Полное собрание сочинений. Том 6. Произведения разных лет — Сергей Нилус

Полное собрание сочинений. Том 6. Произведения разных лет — Сергей Нилус

(3 голоса4.3 из 5)

Оглавление

Блаженной памяти игумении Серафимо-Дивеевского женского монастыря Марии
Духовные очи. Из бесед со Старцами
Небесные пестуны
Один из тех немногих, кого весь мир недостоин. (Блаженный Христа ради юродивый священник, отец Феофилакт Авдеев)
Письмо к иеродиакону Кириллу (Зленко)
Письмо к иеродиакону Зосиме
Письмо к Л. А. Орлову
Великая Дивеевская тайна
Посещение Рая преподобным Ионой Киевским
Материалы к жизнеописанию
Пророк в своем отечестве (К 75-й годовщине со дня кончины Сергея Александровича Нилуса)
Сергей Александрович Нилус. Биографическая справка
Елена Юрьевна Концевич. Сергей Александрович Нилус. Краткое жизнеописание17
Михаэль фон Хагемейстер. Предки и родственники Сергея Александровича Нилуса27
К биографии С. А. Нилуса. Архивные материалы
Князь Н. Д. Жевахов. Сергей Александрович Нилус. Краткий очерк жизни и деятельности
Князь Николай Давидович Жевахов
Александр Стрижев. По следам Сергея Нилуса
М. В. Смирнова-Орлова. Памяти Сергея Александровича и Елены Александровны Нилус
Граф Александр дю Шайла. Воспоминания о С. А. Нилусе
Иван Михайлович Концевич. Пламенная любовь
Примечания

Блаженной памяти игумении Серафимо-Дивеевского женского монастыря Марии

7 сентября (1904 г.) исполняются двадцать дней со дня отшествия ко Господу Дивеевской наместницы Игумении Марии, и благодарное сердце властно требует посвятить памяти блаженной Серафимовой старицы свое слово.

«У вас, матушка, Игуменьей будет Сама Царица Небесная! Сама Она, Матушка, вас Своим последним Вселенским жребием избрала. От века не было женской Лавры, а у вас она будет. Сам Царь и Царская Фамилия будут у вас, матушка. Во, радость-то нам какая будет!»

Так говорил простым сердцем первонасельницам Дивеева в 30-х годах прошлого столетия сам Преподобный Серафим Саровский и всея России Чудотворец.

Оттого и я называю почившую праведным сном до всеобщаго близкого пробуждения Игумению — наместницей: она наместницей была в Дивееве Самой Пресвятой Девы Богородицы.

Великая, безмерно-великая честь и радость, и похвала! Непостижимая и необъятная человеческим разумом слава! И слава эта, по слову Преподобного, принадлежала отшедшей в небесныя Серафимовы обители Игумении Марии.

Помяни нас в Царстве Света, дорогая всем тебя знавшим и чтившим, усопшая! Помяни твоим всегда любвеобильным и ласковым словом нас у Престола Св. Троицы, Которой земными твоими безчисленными страданиями и твоею безграничной твердости верой ты соорудила величавый собор Дивеева, вещественный знак величия Серафимо-Дивеевского духа тобой веденных к Божьему Царству молитвенниц, сирот Серафимовых, а теперь и… твоих! Не забудь же нас, матушка!

В прошлом году я был в Дивееве вскоре после торжества всех упований почившей. Матушка казалась утомленною и не совсем здоровою, но любовь и ласка ее не знали утомления и, улучив свободную минутку от безчисленных посетителей, со всех концов России несших ей свои приветствия и поздравления, она с тою же задушевною теплотой и вниманием приняла меня в своей келье, с какою три года назад принимала, когда я впервые посетил ее с радостною вестью о том, что сам Преподобный Серафим во сне явился одному Орловскому доброму пастырю и предвозвестил о том, что его мощи возстали1.

— Теперь, мой батюшка, надо ожидать, что сам Преподобный придет в Дивеев! — сказала мне, в ответ на мои поздравления, Игумения.

— Как это так, матушка? Я этого что-то в толк не возьму!

— Как то случится, мы и сами точно не знаем: сказывали наши старицы, которые еще при Преподобном жили в Дивееве, что сам батюшка им это говорил: — «Не то диво, матушки, что суды-то к вам наехали, да ни с чем вернулись, а то будет диво, так диво как грешная-то плоть убогого Серафима-то из Сарова в Дивеево к вам перенесется. И понесут ее с одной-то стороны Ангелы Божьи, а с другой — мои сироты. Вот это будет диво, так диво!..»

— А как это, мой батюшка, совершится, — видимо или невидимо, — то можем ли мы знать, грешные люди? Из Святых Отец нам известно, что св. мощи скрываются. Одно вам скажу с уверенностью, что Батюшка наш, Преподобный, непременно будет в Дивееве, только мне уж не дожить до этой радости!

При этих словах затуманилось радостное личико матушки.

Это было мое последнее свидание на земле с дивною старицей.

Дивеевские сестры знали, что их матушка уже не проживет долго. Не преклонный возраст Игумении давал им повод так думать, — нет, — сироты Серафимовы чужды общечеловеческим размышлениям и соображениям: и не диво крепость сил и бодрость духа в таком возрасте, который уже недоступен обыкновенным силам мирского среднего человека. Дивеев, порожденный дивом, возращенный чудом, живет и дышит явлениями силы и духа, непонятными и, как все непонятное, отвергаемыми миром.

Божий человек один говорил назад тому несколько лет нашей матушке: «До мощей доживешь, а там готовься к смерти!»

Вот чему верил Дивеев, и чему верила сама Игумения. Дивеевская вера никогда не посрамляла сирот Серафимовых: не подходят они, эти святые, многолюбящие, многоверующие и многострадальные души под шаблонную и ничтожную мерку наших условных и столь суетных понятий. На своем самобытном стоит Дивеев и будут стоять последнею угрозой надвигающемуся со всех сторон антихристову духу, а там, вскоре… и самому антихристу.

Дивеев был уверен в близкой кончине своей матери еще задолго до ее смерти. Открытие мощей Преподобного Серафима — вот был земной предел безчисленных трудов и скорбей во славу Божию святой старицы. Святой предел — святой жизни!

Последний год жизни Игумении Марии был подвигом приготовления к переходу в обетованную землю христианских упований. Тихо догорала Божия свеча, зажженная прозорливостью Серафима:

— Запомните, матушка! На двенадцатой Игумении у вас и монастырь устроится, а игуменьей той будет Мария, Ушакова родом!

Тихо, безстрашно, безропотно со всею полнотой любви и могучей веры угасал светильник, столько лет светивший через Дивеевское окно всему православному миру… Блаженная Дивеевская, Христа-ради юродивая Паша последнее время все твердила:

— Стена отваливается, стена отваливается: мать уходит, уходит мать-то!

Отвалилась стена, ушла мать и нашла себе в святой земле Дивеева успокоение у придела Преподобного Серафима, который был тридцати с лишним лет назад устроен ею в Троицком соборе и, по вере ее в святость Серафима, стоял неосвященным до полного торжества ее великой веры в этого величайшего Божиего угодника и до полноты исполнения времени ее праведной и Богоугодной жизни.

Хорошо, сладко, радостно и торжественно так умереть!

Да удостоит Господь, за молитвы отшедшей праведницы, такой же кончины всех верующих в любовь и истину Христова Воскресения! Да сохранит под Своим Покровом новую Свою наместницу Девеева Пресвятая Игумения, Сама Владычица Неба и земли, Заступница рода Христианскаго!

Московские Ведомости. 1904, № 247, 7/20 сентября. — С. 2.

Духовные очи. Из бесед со Старцами

Безбожное, безверное время настало для Православной России: одной плотью и ради плоти стал жить русский человек, и забыл он о жизни духовной. По названию только слывет он православным христианином, а духом своим уже не тот он стал, что был еще так недавно, когда веровал в жизнь духа, а на плоть свою смотрел, как на временное жилище. И когда жили так русские люди, легко тогда переносили они все скорби житейские, веруя в воздаяние от Господа в жизни вечной, а на смерть, стараясь при жизни исполнять Божии веления, смотрели, как на желанное освобождение от горя и болезней и на переход в обители райские, где ждет вечная радость и слава всех, при жизни своей земной благоугодивших Господу. И жилось тогда по вере всем легко: всякое зло, всякая обида, всякое горе — всё переносилось бодро, а некоторые даже и с радостным благодарением: Христа ради терпели, Господа ради, Который и Сам за наше спасение столько претерпел, что и не в подъем никому из человеков.

Рая люди ждали за терпение, оттого и терпели. Ну, и то сказать, ждали рая на небе, да и на земле терпением своим много блага созидали. Оно и понятно: терпел один, глядя на него другой, третий; друг другу уступали, друг друга прощали, старших почитали, начальства боялись, друг друга уважали, богатым не завидовали, бедным благотворили, убогих жалели, странников кормили и согревали, на Церковь Святую уповали, как на мать родную. И созидалось, и росло, и крепло на страх врагам великое, Богом хранимое царство Русское, Православное. А за последние годы куда что подевалось?.. Стали люди русские жить не по-Божьи, преступать святые Божьи заповеди, и отошла от них благодать Божья, а с ней ушла и вера, и настало в земле Русской великое разорение: озверели православные, хуже зверей диких стали, и конца краю не видится народной гибели…

Хотят на зле добро строить, душегубством брата жизнь создать веселую, привольную!.. Ой, не расти на репейнике винограду, на крапиве колючей не расти сладкой малине! Оглянитесь-ка кругом себя, люди русские, — те, чья голова еще умеет свою думу думать, своего разума еще не утратила: чем вся эта буря зла и неверия кончится? Опомнитесь!..

— «Бога нет»! — на все лады завыли волки и шакалы лжеучительства. Кто и где Его когда видел?..

И на весь этот зловещий вой десятки, сотни, тысячи голосов безумцев всякого звания и состояния отозвались безумным воплем: «Нет Бога! Кто Его видел?» Сатане того только и нужно было: и попали богоотступники из-под природной власти Божией в добровольную кабалу к нечистому. По делам, что теперь творятся у нас на Руси Православной, видно, — чье теперь стало царство…

И вот, припомнилось мне, как в Оптиной Пустыне один знакомый мне старец-иеромонах, из образованных, родовитых дворян, сказывал мне о своей беседе с Петербургским извозчиком. Было это дело давно, лет тридцать назад, но сказ этот и доселе еще новенький. Послушай-ка его, человек русский: может он к чему-нибудь тебе и пригодится!..

«Было это, о чем я вам хочу рассказать, — так повел со мною беседу старец-иеромонах, — годков 25–30 тому назад. Я был в то время молодым еще художником, кончавшим свой академический курс в Академии Художеств. Уже и тогда дух неверия и отступничества сильно действовал в русских людях, хотя больше в высшем сословии, чем в простолюдинах; но уже следочки этого духа и тогда стали прокладываться в душу народную, — и там начинала заводиться та гниль и червоточина, которая теперь обуяла с такой силой молодое деревенское поколение, особенно то, которое простоту и правду безхитростной деревенской жизни, простор полей, лугов и лесов променяло на чванливость и ложь городской тесноты и каменных бездушных фабричных и заводских острогов». (Далее рассказ ведется от лица иеромонаха Даниила (Болотова), вошедший в книгу С. А. Нилуса «Великое в малом».)

Печатается по: Нилус С. Духовные очи: Из бесед со Старцами Сергиев Посад, 1906. — С. 1–4.

Этот фрагмент не включен автором в книгу «Великое в малом».

Небесные пестуны

Вступление

В жизни каждого человека и тем более православного христианина происходят едва ли не на каждом шагу такие события, в которых мало-мальски нерассеянное внимание может ясно усмотреть незримое водительство Божие на пути души человеческой к уготованному ей Царству вечного блаженства. Событиями, правда, мы привыкли называть нечто выходящее как яркое пятно из общего серого фона будничной, повседневной жизни человека, а то, что сливается с этим тусклым фоном, мы или обходим нашим вниманием — попросту забываем, как недостойное внимания, или же, обозвав совсем неуместным и ничего не значущим словом — «случай», стараемся о нем забыть, потому что с утратой веры в Промысл Божий не видим в нем его сокрытого, таинственного смысла. Мне казалось всегда непонятным и странным, как с непомерным развитием в современном человеке чувства гордости, которое каждого из нас пытается вознести «выше леса стоячего и облака ходячего», сотворить из него самодовлеющего авторитета, для которого «никакой закон не писан», ибо он сам себе закон, — как с чувством этим уживается другое ему совершенно противоположное — чувство зависимости его, гордеца, от якобы безсмысленного сцепления столь же безсмысленных обстоятельств, которое именуется «случаем»? Однако уживается, и человек этого как будто не замечает, живя в таком трагическом противоречии изо дня в день, пока… пока «гром не грянет, и мужик не перекрестится». Но бывает и так — и все чаще и чаще бывает — что не крестится и тогда…

Взгляните-ка на ежедневные самоубийства, известиями о которых пестреют столичные и провинциальные газеты! О чем говорят они твоему уму и сердцу, дорогой читатель?..

С распадом у нас на Святой Руси церковной жизни, которою жили наши православные предки, мы, в большинстве, совсем утратили сознание исконно русского определения взаимоотношений Церкви Христовой и ее членов и отношений их к Богу. Несложно это определение и выражается оно в коротких словах: «кому Церковь не мать, тому Бог не отец». Утратив разумение этих слов, составившихся вековою народною мудростью на основании опыта жизни всего строя бытия русского православного народа, современное нам общество настолько успело отторгнуться от Церкви, что даже обязательные ее постановления ему стали или чужды, или вовсе неизвестны: Церковь осталась как бы в стороне, сама по себе, а мы, ее дети — сами по себе. Так повелось у нас на Руси не со вчерашнего дня, а уже давно, со времен сближения нашего с иностранцами, на которых «умники» тех времен приучали смотреть наших предков как на существ особого, высшего порядка. Особенное же отступление от Церкви в русских людях проявилось с тех дней, когда им дарована была Царскою милостью первая свобода — от крепостной зависимости. С этого времени, полегоньку да понемножку, то, что было болезнью людей ученых, — я говорю о неверии, стало заражать и неученых простолюдинов: и начали русские люди все больше да дальше отбиваться от Церкви, а теперь уже дошли до того, что почти и вовсе от нее отбились.

Дожили мы до таких денечков, что в храм Божий и не заглядываем, а если и заглядываем, то не по нужде душевной, а по старой привычке; постов не соблюдаем, а праздники Божии обратили на пьянство, на разгул, на богопротивные увеселения, на разбой да на драки.

Стоном застонала мать-сыра земля; обагрилась она, задымилась святой кровью человеческой, распалилась заревом пожаров, облилась горючими слезами вдов, сирот, отцов, матерей да самих богоотступников — церквеотступников. Судите сами: чего ж еще видеть нам с вами, от мужика до барина, все люди русские, когда-то православные?..

Вот одним-то из таких церквеотступников был когда-то и я, мой дорогой читатель! Богоотступником я, по милости Божией, никогда не был, но, не отрекаясь от Бога, от Церкви Его святой отступил — вот ровно так, как теперь делают многие из наших, которые не хотят себя звать православными, а зовутся баптистами, штундистами, пашковцами, евангелистами, старообрядцами… и мало ли еще какими именами и названиями — где всех их перечесть? Недаром говорится: «сколько голов, столько и умов!» Но опять-таки, отойдя от Православной Церкви, я, по милости Божией, ни в какую секту не вступил, а просто стал жить по своей вольной волюшке: куда, стало быть, глянет глаз — туда и двигают ноги. И не день, и не два жил я так-то, а долгие годы.

Но «сколько кувшину по воду ни ходить, а там ему и голову сломить» — так случилось со мною: «грянул гром», и стал наш мужик креститься. Подошли такие «случаи», а Бог-то у меня разума не отнял — я и поглядел, что за тем да за другим «случаем» как будто стоит разум, да разум-то такой, который намного повыше моего собственного. Ровно так, как люди отступают от Бога и от Церкви, так они и к Богу с Его Церковью возвращаются: полегоньку да понемножку, словно ниточка с клубочка да на клубочек: поди там, в мотке-то разбирай концы да петли!.. Ну, словом, добрался я-таки опять до Бога, от Которого я хоть и не отступал, но как бы вовсе о Нем позабыл во дни моей молодости. А как добрался, так меня разом тут и осенило забытыми святоотеческими словами: «кому Церковь не мать, тому и Бог не отец», осенило и привело с повинной и покаянной головой к матушке родимой, Церкви Христовой Православной. И с той самой поры стал я по милости Божией хоть грешным, да верным и любящим ее сыном.

Печатается по: Нилус С. Небесные пестуны. Сергиев Посад, 1909. — С. 3–7. Фрагмент, не вошедший в книгу «На берегу Божьей реки».

Один из тех немногих, кого весь мир недостоин. (Блаженный Христа ради юродивый священник, отец Феофилакт Авдеев)

Вместо предисловия2

Христианство возродило и обновило древний мир, разлагавшийся от дряхлости и внутреннего растления. Небесный огонь любви, низведенный на землю Спасителем (Лк. 12:49), воспламенил новую жизнь в сердцах людей, подавленных чувственностью, оживотворил дух, почти омертвевший в узах греховности (Еф. 2:5), и при содействии благодати ревность к благочестию во многих воспламенилась с такою силою, что сделалась главною стихиею духовной жизни, и вся деятельность духа сосредоточилась в непрерывном усилии распять плоть свою со страстьми и похотьми (Гал. 5:24), стать выше своей чувственности, покорить высшему духовному закону все порывы поврежденной грехом природы, чтобы по мере сил, постепенно возрастать духом, всецело жить в Боге и для Бога. Христианство, обновивши ветхого человека (Кол. 3:10), соде-лав его причастником Божественного естества (2Пет. 1:4), произвело многие виды подвижничества, которыми христианин нравственно возвышается до возможного для человека совершенства. И в великом сонме угодников Божиих, прославленных Св. Церковью, юродивые христиане являются дивными во святых по роду своего подвига и по той высокой степени самоотвержения, которому они следовали. Ради Христа и своих ближних они отрешились не только от мирa и яже в мире (1Ин. 2:15), но и от всего лучшего, что есть в природе человека, поскольку последнее необходимо для христианина, по слову Апостола: аще внешний наш человек тлеет, обаче внутренний обновляется по вся дни (2Кор. 4:16). Поистине, в них внешний человек тлел по мере того, как внутренний духовно жил и нравственно возвышался.

Юродство о Христе — один из труднейших и великих подвигов христианского благочестия, какие из любви к Богу и ближним принимали на себя особенные ревнители благочестия. «Юродство Христа ради составляет столь редкий, столь труднейший и вместе с тем столь высокий христианский подвиг, на который призываются Господом Богом только особенные избранники и избранницы, сильные телом и духом»3.

Эти славные подвижники, одушевляемые горячею ревностию и пламенною любовию к Богу, добровольно отказывались не только от всех удобств и благ жизни земной, от всех выгод жизни общественной, от родства самого близкого и кровного, но даже отрекались при полном внутреннем самосознании от самого главного отличия человека в ряду земных существ — от обычного употребления разума, добровольно принимая на себя вид безумного, а иногда и нравственно падшего человека, не знающего ни приличия, ни чувства стыда, дозволяющего иногда себе соблазнительные действия… Лишенные по-видимому простого, здравого смысла человеческого, отрешившись от общепринятых обычаев мирa и правил общественного благоприличия, они под личиною юродства нередко совершали такие гражданские подвиги, на которые не решались люди, «мнящиеся» быть «мудрыми», из страха ли то пред сильными мирa сего, или из житейских расчетов и соображений; и при этом подвиги их были таковы, что их не могли совершать с таким успехом люди обыкновенные. Непрестанно возводя очи ума и сердца своего к Богу, постоянно горя духом пред Ним, подвижники эти, подобно древним пророкам, ревнителям славы Божией, не стеснялись говорить резкую правду в глаза сильных мирa сего; они своими словами и необычайными поступками то грозно обличали и подобно молнии поражали людей могучих и сильных, но несправедливых и забывающих правду Божию, то подобно весеннему благотворному солнцу радовали и утешали людей благочестивых и богобоязненных. Юродивые нередко вращались среди самых порочных членов общества, среди людей, погибших в общественном мнении, с целью исправить их и спасти; и многих из таких отверженных возвращали на путь истины и добра. Имея дар предсказывать будущее4, они молитвами своими нередко избавляли сограждан от грозивших им бедствий, не раз отвращали гнев Божий от своих современников, у которых были большею частью в поношении и презрении.

Совершенно свободные от всяких привязанностей к земному, отказываясь от всякой собственности, не имея обыкновенно определенного пристанища и потому подвергаясь всем случайностям бездомной и безприютной жизни — эти избранники Божии самым делом, с буквальной точностью осуществляли в своей жизни заповедь Спасителя: не пецытеся душею вашею, что ясте или что пиете, ни телом вашим, во что облечетеся; не душа ли больши есть пищи и тело одежди? (Мф. 6:25). Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и сия вся приложатся вам (33). Эти «причастники небесного звания (Евр. 3:1), не имея на земле пребывающего града, но грядущего взыскуя, так как по слову Апостола преходит образ мира сего, (1Кор. 7:31) — не сообразовались веку сему (Рим. 13:2): вся их жизнь представляла собою как бы воплощенный протест против чрезмерного тяготения людей к земным, временным интересам, как бы живое, наглядное напоминание о высшей цели жизни — о едином на потребу (Лк. 10:41).

Взирая на образ жизни Христа ради юродивых, можно подумать, что это несчастные, осужденные влачить горькую участь безумия. Пренебрегая общепринятыми обычаями мирa, не соображаясь с законами общества гражданского, юродивые, по-видимому, в некоторых случаях даже самыми постановлениями Церкви не приводились к обыкновенному порядку жизни5. Это были как бы пришельцы из другого мирa, не считавшие для себя нужным знать и делать то, что по общему мнению составляет необходимую принадлежность жизни земной. Живя в теле, они считали себя как бы безплотными или в чужом теле… Пища, одежда, жилище, казалось, не составляли для них существенной потребности и необходимой жизненной принадлежности. По несколько дней, иногда по целым неделям не вкушали пищи, только ту вкушали пищу, которую подавали им люди благочестивые; от прочих они не принимали или принятую передавали другим. Одеждою для них служило ветхое, раздранное рубище, но нередко они отлагали и этот бедный покров наготы своей. Редко входили и часто не были впускаемы в жилища человеческие, проводили большую часть под открытым небом — на городских площадях и улицах близ церковной паперти или ограды, на кладбищах, иногда даже на куче сора, страдая от холода, голода, стужи и зноя и, вообще, подвергались всякого рода стихийным невзгодам и испытывали всевозможные лишения, неразлучные со скитальческой жизнью… С каждым подвигом Христианского самоотвержения связаны те или другие лишения; нелегко человеку, склонному к чувственным удовольствиям, отказываться от них, истощив свою плоть постом и воздержанием; нелегко также пристрастившемуся к богатству раздать свои сокровища и жить в евангельской нищете, человеку, жившему в славе и почестях, вступить в безвестную жизнь. Но отказаться от ума — этого лучшего украшения человеческой природы, как это мы видим в юродивых, конечно, для каждого должно показаться труднейшим подвигом, лишением, с которым не может сравниться никакое самолишение. В разуме Бог положил существенную черту в нас великого Своего образа (Еф. 4:22,23), почему с отрешением от „этого благодатного дара неба“, с которым ничто не может сравниться в мирe видимом, человек теряет все, что составляет истинное его величие, истинное его достоинство. При здравом уме — так как юродивые о Христе были людьми истинно мудрыми, — принять на себя вид безумного — жертва великая. Не большею ли частью, чтобы не сказать всегда, бывает для человека чувствительнее укор в скудоумии, чем в каком-либо другом недостатке, даже нравственном?! Жизнь человека не свидетельствует ли с очевидностью, сколько во все времена, из удовлетворения уму, было добровольных мучеников науки… Отчего такая исключительная честь уму? Оттого, что в нашей душе эта сила осталась более доступною человеческим трудам в своем развитии и образовании, потому что она по преимуществу свидетельствует о достоинстве духовной природы человека. Отсюда понятно, как должно быть трудно и чувствительно для человека при полном здравом уме выдавать себя за лишенного простого смысла, действовать в течение всей своей жизни подобно умалишенным… Велик и свят подвиг предать тело свое в руки мучителей за исповедание имени Христова. Но менее ли требуется мужества, вращаясь в мирском обществе, постоянно, каждый день, каждый час умерщвлять свое тело, отсекать всякую нечистую мысль?!

При всей трудности этого подвига, для святого юродства какая требуется высокая мудрость, чтобы безславие свое обращать во славу Божию и в назидание ближним, в смешном не допускать греховного, в кажущемся неблагопристойным ничего соблазнительного или обидного для других!.. Путь юродства чрезвычайно опасный и трудный путь. Как подражать иногда безрассудству людей самых низких, сохранять дух всегда возвышенный, стремящийся к Богу, постоянно ругаясь мирy, обнимать, однако, всех совершенною любовию?! Наконец, как удержать себя от духовной гордости тому, кто перенеся столько оскорблений и лишений, сознает что все это терпит он невинно и что он совсем не таков, каким его считают многие? Это произвольное, постоянное мученичество, эта постоянная брань против себя, против мирa и диавола, и притом борьба самая трудная и жестокая. Это крестоносцы, по преимуществу, так как по доброй воле, по собственному избранию, единственно из любви к Богу и ближним несли самый тяжелый и трудный крест…

I

В двадцатых годах прошлого столетия таким великим подвигом подвизался в пределах Рязанской губернии и в смежных с нею уездах Тульской — Христа ради юродивый священник, о. Феофилакт Авдеев.

Разбирая рукописи в архиве одного из великих по духу монастырей русских, я нашел в числе их тетрадку, в которой рукой неизвестной мне монахини записано об этом великом подвижнике и прозорливце следующее:

— Начинаю с того, во славу Божию, с какого года я стала знать отца Феофилакта. Опишу все, что известно мне или лично, или от достоверных свидетелей об этом истинном и великом рабе Божием.

В 1824 году я поступила в Михайловский Покровский монастырь. Родитель мой был Родион Феодорович Ураев; он служил, не помню в каком году, в городе Скопине уездным судьей. В то время там городничего не случилось, тоже не знаю почему, и отец мой правил его должность. В это время обокрали Скопинское казначейство; родитель же мой просрочил рапорт об этом и потому находился под судом. Из числа привлеченных к этому делу лиц, кроме отца моего, только казначей да стряпчий имели кое-какую собственность, и то самую незначительную, а потому казна обратила взыскание на городничего, т. е. на моего отца, правившего тогда эту должность. Хотя и наше имение было не велико, но оно все было описано и назначено для продажи с аукциону. Это горе случилось в 1824 году, в год, именно, моего вступления в монастырь, в котором старшая моя сестра уже была монахиней. Отец Феофилакт в то время уже юродствовал и был почитаем как истинный блаженный в нашем монастыре, куда и хаживал часто, и даже гостил.

Приехал к нам в монастырь со своею скорбью наш родитель, а тут как раз случился и отец Феофилакт. Мой батюшка ему и говорит:

— Вот, я скоро должен остаться без куска хлеба с шестью детьми: имение продадут — казна все возьмет!

— Нет, — отвечает о. Феофилакт, — барин прав! Вот, поедут через Москву в мантиях да в черных шляпах — и будет барин прав!

— Неужели же я буду опять владеть своим имением? — спросил батюшка.

— Непременно, — ответил отец Феофилакт, — только его после всё разложат по кабакам.

Ничего в то время из его слов понять было нельзя; но год спустя, в 1825 году, скончался в Таганроге Государь Император Александр Павлович, и повезли его тело через Москву, и, конечно, все были в трауре — „в мантиях и черных шляпах“ — по выражению о. Феофилакта. Отец мой в то время уехал в Петербург, где и подал просьбу князю Волконскому о снятии с него казенного иска. Прошение было принято, и по случаю восшествия на престол Государя Николая Павловича ему простили казенный долг „не в пример прочим“, как было ему объявлено.

Так и сбылись слова о. Феофилакта: „барин прав“.

В 1834 году скончался мой родитель. После него наследником остался мой брат, человек нетрезвой жизни: и вскоре всё имение родительское он пропустил в пьянство — „разложил по кабакам“, как предсказал блаженный.

Это был первый в моей жизни случай прозорливости о. Феофилакта.

II

Не помню, в каком году, над нашим монастырем был благочинный архимандрит Солотченского монастыря, о. Иларий. Приехал он к нам по делам благочиния при игумении Евсевии. В то время в нашем монастыре гостил о. Феофилакт и проживал по разным кельям. Как человеку всеми признанной высокой духовной жизни, юродивому и к тому же старцу, отцу Феофилакту это нарушение монастырского устава дозволялось, вернее, на это смотрели сквозь пальцы, по слову — „праведнику закон не лежит“.

Неуверенная, как отнесется к этому благочинный, игумения, боясь, чтобы о. Феофилакт не попался архимандриту где-нибудь в келье, предупредила его, сказав, что у нас гостит юродивый священник. Архимандрит пожелал его видеть. Меня дали ему в провожатые, так как я была приставлена к нему для услуг в начальнической келье. Когда меня о. архимандрит позвал его провожать, о. Феофилакт находился в келье у одной послушницы, крестьянки села Жаловля, Михайловского уезда. Никому и в голову не могло прийти, чтобы к этой послушнице пожелал зайти архимандрит, а между тем, пока мы собирались в келье игумении идти к ней, отец Феофилакт, лежавший в келье послушницы на полатях, вдруг стал слезать с них и говорить:

— Приберите всё — гости будут!

Спустя немного времени, мы с отцом архимандритом вошли в келью. Встреча была мирная. Отец Феофилакт поцеловался с архимандритом по чину иерейскому; и тут между ними произошел такой разговор:

— Ты — праведник, но священник! — сказал ему архимандрит. — А я — грешный, но архимандрит. Скажи мне, причащаешься ли ты Святых Таин?

Отец Феофилакт отложил свое юродство и смиренно ответил:

— Причащаюсь!

— Где же?

— В селе Осанове, каждый Успенский пост. Там священник — мой духовник!

И действительно, как потом узнали, отец Феофилакт всегда этим постом уходил в село Осаново Михайловского уезда.

Много в тот раз они говорили между собою, но я частью не слыхала о чем, а частью и не упомню. Только, когда мы вышли из той кельи, архимандрит сказал:

— Великий человек сей юродивый!

Когда этот архимандрит приезжал к нам в монастырь, он любил, бывало, чтобы ему у матушки игумении в келье пели наши клиросные певчие, и он всегда давал им за это довольно много денег. В этот его приезд в числе клиросных была и я, приставленная, кроме того, к нему для поручений. Заметив это, оделяя других, он тайно ото всех, чтобы не было другим завидно, сунул мне в руку красную бумажку, которые тогда ходили за десять рублей ассигнациями. Об этом щедром даре я никому не сказала, кроме монахини, с которой жила в одной келье, и та мне подала совет никому об этом ничего не говорить, чтобы не ввести в зависть; и никто об этом ничего не знал.

Проводили мы архимандрита — его вскоре после того перевели в Задонск — и спустя несколько времени мы, послушницы да и некоторые монахини, собрались большой компанией к о. Феофилакту в ту келью, где он на ту пору находился. Пришла и я туда же со своей монахиней, и все стали хвалить доброго архимандрита Илария. О. Феофилакт молчит — ни слова. Тут и я свое словечко вставила:

— Батюшка, — говорю, — а ведь хорош архимандрит? У нас такого не бывало!

А тот на мои слова:

— Что мне, сударыня, — говорит, — его хвалить? Если бы он мне дал красную ассигнацию, я бы его похвалил.

Конечно, другие никто ничего не поняли из слов блаженного старца, но мы-то, переглянувшись с моей монахиней, это хорошо поняли…

Когда нашего благочинного, архимандрита Илария, перевели в Задонск, случилось и мне там быть на богомолье. Когда я собралась ехать обратно в свой монастырь, архимандрит Иларий дал мне отвезти от его имени о. Феофилакту книжку творений Святителя Тихона и сказал:

— Попроси его, чтобы он мне что-нибудь написал!

Когда я вернулась в обитель, отца Феофилакта у нас в монастыре не было, и поэтому я не могла ему скоро передать книгу. В это время к одной из наших монахинь, Феофании, приехали из Скопина родные. Приехали они не столько к ней, сколько к о. Феофилакту, которого легче всего было найти в нашем монастыре; но так как он находился на этот раз не у нас, а в одной деревне, то и Феофания, и ее родные собрались ехать к нему туда. Я была рада оказии переслать ему книгу и, отправляя ее с м. Феофанией, дала с ней и лист белой бумаги, чтобы он написал что-нибудь архимандриту.

Вернулась м. Феофания и привезла письмо от о. Феофилакта. И что же за письмо написал этот старец Божий! Только вера в святость его как Божьего угодника заставляла отнестись к этому письму как к чему-то серьезному, несмотря на всю видимую нелепость его содержания. Написано оно было на целом листе, а начиналось так: „Ваше Высокопреосвященство и Ваше Высокопреподобие! Когда наши российские поклонники пойдут к Соловецким чудотворцам, то Вы их примите, учредите“ и т. д. — все в том же роде и все о Соловецком монастыре. В конце же этого письма было написано так: „а Надежду Родионовну (так меня прежде звали) сделайте игуменией“, — но монастыри назначил не те, в которых мне уже после смерти архимандрита Илария Бог привел быть игуменией. Для меня, малодушной и маловерной, в то время это предсказание казалось даже и смешным, потому что я и в рясофоре тогда еще не была. Отца же Илария тем же годом перевели в Соловецкий монастырь, и он по чину Соловецкой обители служил там с осенением, т. е. почти, как архиерей. Через шесть лет он возвратился обратно в Задонск и письмо о. Феофилакта берег как сокровище.

III

Бывая часто в нашем монастыре, о. Феофилакт у всех сестер обители был желанным гостем. Только в одном при приеме его в качестве гостя выходило маленькое, говоря по-монастырски, „искушение“: когда зазовут его к себе сестры чай пить, то он почему-то иногда чай пил просто, как все пьют, а то с одной, с двумя чашками чаю возьмет да всю сахарницу сахару и скушает; а сахар-то в то время был еще почти что диковиной, да притом и очень дорогой; вот некоторые, глядя на это, и опасались иной раз приглашать его к чаю.

Был он однажды у монахини Аркадии. Она и подумай про себя: чаю бы ты, сколько хочешь, пил, да вот сахару-то больно много кушаешь!..

Был у нее этот помысл до обедни. Пришла она от обедни в свою келью; подали самовар, а отец Феофилакт вдруг встал из-за стола и куда-то скрылся. Потом через несколько минут, глядь, возвращается и приносит целую тарелку комочков, наделанных из снегу; поставил тарелку на стол и стал с этими комочками пить чай. Мать Аркадия, прямо, не знала, куда деться от такого обличения.

Было и со мною нечто подобное: тоже захотелось мне как-то раз позвать его к себе, но боролась так же, как и мать Аркадия, с помыслом насчет сахару, но только вовремя опомнилась и мысленно сказала себе: да что жалеть-то? Если он и на синюю ассигнацию съест сахару, мне не жалко!.. Пошла я за о. Феофилактом звать его к себе. Он, по первому зову пошел в ту же минуту, и как же я была этому рада! Забыла даже и свои помыслы и с великим радушием угощала старца Божия.

Пришел он ко мне на другой день обедать. Сели за стол. Смотрю: мой о. Феофилакт сидит какой-то скучный и кушает мало. Я говорю:

— Батюшка! Что вы такие скучные?

— Да, — говорит, — правда! И Сын Человеческий не имел места, где главы подклонити.

Я на это ему возразила:

— Батюшка! Мы все вам рады.

— Как же, — говорит, — сударыня, не рады? Только, вот, иному, глядишь, в один раз и стану в синюю ассигнацию. Тут я вспомнила, о чем накануне думала.

— Простите, батюшка! — сказала я ему. — Куда ж уйдешь от помыслов?

В этот раз он долго у меня прогостил.

Как-то в это свое посещение, живя у меня, он одну ночь еще с вечера стал скорбеть и петь панихиду, выпевая из нее разные заупокойные стихи. Я встревожилась и говорю ему:

— Батюшка! Иль у меня кто умрет из родных?

— Нет, сударыня! — ответил о. Феофилакт.

Но так как он всю эту ночь и на другой день утром все продолжал петь и читать за упокой, то я несколько раз приставала к нему с тем же вопросом: не умрет ли кто из моих родных? Наконец, он мне ответил:

— А помните, ко мне Матрена Ивановна приставала: „Батюшка, помолись, чтобы моя душа безбедно прошла воздушные мытарства“. Вот я об ней-то и молюсь.

Матрена Ивановна была нашей клиросной, претерпела много скорбей и болезней и была очень хорошей жизни. В тот день, когда у нас шел разговор с о. Феофилактом, Матрена Ивановна уже скончалась, и ей шел как раз сороковой день.

Утром на сороковой, стало быть, день по кончине Матрены Ивановны я была у обедни. Прихожу от обедни домой и застаю о. Феофилакта в полной радости. Я спросила:

— А где-то теперь, батюшка, наша Матрена Ивановна?

— Слава Богу, слава Богу, сударыня! — весело ответил блаженный старец. — Сидит на престоле и веселится.

И по сияющему лицу о. Феофилакта было видно, что загробная участь Матрены Ивановны была ему открыта, оттого-то и радостен так был этот земной ангел.

IV

В монастыре нашем была игуменией матушка Евсевия, а казначеей — Елпидифора. В это время в городе Касимове сменили игумению, а на ее место взяли нашу казначею. У нас многие сестры очень жалели об ее уходе.

Сидит как-то раз о. Феофилакт в келье послушницы Павлины, она и говорит ему:

— Жаль нам, батюшка, казначею, что взяли от нас в игумении: она до нас хороша была.

— Что ее жалеть! — возразил о. Феофилакт. — Пусть как уточка, поплавает там, поест рыбки хорошей годочка три!

Так оно и вышло: через три года наша матушка Евсевия подала на покой, а Елпидифору перевели к нам в игумении. А в Касимове — Ока, на Оке же и подворье Касимовского монастыря, и рыбы хорошей много.

Рассказывают наши монастырские старушки: еще не было в Михайлове монастыря (наш монастырь был тогда в 12 верстах от Рязани, а переведен в Михайлов в 1819 г.), на месте же, где теперь стоит монастырь, была маленькая кладбищенская церковь, которая еще и поныне цела; а на полугоре стояла богадельня, в которой жило несколько бедных девиц и старушек. Отец Феофилакт часто гостил в этой богадельне. Бывало, попросит он клубок шерсти или ниток и начнет мерить место, где быть монастырю и ограде; а на том месте, где теперь собор и самый алтарь, тут он из камешков сделал подобие престола и говорит:

— На этом месте Лавра будет. О, как хорошо!.. И мощи будут.

При этом он поминал имя Прокопия. Рассказывали это те, которые жили еще в богадельне, а в настоящее время живут у нас в монастыре; слышали это они сами из уст о. Феофилакта.

Не запомню, в каком году, когда уже перевели наш монастырь в г. Михайлов и я была уже в монастыре, тут же жила одна женщина-солдатка с дочерью, молоденькой девочкой. Эта солдатка была бесноватая. Я ее знала лично и очень хорошо помню, и многие из монастырских ее тоже знают и помнят. Она так была мучима бесом, что на нее было страшно смотреть, особенно, когда она желала причаститься Святых Христовых Таин: ее подводило к Св. Чаше несколько человек, потому что ее иначе невозможно было причастить — она вся синела и делалась как бы в исступлении, и в таком страшном виде ее и после Причастия выводили из церкви.

Эту солдатку как-то раз взял о. Феофилакт и вывел за ограду. Там на одной могилке он читал над ней молитвы, и в это время с ней сделался сильнейший припадок беснования. Отец Феофилакт продолжал читать молитвы, и ей стало лучше, а под конец чтения она совсем успокоилась.

— Ты теперь здорова, — сказал ей батюшка, — но не я тебя исцелил, а исцелил тебя Угодник Божий Прокопий, которого тут мощи.

Исцеление это совершилось на глазах многих монастырских. После этого женщина та стала совсем здорова и, когда говела, то спокойно, как и все, подходила к Св. Тайнам. До самой своей смерти, хотя после своего исцеления она и долго жила, солдатка эта не подвергалась более припадкам беснования.

Нередко говаривал о. Феофилакт:

— Повезут мощи Николая Чудотворца мимо вашей обители, а вы не примете — скажете: не надобно нам, не надобно нам!

Незадолго до своей кончины — за год или даже и того менее — он, проживая в то время за 30 верст от нас и уже болея, несколько раз присылал проситься пожить у нас в монастыре, потому-де, что он скоро умрет. Посылал он с этой просьбой к монахине Павле, и та несколько раз ходила к игумении просить о том, чтобы она исполнила желание о. Феофилакта; но наше духовенство было против этого, и потому игумения никак не соглашалась принять блаженного старца.

— Не надобно нам его, не надобно! — говорила игумения.

Поэтому мы теперь и думаем, что под словами „Николай Чудотворец“ о. Феофилакт подразумевать давал благодать Божию, на нем почивавшую, тем более, что когда он скончался, матушка игумения посылала казначею и монахиню Веру просить его тело, но его не дали.

Отец Феофилакт был болен несколько месяцев и жил в селе Земино, Михайловского уезда, у одной благочестивой дворянки. Эта дворянка очень боялась, чтобы он не умер без напутствования. Сколько раз упрашивала она причаститься и особороваться, но он отвечал на ее просьбу:

— Не вашей я, сударыня, веры!

Но, зная его много лет, она все продолжала ему об этом напоминать. Когда же наступил день его кончины — 30 августа 1841 года — он сказал хозяйке дома, где жил:

— Ну, теперь, Арина Павловна, посылайте за священником!

Поисповедался старец Божий, причастился, особоровался и в тот же день скончался без всяких предсмертных страданий, заставив до последнего своего вздоха пришедшую к нему дьячиху кропить его святой водой.

В селе, где скончался о. Феофилакт, было два помещика: один — Николай Николаевич Желтухин, другой — Хлуденев. Желтухин прежде не любил почему-то о. Феофилакта, а Хлуденев, напротив, очень его любил и верил в его святость. После его смерти они оба пошли поклониться его телу, и тот, и другой выразили желание похоронить его на свой счет. Вышло так, что Хлуденев, несмотря на свою любовь и веру к старцу, уступил Желтухину, и Желтухин справил на свой счет все похороны: сделал обед священникам и накормил многих бедных. До могилы гроб несли на своих руках оба помещика. Торжественны были похороны!..

Когда же, спустя некоторое время, стали разбирать кое-какие бумаги, оставшиеся после покойника, то в них нашли что-то вроде духовного завещания, в котором он просил именно Желтухина его похоронить и помянуть.

Похоронен о. Феофилакт в селе Земине Михайловского уезда Рязанской губернии, близ церкви, против алтаря, и над могилой его поставлен памятник-камень с надписью. Многие до сего дня приходят на его могилу, служат панихиды, берут с могилы землю и по вере своей получают исцеление.

Я хорошо помню жизнь этого Божьего угодника: она почти вся проходила на глазах нашего монастыря. Подолгу гащивая у нас, он, конечно, не мог совершенно утаить от нас, монастырских, подвига своей богоугодной жизни. Молитва его была непрестанная: днем и ночью, лежа и сидя, он пел псалмы духовные, часто певал на голос из Евангелия притчу о блудном сыне: а голос у него был очень хороший. Глубокой ночью он всегда, бывало, становился на молитву и так всю ночь и простоит на молитве; а днем опять юродствует. Пища его была самая умеренная, нестяжательность безмерная. Приходили к нему многие мирские, нанесут ему и денег, и пищи всякой, и платочков, и полотенец — чего только ни нанесут; но он ничего из принесенного себе не возьмет, а все оставит в той келье, в которой его застанут подарки. У меня доселе хранятся его полотенце и трость — едва ли не единственное его достояние.

Бывая иногда на городском базаре, случалось, он и побьет кого-нибудь из встреченных им на пути. За это его несколько раз сажали в острог, и он сидит, бывало, там с видимым удовольствием и поет священные стихи, которых он знал великое множество. Подержат, подержат его в остроге и выпустят. В последние же годы жизни его уже в острог не сажали, и он пользовался большим уважением.

Наружности о. Феофилакт был весьма благообразной: росту высокого, лицо белое, правильные черты лица, лоб большой, открытый…

Иногда к своей небольшой косе он привязывал свернутый пучком лошадиный хвост, и мы спрашивали его:

— Для чего это вы, батюшка, привязываете такое безобразие? А он на это, бывало, скажет:

— Да будто пригожее, сударыня, так!

Разговор его о духовном был горячий; слово пламенное, назидательное; и любимой его беседой было о том, что Царство Божие достается только трудом. О духовном он любил говорить наедине, с глазу на глаз с собеседником, и тогда не юродствовал, а говорил с великой убедительностью и силой. Каждому, кто хотел его слушать, он толковал Св. Писание и — всегда правильно. Любимым же его занятием было чтение книг духовных.

Таков был этот Божий угодник, таким я его застала и помню.

V

Были у нас в монастыре тульские две сестры, по фамилии — Духонины. Одна сестра была у нас казначеей и теперь скончалась, а другая — монахиня Рафаила, и теперь жива6. Вот, что рассказывала мне об о. Феофилакте монахиня Рафаила:

„Однажды он пришел к нам в келью и говорит:

— А я был в Туле!

Мать казначея, сестра Рафаилы, и спрашивает его:

— Что же вы к нашему батюшке не зашли?

— Куда тут, сударыня, к ним? — ответил о. Феофилакт. — Его и самого-то в дом не пускают — там стоят солдаты с рочагами, с баграми!

— Что вы такое, батюшка, говорите? — возразила казначея. — Какие солдаты?

— Да, сударыня, — продолжал говорить свое о. Феофилакт, — а дом-то их каменный, взглянешь — так шапка свалится!“

„Мы с сестрой, — сказывала мать Рафаила, — ровно ничего не поняли из этих странных слов батюшки, тем более, что у родителя нашего в Туле дом был деревянный, а не каменный. Что же вышло? Ровно через год после этого наш тульский дом сгорел до основания, а после этого пожара родители наши действительно выстроили себе дом большой, каменный“.

О. Феофилакта очень любили мужички и выстроили ему келью в селе Новопанском Михайловского уезда. Да и в других местах по крестьянам у него были поделаны такие же кельи усердием его простых сердцем почитателей. Из этих келий он после своей смерти две завещал в наш монастырь, которому они и отданы. Когда он живал в своих кельях, то налагал на себя большие труды: постился по целым дням, ничего не вкушая; часто с самого утра уходил в болото и до поздней ночи собирал в воде тростник; а в келью свою возвращался холодный, голодный, весь мокрый… Великий был труженик!..

В нашем монастыре, в церкви, на левой стороне, находится его чудотворная икона Божией Матери „Взыскание погибших“. Она была написана одним живописцем по его желанию и указанию. Написана она так: в верху иконы — образ Богоматери, поддерживаемый двумя Ангелами, а внизу ее — лики многих Святых. Когда икона была написана, о. Феофилакт зашил ее в холстину, а сверху обшил двумя набойками и еще холстиной. Во всей этой тройной обшивке он прорезал отверстия для ликов и так и поставил ее в своей келье. Его все и спрашивают:

— На что же это вы, батюшка, зашили икону-то холстиной?

— Да, это, сударыни, на ней три ризы! — ответил старец Божий. Так и стояла она у него в Новопанской келье зашитой.

