Мои воспоминания

• I. О предках
• II. Воспоминания мои об обучении моем в церковной школе села Зеленой Дубравы
• III. Воспоминания о Богуславском ДуховномУчилище за время бытности моей в нем в 1837–42 году
• IV. Воспоминания мои о Киев. дух. семинарии за время воспитания моего в ней в низшем отделении(от 1842 до 1844 года)
• V. Воспоминания за время бытности моей (1844–45 г.) учеником среднего или философского отделения К. Д. Сем
• VI. Воспоминания за время бытности моей (1845–1846–47 г.) учеником высшего отделения Киевск. Дух. Семинарии
• VII. Воспоминания мои о Духовно-учебной моей службе за время священства моего в двух приходах Киевской Епархии до времени выбытия моегов Привислянский Край
• Примечания

IV. Воспоминания мои о Киев. дух. семинарии за время воспитания моего в ней в низшем отделении(от 1842 до 1844 года)

В своих заметках об эпохе от 1842 до 1844 года, — весьма важной в истории образования в семинариях по некоему изменению устава семинарского, мне желательно коснуться и обрисовать, поскольку позволяет мне память и сохранившиеся заметки, преимущественно то, освещение чего может, по моему мнению, послужить полезным материалом для будущего историка Киев.дух. семинарии.

Приемные экзамены для поступления в духовную семинарию. Правление Киев.дух. семинарии имело обыкновение посылать ревизоров в подведомственным ему духовные училища, для проверки состояния училищ и, в частности, для проверки успехов учеников 4-го класса дух. училищ, насколько они подготовлены к продолжению учения в дух. семинариях. Случилось так, что к выпуску нас из училища, в котором я обучался, такого ревизора к нам не прислали. Также не ревизованы были и другие два провинциальных училища, кроме местных киевских — Подольского и Софийского. Поэтому местное начальство Богуславского училища составило переводной список выпускаемых из 4-го класса по своему усмотрению, а окончательное решение перевода зависело от экзамена, которому мы должны были подвергнуться после каникул в самой семинарии. Хотя я с братом своим Феофаном, при выпуске из училища, занимали первые места, но опасение наше на счет приема в семинарию было до того велико, что мы еще дорогою, едучи в Киев, рассуждали об этом предстоящем нам приемном испытании и считали для себя и то уже счастьем, если семинарское начальство соблаговолит принять нас в семинарию впредь до усмотрения наших успехов уже в ней. Съехавшиеся после каникул ученики трех провинциальных училищ — Богуслава, Черкасс и Умани — подвергнуты были экзамену все вместе. Испытание производили ректор и инспектор семинарии, которые преимущественное внимание обращали на знание учеников по латинскому и греческому языкам. Проверка знаний учеников по этим языкам производилась переводами экспромтом из того и другого языка на русский по каким-то маленьким книжечкам, которые давались в руки экзаменовавшимся. Нам с братом пришлось успокоиться немедленно после своих ответов, т. к. мы получили одобрение со стороны обоих экзаменаторов.

Первые классные уроки по поступлении нашем в дух.семинарию. Всех принятых после каникул из трех провинциальных училищ, вместе с зачисленными в семинарию из двух местных (Подольского и Софийского) училищ, оказалось около 300 человек. В таком числе нам приходилось слушать преподавателей по каждому предмету в одном классном помещении. На скамьях могли сидеть не больше половины этого числа учеников, остальным приходилось стоять в разных местах класса, преимущественно за скамьями сидевших, были и такие, которые возлежали за спинами стоявших товарищей. Понятно также, что, при такой массе учеников, не могло обойтись без шума и говора. Отдаленным от кафедры нельзя было расслышать слов преподавателя, и потому, отчасти, многие предпочитали спокойно возлежать в классе. К этому внешнему неудобству присоединялся неудобный обычай преподавания предметов на латинском языке, например: риторику, по Бургию, некоторое время пришлось слушать на латинском языке. Но скоро в том же 1842 г. нам объявили о преобразовании семинарии по новому уставу, и тут самой выдающейся новинкой была отмена преподавания главных предметов на латинском языке.

