукдена стала доноситься страшная канонада. Там, вероятно, ад. По нашему отряду тоже стреляли шимозами, но они не долетали.

Прочитал правило во время моего обычного по утрам гулянья и вспомнил, что сегодня среда[70] и по уставу св. Церкви полагается читать великопостную молитву: «Господи и Владыко живота моего». Прочитал и ее. Грустно стало на душе. Наступает Великий пост, а нам нет возможности отслужить даже молебна. Как-то Господь приведет нам говеть? Да и придется ли?

Чтобы не допустить японцев до железной дороги, решено продвинуться вперед. Первыми пошли тереко-кубанцы с пулеметами; за ними двинулись мы.

Отъехали не более версты, как вдруг раздались артиллерийские выстрелы, и японския шимозы стали падать не более как в 100 шагах от меня. За ними полетели шрапнели, с визгом разрываясь в небе на таком же приблизительно расстоянии. Сознаюсь, очень страшно стало. Но колонна наша не дрогнула, и японцев ближе к дороге мы все-таки не пустили. Два раза в этот день они нас обстреляли, и оба раза мы остались на месте. Господь сохранил от потерь.

В 3 часа дня к отряду подошли наши разъезды и привезли мягкого хлеба. Как же мы рады были!

На ночлег стали в деревне Чиндяпу. Деревушка маленькая, и посему нас 10 человек поместились в одной фанзе. Спали, конечно, в страшной тесноте.

24 февраля

Сегодня с утра страшная буря: с ног валит. Тучи песка. Мы с доктором на перевязочном пункте в фанзе пьем чай. Против нас на кане сидит старый китаец. И вдруг он при нас начал обирать с себя вшей и с наслаждением есть их, приговаривая «шанго, шанго». На что я уж не брезгливый, но этого вынести не смог: сразу меня стало тошнить, и я не помню, как вылетел из фанзы.

Весь день простояли. Сражаться немыслимо. Заночевали в деревне Таушу. Кругом страшное зарево. Кажется, жгут мукденские склады. Значит, опять отступать. Ходит слух, что японцев оказалось около 500,000 человек.

Все мы страшно обветрились. У меня лицо, руки потрескались до крови.

25 февраля

С утра день начался скорбно: приехал офицер из квартиры ген. Куропаткина и сообщил, что, хотя наши войска отбили все атаки японцев и остались на своих позициях, но главнокомандующий решил отступить, т. к. считает, что армия наша после страшного десятидневного боя не может сейчас перейти в наступление. В 4 часа дня приехал к отряду ген. Мищенко и сообщил, что Мукден сегодня очищен нами без боя.

Итак, опять отступать! Опять после стольких жертв ушла надежда на скорое окончание войны! Господи! Доколе забудеши ны? Неужели до конца? Впрочем, не как мы хотим, а как Ты: Твоя воля да будет! Значит, беззакония наши так велики, что правосудие Божие определило еще наказать нас. Смиримся!

Я сижу у кумирни и с невыразимой скорбью смотрю на роковую пыль, что вздымают около железной дороги наши отступающие войска.

Теперь задача нашего отряда прикрыть отступление армии и стараться как можно больше задерживать неприятеля. Задача нелегкая и опасная. Впрочем, к опасностям мы уже попривыкли.

Господи! Как-то мой Ксенофонт с церковной двуколкой двигается? Успел ли выехать из Мукдена? Только бы церковь осталась цела, а собственных вещей мне не жаль.

Кругом офицеры наперерыв обсуждают совершившееся грустное событие. Но мне что-то не до слов: я ушел в кумирню – хочется быть одному.

В 6 часов вечера вдруг поднялась недалеко от нас стрельба. Драгуны и казаки помчались на звуки узнать, в чем дело; а отряд пошел на ночлег.

Среди полной тьмы и страшной пыли втянулись мы в деревню. Артиллерию едва протащили: так узки оказались улицы.

Вот и отведенная фанза. Вхожу. Мерцает светильня. Ни души. Китайцы уже бежали, бросив все; ушли, очевидно, в чем были, так как все вещи в фанзе на месте и топится кан. На дворе бегают свиньи; а собаки так испугались нашего нашествия, что забились за фанзу и прямо дрожат.

Хотел было я присесть вздохнуть: ведь в груди камень, горло сдавило, в мысли одно только: горе, горе! Ведь только и вырвется облегченный вздох, как внутренне скажешь:

– «Слава Богу за все! Да будет Его воля!»

Так вот собрался было я уже посидеть немного, но входит казак и докладывает, что много японской пехоты и два полка конницы идут по линии железной дороги и уже прошли нас. Если это верно, то, значит, мы отрезаны.

Собрались начальники и решили умереть здесь, если придется. Куда же теперь идти? Все истомлены, да и тьма. Послали казачий разъезд узнать повернее.

Я вышел во двор. Целый рой мыслей. В сознании с полной ясностью представилось: быть может сегодня последняя ночь. Ведь не такие наши молодцы-кавалеристы, чтобы сдаться в целях сохранения своей жизни. Вспомнилось как-то само собою многое-многое из прошлой моей жизни; в какие-нибудь 15–20 минут пронеслась в голове чуть не вся моя жизнь.

Михаил стоит около лошадей. Я подошел к нему, благословил его и сказал:

– «Если меня убьют, а ты каким-нибудь чудом останешься жив, то передай тогда всем мое благословение и скажи, что мы с тобой были там, где нам нужно было быть, и что я не унывал».

Прилег на кан. Как ни устал, а глаза не смыкались. В 2 часа ночи вернулся разъезд и донес, что конница японская, действительно, прорвалась на линию железной дороги и произвела панику в наших обозах, но что пехоты нет. Часа на 2 забылся я тревожным сном.

26 февраля

Только что выступили рано утром из деревни, как в отряд пришел солдат из нашего обоза. На лице испуг, дрожит. Несвязно рассказал, что наш обоз японцы вчера вечером обстреляли артиллерией и ружейным огнем, что он сам видел, как в моей церковной двуколке убили лошадь и потому двуколка брошена.

Меня так поразила эта весть, что я остолбенел. Господи, неужели церковь погибла? Жив ли Ксенофонт? Смотрю: прислонившись к дереву, плачет мой Михаил. Ну, тут уже не выдержал и я…

Однако среди этой скорби, как луч солнца, вдруг возникла мысль:

– «А, может быть, еще и спасли церковь!»

Припомнилось и слово апостола, что надежда никогда не посрамляет, и немного успокоился.

Целый день до глубокого вечера мы медленно отходили, стараясь насколько возможно больше задержать японцев, которые сильно наседали и шли за нами буквально по пятам.

Наступила снова тревожная холодная темная ночь. Костров разводить не велено, а донесения о продолжающемся движении неприятеля были все еще тревожные. Лошади и люди устали: отдых был необходим. И мы остановились в деревне верстах в 40 от г. Телина. Прилег я на кан, но мысль о церкви решительно не давала покоя.

27 февраля

Утром в 7 часов японцы уже открыли по нашему отряду пушечную пальбу, но ни один снаряд не долетел. Наши орудия стали на позицию и начали отстреливаться. А я решил ехать в Телин, догнать обоз и достоверно узнать о судьбе своей церкви. Иначе не жизнь, а мука.

