Мои воспоминания

• I. О предках
• II. Воспоминания мои об обучении моем в церковной школе села Зеленой Дубравы
• III. Воспоминания о Богуславском ДуховномУчилище за время бытности моей в нем в 1837–42 году
• IV. Воспоминания мои о Киев. дух. семинарии за время воспитания моего в ней в низшем отделении(от 1842 до 1844 года)
• V. Воспоминания за время бытности моей (1844–45 г.) учеником среднего или философского отделения К. Д. Сем
• VI. Воспоминания за время бытности моей (1845–1846–47 г.) учеником высшего отделения Киевск. Дух. Семинарии
• VII. Воспоминания мои о Духовно-учебной моей службе за время священства моего в двух приходах Киевской Епархии до времени выбытия моегов Привислянский Край
• Примечания

III. Воспоминания о Богуславском ДуховномУчилище за время бытности моей в нем в 1837–42 году

Воспитанные дома в страхе Божием, навыкшие к чтению в церкви и канонов на утрени, поступили мы для начального образования в Богуславское д. училище при мужском монастыре. Поместили нас на квартире, наполненной воспитанниками высших классов, и поручили надзору одного из них, нашего родственника, Петра Семеновича Ильяшевича, сына дьячка с. Зеленой Дубравы. При тихом, кротком характере своем, он не в силах быль защищать нас, малышей, от разного рода обид, какие претерпевали мы от старых соквартирантов. Когда подавались на ужин гречаные галушки вквасу, старшие нарасхват забирали все, а мы хлебали только квас. Дадут, бывало, нам в руки объемистую деревянную коновку,с привязанной к ней вверху веревкой, и после ужина пошлют в вечернюю темную пору принесть чистой, как кристаль, воды из кринички «камянки», высеченной на камне. Криничка эта находилась на неблизком расстоянии от квартиры нашей и путь к ней пролегал по монастырскому лужку между кустарниками, извивался по обрывистым скалам, затемнявшимся росшими вблизи их ольховыми деревьями. «Каменка» эта вызывает у меня следующее приятное воспоминание. Через год по поступлении моем в училище, когда нас перевели на другую квартиру, за лугом монастырским, пробирался я поутру подле «каменки» в класс и увидел стоящего около ней монаха. Хотите, может быть, напиться воды? — спросил я. — Нет, хочу умыть лице свое, но нечем достать воды.[4] Я предложил ему свои услуги. Чем же можешь помочь мне? — продолжал он. Ничего не говоря, я быстро снял себя сапожки, белкоювсполз на близ стоявшее дерево и достал спрятанный там свой деревянный с веревочкой ковшик, которым зачерпнул воды и слил на руки монаха. Умывшись, монах этот предложил мне еще достать воды и слить ему на голову. Погладив меня по голове, он спросил мое имя и фамилию. Немало поражен был я, когда через час после моего прихода в училище, вошел в наш класс архиерей с повстречавшимся со мноюу кладезя монахом. Последний что-то шепнул на ухо первому и указал рукою на меня. Архиерей, никого не спрашивая из учеников нашего класса, подошел ко мне и спросил: Как твоя фамилия? Получивши ответ, поднял спустившиеся с головы моей волосы, посмотрел на лоб и сказал: «Лоб большой, должно быть мудрец будешь». Архиерей этот был Иннокентий, викарий киевской митрополии, впоследствии архиепископОдесский, а монах — Серафим, баккалавр Киевской Академии, впоследствии архиепископ Воронежский.

Успехи наши в первые два года пребывания нашего в богуславском училище были довольно слабые, — что объясняется слабостью надзора наднами, часами прогулками по монастырскому лугу для осмотра птичьих гнезд, увлечением пением соловьиным, прислушиванием, сколько кому закукует кукушка, и разными играми. Ко времени переводных экзаменов наших из второго класса в третий (курс был двухгодичный) приехал к нам отец наш и пошел к учителю нашего класса Ф. М.