Еще при жизни о. Феофилакта наш михайловский купец Иван Иванович Ложников был как-то в Лебедяни на ярмарке и там разговорился о батюшке с тульским купцом Киселевым. В разговоре этом он и скажи Киселеву, что о. Феофилакт многих исцеляет своими молитвами, а у Киселева жена больна была семь лет кровотечением. Запало это слово Киселеву в сердце и, возвратясь домой, он послал свою жену, Агриппину Егоровну, к о. Феофилакту. На ту пору он имел пребывание в своей келье в селе Новопанском. Как только Киселева пошла к нему в келью, о. Феофилакт поднялся к ней навстречу и только сказал:

— Помолитесь, сударыня, Царице Небесной и исцелеете!

Сказал эти слова, вышел вон из кельи и куда-то скрылся. Очень оскорбилась таким приемом Киселева, особенно же тем, что он в келью свою не вернулся, но потом одумалась, стала молиться пред иконой и тут же почувствовала себя исцелевшей. В благодарность Божией Матери за исцеление, Киселева сделала на икону киот и очень хорошую ризу накладного серебра. Только самому о. Феофилакту не пришлось этой ризы видеть: ее привезли уже после его кончины.

В наш монастырь икону эту взяли по сонному видению одной благочестивой девицы, в котором сам о. Феофилакт, явившись ей, приказал это сделать, сказав, что от этой иконы будут совершаться исцеления. И точно: чудотворений от нее исчислить невозможно, у меня много писем из дальних и ближних мест от разных лиц, свидетельствующих о чудесах, дарованных через эту икону Богоматерью.

После дара Киселевой на чудотворную икону была сделана вторая риза, серебряная, вызолоченная; а недавно на изображение Самой Заступницы рода христианского пожертвовали ризу жемчужную. Тогда вспомнили три холстины о. Феофилакта и слова его о трех ризах, которые будут украшать святую икону. Еще их и не было, а святой прозорливец уже видел их сияющими богатством и красотою сквозь убогое рубище домотканой холстины. Дивный старец!..

VI

В нашем Покровском монастыре живет одна девица, дочь священника. Эта девица мне об о. Феофилакте передавала следующее:

— Тульской губернии, Епифанского уезда, села Хитровщины, священник Феофилакт Авдеев внезапно оставил свое священническое место, жену и маленькую дочь и сделался странником. Приняв на себя такой подвиг не иначе как по особому Божьему изволению, он не имел, где главы подклонити, преследуемый всюду злоречием и насмешками мирa, пониманию которого никогда не был доступен этот род христианского православного подвижничества. К одному только священнику Тульской епархии, села Соколовки, Алексею Ивановичу Преображенскому отец Феофилакт имел невозбранный вход и даже, за его отлучкой из прихода, исправлял за него требы: исповедовал, причащал больных, крестил младенцев, отпевал покойников, служил молебны; и все эти требы он совершал всегда без всякого упущения, не дозволяя себе пропускать ни одного слова.

Когда о. Преображенский еще был учеником 3-го класса духовного училища в Коломне, Феофилакт Авдеев был там учителем. С тех пор они не видались друг с другом до того времени, когда, уже будучи священником в с. Соколовке, о. Преображенский увидал, что мимо его дома ведут на господский двор какого-то связанного человека. Заинтересовавшись этим человеком, о. Преображенский подошел к нему поближе и сразу узнал в нем своего бывшего учителя. Сейчас же он приказал развязать его и повел к себе в дом. Все это видела из окна жена о. Преображенского и подумала про себя: вот, ведут к нам какого-то безумного — он только детей перепугает… Когда о. Феофилакт вошел в дом, то первое его слово было к жене о. Преображенского:

— Матушка! — сказал он ей смеясь. — Запритесь с детками в спальню, а я их не перепугаю!

С этих слов о. Феофилакта матушка почувствовала, что в его лице она встретила гостя не из обыкновенных, и стала относиться к нему с величайшим уважением.

Как-то раз, когда о. Феофилакт находился в гостях у Преображенских, зашла сильная гроза. Он в это время лежал на полатях. Его просили встать и помолиться, но он не встал, а сказал:

— Какая благодать! Эта благодать свет Божий освящает!

В другой же раз было не так. Был о. Феофилакт на огороде и что-то там копался в грядках. Вдруг, бежит он с огорода скоро-скоро и кричит:

— Ух, страх какой! Идет туча!

И стал молиться. Все вышли посмотреть, но тучи никакой не было. Прошло несколько времени, зашла туча страшная, и хотя скоро прошла, но успела разразиться тремя страшными ударами; в трех ближайших деревнях от этих ударов был пожар. Отец Феофилакт все время молился, пока не прошла туча.

Был у о. Преображенского сын лет двенадцати, он учился в школе, а жил у своей тетки Евдокии Филипповны. На масленице во вторник послали за ним лошадь, пришла и середа, а сына все нет. Вот и спрашивают о. Феофилакта:

— Батюшка! что же это наш сын долго замешкался?

— До четверга, — отвечает он, — лошадку и кучера ваша сестрица, Евдокия Филипповна, покормит, а племянник ваш с семейством пробирается к своему брату; да куда ехать в такую погоду-то? Здесь масленицу попразднует… А сынка вашего, Ивана Алексеевича, укусила черная собака очень больно…»

При этом слове отец Феофилакт вздохнул.

— Батюшка, — говорят ему, — что вы такое говорите? Какая собака?

— Да, Иван Алексеевич женится, — отвечает он, — а Дарья Ивановна смотрит, как печка топится… Ух! Как жарко!

Что же вышло? В этот же день вечером к о. Преображенскому приехал племянник с семейством: по дороге к своему брату заехал навестить дядю; ночь заночевал, а наутро поднялась метель: «Куда было ехать в такую погоду!» — и они остались на всю масленицу. Сын, за которым была послана лошадь, приехал в четверг благополучно: его задержала тетка, Евдокия Филипповна. Слова же о. Феофилакта — о черной собаке, о Дарье Ивановне и о печке сбылись в свое время дивным образом: сын о. Преображенского, Иван Алексеевич, которого тогда ждали на масленице, достигши 17-тилетнего возраста, внезапно сделался болен чем-то вроде умопомешательства; потом это болезненное состояние у него прошло, и его определили на службу в Тульское губернское казначейство. Когда же Ивана Алексеевича родные собрались женить, то на свадьбу приехала и родственница Преображенских, Дарья Ивановна. Все это происходило в Туле. Собрались уже все ехать в церковь к венцу, а пришлось вместо венца спешно бежать из Тулы, которая внезапно загорелась. Пожар разгорелся с невероятной быстротой; пламя бушевало, как море; разрушались церкви Божии, каменные здания; на реке мосты горели: так сбылось предсказание о. Феофилакта. В ужасном положении вместе с прочими очутилась тут и Дарья Ивановна, едва перенесшая зрелище этого страшного пожара.

Дочери Преображенских о. Феофилакт предсказывал, что она останется в девицах и что ее нужно отдать в монастырь «на Черную Гору», т. е. в Михайлов. Родители не соглашались ее отдать в этот монастырь и говорили:

— Если уж хочет идти в монастырь, то пусть идет в ближайший Тульский.

А о. Феофилакт на это, бывало, скажет:

— Тульский монастырь на паутинке висит: там с голоду все поколели; а в Михайловском монастыре наша барышня будет своими пяльчиками довольна.

По времени дочь Преображенских поступила в Тульский монастырь, жила там 8 лет и сказывала с ней жившим, что не сбылось на ней предсказание о. Феофилакта. Но, после его смерти, ей все-таки пришлось переселиться в Михайловский монастырь и жить своими трудами.

К отцу Преображенскому хаживал еще один юродивый, известный под именем «босого Миронушки». Сидели как-то за обедом — семья Преображенских, о. Феофилакт и Миронушка. К ним за трапезу вошел неожиданно неизвестный немой и стал всех благословлять иерейским благословением. Отец Феофилакт очень обрадовался этому немому, встал из-за стола, поцеловался с ним за руку и сказал:

— Христос посреде нас!

И еще сказал ему тихо, но так, что можно было расслышать:

— Не всем же быть в одном доме!

После этих слов, как ни оставляли Преображенские немого обедать, он не остался и ушел. По уходе его спросили о. Феофилакта:

— Кто такой немой этот?

И о. Феофилакт, и Миронушка в один голос ответили:

— Священник, отец Афанасий.

Немым он стал, по словам о. Феофилакта, оттого, что ему язык отрезали разбойники.

К этому же о. Преображенскому о. Феофилакт пришел на престольный праздник. У хозяина были гости, и между ними был и о. благочинный, священник села Люторец. Вскоре пришел и дьячок из села Собакина Рязанской губернии, подошел он к о. благочинному и к хозяину под благословение, а затем и к о. Феофилакту. Этот благословлять его не стал и сказал ему:

— Ты тридцать дымящих духов с собой привел! Дьячок на это ответил грубо:

— Иной учился, учился, да и заучился!

О. Феофилакт схватил его за волосы и потащил вон, приговаривая:

— Не ходи с этим, солдат, в благословенный дом!

И точно: вскоре этот дьячок за порочное поведение был отдан в солдаты.

Поехал раз о. Преображенский в Тулу за св. мирoм. В его отсутствие приехали за священником звать к больному за 7 верст. Матушка о. Преображенского и просит о. Феофилакта съездить причастить больного.

— Они там не помрут, — ответил батюшка, — сам отец Алексей (Преображенский) от Шилова поспешает на своих золотых крылышках. Взял мирo, а храмозданную привезет мастер.

И часу не прошло, приехал о. Преображенский и привез св. мирo. Оказалось, что он ночевал в деревне Шилове, откуда и торопился приехать домой, боясь за требы. Передали ему слова о. Феофилакта; он удивился и сказал:

— Я действительно подал владыке прошение разрешить перекрыть церковь и расписать ее внутри заново.

А за о. Преображенским в тот же день приехал живописец, взял подряд на работы в храме и вызвался сам привезти и указ на ремонт храма.

В приходе о. Преображенского у помещичьего приказчика сын служил чем-то у полкового генерала и нажил деньги. Как-то раз сидит у Преображенского о. Феофилакт и вдруг как засмеется, да и говорит:

— Вот ведь, как распестрились! Все судьбы Божии за один пирожок хотят узнать!

Сказал и лег на полати. Через час приехала женщина в ярко-пестром ситцевом капоте, привезла пирожок от приказчицы и подает его с почтением о. Феофилакту. Он не взял и сказал со вздохом:

— Не такие столбы и те падают: то катаются на тройках, то ползком ползают!

Впоследствии сын приказчика приехал к родным на побывку и отморозил себе ноги; одно время ползал на четвереньках, а потом стал кое-как ходить на костылях и так и остался навек калекой.

Одно время стали вызывать священников ехать по желанию служить на Кавказ. Вот и говорит раз матушка Преображенская своим детям:

— Поговорить надо отцу: требуются священники на Кавказ; там, говорят, очень хорошо, и прогоны дадут казенные.

Приходит отец Феофилакт рассерженный, не в духе; ничего не пропел, как всегда, по своему обычаю, певал при входе; ни многолетия не возгласил, что тоже делывал обыкновенно. На нем ряска в то время была ватная, подрясник овчинный, ситцевая рубашка на подкладке, и к подолу рубашки была еще пришита толстая холстина; сапоги старые. Хозяева не знали, чем ему и угодить, спрашивают:

— Не угодно ли вам, батюшка, покушать?

— Куда тут кушать! — отвечает он с сердцем. — Жара какая! Бежал, бежал: сказали близко, а верст двенадцать будет от Новопанска (село Новопанское Михайловского уезда от Преображенских в 45 верстах).

— Батюшка! Что ж вы так спешили?

— Как же? На Кавказ идут!

Хозяева спрашивают:

— Кто ж это идет, батюшка?

— Да, Аграфена Филипповна (жена о. Преображенского). Вас там наставят, дураков, да в пушки и ударят!

— Кто ж вам, батюшка, сказывал?

— Кто? Петербургский купец приезжал в Михайлов пачпорт брать — он и сказывал!

Конечно, ни с каким Петербургским купцом и речи об этом не было, как не было и самого купца.

— Да мы, батюшка, и не пойдем! Он засмеялся и сказал:

— Пожалуйте, матушка, покушать; ведь вы обещались!

Разулся. Ноги все в кровь стерты, переменил рубашку и отдал хозяйке.

— Вот тебе, родимая сестрица, Феодосья Авдеевна! Он ее так часто называл.

— Береги, чтобы рубашка лежала в покое!

Рубашка эта и до сего дня лежит в сундуке и оставлена в наследство меньшей дочери священника о. Алексея Преображенского.

Так, бывало, поживет о. Феофилакт у этого священника сколько угодно — иногда недели три, а там и уйдет, не сказавшись.

В последний раз он приехал к Преображенским на лошади с Новопанским мужичком. Было это Великим Постом. Ночевал одну ночь; утром, напившись чаю, позавтракал и приказал заложить лошадь. Напомнил про рубашку и опять наказал, чтобы была в покое. Упрашивал его, чтобы он еще остался ночевать, но он не остался. Благословил дом, благословил семейство Преображенских и, прощаясь, сказал:

— Мир дому сему!

С тех пор его уже в этом доме не видали: тем же годом он и скончался…

Сказывал еще протоиерей г. Епифани, о. Иоанн Гумилевский, родственник о. Преображенского:

— Пришел однажды ко мне о. Феофилакт и запел: со святыми упокой! — Я, признаться, на себя подумал, что это он мне смерть пророчит. А он, пропевши, в ответ на мои мысли сказал:

— И чего тебе только в голову не придет? Ведь ты не маленький! После этого у протоиерея скончался сын, ребенок лет восьми. Тот же протоиерей рассказывал:

— Приходил о. Феофилакт просить на свою жену, чтобы не позволять ей отдать его дочь за солдата, а сам заплакал. Я вызвал жену его, но запретить не мог: она выдала дочь в село Петровское замуж за господского человека. У нее уже было пятеро детей; господин прогневался за что-то на ее мужа и отдал в солдаты, а она умерла с горя.

«…Сам заплакал»! Проникаешь ли ты, дорогой мой читатель, чутким твоим сердцем в тайный смысл, в глубину значения этих слез великого праведника? Разумеешь ли ты все величие отречения от семейных уз, от любви родительской этого великого сердца, добровольно отказавшегося от всей их сладости, чтобы одиноким, гонимым, осуждаемым идти во след своему Господу?.. Прошли года, за лютые скорби, за смирение чистого сердца, за веру, неведавшую сомнения, благодатию Христовой отверзлись духовные очи праведника, сообщились одинокому сердцу дары благодатных утешений, перед которыми, как свидетельствуют люди духовного опыта, вся красная мира не что иное, как смрад и тление, — а ветхий человек всё еще был жив, и жгучая слеза родительской любви и страха за участь любимого ребенка, как растопленное олово, жгло огнем палящим сердечной муки… Какова сила самоотречения! Каков подвиг! Какова любовь к Богу!..

«Праведницы во веки живут, и в Господе мзда их».

Таково сказание, которое мною было найдено в старых рукописях Скита Оптиной Пустыни. Писано оно, видимо, женской рукою.

В той же рукописи записан был еще один глубоко знаменательный случай прозорливости блаженного старца. Хотя он касался, по-видимому, только одного частного лица, но, по моему мнению, значение его гораздо обширнее, и таинственный смысл его имеет характер не только прозорливости, но даже пророчества… Чтобы он глубже запечатлелся в памяти моего боголюбивого читателя, помещаю его особо в конце моей статьи о великом прозорливце.

Как-то раз, в один из приходов в дом Преображенских матушка-попадья спросила у него:

— Батюшка! В городе говорят, что в 1836 году будет свету конец — правда ли это?

— И, сударыня, — ответил он, — не верьте — они врут! А вот в 55-м году начнется эпоха, а в 56-м будет и свету кончина!

По слову старца так и совершилось: матушка Преображенская заболела в 1855 году опухолью ног, а в 1856 году от жизни временной перешла в жизнь вечную. Но в этом предсказании, как я думаю, заключен и другой смысл: им предвозвещалось иное, неизмеримо важнейшее событие…

17 октября 1908 года.

Письмо к иеродиакону Кириллу (Зленко)

От 17 Ноября 1916. Валдай.

Дорогой мой Отец Кирилл!

Человек предполагает, а Бог располагает: до сих пор никуда из Валдая не уехал, хотя предстояло ехать неоткладно, казалось, в два места. Поторопился Вас об этом предуведомить и оказался*. в дураках. Простите моей немощи.

Не помню, писал ли я Вам, что один епископ высокой духовной жизни, в ответ на посылку ему моей книги «На берегу Божьей реки», прислал мне письмо и в нем написал мне, между прочим, следующие чрезвычайной для меня важности слова (думается, важные и не для одного меня): «…от истинно-верующих чад Божиих смысл настоящих событий не сокрыт. Даже более того. На ком почиет благоволение Божие, им будет открыто и время пришествия антихриста, и кончина мирa точно…».

Я и сам так всегда думал, основываясь на слове Господнем, что только день и час — останутся до конца неизвестны. Но кто я? А это — епископ.

И вот, мой милый, в то время, когда уже печатается моя книга «Близ есть, при дверех», одна раба Божия, никакого касательства к моим исследованиям не имеющая, о судьбах мирa никогда не задумывавшаяся, но сердцем благоговейно и просто верующая, в ночь с 24-го на 25-е Октября под утро, увидела такой сон (пишу ее словами): «Дорогая мама, — так пишет она своей матери, — с понедельника на вторник (24 и 25 Октября) видела странный и страшный сон. Находилась я в незнакомой местности, и около меня были люди, но точно на улице прохожие, незнакомые. И вот смотрю я на небо: будто не ночь, но и не очень светло; и вижу в чистом небе большую луну. И пока я гляжу, эта луна начинает превращаться, и из нее делаются огромные часы, — циферблат черный, а цифры белые. Стрелки показывают часа минут. Я чувствую, что это конец мирa начинается, и охватывает меня тревога. А кругом меня точно никому и дела нет. Затем стали будто набегать тучки, и на одну из тучек под часами, вдруг прилетела и села большая ворона. Все это мне показалось так страшно, что я проснулась и отчетливо помню, как на часах было 3 часа 17 минут…».

Спрашивает толкования, ибо сном весьма обезпокоена.

Мне сон этот как-то сразу вошел в сердце и показался вещим. Не удовлетворяясь, однако, своим толкованием, я, не объясняя ей, описал этот сон такому же, как и Вы, другу моему и единомысленнику, протоиерею-академику, вдовствующему 14 лет, тайно подвизающемуся в молитве Иисусовой, человеку глубокой и живой веры. И вот каков был его ответ: «Луна положена Творцом во времена, а обратившаяся в часы тем более означает время — время последнее („конец мирa начинается“). Но на что тут обратить внимание: на 3 ч. 17 мин., или на остающиеся (до полу нощи) 8 часов 43 минуты? Часы, очевидно, означают годы, а минуты — недели. Три часа прошедших и 17 минут не могут означать времени кончины мирa, ибо прошли, а 8 ч. 43 мин, (8 годов и 43 недели) похоже на дело — 1925-й год!7 Ворона или ворон считается у нас вещей птицей, и появление ее под часами усиливает вещее значение. До Пришествия Жениха, Грядущего в полунощи, остается, по этому сну, 8 лет и 43 недели… Так или иначе, а все-таки дни наши и всего мирa сочтены и взвешены у Бога…».

Теперь слушайте далее. Помните круг из 7 огурцов, показанный мне великой блаженной Дивеевской? Он мне показан был 30 Июня 1915-го года. Я тогда понял, что завершен круг седмеричного счисления (нынешнего века) и что остается 7 лет — но до чего? до конца ли мирa, или до антихриста? До этого сновидения (заметьте: дошедшего до меня, хотя не мне описанного) я определить этого не мог. Ныне же ясно, что до антихриста, ибо 7 лет от половины 1915-го года будет половина 1922-го года и 3 1/2 года его царствования — половина 1925-го года и конец его, то есть как раз почти полное совпадение со сновидением, выше мною описанным.

Как хотите, а это наводит на размышление и вполне соответствует великопостному проречению. А день и час остаются и до конца останутся неизвестными. Что скажете Вы на все это, дорогой друг мой?

Поздравляю с наступающим Праздником всей Обители. Как грустно нам быть так далеко от нее в такие дни!

Буду с нетерпением и любовию ждать от Вас весточки. Земной поклон старцам живым и почившим.

Душой Ваш С. Нилус.

Жена Вас сердечно приветствует. Что нового в Скиту и Пустыни? Собирается к Вам один истинный раб и служитель Бога Вышняго, иерей Свято-Троицкого женского монастыря Подольской епархии (местечко Сатанов), о. Иоанн Лукианович Васильев. Я его направил к Вам. Примите его, как брата.

Письмо к иеродиакону Зосиме

От 6 Августа. День Преображения Господня

Дорогой о Господе о. Зосима!

Письмо Ваше получил и благодарю от души за любовь Вашу и молитвы. Не могу отказать Вам в удовлетворении просьбы Вашей осведомить Вас по важнейшему в наши дни вопросу об антихристе и о лукавстве переживаемого нами истинно последнего времени. Так как, судя по Вашему письму, от писаний моих книг пользуетесь не Вы только один, но и весьма многие, ищущие разуметь значение и смысл переживаемых событий, то, прежде всего, считаю долгом совести перед Богом, Коему служу, как умею, и пред Православными Христианами, которым от всего сердца желаю в разум истины придти, объяснить Вам самое важное в моей проповеди устной, письменной и печатной — «кто мя на оную постави».

Вопрос этот потому важен, что от его разрешения зависит определенно законность моей проповеди и ее духа, от Бога ли она, или от духа льсти? Как Вам известно, вся полнота благодати Св. Духа находится в обладании епископов Православной Церкви, или передается тем, кого они признают достойными. С тех пор, как я передал себя и дар свой на служение Богу и Его Христовой Церкви, я ни одной строки, особливо об антихристе, не передавал печати без благословения епископского в лице Архиепископа Никона… Но мало того, когда вышла из печати книга моя «На берегу Божьей реки», то великий праведник и подвижник истинно монашеского духа Епископ Феофан Полтавский писал по поводу ее следующее: «Я с великим интересом читаю все Ваши книги и вполне разделяю Ваши взгляды на события последнего времени. Люди века сего живут верою в прогресс и убаюкивают себя несбыточными мечтами, упорно и с каким-то ожесточением гонят они от себя самую мысль о кончине мирa и о пришествии антихриста. Их очи духовно ослеплены. Они видя не видят и слыша не разумеют. Но от истинных чад Божиих смысл настоящих событий не скрыт. Даже более того, на ком почиет благоволение Божие, им будет открыто и время пришествия антихриста, и кончина мирa точно. Когда Господь изречет Свой грозный Суд над грешным миром: „не имать пребывать Дух Мой на человецех сих, зане суть плоть“, тогда Он скажет верным рабам Своим: Изыдите среды их и отлучитесь, и нечистоте не прикасайтесь, и Аз приму вы (2Кор. 6:17).

И сокроет их от взоров мирa, воздыхающего в страхе о грядущих великих временах и событиях. Господь да поможет Вам глаголати о сем в слух мирa всего благовременно и безвременно со всяким долготерпением и назиданием (2Тим. 4:2). Ваш искренний почитатель и богомолец Епископ Феофан. 1915 г. Ноября 24-го».

Из подчеркнутых слов сего письма Вы усмотрите, коею властию и по чьему полномочию я творю дело моей проповеди. Пишу Вам о сем не для Вас, а для сомневающихся. По выходе в свет моей книги «Близ есть, при дверех» также Богомудрый и Богопросвещенный Владыко по поводу ее писал мне следующее: «Достоуважаемый Сергей Александрович, да не будет у Вас никакого сомнения, что антихрист действительно уже существует и ожидает только времени для явления мирy. Он находится недалеко от пределов России. Больше ничего не могу сказать, равно и того, как я знаю это». Письмо это было 20 Февраля сего 1917 года. 20 апреля я, по милости Божией, переселился в пределы епархии Владыки Феофана Полтавского. Перед переселением сюда мне недели две пришлось провести в Киеве в общине с людьми высокой духовной настроенности, и там в Киеве игумения предоставила мне возможность видеть старицу Ржищева монастыря (ниже Киева по Днепру) и при ней послушницу 14-тилетнюю девочку Ольгу Зосимову Бойко. Эта малограмотная деревенская девочка 21 февраля сего года во вторник Второй недели Великого Поста впала в состояние глубокого сна, продолжавшегося с небольшими перерывами до самой Великой Субботы, всего ровно сорок дней. Во время этого сна при пробуждениях, последние же две недели и во сне девочка эта питалась только одними Св. Христовыми Тайнами. В Великую Субботу Ольга проснулась окончательно, встала, умылась, оделась, помолилась Богу, пошла на свое клиросное послушание и отстояла всю Пасхальную службу, не садясь, несмотря на уговоры. Во время своего этого сна Ольга имела видение жизни загробной и сказывала сонная и когда просыпалась, что видела, а за ней записывали. В Киеве с ее слов и слов ее старицы записал я, о чем главное повествую теперь и Вам.

Во вторник второй недели Великого Поста, в 5 часов утра Ольга пришла в моленную (псалтырню) и, положив три земных поклона, обратилась к сестре, которую она должна была сменить, и сказала: «Прошу прощения и благословите, матушка, я буду умирать…» Сестра ответила ей: «Бог благословит… час добрый. Счастлива бы ты была, если бы в эти годы умерла». После этого Ольга легла спать на кровати в псалтырне и заснула. В шесть часов сестра стала будить Ольгу, потом будили другие сестры и не могли добудиться, через несколько времени дыхание у нее прекратилось, и лицо приняло мертвенный вид. Спустя после того 2 часа она проговорила во сне: «Господи, как я уснула!» И начала снова дышать, В сонном состоянии много говорила вслух в присутствии сестер. Так продолжалось трое суток, после чего она проснулась, проснувшись, рассказала следующее: «За неделю до этого я видела во сне Ангела, который сказал мне, что через неделю во вторник я пошла бы в псалтырню, чтобы там умирать, но этого сна мне не велено было говорить. Когда во вторник я шла в псалтырню, то увидела как бы пса, бежавшего на двух лапах, и в испуге бросилась в псалтырню, там в углу, где иконы, я увидела Св. Архистратига Михаила, в стороне смерть с косою; я испугалась, перекрестилась, а потом легла на кровать, думая уже умереть. Смерть подошла ко мне, и я лишилась чувств». Затем пришел Св. Ангел, который и стал ее водить по разным светлым и темным местам.

Всех видений Ольги я Вам описывать не буду, ибо они во многом очень похожи на все видения подобного рода. Опишу Вам только важнейшие и имеющие касательство к нашему времени… «И увидела я, — сказала Ольга, — за большим рвом много людей, скованных цепями. Я спросила, что это за люди. „Это те люди, — был мне ответ, — которые примут печать антихриста…“ Затем дошла до темного места и остановилась. Тут я увидела замечательно красивого молодого человека лет 28-ми в красном одеянии. Он быстро побежал мимо нас, и когда я взглянула ему вслед, то он показался мне уже не человеком, а диаволом. Я спросила Ангела: „Кто это?“, и Ангел ответил, что это и есть самый антихрист, который будет мучить последователей Христовых за св. веру, за Церковь, за Имя Божие. Затем я увидела необыкновенный свет, и в свете том стоял большой хрустальный стол, но стола этого не было видно из-за множества лежащих на нем фруктов. За столом сидели в разноцветных блестящих одеждах св. апостолы, пророки, мученики и все святые, а в стороне над ними в небесной высоте в ослепительном свете на неописуемом дивном Престоле сидел Спаситель, а возле Него по правую руку наш Государь, окруженный ангелами. Государь был в полном царском одеянии, светлой белой порфире, короне, со скипетром в руке… И я слышала, как беседовали между собой мученики, радуясь, что наступает последнее время и что число их умножится. Говорили они, что мучить будут за Имя Христово и за неприятие печати и что церкви и монастыри скоро будут уничтожены, а живущие в монастырях будут изгнаны, что мучить будут не только духовенство и монашество, но и всех, кто не захочет принять печати и будут стоять за Имя Христово, за веру, за Церковь… Слышала я, как они говорили, что Царя уже не будет и земное время приближается к концу, слышала я, но не очень ясно, что если Господь не прибавит сроку, то конец всему земному будет в 22-м году. Затем слышала, что при антихристе Св. Лавра Киевская подымется в воздух, все святые угодники уйдут своими телами на небо и все, живущие на земле, избранные Богом, будут восхищены на воздух, то есть на небо…».

1-го марта в среду вечером Ольга проснулась и, проснувшись, сказала: «Вы услышите, что будет на 12-й день ее сна». В самый этот день в Ржищеве по телефону из Киева узнали об отречении Государя от Престола. Когда вечером в этот день Ольга проснулась, старица обратилась к ней и в волнении рассказала. Ольга ответила: «Вы только теперь узнали, а у нас там давно об этом говорили, давно слышно. Царь там давно сидит с Небесным Царем». Старица спросила: «Какая же тому причина?» Ольга ответила: «То же, что было и Небесному Царю, когда Его изгнали, поносили и распяли. Наш Царь, — сказала она, — мученик». «Что же теперь еще будет?» — спросила старица. Ольга вздрогнула и ответила: «Молитесь, молитесь, последнее время». «Кто же теперь будет после Царя?» — спросили Ольгу. «Царя уже не будет, — ответила Ольга, — будет антихрист, а пока новое правление». «А будет ли это к лучшему?» «Нет, — говорит, — новое правление справится со своими делами, тогда возьмется за монастыри, готовьтесь все к странствованию». «Какое странствование?» «Потом увидите». «А что будем брать с собою?» «Одни сумочки». «А что же в сумочках понесем?» Тут Ольга сказала старице одну старческую тайну (и старица, и Ольга окормлялись у старца Голосеевской пустыни схииеромонаха Алексия, скончавшегося в Марте 1917 года) и прибавила, что все тоже возьмут. Из этого старица поняла, что всякий возьмет свои дела… «А что будут делать с монастырями?» — спросила старица. «То же, что и с церквами», — ответила Ольга. «Разве одни монастыри будут гнать и теснить?» «Всех будут гнать, кто будет стоять за Имя Христово, и кто будет противиться новому правлению и жидам. Будут не только теснить и гнать, но будут по суставам резать, но боли чувствовать не будут (как бы сухое дерево резали), помня, за Кого они страдают». Старица спрашивает: «Зачем же разорят монастыри?» «Затем, что в монастырях живут или считаются живущими ради Бога, а такие должны быть изгнаны». «Но мы, — сказала старица, — и в монастырях друг друга гоним». «Это, — ответила Ольга, — не вменяется». Сестры при этом пожалели Государя и сказали: «Бедный, бедный, несчастный страдалец». Ольга улыбнулась и сказала: «Наоборот, из счастливых счастливец. Он — мученик. Тут пострадает, а там с Небесным Царем будет».

Таково, в главном, видение послушницы Ольги Бойко из Ржищева монастыря Киевской епархии.

30 Июня 1915 года я был в Дивееве у блаженной Параскевы Ивановны, истинно великой и святой прозорливицы. От нее приточно получил я известие, что круг седмеричного исчисления закончится через 7 лет, то есть в половине 1922 года.

Из многих других источников чисто духовного происхождения год 1918-й был указан как год роковой для Государя и мирa. Если 1922 год будет действительно конечным годом земного исчисления, то 1918 год будет годом явления антихриста.

Пишет мне из Новгородской епархии один благоговейнейший иерей: «В нашем городе Новгороде распространяется воззвание Универсальной лиги следующего содержания: „Русские граждане! Вы блестяще начали дело свободы! Остается с такой же решительностью довести дело до конца. Вы должны теперь понять, что христианскому рабству, которому уже давно подпали европейские государства, приходит конец. Это рабство должно быть уничтожено согласно миропониманию провидевших его евреев и некогда казнивших позорною смертью Того, Кто создал это рабство. Вся сила теперь у нас: промышленность и торговля у нас, банки и биржа у нас, железные дороги наши, мы проникли всюду и перенесли свою деятельность на войска. Результат у всех на глазах. Вскоре армия уже будет нашей. Наконец, в наших руках золото всего мирa. Мы держим в своих руках весы Европы и когда наступит время, сотрем силу Вильгельма II-го способом, еще неведомым мирy, так как среди нас обладатель могущественнейших воли и разума в полном расцвете духовных сил. В целях безопасности имя его еще не подлежит оглашению. Идите к нам, мы избавим вас от духовного рабства, в которое ввергло вас христианство. Знаком сочувствия целям лиги служит треугольник всякого цвета, обращенный вершиной вниз. Знай: это символ Триупостасного Бога, но только обращенный не вверх, а вниз — в знак низвержения Богочеловеческим сердцем или, что то же, отречения, отступления от Него христианина“».

Да будет вам известно, что этим знаком еще в 1912 году было заклеймено все казенное белье нашей армии.

23-го Апреля сего года в Петрограде представительница ордена Звезды на Востоке, некая В. Н. (Пушкина. — Ред.), читала лекцию под названием: «Новое небо и новая земля». В этой лекции она объявила слушателям о «грядущем Великом брате»: «Все должны, — говорила лекторша, — встретить Великого учителя с великой любовью. А если не так, то всех тех мы сметем и уничтожим».

Та же лекция была повторена в Москве. Теперь смотрите сами, как далеко зашло антихристово дело и как оно воистину близ есть, при дверех. Есть уже некоторое как бы указание даже на имя его.

Из еврейских газет мне еще в феврале стало известно, что Американское еврейство (этот цвет всемирного кагала) назначило на май сего года всемирный конгресс еврейства. Собраться этот конгресс должен был в столице Северо-Американских Соединенных Штатов. И где находятся все государственные учреждения Штатов, и где живет президент. Зовется эта столица Вашингтон. Конгрессу этому жиды придавали и придают огромное решающее значение. Если антихрист действительно существует, о чем теперь открыто говорят и сами жиды в лице Универсальной лиги, то, надо полагать, без него на конгрессе не обойдется. И вот что прочел я в № 128 «Русского Слова» от 8-го Июня сего года: «Вашингтон 7/20 июня. Русская дипломатическая миссия прибыла сюда, в Вашингтон, сегодня и была встречена горячими выражениями глубокого доверия американцев и новой европейской демократии. Огромная толпа народа приветствовала русских, когда они, под двойным эскортом кавалерии, направились к дому знаменитого инженера Ганнен-Феникса, где будут иметь пребывание».

Кто этот доселе никому неизвестный и в то же время знаменитый инженер, носящий царственно-пророческое имя Давид и явно придуманную фамилию Ганнен-Феникс?

По-русски петух — Феникс, легендарная птица, возрождающаяся из пепла. Почему к нему первому, не обладающему никаким положением, помимо воли президента Вильсона, явилась на поклонение наша миссия, которая у него же и будет иметь пребывание? Не есть ли он тот обладатель могущественнейшей воли и разума, который сотрет силу Вильгельма II-го способом, еще неведомым мирy. Недаром же он «знаменитый инженер». Такие мысли пришли мне в голову при чтении этой телеграммы («Русского Слова»). Заметьте, что печать (герб) зверя «Еврейского народа» — печать (герб) антихриста. Зовется эта печать «Мохин Довид» — щит, что то же и герб Давидов. В этой печати заключено число 666, в ней же и имя Давид, следовательно, и в имени Давид заключается число Зверя 666, не Давид ли будет имя антихристу; по-моему, да. Искали числа Зверя в имени антихрист по буквенному способу, но оно в нем находится совсем иначе. Итак, мне сдается, что антихрист в данное время находится в Америке в Вашингтоне на Всемирном Еврейском конгрессе, имя ему Давид Ганнен-Феникс. Так мне думается. Если доживем, то увидим.

В заключение моего братского послания, дорогой мой молитвенник, сообщу Вам сновидение одного Киевского старца-протоиерея, друга детства, впоследствии и сотаинника старца моего и отца духовного Схиархимандрита Варсонофия Оптинского. Сон этот был им виден до революции. Вот он с его слов: «Вижу я, что служу Литургию в Великой Лаврской Церкви, в правом ее приделе, мне надо преподать мир молящимся в храме, для сего я выхожу из церковных врат главного Алтаря и говорю: „Мир всем“. В это время я замечаю на хорах, прямо против меня, настоятеля Киевского Софийского собора протоиерея Златоверховникова, который с большим недоброжелательством следит за каждым моим движением. В то же время вижу по правую и по левую сторону храма по священнику, с таким же недоброжелательством следящими за мною. Преподав мир, я возвращаюсь в Алтарь, где совершаю Литургию, я обращаюсь к дискосу, на котором лежит Агнец, хочу произнести слова: „Приидите, ядите“, и когда поднимаю руку, чтобы ею указать Агнца, то вижу, что дискос стоит не на своем месте, а по правую сторону потира, и что на дискосе Агнца уже нет. В ужасе я указываю на дискос стоящему в Алтаре наместнику Лавры (нынешнему) Архимандриту Амвросию и говорю монаху-пономарю: „Беги скорее за новой Агнчей просфорой, и я ее потом освящу незаметно для молящихся, чтобы не смутить их и не прервать Литургии“. Затем обращаюсь к Св. Чаше и хочу указать на нее и сказать: „Пиите от Нея вси“, и в великом смятении вижу, что вместо потира стоит подсвечник и в нем нагоревшая потухшая свеча. На этом было мое пробуждение в великом страхе».

Видите, мой батюшка, сколько написал я Вам, но не для Вас одних, а для всех, через Вас желающих жать класы спасения и разуметь сокровенное лукавых наших дней. Очень желал бы, чтобы с содержанием моего письма ознакомились прежде всего те, кто законно поставлен во главе старческого окормления Св. Вашей Обители, ибо хочу к Вам войти дверьми, а не отъинуду, путем правильным, Богоуказанным, да не лишуся мзды своея.

Затем, испрашивая св. молитв Ваших и всех, кто через Вас послание мое пользует, прошу о получении сего послания и о последующем известить слугу Вашего и любителя Сергия Нилуса.

Письмо к Л. А. Орлову

Письмо адресовано Льву Александровичу Орлову (1889 † 1967), мужу М. В. Смирновой-Орловой, автора воспоминаний о последнем периоде жизни С. А. Нилуса в селе Крутец Владимирской губернии. Лев Александрович был большим почитателем Нилуса, имел переданную ему отцом, инженером-генерал-майором Александром Кирилловичем Орловым (1855 † 1941) книгу «Великое в малом» 1911 г. издания. В период написания письма он жил в Москве, где работал бухгалтером, а его жена, Мария Васильевна, с детьми находилась у своего отца, священника, в селе Крутец.

В 1926 г. тесть Л. А. Орлова, о. Василий Арсеньевич Смирнов (1874 † 1937), настоятель храма во имя Успения Пресвятыя Богородицы с. Крутец, узнал о бедственном положении Нилусов, высланных «минус 6» из предыдущего места жительства и искавших пристанища. Мария Васильевна сообщила об этом мужу, и тот попытался связаться с Нилусом, чтобы предложить ему остановиться у них, но опоздал. В Москве, куда Орлов приехал вслед за Сергеем Александровичем, ему рассказали, что в Чернигове нашлись люди, приютившие писателя. Это были граф Митрофан Николаевич и его дочь Ольга Митрофановна Комаровские. Получив адрес, Л. А. Орлов сразу же написал С. А. Нилусу о готовности принять его семью и вскоре получил ответ от Сергея Александровича, «в котором тот искренне благодарил за приглашение и обещал воспользоваться им, если будет в этом нужда».

В 1928 г. эта нужда настала — С. А. Нилуса выслали и из Чернигова, ввиду его возросшей известности и авторитета. В конце апреля он приехал в дом о. Василия Смирнова, в Крутец, который стал его последним пристанищем среди «градов Исраилевых». За время пребывания там, писатель много общался с Л. А. Орловым, поведал ему о своей близкой кончине: «Уже последние звонки мне даны, Левушка».

Публикуемое письмо является ответом на вопросы — Л. А. Орлова, где тот задает С. А. Нилусу несколько вопросов, касающихся прежде всего «Декларации» от 29 июля 1927 года митрополита Сергия (Страгородского) и возглавляемого им Временного Священного Патриаршего Синода. Также как Лев Александрович и его семья, о. Василий не принял «Декларации», пойдя путем исповедничества церковной чистоты, стал «непоминающим», был неоднократно репрессирован, а затем расстрелян.

Чернигов, 9(-11)-го февраля 1928 г.

Драгоценный мой Лев Александрович!

Давно не умилялся я так, как был умилен сегодня от чтения Вашего письма. В 28-то лет, да еще в наше-то лукавое и пребеззаконное время и сохранить так свою душу. Как Господь помог сохранить ее Вам — как же тут было не умилиться?! Исполать Вам, родной мой, и слава и честь родителям Вашим, наипаче же Господу Богу, соблюдшему Вас седмитысящным в среде неподклонивших выи своей Ваалу! Радуюсь и паки реку — радуюсь и благодарю Создателя моего и Вашего, что хоть и на дванадесятом часе моей жизни я встретился с Вашей душой, но все же на ее примере я лишний раз убедился, что как ни мало стадо Христово, но не одолеть его и самым вратам адовым. От всего сердца обнимаю и целую Вас, жемчужинка Божия драгоценная! Храни Вас и соблюди от всякого зла и навета вражьего Господь и Матерь Божия!

По любви и вере Вашей Господу угодно, чтобы письмо мое это шло к Вам не почтой, а с оказией и потому, с Божьей помощью, надеюсь дать им на все Ваши вопросы исчерпывающие их ответы. Начну с важнейшего — с Сергиевской смуты.

В письме своем Вы пишите, что, почитая всякую законную власть и церковное единство и не видя в действиях митрополита Сергия ничего противоканонического, Вы молитесь о нем и о теперешнем Синоде, равно и за всех правящих иерархов Российския Церкви. Но скажите мне: Каиафа и Анна каноничны были, или нет, с точки зрения ветхозаветного формального правоверия, когда осудили Господа на пропятие? А Иуда не был ли единым от двунадесяти? Однако, первые христиане не решились бы молиться за них, как о право правящих слово истины. Таково в глазах моих (да и не одних моих) деяние м. Сергия и иже с ним от 16/29 Июля 1927 года. Деяние это, по бесовски меткому выражению советского официоза, «Известий», есть попытка «построить крест так, чтобы рабочему померещился в нем молот, а крестьянину — серп». Иными словами: заменить крест советской печатью — печатью «зверя» (Отк. 13:16).

Вот что по этому, всякого плача достойному поводу, размышляли мы, нехотящие подклонять выи своей Ваалу и «зверю, рана которого исцелела», «Уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его, потому что он вестник Господа Саваофа. Но вы уклонились от пути сего, для многих послужили соблазном в законе, разрушили завет Левия, говорит Господь Саваоф. За то Я сделаю вас презренными и униженными перед всем народом, так как вы не соблюдаете путей Моих, лицеприятствуете в делах закона» (Мал. 2:7-9). Эти слова пророка Божия пришли нам на память после прочтения воззвания от 16/29 Июля 27 г. м. Сергия и организованного им Временного Священного Патриаршего Синода. Восстали они, как обличение того пути, на который так решительно и безоглядно стали они в этом своем «Обращении». Может ли Церковь, которая есть «столп и утверждение истины», может ли она и ее иерархия, при каких угодно случаях и для каких угодно целей становиться на путь лжи и человекоугодничества? Нет, ибо это безусловно воспрещается словом Божиим (Деян. 4:19; Иез. 3:18). Все, что говорится от лица Церкви, должно дышать истиной Христовой, исходить из нее, быть сообразно с ней; и всякое отклонение от истины, какими бы соображениями оно ни оправдывалось, является оплеванием Пречистого Лика Христова, и для Церкви, в конечном итоге, оказывается всегда позорным и вредным. Позорно и вредно ей и то дело, которое начато м. Сергием, позорно и вредно потому, что в нем нет истины, а все оно полно лжи, соображений и расчетов человеческих.

После Октябрьского переворота Русская Церковь оказалась перед лицом государственной власти не только безрелигиозной, но ярко антихристианской, в существе своем отрицавшей Христианство и Христу противоположновраждебной, а потому фатально обреченной на борьбу с Ним. Церковь стоит поперек дороги коммунизму в самых главных основных пунктах. Она является отрицанием коммунизма в области материалистической философии, его категорических концепций и практических средств его осуществления. Противоположность эта равняется противоположности между «да» и «нет», между утверждением и отрицанием, и поэтому враждебные действия государственной власти против Церкви были неизбежны. Однако, власть не находила до сих пор в себе достаточной силы открыто начать бороться с Церковью, как таковой, — она делала это под видом борьбы с политической контрреволюцией церковной иерархии и церковных организаций. Но если явления политической контрреволюции и имели место в словах и деяниях отдельных немногих личностей церковной иерархии, то они, во-первых, были весьма немногочисленны и, во-вторых, быстро прекратились. Кроме того, несомненно, что если бы этих явлений и совершенно не было, то все-таки враждебные действия соввласти по отношению к Церкви проявились бы обязательно, как вытекающие из гораздо более глубоких причин (Вы их из моей книги знаете), чем случайное поведение тех или иных личностей, и, значит, объяснять отношения между Церковью и властью лишь только настроением отдельных иерархов ни в коем случае невозможно. Когда таким образом поступает власть, то это еще понятно, но, когда то же исходит от церковного деятеля, когда и он напряженные отношения между властью и Церковью стремится объяснить только, как следствие контрреволюционных политических настроений церковных кругов, — такому поведению трудно найти имя, до сих пор такими инсинуациями занимались «обновленцы» и прочие предатели и враги Церкви Христовой. И мы и за себя лично, и от лица всей Церкви, с негодованием отвергаем все такие обвинения как ложь и клевету.

Но теперь к этому хору лжесвидетелей присоединился и заместитель Патриаршего Местоблюстителя со своим «Временным Патриаршим Священным Синодом». Объясняя, почему Православная Церковь в России до сих пор гонима, они пишут: «Мешать нам может лишь то, что мешало и в первые годы советской власти устроению церковной жизни на началах лояльности — это недостаточность сознания всей серьезности совершившегося в нашей стране. Утверждение соввласти многим представлялось каким-то недоразумением, случайным и потому недолговечным». В другом месте недоверие Правительства к Церкви м. Сергий называет «естественным» и «справедливым», т. е. вину за него возлагает всецело на Церковь, а не на правительство. Таким образом, убиение сонма священно- и церковно-служителей, разгром церковных организаций, тюрьмы и ссылки весьма многих епископов, отнятие храмов и всякого церковного имущества, — беззаконные даже и с точки зрения нынешних законов, — по мнению м. Сергия и его «Свящ. Патр. Синода» законны и справедливы. Более того: оказывается, что все эти гонения и, вообще, отсутствие мирa власти по отношению к Церкви, по мнению м. Сергия, имеют причину только в том, что Церковь со дня на день ждала краха советской власти, противясь в чем-то этой власти, что, поэтому правы были не мы, а «живисты-обновленцы», сразу «оценившие конъюнктуру» и поспешившие еще пять лет назад сделать то, что теперь с таким опозданием сделал м. Сергий.

Неизвестно, какими побуждениями высказаны м. Сергием все эти невероятные в устах православного иерарха утверждения, но для всякого православного христианина ясно, что в этих утверждениях нет истины, что это опасная клевета на Церковь, на ее епископов и, что в действительности, враждебное отношение соввласти к Православной Церкви не было «естественным» и «справедливым», как то пытается утверждать м. Сергий.