Ген. Греков отправил со мною раненых людей и штук 80 лошадей. Мне дали конвой из 15 драгун. И мы поехали.

Предстояло проехать не менее 20 верст такого пространства, где мы ежеминутно могли повстречаться с японскими разъездами. Действительно. Отъехали мы приблизительно верст 8, как вдруг я вижу, что в соседнюю деревню карьером проскакали какие-то два всадника. Подозрительно. Мой унтер-офицер подъезжает и говорит:

– «Батюшка! Это, наверное, японские дозорные; значит, ихний разъезд должен быть близко. Я думаю приказать зарядить винтовки.

– «Хорошо, говорю, приказывай».

Слышу сзади голоса солдат:

– «Смотри-ка, братцы: японцы-то уже выезжают».

Оглянулся я, смотрю… На другом берегу р. Ляохе (верстах в 1, 5 от нас) высыпали человек 15 всадников в фуражках, а не в папахах: несомненно, японцы. Затем показались еще человек 30, остановились и начали рассматривать нас.

Забилось во мне сердце. Поехали мы рысью. Но и японцы стали спускаться с берега на лед. Спасибо еще, лед-то чистый: не сразу перейдут. Что мы можем сделать против 40–50, когда нас только 15, да еще раненые с нами? И мы все рысим. Однако решили в случае, если близко станут настигать, все-таки стрелять, для чего назначили 10 солдат на более сильных лошадях для спешивания, чтобы они дали сразу несколько залпов, а потом сели на коней и марш за нами. Едем, оглядываемся. Уже почти перешли реку японцы. А мы тем временем версты на 2, 5 уехали от них.

Вдруг навстречу нам еще какой-то конный отряд.

– «Наши, наши, кричат мои солдаты: в папахах, и флаг на пике. Это казаки».

В самом деле, оказалась сотня уссурийцев, Господи, как же радостно стало на душе! Спаслись!

Поздоровался я с офицером и сообщил ему о японцах.

– «Вы теперь езжайте спокойно, говорит он: верстах в 7 уже становится на временную позицию 1-й Сибирский корпус. А мы поедем к реке – разведаемся с друзьями вашими».

Скоро завиднелась деревня, и около нее наша пехота. Проехали мы через один полк и остановились часа на полтора передохнуть, покормить лошадей да и самим подкрепиться чем-нибудь. Вскипятили в ведре воды, засыпали туда же чая и с наслаждением попили с сухарями. Я пил из кружки, а солдаты хлебали прямо из ведра ложками.

В 14.30 приехали мы в Телин. Там такое скопление обозов и людей, что двигаться кое-как можно только по течению массы; навстречу же ехать или даже перегнать невозможно. Пыль – целые тучи! Масса складов, из которых каждый берет, что и сколько хочет, без всяких документов: все равно скоро сожгут, если что и останется. Ведь и Телин решили оставить.

Слышны взрывы: рвут мосты. Теперь японцы уже не скоро поедут по железной дороге: до Мукдена мы уходили, не взорвав ни одного большого моста, а теперь решительно все уничтожаем.

В обозах 25 февраля произошла паника, и многие солдаты бросили пушки, ящики, повозки и теперь путешествуют верхами на лошадях в хомутах или пешком, служа предметом общих подсмеиваний:

– «Сражатели! воители!», – слышится кругом по их адресу.

– «Эх, вы, такие-сякие! Куда пушки-то девали да казенное и господское добро? В каком сражении отличались? Только лопать (есть) ловки. От десятка шимоз убежали. Вас бы в окопы посадить!»

Часа два проезжали мы город, переехали вброд р. Ляохе (лед растолкли), выехали на пашню и поехали рысью сбоку обозов. Масса павших животных постоянно встречается. Одним словом, знакомая скорбная картина отступления.

В 6 часов вечера нагнали обоз Нежинского полка и здесь сдали раненых и больных. Я наконец встретился с дорогим Полей. У них благополучно, а у нас, по слухам, 7 повозок погибло.

Поделился я с ним грустною новостью относительно моей церкви, и мы до ночлега ехали вместе. Наш обоз впереди. Поля дал мне подостлать свою бурку, и я первый раз спал не на голом кане.

Как велика милость Божия ко мне грешному! После 2 недель такой тяжелой жизни я здоров и не потерял способности двигаться и мыслить. Удивительное существо человек! Чего только он не может перенести? Слава Богу, аппетит с горя не пропал еще, и я подкрепился хорошим ужином. Спасибо офицерам Нежинского полка: покормили. Везли суп и жареную говядину да еще с хлебом. Это тоже первый раз за 2 недели.

28 февраля

Выехали рано утром. И около г. Кайюана я нагнал свой обоз. Встретил Ксенофонт один.

– «Рассказывай скорее про двуколку», – говорю ему.

– «25 февраля, начал он: часов в 12 дня верстах в 10 от Мукдена мы шли в массе обозов. Вдруг по обозам японцы стали стрелять из пушек: начали падать снаряды, некоторых убило. Что тут пошло, Боже мой! Друг на друга стали лезть. Потом ружейная пальба поднялась; и скоро лошадь моя была убита, двуколка перевернулась, вещи рассыпались. Наши обозные все ускакали. Я побежал вперед, чтобы догнать своего офицера доложить, но не смог: ведь я пешком. Вижу – все равно не догоню: вернулся обратно. Иду, смотрю, а наш унт. – оф. Рыженко везет двуколку: он отстегнул лошадь от какой-то пристяжки и впряг в двуколку. Слава Богу, спасли церковь. В суматохе некоторые вещи остались не подобранными: кровать, шуба, 2 драповых подрясника, белье, одеяло»[71]…

– «Не грусти, говорю ему: слава Богу, церковь-то спасли, да ты жив».

Ночевали в г. Чантуфу. Думаю доехать до ст. Гунчжулин, где станут обозы: приведу в порядок церковные вещи, куплю кое-что себе и потом возвращусь к полку, который идет по линии железной дороги последним из всех, прикрывая отступление 3-й армии.

1–5 марта

С 1 по 5 марта шли безостановочно. Лошадь моя стала уже прихрамывать. Немудрено. Она ведь сходила в г. Инкоу и теперь с 16 февраля ежедневно с утра до ночи под седлом; а недели 2 и седла с нее не снимали.

Остановились в г. Чаянпо близ ст. Гунчжулин. Погода эти дни была страшно холодная, ветреная, да еще путь наш проходил по горам. Продрогли изрядно; а двое заболели даже. Шли без приключений. Только раз ночью едва хунхузы не напали на нас, да 2 марта на дороге похоронил умершего своего солдата.

В Чаянпо все вещи церковные проверили, прочистили и переложили. 2 дня надо дать отдых коням, и затем назад к полку. Это время питались сносно, только спали все время вповалку с китайцами. Вши и нечисть…

6-12 марта

В г. Чаянпо мы поместились в хорошей фанзе богатого и очень радушного китайца. Между прочим, первый раз за все время, пока мы в Китае, меня пригласили на женскую половину.

Вхожу. Присутствие женщины сейчас же заметно: на канах лежат вышитые ковры, на стульях шкуры рыси, стоят скамеечки с красными подушечками, несколько зеркал, засушенные цветы, книжка с узорами для вышивания, картины, часы, вееры и проч.