Состав лицначальствовавших и преподавателей и предметы, преподававшиеся в низшем отделении семинарии в первый год введения нового устава. Ректор семинарии, архим. E., был роста высокого; черты лица имел правильные, цвет лица нужный, волосы — светло-шелковичного цвета, голос — мягкий; вообще внешняя осанка его была величественная; даром слова владел прекрасно. В отношениях своих к преподавателям держал себя до того внушительно, что они подходили к нему под благословение, сложив обе руки, случалось ли это у него на квартире, когда они посещали его, или в классах, при посещениях о. ректором уроков. Тем не менее,о. ректор был человек веселый, спокойный и во внешнем виде никогда не проявлял гневливости. — В отношениях к ученикам о.ректор щеголял уменьем разоблачать виновность учеников, замешанных в том или другомпроступке. При таких разоблачениях, о. ректор имел обыкновение предлагать ученику скороговоркой много частых вопросов, имеющих какое-либо отношение к совершенному проступку, и виновность ученика, замешанного в каком-нибудь проступке, в ответах его на неожиданные вопросы Ректора часто явственно сказывалась. Побежденный искусною диалектикою о. ректора ученик часто, в концеконцов, сознавался в своей виновности сам и просил прощения.

Довольный своей победой ректор[5] прощал, понятно, с внушением недопускать вперед ничего подобного[6].

Инспектором был у нас о. иером. Антоний.

Не отличаясь такой величественной внешностью, как архим E., о. Антоний по внутренним своим качествам и добросовестному исполнению своих обязанностей был вполне на своем месте, как инспектор[7]. Правил жизни по отношению к себе о. А., был строго аскетических; но вид его был всегда веселый и взор горел любовью. По отношению к ученикам о. А., как инспектор, проявлял особенную ревность в надзоре за ними; он зорко следил за каждым воспитанником, стремясь знать всесторонне не только о внешнем его поведении, но, насколько возможно, проникнуть и во внутренний строй души его. Должно бить, для замеченных в ком-нибудь из учеников дурных наклонностей, а также и для предупреждении их в других учениках, о. А., между прочим, имел обыкновение в воскресные и праздничные дни собирать всех учеников задолго до начала богослужения в просторную семинарскую столовую и, произведши здесь проверку, всели собрались, обыкновенно сейчас же значительное время посвящал либо на чтение в слух каких-нибудь статеек религиозного содержания, либо на устную беседу или какое-нибудь наставление; — и все это о. А. делал, но собственным его словам, из желания укоренить в воспитанниках дух святейшей религии Христовой и дух, подобающий кандидатам пастырского служения. В великий пост, во время говения воспитанников семинарии, о. Антоний служил сам великопостные часы, великое повечерие, полунощницу, утреню. Утреннее богослужение предварял чтением домашних утренних молитв, а вечернее — заканчивал чтением молитв вечерних, с присовокуплением к ним и чинопоследованиятак называемого поклонения Страстям Господним, составленного св. Димитрием Ростовским. Во время чтения этого чинопоследования пламенная религиозность о. А. выражалась частыми, быстро стремительными, и смиренно-благоговейными коленопреклонениями. Все это производило неотразимо-глубокое впечатление на воспитанников и других молящихся. В отношениях своих к серьезно провинившимся, по донесению старших, о. А. был видимо очень строг. В случае закоснениятого или другого воспитанника в каком-нибудь пороке, о. А. сам душевно страдал от этого; и такие страдания о. инспектора иногда проявлялись и на лице его рельефно, до трогательности. Поэтому лучшие воспитанники часто сами вызывались помочь о. А. и уменьшить его страдания своими товарищескими советами и вразумлениями тех, которые вызывалискорбь о. инспектора Такие помощники облегчали и успокаивали о. Антония. С приближенными своими питомцами о. Антоний был откровенен и всегда готов оказывать всякую помощь им, даже денежную[8]. Обаяние таких качеств о. инспектора не могло не отражаться благотворно на большинстве воспитанников семинарии, которые сохранили о нем и по выходе из семинарии, самую благодарную память.

Разделение классов, по введении нового устава, на параллельные отделения и первые преподаватели в них. По главному предмету в низшем отделении семинарии — по словесности, около 300 воспитанников его, были разделены на 3 параллельных отделения, а по каждому из остальных предметов — на 2 с назначением в каждое отделение особого преподавателя. Мне с младшим братом пришлось быть в первом отделении.