Одна неправда влечет за собой другую. Мы показали, как несправедливо обвиняет м. Сергий православных епископов в контрреволюционном политиканстве, становясь, таким образом, единомышленником обновленцев и других врагов Церкви. И вот, зная, что эти его выступления вызовут справедливое возмущение и сопротивление истинно верующих, м. Сергий, с целью защитить себя, снова говорит неправду. Эта новая неправда состоит в том, что м. Сергий старается заранее опорочить перед правительством и перед народом тех, кто по совести не сможет присоединиться к неправедным деяниям его и Синода. Этим несогласным с ним он снова навязывает политическую контрреволюционность, говоря будто все, кто не поддерживает его в новом его начинании, думают, что «нельзя порвать с прежним режимом и даже с монархией, не порывая с Православием». М. Сергий знает, что опасно в настоящее время даже самое легкое подозрение в контрреволюционности и, тем не менее, не боится эту опасность навлекать на служителей и рядовых членов Церкви, на своих братьев и детей, обвиняя их в контрреволюционности, и за что же? За то, что они не в состоянии по совести признать, что «радости и успехи Советского Союза — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи», что «всякий удар, направленный в Союз, сознается нами, как удар, направленный в нас». Разве христиане, которые не всякую радость безбожного, воинствующего против всякой религии, коммунизма могут счесть своей радостью и не всякий успех — своим успехом, тем самым политические враги советской власти? Да и можно ли требовать от верующего христианина такого отождествления в жизненных оценках с безбожным коммунизмом, какого требует м. Сергий? Пусть м. Сергий не укрывается за казуистические различения Советского Союза и коммунизма: это исключается многочисленными заявлениями членов правительства, вроде сделанного Бухариным, заявившим, что «наша партия неотделима от СССР» («Известия», 18/VII.27 г., № 187/3121). Итак оно, конечно, и есть. Поэтому всецело на совести м. Сергия и грех несправедливого и напрасного обвинения своих братьев в тяжких политических преступлениях и грех унизительной чудовищной лжи и пресмыкательства пред сильными мирa сего, совершаемые им от лица Святой Церкви, вопреки прямому запрещению Апостола «сообразоваться с веком сим» (Рим. 12:2).

Что же понудило м. Сергия к такому греху против Церкви Русской? Очевидно, желание этим путем добиться легального существования церковных организаций, вопреки примеру Господа, решительно отвергшего путь сделок с совестью ради получения возможности иметь поддержку в силах мирa сего (Мф. 4:8-10). М. Сергий сам заявляет об этом результате печатно в дополнение к «Обращению» («Известия» за 19 Авг. 27 г.). Сам м. Сергий сознается, что «его усилия, как будто не остаются безплодными, что с учреждением Синода укрепляется надежда не только на приведение всего церковного управления в должный строй, но возрастает уверенность в возможность мирной жизни». Он не уверен даже в том, что легализация распространится далее Синода, а только надеется, т. е. кроме туманных посулов и неопределенных обещаний покамест ничего не получено. Печальный итог даже с точки зрения житейских соображений.

«Едва ли нужно объяснять значение и все последствия перемены, совершающейся в положении нашей Православной Церкви», — говорит м. Сергий. Да, едва ли и нужно, потому что все ясно. Ясно, почему вместе с легализацией Синода не легализуется тем самым и вся Церковь. Так оно и должно было бы быть, если бы Синод был, действительно, центром Церкви, единым с ней в мысли и жизни. Но на самом деле это не так, и, с легализацией Синода, Церковь продолжает пребывать в безправном состоянии, ибо легализована не Церковь, а всего лишь новая ориентация, носящая к тому же ярко политический характер. Церковь же легализуют лишь тогда, когда она, в лице собора, даст окончательное одобрение предпринятому м. Сергием «делу», т. е. совершит тот же грех самооплевания и преступного компромисса. Ясно и то, почему м. Сергий говоря о «втором Поместном Соборе», говорит не о том, что этот собор изберет Патриарха, как должен был бы сказать, а только о том, что он изберет нам уже не временное, а постоянное центральное церковное управление. Умолчание знаменательное. Ясно для чего потребовалась такая обостренная формулировка новых отношений Церкви и власти, по которой «радости и успехи ее — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи» и т. д. Эта явная, унизительная, смешная и безполезная ложь, по справедливости оцененная в газетных комментариях к «Обращению» («Изв.», 19/VII.27), необходимая, однако, для того, чтобы сделать условия легализации, проводимой м. Сергием, по возможности наиболее неприемлемыми для всех честных церковных деятелей и тем самым, как бы, уже не по суду государства, а по суду якобы, самой Церкви, оплевать их политическими контрреволюционерами, лишив, таким образом, лучших пастырей Церкви возможности принимать участие в церковной жизни и тем окончательно ослабить Церковь. Ясно, наконец, и то, как будет проходить легализация: будут анкеты в том или ином роде, в роде как во время оно у «живистов», с известными уже по воззванию, а может быть, еще и неизвестными обязательствами. Отвергшие эти обязательства будут заключаемы, заточены в тюрьмы. Словом, все остается по-старому, а истинная Церковь будет гонима. Новое же во всем этом печальном деле будет лишь то, что это гонение на Русскую Церковь будет оправдываться временным ее предстоятелем, м. Сергием.

Делая то, что он делает (Ин. 13:27), м. Сергий, во всяком случае, обязан был выполнить то, чего он сам требовал от митрополита Агафангела, от бывшего архиепископа Григория Екатеринбургского и прочих претендентов на создание новых ориентаций, — испросить благословение от своего иерархического начальника. Ведь, м. Сергий только заместитель Местоблюстителя, т. е., лицо не самостоятельное и обязанное действовать, во всяком случае, не вопреки указаниям того, чье имя он сам возносит на Божественной литургии, как своего Господина. Поэтому он должен был запросить митрополита Петра о его отношении к предпринимаемому им весьма важному и ответственному делу и только с его благословения действовать. Между тем, ни в протоколах синодских заседаний, ни в самом «Обращении» нет и следов указаний на то, что это было сделано, и что благословение получено. Наоборот, обоснование на покойного Патриарха Тихона и его довольно апокрифические слова (что sic страшно сближать м. Сергия с ВЦУ, Лубенцами и прочими, якобы продолжателями дела покойного Патриарха), дает полное основание заключить, что санкций от м. Петра не получено. А если это так, то это уже крупное самочиние. Насколько важно было для м. Сергия получить благословение м. Петра показывает то соображение, что, в случае его несогласия с деятельностью своего заместителя, м. Сергия, сей последний сразу становится таким же «похитителем власти», как и те лица, о которых он упоминает в своем обращении.

Таково, дорогой мой Лев Александрович, было мнение мое и единомышленных об «Обращении» м. Сергия. Вопрос, затронутый им об отношении к эмигрировавшему духовенству, мы рассматривали с той же точки зрения, с какою отнеслись и ко всему «Обращению». — Вы ее теперь знаете. — Недоставало нам, в утверждение ее, авторизованного высшим посвящением голоса Церкви истинной в лице ее епископата. И голос этот не замедлил. Из прилагаемой при сем копии «Обращения» к м. Сергию наиболее авторитетной части Петроградского духовенства с санкцией митрополита Иосифа и епископов Димитрия и Сергия, а также письма к м. Сергию еп. Воткинского Виктора, Вы увидите, что м. Сергию и его синоду голос этот уготовал место в среде «Церкви лукавнующих», от которого и Вас и меня да избавит Господь.

Покончив с Сергиевой смутой, отвечу теперь Вам на вопрос Ваш, почему я не принял священства. Прежде всего потому, что на то не было воли Божией, несмотря на глубокое мое желание послужить в сем сане Церкви Божией. А воли Божией на то не было потому, что у меня до моего рукоположения был мой «Адеодат», горячо любимый сын, рожденный во дни еще моего студенчества и впоследствии законно мною усыновленный. Таким образом, по 17-му Апостольскому правилу, в клире состоять не мог. От брака моего с женою моею, Еленой Александровной, детей у меня не было, и мой «Адеодат» стал любовью ея к нему и к его матери, нашим общим сыном. Такова была воля Божия, сообщенная нам четверым старцами Оптиной Пустыни, в которой мы с женой и с матерью нашего сына имели несравненное счастье прожить 5 лет, и духовному разложению которой, на наших глазах, поработал с усердием не по разуму, Ваш духовник, архимандрит Георгий, в то время бывший иеродиаконом. На его душе лежит этот тяжкий грех, повлекший за собою болезнь и смерть Настоятеля Оптиной Пустыни, святой жизни старца схиархимандрита Ксенофонта, а также удаление из обители ее Старца и Скитоначальника архимандрита Варсонофия, нашего духовника и старца, последствием чего была также и его кончина. Таков Георгий. Таков и я.

Еще вопрос Ваш: «Что нам делать и куда идти?» По глубочайшему моему убеждению, Истинная Церковь Христова, «Жена облеченная в солнце» (Отк. 12:1), уже находится в пустыне, ибо ангелы Церкви нашей — Кирилл и Петр, первостоятели и епископы-исповедники поместных Церквей — все они в ссылке и изгнании в местах пустынных — следовательно, и мы, верные Церкви той, тоже находимся в пустыне. А в пустыне же что иного делать, как только молиться? Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Пока есть и храм Божий не от «Церкви лукавнующих», ходи, когда можно, в церковь, а нет — молись дома; если же и домашние — враги человеку, то молись в клети сердца: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй грешнаго! и: Пресвятая Богородице, спаси мя! Скажете: а причащаться где? у кого? Отвечу: Господь укажет, или же Ангел причастит, ибо в Церкви лукавнующих нет и не может быть Тела и Крови Господних. У нас в Чернигове, из всех церквей, только церковь Троицкого осталась верной Православию; но если и она сохранит поминовение Экзарха Михаила и, следовательно, молитвенное общение с ним, действующим по благословению Сергия и Синода, то мы прекратим общение и с нею. Веруем, что за веру нашу Господь пошлет к нам во время благопотребное, как Преп. Марии Египетской, своего Зосиму.

Так веруем. Так исповедуем. 1928-й год — год критический: по утверждению евреев он — год явления мирy их мессии. Это я от них самих знаю…

Ну, вот, я Вам все сказал и показал. Да послужит Вам сие во свидетельство моей к Вам любви и доверия. За любовь — любовью.

Когда получите это письмо, сообщите, но помните, что почта на службе состоит в известном учреждении.

Обнимаю Вас и заочно люблю.

Ваш С.

Жена Вас приветствует. Меня пока оставляют в покое. Что будет дальше, покажет Господь.

Бутылочку с водицей Батюшки Преп. Серафима берегите до случая. Спаси Вас Господи!

«Оказия» отъезд свой откладывает, и к сказанному об «Обращении» м. Сергия хочется добавить еще от Писания: «Горе непокорным, сынам, говорит Господь, которые делают совещания, но без Меня, и заключают союзы, но не по Духу Моему, чтобы прилагать грех ко греху, не вопросивши уст Моих, идут в Египет, чтобы подкрепить себя силою фараона и укрыться под тенью Египта. Но сила фараона будет для вас стыдом и убежище под тенью Египта — безчестием… Все они будут постыжены из-за народа, который безполезен для них; не будет от него ни помощи, ни пользы, но стыд и срам» (Ис. 30:1-5).

Вспомните сновидение, в котором показано прощение козла и креста вместе. Если Вы читали мою книгу «Близ есть, при дверех», то Вам ясна будет эта символика. Таково значение Сергия и его синода. М. Сергий был руководителем безбожных «Религиозно-философских собраний» в Петербурге во дни митрополита Антония (Вадковского) и покаявшихся «обновленцев». Могло ли добру от него быть? Митрополит Арсений Новгородский, хоть и значится в списке Синода, но, как стало мне известно, отказался от этой чести, предпочитая, по его словам, «готовиться к переходу в иную жизнь». Кого мне из всего этого соборища кровно жаль, так это Епископа Сергия (Гришина), заведующего делами Синода. Очень бы мне хотелось довести до сведения этого, поистине хорошего, человека эти строки. Я знал его в Оптиной, куда он приезжал еще студентом Академии.

В заключение письма моего, разросшегося безмерно, сообщу Вам из письма моего приятеля, живущего в Палестине, некоторые сведения, исполненные глубокого значения для христиан всех толков, для нас же, православных, — в особенности. 16-го Ноября 1918 г. англичане вступили в Иерусалим. На касках их, на седлах кавалерии и на всей амуниции были поставлены знаки еврейского «Мохин-Довида».

Ими были открыты замурованные во все время турецкого владычества «Золотые Врата», через которые, по преданию, совершил Свой вход в Иерусалим Господь наш Иисус Христос. И на эти врата ими же поставлены были те же знаки. А блаженнейший патриарх Дамиан английского губернатора, еврея Самюэля, ввел через Царские врата в алтарь Храма Воскресения, где Голгофа и Св. Гроб Господень. 28 Июня 1927 года в Иерусалиме и во всей Палестине произошло сильнейшее землетрясение, совершенно разрушившее на Иордане древнейший храм Св. Прор. Иоанна Крестителя и другие греческие храмы. От этого землетрясения купол и стены Храма Воскресения дали такие трещины, что Богослужение в нем было прекращено. Известие это у меня от августа минувшего года. Возобновилось ли после того Богослужение на сем мировом «месте святе», того не знаю, но для меня, как знамения, довольно того, что оно прекращалось, хотя бы и на время после акта совершенного патриархом Иерусалимским.

11 Февр. — Оказия все еще не едет, а так много, безчисленно много нужно еще сказать из того, чему свидетелем поставил меня Господь — точию свидетелем.

Вот, например, лежит передо мною обширное послание нарочитых «свидетелей истины» — епископов, Соловецких заточников. Оно тоже обращено к м. Сергию по поводу его «Обращения». И сколько же в послании этом и негодования и скорби! Оно большое и переписать его для Вас у меня нет ни времени, ни силы (я ведь, больной сердцем, «коечный больной», по свидетельству Комиссии от ГПУ). Вот что, между прочим, пишут Соловецкие страдальцы-епископы: «…Что скажем мы, когда управляющий наш святитель произносит нам строгий приговор о „словах и делах“. Не ставят ли эти слова черный крест над всеми мучительными и невыразимыми страданиями, пережитыми Церковью за последние года — над всей этой борьбой, которая казалась героической? Не объявляют ли подвиг Церкви преступлением? И как прочитают эти слова те, кто теперь в далеком изгнании? Что почувствуют, увидев обвинителя в лице своего ответственнейшего собрата? И не сорвется ли страшное слово „клевета“ с их побледневших уст? Не покажется ли им, что даже покой усопших (убиенных за слово Божие) тревожит этот приговор, подписавших декларацию епископов?»…

И далее: «…По поводу предполагающейся легализации, м. Сергий предлагает „выразить всеподданную нашу благодарность советскому правительству за такое внимание к нуждам православного населения“.

За что же благодарить?

Покамест мы знаем один факт: м. Сергий и члены Синода имеют возможность заседать в Москве и составлять декларацию.

Они в Москве. Но первосвятитель Русской Церкви м. Петр, вот уже не первый год без суда обречен на страшное томительное заточение.

Они в Москве. Но м. Кирилл, потерявший счет годам своего изгнания, на которое он обречен, опять-таки, без суда, находится ныне, если только жив, на много верст за пределами Полярного круга.

Они в Москве.

М. Арсений, поименованный среди членов Синода, не может приехать в Москву и в пустынях Туркестана, по его словам, готовится к вечному покою.

И сонм русских святителей совершает свой страдальческий подвиг между жизнью и смертью в условиях невероятного ужаса…

Так не за всё ли это благодарить?! За эти неисчислимые страдания последних лет?! За то, что погасла лампада Преп. Сергия?! За то, что драгоценные останки Преп. Серафима, а еще раньше — святителей Феодосия, Митрофана, Тихона, Иоасафа — подверглись неимоверному кощунству?! За то, что замолкли колокола Московского Кремля и закрылась дорога к Московским Святителям?! За то, что Печерские Угодники и Лавра Печерская в руках у нечестивых?! За то, что северная наша обитель (Соловецкая) стала для нас и других местом непрекращающихся страданий? За мучения эти, за кровь митрополитов Вениамина, Владимира и других убиенных святителей?!

За что же благодарить?!»

Дальнейших выписок из этого святительского исповеднического «Плача» не продолжаю — довлеет ми и Вам, рука едва повинуется писать от сердечного волнения. Добавлю от себя: не за Дивеев ли благодарить, разогнанный в ответ на приглашение м. Сергия «благодарить за внимание»?

Доколе же, о Господи!

А м. Сергия центром служения — Данилов монастырь, который почитаем «Оплотом Православия», и где духовничествует и «окормляет» многие православные души духовный разоритель великой старческой обители, Георгий.

Имеяй уши слышати да слышит!

Храни Вас, дорогой мой, Господь и Матерь Божия.

Ваш С.

Великая Дивеевская тайна

Перед вашими глазами оригинал записей С. А. Нилуса со слов самого Н. А. Мотовилова о пророчествах преподобного Серафима Саровского, раскрывающих «Дивеевскую тайну» для последних христиан. Береглась она все эти годы племянницей С. А. Нилуса, Еленой Юрьевной Концевич. Частично «Тайну» она опубликовала во втором томе «На берегу Божьей реки».

Предлагаем тут две страницы подлинника, трепетно записанные преданнейшим почитателем Преподобного. Своими собственными глазами Нилус очевидствовал первое десятилетие исполнения пророчества о разгромлении нашей дорогой Святой Руси, что, по попущению Божию, продолжалось 70 библейских лет. И, как сегодня мы воочию наблюдаем, восстает Святая Русь из пепла, рассеивается богоборческий дурман. Но отрезвляется ли русский народ? Приспело ли время, о котором вещали боговдохновенные уста преподобного Серафима?

Ниже расшифровка рукописи С. А. Нилуса.

Чудом преподобного Серафима, по вере моей, спасенный в 1902 году от смерти, я в начале лета того же года ездил в Саров и Дивеево благодарить Преподобного за свое спасение, и там в Дивеево, с благословения великой дивеевской старицы игуменьи Марии и по желанию Елены Ивановны Мотовиловой, я получил большой короб всякого рода бумаг, оставшихся после смерти Николая Александровича Мотовилова, с разными записями собственной руки его, и в этих-то записях я и обрел то бесценное сокровище, тот «умный бисер», который я называю «Дивеевской тайной» — тайной преподобного Серафима, Саровского и всея России Чудотворца. Передаю обретенное словами записи.

«Великий старец, батюшка отец Серафим, — так пишет Мотовилов, — говорил со мною о своей плоти (он плоти своей никогда мощами не называл), часто поминал имена благочестивейшего Государя Николая, августейших супруги его Александры Феодоровны и матери — вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны. Вспоминая Государя Николая, он всегда говорил: „Он в душе христианин“».

Из разных записок, частью в тетрадях, частью на клочках бумаги, можно предположить, что Мотовиловым была приложена немалая энергия к тому, чтобы прославление Преподобного было совершено еще в царствование Николая I, при супруге его Александре Феодоровне и матери Марии Феодоровне. И велико было его разочарование, когда усилия его не увенчались успехом, вопреки, как могло тому казаться, предсказаниям Божьяго угодника, связавшего прославление свое с указанным сочетанием августейших имен.

Умер Мотовилов в 1879 году, не дождавшись оправдания своей веры. Могло ли ему или кому-нибудь другому прийти в голову, что через 48 лет после смерти Николая I на престоле всероссийском в точности повторятся те же имена: Николая, Александры Феодоровны и Марии Феодоровны, при которых и состоится столь желаемое и предсказанное Мотовилову прославление великого прозорливца преподобного Серафима?..

В другом месте записок Мотовилова обретена мною и следующая Великая Дивеевская тайна. «Неоднократно, — так пишет Мотовилов, — слышал я из уст великого угодника Божия, старца отца Серафима, что он плотью своею в Сарове лежать не будет. И вот однажды осмелился я спросить его:

— Вот вы, Батюшка, всё говорить изволите, что плотию вашею вы в Сарове лежать не будете. Так нешто вас Саровские отдадут?

На сие Батюшка, приятно улыбнувшись и взглянув на меня, изволил мне ответить так:

— Ах, ваше Боголюбие, ваше Боголюбие, как вы! Уж на что Царь Петр-то был царь из царей, а пожелал мощи святого благоверного князя Александра Невского перенести из Владимира в Петербург, а святые мощи того не похотели.

— Как не похотели? — осмелился я возразить великому Старцу. — Как не похотели, когда они в Петербурге, в Александро-Невской Лавре почивают?

— В Александро-Невской Лавре, говорите вы? Как же это так? Во Владимире они почивали на вскрытии, а в Лавре — под спудом. Почему так? — А потому, — сказал Батюшка, — что их там нет.

И много распространившись по сему поводу своими благоглаголивыми устами, батюшка Серафим поведал мне следующее: „Мне, ваше Боголюбие, убогому Серафиму, от Господа Бога положено жить гораздо более ста лет. Но так как к тому времени архиереи русские так онечестивятся, что нечестием своим превзойдут архиереев греческих во времена Феодосия Юнейшего, так что главному догмату веры Христовой, Воскресению, и веровать больше уже не будут, то Господу Богу благоугодно взять меня, убогого Серафима, до времени от сея привременной жизни и посем воскресить, и воскресение мое будет аки воскресение седми отроков в пещере Охлонской во дни Феодосия Юнейшего“.

Открыв мне, — пишет далее Мотовилов, — сию великую и страшную тайну, великий Старец поведал мне, что по воскресении своем он из Серова перейдет в Дивеев и там откроет проповедь всемирного покаяния. На проповедь же ту, паче же на чудо воскресения, соберется народу великое множество со всех концов земли, Дивеев станет Лаврой, а Вертьяново — городом, а Арзамас — губернией. И, проповедуя в Дивееве покаяние, батюшка Серафим откроет в нем четверо мощей и по открытии их сам между ними пятым ляжет. И тогда вскоре настанет конец всему».

Такова Великая Дивеевская благочестия тайна, открытая мною в собственноручных записях Симбирского совестного судьи Николая Александровича Мотовилова, сотаинника великого прозорливца чина пророческого, преподобного и Богоносного отца нашего Серафима, Саровского и всея Руси Чудотворца.

В дополнение к тайне этой вот что лично я слышал из уст 84-летней Дивеевской игуменьи Марии. Был я у нее в начале августа 1903 года, вслед за прославлением преподобного Серафима и отъездом из Дивеева Царской Семьи. Поздравляю ее с оправданием великой ее веры. (Матушка, построив Дивеевский собор, с 1880 года не освящала его левого придела, веруя, согласно Дивеевским преданиям, что доживет до прославления старца Серафима и освятит придел во святое его имя.) Поздравляю ее, а она мне говорит:

— Да, мой батюшка Сергей Александрович, велие это чудо, когда крестный ход-то, что теперь шел из Дивеева в Саров, пойдет из Сарова в Дивеев, а народу-то, как говаривал наш угодничек-то Божий, преподобный Серафим, что колосьев будет в поле. Вот то-то будет чудо чудное, диво дивное.

— Как же это понимать, матушка? — спросил я, на ту пору совершенно забыв тогда уже мне известную Великую Дивеевскую тайну о воскресении Преподобного.

— А это кто доживет — тот увидит, — ответила мне игуменья Мария, пристально на меня взглянув и улыбнувшись.

То было мое последнее на земле свидание с великой носительницей Дивеевских преданий, той двенадцатой начальницей, «Ушаковой родом», на которой по предсказанию преподобного Серафима и устроился с лишним 30 лет после его кончины Дивеевский монастырь, будущая женская Лавра.

Через год после этого свидания игуменья Мария скончалась о Господе.

Посещение Рая преподобным Ионой Киевским

К 210-летию со дня его рождения. Память 9 Января (1794–1902)

Сохранилась еще неопубликованная глава второй книги дневников «На берегу Божьей реки» Сергея Александровича Нилуса, опущенная его племянницей Е. Ю. Концевич из-за боязни, что слишком невероятное описание видений юного отца Ионы могло бы отрицательно повлиять на обнародование «Дивеевской тайны», находящейся в этом же томе дневника Нилуса. По совету ее духовников, все эти долгие годы записи о «Посещении Рая» юным отцом Ионой не видали свет в Нилусовой версии, полученной им уже после революции от церковного писателя Е. Поселянина, который вскоре после передачи текста принял мученическую кончину за его благотворную деятельность для Святой Руси. Сам Нилус ничуть не сомневался в подлинности видений, так как глубоко верил, что детям Бог Сам открывается и мы все призываемся быть чистыми сердцем, как дети.

Предваряем сей текст кратким описанием хранившего его долгие годы присного ученика преподобного Ионы. Записавший об отце Виссарионе и этим сохранивший для нас историю об этом, тоже в свою очередь праведник, наш друг д-р Анатолий Павлович Тимофиевич, сам знал С. А. Нилуса, и память о нем нам тоже очень дорога. А в конце дадим краткое описание жития самого Преподобного Ионы, недавно прославленного. Он ныне вкушает то, о чем поведал нам для подкрепления веры нашей, его необыкновенное «Посещение Рая».

I. Схимонах Виссарион

В городе Киеве, в трех верстах к югу от Печерской Лавры, в конце прошлого века был воздвигнут новый Свято-Троицкий общежительный монастырь, вскоре приобретший славу рассадника великих духом подвижников.

Строителем монастыря был известный старец архимандрит Иона, в схиме Петр. Замечателен он был уже тем, что в молодости целых 12 лет был под непосредственным руководством самого преподобного Серафима, подвизаясь в Саровской Пустыни. По откровению великого угодника Божия инок Иона направился в Киев с указанием, что здесь Господь откроет ему Свою волю. В самом деле, на месте, где теперь расположена обитель, явилась ему Сама Пречистая Богоматерь и повелела строить здесь монастырь.

Чудом потекли средства, и к началу революции, это был благоустроенный монастырь — истинный очаг духовной мудрости. Сам Старец, достигши более чем столетнего возраста, в мире почил в 1902 году, всеми оплакиваемый.

В этом-то монастыре и привел Господь узнать, а затем и горячо полюбить приснопамятного старца схимонаха Виссариона, любимого келейника почившего основателя монастыря.

Почти 20 лет он келейничал и был безотлучно при отце Ионе, и, когда я уже с ним познакомился, он был хранителем келлии своего аввы, где все сохранялось в полной неприкосновенности со дня кончины Старца и круглые сутки читалась Псалтирь.

Отец Виссарион отличался удивительно детской простотой, скромностью, а в то же время глубоким духовным опытом. Сорок лет не выходил за ограду монастыря и не знал иного пути, как только храм и келлия.

Маленький, тщедушный, с реденькой бородкой, с опущенными глазами, он неизменно стоял в храме у чудотворного образа Богоматери Троеручицы, погруженный в глубокую молитву, чуть перебирая четки. Я сразу как-то всем сердцем привязался и полюбил его, и Батюшка мне отвечал тем же. Иногда, задержавшись у него до позднего вечера, я оставался ночевать, расположившись на полу в келлии старца Ионы, но до сна ли было, когда Батюшка, бывало, сам увлекшись, начнет рассказывать о многих чудесных и удивительных событиях из жизни своего духовного руководителя, старца Ионы — живого свидетеля подвигов Преподобного Серафима.

У отца Виссариона хранилась даже тетрадь, куда много было занесено знаменательного из жизни покойного Старца.

С разгромом монастыря тетрадь эта бесследно исчезла, что является невосполнимой потерей.

Отец Виссарион любил покойного старца Иону безгранично, и для него он был жив доселе.

Прихожу я как-то к нему, а он чуть не плачет, чем-то очень расстроен.

— Что с вами, батюшка, родной?

— Да как же, один брат наш взял у меня на несколько дней книгу отца Ионы и вот уже почти три месяца не отдает ее. Уж я и так и сяк просил его и по начальству ходил, чтобы усовестили его отдать книгу. Не отдает. Все обещает, а книга-то ведь Батюшкина, как же можно так не почитать Батюшку.

Посочувствовал я отцу Виссариону, но, конечно, ничем не мог помочь.

Прихожу опять через несколько дней и первый мой вопрос:

— Ну, что, отдал брат книгу?

— Отдал, как не отдать, отдал.

— Да как же случилось, что он отдал, ведь не хотел он возвращать книги.

— Да что же делать, верно, что не хотел, ну и пришлось пожаловаться Батюшке. «Что это, — говорю, — батюшка, и управы-то на него нет, он-то твои вещи расхищает, а с меня весь ответ будет, так ты уж сам заступись». А утром чуть свет бежит брат, трясется и книгу сует. «Прости меня, отче, — говорит, — много потерпел я сегодня ночью от Старца за эту книгу». А что потерпел, так и не сказал, — улыбаясь, добавил отец Виссарион.

Сильна была молитва Батюшки, и Господь с любовью внимал Своему верному рабу — простецу. Помню, как однажды пришел я к Батюшке. Время тогда было голодное. Хлеба и того крайне трудно было тогда достать, не говоря уже о чем другом.

Монастырь с большим трудом мог питать своих насельников.

Как всегда, Батюшка засуетился, захлопотал, поставил крохотный самоварчик, чтобы утешить гостя чайком. Я принес небольшой каравай черного хлеба, но по скудости того времени ни у меня, ни у батюшки не оказалось не только сахару, но даже и темной патоки, что обычно заменяла в ту пору населению недоступный по цене сахар.

Вижу, немного опечалился Батюшка, что нельзя гостя даже чаем по-настоящему угостить. Даже вздохнул он при этом, что с ним редко бывало, но делать нечего. Принес Батюшка вскипевший самоварчик, заварил вместо чаю листьев смородины, нарезал ломтиками хлеб, поставил соль, затем помолился, благословил трапезу, и сели мы за стол.

Не успел я, однако, выпить и половину стакана чая, как в дверь постучали и на пороге показалась старушка.

Поклонившись Батюшке, она сказала:

— Прошу вас очень, Батюшка, помолиться о рабе Божием Николе, внуке-то моем. Ехать обязан он по службе далеко, так усердно прошу ваших молитв, чтобы Господь сохранил его в пути. Я ведь знавала, — продолжала она, — еще батюшку отца Иону и многим ему обязана, так уж не погнушайтесь принять от меня в память Старца вот это, — заключила она, передавая отцу Виссариону небольшой пакет.

В нем оказалась банка чудесного душистого меда и яблочный пирог. Нужно было видеть, как светел и радостен стал Старец.

— Ну вот, видите, как милостив к нам Господь, не по грехам нашим, а по молитвам отца Ионы, посылает нам свой дар, а то как же, чтобы его же гость да ушел от него не утешенным.

Этот небольшой эпизод, который, конечно, можно, как всегда это делается, приписать счастливой «случайности», на меня произвел сильное впечатление.

В одно из моих посещений отца Виссариона, уже незадолго до закрытия обители, повел меня Старец в небольшую комнату, находившуюся рядом с келлией, где скончался отец Иона, в которой раньше я никогда не был, и, плотно притворив двери, сказал:

— Хочу я вам показать одну картину. Ее теперь мы не всем показываем и объясняем, чтобы не нажить беды, разные теперь люди бывают у нас, не то что прежде.

Он осторожно вынул завернутую в полотно довольно большую картину в раме. Хотя писана она была не красками, а карандашом, но, видимо, искусной рукой.

На ней был изображен двор Киево-Печерской Лавры. На заднем плане виднелась великая лаврская церковь, справа высилась колокольня, слева тянутся соборные корпуса. Вверху на всем этом пространстве летало множество голубей. Они летали по всем направлениям, как бы в ужасе, пытаясь спастись от каких-то страшных, неведомо откуда налетевших, черных птиц, напоминавших не то воронов, не то коршунов. Хищники яростно набрасывались на беззащитных голубей и тут же в воздухе растерзывали их своими острыми когтями и огромными клювами. Множество погибших голубей валялось на земле.

Несмотря на видимо аллегорический и не совсем понятный смысл рисунка, он производил на зрителя сильное впечатление, изображая символически два начала, беспощадную жестокость и смиренную покорность.

На мой немой вопрос отец Виссарион вновь тщательно спрятал рисунок, а когда мы уселись в его крохотной келлии, сказал: «То, что вы видели на рисунке, то в точности было показано в видении отцу Ионе, незадолго до его кончины. Один из духовных детей его со слов Батюшки и изобразил это видение.

Все наши великие старцы последнего века, начиная от преподобного Серафима и кончая отцом Иоанном Кронштадтским, согласно предсказывали о грядущих страшных бедствиях на русских людей, если не одумаются они и не покаются. Не только мирская жизнь, но и монашество дошло до такого упадка, так далеко удалилось от истинной своей цели, что гнев Божий давно бы излился на народ наш, если бы не вопли ко Господу немногих праведников, своими молитвами до времени еще удерживавших праведную Десницу Господню. Но вот и они ушли, не разбудив народной совести, потонувшей в бездне греха, и как страшно наказал нас долготерпеливый Господь! Мог ли я думать, что мне грешному придется быть свидетелем того, что с такой ясностью было открыто при жизни отца Ионы? Когда всё Русское Царство было в такой силе, кто бы смел поверить, что дни его уже сочтены, а отец Иона плакал, раскрывая нам, маловерным, грядущее.

— Молитесь, плачьте, взывайте ко Господу, чтобы помиловал народ наш, — постоянно говорил он братии. — Отнимет всё Господь, если не исправитесь, и Лавра святая погибнет, и братия будет уничтожена страшными воронами, что налетят на нее и истребят. И наш, как и другие монастыри, не пощадит Господь, и даже колокольня наша, что уже начала воздвигаться, не достроится, если не умолит Господа русский народ.

Как странны и непонятны были в ту пору его речи, а теперь вот и совершилось всё — и колокольня, что хотели сделать повыше лаврской и до первого этажа не вывели. Всё, всё исполнилось в точности, о чем говорил покойный Старец…» — и седая голова отца Виссариона, как бы под тяжестью всего пережитого, склонялась долу. Взволнованный словами отца Виссариона, покинул я на сей раз его гостеприимную келлию.

Прошло года полтора со дня этой беседы, и на моих глазах исполнилось последнее предсказание отца Ионы. Монастырь был закрыт, братия частично сослана, частью разбежалась. Осталось только несколько глубоких старцев, в том числе и отец Виссарион, которые ни за что не хотели уходить, хотя бы под угрозой лишения жизни, от стен своей родной обители, и, живя у добрых людей в конурке и прячась днем, ночью приближались к монастырю, и здесь в уединенной молитве просили у Господа силы донести свой крест.

Господь сохранил отца Виссариона от тяжкой участи многих его собратий. Он избежал и ареста, и пыток, и ссылок. В той же каморке, рядом с дорогой сердцу обителью, он и предал дух свой Господу, радуясь, что приходит конец его земным страданиям, и веря, что Господь соединит его по смерти с его любимым аввой, отцом Ионой.

Д-р Анатолий Павлович Тимофиевич.

Ново-Дивеево, 1953 год.

Еще несколько слов об этом забытом праведнике8. Схимонах Виссарион до схимы был монах Виктор, келейник и смиренный сотаинник преподобного Ионы. Он составил немножко о своем Старце кратких воспоминаний, записанных кем-то из братии, по всей вероятности отцом иеромонахом Тарасием. Пришел он к отцу Ионе в 1878 году, а отец Виктор-Виссарион на 13 лет его опередил. Вот что мы о нем знаем.

Случай 1-й

У келейника батюшкина Виктора одно время страшно болели зубы. Он не находил себе места, не мог ни пить, ни есть, ни спать. Как-то поутру отец Иона спрашивает других келейников:

— Где Виктор?

У него зубы болят.

— Пусть чай пьет.

Пришли они к нему и говорят, что батюшка велел ему чай пить.

— Где мне тут при такой боли?

Тут вошел сам Старец и говорит:

— Пей чай, да горячий, чтоб из-под крана лить, а не из чайника.

Тот сперва не хотел, а потом из послушания выпил. Первый глоток он еле смог проглотить, так болезненно было прикосновение кипятка к больным зубам. Когда же, понуждая себя, он допил весь стакан, боль прошла и с тех пор доселе никогда не возвращалась.

Случай 2-й

Как-то хорошо уродились груши, и келейнику Виктору довелось их съесть десятка два. Одному монаху он сказал:

— Вот, как животное какое, целых два десятка груш съел.

Тут вскоре встретился со Старцем, и Старец его строго спрашивает:

— Сколько ты груш съел?

Виктор оробел, но ответил:

— Простите, батюшка… Больше двух десятков съел.

— Смотри, — сказал Старец, — больше сотни не кушай.

Случай 3-й

Как-то раз Старец, отпуская отца Виктора из церковной кельи в алтарь для поминовения на проскомидии, сказал:

— Иди, своих поминай, — потом, вздохнув, сказал: — Да, кто знает эти минуты, того молитву за живых и умерших принимает Бог не только в церкви у алтаря, но и работая в поле, кто поминает, — примет Господь.

Случай 4-й

Однажды после поздней обедни старшие иеромонахи пили у Старца чай. К чаю была подана рыба. Один из присутствующих в виде шутки:

— Вот так бы и всегда. А то что один чай.

Батюшка подозвал к себе келейника:

— Вот он хочет рыбы (Старец указал на того иеромонаха рукой.) Так убери ее.

Так все и остались без рыбы.

Случай 5-й

За два года до удаления Мелхиседека из обители, 1 мая, отец Виктор видел сон. Будто в соборе служил батюшка обедню. Было много служащих, трижды становились на колени за молитвою. После «Отче наш» вышли из алтаря три разоблаченных монаха. Отец Виктор спросил шедшего за ними пономаря:

— Что это они обедню не дослужили?

— А это Батюшка велел выслать их. Они хромые.

Отец Виктор посмотрел им вслед, как они шли. Походка их была, однако, прямая. Ведь те трое потом и были высланы: Мелхиседек, Смарагд и Валентин.

Случай 6-й

Летом 1911 года (уже после смерти Старца) около 20 Августа были в обители человек двадцать из Донской области, одной партией. Когда они вошли в келлию Старца и увидели его портрет, четыре женщины стали плакать. Бывший тут келейник Старца отец Виктор спросил их:

— Что вы плачете?

— Этого батюшку, — отвечали они, показывая на портрет, — мы видели в церкви.

Отец Виктор подумал, что они видели утром одного из монастырских схимников, который показался им похожим на портрет отца Ионы. Днем схимники вовсе никогда из келлий не выходят.

— А когда же вы его видели?

— А сейчас.

Было 2 часа дня. Оказалось, что в церкви они спрашивали монаха, что это за схимник прошел. Но монах никакого схимника не видел, как и прочие из партии. Они же ясно слышали, как прошуршала по полу его мантия.

Случай 7-й

Однажды Старец заказал иеромонаху Ираклию, опытному столяру, сделать штук 25 особых низеньких скамеечек. Когда они были готовы, Старец велел позвать старших монахов и раздать эти скамеечки с таким советом: «Когда вы свободны, то после общего правила садитесь на эти скамеечки и занимайтесь по четкам Иисусовой молитвой, сколько позволяет время — с полчаса или с час. Этим ум просвещается. После этого можно ложиться, и непременно на правый бок, и, лежа в постели, прочитывать покаянный псалом „Помилуй мя, Боже“ и „Верую“. И так всегда делайте и храните совесть. Если будете хранить совесть, пойдете за забор — и там вам ничего не дадут».

Случай 8-й

В монастыре совершалось бдение под праздник Входа Господня во Иерусалим. Тогда не было еще большого храма, а в первоначальном храме было тесно. По многолюдству бдение совершалось в трапезной. Служил отец Иона и с ним все иеромонахи, иеродиаконы и певчие. Во время чтения кафизм прибежал келейник иеромонаха Пимена, который умирал у себя в келлии. Больной просил скорее прийти к нему с напутствием, так как чувствовал себя при последнем издыхании.

— Передай ему, что мы здесь предстоим все пред Господом, совершая Ему славословие. Пусть он за послушание подождет умирать. А по окончании бдения мы к нему придем и напутствуем его.

По окончании службы отец Иона со старшею-братией тотчас отправились к отцу Пимену, совершили над ним таинство елеосвящения, исповедовали и приобщили его и постригли в схиму. И к утру отец Пимен, в схиме Антоний, мирно преставился.

II. Посещение Рая Преподобным Ионой Киевским. Пропущенные главы 2-го тома «На берегу Божьей реки» С. Нилуса

Глава 23. О том, что видят богоизбранные детские души

В Киеве мне довелось быть в общении с возобновителем Скита Пречистыя, что в Церковщине, игуменом Мануилом. Составляя его житие и историю восстановления его обители, я слышал от него много дивного о его великом Старце, схиархимандрите Ионе, строителе Киевского Свято-Троицкого монастыря. Один из его рассказов, особенно запечатлевшихся в моей памяти, переданный мне впоследствии в рукописном списке с жития старца Ионы, составленного Е. Поселяниным9, я хочу привести здесь, из опасения, что это сокровище духа иным путем может никогда не увидеть свет.

Когда Иоанну, будущему старцу Ионе, — так сообщается его келейными записками, — было всего шесть месяцев, он пропадал 12 дней из виду своих родителей. А было это так.

Однажды в летнее утро, шестимесячным младенцем, Иоанн остался один на дворе, а мать его, оставя его одного, пошла внутрь дома и занялась по хозяйству.

Солнце только что взошло. Было ясно, светло и тепло… Лежа среди широкого, зеленого ковра, обогреваемый солнечными лучами, видя над собой беспредельный голубой шатер неба, младенец следил глазами за голубями, летавшими по воздуху. Его охватило желание летать, как они…

Вдруг к нему подходит Старец. У Старца была большая, густая, широкая и длинная борода. Обнаженный череп только по краям был покрыт волосами. На нем была синеватая нижняя одежда, опоясанная поясом, а сверху зеленоватая.

Старец сел на землю, на зеленой траве, справа от младенца. На приятном лице его играла улыбка… Сперва младенец взглянул на старца, но сейчас же перестал смотреть на него, так как он мешал ему видеть летающих голубей.

Старец ласково заговорил.

— Ты смотришь на голубей, — сказал он. — Тебе нравится, что они летают. Им крылья даны Богом, оттого они и летают, и тебе бы того же хотелось. Но ты человек естеством, а не птица и потому не имеешь видимых крыльев. Тебя это печалит, но ты не скорби, а молись Господу Богу, Создавшему тебя, люби Его, благоугождай Ему и верою, правдою и любовию истинно Ему послужи. И Он даст тебе крылья не временные и тленные, но вечные, которые вознесут тебя горе. Эти крылья дает людям на подвиг Господь Бог наш Вседержитель и Возлюбленный Его Сын, Господь наш Иисус Христос Спаситель, искупивший нас Своею Божественною кровию.

Потом Старец спросил младенца:

— Желаешь ли ты иметь крылья и парить на них и восходить всё выше и выше к Богу, живущему во веки веков?

Младенец, глядя на Старца, ответил:

— Желаю, чтобы Бог дал мне такие крылья.

— Тебе еще мало дней, — сказал с улыбкой Старец. — Но запомни и сохрани на всю твою жизнь мои слова: Бог Сущий неизменным, Бог Сущий ныне и во все нескончаемые веки подает эти крылья людям, как крылья премудрости, разума, смысла, силы и жизни. Бог изрек: «Если кто любит отца и матерь больше Меня, если кто не отречется всего своего имения, не достоин Меня». Если кто послушает гласа Его и возлюбит Его Единого выше всего и всех, тому Бог дает и силу и полет горе. Возлюби же и ты Господа Бога твоего, создавшего тебя. Родителей твоих люби, уважай и почитай, люби наравне с ними и всех людей, но всею любовию твоею люби Бога; люби Его всею душою, всем сердцем, умом и мыслью; люби Его больше родителей твоих, не противопоставляй им Бога.

Когда Старец сказал младенцу, что Бога надо любить больше родителей, ему стало жаль их: они хранят его, питают, ласкают, дорожат им, и за все это он должен их мало любить. Слова эти ему показались чрезвычайно горькими.

— Как это возможно, — сказал он Старцу, — не любить родителей? Это для меня тяжко, и поступить так я не могу.

Тут Старец взял его за руки. Указательным пальцем правой руки он вскрыл ему грудь, обнажив внутренности, чтобы вынуть слабое и робкое человеческое сердце, что-то извнутри вынул и выбросил, а потом место разреза загладил рукою10.

Потом Старец взял Иоанна за правую руку и сказал ему:

— Ты со мною не бойся ничего, и держись крепко за меня и за мою одежду, и иди со мною смело!

Они отправились и вышли в какое-то место чистое и высокое. Там дули страшные ветры, так что едва можно было устоять на ногах. Постепенно приблизились они к другому месту, широкому, ровному, чистому, светлому. Там стояла высокая стена-ограда, и стена издавала из себя великий свет.

Старец взял спутника за руку и сказал ему:

— Успокойся и ничего не бойся! Мы миновали ту бурю и тот путь, и мы уже пришли сюда, в тишину. Здесь нет никакого страха. Здесь царствует только благоговейное благодарение и любовь. Здесь пребывает Бог и истинно Его возлюбившие послушники Его… Ты видел бурю и вихрь там, где ты проходил: он был страшен, но не повредил тебе ни в чем. И ныне ты совершенно цел. Это образ твоего бытия. Многие вихри и бури встретятся на пути бытия твоего, но зри сам, где ты ныне стоишь, пред Кем и к Кому идешь. Зри без страха и боязни, с благоговением и любовию чистою.

Они подошли к великим и дивным вратам, и вверху врат сиял светом Крест Господень. Два воина стояли на страже пред вратами, светлые и прекрасные, и держали в свои руках мечи. Протянув руки с мечами, они крестообразно преградили вход во врата.

— Помолимся Господу Богу пред вратами, — сказал Старец.

Когда они перекрестились и поклонились Животворящему Кресту Господню, тогда стражи опустили мечи свои и дали путникам свободный вход.

Не рассказать словом, что открылось пред путниками, когда они вошли в те врата. Здесь было небо новое и земля новая, свет сияющий, воздух легкий, свежий, тонкий; земля чистая, светлая, как чистый хрусталь; деревья по обе стороны их пути стояли живые, издавали от листьев своих благоухание, и между деревьями росли цветы разных сортов, разной красоты, разнообразной величины.

Там стоял храм Божий. И вошли они внутрь его и стали пред отверстыми вратами священного алтаря. И на высоком Престоле Славы восседал Сущий. Лик Его окаймлен был власами и был светел, ласков, спокойно мирен и влек к себе сердце и дух в сильную к Небу любовь.

И ужас объял младенца. И был он как мертв. И Старец поддерживал его. И чувствовал он, как веет на него духом жизни. Он словно обновился и стал в новой силе пред Богом своим. И ему показалось, что ему шел 21-й год.

И все окружающие Божественный Престол воспели хвалу, славу и благодарение Сидящему на Престоле, и дивно величественна была та песнь. Небесные Силы воспели Параклит Парящего, Оживляющего, Животворящего и Освящающего. Они пели священные слова «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф», и с ними пело великое множество разного рода племен, чинов, колен, званий и возраста — люди, лики святых, пророков, апостолов и иерархов Господних, царей, священников, мучеников и всякого чина и звания праведных, убеливших одежды свои, изукрасивших Кровию Агнца, истинно возлюбивших Господа Иисуса Христа Сына Божия.

И ближе всех к огнезрачному Престолу стояли девственники, ничем не осквернившие себя в земной жизни. Одеянные в белую одежду, они стояли у Престола, предначиная песнь хвалы, славословия, молитвы и благодарения. И никто не сиял такой славой, как иноки, облеченные в схиму.

Когда всё множество святых запело божественные песнопения, тогда Старец сказал:

— Юноша! Воспевай же и ты Владыку всех и Господа и приникни к тому, где ты теперь стоишь, что видишь и что слышишь. Произноси ясно слова Хвалы Господней, ибо животочные слова те и безсмертны — они пребывают во век. Слушай и внимай! Сейчас начнется песнь, воспеваемая Господу, Триупостасному Божеству, Богу Отцу, Богу Сыну и Богу Духу Святому, от всех святых и горних небесных чинов, от всех земнородных и от всей твари видимой, от всего создания Божия и от всех стихий. Внимай же прилежно, кто будет предначинать Богу эту песнь.

И стала тогда великая тишина.

И тогда, по повелению Господню, один из серафимов предстал пред Престолом Господа Славы. Он взял от алтаря кадильного кадило, и вложил в него фимиам молитв святых, и стал пред Господом, имея в руке то кадило.