На кане полулежит «мамуса», старшая жена (у хозяина 2 жены), и курит опиум. Лицо бледное, глаза неестественно горят. Рядом работает что-то молодая китаянка, а 2 хуни, т. е. девушки, играют с маленькой собачкой.

Сейчас же меня усадили в кресло. Хозяин очень любезно предложил свою трубку и крайне удивился, когда я отказался. А старшая жена налила чашку чая. Сахара не полагается.

Начался оживленный разговор между нами. Я ничего не знаю по-китайски, они ни слова по-русски. Посему разговор наш сопровождался такой мимикой и жестикуляцией, что прямо смешно становилось. Между прочим, видя у меня на рукаве красный крест, они вообразили, что я доктор и просили полечить младшую хуню, у которой сильно распухли гланды. Я достал нож и шутя предложил вырезать. Родители согласились, но девочка ни за что не хотела.

Чтобы не остаться в долгу, я со своей стороны угостил всех сахаром. Но китаец сейчас же принес 3 яйца и одарил.

7 марта утром вдруг вбегает на нашу половину хозяин и чуть не со слезами говорит мне:

«Капетана сыпи-сыпи, сольдата кули-кули карабачи», т. е. когда я спал, солдаты украли у него трубку.

А трубка, действительно, хорошая и дорогая (только вчера он ее показывал мне): вся из серебра, рублей 30– 40 стоит. Конечно, виновного скоро нашли и поставили его в наказание среди двора на часы, а трубку возвратили владельцу.

Проходит так с час. Смотрю, китаец таинственно вызывает меня:

– «Капетана! пойдема».

И тащит меня за руку на двор прямо к наказанному солдату. Подвел и говорит мне:

«Капетана кули-кули ю, карабачи мею-ла», т. е. трубку я ему отыскал, воровства больше нет.

И, кланяясь почти до земли, он умолял простить солдата. Да, симпатичный. Это не то, что на прошлом ночлеге, где старик китаец так злобно смотрел на нас, что жутко становилось: и говорить с нами не пожелал.

Ах, вот уж кого мне ужасно жаль здесь, так это женщин и детей. Сердце разрывается, когда по приходе войска на ночлег очищают фанзы под постой. Обыкновенно только 1–2 фанзы оставляют незанятыми. И вот туда со всей деревни сходятся «бабушки»; идут целой толпой, опустив глаза в землю и держа в правой руке палку, без помощи которой они рискуют на своих изуродованных миниатюрных ножках упасть. На руках обыкновенно маленький: прижмется крепко к материнской груди и испуганно смотрит на чуждых пришельцев. За рубаху держатся еще двое-трое малышей и большей частью неистово ревут.

Смотря на эту картину, всегда неизменно вспоминаю, как во время моего раннего детства в нашем селе случился страшный пожар. И я, уцепившись за платье мамаши, все бегал за ней и ужасно кричал, озираясь на зловещее пламя и вообще испытывая невыразимый страх.

И вот теперь я вижу то же. Только страх этот внушает не пожар, а мы. От подобного сознания буквально мороз по коже дерет. И я стремительно бегу в отведенную фанзу, чтобы скорее замкнуться, не видеть. Но, конечно, нужно же и нашим воинам теплое помещение. Закон войны!

У нашего хозяина магазин. Каждый вечер, по закрытии лавки, приказчики собираются к нам в фанзу (с ними-то мы и спали вповалку на канах, и я с дрожью вспоминаю об этом); и вот начинается взаимное обучение языкам. Галдеж получается невообразимый, т. к. китайцы вообще громко говорят. Они учат меня своему счету, и я старательно твержу: «иго (1), лянго (2), санго (3), сига (4), уга (5), люга (6), тига (7), нага (8), тюга (9), шига (1О)» и т. д. Видя мои быстрые успехи, китайцы хохочут от удовольствия, приговаривая:

– «Шанго, капетана»

Со своей стороны они тоже учатся по-русски: спрашивают названия предметов и преуморительно их потом коверкают.

Лошади наши отдохнули. Все церковные и свои вещи я привел в порядок. И 8 марта, простившись с Ксенофонтом, мы с Михаилом отправились назад к полку. С нами едет пор. Бузинов и 20 всадников.

На ст. Гунчжулин мы узнали, что наша бригада с 11-й конной батареей прикрывает отступление 3-й армии и потому стоит позади всех войск, верстах в 20 от ближайшей позиции (трудная и опасная служба); что штабы бригады и полка находятся на станции Шуан-мяоцзы, верст на 75 южнее Гунчжулина, а 4 эскадрона ежедневно спускаются еще верст на 15 к югу в сторожевое охранение, где и перестреливаются с японцами и хунхузами.

От г. Чаянпо до ст. Шуан-мяоцзы мы ехали 2 дня среди массы отступающих войск, причем все встречавшиеся полки и артиллерия шли в полном порядке.

Среди одного полка идут пленные японцы, человек 80. Вид их не бодрее наших: тоже утомились. В руках палки, на поясах бутылки с водой. Вместе с нашими солдатами покуривают трубочки.

Павших животных, разлагающихся внутренностей, валенок, рваных полушубков, всякого тряпья, пустых жестянок и прочего хлама валялось по дороге такое множество, такая масса, что лошади пугались, и нас прямо начинало тошнить. На беду погода сразу стала теплая: солнце жгло так сильно, что все и таяло и разлагалось быстро.

Ночевали мы 2 ночи совершенно одни. Заезжали все в один двор, запирали все кругом и на ворота ставили часового.

Проехав ст. Сыпингай, мы едва не выкупались нечаянно в реке. Лед, казалось, растаял. Вода совершенно чистая. Послали одного солдата вперед. Он попробовал и доложил, что река мелкая, только по колени лошади. Тронулись гуськом. Я ехал почти последним. Первые два всадника перебрались благополучно, а третий вдруг скрылся наполовину в воду. Что такое? Оказалось, река-то глубокая, а только лед немного опустился, и мы его приняли за дно. Едва вытащили беднягу. Снял он валенки и вылил из них воду, как из ведра. Делать нечего: взяли мы немного вправо и с большим страхом и риском ежеминутно провалиться переехали все на другую сторону.

Часов в 6 вечера мы подъехали к станции Шуан-мяоцзы. Штаб полка помещается в будке, вижу 1-й эскадрон. Господи! Как же мы радостно все встретились! Точно родные. Как я привык к полку!

Пошли расспросы, что мы привезли нового. Но, к общему огорчению, хорошего нового мы ничего не привезли, а сплетен, что обычно ходят в тылу армии, навезли массу.

Я устроился по-прежнему с командиром полка. Причем оказалась пустая железная койка какого-то пограничника. Михаил постлал на нее соломы. И я, забыв все тревоги и скорби, заснул, как убитый.

Грустное было пробуждение 12 марта: привезли 2 убитых солдат (3-го и 6-го эскадронов). Похоронили недалеко от станции.

Около могилы я заметил небольшой шалашик из циновок. Заинтересовался. Вошел. И что же? На деревянной скамеечке лежит отрубленная человеческая нога, еще свежая. Очевидно, ее недавно ампутировали проходящие лазареты да и забыли зарыть. Велел закопать.

Пока дошел до своей будки, вся душа перевернулась. Целая площадь загажена падалью, внутренностями и проч. Что будет с нами, если мы здесь постоим еще несколько дней?