Преподавателем словесности был у нас Ф. Ст. С. Это был человек роста низкого, худенький и очень подвижный. Обучая нас распространению предложений посредством синонимов и эпитетов, Ф. Ст. особенно любил употреблять для этой цели предложение: «Воздержание сохраняет здоровье человека». Способ для распространения этого предложения следовало употреблять такой: надобно прибавить синоним к подлежащему и выходило: воздержание, или умеренность в пище и питии…; затем — синоним к сказуемому, и выходило, кажется, поддерживает далее — синоним к дополнению, и выходило, — здоровье, или физические силы и т. д. Полное распространенное таким способом предложение выходило следующее: «Воздержание или умеренность, которую человек соблюдает в пище и питии, поддерживает и сохраняет здоровье или физические силы его». Из распространенных таким способом предложений Ф. Ст. учил составлять периоды, вроде следующего: напр. «Воздержание или умеренность, которые человек соблюдает в пище и питии, не только поддерживает здоровье или физические силы человека, но и сохраняетжизнь его на долгое время». Другим, столь же любимым предложением Ф. Ст., которое также варьировалось на разные лады, было предложение: — «Труд укрепляет здоровье человека».[9]

Что же касается других формул речи риторической, то Ф. Ст. старался поселить в нас такое же расположение и любовь к метафорическому, гиперболическому и фигуральному образу выражения своих мыслей, какое было и у него самого; напр.: «Но что я говорю»?

В видах, м. б., санкционирования таких перлов красноречия и возбуждения в нас большей охоты в погоне за ними, — Ф. Ст. такие обороты речи употреблял и в проповедях своих с церковной кафедры, когда иногда приходилось ему произносить их в семинарской церкви по расписанию семин. начальства.

Второй год в низшем отделении посвящался изучениюпоэзии. Преподавателем поэзии в нашем отделении был тотже Ф. Ст. Но так как, при всей своей любви и привычке к фигуральному выражению мыслей, Ф. Ст. сам не признавал в себе призвания и не ощущал любви к поэзии, то и преподавание им нам поэзии ограничилось ознакомлением нас с основными понятиями о поэзии, и некоторыми формулами из нее. В гораздо лучшем положении, чем мы, относительно усвоения поэзии были товарищи наши, — ученики 3-го параллельного отделения низшего класса семинарии. У них преподавателем риторики и поэзии был К. Д. Д., который, в противоположность Ф. Ст., не употреблял в прозаической речи фигуральных прикрас, но за то любил поэзию сам и в слушателях своих старался развить способность, или, по крайней мере, вселить в них любовь к поэзии. К.Д. и сам пробовал свои силы в поэтическом творчестве. До сих пор у меня сохранились в памяти небольшие отрывки из одного его стихотворения:

«Яка-ж ты прекрасна, та хороша,
Моя Золотоноша
Чым Кыев краще од ии?
Будынкамы, церквамы?
Хиба-ж и в нас немабудынкив,
Да церквив?
Богатством?
Правдоньку сказать, и в нас,
В жыдив есть гроши».

После нескольких других куплетов в этом роде, автор заканчивает свое стихотворение словами:

«Ох, моя ненько, Золотоноша
Яка-ж ты прехороша!»[10]

Во втором параллельном отделении низшего класса семинарии преподавателем словесности был Д. А. Жданов, который не вдавался ни в какие крайности и увлечения при преподавании риторики и поэзии[11].

На преподавателей риторики и поэзии возложено было преподавание в низшем классе и латинского языка. Переводили Лактанция; и ученики из всех пяти духовных училищ знали латинский язык настолько хорошо, что чтение сочинений Лактанция не представляло трудностей для них.