И девственники, окружающие Престол Господень, предначали песнь великую, трегубую. И воспевали хвалу. И песнь неслась как из единых уст: от святых, с земли от земнородных и от всей твари видимой и невидимой. И стройности того пения и согласия даже и представить ни звуками, ни словами невозможно. А Серафим, предстоя пред Господом, воздымал пред Ним кадило молитв святых, славословия, величания и благодарения Творцу всяческих.

Господь повелел Старцу показать Иоанну все обители святых.

Глава 24

И когда Старец с Иоанном вышли из храма, то пред ними открылось широкое пространство неизъяснимой красоты.

Земля была там чистая, светлая, сияющая радостью, и на ней было много живых, роскошно зеленеющих деревьев. Иные из них цвели, на других были только завязи, третьи несли уже на себе плоды. И чудные листья тех деревьев, тихо трепеща, возносили, как живые, хвалу Господу, Создателю всякого творения.

Иоанн стоял в оцепенении и не хотел двинуться с того места, где стоял и молил Старца, прося навсегда оставить его здесь, где отовсюду окружал его преизбыток и торжество жизни.

Земля — жизнь. Небо, светло сияющее, — жизнь. Излияние воздуха — жизнь. Сияющий, мягкий свет — жизнь. Деревья, украшенные красотою и славою, — жизнь. Цветы различной красоты и великолепия, расстилающиеся по земле, — жизнь.

И всё это привело юношу в восхищение. Он был вне себя и умолял спутника своего и путеводителя оставить его на этом благословенном месте. Но Старец понудил идти далее.

И дошли они до стены высокой ограды. Прекрасные врата были увенчаны крестом, и над вратами была надпись, слова которой испускали сияние, как от солнца расходятся лучи. Там было написано: «Здесь святая обитель Всесвятой Владычицы мирa и Царицы царствующих, Матери Бога нашего, Пресвятой Девы Марии. Если кто из земнородных призовет Ее имя, тот спасется».

Старец приказал Иоанну прочесть всё надписанное над вратами. Когда он прочел, ожил в нем дух, упавший от разлучения с виденными местами, и он забыл и их, и то, что хотел в них навсегда остаться.

Старец сказал ему:

— Сотворим молитву ко Пресвятой Владычице и Царице, истинной Богородице, во всем благом Поборнице! — И начал Старец сказывать слова молитвы ко Владычице и Царице всех, и приказал Иоанну повторять за ним эти слова ясно и умиленно, объясняя ему, что это — слова жизни.

Когда они сотворили молитву до конца, изнутри раздалось слово: «Аминь!» Тогда величественно распахнулись пред ними врата Святой Обители. Внутри, начиная от врат, в два ряда стояли воины в воинских сияющих доспехах. На их главах были царские венцы, а в руках мечи.

Радостью просияли лица насельников Небесной обители Пречистой Девы, когда предстали пред ними входящие, и все воспели великую божественную песнь Пречистой Владычице Богородице, Матери Господа Бога нашего. И все множество небожителей, вышедших им навстречу, пели песнь сладкую и радостную, исполненную жизни и неизреченной сладости, какую не выразить никакими устами и никаким языком.

Старец спросил Иоанна:

— Почему ты не поешь с ними песнь Богоматери?

— Я вне себя, — отвечал юноша. Но Старец приказал ему петь громко и, прислушиваясь к словам поющих, повторять их разумно и достойно.

И по пении том все двинулись от врат ко храму Всесвятой Владычицы Госпожи Богородицы.

Глава 25

Никто выразить не сможет той силы радости, торжества и той великой любви к Пресвятой Владычице, Матери Умного Света, который охватывает душу на пороге Ее храма…

Иоанн уже стоял пред Ее Престолом. Чудно было видение Преславной Царицы небес. Радость сияла на пресветлом Ее Божественном Лике, исполненном мира и любви ко всем земнородным…

А вокруг раздавалась хвала ликов святых и ангелов Матери Света.

Престол Царицы небес окружают небесные воины, святые архангелы и лики святых девственниц в светлых, убеленных ризах, сияющих несказанным светом, с венцами на главах, и в венцах горели драгоценные каменья.

Когда было совершено славословие в храме Всесвятой Владычицы, наступила великая тишина. Тогда Матерь Умного Света призвала одного из предстоящих архистратигов и велела ему принять из алтаря кадильного кадило с горящим углем.

И предстал архистратиг пред Владычицей у Ее Святого Престола. И повелела Пречистая одному из предстоящих святых возложить в кадило фимиам молитв праведников и вознести дар молитвы славословия, хвалы, величания, благодарения и поклонения Вседержителю Господу Богу, Искупившему нас кровию Своею, неизглаголанною силою Своего Божества.

И пели песнь великую, дивную, сладкую, исполненную крепости, жизни и бессмертия. И, совершив хвалу, все пали на землю и поклонились Его Божеству. И снова настала тишина.

И тогда раздалось новое пение — то была хвала Матери Господа Бога Спаса нашего Иисуса Христа, Сына Божия. Все воспели в песни Царицу и Владычицу, песнь дивную, предивную. И радостью, и славою, и великолепием звучала эта песнь, которою лики святых едиными устами и единым языком похваляли Пренепорочную Деву.

Изумлялся Иоанн силе и величию той хвалы. А старец, державший его за руку, сказал ему:

— Приди в себя, юноша, и дерзай, и будь сопричастник пения, и воспой с поющими и воспевающими хвалу Всесвятой Владычице, Матери Истинного Бога нашего, чрез Которую Он нас спас и Которая нас привела сюда.

И юноша стал причастником той великой хвалы, которую воспевали святые Богоматери пред Пречистым Лицом Ее. И трепетал смертный состав его тела, а душа расширялась от той чудной хвалы, готовая расторгнуть союзы с телом, не могущим вместить хвалы той.

И зарыдал Иоанн, и струи слез текли из очей его, а сердце взывало: «Боже мой, Боже мой! Неизреченна Твоя благость и Твоя любовь к нам, тленным смертным людям!»

— Не бойся! — сказал ему старец, — место, на котором мы ныне стоим, не место мертвых, но во век живых: нет здесь смерти — здесь одна жизнь.

И когда Иоанн несколько пришел в себя от душевного потрясения, восторга и радости, великое славословие Богоматери было совершено, и все славящие Ее поклонились Ей до земли.

И сошла тогда Всемилостивая Владычица с Престола славы, остановилась во вратах святилища и тихим словом любви подозвала к Себе старца, державшего в своей руке руку юноши Иоанна.

— О, предивный, премудрый и Боголюбивый, святый, великий апостол Христа, Бога Сына Моего, Иоанн Богослов, — рекла Владычица, — неустанно обходишь ты поднебесную. Премудрым предвидением твоим привел ты сюда этого юношу…

И, обратясь к Иоанну, продолжала Пречистая:

— О, юноша! Святый Дух умудрил тебя довериться старцу. Доверясь ему, ты предал себя в руки сотворившего тебя Господа Бога, Искупившего тебя и всех, здесь стоящих, Своею Кровию, за тебя и за них излиянною, и Господь привел тебя ныне в Мою обитель.

И много еще говорила юноше Иоанну Владычица, а он стоял в восторженном ужасе и трепете, в неизглаголанной радости сердца.

— Не бойся же, юноша! — продолжала матерински говорить Богоматерь, — но только внимай себе. Тебе нужно быть еще там, откуда ты пришел. Помни там, что ты безопасно миновал угрожающие тебе бури, и пропасти, и великие грозы, потому что зрел тебя и руководил тобой Господь Вседержитель.

И повелела затем Владычица одному из святых мужей повести юношу Иоанна по Обителям святых, и он в великом благоговении последовал за указанным ему путеводителем и за старцем, пришедшим с ними.

— Кто святой тот, что показывает нам Обители и говорит с нами? — спросил юноша Иоанн.

— Это, — отвечал старец, — великий святой, дивный в пророках, печать святых пророков. Имя его Иоанн, святой Креститель Господень.

Глава 26

Как описать этот обход Обителей святых?

Полки небесных сил охраняют всех там живущих и служат им. Обители все дивные, великие, пространные, и неизъяснимо прекрасно их украшение. Деревья многоразличны, исполнены красоты и мощи; цветы многообразны и, стелясь по земле, испускают ароматы чудной нежности, а воздух напитан и преисполнен жизнию.

Живущие в обителях тех святых матери и девы с любовию и радостию встречали путников и, приветствуя их, славили Господа Бога, Спасающего и Милующего рабов Своих.

И спросил юноша Иоанн старца и святого мужа, ведущего их:

— Что значит, что вижу я снаружи стен этого града, на стенах внутри, на вратах и храмах снаружи и внутри, и на всех Обителях святых, и на завесах, и на вратах храма Господня — везде изображено имя Всесвятой Владычицы Девы Марии, Матери Царя Славы Иисуса Христа, Сына Божия, а над этим именем вверху всюду царская корона, и от слов и от короны исходит великий свет?

И ответили ему путеводители:

— Велико Всеславное, Всесвятое имя Девы Марии, безсеменно зачавшей и безболезненно рождшей Царя Славы Христа. Предивно и преславно Имя Ее — Мария. Она — Царица небес и земли и Владычица всей твари, Высшая небес и Честнейшая и Славнейшая Херувим и Серафим. Ее помощью и милостью все мы спасемся. Ею спасается мир. Она — мост, приводящий к небу.

Этот обход Обителей святых исполнил радостью сердце юноши Иоанна, и был он от него в восхищении ума, в неземном восторге.

Когда же возвратились они к Богоматери, сказала Владычица:

— О, юноша! Благо тебе, что ты возлюбил Господа Бога твоего и всего себя предал Ему в любовь и послушание Божественной воле Его. Ты обрел бесценный бисер Христа с детства само-охотно и прилепился Ему, подклонив выю твою под благий ярем святой Господней воли. Ты пойдешь во след Его, восприняв от Него твой крест. На твоем пути тебя встретят бури, вихри, терния и волчцы, но ты благополучно минуешь их. Да будет ум твой направлен всегда к Нему горе, туда, где ты теперь с нами всеми, и все мы единодушно и с великой любовью будем ожидать вновь прихода твоего сюда.

И Владычица продолжала:

— И еще скажу тебе: да не погаснет никогда в сердце твоем чистейшая любовь к Сладчайшему Господу Иисусу Христу. Всегда имей имя Его в уме, в духе, в душе, но и в теле твоем: будь чист весь во все дни бытия твоего на земле… Милость Господня предварила тебя. Она велика и неисповедима, ибо Бог так возлюбил человека, что Единородного Сына Своего не пощадил ради его спасения. Так живи же в Нем, будь Ему спослушником и ничего не бойся. Он с тобою. Служи же и делай, не ослабевая в служении святом и Божественном прехвальном послушании Ему во всегдашней радости, веселии, в утешении от Него и в Нем… Я буду следить за тобою, и очи Мои будут на тебе, и посещения Мои явятся тебе во время благопотребное. Ты вскоре отойдешь отсюда, но недалеко и ненадолго, а ум твой, дух и сердце твое будут здесь. Осмотрись же внимательнее, пока ты еще здесь, чтобы унести всё это с собою в сердце своем.

И неизглаголанной радости исполнилось сердце Иоанна от слов Владычицы. И вновь велела Богоматерь всем воспеть песнь хвалы; и земля, и небо, и воздух подвигнулись на великое то славословие, и юноша Иоанн от восхищения, сладости и радости пения того упал замертво.

Владычица коснулась руки его и главы и сказала:

— Тело твое смертное не в силах вынести этого славословия, но дерзай и жив буди и воспой с нами Господу слова хвалы.

И вновь воспелось славословие великое, и в нем, по глаголу Владычицы, принял участие и юноша Иоанн, с бессмертными воспел дивную песнь хвалы и благодарения Творцу всяческих…

Глава 27

И когда юноша Иоанн вышел из Обители Пречистой и продолжал путь со своим старцем, старец сказал ему:

— Те слова, которым ты внимал в пениях без-смертных и которые ты воспевал и сам, слова эти дух возьмет от тебя, ибо, пока ты плоть и кровь, ты их отсюда с собою на землю земнородных снести не можешь. Там всё смерть и тление. Здесь же одна жизнь, и жизни полны те слова, которыми ты возносил здесь хвалу Господу и Всесвятой Его Матери.

— Как, — спросил юноша, — разве мне нужно опять быть там, откуда ты меня взял?

— Да, ты будешь там. Господня воля на то, чтобы ты был там, чтобы ты прошел все пропасти, стремнины, ветры, бури, вихри, как тебе о том говорила Сама Всесвятая Владычица. Но твоей любовью к Богу, к Пресвятой Владычице Богородице ты навсегда там будешь укреплен в духе и всегда будешь памятовать о том, где ты сейчас находишься.

Сильно опечалили душу юноши Иоанна эти речи, и в горести упал он, где стоял, на землю. Ему казалось лучше разстаться с жизнью, чем с этими местами. Так лежал он на земле, обливаясь слезами, и не желал утешиться.

А окрест него всё было так величественно и дивно прекрасно! Повсюду росли деревья, полные жизни, издавая листьями своими шум, подобный звуку струн или громогласно-мелодичных духовых инструментов, вещая хвалу их Создателю. Чистейший воздух дышал тонкой прохладой. Всюду был разлит живой свет, будто сияло не одно, а несколько солнц, но свет тот был тихий и мирный. В великой скорби от предстоящей разлуки с этими местами, юноша Иоанн со слезами продолжал умолять старца оставить его здесь.

— Нельзя быть тебе здесь, — отвечал ему старец. — Многомилостивый Господь в благости Своей вознес тебя сюда от земли, чтобы показать тебе всё, что ты здесь видишь очами и слышишь ушами и что осязаешь руками, что измеряешь стопами. Здесь земля новая, чистая, здесь свет немеркнущий и никогда не изменяющийся; здесь нет ночи и день не нуждается в солнце, ибо Солнце его — Солнце Правды Господь Бог. Человеку тления здесь, пока он во плоти, не место. Показал тебе чудеса этой жизни Господь не для того, чтобы ты скорбел, но чтобы ты их хорошо запомнил, вспоминал о них в земной твоей жизни, радостно благодарил за них Господа и был полезен на земле и другим, ищущим спасения.

И много другого говорил старец юноше Иоанну и поднял его на ноги от земли, на которой он лежал, обливаясь горькими слезами.

И предстал им тут юноша прекрасный, одеянный в белые сребровидные ризы и препоясанный накрест орарем, и сказал:

— Сей юноша добрый, возлюбивший Бога, хочет остаться с нами. Но ему должно идти в мир и там творить заповеди Божии, поддерживая в сердце своем огонь любви к Господу Богу, и тогда уже соединиться с нами навеки.

И юноша тот прекрасный передал старцу Господнее повеление поставить Иоанна пред Господом.

Глава 28

У Храма Вседержителя архистратиг Господень, предначиная песнь хвалы Агнцу, Закланному прежде сложения мирa, призывал громогласно все племена людские присоединиться к великому тому пению. И вознеслось тогда хвалебное, великое и сладкое величание, и в величании том святые сотворили молитву к Бессмертному Агнцу о живущих на земле, верующих в Его Святое Имя. А Иоанна объял страх, что он смертный и стоит среди святых в их селениях.

И когда после славословия настала тишина, Господь Иисус Христос повелел старцу подвести к Себе юношу Иоанна и ублажил его за его любовь к Себе с детских его лет.

— Смотри, — сказал ему Господь, — на язвы от гвоздей на руках Моих, осяжи раны гвоздильные на ногах Моих, прикоснися к прободенной копием воина язве у ребра Моего.

И пал юноша Иоанн на землю в слезах ужаса и жалости, видя жестокие раны раскрытые, глубокие на руках, ногах и ребрах Христа.

— Не бойся, юноша, — сказал Господь, — прикоснись и осяжи раны Мои. Я все терпел ради избранных, верующих в Меня. И ныне Я снова терплю за избранных Моих и ныне еще верующих во Имя Мое и терпящих ради Меня гонения, скорби и страдания, за любовь, которую они имеют ко Мне. Я с ними, и с ними страдаю, и люблю их, и все за них приемлю на Себя. Словам Моим внимай: они полезны будут и тебе, и по тебе и другим.

Храм Господа Бога, где пред лицем Господа стоял юноша Иоанн, был так обширен и велик, что всё безчисленное множество всех чинов святых и людей всякого колена, рода и чина — все свободно вмещались внутри Храма Господа Славы.

И снова повелением Господним юношу Иоанна водили по иным многим Обителям святых; и тою же нетленною красотою сияли и те Обители, и те же там воспевались неизреченною красотою звуков песни хвалы Господу. И в одной из этих Обителей приступил к юноше Иоанну некто и, возложив руку свою ему на голову, сказал:

— Ты юноша — первенец у отца и матери. И я имел сына первенца и принес его в жертву Господу Богу моему. Вот я и сын мой — мы оба здесь. Так и ты — возьми себя во всесожжение Богу и не сомневайся в Нем.

То был Авраам, друг Божий. После того видел юноша Иоанн Обители пророков и апостолов и другие светлые Обители — и всюду всё сияло и ликовало неизреченною радостью и веселием.

И когда вернулся юноша Иоанн со своим старцем-путеводителем в Храм Господа Вседержителя, где вновь услышал пение новой хвалы, Господь дал старцу книгу жизни и повелел показать ее Иоанну, но с тем, чтобы он не читал ее. Книга эта была мелко написана. Иоанн просил прочесть ему из книги хотя одно слово, но голос Всевышнего повелел ему принять эту книгу и съесть. И он ее ел, как мягкий и сладкий хлеб. И было в гортани его ощущение великой сладости, но потом почувствовал он в себе великую тяжесть и болезнь, как бы в прообраз того, как трудно смертному человеку исполнить, претворить в жизни своей закон Христов.

И сказал Господь:

— Это не в болезнь, а во врачевание тебе то, что ты принял.

И ощутил тут в себе Иоанн великую силу и возраст тридцатилетнего мужа. И стоявшие у Престола Божия воинственные мужи по Господнему повелению взяли с Престола одежды, начали одевать Иоанна в воинские доспехи — в латы и шлем — и дали ему оружие — меч, лук и стрелы. И стал Иоанн мужем крепким и сильным. И голос Господа изрек:

— Смотри на себя! Ты теперь муж годами, силою и крепостию. Ты вооружен благодатью — не бойся, иди и стой, ибо Я с тобою.

От этих слов Спасителя Иоанн почувствовал во всем существе своем необыкновенную силу и крепость. И повелел Господь сопровождавшему Иоанна старцу блюсти его и быть ему руководителем во все дни его жизни. Сам же десницею Своею коснулся груди Иоанна и сказал:

— Сердце твое принадлежит Мне.

И вновь воспето было славословие великое и великая хвала Господу. И вышел Иоанн со своим путеводителем, сопровождаемый святыми, из града Господня, и оказались они на том месте, на лужайке у бедной хаты посада Крюкова города Кременчуга, откуда старец восхитил в небесные Обители Иоанна. И снова на лужайке той Иоанн лежал шестимесячным младенцем.

— Смотри, — сказал старец, — мы возвратились: вот твой дом, отец твой и мать твоя. Не бойся, чадо мое. Я буду посещать тебя.

И положил старец младенца Иоанна на земле и, обложив его травою, как в колыбели, стал невидим.

Тут выбежала мать в величайшей радости, что обрела вновь своего ребенка, пропадавшего 12 дней.

Сказание это свидетельствовал сам великий старец схиархимандрит Иона, строитель Свято-Троицкого Киевского Ионина монастыря, запечатлев сказание это своеручно в своих келейных записках. Запись же эта помечена им 1838 годом и до кончины великого старца известна была лишь немногим особо доверенным и приближенным к нему лицам.

Цены нет этому сокровищу духа для души развитой духовно; ей и посвящается этот умный бисер в назидание, утешение и укрепление за молитвы схиархимандрита Ионы, старца великого. Аминь.

Глава 29. О том, как видения богоизбранных младенцев оправдываются в совершенном их возрасте на деле

В конце 90-х годов на пути моего земного странничества мне довелось, по милости Божией, повстречаться с одним из духоносных архипастырей нашей Церкви. Это был епископ Макарий, бывший Калужский, а потом Оренбургский. Скончался он в Белевском монастыре на покое. В Белеве же я имел счастье с ним познакомиться и от него слышать сказание о старце схиархимандрите Ионе, известное ему из уст самого Старца.

— Сказывал отец Иона, — говорил мне епископ Макарий, — как Сама Пресвятая Богородица призвала его к строительству Свято-Троицкого монастыря в Киеве, когда он был никому еще не известным иеродиаконом Белобережской Пустыни.

Было это, — сказывал мне отец Иона, — летом того года, когда были великие пожары во всей Орловской губернии, когда горел Орел, Елец и другие города, сгоравшие почти что дотла. Был один из великих праздников: не то Вознесение, не то Троицын день. Потрапезовав с братией, я пришел в свою келлию, совершил обычные благодарственные молитвы Господу Богу, Богородице и всем святым с земными поклонами; потом снял с себя мантию и подрясник, повесил на свое место, скинул башмаки и остался в одних чулках да в одежде.

Дверь келлии была закрыта мною на крючок. Поставил я свою скамеечку, сидя на которой обычно занимался Иисусовой умной молитвой, облокотился о столик, правой рукой подперев голову у правого уха, взял в левую руку четки и, сидя в белом балахоне, стал творить молитву. Прошло с полчаса…

Вдруг слышу, за дверью кто-то молитвится:

— Молитвами святых Отец, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!

Я не ответил. Молитва повторилась. Я промолчал. В третий раз молитвится кто-то. Я опять не ответил «аминь». Слышу, голос женский… Взяла меня досада на беспокойство, а тут вдруг дверь сама отворилась, хотя и была на крючке, и кто-то вошел. В сердцах я обернулся и тут же со скамейки упал на пол без памяти и лежал как мертвый, пока почувствовал прикосновение руки. Очнулся: предо мною Матерь Божия и с Нею одиннадцать светлых спутников, как потом узнал я из слов их: святые апостолы Петр, Иоанн, Иаков, Лука; Святитель Николай Чудотворец, святой великомученик Георгий Победоносец, святые великомученицы Варвара и Екатерина, святая мученица Феврония и преподобная Евфросиния Полоцкая.

— Мы пришли к тебе, — рекла Пречистая, — с сими святыми возвестить тебе дело святого послушания, чтобы ты потрудился и послужил Господу Богу, исполняя Его святую Волю во славу Имени Его, на благо святой Его Церкви и верующих в Него.

Я всё еще лежал в страхе.

— Дерзай! — сказала Владычица и подняла меня за руку. И встал я пред Матерью Божией на колени и услышал от Нее такое слово:

— Сын Мой и Бог восхотел явить славу Свою в последние дни рода сего, и тебя Он избрал орудием святого дела Его и благоизволил Меня и тех, кто предстоит Мне, послать к тебе. Нужно тебе оставить святую обитель и перейти на другое место, чтобы там послужить Ему и исполнить Божественную волю Его. Воля же Его, чтобы на месте, которое будет тебе показано, была устроена обитель в прославление Его и чтобы собрались в нее боголюбивые иноки послужить и благоугодить Ему. Но ты не смущайся и знай, что Господь Бог Сын Мой будет там и Я там буду и пребудем там до скончания века. Ты — орудие, а всё делание будет Бога. Внимай: монастырь на том месте будет великий и иноков соберутся полки — сонм людей, возжелавших Господа Славы.

И пал я после слов этих к пречистым стопам Богоматери, орошая их слезами.

— Молю тебя, Всесвятая Владычица, — восклицал я в великом смятении духа, — оставь меня почить здесь и положить кости мои в этой обители: скудоумен, нищ, худ, грешен, немощен во всех слабостях моих и страстях, а для такого дела потребен муж правды, исполненный мудрости, разумения духовного, силы, просвещенный свыше благодатию Божественною, муж исполненный веры, надежды и любви. Не вижу я в себе ничего доброго и не подготовлен я к этому священному и великому делу. Не просвещен я Словом Божиим, и крайний невежда я в Священном Писании. В строении домовном и устроении святой обители совершенно неопытен и неискусен. Молю Тебя, Всесвятая Владычица Богородица, Матерь Всемилостивого Бога, оставь меня скончать здесь дни моей жизни.

— Всуе мятешься ты, — рекла Владычица, — всуе противишься воле Всеблагого Бога: на полезное и спасительное дело избрал тебя строителем, а ты противишься Ему подобно Савлу, гнавшему Церковь Его Святую. Скажу тебе более, уже не в пользу твою: не противься воле Сына и Бога Моего и Моему желанию и воле и Мною налагаемому на тебя послушанию. Иди и потрудись!

Снова отрекался я, заливаясь слезами.

— Дивлюсь тебе, — сказала Матерь Божия, — оставляла ли Я тебя когда-нибудь? Не всегда ли Я была везде с тобою? А ты всё не уверяешься во Мне. Неужели же Я наветница твоего спасения или желаю ввергнуть тебя во зло? Вспомни святого праотца Авраама: Господь указал ему переселиться в иную землю, — противился ли он Богу? Так и ты, — иди на место, которое Господь благоволил избрать для тебя.

— Матерь Божия! Оставь меня в Белых Берегах.

И сказала на то упорство мое Владычица:

— Размысли, подумай, а Я снова приду к тебе. — И, исходя из келлии, Владычица повелела мне проводить Ее. На крыльце келлии я пал Ей в ноги, а когда поднялся; то увидел Ее и сопутствовавших Ей святых уже входящих в храм чрез церковную паперть.

А в келлии разлито было такое благоухание, которому и подобия нет на земле.

Глава 30

Прошло две-три недели. Был опять праздник, и опять я занимался молитвой Иисусовой, всем умом и сердцем погрузившись в это умное делание. И снова послышалась мне чистым женским голосом произносимая входная молитва, и снова молчал я, недовольный, что прерывают молитву, и снова дверь отворилась, как тогда, сама собой, и снова упал я еле живой, и, как прежде, воздвигла меня Владычица, и от прикосновения руки Ее разлилось в теле моем преизобилие жизни.

И с Материю Божиею явились вновь угодники Божии, и было их более прежнего.

И стою я на коленях пред Пречистою Владычицею, и слышу, говорит Она мне:

— Вот опять пришли мы к тебе, исполняя волю Господа Сына Моего. Как решил ты о послушании, к которому Господь призывает тебя?

И вновь, окаянный, я стал отрекаться в страхе пред непосильной для меня тяжестью возлагаемого на меня бремени:

— Об одном просил я и прошу Тебя, Мати Божия, оставь меня навсегда на этом месте.

И не прогневалась Царица Небесная и кротко рекла:

— Напрасно волнуют сердце твое помышления суетные: Господь создаст тебе обитель и пришло время исполниться воле Его. Пойми же ты, что ты только орудие Его, а всё дело, труды и попечение — всё будет Его. Не в скорбях и болезнях твоих будеши. И да будут тебе поручителями в словах Моих все сии…

И Матерь Божия назвала всех сопровождавших Ее святых поименно каждого. И были они: святая равноапостольная Мария Магдалина, святая первомученица Фекла, святые великомученицы Варвара и Екатерина, Святитель Христов Николай, святые великомученики Георгий Победоносец, Феодор Тирон, Феодор Стратилат, святая мученица царица Александра, святые апостолы Петр, Иаков, Иоанн, Лука, Симон Зилот и Святый Иаков брат Господень, первый епископ Иерусалимский, святитель Иоанн Милостивый, святые равноапостольные царь Константин и князь Владимир, святый благоверный князь Александр Невский и святая благоверная княгиня Ольга.

Но я, грешный, всё об одном молил:

— Оставь меня, Матерь Божия, на месте сем, благоволи и кости мои сложить в той обители!

И опять продолжала убеждать меня Царица Небесная:

— Зачем смущаешься ты, — говорила Она мне, непокорному, — утверди чувства твои в священной воле Христовой. Господь благоволит к чину монашествующих, и Я всегда им готовая Попечительница. Но Я говорю тебе: лучше уйти тебе отсюда. В святой обители этой будет перемена и ослабление в управлении: управители ее будут держаться своего мудрования и будут во многом подобны мирянам, введут их к себе, и миряне обоснуются среди них и братии. И пойдет в обители молва и шатание, братия отступят от старцев, и гласу их места уже не будет; станут говорить: «Зачем мне слушать старцев? Они отжили свое время, и мы не хотим знать их учение и будем жить по-своему: наш путь нравится нам, и мы пойдем по нему»… Вот Я возвестила тебе всё, что здесь будет, а ты обдумайся, осмотрись. Я снова приду к тебе.

И уходя из келлии рекла мне Матерь Божия:

— Оставайся в мире. Я приду к тебе опять.

И пал я к стопам Царицы Небесной и долго смотрел вслед Ее, пока стала Она невидима. И был я в великой туге и смятении, не зная, что творить мне, и чувствуя потребность в духовном совете; но советников не было, ибо все близкие душе моей старцы уже отошли ко Господу.

Глава 31

Тогда решил я сходить в Свенский Брянский монастырь, где еще были в то время хорошие старцы. Беседы с ними успокоили меня, и, вернувшись от них, я жил в мире.

Недели через три или более, в будний день, в час, когда я начал заниматься молитвой Иисусовой, последовало мне новое видение Матери Божией.

— Смотри, — сказала Она мне пречистыми устами Своими. — Я вновь пришла к тебе, и свидетели Мои со Мною. Мы пришли вновь звать тебя к святому послушанию. Ты не хочешь знать, что должно произойти здесь. Опять говорю тебе: здесь будут начальники, имеющие ум и очи, зараженные страстями, ласкательные миролюбцы и плотолюбцы, пекущиеся только о плоти. По холодности и невнимательности слух их будет закрыт славословию. В святом послушании они не будут усердны и мало будут пещись о спасении братии. К ним открыт будет вход мирским людям и женам, и не будут они заботиться о благоустроении святой обители, о благочинии и благочестии братии. Будут они привержены и к вино-питию. Старцы и правожительствующие терпимы ими не будут, и не будет им никакого дела до сокровенного учения стремящихся к совершенству. Они будут изгонять доброживущих иноков, говоря им: «Хотите жить у нас здесь, живите как и мы». И ты, малодушный, не понесешь всего того, что заведется здесь, посему и решил Всеблагий Господь извести тебя отсюда.

— Но нет во мне никаких дарований, — дерзнул я возражать Владычице, — всё одни немощи.

— От тебя не дарования требуются, — рекла Матерь Божия, — а покорность, всё же остальное, что явится впоследствии, явится не от тебя, а Самого Христа Бога твоего.

И с явившимися с Материю Божиею угодниками святыми узрел я великого Иоанна Предтечу и Крестителя Господня, и тот, возвысив глас свой, напомнил мне, как он покорился воле Господней и, будучи человеком смертным, возложил руку на главу Господню. И святой апостол Павел, стоявший тут же, поведал о том, как по дороге в Дамаск, послушав Господня гласа, он из жесточайшего гонителя Христова стал призванным Его апостолом.

И пал я в слезах к пречистым стопам Пре-благословенной Владычицы, Царицы неба и земли и воскликнул в великом умилении грешного сердца моего:

— Буди воля Господня со мною, окаянным! Буди же и Ты мне, Владычице, покровом, руководительницею и наставницей во всем!

И тут внезапно почувствовал в себе некую перемену: сердце во мне как бы ожило, ум просветился, точно переродился. Всё мне стало легко, и всё существо мое освежилось и ободрилось — точно я вновь родился. А Матерь Божия продолжает утешать и ободрять меня, говоря, что всё исходит от Бога и к Богу же приходит, мне же предлежит только быть верным слугой и послушником Божиим.

И когда стала исходить из келлии и была уже на крыльце Матерь Божия, мелькнула у меня мысль вопросить Ее, где же та страна, где произойти должно все предсказанное, и я спросил о том Пресвятую Деву.

— Место то, — сказала Владычица, — будет Киев, у Лавры над Днепром. Видишь, в той стороне огненный столп… В свое время ты то же место увидишь, отмеченное тем же огненным столпом.

И тогда же мне в видении показано было и место оное, на коем воздвиглась впоследствии Свято-Троицкая обитель, и узрел я над ним столп огненный, который указала мне Владычица и который я вновь увидал уже не в видении, а въявь, на месте своем, когда исполнилось время создания предуказанной мне обители.

«И удивлялся я, — так передавал преосвященному Макарию старец Иона, — и негодовал я на себя за то, что я так долго дерзал противиться небесному велению и вместе ужасался перед тем, что мне было открыто, и тому, какого я, недостойный, был сподоблен посещения; но в душе моей после того наступило полное успокоение и мир Божий, всяк ум преимущий. И был я на всё готов и ничего уже более не страшился, ибо знал, что уже не я буду действовать, а сила Божия совершаться будет в моей немощи. И стала мне Белобережская обитель как чужая, и вскоре после того я выбыл из нее в Киев»11.

Таково сказание, которое я слышал из уст преосвященного Макария, бывшего Калужского, и которое довелось мне большими подробностями дополнить из неизданного рукописного жития старца Ионы, хранящегося до Богом определенного срока его издания в Киевском Свято-Троицком Ионинском монастыре.

Отец Иона, подобно святому апостолу Павлу и преподобному Серафиму, был девственник, посвятивший себя и девство свое Богу, — таковым дано и здесь на земле зреть тайны третьего неба и там на небе петь дивную песнь «Аллилуия», и пению их «никтоже можаше навыкнути», как о том сказует в Божественном Откровении святый Тайнозритель и девственник Иоанн Богослов: И видех, и се Агнец стояше на горе Сионстей, и с ним сто и четыредесять и четыре тысящи, имуще имя Отца Его написано на челех своих. поющих яко песнь нову пред престолом и пред четыри животными и старцы, и никтоже можаше навыкнути песни, токмо сии сто и четыредесять и четыре тысящи искуплени от земли. Сии суть, иже с женами не осквернишася, зане девственницы суть (Отк. 14:1 и 3–4).

От таковых, яко един от древних, бысть и схирахимандрит Иона, старец Великий.

Из собственноручной записи старца Ионы на старой большого формата Псалтири, на первых страницах значится: «Полтавской губернии, города Кременчуга гражданин, сын Павла Никитича Мирошникова, Иоанн-первенец оставил суетный мир, всю прелесть и славу его временную, имевша тогда от роду лет на двадцать первом году. Холост и никогда не был женат от роду своего. Вступил в монашескую жизнь в 1834 году Генваря 1-го числа, Орловской губернии, Брянского уезда, Белобережской Предтечевой пустыни. При строителе иеромонахе Моисее, пострижен оным Моисеем, уже игуменом, в малый образ в 1836 году Марта 11-го числа. Имя дано Иоиль. В мантию пострижен оным игуменом Моисеем в 1840 году Генваря 1-го числа. Имя дано Иона. Посвящен в иеродиакона Смарагдом архиепископом в 1845 году Июня 20-го числа»12.

Сергей Нилус.

Печатается по: Русский Паломник. Валаамское общество Америки. 2004, № 29. — С. 14–18, 29–44.

Материалы к жизнеописанию

Пророк в своем отечестве (К 75-й годовщине со дня кончины Сергея Александровича Нилуса)

Было время, когда о Сергее Нилусе в открытой печати совсем ничего не говорилось. Казалось, что для этого имени уста и не разомкнутся, так плотно они некогда были сжаты от страха. И вот всё переменилось. Теперь стало нормой: любишь родную страну — знай Нилуса. Именно он, талантливый и чуткий писатель, своим духовным зрением предвидел всё то, что стало в мирe явью, а по существу, недугом вселенной. И только ли своим духовным зрением предвидел? Ведь кроме личного опыта, его пророческое умозрение обострялось превосходным знанием апостольских и святоотеческих писаний, через усвоение наставлений русских подвижников благочестия и непосредственное общение с великими водителями совести — старцами. Книги Сергея Нилуса ныне наиболее читаемые благочестивыми людьми как в нашей стране, так и далеко за ее пределами. Добрые люди называют их душепитательными, а злые — вредными. Да и как по-другому, если писатель сдергивает маску с лицемеров, раскрывает тайные замыслы служителей диавола?

Свою первую большую книгу Сергей Александрович Нилус назвал «Великое в малом». На примере Саровских впечатлений он рассмотрел святость старца Серафима не только в свете почитания, — а оно было всенародным, — но и во всё возрастающем нравственном его влиянии на раненую душу современного человека, на ее просвещение евангельским учением. Сам Сергей Александрович к 1903 году, когда во многом определилась эта его книга, оставил позади жизнь по стихиям мирa, став благочестив, он был уже свободен от пороков своей молодости, оказался пригодным для стяжания даров Божиих — благодати Духа Святого, вдохновения спасительного и пророческого. Человек, склонный к добру, любящий ближнего не менее, чем себя, совершает подвиг во имя Христа, и этот подвиг в пределах возможностей одного человека пусть и не велик, но ведь из малого складывается великое. Заглавие вполне отображало содержание всей книги.

Во второе издание своего труда «Великое в малом» С. А. Нилус включил важнейший и принципиально новый раздел «Антихрист как близкая политическая возможность». В предисловии к этому разделу автор пишет: «Все усилия тайных и явных слуг антихриста, его сознательных и безсознательных работников разрушения, устремлены теперь на Россию. Причины понятны, цели известны. Они должны быть известны и всей верующей и верной России. Чем грознее надвигающийся момент, чем страшнее скрытые в сгущающемся мраке грядущие события, тем решительнее и смелее должны биться безтрепетные благородные сердца, тем дружнее и безстрашнее должны они сплотиться вокруг своего священного знамени — Церкви и Престола Царского. Пока жива душа, пока бьется в груди пламенное сердце, нет места мертвенно-бледному призраку отчаяния». Заметим, что второе издание книги «Великое в малом» выпущено в свет в конце 1905 года, когда Россию уже начали сотрясать разрушительные натиски революционной черни. В разделе об антихристе и его слугах Сергей Нилус поместил попавшие в его руки «Протоколы сионских мудрецов», содержащие планы подчинения всего христианского мирa под пяту «избранного» богоборствующего народа. Этот, по выражению Нилуса, народ-международ сеет ненависть, революции, растлевает самодостаточные нации. Конечно же, выход такой книги злодеи подвергли заговору молчания, а весь тираж был ими скуплен и уничтожен: сохранились единичные экземпляры. Но «Протоколы» со света в темные тайники уже не вернуть, они, хоть и медленно, но делались достоянием общественности.

За Саровским циклом публикаций последовал оптинский. В Оптиной писатель будет безвыездно жить свыше пяти лет (1906–1912), работая над своими замечательными книгами. Первая из них «Сила Божия и немощь человеческая», в основном, создана на материалах монастырского архива с широким использованием записок игумена Феодосия (Попова). Книга эта написана С. А. Нилусом за короткий срок, в ноябре 1907 года она уже была готова к печати. В своих записках игумен Феодосий доверительно поведал историю своей души, стремящейся к Богу, к сокровищам нетленным. На его примере писатель убедительно показал пути спасения современного человека, и пути эти связаны с духовным восхождением. Литературная обработка монашеского архива открыла перед писателем широкие возможности создавать оригинальные, глубоко поучительные произведения. Следующее из них — книга «Святыня под спудом. Тайна православного монашеского духа» (окончена в апреле 1909 года). С ее страниц также повеяло святостью прозорливых Оптинских старцев, «предваривших верных духовных чад своих о том, что именно нашему времени суждено в особенности готовиться к исполнению времен», и неустанно повторявших апостольское предупреждение: «Чадца, последнее время!»

Центральная оптинская книга Сергея Нилуса — «На берегу Божьей реки». Ее подзаголовок «Записки православного» указывает на характер выбранного жанра: записки личные, содержат эпизоды из жизни православной. И действительно, автор раскрывает здесь суть прикровенных бесед с Оптинскими старцами, устремленными к Богу и нашедшими уединенный приют в святой обители. Их суждения мудрые, поучения назидательные, а пророческие слова о грядущих судьбах России полны горечи эсхатологических предчувствий. Сергея Нилуса оптинские монахи по духу считают своим и утайки от него не держат никакой. В этой обители он некогда хранил рукопись «Протоколов», здесь же зарождалось у него и мистическое их истолкование. «На берегу Божьей реки» — книга безпримерная во всей русской литературе, каждая ее страница благоухает святостью и насыщена мудрыми духовными размышлениями.

В мае 1912 года состоялся отъезд С. А. Нилуса из Оптиной пустыни. Предлежал путь на Валдай, поближе к святыне Иверской. Монастырь этот воздвигнут тщанием патриарха Никона в середине XVII века. Поселился Сергей Александрович в доме, где в свое время жил беллетрист Всеволод Соловьев, сын знаменитого историка Сергея Михайловича Соловьева. Дом еще хранил память о своем прежнем хозяине, писателе честном, весьма Русском, умелом разоблачителе происков темных сил, изнуряющих нашу страну. Здесь Сергей Нилус и принялся за свою главную работу — вскрывать тайны беззакония, предупреждать христианский мир о надвигающейся смертельной опасности, носителями которой являются агенты антихриста — богоборцы и их приспешники из революционного стана. Раздел «Антихрист как близкая политическая возможность» из второго издания книги «Великое в малом» он решил не только переработать — такая переработка вышла в свет еще в 1911 году и называлась «Близ грядущий антихрист и царство дьявола на земле», — но и значительно расширить, а по существу, изложить более полную версию неотвратимых событий. Книга получила название «Близ есть, при дверех», то есть антихрист близок, при дверях, и стоит ему занести ногу через порог, как окажется со своими приспешниками в каждом доме. При создании этого уникального труда С. А. Нилусом для доказательств заговора темных сил было привлечено множество источников, как русских, так и зарубежных. Тотальный сговор бесов против России получил таким образом подтверждение из самых разных стран, и разворачивающиеся современные события были всего лишь иллюстрацией к их планам. Некоторые главы по еврейскому вопросу автору, возможно, по настоянию его духовника (им был архиепископ Вологодский Никон), пришлось оставить за пределами этого издания. Книга напечатана и выпущена из типографии в канун 1917 года, и в продажу поступила лишь часть тиража, остальное хранилось на складе в Троице-Сергиевой Лавре. Когда разразилась Февральская революция, одним из первых актов масонского правительства стало распоряжение об уничтожении этой книги С. А. Нилуса. Все экземпляры «Близ есть, при дверех», находившиеся на складе или в пути, были изъяты и уничтожены, и уцелела только распроданная часть тиража. При чрезвычайно остром интересе в патриотической среде к поставленной проблеме цена за каждый экземпляр книги возросла в сотню раз, но и за большие деньги далеко не всегда удавалось приобрести ее, запрещенную и потаенную. В революционную смуту за хранение этой книги полагался расстрел, но приверженцы веры Православной, исповедники и новомученики, которыми так сильна истина, сумели сберечь писания Сергея Нилуса.

Ныне его стержневая книга исключительно востребована: за последние 10 лет издана не менее двадцати раз, практически стала доступна каждому разумному человеку. Ее называют пророческой, и на то есть все основания.

В апреле 1917 года писатель покинул Валдай и, пожив не долгое время в Киеве, уже летом того же года переехал в имение князя Владимира Жевахова Линовица, что на стыке Полтавской и Черниговской губерний. Заводилы смуты повсюду разжигали ненависть, кипела она и на Украине, но в патриархальной глубинке устои менялись не столь круто, как в Великороссии. Линовица стала пристанищем для Нилуса на целых пять лет. Здесь он под молитвенным прикрытием подвижников благочестия и под заступлением Божией Матери продолжил свою главную работу над разоблачением тайны беззакония — исправлял, а затем и вовсе заново переделал и переписал книгу «Близ есть, при дверех». Эта пятая, и последняя версия его книги теперь напечатана — рукопись, несмотря на невероятные испытания, уцелела, и она хранит следы огромного труда автора (Сергей Нилус считал себя составителем, поскольку для своих доказательств приводил свидетельства из множества источников). Там же, в Линовице, Сергей Александрович создал и вторую часть книги «На берегу Божьей реки», напечатанную лишь в 1969 году, и то не полностью.

Если книги С. А. Нилуса рассматривать в целом как произведения духовные, — а они таковые, бесспорно, и есть, — то сквозь искания святости, через напряженную борьбу добра со злом явно проступает пророческий смысл его писаний. Сергей Нилус — состоявшийся пророк в своем Отечестве, признанный духовный писатель и талантливый государственник. Его мысли овладевают сердцами множества людей на всех континентах, он понят и на своей великой Родине, в России. Пророк состоялся и принят в своем Отечестве — обычное ли это дело? В случае с нашим духовным писателем такое произошло.

Исполнилось 75 лет со дня кончины Сергея Александровича Нилуса. Родился он в Москве 25 августа 1862 года, а жизненный путь свой окончил 14 января 1929 года в селе Крутец, невдалеке от города Александрова, что на самой границе Московской и Владимирской земель. Могила его отмечена высоким крестом, воздвигнутым почитателями. Православные люди не забывают это памятное место.

Александр Стрижев.

2004 г.

Сергей Александрович Нилус. Биографическая справка

Нилус Сергей Александрович (25.8/6.9 1862, Москва — 14.1.1929, село Крутец близ города Александрова, Владимирской области), церковный писатель, агиограф. Предки по линии отца, Александра Петровича, крупного орловского помещика, титулярного советника, восходят к Иоганну Леонарду Нилусу (в 1735–1742 годы заведующий аптекой Адмиралтейства в Кронштадте). По матери, Наталии Дмитриевне, урожденной Карповой, — потомок князей Скуратовых. Учился в первой Московской прогимназии (впоследствии седьмая), окончил третью Московскую гимназию (1877–1882 годы) и сразу же поступил на юридический факультет Московского университета. По окончании Университета (1886) служил кандидатом на судебной должности при прокуроре Эриванского окружного суда в урочище Баш-Норашен Шаруло-Даралагезского уезда. Вскоре оставил службу, занялся собственным хозяйством в имении Золоторёво Мценского уезда, Орловской губернии (1888–1905). В те же годы продолжительное время жил заграницей.

В конце 1890-х годов происходит перелом в мировоззрении Нилуса (вначале либерально-демократического, затем испытал влияние философии Фридриха Ницше) и он осознает себя «и верующим, и православным». Встречи с наиболее значительными деятелями Православной Церкви (в частности, с протоиереем Иоанном Кронштадтским) пробудили в Нилусе желание защитить печатным словом устои Самодержавия и Православия в России. Первая его книга «Корень зла. Истинная болезнь России» (М., 1899) — публицистическое изложение проекта контрреформы земского самоуправления, содержащее критику прежнего дворянства и призывы к формированию новой аристократии, главной чертой которой должна стать безусловная преданность Престолу. Ту же направленность имеет «Речь в Мценском комитете о нуждах сельскохозяйственной промышленности» (М., 1903). Ряд автобиографических очерков посвящен возвращению Нилуса к «вере отцов своих»: «Голос веры из мирa торжествующего неверия. Поездка в Саровскую Пустынь» (М., 1902), «Отец Егор Чекряковский» (М., 1904). В 1901–1904 годах Сергей Нилус посильно сотрудничал в газете «Московские Ведомости».

После исцеления Нилуса от болезни в Сарове и Дивееве (воспринял это как чудо) вдова ближайшего ученика преподобного Серафима Н. А. Мотовилова (1808–1879), Елена Ивановна, передала писателю в 1902 году неразобранный архив мужа (в том числе записи бесед с Саровским старцем Серафимом). Публикация этих материалов, к которой Нилус относился как к священному долгу, поставила их в ряд современного церковного предания. Очерк «Дух Божий, явно почивший на отце Серафиме Саровском в беседе его с Н. А. Мотовиловым» («Московские Ведомости», 1903, 18–20 июля, отдельное издание в том же году) — сжатое изложение православного учения о стяжании благодати Святого Духа — оказало заметное влияние на православную аскетику ХХ-го века. По записям Мотовилова Нилусом был также составлен текст «Великой Дивеевской тайны» (в брошюре «Об участи верных христиан», б. м., 1917) — ключ к эсхатологическим пророчествам преподобного Серафима.