Все железнодорожные стрелки сняты. И на последние 3 поезда спешно грузят интендантский фураж, дрова, муку.

Вечером пришел приказ начинать жечь освободившиеся здания. И скоро запылали громадный каменный барак, деревянный мост, станционные будки; взлетел железнодорожный мост. Забушевала огненная стихия. Долго-долго с невыразимой грустью гулял я около своей будки при свете этого пожарища. Тяжело! Ложусь.

13 марта (ст. Шуанмяоцзы)

Сегодня воскресенье. Иду искать место для богослужения. День начался хороший, солнечный. Можно бы и на воздухе молиться, но не позволяли вонь и валяющаяся во множестве разная гадость.

Пришел я на вокзал. Здесь телеграфист сообщил мне, что при станции есть часовня, которая, кажется, еще цела.

Действительно, около пограничной казармы я нашел часовню. Двери открыты; одна половинка оторвана; икон нет; стекла выбиты; на полу валяется солома. Ничего; все-таки лучше, чем среди вони и мусора, и тем более, что перед часовней находилась целая площадка, почти чистая.

Сейчас же я пошел в 6-й эскадрон и взял людей. Через час все вычистили: и часовню, и площадку.

Объявил я о богослужении всему гарнизону. И в 12 часов дня, дождавшись прихода эскадронов из сторожевого охранения, я отслужил обедницу и молебен. Часовня изображала собой алтарь, а площадка церковь.

Я полагал, что по случаю тревожного нашего положения будет мало у меня богомольцев. Однако вышло наоборот: пришли генерал, командиры полков, много офицеров, наши солдаты, нежинцы, артиллеристы, казаки и пехотные охотники. Мне это проявление религиозности было чрезвычайно приятно. Говорил даже небольшую проповедь приблизительно такого содержания: – Больше года уже идет война, и Господь еще не благословил нас победой. Многие поэтому стали унывать и даже охладевать к несению службы. Но напрасно. Вспомним, что в слове Божием ясно сказано: кого любит Господь, того и наказует, но не даст испытания сверх сил, а с испытанием даст и избавление. Не по злобе, конечно, наказывает нас Бог; нет, Он всех любит. А просто сильно мы забылись, загордились, стали развратны. Вот Господь и смиряет теперь нас, глухих на Его сладкий и ласковый призыв к исправлению, бедой, дабы хоть горем заставить нас образумиться, спастись. Когда же исправимся, раскаемся, то Он снова вернет нам смирившимся Свою благодать. Посему раскаемся и скажем Господу:

– «Согрешили мы пред Тобой, Отец наш! Благодарим, что наказываешь. С радостью приемлем. Только прости». – Затем много трудов и лишений, ран и болезней приходится здесь переносить нам. Не упадем духом и от этого, а будем верить, что наши немощи поддержит и восполнит сила Божия по нашей молитве. – Итак, не унывать, а надеяться нужно нам, что Господь может и из горестных обстоятельств сделать радостные. Только смиримся, раскаемся и будем продолжать честно и усердно исполнять свой долг!

Разошлись по своим будкам. Обедаем. Вдруг бум – выстрел недалеко от нас. Выбегаем и видим: столб пыли и дыму около вокзала.

Вот первое, что мелькнуло в голове. И я уже настроился встречать вторую, третью и т. д. Но скоро объяснилось, что это саперы пробовали силу присланного патрона, которым завтра нужно рвать водокачку.

Успокоились и принялись за неизменный наш послеобеденный десерт-чай, да еще с лимоном. Лимон ведь редкость здесь, как-то удалось достать на ст. Гунчжулин.

Приходит батарейный командир и, увидев лимон, убедительно просит дать ему маленький кусочек:

– «С России ведь даже не нюхал», – говорит.

Ну, а я у него за это взял кусочек сахара, т. к. этот продукт у всех нас вышел, а обозы и лавки слишком далеко. Так с этим куском я и пил раза три, пока в г. Цилюшу не купили 10 фунтов тростникового сахарного песка в китайской лавчонке.

Вечером из штаба армии пришел приказ, чтобы завтра к 12 часам дня очистить станцию, все зажечь, здания и водокачку взорвать и в 2 часа дня нашей бригаде выступить на северо-запад с таким расчетом, чтобы 16 марта прийти в г. Юшитай (в 60 верстах отсюда), где стать на квартиры и разведывать местность к монгольской границе, от которой мы будем в 25 верстах.

Хотя мы и будем теперь жить в 40 верстах от железной дороги, но все же я рад уйти отсюда: по крайней мере, будем жить в сравнительной чистоте, а не среди этих отбросов отступления.

14 марта

Рано утром пехотные солдаты привели двух китайцев шпионов. Оба молодые. Пойманы на месте преступления. Суд короткий: их повели за фанзу – там казнь.

Не могу описать охватившего меня чувства: и страшная жалость к ним, и вместе какой-то ужас, какая-то внутренняя дрожь. Скорее ушел в свою будку и лег, чтобы ничего не слышать.

Ветер сильный и холодный. Пришел интендантский чиновник, просит письменный приказ генерала начать жечь. Приказали.

И пошло. Огромные здания пограничных казарм, станционные пакгаузы, скирды чумизной соломы, станция со своими постройками, оставшееся интендантское имущество – все это сразу запылало, и клубы дыма повалили из окон, дверей, ворот. Ветер быстро помог: появилось море пламени.

Наши будки еще целы: сами зажжем при отъезде. Сели закусить. Слышим «трах-трах»: страшный взрыв. Это взлетела на воздух каменная водокачка. За нею полетели наиболее крепкие здания. Кругом пламя, дым, взрывы, ад. Хотя бы скорее уехать отсюда!

Наконец выстроились эскадроны, и мы начали разрушать свои квартиры: выбили окна, наложили внутрь чумизной соломы и зажгли.

Слава Богу, едем. Несколько раз еще оглянулся я назад. Будка наша в пламени; часовня, где я служил, уже сгорела; остальное все окутано дымом.

Прощай, железная дорога! Нас теперь посылают снова на крайний правый фланг 3-й армии в г. Юшитай (верст 50 от ст. Гунчжулин). Когда стоишь недалеко от железной дороги, видишь бегущие поезда, то чувствуешь себя как-то ближе к России и ко всему родному, а как приходится жить и сражаться вдали от линии, то всеми испытывается чувство отрезанности от всего. Неприятное чувство!

Ветер пронизывает. Командир полка жалуется на лихорадочное состояние. Немудрено простудиться.

Проехали версты три и видим: идет навстречу какая-то толпа, впереди на огромном шесте флаг Красного Креста. Что такое? Подошли. Оказывается, это идут отпущенные японцами из плена 24 доктора, священник, мулла и 280 санитаров. Все они истомлены: пешком ведь шли от г. Мукдена (140 верст). В руках палки. Вещей собственных буквально, что на себе. Японцы выпроводили их, дав на дорогу только галет. В плен их взяли японцы в деревне Каулоудзах, где мы жили.

Остановились на ночлег в деревне Цилюшу. Сахара у нас ни кусочка, но китайцы выручили, предложив купить у них песка из сахарного тростника. Мы так и сделали.

Командир полка разболелся: температура 39 °, а нужно сделать верхом еще 70 верст. Легли на кане все вповалку. Я блаженствовал: любезный китаец одолжил мне ватное одеяло, на котором я и улегся, хотя подозрение относительно насекомых в одеяле было сильное. Но что же делать?