М-му собрать справки об успехах наших. В невеселом расположении духа возвратился к нам: — тебя, Андрей, — сказал отец, — по просьбе моей, как старшего брата, обещал учитель перевести в следующий класс, а за тебя, Феофан, я дал целый рубль, чтобы перевели. Нельзя порицать за это М-го, приняв во внимание, что годовое жалованье его было всего 10 р., а он был женат и имел двух сыновей. Смотрителем богуславского училища, когда я и брат мой были во втором классе, считался игумен монастыря, о. Григорий, носивший кличку «Гречка», — человек лет 70 — 80, белый как лунь. Училища нашего не посещал, по крайней мере, младших классов, и мы видели его только в монастырской церкви, куда водили нас на богослужение, или проходящим в стенах ограды монастырской, при посещении келий братий монастырских. Тихий, безмятежный старец этот памятен мне по такому случаю. Когда меньший брат мой Феофан на первом году нахождения нашего в училище заболел корью, старушка-служанка посоветовала мне напоить его настойкой с липового цвета, подсластив медом, и сказала, что за копу грошей можно купить стакан меду в монастыре, где, по случаю великогопоста, бывает принос и медом. Я отправился в монастырскую церковь; но послушник сказал мне, что в этот день, за окончанием поминовений (великий четверг), все кухлички перенесены уже к о. игумену для раздела между братией. Что было делать? Река Росьбыла в разливе и трудно былодоставиться в город, чтобы купить там меду. Я решился пойти к о. игумену. Получив аудиенцию, я объяснил ему причину своего посещения. Он повел меня в свою коморку при келии, где находились кухлики, и предложил мне выбрать любой. Избравши самый больший, я дал о. Игумену копу грошей. Он рассмеялся, возвратил мне деньги и дал еще один кухлик.

По переводе нас в 3 класс, успехи наши в науках повысились, чему мы обязаны сколько строгим внушениям со стороны родителей, столько и заинтересовавшему нас своими уроками учителю греческого языка и соединенных с ним предметов, Стефану Романовичу Турчинскому. Учитель сей был из вновь окончивших курс Киевской д. семинарии и почти из первых учеников; — человек он был весьма энергичный и принялся горячо и разумно за преподавание порученных ему предметов. Особенно увлек он нас своим методом преподавания греческого языка, как главного предмета. Вместо того, чтобы задавать нам по учебнику «отсель до сель», как водилось тогда, он с первого урока начал чертить нам уроки по греческой грамматике на классной доске. Стучал мелом

звонко, слова произносил громко, оглядываясь чуть не ежеминутно, заставлял за собою повторять то того, то другого ученика в одиночку, иногда, на кратких фразах, и хором, чем и пробудил нас от школьной дремоты. Таким методом преподавания прошел с нами в непродолжительное время этимологию: по ознакомлении нас с некоторыми правилами синтаксиса, перешел к устным, так называемым эллокуциям, подымая на них то одного, то другого, воспитанника. Упражняя нас в эллокуциях, по окончании целого предложения, или нескольких и даже целой речи, вызывал охотников повторить все, что говорилось иногда в продолжение целого часа, сначала по-русски, а потом в переложении на греческий язык. И я с братом Феофаном, благодаря природной памяти, преимущественно пред прочими товарищами отличались на таких эллокуциях и обратили на себя особенное внимание Стефана Романовича. К Рождественским праздникам мы стояли в разрядном списке в числе первых учеников по греческому языку и соединенных с ним предметов, напр., — по церковному уставу. Но особенную ревность возбудил у нас Стефан Роман., на своих эллокуциях переложением с церковно-славянского языка на греческий так называемых начинательных церковных молитв. Сам же он в этом руководился какою-то имевшейся у него небольшого формата книжкой на греческом тексте. Мне и теперь помнятся некоторые начальные греческие слова этих молитв. Воспитательное значение имело для нас и то, что Стефан Роман., первый на уроках часто приводил нам изречения из Сираха, в роде следующих: «В злохудожну душу премудрость не внидет, ниже обитает в телесиповинном греху. Сын премудр веселит отца,сынже безумен печаль матери». Как приятно мне было видеть своего незабвенного учителя С. Р., впоследствии ректора киево-софийск. д. училища, когда я был в богословском классе семинарии, присутствующим на публичных экзаменах наших, на которые приезжал и митрополит Филарет! С какою радостью по переходе моем из царства Польского на службу в Киев, уже в преклонных летах, на третий день моего приезда, посетил я состоявшего уже в заштате свыше 90-ти летнего старика Стефана Роман., прикованного к одру болезненному! Он сразу узнал меня, обрадовался и жаловался на незначительный оклад получаемой пенсии. Чрез непродолжительное время оставил он земной мир, и я в числе прочих имел утешение проводить его гроб до могилы. Вечный покой, царство ему небесное!