Преподавателем алгебры, и геометрии в моем отделении был А. Г. М-в. Судя по физическому и психическому строю этого человека, можнобы сказать, что он самым рожденьем своим предназначен для преподавания лишь наук изящных, или искусств: но А. Г-чупо воле начальства пришлось преподавать нам алгебру и геометрию. Мое перо слабо, чтобы вполне очертить внешний античный облик А. Г. Высокий стройно-тонкий, красивый, А. Г. имел светло-курчавые, трясущиеся кудри; баки, которые в то время все преподаватели семинарии считали для себя как бы обязанностью носить, и некоторые из них носили очень большие, — у А. Г. были маленькие, красиво обделанные; речь — быстрая, живая, действия кистями рук — весьма изящные и быстро стремительные, особенно, когда он чертил на доске разные формулы, алгебраические и геометрические чертежи; решение математических задач — ясное, точное, определенное, и при этом краткое и даже математически сжатое. В отношениях к ученикам А. Г. был весьма вежлив и благороден. Словом, как учитель и наставник, А. Г. был образцовый. Это усиливало наше старание к изучению его предметов; и, несмотря на то, что А. Г. не заставлял нас готовить уроки по учебникам, мы знали алгебру и геометрию несравненно лучше, чем ученики 1-го отделения по этим предметам, в котором преподаватель заставлял своих учеников готовить уроки по печатным учебникам.

Преподавателем гражданской истории во 2-м отделении был Гр. Ив. Б-в, воспитанник Харьковского коллегиума. Отпечаток происхождения и воспитания светского отражался как во внешнем его виде, так и в умственном его строе. Росту Гр. Ив.был среднего; коренаст, голова большая с маленькою плешью на макушке; лоб широкий, лицо продолговатое; большой нос, в который Гр. Ив. имел обыкновение часто и с пунктуальной расстановкой втягивать табак из огромной табакерки; бакенбарды носил большие, голос имел звонкий, басовой, искусно спускаемый Гр. Ив. в мелодическую октаву; особенно, когда он рассказывал по истории, он восполнял рассказ какими-либо латинскими фразами, которыми он зачастую любил щеголять в классе. Являлся он в класс, едвали не всегда в форменном фраке, что редко практиковалось другими преподавателями; и в летнее, и в зимнее время Гр. Ив.носил одну и туже шелковую шляпу[12].

Гр. Ив.имел также и какой-то чин, чем также отличался от других преподавателей. Возраста был уже пожилого, около 50-ти лет.

По собственным словам Гр. Ив., он знал свой предмет, гражданскую историю, «чертовски»; поэтому к семинарскому учебнику Шрекка по этому предмету Гр. Ив. Относился строгокритически. Способ критики бывал такой: напр, (по Шрекку) «Ирихтоний изобрел коляски»; прочитав такое выражение, Гр. Ив. волновался и восклицал: «О! Боже мой, — Боже мой и смеетже Шрекк говорить это?! Какой чертв то отдаленное, глубокой древности, время, мог изобрести коляски?! Это, господа, должно быть были простые телеги; поэтому Шрекку следовало сказать в своем учебнике, что Ирихтоний изобрел механический способ, посредством которого колеса могли вертеться, а телега на них — двигаться. Вот и вся премудрость, которую изобрел Ирихтоний!»

Гр. Ив.владел замечательной памятью, в которой твердо, до мельчайших подробностей, хранилось все относившееся к преподаваемому им предмету. Из сей богатой сокровищницы он охотно дополнял учебник Шрекка; напр., у Шрекка пропущены имена многих царей Египетских, Финикийских, Вавилонских, Персидских и др. древних государств, и Гр. Ив.перечислял нам в классе имена всех царей этих государств, — перечислял быстро, скороговоркой, и требовал на следующий урок перечисления их, без всякого пропуска, с присовокуплением ко многим из его истор. рассказов и тех латинских фраз, которые он, по какой-то, неведомой нам, ассоциации идей, часто произносил во время уроков по гражданской истории[13].