15–16 марта

Выступили в 8 часов. Стало еще холоднее, и, главное, идет то дождь, то снег. Командир полка сел на лошадь. Прямо поражаюсь, как он едет. Вот терпение-то!

Весь день шли благополучно; только страшно все озябли. Лошадь моя так устала, что, как станем на привал, так она ложится и ноги вытягивает. Тогда и я, подостлав чумизы, ложусь и голову кладу ей на седло. Так мы оба и отдыхаем.

Ночевали покойно в деревне Удиопе. Здоровье командира полка улучшается. Мы сварили курицу и заставили его насильно съесть бульон.

16 марта в 4 часа дня приехали наконец в г. Юшитай. Городок небольшой, но, по обычаю, обнесен стеной и окопан глубоким рвом. Около одних ворот стоит даже старая-престарая пушка.

Нас встретил китайский полковник, начальник юшитайского гарнизона, состоящего из 300 всадников регулярного войска.

Разошлись по квартирам. Нам отвели большую фанзу. Я купил за 3 рубля китайское ватное одеяло и устроил себе на кане спанье. Послали за обозом.

17 марта (г. Юшитай)

Плохо провел я ночь: снизу поджаривал кан, а сверху было холодно. Бумага в окнах порвалась, и ветер свободно гулял по фанзе.

Утром входит адъютант и поздравляет с зимой. Оказалось, за ночь выпал снег вершка в два глубины. Не поблагодарили мы адъютанта за поздравление, ведь к обеду эта зима пропадет, и на ее месте окажется страшная грязь. А мы ждем-не дождемся обоза, который стал у г. Куачендзы на север от нас, верстах, по крайней мере, в 100 отсюда. По грязи-то когда он подойдет? А в обозе и церковь и вещи наши.

В 10 часов утра пришел казачий офицер 1-го Аргунского полка, причисленного к нашей бригаде, с просьбой отслужить у них в 11 часов молебен, по случаю их полкового и общего всего Забайкальского войска праздника (св. Алексий, человек Божий).

Едва добрались мы с Михаилом до места служения. Такая слякоть на улице, и движение прямо громадное: китайцы целыми обозами перебираются из деревень сюда в город. На огромных арбах чего только нет? Тут и гаолян, и чумиза, и поросята, и утки, и куры и проч.; кроме того на каждой арбе штук по 7–8 «бабушек». Стал уже я свыкаться со всеми этими картинами, а сначала они доводили меня до слез.

Пришли к казакам. На большом дворе расчистили место и устроили из новых циновок подобие часовни. Внутри поставили стол и на столе в казачьем котелке воду.

Со мной пришли наши свободные певчие. И молебен мы отслужили с большим торжеством.

Перед молебном, приглашая казаков поусерднее помолиться, я сказал небольшую проповедь о том, что св. Алексий, приняв на себя послушание служить только Христу, смиренно претерпел на этом поприще, благодаря своей вере и молитве, страшные труды, страдания и лишения. Концом такой его жизни были победа над грехом и вечная блаженная жизнь.

– «Вы тоже второй уже год, верные своему долгу, переносите здесь великие труды, лишения, раны и болезни. Много нужно вам силы, чтобы смиренно все это перенести, претерпеть до конца. И вот здесь-то пример жизни и помощь св. Алексия вам необходимы. Верьте, что, по милости Божией, он видит, знает вашу жизнь, слышит ваши молитвы и всегда ходатайствует за вас перед Господом. Молитесь же усерднее св. Алексию, и конец его жизни будет ожидать и вас, т. е. вечная блаженная жизнь за гробом, а на земле благословение и благодарность отечества».

Казаки, офицеры и простые, все выражали неподдельную радость. Да это и понятно: ведь в прошлый свой праздник, т. е. в 1904 году, они не только не молились в этот день, но были даже в походе с ген. Мищенко в Корее.

Потихоньку добрались мы до своей фанзы. Готов обед. Теперь мы в этом отношении опять наладились: купили 5 кур, 3 утки и гуся, а в 5-м эскадроне начали класть печь: значит, скоро будет и хлеб.

Только что пообедали, как меня вызывают во двор. Выхожу, смотрю… Стоит унт. – оф. 3-го эскадрона Иванов, улыбается и говорит:

– «Батюшка! Милости просим, пожалуйте к нам в эскадронную баню попариться. Я все для вас приготовил».

– «Да когда же это вы, говорю, успели уже и баню соорудить?»

– «Как приехали, значит, мы сюда, отвечает Иванов: первым делом я побежал искать подходящую фанзу для бани: потому Вы сами изволите знать, что мы больше месяца уже и рубах-то не меняли – вошь стала заедать. Ну, выпариться-то очень даже хорошо солдату. Господь помог мне: вчера же и нашел. Сложили печку, устроили каменку, навалили же булыжника и пару сколько угодно. Да вот пожалуйте: сами увидите».

Устоять против такого искушения было невозможно: крикнул Михаила, и через час горячий-прегорячий пар тщательно уже выпаривал из моего грешного тела всякую нечисть. Баня чудная: хорошо было мыться.

Но, очевидно, за эти ужасные наши походы с 16 февраля я очень устал да и давно в пару не был; только окончилось тем, что я вдруг ослабел, и голова стала кружиться. Скорее Михаил кое-как одел меня, и я буквально повалился на руки дневального, который и положил меня на чумизную солому, бывшую на дворе. Немного полежал я, оправился и тихонько добрел до фанзы ротмистра Витковского, у которого и долечился окончательно чаем. Угара никакого; просто ослаб. Итак, благодаря 3-му эскадрону, я снова выпарился на много времени вперед. Приятно!

Вернулся домой. И, только хотел прилечь, как вдруг появилась целая процессия. В сопровождении конвоя явился к нам китайский полковник с визитом. На нем красная шапка с шариком и длинным пером, шелковая куртка и такие же штаны, бархатные сапожки, на пальцах длинные ногти – одним словом, аристократ. За ним оруженосец тащит полковничий меч в красных поясках; а другой человек держит в руках длинные красные визитные карточки.

Войдя, полковник перед каждым из нас присел, затем пожал руки, а слуга его раздал всем по визитной карточке.

Усадили гостя и через переводчика нашего «Иван Иваныча» (прозвище), задали нисколько обязательных вопросов, напр.:

– «Как здоровье? Как поживает семья? Сколько детей?»

Затем пошел разговор общий. Оказалось, полковник в 1894 году сражался с японцами и даже 2 раза был ранен. Признался, что ненавидит их и с удовольствием перешел бы со своей конницей на нашу службу, но боится своего правительства. Говорил искренно, хотя, быть может, когда придут сюда японцы, он тоже будет говорить и японцам о нас. На их месте что же иное делать? Положение китайцев вообще прямо адское. Жаль их от души.

Напоили гостя чаем. Он приглашал нас к себе обедать. Но мы отказались. Ведь сидеть за столом и не есть нельзя, а, если поесть, то от многих блюд в желудке непременно получится «ломайло».

Завтра надо искать помещение, где бы можно было устроить церковь. Если простоим несколько дней, поговеем. Да и так помолиться нужно.