Книга очерков духовного содержания «Великое в малом» (М., 1903; 3-е доп. изд., Сергиев Посад, 1911) была отмечена цельным православно-мистическим мировоззрением и призвана, по мысли автора, пробудить в читателе благоговение к церковным святыням.

Наибольшую известность книга приобрела начиная со 2-го издания (Царское Село, 1905), в котором были опубликованы «Протоколы собраний Сионских мудрецов» (впервые под названием «Программа завоевания мирa евреями. Протоколы заседаний франмасонов и Сионских мудрецов» — в газете П. А. Крушевана «Знамя», 1903, 28 апреля, 7 сентября; с предисловием Нилуса). Публикуя «Протоколы», Нилус связал их со святоотеческими воззрениями на описанное Библией «царство антихриста», а также с современными политическими реалиями и с деятельностью тайных обществ. Вопрос о подлинности или подложности «Протоколов» для самого Нилуса не имел принципиального значения. Допуская даже их подложность, он тем не менее считал необходимым придать документ широкой гласности как несомненное свидетельство приближающегося конца мирa, способное ужаснуть людей и пробудить в них чувство покаяния.

По свидетельству князя Н. Д. Жевахова, ввиду ярко выраженной антиеврейской направленности книги практически весь тираж издания 1917 года был почти полностью уничтожен; цена на книгу, выросшая уже до 600 рублей, стала при большевиках, расстреливавших держателей книги уже на месте, подниматься, достигнув 200 тысяч рублей).

Извлеченные из православно-мистического контекста «Протоколы» получили как бы самостоятельное существование, их неоднократно переиздавали на территории белогвардейских образований и в русской эмиграции, они были переведены на многие языки мирa и с начала 1920-х годов вызывают непрекращающуюся полемику. С резко отрицательным отзывом о «Протоколах» выступил в 1923 году небезызвестный А. В. Карташев. Издававшиеся миллионными тиражами в гитлеровской Германии, «Протоколы» использовались для нацистской пропаганды и выработки идеологического обоснования расизма. Представления о том, в каких кругах и с какой целью создавались «Протоколы» существенно расходятся и остаются предметом полемики.

В 1906 году Нилус женился на бывшей камер-фрейлине Императрицы Марии Феодоровны, Елене Александровне Озеровой, предполагая принять священство и сделаться сельским пастырем на Волыни. По свидетельству современника, брак этот «не имел под собою никакой плотской основы, и явился закреплением их многолетней дружбы, установившейся на почве общей глубокой религиозности». Но из-за публичной огласки незаконной связи Нилуса с Н. А. Володимировой (у нее от Нилуса в 1883 году родился сын) архиепископ Антоний (Храповицкий) отменил назначенное рукоположение. В том же году Нилус с женой покинул Петербург и начался период его пожизненных скитаний. После недолгого пребывания в Николо-Бабаевском монастыре на Волге и в Валдае (там написано «Сказание о чудотворной иконе Божией Матери Ея Иверского явления и о чудотворной Ея иконе Иверской…», Сергиев Посад, 1908), писатель поселился в Козельской Оптиной Пустыни (1907–1912).

Рукописи Оптинского архива и записи бесед с насельниками обители определили содержание большинства последующих книг С. А. Нилуса: «Жатва жизни. Пшеница и плевелы» (серия «Троицкая Народная Беседа», книга 46, 1908), «Один из тех немногих, кого весь мир недостоин. Блаженный Христа ради юродивый свящ. Феофилакт Авдеев» (там же, кн. 50, 1909), «Звезды пустыни. Житие святого преподобного отца нашего Онуфрия Великого» (там же, кн. 54, 1909), «Для чего и кому нужны православные монастыри» («Троицкий Цветок», 1909, № 57) и др.

В произведениях Нилуса было опубликовано много личных и монастырских материалов (неизвестных широкому читателю), подробно живописующих подвиги благочестия, аскетизм, мистику, эсхатологизм, присущие русскому Православию XIX — начала XX веков. В основе книги «Сила Божия и немощь человеческая» (Сергиев Посад, 1908) — литературно обработанные автобиографические записки бывшего настоятеля Троицкого Лютикова монастыря игумена Феодосия, а также назидательные истории, изложенные по материалам самовидцев («Самоотверженная игумения», «Несчастный», «Свидетельства живой веры», «Вражья сила»; отдельный очерк посвящен посмертным чудесам святителя Митрофана Воронежского («Из мирa Божественной тайны»). Характерное использование диалектной лексики восточных губерний, а также сходство некоторых сюжетных линий свидетельствуют о воздействии на книгу Нилуса «Очарованного странника» Н. С. Лескова. В противоположность Лескову Нилус опирается на систему церковно-духовных авторитетов, послушание которым в основе определяет поведение персонажей.

Книга «Святыня под спудом. Тайна православного монашеского духа» («Троицкое Слово», 1910, № 2-49; 1911, № 51–70; отдельное издание — Сергиев Посад, 1911) по мотивам келейных дневников Оптинского летописца иеромонаха Евфимия рассказывает о жизни русского иночества середины XIX века и представляет собой сложный сплав церковного очерка, патериковых повествований, полемической (по отношению к либерально настроенным современникам) публицистики, с вкраплениями монашеских наставлений, апологетическими рассуждениями. Для писательской манеры Нилуса характерно пристальное внимание к пророчествам и откровениям о кончине мирa (в основном, XVII–XX вв.).

С 1909 года С. А. Нилус начал вести регулярные дневниковые записи, фиксируя чудесные и грозные знамения, очевидцем которых был сам (а также со слов многочисленных рассказчиков). Даже малейший эпизод из жизни верующего в сопоставлении с событиями общезначимыми приобретают для Нилуса определенный отпечаток одного из двух полюсов, между которыми существует современное общество: мир Христа и мир грядущего антихриста. Книга «На берегу Божьей реки» (Сергиев Посад, 1916; ч. 1–2, М., 1991–1992) — наивысшее литературное достижение Сергея Нилуса — во многом предвосхищает приемы «исповедальной прозы». На формирование этого стиля у Нилуса оказали влияние мистические настроения французских писателей католической ориентации (Ж. К. Гюисманса, Деляссю, особенно Л. Блуа). Вместе с тем «Записки православного» явно противопоставлены публицистике В. В. Розанова, хотя Нилус, как и Розанов (но по иным причинам), подвергает критике современную официозную церковность. Несмотря на известность среди православных читателей, книги Нилуса не получили оценки в прижизненной критике. «Современной литературе я совершенно чужой человек: ни знакомств в ее царстве, ни связей, ни общения в Духе с кем бы то ни было из пишущей братии у меня не было, нет и теперь, за немногими исключениями. Как и я, в мирской литературе мало известными, не будет, полагаю, и в будущем» («Великое в малом», 3-е изд., с. XI).

Вынужденный покинуть в 1912 году Оптину Пустынь, Нилус возвращается на Валдай (в дом, где ранее жил романист Всеволод Соловьев, близ Иверского монастыря). С 1917 по 1923 год Нилусы жили в усадьбе Линовица (Пирятинского уезда, Полтавской губернии), принадлежавшей князю В. Д. Жевахову (будущему святителю Иоасафу Могилевскому). Единственно известная книга этого времени — «Игумен Мануил (в схиме Серафим) — основатель Рождество-Богородично-го монастыря» (Киев, 1919). Несмотря на возможность выехать за границу, тяжелобольной Нилус остался в России. В августе 1924 года он был арестован в городе Пирятине и отправлен в киевскую тюрьму (середина сентября). После освобождения (середина февраля 1925 года) жил в Киеве, где в конце сентября — начале октября 1925 года был вновь арестован и вскоре переведен в московскую тюрьму на Лубянке. В феврале 1926 года Нилуса освободили, но с запрещением проживать в шести главных городах Союза. Около двух лет он провел в Чернигове (был там под арестом с апреля по 6 мая 1927 года), откуда в 1928 году переселился в село Крутец. Часть собранного им богатейшего агиографического наследия удалось с помощью немецких родственников жены вывезти в дипломатической вализе и, таким образом, сохранилась. Во многих рукописных копиях разошлось адресованное «другу» письмо Нилуса (1928), в котором он резко осудил «Декларацию 1927 года» митрополита Сергия (Страгородского) и попытки сближения определенной части духовенства с безбожной властью.

Нилус скончался от разрыва сердца в канун празднования памяти преподобного Серафима, в доме приютившей его семьи священника Василия Арсеньевича Смирнова.

Предчувствие разрушения Самодержавной России и последующей кончины мирa — общий фон большинства произведений Нилуса. В центре повествования — любовно выписанные им образы праведников Святой Руси из числа «не подклонивших выи Ваалу». В художественных обработках иноческих автобиографий Нилус органично использует просторечие рассказчика, раскрывает его психологический тип, сохраняя при этом благоговейную дистанцию.

Роман Багдасаров, при участии Александра Стрижева и Сергея Фомина.

Справка предназначалась для очередного тома литературной энциклопедии «Русские писатели: 1800–1917», но из-за интриг русофобов и рептильности рецензентов была снята с публикации. Ненавистников России не устраивал даже отстраненный и формальный тон изложения биографии писателя, а главное, их не устраивало утверждение С. А. Нилуса в составе подведомственного издания.

Елена Юрьевна Концевич. Сергей Александрович Нилус. Краткое жизнеописание17

I. До поселения в Оптиной пустыне. 1862-1907

Сергей Александрович Нилус родился 25-го августа 1862-го года в Москве на Патриарших прудах. Происходил он из среды крупных землевладельцев. Семья его, как и вся среда, была охвачена духом того времени, то есть материализмом и крайним либерализмом. Всё церковное презиралось. В таком направлении велось воспитание отрока Сергея. Однако в детском возрасте мальчик не мог жить холодным рассудком. Бог дал ему сердце пламенное и горячее, и всю любовь сердца своего он разделил между старушкой няней, жившей круглый год в их имении, и самим родовым гнездом, называвшимся Золоторёво. Он их любил до слез — и няню, и деревню; по его выражению, «жалел» их.

Но по мере того как он рос, безбожное воспитание приносило свои плоды. На уроках Закона Божия он ловчил, из единиц не выходил. Однажды явился на исповедь безобразно пьяным. В IV классе гимназии на экзаменах, чувствуя свою неподготовленность, он дал обет пойти к «Троице-Сергию» и там перекреститься «обеими руками и ногами». Но обещание было забыто, пока не случилось чудо, которое напомнило ему, что он клятвопреступник. Это произошло после окончания Университета, на Кавказе, где он в качестве судебного следователя ехал верхом по горной дороге, усеянной острыми камнями. Он вздумал погнать свою лошадь, которая оступилась и перевернулась в воздухе, сбросив седока на камни. Такое падение не могло не быть роковым. Но чудом Божиим и лошадь, и всадник уцелели и обошлись легкими ушибами. Это чудо заставило его вспомнить об обете, данном в детстве.

Вскоре ему пришлось вернуться домой и заняться управлять имением. Там он был избран крестьянами в церковные старосты и по этому случаю говел Великим Постом. Здесь впервые после причащения ощутил он обновление души. Обет свой, наконец, решил исполнить… Когда приехал в Троицкую Лавру, монах сначала водил его по всем достопримечательным местам обители и, наконец, привел его к раке Преподобного Сергия, где служился общий молебен. Сергей Александрович стал усердно молиться Богу, и, подняв глаза, взглянул на схиму Преподобного, находившуюся под стеклом. В великом душевном потрясении Нилус узрел в схиме живой лик Преподобного Сергия с устремленным на него грозным взором. По мере его горячих покаянных молитв, взор этот перестал быть грозным и вскоре исчез.

Однако и на сей раз переворот, совершившийся в душе Сергея Александровича, еще не был окончательным. Грешник не мог вырваться из плена страстей. Полное обращение Нилуса совершилось позднее у ног о. Иоанна Кронштадтского, куда его направил случайный дорожный спутник о. Амвросий, казначей Лютикова монастыря, бывший келейник и сотаинник последних пяти лет праведной жизни великого угодника Божия старца Амвросия Оптинского.

Дело было в феврале месяце и стоял мороз. В Кронштадт Нилус поехал сильно простуженный, лишившись голоса и весь в жару. Ехал он на извозчике по морю в осеннем пальто, ветер его пронизывал насквозь. Он рисковал жизнью, но потребность видеть о. Иоанна была непреодолима… Мы приведем подлинные слова Нилуса о том, что он испытал во время исповеди у о. Иоанна, обратившемуся к нему с вопросом: «Я не мог в ответ, — говорит Нилус, — издать ни звука — горло совсем перехватило. Безпомощный, растерянный, я только взглянул на Батюшку с отчаянием… О. Иоанн дал мне поцеловать крест, положил его на аналой, а сам двумя пальцами правой руки провел три раза за воротом рубашки, по горлу… Меня вмиг оставила лихорадка, и мой голос вернулся ко мне сразу свежее и чище обыкновенного… Трудно словами передать, что совершилось тут в моей душе!..

Более получаса, стоя на коленях, я, припав к ногам желанного утешителя, говорил ему о своих скорбях, открывал ему свою грешную душу и приносил покаяние во всем, что тяжелым камнем лежало на моем сердце… Трудно обнаружить себя перед Богом при свидетеле и преодолеть эту трудность, отказаться от своей гордости — это и есть вся суть, вся таинственная, врачующая с помощью Божественной благодати сила исповеди. Впервые я воспринял всей душой сладость этого покаяния, впервые всем сердцем почувствовал, что Бог, именно Сам Бог, устами пастыря, Им облагодатствованного, ниспослал мне Свое прощение, когда мне сказал отец Иоанн: „У Бога милости много — Бог простит“.

Какая несказанная радость, каким священным трепетом исполнилась душа моя при этих любвеобильных, всепрощающих словах! Не умом я понял совершившееся, а принял его всем существом своим, всем своим таинственным духовным обновлением. Та вера, которая так упорно не давалась моей душе, несмотря на видимое мое обращение у мощей Преподобного Сергия, только после этой моей сердечной исповеди у о. Иоанна, занялась во мне ярким пламенем.

Я сознал себя верующим и православным»18.

Так совершилось окончательное обращение современного Савла.

Читатель прочтет на страницах настоящей книги о посещении Нилусом Дивеевской обители и как он был принят блаженной Пашей Саровской, которая предсказала ему, что он переменит «зипун», как крестьяне называли верхнюю одежду, иначе говоря, сменит богатую одежду на бедную. Так оно и случилось: погиб у него урожай, он не смог расплатиться с долгами и должен был продать имение.

Потеря любимого Золоторёва причинила сердцу Сергея Александровича мучительную скорбь. Это событие явилось кризисом в его жизни, отрывом от почвы. С этого момента он постепенно отдаляется от «мирa сего» и становится взыскателем «Града небесного». Господь ведет его к этому постепенными этапами, через чередующиеся скорби и духовные утешения.

Радостным событием вскоре после этого была его встреча с будущей женой. Елена Александровна Озерова, в противоположность Нилусу, с детства воспитана святой своей матерью в строгом послушании Церкви. Ее духовник — протопресвитер о. И. Янышев — запретил ей с ее 30-летнего возраста принимать участие в светской жизни. Ее жизнь была посвящена заботе о престарелом отце, и кроме того, она посвятила себя благотворительности. Она была попечительницей одной из Патриотических школ, основанных в прошлом веке Императрицей Елизаветой Алексеевной для сирот, оставшихся после Отечественной войны, где, кроме наук, девиц учили ремеслам. Была она также попечительницей фельдшерских женских Рождественских курсов, где и произошла ее встреча с Нилусом, который бывал у начальницы этих курсов — Олимпиады Федоровны Рагозиной, имя которой встречается в первой части его книги «На берегу Божьей реки». Он ее называл Липочкой.

Во время Японской войны Елена. Александровна работала в Зимнем дворце в складе Императрицы Александры Феодоровны. Здесь произошло сближение ее с Императрицей, которая предложила Елене Александровне стать председательницей Красного Креста в Царском Селе и заведовать всеми Ее благотворительными учреждениями. Это происходило в 1905–1906 гг.

Свадьба Нилусов могла состояться только благодаря воле Императрицы: выходя замуж, Елена Александровна по закону теряла отцовскую пенсию, на которую жили осиротевшие племянники Озеровы, а также престарелые слуги ее отца. По желанию Императрицы ей была сохранена половина пенсии, и, таким образом, никто не пострадал. Венчались они 3-го февраля 1906 года в Петербурге. Венцы держали генерал Д. А. Озеров — брат невесты, и Рафаил — старик-лакей, 40 лет служивший в семье. Оба плакали, уверенные, что Елена Александровна совершает безумие.

Планы были таковы: Нилус должен был принять священство и сделаться сельским пастырем на Волыни19. Было уже известно название его прихода и даты его рукоположения в диакона и иерея в Казанском соборе архиепископом Антонием (Храповицким), которого Нилус посвятил в обстоятельства своего прошлого. Всё казалось радостно и хорошо, новобрачные удивительно дополняли друг друга. Например, благодаря Елене Александровне выявился художественный талант ее мужа. Она в молодости училась рисовать и владела техникой, но талантом не обладала. Он же всего-навсего учился рисовать в гимназии и то карандашом. Когда же она научила его обращаться с красками, — то тут сразу же появились на свет прекрасные этюды, которые жили и дышали. В них чувствовалась перспектива, они передавали простор полей, воздух, солнечный свет. Таким образом, будучи врожденным музыкантом, он оказался еще и художником.

Что касается до Елены Александровны, она расцвела душой, стала еще добрей. Не будучи красивой, она была привлекательна и приятна, хотя опережала мужа на 7 лет. Благодаря редкому уму, духовной тонкости, высококультурному своему развитию, Елена Александровна производила исключительное впечатление и была сокровищем и твердыней во всем, что касалось христианского долга. Она никогда не спорила с мужем, зато в ней он имел твердую опору.

Сам же Сергей Александрович в те годы еще не утратил признаков былой красоты, несмотря на полуседую широкую бороду. Интересный собеседник, прекрасный музыкант, сохранивший остатки когда-то хорошего голоса, благодаря своей сердечности и ласковому со всеми обращению он был очень обаятельным. Это был безхитростный, увлекающийся человек. В нем таилась действительная детская простота.

Но петербургское общество посмотрело на него и на этот брак совсем иначе: создалось общее убеждение, что он авантюрист, который женился на любимице Императрицы — пожилой фрейлине и принимает священство в надежде пробраться в царские духовники для влияния в сторону реакционной политики.

В петербургском свете поднялась невероятная шумиха. Но особый взрыв произвела клеветническая статья в «Новом Времени», в которой в отвратительной форме излагалась прошлая жизнь Сергея Александровича. Он был представлен в ней как самый распутный человек.

На самом деле прошлое его таково: в самом его юном возрасте в него влюбилась соседняя помещица, дальняя родственница. Муж этой дамы лежал в параличе. У нее имелось несколько человек детей. Она оказалась на 18 лет старше Нилуса. От этой связи родился сын, усыновленный и воспитанный его отцом и получивший хорошее образование. Наталия Афанасьевна — богатая помещица, ни в чем не нуждавшаяся. До сих пор она расстраивала все попытки Нилуса жениться. Она еще не была вдовой, когда Нилус порвал эту связь и, наконец, женился. Вот в этот момент и всплыла на поверхность вся эта история под видом невероятной грязи, как это представлено в статье, появившейся в «Новом Времени».

Архиепископ Антоний Волынский сильно разгневался. О рукоположении более не могло быть и речи. Нилусам хотелось скрыться подальше от Петербурга, где близкие родственники и все знакомые отшатывались от них, как от людей отверженных.

Закончив все дела в Петербурге, Нилусы выбрали себе отдаленным от мирa убежищем Бабаевский монастырь на берегу Волги, где кончил свои дни приснопамятный епископ Игнатий Брянчанинов. По дороге их посетила неожиданная радость, оказалось, что с ними одновременно плывет на пароходе о. Иоанн Кронштадтский. О значении о. Иоанна в жизни Нилуса мы только что говорили. Что касается до Елены Александровны, Батюшка знал ее как сестру Давида Александровича Озерова, в то время управлявшего Аничковым дворцом. Отношения между Озеровым и о. Иоанном были долголетними20. Брат и сестра Озеровы — дивные почитатели Батюшки. В раннем детстве они росли парой, будучи погодками. Давид отличался редким юмором и живостью характера, а сестренка его — своим всегдашним благоразумием. В детские годы их прозвали в семье «обезьянка и гувернантка». С годами дружба и духовная близость возрастали, пока в жизни Елены Александровны не появился Нилус, ради которого ей пришлось решительно разорвать все прежние связи и отказаться от своего прошлого.

Итак, супруги Нилусы были оба знакомы о. Иоанну, когда он встретил их, плывя на пароходе.

Лаской и любовью он старался возместить им за те клеветы и оскорбления, которыми их подвергло петербургское общество. Он одобрял и благословлял их брак и предсказал Елене Александровне, что она никогда не раскается и не пожалеет о совершенном ею шаге. И, действительно, Нилус ценил и любил свою жену как дар, ниспосланный ему от Бога. Более тесного союза и более дружной пары нельзя себе и представить.

Прожив некоторое время на «Бабайках», Нилусы встретили одного архимандрита, уроженца г. Валдая, который так расхвалил им свою родину, что убедил их туда переехать.

II. Оптина пустынь и Валдай. 1907-1917

Живя в Валдае, Нилус постоянно вспоминал Оптину Пустынь, где он провел несколько месяцев, когда готовился к священству. Оттуда он вернулся даже внешне изменившимся — потерял облик светского, мирcкoro человека. На нем стал заметен отпечаток духовности и свободы от всего условного, житейского… Там он как бы вторично родился. Там была его настоящая духовная родина. Переезд Нилусов в Оптину Пустынь совершился так21:

«В конце июля 1907 г., — вспоминает Нилус, — говорит мне жена:

„Что же мы никак не можем собраться в Оптину? Сколько ты мне наговорил о ее духовной красоте, о ее старцах, о живописности ее местоположения, а как ехать туда, так ты все оттягиваешь. Напиши о. архимандриту Ксенофонту и о. Варсонофию, что собираемся к ним погостить. Ответят, и тогда с Богом“.

Я так и сделал. Вскоре от обоих старцев я получил ответ, с любовью нас призывающий под покров Оптинской благодати на богомолье и на отдых душевный, сколько полюбится и сколько поживется. Мы наскоро собрались и поехали. На жену Оптина произвела огромное впечатление. Про меня и говорить нечего: я не мог вдосталь надышаться ее воздухом, благоуханием ее святыни, налюбоваться на красоту ее соснового бора, наслушаться ласкающего шепота тихоструйных, омутистых вод застенчивой красавицы Жиздры, отражающей зеркалом своей глубины бездонную глубину Оптинского неба.

О, красота моя Оптинская! мир, о, тишина, безмятежие и непреходящая слава Духа Божия, почивающая над святыней твоего монашеского духа, установленного и утвержденного молитвенными воздыханиями твоих великих основателей!.. О, благословенная моя Оптина!

К Успеньеву дню мы готовились, а на самый великий день Богоматери удостоились быть причастниками Св. Тайн. На следующий день, 16-го августа, был праздник Нерукотворенному Спасу — день, из-за родового нашего образа, особо чтимый в моей семье. Мы были у поздней обедни. После отпуста мы с женой направились к выходу из южных врат храма. У самого выхода, у Казанской иконы Божией Матери, нас встречает один из старцев, иеромонах о. Сергий, и, преподав нам свое благословение, неожиданно для нас говорит:

— Как жаль, Сергей Александрович, что вы от нас так далеко живете!

— А что?

— Да вот, видите ли, есть у нас помысл издавать Оптинские листки вроде Троицких, жили бы вы где-нибудь поблизости, были бы нашим сотрудником.

— За чем же, — говорю, — дело стало? Мы, слава Богу, люди свободные, никакими мирскими обязанностями не связанные: найдется для нас в Оптиной помещение — вот, мы и ваши.

— Ну что ж, — говорит старец, — Бог благословит. Переговорите с о. Архимандритом и с о. Варсонофием: благословят они — и поселяйтесь с нами, что может быть лучше нашей Оптинской жизни?

Мы были вне себя от неожиданной радости. Разговор этот происходил во Введенском храме, как раз под Казанской иконой Божией Матери, у правого клироса Никольского придела. И запали нам слова батюшки о. Сергия в самую глубину сердечную: и впрямь, что может быть лучше жизни Оптинской?!.

Когда-то в Оптиной проживал на временном „положении“ один из знаменитых постриженцев, впоследствии архиепископ Виленский, архимандрит Ювеналий (Половцев). Во внешней ограде монастырского сада он выстроил себе в конце 70-х годов прошлого столетия отдельный корпус со всеми к нему службами, прожил в нем лет десять и оттуда был вызван на кафедру Виленской епархии. С тех пор корпус этот, перешедший в собственность Оптиной, стоял почти всегда пустой, изредка лишь занимаемый на короткое летнее время случайными дачниками. Вот об этом корпусе, вернее усадьбе, я и вспомнил после знаменательного для нас разговора с о. Сергием под Казанской иконой Матери Божией. Решили пойти его смотреть. Послали в архимандритскую за ключами и, пообедав у себя в гостинице, пошли около часу дня присматривать себе новое жилище.

В этот час вся Оптина отдыхает. На площадке между монастырскими жилыми корпусами и храмами не было ни души, никого даже из богомольцев не было видно на всем пространстве обширного внутреннего двора обители, когда я с женой и с одной валдайской старушкой, нашей спутницей, проходили по нему, направляясь в сад к Ювенальевской усадьбе.

Подошли к Казанской церкви. Я остановился перед ней, снял шляпу, перекрестился и, пользуясь тем, что кругом посторонних никого не было, вслух молитвенно сказал: „Матушка, Царица Небесная, если Тебе угодно, чтобы мы здесь поселились под Твоим кровом, то Ты уж Сама благослови!“ И не успел я до конца промолвить последнего слова „благослови“, как неожиданно из-за угла Казанской церкви показался с полным ведром воды в руках один из старейших оптинских иеромонахов, ризничий о. Исаия, некогда бывший старшим келейником великого старца Амвросия. Услыхал он мое слово, поставил свое ведро на землю и, не без живости спросил меня: „На что благословить-то?“

Так нас эта встреча взволновала, что я едва был в состоянии и толком объяснить о. Исаии, на что я просил благословения у Царицы Небесной. Снял батюшка с головы своей камилавку и, благословляя нас, растроганным голосом произнес: „Бог — да благословит вас! Да благословит намерение ваше доброе Сама Царица Небесная!“ И пока благословлял нас о. Исаия, вокруг, откуда ни возьмись, собрались еще три иеромонаха: благочинный о. Илиодор, о. Серапион и скитский иеромонах о. Даниил Болотов, особо близкий наш друг и доброжелатель, — и тут все четверо благословили наше водворение под кров обители Оптинской, созданной и освященной в честь и славу Введения во храм Пресвятой и Пренепорочной Приснодевы Богородицы.

Для меня такое совпадение было знамением. Знамением же оно показалось и всем в тот час с нами бывшим.

Чего только? Тут ли на земле это откроется, или на небе, — Одному Богу известно. О. Даниил, Царство ему небесное, пошел с нами в наше будущее гнездышко и на коленях, милый и любвеобильный старец помолился там с нами перед иконой Смоленской Божией Матери — домовая икона корпуса Одигитрия-Путеводительница, чтобы и укрыла Она нас в гнездышке этом от зла века сего, от клеветы человеческой!

До чего же нам полюбилось тогда Ювенальевское затишье!.. О, как было бы желанно в нем и жизнь свою кончить!.. С о. архимандритом уговор о жительстве нашем покончен был с двух слов: обычно наш авва никому из мирских не позволяет подолгу заживаться в Оптиной. И это было нам тоже в знамение. Съездили мы тут же к о. Егору Чекряковскому, моему присному советнику в важные минуты жизни. Село Спас-Чекряк, где священствует батюшка, от Оптиной на лошадях 55 верст. Он тоже благословил нам поселиться в Оптиной.

— Благословите, — говорю ему, — батюшка, поселиться нам в Оптиной до смерти.

— Да, да, — отвечает он, — годочка два, ну три, поживете! Только условие с монахами напишите, а то, ведь, их там не один человек: мало ли что может случиться.

— Батюшка! — опять говорю. — Уж вы до смерти нам там жить благословите!

А он свое:

— Годочка два-три поживете. Ведь вы сами знаете, что теперь почетных мест нет: какие могут быть почетные места-то?

Очень нам тогда эти слова были не по мысли. Всё это происходило в августе 1907-го года, а в первую ночь в новом своем Оптинском приюте мы провели с 30-го сентября на 1-ое октября того же года. Первое утро нашей Оптинской жизни, таким образом, было утром Покрова Божией Матери: милости Ее искали — милость Ее в Покров и получили, под кровом Ее Обители в среде Ее верующих послушников Оптинских.

И это тоже было вере нашей в знамение».

Нилусы прожили в Оптиной Пустыни, таким образом, с 1-го октября 1907 г. по 14 мая 1912 г. Описание «Ювенальевской» или «Леонтьевской» усадьбы, где поселились Нилусы, мы находим в сборнике, посвященном памяти Константина Николаевича Леонтьева22, великого русского мыслителя, который там жил в конце прошлого века.

«Осенью, — пишет Евгений Поселянин, — я пришел к Леонтьеву в его дом-особняк, который он занимал у Оптиной Пустыни и который находился в нескольких десятках саженей от монастырской ограды.

Смотря парадной стороной своей на ограду, боковыми стенами своими дом выходил на реку Жиздру, протекавшую от него тоже саженях в пятидесяти, а другой — на старый тенистый сад, заросший преимущественно кленами.

Дом был веселый, покрытый белой штукатуркой, стоял высоко на фундаменте и был увенчан наверху мезонинчиком.

Сразу из прихожей вы попадали в длинную, большую трапезную комнату, шедшую в ширину всего дома. Большое итальянское окно выходило к Жиздре, а напротив балконная дверь вела в сад.

Кроме этой комнаты, в нижнем этаже были еще две комнаты и помещение для прислуги, буфет. Деревянная лестница вела вверх в мезонин, где были просторные кабинет и спальня.

Широко лился с лугового простора, со стороны Жиздры, свет в окно кабинета… Из окон открывался чисто русский пейзаж, который ничего не скажет, может быть, иностранцу, но хватает за сердце русского человека. Огород, спускающийся к Жиздре, забор, проезжая дорога, уютная в берегах своих, светлоструйная река, луговой простор, а за ним — деревня Стенино».

В этой Оптинской усадьбе Нилусы прожили почти 5 лет. Этот краткий период своей жизни они сравнивали с земным раем. Старцем и духовником Нилусов был о. Варсонофий. В это время еще был жив и старец о. Иосиф, к которому они ходили на благословение. Между монахами были еще живы многие подвижники, как например, игумен Марк, постриженик великого настоятеля о. схиархимандрита Моисея, также о. Иоиль, о. Иоанн (Салов), слепец о. Иаков, дивные образы которых Нилус запечатлел на страницах своего оптинско-го дневника23 кистью большого художника. Общение с ними было величайшим счастьем для Нилусов. Мы не упомянули имя будущего старца о. Нектария, беседы с которым украшают страницы упомянутого дневника.

Самым драгоценным в оптинской жизни Нилусов являлось их частое посещение богослужений и представлявшаяся возможность пребывать в послушании у старца.

Вот как описывает Нилус в первой части книги «На берегу Божьей реки» свои чувства при входе в храм Божий ко всенощной под праздник в честь иконы Казанской Божией Матери:

«Пришли мы с женой в храм задолго еще до начала бдения. Так и всегда приходим мы под великие Оптинские праздники, чтобы занять заблаговременно привычное наше место в храме, пока оно свободно от других богомольцев.

И как же мы любим этот последний получас перед началом торжественного звона к праздничной всенощной!

Вот вступаем мы на каменные ступени церковного крыльца. Отворяется перед нами стеклянная дверь его тамбура, и впереди нас входит очередной пономарь-монах. Он друг наш, как и все оптинцы, по нашей к ним любви и дружбе: и мы чувствуем, как чувствует это и он, вратарь храма, благоговейный служитель его святыни.

Если очередным пономарем случится быть отцу Маркеллу — монаху живого и общительного характера, то, открывая двери и стуча железным засовом и тяжелым замком о железную ее обшивку, он не преминет обернуться в нашу сторону и с ласково-приветливым кивком головы всегда промолвит: „А, старички-то уж тут? Вот преподобные-то!“ — И он знает, а мы и подавно, что и тени нет в нас преподобия, что это привычная шутка благожелательного отца Маркелла; и к шутке его и мы сами относимся с равной благожелательностью, а, главное, любим его и чувствуем, что и он нас также любит и считает своими оптинскими.

И вот первое впечатление при входе в Божий храм — благоухание братской любви. И с этим чувством любви мы переступаем порог дома Божия, осеняемся таинственным полумраком его сводов, едва выступающих росписью святых своих изображений из сгустившегося под ними мрака, напоенного благовонием фимиама кадильного. „Вниду в дом Твой, поклонюся ко храму святому Твоему, в страсе Твоем“, — шепчут уста, и чело преклоняется под знамением креста Господня.

Хорошо, сладко!.. Таинственно и… жутко!

На аналое, в венке из искусственных ландышей и незабудок уже возложена наша коренная Оптинская святыня, чудотворная икона праздника. В храме тепло: пахнет росным ладаном, ароматом чистого пчелиного воска от своих пчел, со своего свечного завода… Мы снимаем с себя теплые верхние одежды, кладем их на наши места и идем прикладываться.

„Заступнице Усердная, Мати Господа Вышняго! За всех молиши Сына Твоего Христа Бога нашего…“. И тут молитвенная память твоя подскажет тебе все дорогие и любимые тобою имена дорогих твоих и любимых, за которых молит сердце твое Пречистую, а Ангел-Хранитель невидимым рукавом незримой ризы своей возьмет и смахнет навернувшуюся на твою ресницу слезу умиления и… грусть о тех далеких, живых и отошедших, за кого уста твои беззвучно шепчут слова сердечной молитвы:

„Спаси и сохрани их от зла и соблюди их для блаженной вечности, Преблагословенная!“

Приложишься к чудотворной иконе и следом пойдешь прикладываться к другим иконам Казанского храма, а там к дорогим и близким сердцу надгробиям, скрывающим под собою святые останки великих восстановителей Оптинской славы, родных по плоти и по духу братьев — схиархимандрита Моисея и схиигумена Антония. Трудились вместе во славу Божию и лежат под одной могильной плитой в одном и том же храме, угодники Божии. От Моисея и Антония подойдешь к архимандриту Досифею, недолго управлявшему обителью после схиархимандрита Исаакия, — его надгробие почти рядом, его помянешь и его молитв попросишь. Оттуда сердце поведет в противоположную сторону храма, к схиархимандриту Исаакию… Как дороги, как близки сердцу все эти подвижники Оптинские, управившие и себя, и вверенные их духовному руководительству христианские души в Царство Небесное.

Царство вам всем Небесное, место покойное!

И вот один по одному, а то и группами, начинают появляться богомольцы и постепенно наполнять обширный храм Царицы Небесной, посвященный памяти чудотворного явления Ея иконы в Казани. Зажигаются привычной и ловкой рукой екклесиархов безчисленные лампады и свечи: в храме, всё светлеет и светлеет… Вот входят и становятся по своим местам темные и благоговейные тени монахов и послушников… И вдруг, могучий медный удар шестипудового колокола… За ним, немного погодя, другой; за другим, с равным промежутком — третий, и широкой звуковой волной, заливая на далекое пространство все окрестные леса и луга, польется с высоты Оптинской колокольни дивно-божественный зов полнозвучного металла к величавому праздничному Оптинскому бдению, к великому празднику чудной и славной во обителях российских Оптиной Пустыни.

Слава Богу, дождались Богородицына праздничка!..»

Кроме общения с оптинскими монахами, Нилусы знакомились со многими богомольцами, посещавшими Оптину Пустынь. Назовем имя матери игумении Софии Киевского Покровского монастыря. В то время она была начальницей небольшой монашеской общины «Отрада и Утешение». А также упомянем имя Елены Андреевны Вороновой. Кроме того, в Оптину приезжала и помощница ее, Наталия Ивановна Евреинова, которая заняла ее место во главе тюремного комитета после ее смерти. Это была, подобно Елене Андреевне, святая женщина, находилась в тайном постриге, будучи матерью многочисленного семейства. Имя ее никогда не упоминалось в печати. У нее был дар исцелять глазные болезни. На это она имела разрешение от старца Варсонофия. Она присутствовала при его кончине. Он через нее передал земной поклон Нилусам, говоря, что они вместе с ним пострадали за одно и то же. Но мы забегаем вперед… Однажды в письме к Нилусам Наталия Ивановна описывала слышанное ангельское пение… Вся красота земной музыки с тех пор перестала для нее существовать. В эмиграции Наталия Ивановна жила в Брюсселе24.

Но перенесемся в Оптину, в большую трапезную, тянувшуюся во всю длину «Ювенальевской» усадьбы. Там у Нилусов за гостеприимным столом сидят самые разнообразные оптинские паломники: здесь Мария Николаевна Максимович, жена Варшавского генерал-губернатора, пьет чай рядом с простыми крестьянами; тут нет никаких рангов, все чувствуют себя в общей духовной семье; тут царит искреннее, христианское расположение друг к другу. Нилусы умели объединять людей, окружать их сердечной любовью.

Но кому-то это не понравилось… Когда Нилус стал сотрудником «Троицкого Слова», издаваемого архиепископом Никоном Вологодским, помещая статьи под заглавием «На берегу Божьей реки», он пришел к старцу о. Варсонофию просить благословения на этот труд. Старец одобрил это начинание, благословил, но речь свою он прервал, сказав: «А знаете — против вас начинается восстание, да какое восстание!» — «Откуда, батюшка?» — «Извне и изнутри, со стороны одной партии». Продолжать речь Старцу помешали. Это был как бы первый звонок.

К биографии С. А. Нилуса нельзя не отнести его рукописного повествования об исцелении его супруги от тяжкого недуга и связанного с этим другого чуда, а именно — его избавления от многолетнего порока куренья: «…7 июля 1909 г. Сегодня ночью со мной был тяжелый приступ удушливого кашля. Поделом! — это все от куренья, которого я не могу бросить, а курю я с третьего класса гимназии и теперь так насквозь пропитал себя проклятым никотином, что он уже стал, вероятно, составной частью моей крови. Нужно чудо, чтобы вырвать меня из когтей этого порока, а своей воли у меня на это не хватит. Пробовал бросить курить, не курил дня по два, но результат был тот, что на меня находила такая тоска и озлобление, что этот новый грех становился горше старого. О. Варсонофий запретил мне даже и делать подобные попытки, ограничив мою ежедневную порцию куренья пятнадцатью папиросами. Прежде я курил без счета…» — Это было сказано в 1-й части «На берегу Божьей реки», стр. 230. Теперь следует посланная рукопись: «Придет ваш час, — сказал о. Варсонофий, — и куренью настанет конец». «Надейся, не отчаивайся: в свое время, Бог даст, бросишь», — по поводу того же куренья, от которого я никак отстать не мог, сказал мне о. Иосиф. И чудо это, по слову обоих старцев, надо мной совершилось. А было это так:

Живем мы с подружием моим, женой моей Богоданной, что называется душа в душу, в полном смысле Евангельского слова так, что мы не двое, а одна плоть. Великая эта милость Божия, нам дарованная свыше, по глубокой и убежденной нашей вере в таинство брака, к которому мы оба в свое время приступали со страхом и трепетом. И вот в июне 1910 г. жена моя заболела какой-то странной болезнью, которой ни фельдшер оптинский, ни приглашенный врач определить не могли: утром почти здорова, а как вечер— так и до 40 температуры. И так и неделя, и другая, и третья! Вижу, тает на моих глазах моя радость, тает, как восковая свечечка и вот-вот вспыхнет в последний раз и погаснет. И великой, безмерно великой тоскою и скорбью исполнилось тогда мое сиротеющее сердце, и пал я ниц пред иконой Божией Матери Одигитрии Смоленской, что стояла в углу моего кабинета, и плакал я перед Ней, и ужасался и тосковал и говорил Ей, как живой: «Матушка Царица моя Преблагословенная Богородица! Ты, верую, дала жену ангела моего, Ты же и сохрани мне ее, а я Тебе за то обет даю не курить больше никогда. Обет даю, но знаю, что своими силами исполнить его не могу, а не исполнить — грех великий, так Ты Сама мне помоги!» — Так было это часов около десяти вечера. Помолившись и несколько успокоившись, подошел к постели жены. Спит, дыхание тихое, ровное. Дотронулся до лба: лоб влажный, но не горячий — крепко спит моя голубушка нежная. Слава Богу, слава Пречистой! На утро температура 36,5°, вечером 36,4° и через день встала, как и не болела. А я забыл, что курил, как не курил никогда, а курил я ровно тридцать лет и три года, и весь организм мой был так пропитан проклятым табачищем, что я без него жить не мог не только дня, но и минуты. Это ли не чудо Одигитрии?

Между тем счастливая жизнь в Оптиной Пустыни подходила к концу. Грех молодости Сергея Александровича всплыл снова на поверхность и был причиной его изгнания из Оптиной Пустыни. Произошло это так: г-жа Володимирова вскоре после свадьбы Нилусов овдовела и раздала всё свое богатство своим детям, с тем, что они будут выдавать ей пенсию. Но ее зятья с быстротой молнии пропустили до нитки всё ими полученное, и старуха стала нищей. Она попробовала поселиться у своей сестры, но та ее так пилила за легкомыслие и ошибки, что терпеть было невозможно. Она обратилась к Нилусу, умоляя взять ее к себе. Елена Александровна пошла к старцу, о. Варсонофию, спросить, что делать? Старец предупредил, что если она примет Наталию Афанасьевну, то с этим будут связаны скорби, но не запретил принять ее к себе. Жалость и мысль, что она причинила ей горе, взяли верх, и Елена Александровна приняла к себе г-жу Володимирову. Последняя в это время достигла уже глубокой старости и ходила, переваливаясь, нетвердыми шагами. Сначала она питала вражду к Елене Александровне, затем это сменилось совершенно обратным отношением: Елена Александровна победила ее предубеждения своей ангельской добротой и вниманием к ней.

Однако появление г-жи Володимировой в Оптиной Пустыни вызвало вскоре настоящую трагедию. Началось с того, что в Оптину Пустынь прибыла некая Мария Михайловна Булгак, рожденная Бартенева. Трудно себе представить существо более отталкивающее и физически, и морально. Это была Квазимодо в образе женщины. Она была начальницей женской гимназии в г. Гродно. Перед приездом в Оптину она наскандалила в Вировском монастыре Седлецкой губернии, где ее собаки врывались в церковь. Пришлось обратиться к полиции, чтобы ее удалить. Там жила тогда на покое мать игумения София — сестра Елены Александровны Нилус. Явившись в Оптину Пустынь, г-жа Булгак возгорелась пламенным обожанием к старцу Варсонофию и обещала сделать завещание в его пользу, то есть в пользу Скита, на сумму в сто тысяч рублей. На этом основании она считала себя вправе командовать Старцем. Когда же это ей не удалось, ее обожание сменилось страстной, яростной ненавистью. Вооружившись, всевозможными клеветами и сплетнями, Булгак покатила в столицу и явилась в салон графини Игнатьевой. Этот салон посещался также архиереями, которые, увы, не задумываясь, поверили этой болтовне. Дабы лично проверить столь любопытные сенсационные слухи, в Оптину Пустынь отправилась сама графиня Игнатьева. Сначала она сделала визит настоятелю архимандриту Ксенофонту, потом дала знать о. Варсонофию, что явится к нему не как к старцу, но как к настоятелю Скита. Ввиду такого неприятного посещения о. Варсонофий попросил М. Н. Максимович выручить его при приеме графини и вести с ней светскую беседу. М. Н. Максимович была супругой Варшавского генерал-губернатора. Она жила почти безвыездно в Оптиной в собственном домике и была смиренной старицей, поистине святой жизни. Она пришла к чаю и вела с графиней любезный светский разговор, а Старец пребывал в молчании.

Результат был такой: графиня вернулась в Петербург с доносом — в Скиту растут цветы, а у Старца в келье хозяйничают женщины.

К этому прибавилось, что в монастыре оказалось 3 монаха-бунтовщика. Старец и Настоятель их усмирили. Но они подали на Настоятеля донос в Синод о якобы существовавших безпорядках в лесном хозяйстве.

Под самый Новый год — 1912-й, в Оптину прибыл архиепископ Серафим Чичагов и прямо с дороги, ничего не исследовав, за всенощной новогодней произнес против скитоначальника — о. Варсонофия и настоятеля — о. Ксенофонта поносную и оскорбительную проповедь перед лицом всей Оптинской братии. Он заявил, что Оптина Пустынь стала местом полнейшего падения нравов и грозил гневом Божиим. Оба начальствовавших старца, убеленные сединами, стояли по бокам говорившего и поддерживали архиерея под руки. Оптинская братия была поражена, как громом… Это был жестокий удар… Преосвященный поднял даже вопрос о закрытии Оптинского скита…

Что касается о. Ксенофонта, он вскоре доказал, что в ведении им хозяйства не было никаких неправильностей или ущербов. Однако потрясение, им пережитое, вскоре свело его в могилу. С о. Варсонофием пришлось труднее: от него потребовали, чтобы он произнес осуждение Нилуса в блудной жизни. Старец наотрез отказался это сделать и должен был покинуть Оптину Пустынь. Его произвели в архимандриты, несмотря на то, что он был схимник, и дали в управление Голутвинский монастырь, заброшенный и в полном упадке. Обитель эта стала быстро возрождаться, но о. Варсонофий не мог пережить разлуки с Оптиной Пустынью, он тяжко заболел и в 1913-м году преставился.

Благодаря распоряжению Синода, воспретившему мирским лицам жить в Оптиной, Нилусам пришлось вернуться в Валдай.

Оптиной Пустыни обязаны выходом в свет следующие книги Нилуса: «Сила Божия и немощь человеческая», «Святыня под спудом». Преосвященный Никон Вологодский печатал в «Троицком Слове» дневник Нилуса под заглавием «На берегу Божьей реки», который вышел отдельной книгой в 1916-м году. Нилус не ожидал, что с отъездом из Оптиной Пустыни он сможет продолжать вести свой отдел в «Троицком Слове», где печатались его дневники. Но жизнь в Валдае была богата духовными впечатлениями и общением с людьми преданными Церкви. К нему приезжали со всех концов России, ему писали… «Божья река» не иссякла и продолжала струиться, и он мог продолжать закидывать в нее свои рыбачьи сети…

«Жизнь в Валдае продолжалась с 1912 года и вплоть до начала революции. Приблизительно 8 лет. Описывать подробно мы эту жизнь не можем. Приведем здесь только два отрывка из воспоминаний: 1) бывшего студента, прогостившего у Нилусов 6 недель; 2) племянницы Е. А. Нилус.