Учителем латинского языка был у нас Иван Никитич Цветковский, человек доброй души, но по давности нахождения на службе ослабевшей в педагогическом деле, почему мало интересовал нас своими уроками. Был требователен, когда начали изучать спряжение глаголов с их формациями, а в особенности пред нашим отъездом домой на каникулярное время, угрожая не пощадить «маменькиных на нас портков», как он выражался, — причем делал оговорку, что пощада возможна для тех учеников, родители которых привезут овсеца для его лошадей. Припасши при своем одиночестве некоторый капитал от репетиций, Иван Никитич обзавелся парою борзых лошадок и красивой колясочкой, на которых катался в послеобеденное время.

По переходе нашем в 3 класс, начальник монастыря и вместе смотритель училища, игумен Григорий, вышел в отставку, и на его место, на должность смотрителя, поступил недавно выпущенный пред тем кандидат Киевской духовной Академии Игн. Петр. М — ч. Мы и его не часто видели, и то только, когда он из уроков в 4 классе, во время перемен, выходил в училищный коридор проходиться. Мы не могли не любоваться его осанкой: корпусом своим был полон, росту выше среднего, лоб широкий и выпуклый, глаза большие и тоже выпуклые, на длинных щеках — бакенбарды довольно волосистые, голос густой, поступь важная, на плечах плащ, из-под плаща выглядывает черный фрак с блестящими серебряными пуговицами в орлах. В непродолжительном времени начальник наш принял священный сан с титуломуездного протоиерея и первенствующего члена Богуславского дух.правления, помещавшегося в монастырском домике, в нескольких шагах от училища. С принятием священного сана смотритель нашего училища выглядел еще лучше: ряса на нем была шелковая — цвета светлого, кафтан атласный, препоясанный красным бархатным поясом, расшитым золотом; шляпа шелковая, низкая, с короткими полями. Весь костюм о. смотрителя сшит был, как говорится, по последней моде. Квартировал он в городе, откуда и приезжал в училище в летнюю пору в щегольском открытом экипаже, азимою — на санях-козырьках, на которых кучер во время езды стоял на ногах, и нам видно было из училища еще версты за две, как катит наш начальник. От нового смотрителя повеяло на наше училище новым духом — светским, тем более, что он сам, равно и супруга его происходили из дворянского сословия, и родина их была в Липовецком уезде, заполоненном культурными польскими дворянами помещиками, неотразимому влиянию которых во многом подпало и православное духовенство того уезда. Учителя, что для них была новинка, приглашались на танцевальные вечера к о. смотрителю, на которых сближались с лицами военного и гражданского ведомства. Живо рисуется мне и теперь толстяк городничийБрюнов с треуголкой на голове и белыми перьями, в каком виде я не раз видел его в монастыре, во время архиерейских приездов. Один о. инспектор нашего училища, протоиерей МойсейМудров, давний служака, бывшие учитель моих старших братьев, не поддавался новым влияниям. С удивительным трудолюбием он исполнял, как учительскую, так и инспекторскую обязанность, посещая аккуратно ученические квартиры, как поздними вечерами, так иногда и утром, разбросанные за рекою Росью по домам мещан, на неблизком расстоянии от города Богуслава, в центре которого находилась его квартира. Посещения эти были довольно затруднительны, в виду переправы через реку Рось на пароме, или лодке. В субботу, феральный день для воспитанников, о. инспектор, до начала занятий на основании доставляемых ему сведений, как учителями, так и «старшими» из самих же воспитанников над квартирами, в своей инспекторской комнате подвергал наказанию малоуспевающих, или в чем либо провинившихся. Как преподаватель, о. Мудров был на редкость; преподавал же он нам в 4 классе латинский язык и географию. По латинскому языку положено было в 4-м классе проходить синтаксис по грамматике, а для упражнений переводились греческие полководцы по Корнелию Непоту. Лучшие из учеников не только хорошо переводили по сему учебнику, ночитали на память подлинный латинский текст о том или другом полководце.Некоторые могли на память прочесть на латинском языке всех этих полководцев. В 4 классе, куда я с братом перешли в числе первых учеников, попал я в особую милость у о. инспектора Мудрова и о. смотрителя Мац-ча. Первый, по невозможности для него самого провожать воспитанников по воскресным и праздничным дням в церковь монастырскую, так как состоял священником при одной из городских церквей г. Богуслава, — поручал это дело мне, равно и надзор за чинным стоянием их в церкви. Пред третными экзаменами приглашал меня к себе на дом для переписки набело составленных им конспектов из пройденного по предметам. Однажды, когда я пришел к нему в воскресный день пред литургией очень рано, он попросил меня, за болезнью глаз, прочесть ему молитвы пред св. причащением, — что и исполнил я с величайшим удовольствием. Второй — о. смотритель, поручая переписку, своих конспектов другому переписчику, годичные отчетности по хозяйственной части, представлявшиеся в Семинарское правление, как имеющие характер секрета, давал переписывать мне, у себя на дому. В этих отчетах прописывалось, между прочим, что на покупку дров для отопления классов в зимнее время употреблено столько-то рублей с копейками, — чего в действительности не было. Согревалисьже мы в классе таким образом: брались за руки и становились в круговую цепь, после чего прыгали до упадка сил, повышая тем температуру своих телес. Это прыганье называлось у нас игрою в «качана». В тех же отчетах значилось, что за кочергу для переворачивания дров в классных комнатах во время топки уплачено столько-то, хотя этой кочерги никто из нас не имел счастья видеть; на доставку воды для учеников во время классных занятий — столько-то, а между тем мы утоляли жажду между скал у «камянки», яко же древле в пустыни людие Божии. Думается мне, что эти сбережения шли на покупки намконфектов во время «рекреаций» или маевок, которые бывали 1, 15 и 30 мая, или на прием ревизоров из наставников Семинарии, на что училищное наше начальство было щедро.