18–20 марта (г. Юшитай)

18 и 19 числа все время мы с Михаилом бегали по городу, ища удобного места для богослужения. В 1-й день ничего не нашли. Наконец 19-го, после бесплодных поисков, я обратился к помощи китайского полковника. И он скоро отыскал нам целую отдельную фанзу, новую, в которой не успели даже выстроить еще канов: человек 350 может поместиться. Радости моей не было предела.

Сейчас же началась чистка фанзы. Милые солдаты работали наперерыв: таскали песок, подметали, наносили кирпича и для алтаря выложили возвышение, даже вывели полукруглый амвон. Затем принесли массу циновок и устлали ими всю фанзу. Уборку фанзы-церкви закончили только 20-го утром. И в 10.30 я назначил для всего юшитайского гарнизона обедницу с поклонением честному Кресту.

Обоза нашего еще нет; нет, значит, и церкви. Пришлось наводить благолепие местными средствами. Принесли китайский стол, покрыли его попоной. Унт. – оф. Решетников (столяр) сделал большой крест, который мы и поставили у стола.

Отпевание российских солдат, подготовленных для захоронения.

Порт-Артур.

Вот и все. Тем не менее, на душе было радостно; и я с нетерпением ожидал прибытия богомольцев. Природа вполне соответствовала воскресному дню: под действием весеннего солнышка все воскресало, и хотелось забыть суровую действительность, войну.

Наконец собрались молящиеся: драгуны, казаки, артиллеристы, много офицеров. Даже китайский полковник пришел в полной парадной форме. И мы отслужили обедницу. Все пели «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твое славим».

Не могу выразить, как легко стало на душе: будто сразу отпало что-то тяжелое, и какая-то легкость наполнила все мое существо. Душа, как воск, размягчилась, растопилась. Что ж? Слава Распятому, что и нас Он удостаивает идти таким же, каким и Он, крестным путем. И как только благодарить Господа, Который среди такой скорбной обстановки, среди такого печального положения не лишает нас, хотя и грешных, но все же детей Своих, благодатного молитвенного озарения, духовного размягчения, этого истинного отдохновения?

Скажите: в чем ином мы могли бы найти в нашей скорби утешение? В сочувствии сограждан? Но большинство газет и писем только и гласят:

– «Здорово побили вас японцы»…

– «Отколотили вас начисто: едва ноги унесли»…

– «Позорно бежали»…

– «Вы сгнили: нет прежней русской армии»…

Спасибо! Со смирением приемлем: мы грешны, заслужили. Только, мне кажется, можно ли назвать сгнившими и трусами тех воинов, которые почти две недели непрерывно сражались, отбили 19 атак, потеряли до 60,000 убитых и раненых, сражались, имея против себя храбрейшего и одушевленного врага, находившегося в неизмеримо лучших условиях, и отступили лишь по приказанию начальства? А эта проклятая паника в обозах? Обозы ведь нестроевые войска. А знаете ли, что за страшная вещь паника? О, невыразимо страшная! Гораздо опаснее самого ужасного боя. Паника из обозов, как зараза, передалась в некоторые строевые войска: и мы без боя потеряли и людей пленными, и орудия.

Осуждайте нашу мученическую жизнь, осуждайте, клеймите. Но у нас есть заступник, Господь на небе, Который знает наши труды и вот, видите, утешает, поддерживает наши силы. У нас есть и на земле защитник, великий Государь. Он добрый, сердечный. Он знает, что мы добросовестно исполняли святую присягу, что мы пребудем верны Ему, хотя бы умереть надлежало всем. У нас есть родные наши, близкие: они скорбят вместе с нами, сочувствуют нам, не осуждают.

После поклонения святому Кресту я сказал небольшое поучение, объяснив между прочим воинам причину нашей благоговейной радости, испытываемой при виде, поклонении и лобызании честного и животворящего Креста. Я говорил приблизительно так: – Как счастливы, дорогие воины, что Господь удостоил нас сегодня поклониться честному Кресту, облобызать Его и прославить воскресение Спасителя! Какое это нам утешение! – Но почему мы так благоговейно преклоняли колени перед древом крестным и с такой любовью целовали его?

Да потому, конечно, что на кресте нашего ради спасения претерпел страшные муки и смерть Господь наш Иисус Христос, претерпел смиренно, благословляя, благодаря. – Да и вся-то земная жизнь Спасителя что представляет собой, как не сплошной крест, т. е. самоотверженное служение во славу Божию и для спасения людей? Исцеление больных, питание алчущих, утешение страждущих, возрождение к новой святой жизни блудниц, мытарей и всех людей святейшим учением, прощением грехов и при всем этом смиренное претерпение насмешек, зависти, злобы, клеветы со стороны гордых фарисеев и, наконец, ужасная смерть от руки грешников – вот чем полна была земная жизнь Спасителя. Значит, сказать «крест» – это все равно, что сказать «крепкая вера, самоотверженная любовь, смирение, благодарное терпение, подвиг». Крест олицетворяет и освящает собой все самое лучшее, все самые прекрасные добродетели, к которым только может и должен стремиться человек на земле. Вот почему мы так благоговейно преклоняем колени перед Крестом, с такой любовью целуем Его. – Во-вторых, мы потому преклоняем колени перед Крестом и благоговейно целуем Его, что крест, после смерти на нем за грехи людей Богочеловека, знаменует собой неизреченную любовь к нам Господа и вечное спасение: крестом открыт вход в Царство Божие всем истинно кающимся. – Христос, после претерпения креста, воскрес Сам и обещал воскресение всем верным Своим последователям. – Дорогие мои! Мы здесь несем тяжелый крест войны, защищая и спасая своею жизнью и кровью отечество, а с ним и все, что так дорого нам: веру, государя, близких. Исчислить трудно, сколько трудов, лишений, ран и болезней приходится перетерпеть. Но, взирая на распятого начальника жизни нашей Иисуса Господа, будем самоотверженно, смиренно, терпеливо и благодарно нести все, веруя, что и наше несение креста приведет нас к воскресению. – Да, если достойно будем нести крест нашей жизни, то непременно воскреснем и прежде всего здесь на земле наследуем первое, так сказать, воскресение – это мир души. – У истинного крестоносца-христианина, действительно, уходят из души злоба, ложь, зависть, гордость, страстность, сомнения, лень; и в душу вселяются вера, любовь, надежда на бессмертие, смирение, честность, труд, довольство, покаяние, за все благодарность. Как же иначе назвать такое состояние души, как не воскресением? – Затем уже, когда Сын Божий вторично придет на землю, тогда и в собственном смысле воскреснут все крестоносцы для вечной блаженной жизни во Царствии Его. – Итак, смиримся, претерпим до конца нашу крестную жизнь! И спасемся.

По окончании богослужения мы устроили с командирами частей нашего отряда совещание относительно говения солдат. Решили, как только придет наша церковь, начать ежедневную службу-говение и приобщать каждый день от 250 до 300 человек, чтобы успеть приобщить побольше воинов, потому что неизвестно, долго ли простоим здесь.

Конечно, я с радостью согласился послужить, насколько хватит сил. Ведь я остался один в отряде, священники других полков, вероятно, заболели, а причастников-то, по крайней мере, 4000 человек. Ну, да Господь поможет. Лишь бы церковь скорее привезли из обоза!