Дом, в котором жили Нилусы, — рассказывает студент, — принадлежал профессору политической экономии П. Н. Георгиевскому. В этом доме когда-то жил романист Всеволод Сергеевич Соловьев (сын историка, Сергея Михайловича Соловьева, и брат философа, Владимира Сергеевича Соловьева), автор исторических романов „Сергей Горбатов“, „Старый дом“ и др., которыми в свое время зачитывалась молодежь. В этом же доме и написаны были эти романы. Стоял Нилусовский дом в красивом заглохшем парке, спускавшемся по косогору к самому озеру, на которое открывалась калитка сада. Здесь была устроена маленькая пристань для причаливания лодок. Перевозными лодками правили женщины-лодочницы, они возили, главным образом, в Иверский монастырь, расположенный в лесу на острове посреди озера. Мы отплывали по праздникам рано утром, и в это время начинался гул знаменитых Валдайских колоколов. Гудели все городские церкви. Утреннее солнце освещало чудесное ярко-синее озеро и весь расположенный по левую сторону от нашего дома белый Екатерининский городок, который со своими многочисленными церквами, казался опрокинутым в водах озера. Это была дивная картина! Мы плыли направо, монастырь еще не был виден. Его скрывали поросшие лесом зеленые островки. Зато из центра города он был виден, как на ладони. По озеру проходила цепь Валдайских гор. Сергей Александрович по этому поводу вспоминал слова псалма: „На горах станут воды… посреде гор пройдут воды“ (Пс. 103:6,10). Наконец, мы проплывали пролив, разделявший остров и лодка причаливала к монастырскому берегу всегда ровно в 9 часов утра. И в это мгновение с точностью раздался удар могучего монастырского колокола, возвещающего начало обедни.

Из всех обитателей Нилусовской усадьбы первым привлекал внимание сам хозяин. Это была сильная личность, человек блестящий, талантливый музыкант, художник и писатель. Говорил он необыкновенно интересно, взгляды его были глубоки и оригинальны. Его чисто русская душа — нараспашку, с сердцем восторженным, искренно открытым, была готова любить всякого. Идеализировал он кого только мог, при этом попадался, разочаровывался, но был неисправим. При почти постоянном безденежье он умудрялся проявлять самую широкую щедрость. Вера его была непоколебима. Сергей Александрович был высокого роста, очень представительный, с большой окладистой бородой с сильной проседью и выразительными карими глазами. Дома он носил русскую рубашку и высокие сапоги и, несмотря на скромную эту крестьянскую одежду, походил типом на русского боярина.

Приехал я в Валдай 29-го июня 1916-го года в день св. Апостолов Петра и Павла, и мне сразу же без всякой подготовки пришлось окунуться в удивительную атмосферу, которую и словами передать трудно. Скажу только: мне приходилось встречать в жизни людей доброй христианской настроенности, но такой жизни по вере, такого глубокого, живого евангельского духа, какой я увидел здесь, мне не приходилось встречать доселе нигде, да и не пришлось и после. Все отношение Нилусов к людям, несмотря на испытываемые ими огорчения, было так христиански просто, доверчиво, сердечно и ласково, таким овеяно светом и теплом, что я не мог не погрузиться сразу же всей душой в эту радостную, уютную, любвеобильную атмосферу. Здесь выдуманного, натянутого не было ничего: Нилусы были такие, это была их жизнь, это был их дух. Ежедневно читали они жития святых и были проникнуты их настроенностью. Шесть недель провел я в этой чудесной усадьбе, и эти 6 недель положили на мою душу такой сильный отпечаток, который уже впечатлениями всей последующей жизни не мог изгладиться.

Особенно поразил меня разговор, имевший место за обедом в памятный день моего приезда: до сих пор мне не приходилось нигде слышать таких речей… Прежде всего надо сказать, что одновременно со мной у Нилусов гостила Екатерина Николаевна Яблонская, которую молодежь звала тетей Катюшей. Ее отец, Н. Тимофеев, после Балканской войны был советником посольства в Константинополе. В их доме любил бывать известный мыслитель К. Н. Леонтьев. Эта семья рано осиротела, и их опекуном стал А. П. Озеров — отец Е. А. Нилус.

Таким образом у тети Катюши издавна сложились близкие отношения с семьей Озеровых. Однако она вопреки им всем, а также общественному мнению, горячо одобряла брак Елены Александровны и очень любила Сергея Александровича. Это была безхитростная и простая сердцем женщина, обладательница чудесного, бархатного контральто, и только благодаря зависти и интригам не поступила в молодости в Мариинскую оперу — можно думать, на свое счастье.

Речь за завтраком была вот о чем: уезжая из Петербурга в Валдай, тетя Катюша сдала чемодан в багаж. Время было военное — 1916 год. На железных дорогах царил полнейший хаос. Тетя Катюша помолилась преп. Серафиму и его образом благословила свое достояние. На пересадке ей удалось заметить, что чемодан отправляют не туда, куда надо, и добиться правильной погрузки. О своей молитве преп. Серафиму она совершенно забыла. И вот 28-го июня просыпается она на рассвете и смотрит на часы, твердо запоминая час, и вдруг видит: перед ней стоит сам преп. Серафим и указывает ей рукой на ее чемодан. Указал и скрылся, как бы упрекая в неблагодарности и поучая, что ничего случайного в жизни не бывает.

С трепетом и радостным волнением стала она рассказывать о явлении ей угодника Божия Сергею Александровичу… Он тотчас же уселся за письменный стол и стал вносить в свой дневник запись об этом чуде. В этот день стояла обыкновенная июньская погода, солнце светило, не было никаких признаков непогоды. И вдруг к ужасу всех присутствующих сверкнула молния, которая расщепила грабли, прислоненные к окну, у которого писал Сергей Александрович. Одновременно раздался оглушительный удар грома. Но ни дальнейшей грозы, ни дождя не последовало.

Каким образом произошло такое странное и таинственное явление? И чья рука оградила от смерти, записывавшего о чуде Сергея Александровича? Вот о чем говорили за обедом обитатели Валдайской усадьбы, обсуждая между собой вчерашнее происшествие».

Вторым воспоминанием является статья (Е. Ю. Концевич), напечатанная во Владимирском календаре в 1954-м году. Она передает ту атмосферу, которая окружала Нилусов в валдайский период их жизни: Валдайские впечатления.

«В первый раз собралась я в Валдай в октябре 1913 года. Ехала я со станции Борисов через Оршу и Витебск. Отправившись в путь около полудня, я только в пятом часу утра добралась до Валдая. Вышла я из поезда в темноте, при свете фонарей и сразу очутилась в широких родственных объятиях, приехавших встретить меня, несмотря на ранний час, моих старичков — тети и дяди.

В эту ночь, вернее в то утро, мы не пошли отдыхать, а всё говорили и говорили без конца: сначала еще при свете лампы, а потом дождались и дневного света. Утром повели меня по всем комнатам.

Главной, центральной был кабинет — уютный и старомодный, с тяжеловесными мягкими креслами, шезлонгом, расположенными у круглого стола с лампой и отгороженными от двери китайскими ширмами. В углу виднелся огромных размеров образ Божией Матери Одигитрии. У одного из окон стоял дядин письменный стол, за которым протекала вся его жизнь, его творчество. Стены были увешаны портретами и этюдами работы самих хозяев. Дядины этюды всегда были хороши: они были живыми, дышали воздухом, изобилием света и широтой и раздольем. Тетя, которая научила его писать масляными красками, была им превзойдена, у него был врожденный талант.

Другая примечательная комната — их спальня, половина которой была обращена в моленную. Икон было множество, были и старинные, фамильные. Но больше всего обращал на себя внимание дивной красоты лик Христа, как живой, в терновом венце, работы неизвестного итальянского мастера. Был случай исцеления от этого образа калеки-ребенка. Кроме того, привлекал к себе чудный образ-портрет Преподобного Серафима, написанный Дивеевскими монахинями. Перед иконами горели лампады. От этих двух комнат веяло особенным миром и уютом. Такой умиротворяющей атмосферы нигде и никогда я не встречала больше в жизни. Остальные комнаты: столовая и две комнаты для гостей, не носили такого яркого отпечатка личности хозяев.

С внешней стороны усадьба имела очень поэтический вид, она была старая, расположенная в тенистом саду, среди деревьев и кустов сирени, на самом берегу озера. Валдай — обыкновенный провинциальный городок, хорош, главным образом, своим местоположением на берегу озера. Бывала я там не раз в соборе и, кроме того, в церкви св. Екатерины, построенной Императрицей Екатериной II-й, которая, как и другие царственные лица, останавливались в Валдае при путешествиях из одной столицы в другую. Эта церковь была создана в стиле ампир, так мало гармонирующим со старорусским городком и бытом.

Прожила я в этот приезд не более месяца в Валдае. Погода мало располагала к прогулкам.

Я сидела в кабинете на одном из кресел против тети с работой или книгой в руках. Дядя, сидевший за своим письменным столом, как-то обратился к тете: „Эта девочка мне не мешает, она умеет молчать, как и ты“. Я не тяготилась этим молчанием, напротив, я наслаждалась этой старосветской обстановкой, лаской, любовью моих старичков. Ведь существуют разного характера молчания: одно — холодное, сухое, щемящее сердце, происходящее от отчужденности и разномыслия и бывает, наоборот, другое — когда царит полное понимание, внутренняя гармония, тогда слова кажутся лишними.

Целым событием показался мне наш выезд „в свет“: нас пригласили церковные друзья на именины. Эти друзья были торговцами красным и бакалейным товарами. Они были людьми с очень небольшим школьным образованием. Но я никогда не ожидала встретить в этой среде такую благовоспитанность, такие естественные и полные достоинства манеры. Ясно — они унаследовали это от прежних поколений. Это были представители старого русского склада и быта. Какая разница, подумала я еще тогда, с теми другими, потерявшими связь с почвой и верой отцов! И вот, когда вслед за этим повеял ветер революции, эти безпочвенные люди закружились и понеслись, как пожелтевшие листья, радуясь этому движению, этой завирухе и не сознавая, что они летят в бездну. Безумие охватило всех. Вихрем всё снесено, разбито, развеяно и даже праха не собрать уж теперь! Да, могла ли я думать, что стою у самого порога и рубежа и наблюдаю уходящую Русь, что от ее красоты не останется и следа.

А пока, выйдя на балкон Валдайской усадьбы, я могла еще любоваться на дивную панораму: передо мной расстилалось озеро окружностью более ста верст. Против самого города на зеленом полуострове среди мачтовых сосен высились древние белые стены и башни Иверского монастыря. Это была захватывающая дух красота. Я смотрела и не могла наглядеться. Но еще в больший восторг привела меня эта картина, когда я приехала весной. Стояли тогда теплые майские дни. Особенно запомнился один вечер. В монастыре шло вечернее богослужение. Через голубую ширь озерных вод доносился могучий, невыразимо прекрасный благовест древних колоколов. В лучах заходящего солнца монастырские строения и храмы были словно облиты прозрачным золотом. Казалось, они были озарены небесным огнем. Так изображают горний Иерусалим, Град торжествующих святых. Но вот это златоогненное освещение перешло в пурпурно-красное, затем краски розовеют, принимают лиловый оттенок. Время идет, а небо и отражающее его озеро всё продолжают менять свои фантастические цвета, пока вечерняя заря не погасла и не настала светло-прозрачная северная ночь. Но то было в мае, а в тот первый мой приезд на дворе была хмурая осень, без красочных закатов, и по озеру мы избегали ездить. Поэтому 12 октября 1913 г. мы поехали в монастырь кружным путем на лошадях и ехали 7 верст вместо трех, если бы поплыли напрямик, на лодке. В этот день, канун Своего праздника, Иверская икона Божией Матери возвращается на всю зиму в монастырь, обойдя за лето несколько уездов, посетив по дороге все города, села и деревни.

По приезде, к концу дня, мы пошли вместе с крестным ходом на берег озера к монастырской пристани встречать икону. Это был по-осеннему темный вечер. Ждали не так долго: вот показались на фоне чернеющего водного пространства цветные огоньки, — фонарики, которыми была украшена лодка с иконой. Лодка подошла к берегу и причалила. Крестный ход принял икону, и ее понесли в зимний храм со свечами и пением. По дороге икону проносили над отдельными богомольцами, склоненными до земли. Этот теплый храм, где Иверская икона проводила зиму, переносил вас всецело в допетровскую Русь, прямо из XX века вы попадали в эпоху Царя Алексея Михайловича, в палатную церковь того времени, где помимо архитектуры уцелели и некоторые предметы боярского обихода. Мы отстояли всенощную.

Как описать то ощущение тишины, покоя и мира душевного, когда врата монастырские заперлись и мы очутились как бы под защитой этих древних стен от всего остального мира с его страстями. Как легко и радостно было чувствовать себя укрытой в этом святом месте! Я всегда уезжала из монастыря с глубокой болью сердца, отрываясь как бы от самого родного.

Иверский монастырь был создан Патриархом Никоном в XVII столетии. Никон еще в бытность свою новгородским митрополитом проезжал не раз мимо Валдая по дороге в Москву. Он был пленен красотой местности и задумал построить здесь монастырь. Явившийся ему в видении Святитель Филипп благословил его намерение. Став Патриархом, Никон мог осуществить свое желание. За образец он принял Иверскую обитель на Афоне, план которой вместе с двумя копиями иконы Иверской Божией Матери ему был доставлен оттуда. Для одной из этих икон была построена в Москве так называемая Иверская часовня, а другая пребывала в Валдайском монастыре.

В 1663 году началась постройка монастырских зданий под наблюдением Патриарха и материальной поддержкой со стороны Царя Алексея Михайловича и вельмож. Сам Патриарх освятил обитель и богато украсил икону Б. М. Иверской и приказал перенести из Боровичей мощи святого Иакова Праведного.

В Петровскую эпоху наступил общий упадок монастырей, Иверский был приписан к Александро-Невской Лавре. В Екатерининский век тучи еще более сгустились, но исключительными усилиями энергичного настоятеля монастырю удалось выйти из состояния запустения, и обитель снова стала самостоятельной.

В Иверском монастыре было 5 храмов. Из них главным был Успенский Собор. В нем замечателен пятиярусный иконостас с иконами XVII века в драгоценных окладах. За левым клиросом в серебряной раке почивали мощи свв. угодников (48). Был кубок самого Патриарха Никона. Была богатая ризница с патриаршими пудовыми облачениями. Помню огромный, тяжеловесный кубок самого Никона. При монастыре была библиотека.

Помимо исторических святынь, была чудотворная икона и нового происхождения: образ Божией Матери „Умудрительницы“, малая копия которой путешествует со мной по белу свету до сих пор.

Монашествующие Иверского монастыря существовали по преимуществу рыбной ловлей. Их было около 30-ти человек. Я еще застала в живых иеромонаха отца Лаврентия, бывшего без-сменным с юных лет келейником архимандрита Лаврентия, настоятеля Киево-Печерской Лавры, известного в летописях подвижников благочестия XIX века и скончавшегося на покое, управляя Иверским монастырем. Архимандрит Лаврентий также описан в автобиографии знаменитой Леушинской игумении Таисии. Он ее благословил на монашество и при этом вручил ей, тогда еще совсем молодой, мирской девушке, свой настоятельский посох.

Иеромонах Лаврентий, подобно своему учителю, был также праведным и прозорливым. Когда он еще был в средних годах, с ним произошло следующее: в монастыре умерли нетрезвые монахи. Отец Лаврентий безмерно скорбел об их погибели и умолял Господа дать ему понести за их грех какое-либо страдание, дабы облегчить их загробную участь. И действительно, вслед за этим его постигла мучительная болезнь: воспаление лицевого нерва и когда периодически болезнь эта обострялась, то страдания его доходили до крайнего мученичества.

„Самая страшная зубная боль, — говорил он, — ничто в сравнении с этой болью“. Однажды, находясь в состоянии почти невменяемом, он стоял на обрыве над озером, помышляя о самоубийстве. Рядом появился человек и стал решительно поддерживать его в этом намерении. Отец Лаврентий уже решившийся было броситься в воду, осенил себя предварительно широким крестом — и в это мгновение успел заметить, что стоявший рядом человек внезапно стал невидим. Потрясенный отец Лаврентий сразу опомнился и с той поры понес безропотно свои нестерпимые муки. Умершие монахи не раз являлись ему в сновидениях и изъявляли ему свою благодарность.

Внешний облик о. Лаврентия был необычайно светлый: внутренний свет его души как бы просвечивался сквозь оболочку его старческого тела. На контрастном сумрачном фоне каменной кельи этот сияющий, любвеобильный образ выделялся еще более разительно. Жил о. Лаврентий в монастырской стене постройки XVII века, где помещались монашеские кельи. Он редко выходил, а, может быть, и совсем уже не выходил.

Отец архимандрит Иосиф почитал его, как старца и ничего не предпринимал без его благословения. Монахи и мирские обращались к нему за руководством.

Однажды к нему пришел монастырский фельдшер отец X., который был чем-то обижен и собирался переменить обитель. Отец Лаврентий сказал ему коротенькую басню: „Жила, жила сорока на острове, пока не опоганила всё кругом. — Давай, говорит, полечу искать чистое место“. Басня не прошла даром, фельдшер не покинул Иверского.

Мне же, совсем не зная обстоятельств моей жизни, отец Лаврентий велел прочитать житие преп. Серапиона Египетского, говоря, что я там найду для себя некое указание. И в самом деле, прочтя это житие, я поняла духовный смысл переживаемых мною трудностей, и это сознание укрепляло меня в течение долгих лет.

Отец Лаврентий горячо любил Россию: когда началась война 1914 года, он пламенно молился о победе русского оружия, все время интересуясь ходом событий. Но за полгода до своей кончины отец Лаврентий видел сон: будто читает он священную, написанную огненными буквами книгу о конечной судьбе земного мирa, читает, ужасается и просыпается в величайшем страхе, запомнив лишь заключительные слова: „Но Господь не даст усилиться пагубе и ускорит кончину“.

После этого сна о. Лаврентий оставил все помышления о земном, всецело отдавшись безмолвию. Скончался, насколько я запомнила, в конце 1915 года. Перед кончиной он удостоился зреть наяву Божию Матерь, явившуюся ему в видении со Святителем Николаем.

Еще много и долго могла бы я рассказывать и о некоторых старосветских валдайских жителях, и о братиях святой обители, ее настоятеле о. архимандрите Иосифе, отличавшемся простотой и скромностью, и, главное, теплой любовью ко всем незадачливым и несчастным. Отец наместник вспоминается мне с метлой в руке, метущий двор в часы общего послеобеденного отдыха. Отец Геннадий, ризничий, опытный духовник, строгий монах и многие другие. Вижу и сейчас детское сияющее лицо юродивого Абрамыча, косматого и лохматого. Более добродушной физиономии вообразить себе невозможно! Меня предупредили, что он неопустительно должен поцеловать каждого, в ком видит доброе христианское расположение. Как я ни крутилась и ни увиливала, но не миновала его приветствия. Все же, кончая, хочется мне еще упомянуть об отце Вениамине, молодом монахе, несшем послушание „гробового“, то есть он был приставлен к мощам праведного Иакова и к чудотворной иконе. Он и его приятель о. Никита, просфоряк и рыболов; оба были корелами. Корелы сохранили свой особый язык и примитивную наивность. Отец Вениамин передавал нам речь крестьянок-корелок, молящихся перед Иверской иконой, их поистине ребяческий лепет. Таким же оставался в душе и сам о. Вениамин; он производил впечатление необычайной чистоты. Ему явился во сне св. Иаков, жалуясь, что ему неудобно лежать. О. Вениамин тайно осмотрел святые мощи, нашел торчащий гвоздь под головой праведного отрока и увидел необходимость переменить пыльную вату, которая служила изголовьем. Вату купили мои родственники, гвоздь был удален, больше никто об этом не узнал.

Мощи переоблачались через известные периоды лет. Однажды мой дядя при этом присутствовал. Он рассказывал, что св. Иаков был отроком лет 12-ти с курчавенькой головкой. Мощи приплыли к городу Боровичам в XV столетии на огромном бревне. Оно частью сохранилось, я его видела в соборе и удивлялась его толщине.

Кроме Иверского монастыря, была я, но уже во второй мой весенний приезд, и в женском — Короцком, находившемся вблизи того села, откуда родом был святитель Тихон Задонский. Он, как валдайский уроженец, должен был носить в сердце своем всю святыню и красоту этой дивной местности… Мы служили панихиду на могиле его родителей. Тут же близко стояла крошечная, бревенчатая церковка, где отец его служил причетником. Войти туда ввиду ее ветхости не дозволялось. Но двери были отперты, и можно было видеть посреди церкви аналой, а на нем поминание семьи Святителя.

В третий раз мне уже не пришлось быть в Валдае. Скоро подоспела революция, и до меня доходили только отрывочные известия о происходившем там: архимандрит Иосиф был сильно ранен камнями во время крестного хода и положен в больницу. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Благочестивые купцы были расстреляны, возник ужасающий голод, люди умирали…»

Еще раз скажем: жизнь Нилусов в Валдае была полна общением с единомысленными верующими людьми, приезжавшими лично, писавшими интересные письма. Монастырь с его святынями и духовно настроенными иноками, хотя и не мог заменить дорогую им Оптину Пустынь, все же являлся великой духовной отрадой. Дивная природа и все вместе взятое делало их жизнь красочной и богатой. Но вот кончилась «жизнь», произошла революция, и началось «житие»…

III. После революции. 1917-1929

По Промыслу Божию, в первые же дни революции Нилусов посетил князь Владимир Давидович Жевахов, будущий епископ Иоасаф, который пригласил их переехать к нему в его полтавскую усадьбу Линовицу, Пирятинского уезда. Там в конце парка стоял неизвестно зачем им выстроенный небольшой двухэтажный дом… К счастью, Нилусы сразу приняли это предложение. Они немедленно перебрались на Украину. Если бы они этого не сделали, они бы не уцелели. В Новгородской губернии вскоре начался голод и страшнейший террор. Все местные друзья Нилусов погибли. В Полтавской же губернии еще долгое время не было нарушено мирное положение: народ продолжал жить в довольстве, «дядьки» гостеприимно приглашали Нилусов отведать вареников из белой муки со сметаной, приговаривая: «Гуляйте, гуляйте». Конечно, вскоре после прихода советской власти всего этого не стало.

С каждым годом положение значительно ухудшалось… Однако Нилусы ни разу не делали попыток уехать из России. Уходили немцы, ушла Добровольческая армия… Если бы они и захотели уехать, у них никогда не было на руках достаточно денег, чтобы это сделать. Но самое главное, они не считали возможным бросить на произвол судьбы свою церковь. Здесь будет уместно сказать о создании этой церкви в верхнем этаже занимаемого ими дома. В первое же лето своего пребывания в Линовице Нилусы отправились в Полтаву к правящему архиерею — Преосвященному Феофану. Владыка дал им свое благословение на устройство храма в верхнем этаже их жилища. Игумения София Покровского монастыря в Киеве (друг их по Оптиной Пустыни) приняла живейшее участие в создании этой церкви. Она прислала в Линовицу группу монахинь во главе с о. Димитрием Ивановым25. Монахини произвели все работы, а о. Димитрий освятил храм. Алтарь был отделен перегородкой — ширмой, обтянутой темно-синим атласом, обрамленным серебряным галуном. Образа Спасителя и Божией Матери были в серебряных ризах и обрамлены тем же серебряным позументом. Над ними спускались лампады. Царских врат не было: просто отдергивалась занавесь. В алтаре запрестольным образом служил дивный лик Спасителя в терновом венце итальянского письма. Он был чудотворный, произведение неизвестного, но гениального художника. Нельзя оторвать от него глаз. Это был родовой образ Сергея Александровича. Церковь посвящена Покрову Божией Матери и вместе с тем преп. Серафиму. Сюда приходили люди, имевшие потребность от души помолиться. Нилусы были чтецами и певцами, к ним присоединялись любители пения, образуя хор.

Конечно, народ приходил в эту церковь нерегулярно за исключением нескольких постоянных прихожан, но все же люди к ней тянулись, черпая духовное утешение. В тяжелое время приходившие молиться приносили продукты.

Одно время настоятелем был архимандрит Иоасаф, который поселился со своим келейником-иеромонахом в кельях при церкви. Отец Иоасаф был исполнен невыразимой небесной кротостью и святостью. До этого он жил в Густынском монастыре, где в свое время подвизался святитель Иоасаф Белгородский. Странно даже это выговорить, но дух революции коснулся густынских монахов, и они выгнали вон жившего у них на покое своего бывшего настоятеля, святого старца. Нилусы приняли его к себе с величайшей радостью, и он прожил у них до самой своей чудной, праведной кончины. За несколько дней до своей смерти о. Иоасаф, подобно Елене Васильевне Мантуровой и Елене Андреевне Вороновой, удостоился видения Пресвятой Троицы. А до этого видения и после него он видел Ангелов. Святой старец, если и служил, то очень редко, службы совершал его келейник.

В письме от 13 августа 1922 года Нилус пишет в ответ друзьям-эмигрантам, мечтавшим помочь ему выехать за границу, что воспользоваться их советами вряд ли придется, пока стоит наша церковь, к которой Господь и Царица Небесная поставили нас хранителями, блюстителями, чтецами, певцами и пономарями. Изменить нашему назначению никоим образом не можем и должны стоять на Божественной страже до тех пор, пока Сам Господь ясно не укажет, что наша миссия закончена, или до нашей смерти…

Елена Александровна в следующем письме от 28-го декабря того же 1922-го года пишет о том же:…проведя здесь праздники Рождества Христова, поняли, что так и надо было. Так было много-много народу, так много причастников, такие хорошие, добрые люди, столько им было утешения от нашей церкви, что, наверное, было бы плохо, если бы мы теперь бросили… О выселении их из Линовицкой усадьбы и спасении от расстрела рассказано в тексте второй части «На берегу Божьей реки».

В брошюре, посвященной памяти Нилуса, под заглавием «Пламенная любовь», изданной в Нью-Йорке в 1937 году, помещен отзыв о Нилусе лица, побывавшего у него в то время, когда он жил в Линовице: «В доме у них, — пишет он, — царила прямо благодать Божия, это чувствовалось при входе в дом. Там всегда царствовала радость, никто не ссорился. А у С. А. Нилуса был дар пламенной любви ко всем и к каждому. При мне был случай, когда явился какой-то большевицкий комиссар с нахальным видом осматривать дом. Конечно, шапки не снял и имел вид очень грубый. С. А. повел его по всему дому и завел в церковь, которая помещалась наверху. Долго они оттуда не выходили. Супруга С. А. решила заглянуть туда и увидела, что большевик плачет в объятиях ее мужа… И у самого С. А. слезы текут… Видно он сумел найти и сказать большевику несколько таких слов, от которых растопилось его сердце…».

Жизнь на Украине в те годы была сопряжена со всевозможными лишениями и исполнена страха и ужаса… О, эта вера наша! Если бы не она — давно бы нас и на свете не было! — восклицает в одном из своих писем Сергей Александрович. За письмо, посланное за границу, Нилусы заплатили миллион рублей и боятся, что прервется переписка26. Кто с легким сердцем рассчитывает и отделяет сроки не на года, а на месяцы, тот не понимает истинного положения дел, при котором, по выражению Петра 1-го, «всякое промедление смерти подобно»… Мешок, и при том наглухо завязанный. — вот положение, в котором мы живем. Но Сергея Александровича поддерживает память о пророчестве преп. Серафима о его воскресении из мертвых перед концом мирa. Следовательно, настанут еще мирные времена… адский кошмар не вечен… Его миссия довершить дело Мотовилова, «служки преподобного Серафима». Недаром же, — пишет он, — при первой со мной встрече воскликнула Елена Ивановна Мотовилова: «Да, это мой Мотовилов воскрес!» Неспроста то же мне сказал и наш почивший старец, о. Варсонофий, то же почти в тех же выражениях, что и вдова «служки Божьей Матери и Серафимова». Как известно, Сергей Александрович опубликовал беседу преп. Серафима с Мотовиловым о цели Христианской жизни, которая была предназначена Преподобным не для одного Мотовилова, но для распространения по всему мирy. Не меньшее значение имеет пророчество Преподобного о его воскресении перед концом мирa для всемирной проповеди. В письме от 22-го июля того же 1922 года С. А. пишет по тому же поводу: Писал ли я вам про массовое обновление старых икон, чему мы были сами многократно благоговейно-изумленными свидетелями. Весь прошлый год прошел у нас на Украине в этом сплошном чуде. Обновлялись целые церкви, кресты и купола позолоченные на храмах и колокольнях. В Ростове-на-Дону таким образом обновился собор и много церквей. У нас по деревням и хуторам не было почти дома, где бы не совершилось подобное чудо, где, по крайней мере, о нем бы не говорили. Встали в тупик перед ним даже самые ярые гонители Христовой Церкви. На мой разум и понимание, это — знамение, предваряющее близость Воскрешения нового Лазаря в лице Преподобного; нового Торжественного Входа в Иерусалим — яркого торжества Православной веры и Преображения Тела Христа — Вселенской Его Церкви, близость соединения Которой в единую Православную, хотя бы и в малом Филадельфийском стаде, я давно предчувствую; и только уже за тем — конечного предания Ея, Ея смерти и всеобщего Ея Воскресения для Страшного Суда и вечной блаженной жизни под новым небом и на новой земле, идеже будет обитать одна правда…

Издавая записки С. А. Нилуса, мы не считаем себя вправе скрыть от читателя эту так называемую «Дивеевскую тайну», хотя она может показаться многим, как что-то фантастическое, следовательно, соблазнительное. Воскресение Преподобного должно произойти к концу времен, когда обетовано явление для проповеди пророков Илии и Еноха в Святой Земле. Должно ли нам сомневаться в возможности величайших чудес, которые должны предварить конец жизни на Земле? Дивеевская тайна записана рукой Мотовилова со слов Преподобного Серафима.

В письме от 28 декабря того же 1922 года Сергей Александрович пишет: 30-го июля в Оптиной скончался близкий нам старец о. Анатолий (Потапов). Совершенно чудесным образом мы о смерти его получили извещение письмом часа два спустя после того, как он душу свою предал Богу, и потому имели возможность вслед помянуть его за Литургией в самый день его кончины. Вышло это по ошибке корреспондента, получившего преждевременное извещение, когда Старец был еще жив.

Перед нами письма за 1923-й год: это был год, когда Нилусов выселили из Линовицы и только чудом не расстреляли. Они переехали на Фоминой неделе в апреле месяце в городок Пирятин. Что сказать о нашем житье? — пишет С. А., — Богом видимо и ощутимо не оставлены: живется пока тепло и есть кое-какое продовольствие, не плохо, скорее хорошо и до сих пор покойнее в смысле приятных визитов, чем было на старом пепелище, но душа стремится вон туда, где можно еще работать на привычном труде во славу Божию.

16 февраля 1924 г. Нилус пишет Е. Н. Яблонской: Ты получила письмо с изображением нашего домика, в котором мы, трое стариков, живем великим чудом милости Божией. Нам давно надо было бы умереть под забором от голода и от холода, а мы живем и даже благоденствуем, если только можно назвать благоденствием жизнь в условиях тебе хорошо известных, быть может… С переездом сюда мы лишились нашей церкви, но и здесь, благодаря отношениям дружбы с местным священником и псаломщиком, мы читаем и поем на клиросе, как и в своем маленьком храме. Завелись и здесь добрые друзья, которые нам помогают жить сочувствием своим и любовию. Елена Александровна приписывает:…18 лет прошло с нашей свадьбы, а мы живем всё так же, и он у меня всё такой же хороший, каким ты его знала. Недаром дорогой батюшка Иоанн Кронштадтский, хлопая меня по плечу, повторял: «Спасибо тебе, что ты за него вышла, хорошо ты сделала, он будет тебя утешать до конца жизни».

Мирная жизнь в Пирятине окончилась в августе 1924 года. В письме от 25 августа Елена Александровна пишет своей сестре, М. А. Гончаровой: Мужа арестовали неделю тому назад. Никакого повода, ни в чем не замешан. Вдруг приехали из Прилук и увезли. Я поехала тоже и с вокзала шла с ним. С тех пор он сидит, и даже допроса не было, и не говорят за что… Я его вижу почти каждый день. Говорят, что его отправят в Киев. Тогда я поеду. Продала всё, чтобы набрать денег. Всё надеемся, что Господь и Царица Небесная и св. угодники спасут и его выпустят. Он, как всегда, спокоен, благодушен. Говорит, что с ним удивительно хорошо все обходятся. И я сама это видела при свиданиях. Помощник начальника взял его в свою палату и отдал свою кровать и подушку. Муж нашел там и двух линовицких знакомых и уверяет, что все ангелы сидят. Одно — разлука со мной его очень огорчает. Мы ведь ни разу никогда не расставались. Я ездила домой, всё уложила, устроила нашу бедную старушку к милому Косте в Лутайку. Как ей бедной трудно и тяжело! Не могла ее к дочери в С.-Петербург отправить: слишком дорого, и дочь там бедствует… Ему много присылают всего, даже незнакомые люди, а уже друзья заваливают меня всем, так что он делится с другими. Против тюрьмы подворье мужского монастыря. Живут 4 иеромонаха, трое нам близки, и при них старая монашка — тоже знакомая. Она взялась всё доставлять, когда я не могу, к ней все и носят. Я там ночевала сегодня, была у всенощной и обедни с акафистом Скорбящей Божией Матери. Я и часы читала. Они очень добрые и очень сердечно относятся, молятся на ектеньях за Сергия заключенного. Я ночую то здесь, то там: то на подворье женского монастыря, но там очень тесно: везде отобрано помещение.

17 сентября 1924 года Елена Александровна пишет из Киева: Сергея перевезли сюда, где всё строже, и я еще не могла его видеть. Каждый день ношу ему что-нибудь поесть, могу дать коротенькую записку и получаю ответ, что он получил всё, здоров, целует. Это очень утешает — видеть почерк. Я подала заявление прокурору, прося освобождения по его возрасту, болезни сердца, хороших отзывов местной сельской власти, открытой жизни семь с половиной лет под своим именем. В среду получу ответ… Ехала я с ним вместе и в Гребенке сидела с ним от 4-х часов в субботу до 8-ми утра в воскресенье. Это была великая милость Божия.

Сиденье в Киевской тюрьме продолжалось 5 месяцев: с половины сентября 1924 года до половины февраля 1925 года. Елена Александровна пишет: Болезнь, оказывается, была гораздо опаснее и тяжелее, чем я думала, и только терпение и незлобие в конце концов победили ее, а терпеть пришлось очень много. Теперь зато живем, как в раю, — именно такая жизнь, как мы любим. У нас комнатка хорошая, теплая — даром! Церковь — только небольшой дворик перейти, службы каждый день, чудные, с двумя хорами, два священника, один лучше другого. Питаемся то у них, то у друзей, которые нас всячески балуют, и все так полюбили мужа, что ты бы ликовала. (Нилусы, как выяснилось, жили в женском монастыре). Здесь всё по-старому, — продолжает Елена Александровна, — и ты понимаешь, как мы блаженствуем. Любовь нам всячески оказывают и тащат нам так много, что некуда девать… И как пример: у всенощной проходит одна мимо меня, сует пакет и удаляется так скоро, что и лица ее я не разглядела. Разве не трогательно? Сергей Александрович приписывает: Голова ходит кругом от пережитых и переживаемых впечатлений. Сейчас я с этой головой и всем своим сердцем погрузился в общение с людьми одного с нами духа, чего был лишен почти всё время со дня отъезда из Оптиной, за немногими, конечно, исключениями, которые все-таки были. Не хватает дня, чтобы полномерно и достойно использовать эту радость, тем более, что теперь Великий Пост, и много времени уделяется церковным службам.

Здесь надо упомянуть о том, что было в это время с Н. А. Володимировой: некто Костя обещал Елене Александровне взять ее к себе в деревню, но не взял. Несчастная старуха оказалась покинутой и без средств к существованию, она была совершенно безпомощной, не умея даже печь растопить и готовить пищу. Елена Александровна была вынуждена взять ее в Киев и в конце концов, по общему совету, решила ее отправить с провожатой к дочери в Ленинград. Характерное письмо этой дочери к Сергею Сергеевичу Нилусу, ее полубрату, который находился в Польше: «Еленище, — так она оскорбительно называет добрейшую Елену Александровну, — исполнила, наконец, свою месть… послать маму теперь к нам я считаю подлостью!» У этой дочери, женщины работоспособной, работали муж и сын. Зять объявил, что тещу выгонит на улицу и на деньги, присланные родственниками Елены Александровны из-за границы, пришлось старуху вернуть обратно в Киев.

21 сентября 1925 года Нилусы еще находились в Киеве и сообщали о том, что им пришлось выписать обратно Наталию Афанасьевну, так как ее зять грозил «принять самые грубые меры». Вскоре после этого письма произошел второй арест Сергея Александровича и отправка его в Москву. В письме из Москвы 21 октября Елена Александровна пишет: Я нашла здесь сразу, в какое учебное заведение перевели моего мальчика, и теперь уже могла ему передать белье и гостинцы, но приема еще нет: это так всегда бывает сначала. Насчет экзамена еще неизвестно ничего. Хожу к учебному начальству, чтобы все узнать, пока еще безплодно. 19 ноября Елена Александровна встретила Владимира Карловича Саблера и была рада его видеть. Только в письме от 26 февраля 1926 года Елена Александровна, наконец, сообщает об освобождении мужа.

Относительно пребывания Нилуса в тюрьме на Лубянке до нас дошли сведения, во-первых, от одной американки, которая ездила в СССР и вернулась сама на себя не похожая от страха и всего виденного там. Во-вторых, от приехавших после войны ДИ ПИ. Пребывание Сергея Александровича в тюрьме было очень тяжелым. Его сажали в чулан, где нечем было дышать, и он в виде протеста отказывался от пищи. Власти по своим особым соображениям не желали его расстрелять, желая, чтобы он умер естественной смертью. Под конец постановили его выпустить. Елена Александровна до глубокой ночи стояла на дворе с шубой, но не дождалась. Только посреди ночи ему разрешили уйти. Сергей Александрович потребовал письменное разрешение. Ему выдали таковое и выпустили на улицу. Но, как известно, на крыше стояли пулеметы, и его бы убили, если бы он пошел вдоль тюремных стен. В это время ехал мимо извозчик. «Братец, — крикнул ему Нилус, — провези меня через пару кварталов. Меня выпустили из тюрьмы, денег у меня нет». Извозчик его посадил и безплатно довез туда, где жила Елена Александровна. Ехавший без шубы С. А. не простудился.

Вначале Е. А. писала из Москвы, что им не разрешают уехать. Жить им приходилось в разных местах врозь, пользуясь для сообщения трамваями. Под конец им удалось поселиться вместе, но жили они у кого-то в столовой, где постоянно сидели хозяйские и их собственные гости. Лестница там была без перил и такая скользкая, что Сергей Александрович упал и повредил руку. Сама Елена Александровна поломала руку, когда ездила в Дмитров к своей сестре, игумении Софии. Всё это из-за гололедицы. Наконец, в письме от 6-го апреля 1926 года Елена Александровна пишет: Нам приходится сегодня уезжать. Доктора позволили девочке уехать куда угодно, но не оставаться здесь. Выбрали г. Кролевец, Черниговской губ., куда нас зовет очень хороший друг протоиерея о. И. В. Здесь, в Москве, оставляем много друзей, чудных людей, которые больной девочке очень сочувствовали, пока она болела и также, когда она, слава Богу, поправилась.

Приехав в Кролевец, Нилусы узнали, что им нужно заявиться в НКВД в Чернигове. По дороге туда, они застряли на 16 часов в Нежине. Там пошли в церковь и местный протоиерей — настоятель храма, пригласил их к себе в дом и дал им письмо к своим детям в Чернигове. Эти дети оказались милейшими людьми и приняли их, как близких родных. Оказалось, что их брат, молодой священник, давно, еще в Киеве, приглашал Нилусов жить к себе, но они потеряли его адрес. Он жил тут же в 12-ти верстах.

Когда Нилусы были в Нежине, они познакомились с тремя пожилыми сестрами, которые звали их к себе жить. Эти сестры так им понравились, что Нилусы стали колебаться между Нежиным и Черниговым. Но остановились на последнем из-за того, что Чернигов стоит высоко, и там хороший воздух. А самое главное — там находился Троицкий монастырь с его чудными службами. Приехав в Чернигов, они пошли утром к обедне и там встретили одну барышню, которая тоже в прежнее время звала их к себе жить. Ее звали Оля, ей 34 года, с ней был отец 82-х лет. Оля возобновила приглашение, и Нилусы с радостью у нее поселились. Пишет Елена Александровна: Когда впервые ее увидела, я подумала — вот милягочка! Так оно и оказалось. Оля поселила Нилусов в хорошей, обставленной мебелью комнате… Страстную, продолжает Елена Александровна, — почти всю провели в церкви, наслаждаясь монастырской службой, хотя и очень длинной, но не утомительной. Церковь эта одна осталась православной, и потому в ней соединяются все верующие. И большое единение и любовь между ними. Некоторые уже и нас приняли в эту любовь, и на Святой мы были то у одних, то у других и познакомились с очень хорошими семьями, которые и детей своих воспитывают в истине и правде… Хорошего архимандрита арестовали перед Страстной. Мы успели его еще повидать. Скорбь эта была для всех.

Елена Александровна восхищается красотой их нового местопребывания: Дом наш на горе, а у подножия разлив реки Десны, так что представляется, как озеро с островом посередине, с домиками, не покинутыми еще, так как светятся вечером огоньки. За озером хвойный лес. Фруктовые деревья теперь в цвету и вода начинает сбывать. При лунном свете и при закате солнца вид восхитительный.

Жизнь Нилусов в Чернигове продолжалась около двух лет. Елена Александровна пишет от 16-го марта 1927 года Е. Н. Яблонской: Ты, верно, знаешь про нас, что нам Господь дает спокойную и очень тихую и мирную жизнь с очень милыми, добрыми друзьями, с которыми живем душа в душу. Наша хозяюшка Оля и ее подруга Ксения окружают нас такой любовью, что стали нам, как родные дочки. То же самое пишет ей же и Сергей Александрович в письме от 24-го февраля 1928 года: О том, как и с кем мы живем, ты уже знаешь по прежним письмам. Приютившая нас Оля — Ангел Божий и нам, как родная дочка. Уход за нами, стариками, идеальный, преисполненный любви и нежности. Ну, а на какие средства живем и даже прилично живем, тоже «пока». Что будет с нами не думаем: сами себе, друг друга и весь живот Христу Богу предадим.

Увы! В промежуток между этими двумя письмами эта их мирная жизнь оказалась нарушенной. В открытке от 9-го мая 1927 года со штемпелем «Киев», адресованной той же Е. Н. Яблонской, Елена Александровна пишет: Сережи (С. А. Н.) не было дома, когда пришло твое письмо, — мы опять пережили тяжелое время разлуки, на этот раз всего три с половиной недели, и с 6-го мая он дома. Однако на его здоровье это путешествие плохо отразилось, и сердце неважно: одышка, отеки ног. Поэтому доктор положил его на неделю в постель, на молочную диэту, которую он начал сегодня. Дай Бог, чтобы помогло.

В письме от 14 мая 1928 года Елена Александровна пишет снова Яблонской: Пишу тебе уже из нового нашего местопребывания. Из Чернигова нас попросили удалиться, к счастью, с возможностью выбрать самим — куда, за исключением Украины. Мы воспользовались давнишним предложением одного заочного московского друга поселиться у его зятя, священника, в трех с половиной часах от Москвы и в трех верстах от города. Александрова, Владимирской губ. в селе Крутец. Это историческая Александрова Слобода, куда удалялся Иоанн Грозный. Здесь люди очень хорошие, местность восхитительная, пригорки, поля, луга. Церковь рядом, священник правильный. Московские доброжелатели взяли на себя всё о нас попечение, и мы живем без всякого безпокойства за завтрашний день. Но всё же, по многим причинам нам тяжело было покидать Чернигов, где так хорошо нам жилось. Наталью Афанасьевну пришлось оставить там. Оля ее очень полюбила, и Наташа ее также, так что мы за ее счет покойны, но все же жалко жить врозь. Оля была сначала с нами здесь, помогала нам во всем, а теперь она уже вернулась домой. Муж последнее время в Чернигове себя чувствовал очень неважно, и здесь еще тоже не можем очень похвалиться, хотя он все-таки лучше ходит, довольно большие совершает прогулки. Начали принимать йод, и я надеюсь, что с помощью Божией на таком чистом воздухе он поправится.

Увы! Поправиться Сергею Александровичу уже не пришлось. Лето 1928 г. было последним летом в его жизни. Ему оставалось жить всего несколько месяцев. В письме от 29-го июня 1928 года он пишет Е. Н. Яблонской: Вот уже третий месяц пошел, что мы опять на новом месте. Такова о нас, видно, воля Божия — не засиживаться подолгу на одном месте, чтобы успеть побольше «обойти городов Израилевых» (Мф. 10:23) в ожидании близкого пришествия Сына Человеческого. Ты живешь своей тихой, трудолюбивой семейной жизнью, в обстановке, настолько похожей на прежнюю привычную, что вряд ли в головку твою и в сердце входят мысли и предчувствия, подобные тем, что волнуют наши души. Все пережитое еще переживается нами, особенно нами двоими, и потому «наши ушки» невольно на «макушке» — слышать, если не как трава растет, то всё же больше того, что слышно ушам огромного большинства «однодневок», «эфемерид», живущих днем и о грядущем не помышляющих. А между тем грядущее не сулит ничего доброго: чего стоит разруха церковная и у нас, и в нашей Зарубежной Церкви? У вас раскол между Антонием и Евлогием… у нас Сергий, Михаил и проч. Бедной православной душе негде и главы подклонити… Зная положение владыки Феофана Полтавского, как мне о том писали, я огорчен до глубины души. Никто себе и в ус не дует! Что же митрополит Антоний и митрополит Евлогии? Признаюсь тебе: очень меня это смущает и заставляет подозревать, что не всё на духовных высотах у вас там благополучно.

Сергей Александрович и Елена Александровна глубоко почитали вл. Феофана как подвижника «не от мирa сего», великого аскета, молитвенника и при том ученейшего архиерея во всей Православной Церкви, исключительного знатока святоотеческой литературы. Нилус наблюдал необычайную отзывчивость верующих, живших в советском аду, к своим духовным пастырям и друг ко другу и почувствовал, что у нас в эмиграции нет и тени той святой жертвенности, какая царила «там». Но Сергей Александрович не знал даже того, что в Париже открыта была Духовная Академия и что ее ректором не был назначен бывший ректор С.-Петербургской Духовной Академии, знаменитый богослов, архиепископ Феофан, а вместо него был назначен бывший марксист и профессор экономики, протоиерей С. Н. Булгаков, правда, исключительно талантливый человек, но игнорировавший аскетику и свв. отцов, коими он вовсе не интересовался, отбрасывая их учение в сторону и предлагая свои домыслы взамен. Нам рассказывал ныне покойный И. М. Концевич, возвращавшийся в Париж с какого-то съезда вместе с о. Булгаковым, что последний обратился к нему, в то время студенту Сорбонны, с просьбой рассказать ему о преп. Серафиме Саровском, о котором о. Сергий имел самое туманное представление. «Запомнился мне острый взгляд о. Сергия, — говорил нам И. М. Концевич, — его умные глаза одаренного человека, казалось, пронзали вас насквозь. Но благостного в этом взоре не было ничего, ни даже простой приветливости. Он очень любил своих друзей и многочисленных поклонников, но к остальным был равнодушен. Во время богослужений фигура его поражала: часто фелонь свисала набок, а богатая шевелюра была всклокочена».

Кончина С. А. Нилуса

1928-й год был последним годом в жизни Сергея Александровича. Он скончался 1-го января вечером на пороге начинающегося 1929 года.

Елена Александровна пишет племяннице в Париж: Дорогой мой вчера вечером скончался. Подумай! — когда во многих местах служили всенощную батюшке Серафиму! Всё так скоро случилось: были у обедни, потом завтракали. Перед обедом стало нехорошо. Два припадка прошли благополучно. Он сидел и разговаривал с нашими хозяевами, поиграл с маленьким внуком, т. е. говорил и смеялся. Опять припадок, и после трех сильных вздохов — все было кончено. Лицо чудное. Всю ночь провела с ним… Одна читала псалтирь, всех просила лечь. Я спокойна, я знаю, как ему хорошо. Он был очень готов. Каждый день говорил про смерть. Благодарю Бога, что умер на моих руках. Часто бывали обмороки, и я боялась, что его принесут.