Рассказы и критику свою на историюШрекка Гр. Ив.часто восполнял, — (должно быть по недостатку в языке слов для того, чтобы передать желаемое) — жестикуляцией, которая преимущественно состояла во вращательном движении указательными пальцами обеих рук пред глазами учеников, сидевших на первых скамьях, — а иногда во вращении и целыми кистями рук. Если Гр. Ив.до начала таких своих рассказов с жестикуляцией допускал какую-нибудь строгость по отношению к кому-либо из учеников, сидевших даже и на дальнейших скамьях, или на «Шулявке», то достаточно было сидевшим на первых скамьях упорно потупить глаза свои в землю во время такого живого рассказа, и жар рассказчика мгновенно исчезал и самый рассказ быстро прерывался[14]

Должно быть вследствие какой-либо необходимости, Гр. Ив.семинарским начальством на первых порах по введении нового семинарского устава, кроме гражданской истории, которую он знал в таком совершенстве, поручено было и преподавание греческого языка. Но он сам на первом же уроке пред нами сознался, что он плохой знаток этого языка, (что достойно и вероятия, так как Гр. Ив.был воспитанникомХар. Коллегиума). «Уча, — сказал нам Гр. Ив., — будем учиться:прочитаем прежде всего греческий алфавит; — и,указав в принесенной им книжке на первую букву алфавита, спросил: эта буква как называется? Я называю эту первую букву альфою; такли это?» Ему возразили: «Это, Гр. Ив. алфа, а не альфа.» Гр. Ив.с своей стороны обращался с вопросом: «От чегоже в моей книжице напечатано по латыни — альфа?» Ему отвечали, что в лат.языке буква л мягко произносится, а в греческом языке эта буква произносится твердо и называется ламдою. Спор решен самим же Гр. Ив., — что все равно, назватьли первую букву альфой или алфой. Затемв течение нескольких уроков мы прошли с Гр. Ив. Все необходимые отделы для подготовки к переводам с греческого языка на русский. Переводить полагалось сочинения Макария блаженного; и Гр. Ив., принесши в класс книжку Макария блаженного, обратился к нам с такими словами: «Недаром этот отец называется блаженным; это название ему принадлежит уже потому, что в этой книжице, которую я достал себе для перевода с вами, есть параллельный греческому и текст латинский; и вы будете переводить с греческого на русский, а я буду проверять вас по тексту латинскому.» Впрочем впоследствии оказалось, что Гр. Ив.был не так слаб в знании греческого языка, как он вначале представлял, а упомянутая выше мною свои оговорки относительно незнания им греч. языка он употреблял для юмора, на который он был вообще большой мастер.

Исповедание православной веры по руководству Петра Могилы тоже преподавал нам Гр. Ив. Будучи воспитанником светского учебного заведения, Гр. Ив.не только не допускал никакого свободомыслия, но смиренно склонял голову свою пред всем, о чем и как трактует книжица Петра Могилы. Гр. Ив.и сам не допускал никаких изменений, сравнительно с текстом этой книжки, и ученикам не дозволял этого. Все вопросы книжки Гр. Иванович предлагал ученикам без изменения даже в слововыражениях, сопровождая только их словом monsieur.[15]

О преподавателях первого отделения низшего класса семинарии по кафедрам математики, гражданской истории и других, соединенных с нею предметов, не могу сообщить ничего, ни о способе их преподавания этих предметов, ни об отношении их к ученикам, так как нам, ученикам 2-го параллельного отделения, по этим предметам не приходилось бывать на их уроках. Приведение же одних имен их, конечно, было бы лишнее, при существовании семинарских архивных записей.

О порядках, существовавших в семинарской церкви по отправлению в ней богослужения. В летнее время все воспитанники семинарии обязаны были непременно бывать на богослужениях в семинарской церкви во все воскресные и праздничные дни; в зимнее же время обязательно было посещать богослужение в семинарской церкви только воспитанникам казенокоштным и жившим на ближайших к семинарии квартирах, так как темный придел, посвященный памяти св. Алексея, человека Божия, в котором совершалось богослужение зимою, был очень тесный для всех воспитанников семинарии. До начала богослужения все воспитанники обыкновенно собирались в семинарскую столовую, и здесь, после проверки, все ли собрались, после дачи о. инспектором наставлений и замечаний касательно подобающего церкви благоговейного стояния в ней, порядка, религиозной настроенности, и средствах для этого и т. п., — все стройными рядами, попарно, отправлялись в церковь, где, для надзора, насколько исполнялись воспитанниками постоянно преподаваемые им наставления, о. Антоний становился позади всех учеников во время обычных всенощных. Чтецами во время совершения богослужения назначались поочередно ученики Богословского класса. Способнейшие из учеников всех классов участвовали в хоре, который был довольно большой и стройный. Символ веры и молитву Господню на литургии, а на всенощной великое славословие и «Под Твою Милость» — под конец всенощной пели громогласно ученики всех классов, коих было 700–800 человек. Когда это пение всех учеников бывало не только громкое, но и благоговейно-стройное, то о. Антоний всегда искренно благодарил всех воспитанников за это. Всенощные великопраздничные и литургии в воскресные дни о. о. ректор и инспектор всегда торжественно служили вместе с семинарским священником, если только не приходилось им служить вместе с Владыкой Митрополитом.