21 марта

Сегодня в нашем городе кипит работа. Комендант г. Юшитая подполковник Н. И. Чайковский заставил китайцев сбросить снег с крыш и вычистить грязь с улиц.

Целые толпы китайцев с криком машут лопатами, кирками, метлами. И, действительно, к вечеру улицы стали не только проходимы, но почти сухи. Некоторые вздумали было отказаться от этой благодетельной для них же работы. Но неумолимые китайские полицейские сейчас же схватили их, повалили на землю и так отжарили палками по пяткам, что внезапно появилось усердие; и работа заспорилась.

Спасибо коменданту нашему. А то ведь грязь-то грязью, да кроме того и дрянь всякую выбрасывают на улицу, даже падаль.

Едет разъезд Нежинского полка и что-то везет. Ближе… Оказывается, труп солдата сапера. Верстах в 7 от г. Юшитая убили хунхузы. Принесли убитого и положили в нашей церкви на циновку. Я благословил его. Лицо молодое, благородное, белье тонкое. Очевидно, не из простых. Но погон нет, и какой части узнать невозможно.

Послали рыть могилу. Наш 2-й эскадрон сделал гроб. Обмыли кровь с лица и положили. Собрались певчие, много солдат. И мы с большой торжественностью похоронили его за городом среди деревьев.

Вероятно, покойник угоден был Богу, так легко было на душе во время отпевания. Жаль только, что имя его неизвестно. Молились просто за «раба Божия».

Упокоился таким образом еще один. Он уже не знает ни позора, ни страдания и получил высшую награду от Небесного Царя, венец мученичества. А мы? Дай, Боже, силы еще потрудиться здесь!

Не хотелось после погребения возвращаться в город: жаворонки, наши родные жаворонки, и здесь поют свою весеннюю песню, столь милую русскому сердцу.

В ответ на письмо с выражением чувств соболезнования и словами утешения получил от великой княгини телеграмму:

– «От всей души благодарю Вас за молитвы и письмо. Пишу Вам. Елисавета».

Да утешит Господь нашего дорогого доброго шефа!

22–24 марта

Утром пришел к нам подполк. Чайковский и пригласил пойти с ним осмотреть кумирню, собственно только женскую и врачебную ее части. Едва-едва добрались мы до кумирни: так велико движение переселяющихся китайцев.

Старик сторож открыл ограду, и мы вошли. Главной кумирни мы почти не осматривали: боги – старые знакомые, только громадных размеров. А в женской задержались.

Как и в мужской половине, здесь тоже 9 изображений богинь. В центре главная богиня с короной на голове, огромная и толстая. По бокам от нее расположены изображения меньшого размера. Это богини, имеющие то или другое специальное значение. Напр., одна богиня держит массу маленьких детей мужского пола, и к ней обращаются с просьбой женщины, желающие иметь мальчиков. У другой богини, наоборот, дети только девочки. Есть богини, у которых просят детей с теми или другими желательными способностями; напр., просят, чтобы сын был хороший земледелец или чиновник, купец, ремесленник и т. д.

Во врачебной половине сидит покойно один старичок бог-доктор (идол), приятно улыбается и протягивает руку с палочкой, вероятно, магической. Рядом на стене картина, изображающая наглядно результаты молитвы этому богу. К нему тянутся ряды калек на носилках, костылях; бредут, согнувшись. А от него несутся вприпрыжку, высоко подняв ноги и пустив костыли к небесам.

Вернулся я назад, и прямо радость: встречает Ксенофонт. Приехал обоз, а, стало быть, привезли и церковь.

И мы сейчас же с Михаилом начали устраивать церковь. Повесили иконы; промежуток между иконами и потолком задрапировали синей китайской материей, над царскими вратами прибили деревянный крест, за жертвенником тоже прикрепили крест. Оба эти креста оклеили золоченой бумагой. Перед иконами Спасителя и Богоматери поставили 2 деревянных подсвечника работы нашего унт. – офицера Решетникова.

Получилась чудная церковь: прямо не насмотрюсь, не налюбуюсь; кажется, не уходил бы. Окончили работу и забыли, что война…

Скорей составил я расписание говения и разослал всем командирам частей нашего отряда и стоящих поблизости наших соседей: артиллерии и пехоты.

Итак, сегодня с вечера начинаем говеть и каждый день приобщаться св. Таин. Теперь одно у меня желание, одна молитва: хотя бы недели 2 продержалось затишье, чтобы все успели приобщиться. Ведь приичастников-то у меня предполагается более 4000 человек.

В 5 часов вечера церковь была уже полна молящихся. И мы запели неизъяснимо утешительную особенно здесь песнь:

«Господи сил, с нами буди, иного бо, разве Тебе, помощника в скорбех не имамы».

Я поставил себе за правило ежедневно после вечерни пред исповедью беседовать с воинами. Прошу их вспомнить, что «мы дети Отца Небесного и, как таковые, должны бы быть святы и непорочны, но на самом деле мы забыли о сыновстве нашем и творим многие грехи, которыми доставляем скорбь Господу и лишаем себя вечного спасения, а на земле благополучия. Каждому понятно, что грех губит, а добродетель спасает. Поэтому Господь, по милосердию Своему, зовет всех нас раскаяться, возненавидеть грех, полюбить добро и начать борьбу с грехом. Если так, то Отец наш Небесный простит нам все прошлое скверное и, соединившись с нашим существом в святом причащении, вольет в нас новые силы и поможет вам побороть в себе зло и стяжать добродетель. Итак, сердечно, от души раскаемся пред Господом в грехах наших, дадим Ему слово любить только добродетель и с верой и благоговением приступим к принятию св. Таин тела и крови Его».

25 марта

Благодарю, миллион раз благодарю тебя, дорогая Олюшка, и всех за письма. Представь: почту мы получили сразу за целый месяц, и я за один раз получил 105 писем, среди которых очень много твоих. 3 дня читал их.

Теперь мы стоим в 45 верстах от железной дороги. Вся наша бригада здесь, так что мы с Полей живем даже на одной улице и часто видимся. Сегодня он приобщался у меня св. Таин.

Простите меня: писать некогда. Я каждый день служу св. литургию и ежедневно приобщаю 250–300 человек. Много священников заболело, и я опять оказался один на весь отряд (наш полк, Нежинский, 11-я конная батарея, 1-й Аргунский казачий полк, 3-я артиллерийская парковая бригада и 2 роты пехоты). Народа много. Исповедь, конечно, общая. Церковь в фанзе хорошая: человек 300 становится.

Пришел Поля (причастник): надо угостить чаем.

30 марта

По милости Божией, ежедневно в 5 часов вечера я совершал великое повечерие и утреню, а в 8 часов утра св. литургию. Приобщал человек по 300. Устал страшно, так что завтра думаю один день отдохнуть.

А как мы рады были, что удалось отслужить св. литургию в Благовещение! Хоть в один из великих праздников помолились, как следует. Проповедь говорил по поводу праздника.

Пишу кратко: положительно некогда. Почти весь день провожу в церкви.

31 марта

Что касается будущего, то нас здесь сейчас занимает одно: дадут или не дадут «япоши» нам покойно отпраздновать Воскресение Христово? О, они предупредительно вежливы и, по всей вероятности, раньше времени пожалуют к нам с визитом.