Теперь он еще в нашей комнате, а к вечеру понесем его в церковь и в четверг похороним его на месте, которое сам выбрал.

Письмо от 23-го февраля 1929 года: Ты знаешь, как вся радость жизни теперь ушла, как стало одиноко и пусто. А все-таки я благодарю Бога за всё и за прошлое, разумеется, и за его чудную кончину… Он явился во сне одному умирающему иеродиакону и много говорил ему о благодати Божией и о том, как легко умирать: никакого страдания, душа легко разлучается с телом. Этот бедный очень боялся смерти, и всякая боязнь прошла после этого видения. Он, муж мой, был очень светлый и приятный. Он говорил о том, что всё проникнуто благодатью Божией, что благодать не отвлеченное понятие, как мы думаем, а совсем другое. Много еще говорил, но больной был очень слаб и не мог всего передать, но главное сказал и скончался вечером перед 40-м днем мужа. Разве это не поразительно?

Еще милая Марина (дочь Филиппа Петровича Степанова) в самый день и час его кончины заснула после безсонной ночи при больном ребенке и во сне видела, что кто-то стучит в окно, что встала, смотрит: муж и я стоим под окном, и такое у него светлое лицо, как когда солнце освещает снег. И все-таки она ничего не подумала, только, что, может быть, мы скоро опять будем в Москве и к ней зайдем, зайдем, как часто заходили.

Еще Елена Александровна писала племяннице, чтобы она не безпокоилась о том, что Сергей Александрович умер как бы внезапно, будто бы без должной подготовки. — пишет она, — он был делателем непрестанной молитвы, которая была его вторым дыханием. И действительно, еще за много лет до его смерти, наблюдая за ним, можно было видеть его левую руку, пребывающую в кармане пиджака, перебирающую четки, которые он там тайно носил. Также и Елена Александровна непрерывно творила Иисусову молитву и даже ночью во сне чувствовала порою ее движенье в сердце.

Кончина Н. А. Володимирской

После смерти мужа Елена Александровна вернулась в Чернигов к Наталии Афанасьевне, которую она целые 4 года содержала, давая уроки иностранных языков.

В письме от 12-го декабря 1932 года Елена Александровна пишет: 17-го октября по старому стилю, тихо, безболезненно и мирно скончалась моя милая Наталия Афанасьевна — так тихо, что, стоя над ней, не могла уловить ее последнего вздоха. Незадолго причащалась, не страдала, только видимо слабела. Последнюю ночь она часто крестилась, читала наизусть свои вечерние молитвы, засыпала и опять за них принималась. Ты меня поймешь! Я благодарю Господа, что Он дал мне, если я и нанесла давно большое горе Наташе, прожить с нею эти последние 4 года, заботиться о ней и похоронить ее, что сделать, как следует, мне помогли добрые друзья: кто в долг дал, кто пожертвовал, а главное, сняли с меня все хлопоты и заботы и мне было прямо умилительно, когда я села на дроги возле ее гроба и поехали на кладбище. Так надо было, так должна была кончиться история нашей жизни.

Кончина Елены Александровны

Елена Александровна прожила еще более пяти лет после этого, и кончина ее произошла при драматических обстоятельствах. Похоронив Наталью Афанасьевну и чувствуя, что ходить давать уроки ей уже не по силам, она в 1934-м году поселилась у одной многодетной молодой пары, где помогала смотреть за детьми. Это было около Вышнего Волочка. Дед этих детей жил в Москве и был катакомбным священником. Одно время жена обиделась на мужа и покинула семью, бросив детей на попечение Елены Александровны, которая старалась всячески примирить мужа и жену. Елена Александровна, наконец, достигла своей цели, помирила их. Но, увы! Наступило время ежовщины, и семья эта с чудными, религиозными четырьмя детками оказалась разгромленной. Что с ними сталось — неизвестно! Последнее письмо Елены Александровны, полученное ее племянницей, было датировано октябрем 1937-го года. Оказалось, что воспитанницы ее покойного брата, основавшие гимназию в г. Ирпени возле Киева, звали ее к себе. Но, как они написали позднее, Елена Александровна для них совершенно неожиданно оказалась на Кольском полуострове в г. Коле, куда она добровольно поехала, чтобы сопровождать туда графиню Ольгу Комаровскую.

— Тётиленина жертва, — пишет Надя 3., — не была утешительна для Комаровской и доставила ей много трудностей. Тётя Лена болела 2 недели, упала в сенях. Думали — сломаны ребра, но оказалось — ребра целы. Но у тети был жар и бред. Бредила, что едет на пароходе в Иерусалим с Императрицей. И, к счастью, разговор с нею вела по-французски. Умерла 10 апреля 1938 г. тихо, хорошо. Ей было около 83-х лет.

Итак, кончилась жизнь большого церковно-исторического человека, ушедшего с лица земли видимой и временной, жизнь, протекавшая на фоне угасания славной, неповторимой Святой Руси, под воздействием насилия еще более лютого, чем татарское иго — богоборческого, сатанинского ига воинствующего коммунизма, грядущее явление которого так ясно провидел и открыто запечатлел в своих писаниях обладатель проникновенного, трезвого и твердого духа — Сергей Александрович Нилус.

Михаэль фон Хагемейстер. Предки и родственники Сергея Александровича Нилуса27

1. Род Нилуса

Род Нилуса имеет немецко-балтийское, возможно, также шведское происхождение. Имя «Нилус» (или «Нилиус») берет свое начало от «Никлас» или «Николаус» (т. е. Николай). В 18 веке Нилусы постоянно проживали в Лифляндии. В 19 и 20 веках носители этого имени встречаются во многих частях России. Предков Сергея Александровича Нилуса можно проследить вплоть до Иоанна Леонгарда Нилуса, который упоминается в 1719 г. как аптекарь в Санкт-Петербурге; с 1735 до самой своей смерти в 1742 году он возглавлял аптеку адмиралтейского госпиталя в Кронштадте. Его потомки были также преимущественно аптекарями, но также чиновниками и военными. Все они были лютеранами; отец Сергея Александровича был первым в роду, крещёным по православному обряду.

2. Дед и бабушка С. А. Нилуса: Пётр Богданович Нилус и Мария Павловна, урожд. Гурковская

Дед, Пётр Богданович Нилус (род. ок. 1770), лифляндской нации и лютеранского вероисповедания, перешёл в 1778 в качестве каптенармуса в русское подданство. Вместе с Филиппом Вигелем, ставшим впоследствии известным мемуаристом, он брал в Киеве частные уроки у Христиана Мута. Поступив на военную службу, дослужился до чина генерала-майора артиллерии. В Отечественной войне 1812 года командовал егерским полком, за проявленную доблесть в сентябре 1813 был награждён орденом «Pour le Merite». К концу своей жизни П. Б. Нилус переселился в Москву. В 1819 вступил в московскую масонскую ложу «Александра Тройственного Спасения». В 1821 году он был принят в московское дворянство. Состоял в браке с Марией Павловной Гурковской. Их четверо детей: Анна (1804), Пётр (1805), Василий (1811–1849) и Александр (1816), были крещены по православному обряду.

3. Родители С. А. Нилуса: Александр Петрович Нилус и Наталья Дмитриевна, урожд. Карпова

Александр Петрович Нилус, отец Сергея Александровича, родился 26 мая 1816 г. в Кимрах Тверской губернии. Обучался в Московском Кадетском корпусе, который он был вынужден оставить «по слабому здоровью». С 1830 по 1850 гг, состоял на государственной службе в Москве, Воронеже и Калуге. Во второй половине 1840-х гг. занимал пост смотрителя Калужских богоугодных заведений. К концу жизни получил чин титулярного советника.

А. П. Нилус имел плохую репутацию. Члены семьи Аксаковых — среди которых славянофил Иван Сергеевич, познакомившийся с А. П. Нилусом в 1845 в Калуге в окружении губернатора — отзывались о нём, в частности, как об игроке, «известном мошеннике» и человеке, которого надо остерегаться. Дурную репутацию Александр Петрович разделял со своим старшим братом Василием, отставным поручиком, который в середине 1840-х находился под надзором полиции в Москве. Поговаривали, что семья Нилусов владела игорным домом в Москве, за что генерал-губернатор граф Закревский пытался их выслать из столицы.

После смерти брата Василия в 1849-м Александр Петрович унаследовал имение Золоторёво в Мценском уезде Орловской губернии, за которым числилось 553 десятины земли и 202 души. Помимо этого он владел тремя домами в Москве. Таким образом, отца Сергея Нилуса можно считать состоятельным человеком.

В 1850-м Александр Петрович уволился со службы и 10 июня 1853 года женился на 26-летней Наталье Дмитриевне Карповой, дочери умершего коллежского советника Дмитрия Ивановича Карпова. Невеста была родом из зажиточной дворянской семьи Орловской губернии. Карповы состояли родственниками князей Скуратовых, и, как передают, Сергей Нилус гордился тем, что пресловутый опричник Малюта Скуратов относится к его предкам.

После освобождения крестьян А. П. Нилус открыл в 1863 г. в Москве контору, занимавшуюся поиском работы для бывших крепостных. Последние годы своей жизни он провёл в Золоторёве. Дата его смерти неизвестна, но предположительно не ранее 1873 года. О дате смерти его жены также не сохранилось сведений, но есть свидетельства о том, что в 1888 году она ещё проживала в Москве.

4. Брат С. А. Нилуса: Дмитрий Александрович Нилус

У Сергея Александровича Нилуса был старший брат, Дмитрий Александрович, родившийся 23 апреля 1854 г. в Москве. После учёбы на юридическом факультете Московского университета он состоял на службе в окружных судах Орла, Гродно, Нижнего Новгорода, Лиепаи и Риги, после чего в 1903 г. был назначен помощником председателя Московского окружного суда. В этой должности он вёл в мае 1906 года дело убийцы знаменитого революционера и большевистского активиста Николая Баумана.

С 1908 по 1913 гг. Д. А. Нилус занимал должность председателя Московского окружного суда, состоя в ранге действительного государственного советника, и одновременно являлся председателем Московского Дамского тюремно-благотворительного комитета. Его отношения с братом Сергеем описываются как крайне отдалённые. 2 августа 1916 года Д. А. Нилус умер в Москве.

5. Кузина С. А. Нилуса: Наталья Афанасьевна Володимирова (1845–1932)

В 1882 году Сергей Александрович Нилус приступил к обучению на юридическом факультете Московского университета. На это время приходится афера с его кузиной Натальей Афанасьевной Володимировой. Рождённая 9 марта 1845, Наталья Афанасьевна была на семнадцать лет его старше. Она происходила из дворянской помещичьей семьи Матвеевых в Мценском уезде. Вместе со своим мужем, Александром Николаевичем, и четырьмя детьми жила в соседнем с Золоторёвым имении Становое. Как передают, муж, будучи больным туберкулёзом и парализованным, отказал ей в разводе; поэтому Наталья Афанасьевна поддерживала нелегальные отношения с С. А. Нилусом. Летом 1883 они уехали в Дьепп (Франция). Причиной тому могло быть предстоящее рождение их сына Сергея.

После рождения сына связь С. А. Нилуса с Натальей Афанасьевной по-видимому ослабла или даже совсем оборвалась. Лишь 25 лет спустя — С. А. Нилус был к тому времени женат — они вновь сошлись. Овдовевшая и полностью обедневшая Володимирова была принята в доме Нилуса и его жены на полное их обеспечение до конца своей жизни. Хотя Володимировой тогда было уже за 60, а жене С. А. Нилуса за 50, тройная связь стала поводом для сплетен и критики. Так, Митрополит Евлогий (Георгиевский) в своих воспоминаниях иронизировал по этому поводу: «Нилус уехал с молодой (!) женой в Оптину Пустынь, сюда же прибыла и его сожительница, — образовался „menage a trois“». А известный своими критическими взглядами Александр дю Шайла, напротив, неоднократно отмечал бескорыстный характер этого решения: Нилус приютил бедную, старую женщину из сочувствия и не имел от этого никакой выгоды. Несмотря на все трудности и сопутствующие сплетни, жена Нилуса заботилась о «грехе молодости» своего мужа и самоотверженно ухаживала за больной и немощной Володимировой вплоть до её смерти, 30 октября 1932 в Чернигове.

От брака с Александром Николаевичем Володимировым Наталья Афанасьевна имела четверых детей: Александру, в первом браке замужем за графом Владимиром Сергеевичем Татищевым, во втором браке за Александром Александровичем Плотниковым, жила после революции в Ленинграде; Прасковью, в замужестве Хрулова; Юлию, в замужестве Теплова; Святослава — дворянский маршал в Волховском уезде Орловской губернии, правый депутат Думы, член «Союза русского народа», состоял в браке с Марией Хрущёвой.

6. Жена С. А. Нилуса: Елена Александровна Озерова (1854–1938)

Елена Александровна Озерова, ставшая супругой Нилуса, была бывшей фрейлиной Императрицы Марии Фёдоровны и доверенным лицом Императрицы Александры Фёдоровны. Рождённая 27 июня 1854 года в Кишинёве, она происходила из знатной семьи дипломатов: её отец, обергофмейстер Александр Петрович Озеров (1817–1900), был послом в Афинах и Берне, а её дядя, Иван Петрович Озеров (1806–1880) — послом в Берлине, Лиссабоне, Бадене и Баварии. Через своих родственников Озерова имела обширные связи при Дворе и в петербургском обществе. Её отец был адъютантом императрицы Марии Александровны; четверо кузин были фрейлинами матери Императрицы Марии Фёдоровны. Старший брат Борис (1852-?) был гофмейстером, сестра Ольга (1848–1924), овдовевшая княгиня Шаховская, жила под именем игуменьи Софии в Дмитровском монастыре вблизи Москвы. Её сестра Мария (1849–1925), фрейлина матери Императрицы Марии Фёдоровны, была замужем за Александром Ивановичем Гончаровым (1844–1906). После бегства из России Мария Гончарова со своей кузиной, графиней Екатериной Петровной Клейнмихель, урожд. княгиней Мещерской (1843–1925), жила недалеко от Парижа.

Самым влиятельным в семье Елены Александровны был младший брат Давид (1856–1916), генерал-майор и начальник управления Аничковым дворцом, бывший близким доверенным лицом Иоанна Кронштадтского. Давид Александрович Озеров состоял в браке с фрейлиной, Екатериной Петровной Степановой (1859-?), дочерью генерала Петра Александровича Степанова (1805–1891). Владельцы имения в Тульской губернии Степановы, в свою очередь были знакомы с Сергеем Нилусом. Вероятно, они и познакомили его с Озеровой.

Елену Озерову описывают спокойной, скромной, смиренной и самоотверженной. Она была попечительницей фельдшерских женских курсов, председателем «Красного креста» в Царском Селе и нескольких благотворительных заведений, в том числе школы по уходу за детьми. Её духовник, протоиерей Иоанн Янышев, бывший также духовником Царской четы, запретил ей принимать участие в светской жизни, когда она достигла тридцатилетнего возраста. После смерти своего отца она проживала вместе со своей племянницей Еленой Карцовой (смотри ниже) в «Китайской деревне» в Царском Селе, пристанище вышедших на пенсию придворных, их вдов и незамужних дочерей.

Возможно, у Озеровой был сын. В одном письме Алексею Суворину от 7 августа 1905 она упоминает своего сына («мой сын»), который подпоручиком принимал участие в битвах у Мукдена и был награждён орденом Св. Анны. О происхождении сына и о его дальнейшей судьбе сведений не сохранилось.

3 февраля 1906 года Сергей Нилус и Елена Озерова были повенчаны в Санкт-Петербурге. Императрица одарила новобрачных и позаботилась о том, чтобы жена Нилуса и впредь могла получать половину значительного пансиона её отца. Эти постоянные доходы позволили обоим вести независимую в денежном отношении жизнь, сначала в Оптиной Пустыне, позднее в Валдае.

После революции Елена Александровна сопровождала своего мужа во время его вынужденных скитаний по России и Украине. Сначала они жили в Линовице (Полтавская губерния) в родовом имении князя Владимира Давидовича Жевахова (1874–1938), позже также в Чернигове у Ольги Митрофановны Комаровской (1892-после 1938) и под конец в Крутце (Владимирская губерния) в доме священника Василия Арсеньевича Смирнова (1874–1938), где Сергей Александрович и умер вечером 14 января 1929 года.

Спустя несколько дней после смерти своего мужа Елена Александровна уехала в Чернигов и ухаживала за оставшейся там Володимировой до самой её смерти. Она давала уроки за обед. В марте 1934 переехала к Марии Васильевне Орловой-Смирновой (1906–1997), дочери её последнего домохозяина, которая жила со своим мужем, священником Катакомбной церкви, в деревне Городок Калининской области. Елена Александровна помогала в воспитании четверых детей и научила их приятно картавить. Финансовую поддержку она получала от живших во Франции друзей и родственников, переводивших через торговую сеть Торгсин французские франки, которые выплачивались ей рублями. Последнее письмо Елены Александровны датировано октябрём 1937 года. Той же осенью она была арестована и вместе с Ольгой Комаровской зимой 1937/38 г. сослана в город Колу Мурманской области. Там она умерла 10 апреля 1938 г. в возрасте почти 84 лет.

7. Сын С. А. Нилуса: Сергей Сергеевич Нилус (1883–1941)

Сергей Сергеевич Нилус родился 25 сентября 1883 года в Дьеппе. В реестре актов гражданского состояния города упомянут только отец, Сергей Нилус, «студент юридического факультета Московского университета (Россия), 21 года, проживающий в Москве».

Позже Нилус усыновил Сергея, причём, признав своё отцовство, он стремился узаконить его внебрачное происхождение. В 1896 уездный суд в Орле дал согласие на усыновление, однако потребовалось подать ещё целый ряд заявлений, прежде чем внебрачный сын в 1898 году полностью был узаконен и принят в дворянское сословие.

Сергей Сергеевич Нилус посещал гимназию в Орле, а по её окончании учился в знатном Московском Катковском лицее и в Сельскохозяйственной академии. В 1904-м он начал скромную карьеру чиновника, состоя сначала на службе у губернатора и в финансовой палате в польском городе Кельце, а в 1910-м стал окружным комиссаром по делам крестьян в Бендзине, промышленном городе к востоку от Катовиц (Польша). В этом же году ему было присвоено звание титулярного советника. Во время войны Сергей Сергеевич был назначен уполномоченным отделения по делам беженцев Министерства внутренних дел в Минской губернии, а с января 1917 г. руководил продовольственным обеспечением оккупированных территорий Турции, состоя на службе при генерал-губернаторе в Тифлисе.

В первом браке Сергей Сергеевич Нилус был женат на Зинаиде Константиновне Гривнак (ум. 1911), во втором браке — на её сестре Валентине, овдовевшей Девель. От второго брака имел сына, Сергея Сергеевича, родившегося б ноября 1915 года — умер 9 мая 1936 года, смертельно ранив себя при игре с револьвером.

В 1918 году Сергей Сергеевич переехал со своей семьёй в оккупированную немцами Украину. Лето и осень он провёл в Линовице, в имении князей Жеваховых, где также уединился и его отец со своими родственниками. В декабре 1918 Сергей Сергеевич покинул Россию и поселился в Кельце (Польша). С 1920 он работал то агрономом, то управляющим имением, часто меняя место работы в окрестностях Познани и Гнезно, а также, некоторое время продавал автомобили. В 1930 он и его жена приняли польское гражданство.

Сергей Сергеевич Нилус, по-видимому, в последнее время вёл незаметную жизнь и более не заботился о своём отце. По всей вероятности у него больше не было контактов с живущими за границей родственниками и друзьями Нилусов. Лишь в ходе знаменитого Бернского процесса о «Протоколах сионских мудрецов» пробудился интерес к личности их издателя, Сергея Нилуса, а когда в октябре 1934 г. для второго слушания судебного разбирательства стали искать свидетелей, которые могли бы дать показания о Нилу-се и о происхождении «Протоколов», то «открыли» и сына Нилуса. С 1934 он поддерживал тесные связи с немецкой «Вельтдинст» (Мировой службой), агентством антисемитской пропаганды под руководством Ульриха Флейшгауера. В сотрудничестве с «Вельтдинст» Нилус видел возможность улучшить своё крайне напряжённое экономическое положение, которое он неоднократно подчёркивал в своих письмах.

С целью сбора информации для «Вельтдинст» Сергей Сергеевич возобновил давно прерванную переписку с Еленой Александровной Нилус, своей мачехой, жившей в деревне в Калининской области. Он утверждал, что владеет ещё «двумя или тремя ящиками» с «сочинениями, письмами и книгами» своего отца, которые он хотел бы предоставить в распоряжение «Вельтдинста». Ящики были якобы отправлены в Варшаву, где однако след их пропал. Розыски «архива старого Нилуса» остались безуспешными.

Также безуспешной оказалась попытка выпустить на немецком языке книгу его отца «Близ есть, при дверех. О том, чему не желают верить и что так близко» (Сергиев Посад, 1917). Порученный Николаю Маркову перевод оказался крайне недоброкачественным. Когда гранки были уже набраны, «Вельтдинст» должна была сообщить разочарованному сыну, что цензурное ведомство отказало в разрешении для печати, «так как пространные рассуждения Вашего отца о религиозных вопросах не соответствуют нашему современному мировоззрению».

Тем временем Сергей Сергеевич Нилус встретился в Варшаве со своим дядей, Александром Афанасьевичем Матвеевым, самым младшим братом своей матери, и поступил к нему на службу. С апреля 1937 до сентября 1939 года он управлял принадлежащим Матвееву имением Великий Малышев, в Столинском уезде в Полесье. Позднее он вынужден был бежать от вступившей в город Красной Армии и уединился в части Польши, занятой вооружёнными силами Германии. При помощи своего друга Владимира Шелехова, представителя «Российского Фашистского Союза» в Варшаве и многолетнего сотрудника «Вельтдинста», ему наконец удалось найти должность в русском ведомстве по трудоустройству в Варшаве.

9 марта 194 °Cергей Сергеевич обратился с письмом к Альфреду Розенбергу, главному идеологу НСДАП. Он писал, что является «единственным сыном человека, открывшего „Протоколы сионских мудрецов“, С. А. фон Нилуса» и поэтому просит предоставить ему возможности продолжить труд своего отца. О реакции Розенберга ничего не известно. 11 января 1941 Сергей Сергеевич Нилус умер от сердечной недостаточности в Кузьмах при Гловно.

8. Племянница С. А. Нилуса: Елена Юрьевна Карцова-Концевич (1893–1989)

Елена Карцова, племянница и воспитанница Елены Александровны Озеровой, родилась 13 апреля 1893 в отцовском имении Довспуда в Сувалковской губернии. Её отец, дипломат Юрий Сергеевич Карцов (1857–1931), был опытным и образованным человеком. Он обучался в Московском Катковском лицее, затем в Императорском Александровском лицее в Санкт-Петербурге, по окончании которого поступил на службу в Министерство иностранных дел. В 1879 году он стал секретарём консульства в Константинополе, а позже вице-консулом в Видине (Болгария) и Мосуле (Турция), где он написал этнографический очерк о езидах. В 1892 он женился на Софии Михайловне Кристафович.

Прослужив короткое время консулом в Ньюкасле (Англия) Карцов перешёл в Финансовое министерство и стал финансовым агентом в портах Северного и Балтийского морей. Когда у него на этой должности возникли трения и в конце концов разрыв с Сергеем Витте, он распрощался и уединился в своём имении Довспуда. С началом Мировой войны Карцов вновь поступил на государственную службу и стал чиновником особых поручений при Министерстве торговли и промышленности.

Юрий Карцов был консерватором. В 1878 году в доме своих родителей в Санкт-Петербурге он познакомился с Константином Леонтьевым и на протяжении всей его оставшейся жизни оставался с ним в дружеских отношениях. В 1880-90-х годах Карцов часто бывал в кругу бывшего министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. К друзьям Карцева относились А. С. Суворин, М. Н. Катков, а также публицист и бывший дипломат С. С. Татищев.

После захвата власти большевиками Карцов бежал в Германию. Под заглавием «Хроника распада» он написал свои воспоминания о периоде с 1886 по 1917 год. У него были контакты с консервативными эмигрантами, среди них с генералом П. Г. Курловым, бывшим шефом Тайной полиции, который после своего бегства из России жил в стеснённых условиях в Берлине. В конце двадцатых годов Юрий Карцов переселился в Ниццу. Там и умер 7 августа 1931 года.

После ранней смерти своей матери, летом 1901, Елена Карцова была передана на попечительство своей тёте по материнской линии, Елене Озеровой, и жила у неё в Царском Селе в так называемой «Китайской деревне». Там Елена Карцова встретила архимандрита Феофана (Быстрова), «тайного духовника» Императрицы, с которым она сохраняла связь до самой его смерти. В 1903 году её познакомили с Сергеем Нилусом. После того как Озерова вышла за него замуж в феврале 1906 г. Елена Карцова возвратилась назад к своему отцу. До начала войны она жила в отцовском имении в Сувалковской губернии.

Карцова и в дальнейшем поддерживала контакт с Нилусами. Она навещала их в Оптиной Пустыни и жила у них некоторое время в Валдае. Последние встречи с Нилусами состоялись в 1917 и 1918 годах в Линовице, имении князей Жеваховых на Украине. Там в мае 1917 Елена Карцова познакомилась с монахиней Софией (София Евгеньевна Гринёва; 1873–1941), игуменьей Киевского Покрова-монастыря, историю жизни которой она описала позднее. Замысел Карцовой, переехать со своей семьёй в Киев и самой вступить в монастырь, не удался. Поздней осенью 1918 года она покинула Россию и через Польшу уехала в Германию.

О пребывании Елены Карцовой в Германии имеются крайне скудные и неточные сведения. Какое-то время она, по-видимому, жила в Бад-Судероде в Гарце, где поселились её отец и её тётя Ольга Сергеевна Колодеева. Далее к её семье прибились её младшие брат и сестра, Татьяна и Илья. Татьяна позднее уехала во Францию, где она под именем Таисия поступила в монастырь вблизи Парижа. Илья учился в Германии, в начале тридцатых годов он вступил в брак с православной шведкой.

Вскоре после своего прибытия в Германию Елена Карцова завязала контакты с русскими правыми эмигрантами и их немецкими единомышленниками, которые заботились о распространении «Протоколов сионских мудрецов» и поэтому также заинтересовались Сергеем Нилусом и его судьбой. С их помощью Карцова попыталась вызволить Сергея Нилуса и его жену из Советской России. План конкретизировался, когда родственник жены Нилуса, Отто фон Радовитц (1880–1941), служивший советником в немецком посольстве в Москве, предложил свою помощь. Радовитц был сыном немецкого дипломата, Иозефа Марии фон Радовитц и Надежды Ивановны Озеровой, кузины Елены Александровны Озеровой-Нилус. Посол граф Брокдорф-Рантцау также по-видимому прилагал усилия к освобождению Нилуса и выезду его с супругой. План, однако, не удался, так как Нилус отказался покинуть Россию и эмигрировать. Елена Александровна тем временем использовала родственные связи для пересылки через курьера немецкого посольства книг и рукописей своего мужа в Берлин, где они и попадали к Елене Карцовой.

Возможно, таким же образом пересылались и письма. В двадцатых-тридцатых годах Елена Карцова находилась в постоянной переписке с Нилусом и его женой. Помимо этого у неё были контакты с некоторыми живущими в эмиграции родственниками и знакомыми Нилусов, с которыми она обменивалась информацией.

В начале тридцатых годов Елена Карцова продала оставшееся семейное имущество в Польше и последовала за своим отцом и сестрой Татьяной во Францию. Она жила преимущественно в Париже, временами также у своих родственников в Ницце. В июне 1935-го она вступила в брак с религиозным писателем и богословом Иваном Михайловичем Концевичем (1893–1965). Обоих связывало личное знакомство с монастырём Оптина Пустынь и почитание его монахов и старцев. Иван Концевич был «духовным сыном» иеромонаха Нектария, одного из последних старцев Оптиной.

Во время Бернского процесса Елена Карцова-Концевич поддерживала контакты с антисемитской «Вельтдинст», в распоряжение которой она предоставила свои материалы. В декабре 1936-го она сама поехала в Эрфурт и дала сотруднику «Вельтдинста», Николаю Маркову, сведения о Сергее Нилусе.

В 1952 году Елена Карцова-Концевич с мужем покинули Францию и переехали в США. Сначала они жили вблизи Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле в штате Нью-Йорк, там Иван Концевич читал лекции по патрологии. В 1954 году Концевичи перебрались в Сан-Франциско, где жили сестра Ивана Михайловича Вера и брат Олег, впоследствии епископ Нектарий Сиэтлский. В 1961 поселились в Беркли.

Там они познакомились с Глебом Дмитриевичем Подмошенским, впоследствии игуменом Германом (род. 1934) и Юджином Д. Роузом (Eugene D. Rose), впоследствии иеромонахом Серафимом (1934–1982), которые в середине 60-х годов основали на севере Калифорнии православное «Братство преп. Германа Аляскинского». В 1969 году по материалам неопубликованных рукописей Нилуса Елена Карцова-Концевич издала совместно с Подмошенским книгу под названием «На берегу Божьей реки»: содержит, в частности, «Великую Дивеевскую Тайну».

Елена Карцова-Концевич умерла 19 марта 1989 года. Её архив с материалами из литературного наследия Сергея Нилуса, а также переписка с ним, его женой, его родственниками и друзьями находится во владении «Братства преп. Германа Аляскинского».

Перевела с немецкого Лариса Шумейко.

К биографии С. А. Нилуса. Архивные материалы

В связи с подготовкой энциклопедической справки о жизни и творчестве С. А. Нилуса для публикации в литературном справочнике «Русские писатели: 1800–1917» редакция этого издания обратилась в главные архивохранилища страны с просьбой поискать неопубликованные сведения о самом писателе и его предках. Ниже дана подборка полученных редакцией архивных данных.

С. А. Нилус

В РГИА материалов о С. А. Нилусе не обнаружено.

Просмотрено:

Ф. 1405, оп. 183–192, 340–351, 511–513, 530, 532, 537, 539, 545.

Ф. 796, оп. 183–191, 193, 195, 204, 163–170, 171–176, 209–212.

Ф. 797, оп. 73–86.

Картотеки: именная и «Писатели и литература».

В делах о Елене Сергеевне Озеровой:

Ф. 468, оп. 14, д. 486. — о разрешении на выдачу фрейлине Ее Величества Государыни Императрицы Марии Феодоровны, Озеровой, содержания вперед за четыре месяца. 03–05.05.1911.

Ф. 468, оп. 14, д. 1369. — О разрешении на выдачу фрейлине Е. С. Озеровой содержания вперед за 3 месяца. 31.03–10.07.1904.

Сведений о С. А. Нилусе не обнаружено.

Подпись нрзб.

25.7.95 г.

Нилус Сергей Александрович (дополнение)

Российский государственный исторический архив (РГИА).

I. ИЗ ДЕЛА «О ДВОРЯНСТВЕ НИЛУС МОСК. ОРЛОВСКОЙ ГУБ.» Ф. 1343, ОП. 26, Д. 2133, 1859 Г., 66 Л.

В деле след, док-ты:

1. Свидетельство о дворянстве Петра Богдановича Нилу с 1-го с сыном Василием. В нем излагается послужной список П. Б. Нилуса. Лифляндской нации, артиллерии ген. — лейтенант, деревень не имеет. Состоит в вечном России подданстве каптенармусом с 8 янв. 1778 г., на своем коште.

20 янв. 1783 г. принят в действ, службу сержантом в 1-й канонерский полк.

12 мая 1786 г. переведен во 2-й фузелерный полк штык-юнкером.

13 марта 1789 г. — подпоручик.

27 июля 1794 г. — адъютант чина «квартермистра с заслугой за поручичий чин одного года».

7 апреля 1795 г. — генеральский адъютант чина артиллерии капитана.

6 июня 1796 г. — в штате генерал-фельдцехмейстера князя Зубова.

5 декабря 1796 г. — капитан бомбардирского полка.

11 января 1797 г. — майор.

23 января 1797 г. — переведен в 7-й артиллерийский батальон.

25 сентября 1798 г. — подполковник.

12 ноября 1799 г. — полковник.

23 июня 1803 г. — артиллерийский полк.

13 января 1805 г. — уволен со службы по прошению генерал-майором с мундиром.

26 марта 1807 г. — командовал двумя стрелковыми батальонами.

30 августа 1807 г. — по Высочайшему приказу велено состоять при армии шефом.

12 марта 1812 г. — бригадный командир 35-го егерского полка.

29 июля 1817 г. — над полками Углицким пехотным и 35 егерским.

12 февраля 1818 г. — отставлен по Высочайшему приказу.

Был в походах и за 25 лет безпорочной жизни в офицерском чине награжден орденом Георгия IV кл.

Сыну Василию 12 лет и 5 месяцев.

Свидетельство выдано 6 июля 1823 г. Москов. Губ. Предводителем дворянства.

2. То же, с сыном Александром, от роду 7 лет и 2 месяца (1816 г. р.). Оба свидетельства были представлены в Московский (Смоленский) кадетский корпус для подтверждения дворянства Василия и Александра.

3. Формулярный список Петра Богдановича Нилус на 1 января 1818 г.: женат на вдове майора Гурковского Марье Павловне, имеет детей: Анну — 14 лет, Петра — 13 лет, Василия — 9 и Александра — 1,5 года.

4. Копия аттестата Александра Петровича Нилуса на 18 марта 1845 г.

36 лет, воспитывался в Московском кадетском корпусе, по слабому здоровью выпущен с чином 14 кл. в 1830 г. 21 апреля.

6 мая 1830 г. — принят в канцелярию Главного директора Межевого корпуса.

24 марта 1833 г. — перемещен в Московский опекунский совет.

24 декабря 1833 г. — уволен по прошению.

21 марта 1835 г. — определен в Воронежскую комиссариатскую комиссию по прошению.

21 августа 1836 г. — произведен в губернские секретари со старшинством с 31.12.1832 г.

30 октября 1836 г. — принят по прошению в канцелярию Калужского гражд. губ.

18 марта 1845 г. определен на должность смотрителя Калужских богоугодных заведений.

7 февраля 1847 г. — коллежский секретарь.

2 июля 1849 г. — старший чиновник особых поручений Калужского гражданского губернатора без жалованья.

10 июня 1850 г. — уволен в отставку.

Был представлен в чин титулярного советника, но не утвержден за непоказание, когда прибыл в 1848 г. из отпуска после просрочки.

16 июня 1851 г. произведен в титулярные советники с 24 марта 1850 г.

Аттестат выдан 23 августа 1852 г.

Аттестат представлен по его прошению Императору ноября 1856 г., в котором он сообщает, что в 1849 г. ему досталось от умершего брата, поручика Василия Петровича Нилуса, имение в селе Золоторёво Орловской губ. Мценского уезда с 202 душами крестьян, и просит о вписании в Дворянскую родословную книгу Орловской губернии.

17 июня 1857 г. титулярный советник Александр Петрович Нилус был внесен во 2-ю часть род. дворянской книги на основе свидетельств, полученных Василием и Александром Нилусом 19 сентября 1823 г. «по заслугам отца их».

5. Свидетельство о браке А. П. Нилуса, 38 лет, с Натальей Дмитриевной, дочерью умершего надворного советника Дмитрия Ивановича Карпова, 26 лет. Оба первым браком. Венчались в с. Вязовое Волховского у. Орловской губ.

6. Документы о внесении сына Дмитрия, родившегося 23 апреля 1854 г. в Москве в дворянскую родословную книгу в 1859 г.

II. ИЗ ДЕЛА «О ВЫКУПЕ ЗЕМЕЛЬНЫХ НАДЕЛОВ КРЕСТЬЯНАМИ СЕЛА ЗОЛОТОРЁВО МЦЕНСКОГО У. ОРЛОВСКОЙ ГУБ. У ТИТУЛЯРНОГО СОВЕТНИКА НИЛУСА АЛЕКСАНДРА ПЕТРОВИЧА», 6 МАЯ — 1 ДЕКАБРЯ 1864 Г. 43 Л. Ф. 577, ОП. 26, Д. 2246.

187 душ крестьян получили в надел 561 десятину, было еще 22 дворовых. Имение унаследовал от брата, отставного поручика Василия Петровича Нилуса (утв. Мнение Госсовета 1852 г.). У брата еще были имения в Рязанской губ., Егорьевском у., деревнях Ивановской и Арташевской, Московской губ. и у. в селе Никольском и 5 домов в Москве. Остальное перешло сестре супруги генерал-майора, М. П. Митриной.

Имением А. П. Нилуса управлял отст. подпоручик Оттон Юстинович Пожарский.

На имение Золоторёво налагались запрещения в 1841, 1847, 1849, 1850, 1852, 1855, 1856, 1857, 1858 и 1860 гг. по нескольким статьям за каждый год. На момент оформления выкупной сделки были «формально разрешены», кроме запрещений за 1850, 1852 и 1855 гг. Так о взыскании 5 000 руб. в пользу пор. Телешова было вынесено постановление Сената.

III. ИЗ ДЕЛА «О ВЫКУПЕ… СЕЛЬЦА МЕДВЕЖЬЕГО, ЛИ-ВЕНСКОГО У. ОРЛОВСКОЙ ГУБ. ЖЕНЫ НАДВ. СОВ. НАТАЛЬИ ДМИТРИЕВНЫ НИЛУС», 702 -13.07.1868 Г., 56 Л.

128 крестьян приобрели в надел 384 десятины, было 10 дворовых. Имение перешло по наследству от отца, коллежского советника Дмитрия Ивановича Карпова. По духовному завещанию, зарегистрированному Московской палатой гражданского суда в 1839 г. детям: Николаю, чиновник 12 кл. (на 1861 г.), Аркадию — поручику, Сергею — капитану Лейб-гвардейского стрелкового батальона, Елизавете, по мужу Шеншиной и Наталье — он оставил имения в Орловской губ., Болховском у., в сельце Вязовом, деревне Дичьковой, селах Богородицком и Стобчее, сельце Каменке и Ливенского у. в сельце Медвежьем. До 1861 г. дети владели ими совместно. По раздельному акту 1861 г. Н. Д. Нилус унаследовала Медвежье. Имение, заложенное отцом в 1824 г. в Московской сохранной казне, Н. Д. выкупила из залога. Потом оно было перезаложено д. ст. сов. И. И. Баркову. Однако на момент оформления выкупной сделки запрещения на имение не было. А. П. Нилус был поверенным Н. Д. Тот передоверил управление имением своей жены мещанину Федору Цветкову.

IV. «О ДОЗВОЛЕНИИ ТИТУЛЯРНОМУ СОВЕТНИКУ НИЛУСУ ОТКРЫТЬ В МОСКВЕ КОНТОРУ КОМИССИОНЕРСТВА И АГЕНТСТВА» 11–13.3.1863 Г., 4 Л.

В деле прошение А. П. Нилуса о разрешении открыть в Москве контору для оказания всяческих посреднических услуг, в т. ч. для подыскания работы крестьянам, которые, по его мнению, должны будут искать работу после освобождения. Дает свой адрес: Патриаршие пруды, в доме Алексеевой.

V. ИЗ ДЕЛА «О КНИГАХ И РУКОПИСЯХ ДЛЯ РАЗРЕШЕНИЯ К ПЕЧАТИ» Ф. 776, ОП. 21, Ч. 1, Д. 478, ЛЛ. 130, 141–148, 151, 163.

1. Отпуск отношения нач. Гл. упр. по делам печати председательствующему Моск. ценз, комитетом В. В. Назаревскому от 12.09.1905 г. с препровождением для цензуры приготовленных к новому изданию сочинений Сергея Нилуса «Великое в малом» со значительными дополнениями и «Дух Божий явно почивший на отце Серафиме Саровском», предполагаемых к напечатанию в пользу одного из благотворительных обществ. Просит рассмотреть и возвратить для передачи фрейлине Их Величеств Государынь Императриц, Елене Александровне Озеровой.

2. Отношение председателя Московского цензурного комитета в Главное управление от 30.09.1905 с препровождением рукописей с надписями о разрешении печатать за исключением «Протоколов», которые рекомендовано печатать с указанными ограничениями без цензуры и вместе с другими статьями Нилуса.

3. Выписка из журнала заседания Московского цензурного комитета от 28.09.1905.

4. Отпуск письма начальника Главного управления Е. А. Озеровой от 10.10.1905 о препровождении ей сочинений Нилуса, кроме «Протоколов», с надписями о разрешении к печати. Адрес Озеровой не указан.

5. То же от 19.10.1905 с «Протоколами» и надписью о разрешении к печати.

VI. О СОЧИНЕНИИ «ВЕЛИКОЕ В МАЛОМ», Ч. II В ДЕЛЕ «РАЗНАЯ ПЕРЕПИСКА». Ф. 776, ОП. 16-1911 Г., Д. 7, ЛЛ. 119–121 А.

1. Письмо А. К. Выговской министру внутренних дел Н. Маклакову от 25.02.1913 г. В нем она выражает свое отрицательное отношение к готовящейся Государственной Думой амнистии. Предлагает, чтобы всех революционеров — «левых» возвратить «на правую стезю» следует предложить каждому из них прочесть книгу «Великое в малом» Сергея Нилуса… с протоколами масонских лож, которая говорит более всяких жидообличительных доводов, и брошюру «Истина сильнее всего».

Подпись: «Ревнительница православия Александра Кирилловна Выговская. Киев. Лавра. Гос-тинный двор, 2 корпус».

2. Конверт — заказная бандероль.

3. Брошюра на 220 страницах (обложка имеет № 121 а), заголовок:

«Великое в малом».

4. II.

«Близ грядущий антихрист и царство дьявола на земле. Записки православного». Сергей Нилус. Сергиев Посад. Типография Св. — Тр. Сергиевой Лавры. 1912 г.

На 1-й странице изображение масонских символов: звезды пяти- и шестиконечные и т. п. стр. 3-58 — «Близ грядущий антихрист…»; стр. 59-135 — «Протоколы собраний сионских мудрецов» с № 1 по № 24; стр. 135–152 — «необходимые разъяснения».

«Подписано сионскими представителями 33 степени. Эти протоколы тайно извлечены (или похищены) из целой книги Протоколов. Все это добыто моим корреспондентом из тайных хранилищ Сионской главной канцелярии, находящейся ныне на французской территории».

Стр. 153–220. — «II часть. Тайна беззакония. Печать антихриста. Звериное число 666».

Эту часть начинает: «Прошло уже 5 с лишним лет со дня опубликования мною в книге моей „Великое в малом“ тайны всемирного еврейско-масонского заговора».

В конце дата: «21 января 1911 г. День пр. Максима исповедника». Затем следует: «Каталог издания Свято-Троицкой Сергиевой Лавры». От редакции «Троицких Листков».

Это — 3-е исправленное и дополненное издание книги в двух частях «Великое в малом».

Часть I — «Записки православного», Часть II — «Близ грядущий антихрист и царство дьявола на земле». Далее в дело подшита брошюра на 18 стр. под названием «Истина сильнее всего — Доклад о жидообличительном образовании», без указания автора. В конце: «Дозволено цензурой. Иеромонах Евсевий. Типография Почаевско-Успенской Лавры».

Л. М. Сеселкина.

18.01.1996.

Нилус Сергей Александрович (дополнение)

ИЗ ДЕЛА «ПО ПРОШЕНИЮ ВДОВЫ ТИТУЛЯРНОГО СОВЕТНИКА НАТАЛИИ НИЛУС ОБ УСЫНОВЛЕНИИ ВОСПИТАННИКА». 1886–1898 ГГ.

РГИА, Ф. 1412, ON. 13, Д. 376, 67 Л.

1. В деле формулярный список, составленный 13.01.1889 г.28, Нилуса С. А., помощника мирового судьи Сурмалинского отдела, губ. секретаря, 26 лет, вероисповедания православного, знаков отличия не имеет, жалованье 1000 руб., столовых 500 р., разъездных 200. Из потомственных дворян Орловской губернии. У него родовых и приобретенных имений нет. За матерью его родовое имение в Ливенском уезде, Орловской губернии, при селе Медвежьем 475 дес. И приобретенное в Мценском уезде в приселке Золоторёво 654 дес. Холост.

5.10.1886 по окончании Московского университета и получении 30.5.1886 г. диплома юридического факультета определен кандидатом на судебные должности Симбирского окружного суда.

5.12.1886 командирован для защиты по уголовным делам в г. Карсун на сессию Симбирского окружного суда.

22.12.1886 назначен исправляющим должность секретаря при прокуроре. Утвержден в чине губернского секретаря со дня вступления в должность с 5.10.1886.

30.06.1887 уволен по прошению.

25.09.1887 переведен кандидатом на судебные должности при прокуроре Эриванского окружного суда.

14.10.1887 командирован для самостоятельного производства следствия по 145 делам в 1-м участке Шарухо-Даралачезского уездного округа Эриванского окружного суда.

15.06.1888 отозван по случаю увольнения в отпуск.

20.07.1888 назначен помощником мирового судьи Сурмалинского отдела Эриванского окружного суда.

(Лл. 18–22).

Продолжение из аттестата (лл. 45–46).

11.05.1889 по прошению причислен к Министерству с увольнением с должности.

10.07.1889 уволен со службы вообще по прошению.

2. Дело начинается прошением матери С. А. Нилуса, Натальи Дмитриевны Нилус, в канцелярию по принятию прошений на Высочайшее имя от 8.11.1886 г., проживающей в Москве в Сытинском пер., в доме Мильдзиневича, об узаконении ее воспитанника Сергея 3-х лет, который родился 20 октября 1883 г. в доме акушерки Елизаветы Вас. Титовой от матери, не назвавшей своего имени и умершей после рождения ребенка, но поручившей ей своего сына.

Прошение оставлено без последствий, так как не было случаев усыновления особами женского рода.

3. В деле несколько прошений Нилуса на Высочайшее имя и в канцелярию самого в. к. Сергея Александровича. В первом, датированном 4.11.1886 г., пишет: «Находясь в летах, когда люди увлекаются несмотря на последствия, которые их ожидают в будущем, я, подобно многим другим, увлекся и вступил в связь, благодаря которой было рождение сына Сергея в городе Диеппе во Франции». Просит разрешения на присвоение своего имени и прав ребенку, хотя бы без права наследования состоянием. Прошение написано не им, но подпись — автограф: «кандидат в судебные должности при прокуроре Симбирского окружного суда, потомственный дворянин Сергей Александрович Нилус». Оставлено без последствий.

По второму его прошению от 18.01.1888 г. канцелярия потребовала объяснений по поводу разночтений в дате и месте рождения ребенка в его и матери его прошениях. В объяснении от 24.01.1899 г. пишет: «Сын мой родился 13 сентября (н. ст.) 1883 г. во Франции в г. Диеппе, факт рождения зафиксирован в Диеппской мэрии…» Из-за быстрого отъезда из Франции, ребенок был крещен в Москве в доме акушерки Титовой, знакомой матери, Н. Д. Нилус, которая во избежание недоразумений с приходским священником удостоверила, что ребенок родился у нее в доме.

(Лл. 13 с об., автограф).

То же самое пишет во 2-м объяснении от 23.04.1889 г., присланном из с. Золоторёво Мценского уезда Орловской губернии.

(Автограф, лл. 25–26).

3-е прошение от 1.02.1895 г. извещает, что по решению Орловского окружного суда от 12.01.1893 г. усыновил незаконнорожденного сына. Просит присвоить сыну права дворянства и наследования имущества. Сообщает, что принадлежит к потомственному дворянству Орловской губернии, владеет доставшейся по наследству от матери земельной собственностью в Мценском уезде и занимается там постоянно сельским хозяйством. Живет: г. Орел, Георгиевская ул., дом Котельниковой.

(Лл. 30–31, автограф).