В 4 классе на первом году по разрядному списку о. инспектора я стоял первым, Стефан Чернявский — вторым, брат Феофан — третьим, а по списку о. смотрителя Чернявский — первым, я — вторым, брат — третьим. Приближалось время третного экзамена на втором году пред праздником Рождества Христова (курс двухгодичный). О. инспектор на последнем уроке принес список и, положивши пред собою на столике, первым вызвал Чернявского, вторым — брата моего, третьим — меня. Это повергло меня в такое уныние, что после ответа я опустил голову на учебную скамью и не мог ни на кого смотреть, ничего слушать. По приходе домой на квартиру, я не мог обедать и, упавши на кровать, покрыл голову одеялом и пролежал до вечера; затем в тяжелом раздумье, в темноте ночной, пробродил по лугу монастырскому несколько часов. В эту ночь я видел знаменательный сон — видел отца смотрителя, который обратился ко мне с такими словами: «Не скорби, о. инспектор понизил тебя в списке, а я повышу». Пробудился я в большом недоумении, что сей сон значит. Сон оказался для меня вещим: на другой день, после классных уроков, о. смотритель позвал меня к себе для переписки своего разрядного списка, в котором я значился первым, брат Феофан — вторым, Ч-ский третьим, — под какими номерами мы переведены в Киевскую Духовную Семинарию.

По вступлении моем на должность учителя богуславского д. училища приятно мне было в числе воспитанников этого училища усмотреть трех сыновей бывшего моего инспектора, протоиерея Мудрова, для которых при их слабых успехах, из глубокого чувства уважения к их родителю, вызвался я быть безмездным репетитором. Кстати сделать маленькую заметку на счет фамилии Мудрова. По отцу он был Мужаловский и под такою фамилией был известен нам и подписывался на классных журналах; но в один день все мы были очень изумлены, когда увидали на классном журнале его собственноручную подпись, вместо «Протоиерей Мужаловский» протоиерей Мудров. История этой метаморфозы с фамилией такая. Киевский митрополит Филарет на публичном экзамене в Киевской д. Семинарии вызвал одного ученика под фамилией «Мужаловский»; фамилия эта почему-то не понравилась ему,и он предложил переменить ее не только этому воспитаннику, но всем Мужаловским в Киевской Епархии, предоставляя им право из трех выбранных самим митрополитом избрать какую угодно. И инспектор наш избрал — «Мудров».