Знаете? Все эти ваши революции там, забастовки, выборы и проч. нам страшно надоели. Видно, делать больше нечего: с жиру, как говорится, бесятся. Ну а тут, когда каждый день ожидание смерти, грязь, непогода, лишения, мы одного желаем: быть только живыми, победить, помолиться (здесь все молитве рады) и устроиться на ночлег в сносную фанзу, где бы топился кан, где бы циновка была, да было бы, извините за выражение, вшей поменьше.

Эх, патриоты, патриоты! Все государство переделывать хотите: все порядки нехороши; даже и в Церкви, по-вашему, неладно стало…

А сердце-то ваше чисто? Не могли или не умели читать и исполнять св. Евангелие? Кто мешал? Плохая жизнь пастырей и чиновников? Да, просто собственное стремление у вас к разврату. А желавшие быть святыми, честными тружениками всегда и делались таковыми, невзирая ни на каких пастырей и чиновников.

Ох, и надоело же все это! Так ведь это опротивело, что клялся себя и слова не говорить по этому поводу. А вот поди!..

Вы считаете, что нас позорно побили. А мы вот еще не считаем себя побитыми и хотим воевать еще и еще.

1 апреля

Утром китайский полковник прислал нам приглашение прибыть к 12 часам на площадь у кумирни, где он в честь нас произведет смотр своей кавалерии.

Конечно, все мы отправились. Наш генерал с штабом ехал верхом. А рядом с ним китайский полковник на маленьком белом иноходце. Седло его покрыто красным сукном, сабля тоже в красных ножнах, и везет ее отдельный оруженосец. Сам полковник весь в шелку, в бархатных сапожках; и на голове неизменная шляпа с хвостом и стеклянным шариком. Его со всех сторон окружает конвой.

Как только стали подъезжать к кумирне, полковник вдруг полным карьером вынесся вперед и начал скакать перед нашим генералом, выделывая разные фокусы. На площади уже выстроилось китайское войско. Все в однообразной форме: голова обмотана черным платком, стан облегает синяя куртка, спереди свешивается фартук, все это обшито по краям широким красным галуном, на груди и спине по белому кругу с надписью; на куртке и фартуке тоже разбросаны белые буквы.

Картина открылась преоригинальная. Все войско (сотни две) построено в одну линию. Люди спешены. Причем лошадь стоит сзади всадника, повод же надет на руку. Ружье у ноги по-пехотному. Среди линии на равных интервалах расположены 6 огромнейших знамен, аршин по 8 каждое, на них тоже надписи. Шагов на 6 впереди войска стоят человек 8 солдат и трубят нам приветствие в длиннейшие трубы.

Полковник поскакал к своим воинам и что-то скомандовал. Все войско сразу присело на корточки, взявши ружья на караул, и сидело все время, пока наш генерал объезжал линию. На приветствие генерала солдаты громко ответили по-китайски. Затем по команде все вскочили, ружья повесили на плечо дулом вниз, сели на лошадей и, выстроившись по 3, со знаменами в строю проехали мимо нас домой. Трубы все время выли. Вот и все.

Зрителей китайцев была масса. И у всех в глазах ясно выражалось довольство, что де и у них есть войско.

Да, видно по всему, что, когда Китай цивилизуется по-военному, то хорошая армия будет у него. Теперь ясно почти с несомненностью, что в не особенно далеком будущем нам придется переживать новое монгольское нашествие, и отразить его страшно будет трудно.

После смотра полковник пригласил всех нас к себе на чай, но я не пошел: нужно было приготовляться служить вечерню.

2-13 апреля

Время со 2 по 13 апреля прошло покойно, так что и записать нечего.

Эскадроны ежедневно ходили на разведку и всякий раз привозили благоприятные известия. Только хунхузы стали очень дерзки: стреляют в одиночных всадников даже днем.

Лично я за это время очень утешался, так как почти ежедневно служил.

2 апреля часов в 12 дня вдруг налетела туча, и разразилась страшная гроза. Град был такой, что выбил все окна и целыми кучами нападал в фанзу. Пришлось купить новой белой бумаги, нанять китайца. И окна в нашей фанзе и в церкви оклеили. Стало очень светло и уютно.

Церковь нашу полюбил весь гарнизон г. Юшитая и окрестностей. Все не нарадуются. И я теперь называю свой храм не иначе, как Юшитайский военный собор. Молиться приходит масса военных всех родов оружия, так что не только церковь всегда полна, но и на площади стоят люди. Хор наш на память поет много нотных вещей и, нужно сказать, очень хорошо. Конечно, общее пение некоторых молитв обязательно. Читаем мы с Михаилом пополам, помогают немного и солдаты. В общем, служили очень торжественно.

По-прежнему за каждым праздничным богослужением я проповедовал. Записать подробное содержание не могу: некогда. А темы были следующие: 27 марта я говорил о необходимости для спасения души и для истинного счастья крепкой веры в Бога, 3 апреля – об истинной цели в жизни: что трудиться нужно на радость Господу и для славы Его, а также и на благо ближним, а не ради денег и славы человеческой, 10 апреля – о воскресении.

Особенно торжественны у нас были службы в субботу и воскресенье Вербные. Достали и вербу, которую солдаты поместили в пустой бочонок, обернув его полотном, а в середину вербы, по малороссийскому обычаю, воткнули палку с горящей свечой. Вышло очень красиво.

Когда во время отпуста я взглянул на множество воинов с ветвями в руках, Господи, как они напомнили мне древних мучеников, которых изображают тоже с ветвями! Действительно, здесь, где витает смерть, держать в руках ветвь, символ победы над смертью и грехом, вспомнить будущее наше воскресение чрезвычайно утешительно и спасительно.

После богослужения я объявил, какой будет порядок служб на Страстной неделе и на Пасхе.

Но не суждено нам встретить Воскресение Христово в такой обстановке. Верно, уж доля наша такая, что главные христианские праздники мы должны проводить в походе. Вот и теперь пришло приказание из штаба армии перейти в деревню Цудявазу, еще верст на 30 к западу.

Прощай, милая чудная наша церковь! Верите? Один офицер артиллерист даже заплакал, когда узнал, что мы увозим церковь. А что же испытывал я, когда складывал иконы и престол, наладивши так хорошо здесь дело? Лучше и не говорить об этом. Все же, слава Богу за Его милосердие, что хоть успели приобщиться-то все. Да и послужил-таки.

12 апреля рано утром я, как благочинный 61-й пехотной дивизии (я назначен 15 марта благочинным своей бригады и 61-й дивизии, оставаясь священником в 51-м Черниговском полку), отправился в сопровождении двух конвойных солдат представляться начальнику дивизии и по одному делу в 242-й пехотный Белебеевский полк. Погода была ужасная: дул ветер, и накрапывал дождь. Деревни по дороге почти пусты. Солдат встречалось очень мало. Ехали мы больше рысью: спешили. И Господь помог: мы благополучно съездили и вернулись обратно в тот же день, сделав таким образом верст 40 в оба конца.

Я теперь езжу уже на японском седле. Мое износилось, сгнило; а японское мне подарил 3-й эскадрон, который под Инкоу ходил в атаку и захватил 5 лошадей от убитых японцев. Седло новое хорошее, и, главное, кобуры очень поместительны.

Завтра четверг Страстной седмицы, а мы выступаем в этот день. Вот наша доля! Слава Богу за все.

---