Особенное религиозное настроение производило на воспитанников богослужение начальствовавших лиц во время говения в великий пост. Самый звон колокола семинарской церкви (подобного которому по резкости, высоте тона, не было во всем Киеве), своими редкими, размеренными ударами, производил тогда на нас необычайное впечатление. Для чтения умилительных великопостных часов избирался о. Антонием самый лучший чтец из учеников богословского класса.

Вслед за таким чтением выходил о. инспектору худенький, с впалым лицом и глазами, и произносил тропари после псалмов 3, 6 и 9-го часов, а также молитву «Господи и Владыко живота моего»… таким проницающим душу голосом и с таким пламенным коленопреклонением, что дух молитвенного его настроения охватывает всех воспитанников, и они все, как один человек с таким же молитвенным пламенем выслушивают слова молитвы о. инспектора и также учащенно и пламенно совершают поклонение до земли. На великом повечерии великий канон св. Андрея Критского читал о. ректор, своим высоким теноровым голосом, который он развил в совершенстве, еще, будучи в академии, в студенческом хоре. Чтение о. ректора, при высокой художественности, отличалось умилительностью. Для слушания канона св. Андрея Критского стекалась в семинарскую церковь и масса посторонних слушателей, которые переполняли тесный придел и занимали даже холодную церковь и стояли в церкви только до конца чтения о. ректором канона, хотя служба Великого повечерия чтением этого канона не оканчивается. Необыкновенноюторжественностиюотличалось особенное чинопоследование, совершавшееся в семинарской церкви в повечерии Вербного воскресения. К этому времени в течение всей четыредесятницы приготовлялся двухорный концерт: «Воспойте людие в Сионе». В пении концерта принимали участие около 80 певцов.

Церемониал чинопоследования в навечерии Вербного воскресения. К 4-м часам пополудни являлись в семинарскую церковь отцы ректор, Арх. Д., и инспектор академии, Арх. Иоанникий, совместно с Ректором Семинарии, Арх. Е. — облачившись вместе с ректором семинарии, они выходили на средину храма и становились пред аналоем. При появлении из алтаря архимандритов, начиналось пение двухорного концерта, по окончании концерта читалось Евангелие о торжественномвходе Господнем в Иерусалим, за которым следовала ектения. После ектениио. о. архимандриты брали в руки древесные ветви и, в сопровождении массы народа, стоявшего и в церкви и на дворе, торжественно направлялись в церковь Братского монастыря при пении семинарским хором тропаря: «Днесь благодать св. Духа нас собра». Торжественная процессия еще больше увеличивалась по дороге к Братскому монастырю. Отцы архимандриты — все высокие, статные, стройные, особенно ректор академии, привлекали многих в процессию сами по себе[16]. При входе в братскую церковь эту торжественную процессию встречал академический студенческий хор с пением другого концерта. По окончании концерта в братской церкви произносилась проповедь каким-нибудь из лучших студентов, или же профессором. После проповеди соборне совершалась праздничная всенощная, и на ней-то уже были раздаваемы освященные древесные ветки всем предстоящим в храме. Такие порядки надолго сохраняются в памяти, и они живо сохранились в моей памяти, по истечении 50-ти лет. Сообщаю об этих порядках потому, что они, как мне самому случайно пришлось видеть их в один из недавних годов, значительноизменились, сравнительно с прежними[17]. Может быть такая скромность празднования торжественного входа Господня произошла по каким-либо особенным причинами тогда, когда мне пришлось видеть ее, — но во всяком случай она произвела на меня впечатление нерадостное.Temporamutantur!

---