4-е прошение от 10.12.1896 г. «Вся моя молодость с 21-го года, вся моя жизнь посвящена воспитанию этого ребенка…», в роде остался один со старшим братом, товарищем Председателя Московского окружного суда, оба холосты. К прошению приложены: а) копия с решения Орловского окружного суда об усыновлении, б) расписка брата о согласии на передачу племяннику права наследования и в) удостоверение Орловского нотариального архива о том, что за С. А. Нилусом числится 553 десятины в Мценском уезде Орловской губернии, доставшиеся по духовному завещанию матери, утвержденному 23.09.1892 г., и г) свидетельство Орловского депутатского дворянского губернского собрания в том, что С. А. Нилус 23.12.1892 г. был причислен к роду отца, титулярного советника Александра Петровича Нилус, который указом Сената от 24.01.1858 г. был утвержден во дворянстве со внесением во вторую часть дворянской родословной книги.

5-е прошение от 14.01.1897 г. в канцелярию, к нему приложено письмо Орловского губернского предводителя дворянства о 13-летнем воспитаннике С. А. Нилуса и о том, что он готов продать родовое имение и подарить его потом своему воспитаннику как благоприобретенное.

6-е — от 7.06.1897 г., где он сообщает, что мать Сергея — замужняя женщина, до сих пор состоит в браке, муж ее болеет, и что он намерен жениться на ней, когда умрет ее муж. К нему приложена справка Министерства внутренних дел от 19.05.1898 г.: Сергей Александрович Нилус владеет имением Золоторёво и молочной лавкой в Орле, образ жизни его скромный в нравственном и политическом отношении.

Наконец, после копии Всеподданнейшего доклада последовало решение от 4.07.1898 г.: «несовершеннолетнему Сергею, усыновленному Нилусу… принять фамилию его Нилуса, отчества и пользоваться правами личного дворянства».

По ходатайству о праве наследования решения так и не последовало.

Адрес С. А. Нилуса в Петербурге: Екатерининский канал. Д. 67.

Л. М. Сеселкина.

6.12.1996.

Центральный исторический архив. Москва

В фонде Московского университета в личном деле студента Сергея Нилуса (ф. 418, оп. 296, д. 410) имеется копия метрического свидетельства (л. 5), в котором указано, что он родился 25 августа 1862 года, крещен в Ермолаевской на Козьем болоте церкви в г. Москве. Отец — «не служащий из потомственных дворян титулярный советник Александр Петрович Нилус», мать Наталья Дмитриевна. В копии протокола Московского дворянского депутатского собрания (л. 6) указано, что Сергей Нилус был внесен во 2-ю часть дворянской родословной книги Московской губернии, так же как и его отец в 1851 году (Сергей Нилус — в 1873 году). В аттестате зрелости Сергея Александровича Нилуса значится: обучался в Московской 1-й прогимназии, а с августа 1877 года в Московской 3-й гимназии, закончил 8-й класс в 1882 году, особенную любознательность проявил по русской словесности (л. 3). В 1882 году был принят на юридический факультет Московского университета. В мае 1883 года получил по его просьбе свидетельство для получения заграничного паспорта, отпуск продолжался до 15 августа 1883 года. В свидетельстве явки к исполнению воинской повинности С. А. Нилус значится дворянином Орловской губернии Ливенского уезда (л. 20). В 1886 году получил аттестат об окончании курса наук по юридическому факультету и утвержден в звании действительного студента (л. 24). В отношении прокурора Симбирского окружного суда от 5 июня 1886 года указано, что С. А. Нилус обратился к нему с ходатайством об определений его в число кандидатов на судебные должности при прокуроре Симбирского окружного суда. Прокурор просил препроводить «ко мне аттестат об окончании Нилусом курса юридических наук в Московском университете» (л. ЗЗ-ЗЗоб.). 18 сентября 1886 года прокурор Симбирского окружного суда известил инспектора студентов Московского университета, что документы Нилуса он получил (л. 34.).

В фонде канцелярии Московского дворянского депутатского собрания в деле «Доказательства о дворянстве г. Нилус» (1821 год) (ф. 4., оп. 8, л. 1002) имеется формулярный список командира 1-й бригады 23 пехотной дивизии генерал-майора Петра Богдановича Нилуса 1-го от 1 января 1818 года, в котором в графе о происхождении записано: «Лифляндской нации артиллерии генерал-лейтенанта сын…, состоит в вечном России подданстве» (л. Зоб.). В копии свидетельства о рождении Александра Петровича Нилуса (л. 18) дата его рождения 26 мая 1816 года. В его прошении о внесении его в 3-ю часть дворянской родословной Московской губернии указано, что в 1853 году он сочетался браком с Натальей Дмитриевной, дочерью коллежского советника Карпова, в селе Луневе Волховского уезда Орловской губернии (л. 30). Его копия аттестата о службе — л. 31.17 октября 1873 года подал прошение о внесении Сергея Нилуса в дворянскую родословную Московской губернии (л. 92).

В фонде Московского цензурного комитета в протоколе заседания от 11 июня 1903 года записано о рассмотрении прошения типографии Императорского Московского университета о выдачи позволительного билета на набор «Великое в малом» (ф. 31, оп. 3, д. 2194, л. 208об.).

В протоколе от 28 сентября 1905 года: «Слушали приложенный к настоящему протоколу доклад цензора С. И. Соколова о сочинениях Сергея Нилуса, одно из которых под заглавием: „Торжество Израиля или грядущий в мир антихрист, как близкая политическая возможность (Протоколы заседаний сионских мудрецов 1902–1904 гг.“), по мнению докладчика, не может быть дозволено к печати на основании ст. 96 Уст. о ценз, и печ.

Обсудив этот доклад МЦК, не нашел возможным применять к рассмотренной рукописи ст. 96 Ценз. уст. и постановил дозволить ее к печати, руководствуясь тем соображением, что она заключает в себе разоблачения крайних и безумных учений не целой еврейской нации, а одной только сионистской секты, мечтающей о всемирном господстве во главе с царем из рода Давидова. Разрешая это сочинение к печати, Комитет высказался против того, чтобы изданию был придан характер народного.

В прениях, предшествовавших вышеизложенному постановлению, гг. членами Комитета было выражено сомнение о подлинности протоколов сионистских мудрецов и высказано мнение о необходимости исключить из рукописи встречающиеся в ней указания на отдельные лица» (лл. 282об.-283).

Ведущий методист В. В. Александрова.

4.9.1996 г.

Князь Н. Д. Жевахов. Сергей Александрович Нилус. Краткий очерк жизни и деятельности

Предисловие

Предлагаемая вниманию читателя книжка является лишь первой частью задуманного мною обширного труда, имеющего характер хрестоматии по еврейскому вопросу. Содержанием последующих частей является:

Часть II. «Сионские протоколы» и их значение.

Глава 1. Иудейская нация и ее идеалы.

Глава 2. Краткий очерк масонства и его деятельности. а) Масонство в Англии. Островная и континентальная система масонских лож. Связь масонства с короной. б) Масонство в Германии. Мартин Лютер и Фридрих Великий. Президент Вильсон и еврей Мендель Хауз. Война 1914 г. и Версальский мир. в) Масонство в России. Указы Императрицы Екатерины I и Императрицы Елисаветы Петровны о выселении евреев из России.

Глава 3. Иудейское сверхправительство. Интернационал и его подразделения. Еврейский кагал.

Глава 4. Значение «Сионских протоколов».

Глава 5. Тайный Вождь Иудейский.

а) О подлинности Протоколов. Ахад-Хам и сионизм.

б) Ульшер Гинзберг.

в) Источники Ахад-Хамизма и его применение в жизни.

г) Результаты.

Часть III. Подлинность «Сионских протоколов» и попытки их опровержения.

Глава 1. Подлинность «Сионских протоколов».

а) Картины действительности.

б) Основы религиозного миросозерцания евреев.

в) Методы и приемы еврейской власти в отношении порабощенных народов.

г) Еврейская литература и личные признания евреев.

д) Декреты еврейской власти в России.

Глава 2. Попытки опровержения подлинности «Сионских протоколов».

А. Статьи газеты «Морнинг пост».

а) Проблема «Сионских протоколов».

б) Константинопольская история.

в) Еврейский элемент в революции.

г) Заключение.

Б. Статья графа Ревентлова «Сионские протоколы».

Глава 3. Попытки организованной борьбы с еврейством.

а) Статья Г. Форда: «Существует ли еврейская мировая программа?».

б) Письмо Теодора Фрича к Генри Форду.

Часть IV. Бернский процесс.

Заключение.

Удастся ли мне издать намеченные части, я не знаю. Средств на издание нет, и неоткуда их достать.

Приступая к изданию означенной первой части, я желал собрать по возможности исчерпывающий материал по затронутым вопросам, в пределах, доступных оглашению в настоящее время, но эта задача мне не удалась в полной мере. Имеются и письма С. А. Нилуса, и даже его позднейшие неопубликованные рукописи, имеются и фотографии, но отсутствие идейных устремлений, невежество и «страх иудейский» заставляют держателей этих ценностей не выпускать их из своих рук и даже не отвечать на обращаемые к ним запросы. Плохую услугу памяти С. А. Нилуса оказывают эти люди, неспособные подниматься выше уровня своих личных интересов. Исчерпав все способы заручиться дополнительным материалом, включительно до личного свидания с его обладателями, и не достигнув цели, я был вынужден ограничиться имеющимися у меня данными и выпустить книжку в том виде, в каком она предстает теперь пред читателем.

Должен признаться, что, приступая к своему обширному труду, я имел в виду не столько русского читателя, сколько иностранца, и в частности итальянцев, среди которых я жил последние 15 лет, и сербов, с которыми русские связаны единством своей веры и братскими узами. Как Англия, так и Франция прекрасно знали содержание «Сионских протоколов» и пользовались их программами, осуществляемыми их правительствами и парламентами, где «гонимое племя» играло далеко не последнюю роль. Для них «Сионские протоколы» составляли не угрозу, а лишь приятный сюрприз, способный вдохновить их в дальнейшей борьбе с их врагами.

Иную позицию занимали Италия и Югославия.

Первый перевод «Протоколов» на итальянский язык появился в Риме в 1921 году в издании И. Прециози. Книжка быстро разошлась, и потребовалось несколько последующих изданий, увеличивших ее тираж до 25 тысяч экземпляров. Однако часто беседуя с И. Прециози, я убедился, что он не связывал с изданной им книгою «Протоколов» политического значения и не видел в ней ни угрозы христианству, попираемому еврейством, ни угрозы государственному строю Италии.

«У нас не существует еврейского вопроса, — говорили мне в Италии, — наши евреи такие же патриоты, как и прочие итальянцы. Между ними много выдающихся государственных деятелей на самых разнообразных поприщах, и ничто не давало повода подозревать их в измене нашим национальным интересам…».

Я не оспаривал этих положений, но я был убежден, что евреи-иностранцы, проникнутые горячим патриотизмом, вдохновляются в своей деятельности только уверенностью, что рано или поздно государство, их приютившее, сделается их добычей и потому нет смысла вредить ему, а нужно извлекать из него все то, что оно может дать ему, еврею, — деньги, почет и славу. На такую позицию поставил евреев закон об их равноправии, и близорукие люди видят в этом законе благодетельнейшее средство для превращения еврея из врага государства в его друга. Нисколько! Этот закон лишь приближает момент овладения евреями тем государством, которое дало им свободу, наделило одинаковыми правами с туземцами и предоставило им право эксплуатировать последних.

Это прекрасно поняла Германия, изгнавшая из своей страны даже знаменитейших из таких «патриотов».

Россия поняла это еще раньше Германии и евреям равноправия не давала вовсе, но только этим и ограничивалась, — с евреями, легко обходившими закон, не боролась и потому безславно погибла…

Сейчас, когда евреи овладели Россией, они, прежние враги ее и революционеры, превратились в таких ярых националистов, какими никогда не были даже природные русские. И это понятно почему. Потому что Россия перестала уже быть «русскою», а сделалась «еврейскою»… Отражение именно такого патриотизма евреев мы видим и в Западной Европе. Еврей англичанин также мечтает о «еврейской» Англии, как французский еврей о «еврейской» Франции или итальянский еврей о «еврейской» Италии. Но все вместе они мечтают о «еврейском господстве» над всем мирoм. Смешно думать, что еврей может искренно проникаться национальными интересами приютившей его страны, даже и в том случае, если родился в ней и почитает ее своею родиною. Еврей всегда и при всяких условиях остается евреем, то есть врагом не-евреев, с которыми органически не сливается и не желает сливаться. Он не довольствуется, подобно другим народам, определенною территориею на земле, а стремится овладеть всем мирoм и видит в лице других народов только людей, которые ему мешают в достижении захватных целей, навязанных ему его богом Яхве и библейскими пророками. И, маршируя в этом направлении, еврей осуществляет не только свою политическую программу и удовлетворяет свои зверские инстинкты, но и выполняет требования своей религии.

Часто беседовал я и с сербами на эту тему, и меня поражало то упорство, с которым они отстаивали свои положения, казавшиеся мне весьма незрелыми.

«Мы социалисты, — говорили они, — мы переросли идею автократизма и помазанничества на царство. Государство должно управляться волею народа чрез парламент, где должны быть представлены все партии, имеющие право требовать удовлетворения своих нужд…».

Ни указания мои на то, что воли народа не существует, а есть только воля его вождей, что эти вожди выплывают наверх обманом и подкупом со стороны евреев и эксплуатируют толпу, ни ссылки на то, что, если парламент выполняет требование главы государства, тогда он не нужен, а если не выполняет, тогда вдвойне не нужен, что парламенты созданы по еврейской мысли не для созидания, а для разрушения государства, свидетельством чего является немедленное же упразднение евреями, захватившими Россию, всех представительных учреждений, начиная от Государственной думы и кончая земствами, — не производили на моих собеседников ни малейшего впечатления. Они жили в убеждении, что монархия стоит на низкой ступени культуры, а республика — на высокой, и не хотели верить тому, что республика нужна евреям не только как способ подчинения государства своему влиянию, но и как переходная ступень к монархии, чтобы объединить затем все эти созданные евреями республики в единую всемирную монархию под скипетром иудейского царя вселенной29. Таковы не только мечты мирового еврейства, но и его задачи. И наиболее ярким свидетельством справедливости этого положения является пример России. Там, под флагом республики царит такая деспотия, какой еще никогда не было в истории, русский народ превращен в рабов, и, разумеется, ни о какой «воле народной» не может быть и речи… И, слушая наивных сербов, я видел, что они сами рубили тот сук, на котором сидели. То же делали и «передовые» русские люди, пока не погубили Россию, отдав ее на поругание и растерзание жидам.

И живя среди людей, не только не постигавших ужаса большевизма и его истинной природы, но и не веривших моим рассказам и моему опыту, я с сожалением замечал на протяжении истекших пятнадцати лет все большие завоевания еврейства в мирe и видел, что сами христиане радостно и уверенно идут им навстречу, навстречу своей собственной гибели.

Если моей книге суждено будет хотя в малой доле сосредоточить внимание читателя на еврейской проблеме и увидеть в ней корень мирового зла, который мало заметить, но с которым нужно бороться, то я буду считать не напрасными те жертвы, какие связывались в условиях нашего беженского горемыканья, созданных жидами, с ее изданием.

Н.Ж.

Бари. 27 октября/9 ноября 1935 г.

1. Знакомство с С. А. Нилусом. Его духовный облик и характер сочинений

Нет уголка на земном шаре, где бы не слыхали о «Сионских протоколах», нет ни одного образованного человека, который бы их не читал, а между тем и до сих пор мало кто знает имя автора этой ужасной книги и продолжают строиться легенды об ее издателе С. А. Нилусе.

Обыкновенно каждая книга связывается с именем ее автора или издателя. «Сионские протоколы» составляют исключение. Переведенные чуть ли не на все существующие европейские и азиатские языки и распространившиеся по всему свету, «Сионские протоколы» умышленно скрыли имя своего автора, еврея Ульшера Гинзберга, и дали всемирную известность С. А. Нилусу, который не был ни автором, ни даже первым издателем этой необычайной книги, а получил ее рукопись уже из третьих рук. Почему так случилось, усматривается из самого содержания «Протоколов». Эту книжку мало назвать гениальным произведением человеческого ума. Это в буквальном смысле слова произведение сатанинское, созданное евреем, проникнутым необычайной злобою к христианскому мирy, писавшим под диктовку диавола, раскрывавшего пред ним способы разрушения христианской государственности и тайну овладения всем мирoм. Разумеется, такое произведение составляло еврейскую тайну, не подлежало оглашению, и Ульшер Гинзберг должен был скрывать свое имя. Однако тайна была раскрыта, рукопись была обнаружена и, переходя из рук в руки, попала к С. А. Нилусу, который первый указал на нее как на мировую опасность, грозившую всему христианскому мирy со стороны международного еврейства, первый забил в набат. В этом и заключалась заслуга С. А. Нилуса, давшая ему мировую известность и славу. Правда, его набат мало кто услышал, изданная им в 1905 году рукопись «Сионских протоколов» не имела успеха, и ни правительство, ни общество и печать не обратили на нее должного внимания. Но это понятно, и иначе и не могло быть. Истина никогда не завоевывает сразу своих позиций, и для утверждения ее в умах и сердцах людей требуется много времени… Но теперь, когда с момента появления «Сионских протоколов» прошло уже тридцать лет и они нашли верную оценку, книга приобрела чрезвычайное значение, а имя С. А. Нилуса заслуженную славу.

Не помню, где, когда и при каких условиях я впервые встретился и познакомился с Сергеем Александровичем, но хорошо помню, что мое свидание с ним в С.-Петербурге осенью 1905 года, о котором у меня сохранились вполне отчетливые воспоминания, не было первым, ибо мы беседовали друг с другом уже как старые знакомые, связанные общими духовными интересами. Значит, мы встретились и познакомились раньше 1905 года, и не в Петербурге, куда я переехал на жительство лишь летом 1905 года, а где-либо в другом месте, скорее всего в г. Киеве, где я часто бывал. Мы часто запоминаем подробности знакомства с людьми, с которыми случайно встретились в жизни и не продолжали общения, и забываем об обстоятельствах встречи с теми, с которыми постоянно жили и которые становились как бы членами нашей семьи. Я убежден, что познакомился с С. А. Нилусом не позже 1900 года, но отчетливые воспоминания о нем начинаются у меня только с конца 1905 года.

Как ни часто я встречался с С. А. Нилусом, но никогда не расспрашивал его о прошлом, о котором поэтому и имею лишь неполные и отрывочные сведения.

Родители С. А. Нилуса были состоятельными помещиками Орловской губернии. Состав их семьи мне неизвестен. Знаю лишь, что председатель Московского окружного суда, Димитрий Александрович Нилус, был братом Сергея Александровича. Оба брата учились в гимназии и университете в Москве. С. А. был, по-видимому, более склонен к деревенской жизни, ибо после смерти отца, унаследовав его имение, поселился в Орловской губернии. Женился С. А. поздно на фрейлине Государынь Императриц Елене Александровне Озеровой, дочери посланника в Афинах, а затем в Берне обер-гофмейстера Александра Петровича Озерова. Она имела двух сестер — Марию Александровну Гончарову и княгиню Ольгу Александровну Шаховскую, впоследствии игумению Софию, управлявшую Вировским монастырем и Зарайскою общиною и известную своею высокою подвижническою жизнью, и четырех братьев, из которых один, Давид Александрович, был управляющим Императорским Аничковым дворцом, другой — Борис Александрович — Келецким губернатором, третий, преображенец, был убит в Турецкую войну, а о четвертом у меня не имеется сведений. С. А. Нилус не был ни ученым, ни профессором, ни писателем, как его обычно называют. Он был довольно богатым помещиком Орловской губернии, с увлечением занимавшимся сельским хозяйством, каковое вел самыми новыми усовершенствованными способами.

Но миссия помещика не была его призванием. Хозяйство свое он вел неумело и в результате разорился, был вынужден продать свое имение и искать другого поприща деятельности. Имея юридическое образование, С. А. Нилус поступил куда-то на службу (не помню куда) чиновником, но и государственная служба его не удовлетворяла, и он вскоре ее оставил. Не знаю точно, раньше ли поступления на государственную службу или после оставления ее С. А. принял должность воспитателя в семье губернатора одной из восточных губерний и в течение всей последующей своей жизни не прерывал общения с этой семьею.

В религиозном отношении С. А. также был неустойчив и к религии равнодушен, хотя сведения, приводимые Гр. Бостуничем в его брошюре «Правда о Сионских протоколах» на с. 11 (Ср. Митровица, 1921) о том, что С. А. Нилус был в молодости соблазнен Теодором Герцлем и посвящен в масонство, а затем возвращен в лоно Православия протоиереем Иоанном Кронштадтским, нужно отнести к досужим вымыслам, не имевшим под собою ни малейшей почвы. Такого факта в жизни С. А. Нилуса никогда не было. Будучи в молодости равнодушным к религии, он в то же время, несомненно, принадлежал к числу тех «богоискателей», которые страдали и томились своим безверием и добросовестно искали выходов из положения. В этих случаях Сам Господь, не желая смерти грешника, идет к нему навстречу и подает Свою благодатную помощь. Так случилось и с С. А. Нилусом. Об этом моменте своего обращения к Богу или, точнее, своего духовного возрождения С. А. Нилус рассказывает в своей книге «Великое в малом»30 следующее: «Тому назад двадцать девять лет31, стало быть, в 1882 году, спустя год после безумно-кровавого злодеяния, жертвою которого пал человеколюбивейший Государь Александр-Освободитель, и за год до Священного коронования Александра-Миротворца, я был в Киеве. Стояли чудные сентябрьские дни, на которые так щедра бывает иногда южнорусская осень. Уличная киевская жизнь кипела и била ключом: весь Киев от мала и до велика жил на улице; особенно Крещатик бурлил и шумел веселой, оживленной и впечатлительной толпой, той южной толпой, какой не встретишь обычно на городских улицах нашего севера. Под жарким солнцем юга родятся, растут и созревают характеры совсем иного типа, чем те, которыми дарит нас наше тусклое, туманное, холодное небо.

В те дни я был православным только по имени: довольно сказать, что, прожив в Киеве, этой колыбели родного Православия, два с половиною месяца, я за все время своего пребывания в такой близости от благоухания лаврской святыни ни разу не был не только в Лавре, но даже и в церкви. И тем не менее я именно в Киеве и в те самые дни получил впечатление от одного события, какое мне особенно врезалось в памяти и которому впоследствии суждено было стать предметом моего христианского размышления.

Событие это было — комета; блестящая, яркая, огромная комета, появившаяся внезапно на юго-западном, помнится мне, горизонте киевского неба… Величественное и жуткое было это зрелище!..

Двадцать девять лет прошло уже с тех дней, а грозное небесное явление еще и теперь перед моими глазами, что-то стихийное и страшное знаменуя, что-то великое и, как смерть, неотразимое предвозвещая.

И тогда, в те памятные киевские дни, комета эта не казалась мне чем-то случайным, как простое астрономическое явление, без влияния на жизнь не только планеты нашей, но и духа человечества, ее населяющего: история моей родины, как и мировая история, напоминала мне, что человеческое сердце не без основания привыкло с незапамятных времен соединять с появлением на небе хвостатого знамения тяжкие предчувствия каких-то неведомых, но неизбежных угроз, сокрытых в таинственном грядущем. Конечно, человеку такого настроения, какого я был тогда, и в голову не могло прийти при наблюдении над дивным небесным знамением, что оно может иметь то или другое прикровенное значение для грядущих судеб Христовой Церкви на земле; но тем не менее сердце мое, помню, было смущено ожиданием чего-то, что грозящим призраком скорбей и бед неясно для меня восставало в туманной дали будущего родины.

Тринадцатилетнее царствование великого Государя Императора Александра III, в начале которого мною наблюдалась в Киеве комета, не оправдало моих предчувствий: Россия достигла в его дни такого величия, такой славы, перед которой померкла вся слава мирa; слово Державного властителя православных миллионов, заставляло подчиняться себе все, что могло быть втайне враждебно России; а явно враждовавшего против России не было — оно исчезло, скрылось в подполье сатанинских замыслов и на свет Божий показаться не дерзало…

Люди, имеющие много досуга, могут сколько угодно спорить и препираться между собою о значении для России этого великого царствования; для нас, православных подданных нашего Царя, плоды этого царствования были налицо: Россия и ее Царь-Миротворец были для всего мирa частью того целого, что святым апостолом Павлом именовано словом „держай“ — тем державным началом, которое в своей железной деснице содержало в повиновении и страхе все политические стихии мирa, со времен французской революции обнаружившие явную склонность к анархии, то есть к безначалию…

Таково мировое значение царствования Александра III.

Не то ли предвозвещала киевская комета?

Блестящее светило южной ночи не знаменовало ли тринадцатилетнего могучего блеска России?! Допросите сердце России! Что оно ответит вам?

А вот что оно вам ответит, и ответ этот запечатлен, как свидетель неложный и неподкупный, в стенах Петропавловского собора: из серебра всенародной слезы- слилось все то великое множество венков, которыми народная скорбь об утрате Великодержавного оковала не только гробницу его, но и всю усыпальницу наших государей в твердыне крепости святых Первоверховных Апостолов. Не было в России ни одного сколько-нибудь значительного местечка, ни одного содружества, которые бы не прислали на гроб великому Государю знака своей неутешной скорби об утрате того, в ком все, что было истинным сердцем России, привыкло видеть незаменимого хозяина, воплотившего в одном своем лице всю богатырскую историю Отечества, весь смысл и значение Русского народа. Скорбь об усопшем Царе была истинно скорбью всенародною. Россия дрогнула и застонала, точно в предчувствии чего-то неотвратимо-грозного, что могла бы остановить только та державная рука, которой не стало.

В те скорбные дни я все еще был питомцем либеральных веяний шестидесятых годов и все еще продолжал жить в отчуждении от великих и святых идеалов моего народа; но и меня сразила весть о кончине Царя-Богатыря, и мое сердце вострепетало. И то же чувство скорби испытывалось вокруг меня решительно всеми — людьми всех званий, всех состояний, всех партий, хотя того, что теперь именуют партиями, в то время, слава Богу, еще не существовало.

И тут я впервые в своей жизни почувствовал и уразумел сердцем, что в великие исторические моменты народной жизни глас народа бывает, действительно, гласом Божиим.

И сердце России скорбью об утрате великого своего Богатыря ответило и моему сердцу: предчувствие мое стало предчувствием всенародным. Блуждающее светило ночи не предвещало доброго…

Кончина великого Царя была зарею и моего духовного возрождения. Держась принципов, враждебных всему духу царствования Александра III, отчего я не порадовался, а наоборот, отчего дал я безотчетной, но жгучей скорби водвориться в сердце, казалось, неприязненном всему тому, чем так велико было окончившееся царствование?

Непонятное стало ясным, когда в исканиях истины я обратился к матери Церкви: от нее, от духа ее я получил свое возрождение в жизнь новую, от нее приобрел разумение земного и горняго в тех пределах, которые доступны ограниченному уму человеческому, и моему в частности. Тайна за тайной стали открываться моей человеческой немощи, в которой совершалась великая сила Божия, и только в этой силе великой я и познал, что мир и вся яже в мирe, — былое, настоящее и будущее, — могут быть уяснены и постигнуты во всей сущности только при свете Божественного Откровения и тех, кто жизнь свою посвятил ему на служение в духе и истине, в преподобии и правде.

И вот, из этого чистейшего источника я узнал впервые, что на земле нет и не может быть абсолютной правды, что была такая правда на земле, но Тот, Кто был сама Истина, распят на кресте; что мир во зле лежит, что он и все его дела осуждены огню; что будет некогда новое небо и новая земля, где будет обитать правда, но что перед водворением этого Царства правды под новым небом и на новой земле должен явиться антихрист, который будет принят евреями как мессия, a мирoм — как царь и владыка вселенной. А затем перед моими духовными очами, просветленными учением Церкви и ее святых, стали открываться картины прошедшего, настоящего и даже будущего в такой яркости, в такой силе освещения внутреннего смысла и значения мировых событий, что перед яркостью их потускнела и померкла вся мудрость века сего, ясно открывшаяся мне, как борьба против Бога, как апокалиптическая брань на Него и на святых Его…»

Так образно и красочно описывает С. А. Нилус историю своего духовного возрождения.

С этого момента жизнь С. А. Нилуса получает иное содержание и направление. Кончилось мучительное томление духа, заспокоилась исстрадавшаяся и тоскующая душа, Нилус нашел свое призвание и занялся литературою. Таково уж свойство русского духа, натуры русского человека, способного умирать в одиночку, но неспособного в одиночку спасаться! Воскреснув духовно, Нилус ринулся спасать косневших во мраке духовного невежества своих ближних, делиться с ними своими духовными приобретениями, пробуждать их заснувшую веру и совесть, вследствие чего все сочинения Нилуса, проникнутые глубокою верою, высоким религиозным настроением и чувством, приобретали неизъяснимую прелесть и заняли совершенно особое место в русской литературе.

Не блещущие никакими особыми литературными достоинствами, они выделялись на книжном рынке именно тем, что были вполне самобытны и оригинальны, а главное, тем, что являлись чрезвычайно своевременными и нужными. Они не принадлежали к общему типу литературных произведений, их нельзя было отнести ни к повестям, ни к рассказам, ни к разряду статей исторического или публицистического содержания, ни смешать с произведениями религиозной литературы.

С. А. Нилус ничего не выдумал и не «сочинял». Предпочитая жить вблизи прославленных русских монастырей и пользоваться монастырскими книгохранилищами, С. А. Нилус извлекал из богатых монастырских архивов драгоценный материал и перерабатывал его.

Чтобы понять и оценить значение этой работы С. А. Нилуса, нужно знать, во-первых, уклад жизни русских монастырей в эпоху их расцвета и, во-вторых, содержание монастырских архивов. Внешняя жизнь монастыря не только не отражала подлинной, настоящей жизни обители, а нередко скрывала ее, подобно тому как подвижник скрывал пред лицом мирa свои сокровенные подвиги, стараясь казаться самым заурядным человеком. Великие старцы обители, достигшие нравственного совершенства, стяжавшие недоступную мирy премудрость, сиявшие потусторонним знанием, живя в монастыре среди прочей братии, часто не знали друг друга и рассматривались как заурядные монахи, ничем не отличавшиеся от прочих. Уставы монастырей не позволяли выносить наружу духовные приобретения и оберегали духовный рост подвижников от соблазнов; убегали от славы мирской и сами подвижники, смирение которых заставляло их скрывать свои духовные преимущества пред прочими; но то, что тщательно пряталось и скрывалось от людского взора, то на досуге, часто ночью, заносилось трепетной старческой рукою в тетрадки, какие изо дня в день отмечали многотрудную жизнь подвижника с ее легендарными подвигами и трудами, с ее никому не видимой духовной бранью, с ее борьбою со страстями и с ее страданиями при отречении от мирских привязанностей, очищавшими душу подвижника и возносившими дух его на небо. Это не были дневники в обычном значении этого слова, излагавшие содержание того или иного прожитого дня, это были величайшие откровения духа, отмечавшие каждый шаг по пути к нравственному очищению, каждую мелкую извилину и тропинку по пути к Богу, каждую свою победу над страстями и каждый свой грех и падение, все то, что укрепляло дух, и то, что его ослабляло и угнетало, всякое малейшее изменение в настроении или в отношении к ближнему и его причины, — словом, все то, что в итоге давало драгоценнейший материал для учебников святой жизни, каким официальные учители жизни, духовные вожди русского народа, пастыри и архипастыри, пренебрегали и о котором, возможно, даже не знали.

И вот, эти тетрадки после смерти их авторов и попали в монастырские архивы, откуда и поступали в распоряжение С. А. Нилуса, составив содержание его книг «Великое в малом», «Святыня под спудом», «На берегу Божьей реки» и других, заглавия которых уже исчезли из моей памяти. Помнится, что последующие издания Нилуса знакомили читателя с чрезвычайно ценными рукописями Валдайского монастыря и воспроизводили подлинный дневник одного великого подвижника схимника-затворника, изо дня в день на протяжении десятков лет отмечавшего этапы своего восхождения к Богу, а также все то, что открывалось его духовному взору в области внешних повседневных фактов жизни.

Это была удивительная книга… Ведь одни и те же факты, имеющие одинаковую внешность, воспринимаются разными людьми различно. Одни видят в них заурядное явление текущей жизни, то, что лежит на ее поверхности; другие, обладающие духовным зрением, улавливают в них связь с предыдущими событиями и рассматривают их, как результат предшествующих причин; третьи, с более обостренным духовным зрением, видят еще больше и, сопоставляя факты настоящего и прошедшего, предусматривают будущую концепцию фактов, характер и направление будущих событий. По-видимому, автор этой замечательной книги принадлежал к категории этих последних духовидцев, ибо останавливался на событиях нашего времени, наступивших лишь 80 лет спустя после его (схимника) смерти. В этом отношении откровения автора имели много сходства с откровениями знаменитого старца Илиодора из Глинской Пустыни, которому незадолго до официальной смерти Императора Александра I32 была открыта во мгновении времени картина царствования последующих русских императоров, начиная с Императора Николая I и кончая Императором Николаем II, и который в течение всей последующей своей жизни предварял верующих о близкой гибели России… Увы, ему никто не верил… И пастыри и пасомые оставались одинаково глухими к предостережениям старца Илиодора, раздававшимся за 100 лет до катастрофы 1917 года.

Не ограничиваясь изъяснением событий переживаемого времени и предуказанием будущих мировых событий на земле, анонимный автор «дневника» раскрывал пред читателем картины будущего загробного мирa с таким реализмом, который свидетельствовал не только о его интуиции, но и об особых, получаемых им от Бога откровениях. Так, мне помнится его рассказ об одном отроке, проклятом своей матерью, который был восхищен неведомою силою от земли в безвоздушное пространство и прожил 40 дней жизнью духов, вращаясь среди них и подчиняясь царившим там законам… В этом рассказе было столько необычайного, что совершенно исключало возможность вымысла и фантазии и свидетельствовало о действительном существовании загробного мирa и жизни духов. Я смутно припоминаю подробности этого рассказа, ибо имел возможность лишь бегло просмотреть его, но и то, что я помню, никогда не исчезнет из моей памяти…

Словом, этот «дневник» был книгою необычайной ценности, живым наглядным руководством к святой жизни.

Таким образом, книги С. А. Нилуса являлись не только сборниками интересного и назидательного чтения, но и в некотором роде пособиями для духовно-нравственной жизни, рождавшими религиозное настроение и укреплявшими его, но именно по этой причине вызывали они к себе неблаговолительное внимание со стороны тех иерархов, которые скептически и с предубеждением относились к духовной литературе светских писателей. Тем не менее имя С. А. Нилуса было весьма известно в среде верующей интеллигенции, его книгами зачитывались так же, как и сочинениями Е. Поселянина, и отчасти по этой причине «Сионские протоколы» по своем обнаружении были переданы ему. В тот момент «Протоколы» рассматривались с мистической точки зрения и мало кто связывал с ними политическое значение.

2. Обнаружение рукописи «Сионских протоколов»

Вопрос о том, как была обнаружена рукопись «Сионских протоколов», кому первому она попалась в руки, когда и от кого была получена, нужно признать и до сих пор невыясненным.

Существуют несколько вариантов, освещающих вопрос.

В 10-й главе своей книги «Великое в малом», перепечатанной Ф. В. Винбергом в 3-й книжке «Луча Света» (с. 212), С. А. Нилус пишет: «В 1901 году мне удалось получить в свое распоряжение от одного близкого мне человека, ныне уже скончавшегося33, рукопись, в которой с необыкновенной отчетливостью и ясностью изображены ход и развитие всемирной роковой тайны еврейско-масонского заговора, имеющего привести отступнический мир к неизбежному для него концу. Лицо, передавшее мне эту рукопись, удостоверило, что она представляет собою точную копию-перевод с подлинных документов, выкраденных женщиною у одного из влиятельнейших и наиболее посвященных руководителей франмасонства, после одного из тайных заседаний „посвященных“, где-то во Франции, этом оживленном гнезде франмасонского заговора. Эту-то рукопись под общим заглавием „Протоколы собраний Сионских мудрецов“ я и предлагаю желающим видеть, слышать и разуметь».

Речь идет о предводителе дворянства Чернского уезда Тульской губернии Алексее Николаевиче Сухотине, передавшем рукопись «Протоколов» С. А. Нилусу, своему соседу по имению и другу. Однако вопрос о том, от кого А. Н. Сухотин получил рукопись, остается невыясненным.

Те же обстоятельства несколько иначе рассказывает б. прокурор Московской синодальной конторы, камергер Ф. П. Степанов, в своем письме, напечатанном в книге г-жи L. Fry «Waters Flowing Eastward» (Editions R. I. S. S., 8 av. Portalis, Paris, 1931).

«В 1895 году, — пишет Ф. П. Степанов, — мой сосед по имению Тульской губернии, отставной майор Алексей Николаевич Сухотин, передал мне рукописный экземпляр „Протоколов Сионских мудрецов“. Он мне сказал, что одна его знакомая дама (не называя мне ее), проживавшая в Париже, нашла их у своего приятеля (кажется, из евреев) и, перед тем как покинуть Париж, тайно от него перевела их, привезла этот перевод в одном экземпляре в Россию и передала этот экземпляр ему, Сухотину. Я сначала отпечатал его в ста экземплярах на гектографе, но это издание оказалось трудно чтимым, и я решил напечатать его в какой-нибудь типографии, без указания времени, города и типографии; сделать это мне помог Аркадий Ипполитович Келеповский, состоявший тогда чиновником особых поручений при В. К. Сергии Александровиче; он дал их напечатать Губернской типографии. Это было в 1897 году. С. А. Нилус перепечатал эти „Протоколы“ полностью в своем сочинении со своими комментариями.

Филипп Петрович Степанов, бывший прокурор Московской синодальной конторы, камергер, действительный статский советник, а во время этого издания — начальник участка службы пути (в г. Орле) Московско-Курской жел. дор.».

Подпись Ф. П. Степанова засвидетельствована старшиною русской колонии того города, в котором он проживал в 1927 году, и не вызывает никаких сомнений.

Недавно запрошенная мною дочь Ф. П. Степанова, княгиня В. Ф. Голицына, вспоминая слышанное ею от отца, утверждает, что рукопись «Сионских протоколов», полученная ее отцом от Ал. Н. Сухотина, была на русском языке; что первое издание, на правах рукописи, без указания типографии, где оно печаталось, было тоже на русском языке; что, вероятно, рукопись, полученная ее отцом, и была тою подлинною рукописью, которую Ал. Н. Сухотин получил от анонимной дамы, причем неизвестно, была ли она предварительно переведена на русский язык с другого языка; что С. А. Нилус получил от ее отца ту же самую русскую рукопись, которую раньше ее отец получил от Ал. Н. Сухотина.

Третий вариант принадлежит Ф. В. Винбергу, который пишет: «Русское правительство уже много веков знало кровавые пути, по которым шло еврейство. Оно знало, кто побуждал к убийству его царей и сановников, знало также, что евреи и масоны последовательно осуществляют план низвержения всех престолов и алтарей, приведенный частично в исполнение еще в XVIII веке. Поэтому, когда стало известным, что сионисты осенью 1897 года решили созвать съезд в Базеле, русское правительство, как нам сообщило лицо, много лет занимавшее видное место в одном из министерств в С.-Петербурге, послало туда тайного агента. Последний подкупил еврея, пользовавшегося доверием высшего управления масонов и в конце съезда получившего поручение доставить отчеты тайных заседаний во Франкфурт-на-Майне, откуда основанная 16 августа 1807 года еврейская ложа со знаменательным названием „К Занимающейся Заре“ в течение столетия поддерживала связь с „Великим Востоком“ Франции. Эта поездка представляла великолепный случай для осуществления задуманного предприятия. Гонец по дороге переночевал в маленьком городе, где русский агент ожидал его с группою переписчиков, которые за ночь сняли с документов копии»… (Луч Света, № 3. С. 102). «Спешность такой ночной работы могла естественно отразиться на некоторой неполноте списанных отчетов, которые были составлены на французском языке. Весьма вероятно тоже, что лицо, продавшее тайну своих единоплеменников, по системе всех „азефов“ всегда играть на два фронта могло при этом утаить важную часть работы съезда; в тексте „Протоколов“ мы не видим никаких прямых резолютивных постановлений о ближайших, практически намеченных действиях; но тем не менее, в своей совокупности, снятые копии давали весьма полную программу революционных целей и революционной тактики, окрашенную чисто талмудической ненавистью к христианскому вероучению, к христианскому мирy»… (Всемирный тайный заговор. Берлин, 1922. С. 10).

Наконец, в самое последнее время в связи с Бернским процессом, вызванным стремлением евреев доказать подложность «Протоколов», стал циркулировать еще один вариант, в силу которого «Протоколы» были списаны не заграницею, в одном из городов, лежащих по пути из Базеля во Франкфурт-на-Майне, как предполагалось раньше, а в Вержболове, при переезде Наумом Соколовым российской границы. В этом варианте переписчицей является также таинственная дама, но все-таки ей помогали агенты Департамента полиции, которые выполнили технические задания по своей специальности, то есть устроили так, что Наум Соколов вынужден был на сутки задержаться в Вержболове, усыпили его и передали даме экземпляр «Протоколов» на столько времени, чтобы она успела снять копию с них, если и не целиком, то в наиболее существенных местах.

Оба последних варианта казались мне неправдоподобными, ибо я не допускал, чтобы Департамент полиции, получив в свое распоряжение столь важный документ, так легкомысленно отнесся к нему, чтобы не оценил его значения и не предпринял нужных мер к ограждению государства от грозившей ему еврейской опасности. Но вот что пишет мне по этому поводу один из моих друзей: «…По моему убеждению, вынесенному из изучения обстоятельств постигшей русское государство катастрофы, Департамент полиции был вообще легкомыслен и не стоял на высоте поставленных ему заданий. Недавно сотрудник „Возрождения“ Тимашев, излагая биографию преступного грузина Иосифа Джугашвили, ставшего под именем Сталина диктатором России, высказался совершенно согласно с моим мнением: „Джугашвили (в 1903 году) приговаривается к ссылке на три года в Иркутскую губернию. Ему, однако, удается бежать чуть ли не через месяц после водворения на место. Так начинается длинная серия побегов, свидетельствующих о легкомыслии, скажу, преступном, царской полиции в отношении людей, из разрушения общественного строя сделавших себе ремесло“.

Нет ничего удивительного и в том, что Департамент полиции, запасшись на всякий случай копией „Протоколов“, не сделал из них никаких выводов и потом совершенно о них забыл. Полное неустройство полиции, несогласованность деятельности отдельных ее органов, скудость отпускаемых казною на содержание полиции средств, плохой подбор личного состава — всё это, вместе взятое, являлось чуть ли не второю по важности причиною падения великой Российской Империи. Первою, как Вы знаете, я считаю обособление крестьянства и сохранение опеки над ним на основании так называемых „крестьянских законов“.

Относительно полиции достаточно Вам напомнить, что, например, уездная полиция существовала у нас на основании Временных правил 1862 года. Не учреждением Государственной думы нужно было тушить разгоравшийся революционный пожар, а снятием опеки с крестьянства и радикальным преобразованием полиции. В Петербурге не нашлось способных понимать это голов. Хорошая полиция легко могла бы отбить революционный штурм. Отчасти это удалось П. Н. Дурново даже с плохим орудием борьбы в виде старомодной полиции. Но нельзя было медлить с переустройством крестьянства и нельзя было спешить с учреждением Государственной думы.

Добила Империю запутавшаяся в масонских интригах дипломатия, поставившая всю русскую политику в зависимость от французского правительства. Вы только вдумайтесь в то, что Извольский и Сазонов, заключая военную конвенцию с Францией, согласились на то, чтобы после объявления войны Россия не имела права идти ни на какой сепаратный мир34. Ведь это ужас! В начале 1915 года можно было заключить с Германией выгодный для России мир, но постеснялись нарушить конвенцию… и пошли на гибель, чтобы жидовские планы не остались невыполненными. Но я отвлекаюсь в сторону. Я хотел только Вам сказать, что и по последнему варианту Департамент полиции не мог смотреть на „Протоколы“, как на памфлет, сочиненный частными лицами и не стоящий внимания, ибо он знал, что документ был на время похищен у возвращавшегося с Базельского Конгресса Наума Соколова. Опять-таки все сводится к легкомыслию Департамента.

Правильнее всего считать, что путь, каким „Протоколы“ дошли до Ф. П. Степанова, пока не выяснен с полною достоверностью».

К этому я могу добавить, что этот путь и не может быть сейчас выяснен, ибо еще живы люди, могущие восполнить недостающие сведения, но ни имена их, ни сущность их показаний не могут быть оглашены.

Да нет и надобности собирать эти догадки и останавливаться на вопросах, имеющих второстепенное значение. Важно не то, каким образом «Протоколы» были обнаружены и сделались достоянием всего мирa, а важно, как говорит цитированный мною мой друг, то, что «„Протоколы“ верно отражают мечтания иудеев, начиная с Второисаии, и что их планы и указания точно осуществились в ходе истории белого человечества за истекшие до сих пор годы XX столетия».

Достоверно установленным является пока лишь факт отпечатания «Протоколов» впервые в Московской губернской типографии в 1897 году в количестве 100 экземпляров и появления комментариев на них знаменитого публициста М. О. Меньшикова в его «Письмах к ближним», печатавшихся в газете «Новое Время» в 1901–1902 гг.

В 1905 году «Протоколы» были изданы С. А. Нилусом в составе второй части его книги «Великое в малом» под заглавием «Антихрист как политическая возможность». Хотя сам Нилус и понимал политическое значение изданного им документа, но заглавие, ему данное, отшатнуло от него широкие круги, увидевшие там мистику и фантазию, а не реальную опасность, с которой бы надлежало бороться. Между тем это заглавие совершенно точно передает конечный результат осуществления намеченных «Протоколами» программ.

3. «Сионские протоколы» в первом издании С. А. Нилуса 1905 года

Получив экземпляр «Протоколов», Нилус совершенно правильно оценил документ не только с эсхатологической, но и с политической точки зрения и справедливо усмотрел в нем предостерегающий глас Божий, обращенный к безпечному, утопающему в довольстве русскому народу.

Материальное положение Нилуса было весьма тяжким. Не могло быть и речи об издании рукописи на личные средства, их нужно было изыскивать. Не менее тяжким было и его душевное состояние… Он часто переезжал с места на место, ибо проживал или в самой ограде монастыря, или же вблизи последнего, а уставы монастырские не позволяли мирянам пользоваться гостеприимством монастырей долее положенного времени.

Вот как описывает С. А. Нилус историю первого издания «Протоколов»: «Впервые „Сионские протоколы“ увидели свет только в конце 1905 года, в 2-м издании35 книги моей „Великое в малом и антихрист как близкая политическая возможность“. Тогда был самый разгар всероссийского пожара, так называемого „освободительного движения“, с исключительной ясностью и силою оправдавшего нашу уверенность в подлинности „Протоколов“. Один Господь знает, сколько мною было потрачено от 1901-го по 1905 год тщетных усилий дать им движение с целью предварения власть имущих о причинах грозы, уже давно собиравшейся над беспечной, а теперь, увы, и обезумевшей Россией. И только в 1905 году совершилось печатание зловещей рукописи в предостережение всем тем, кто еще имеет уши, чтобы слышать, и очи, чтобы видеть».

«Протоколы собраний Сионских мудрецов» при беглом первоначальном их обзоре легко могут представиться тем, что мы привыкли называть общими местами, но эти общие места выражены с резкостью и ненавистью такими, какие для так называемых общих мест не совсем обычны. Гордая, закоренелая, непримиримая, древняя и притом долго скрытая, племенная и, что всего страшнее, религиозная злоба так и кипит между строками, клокоча и прорываясь из переполненного сосуда ярости и мести, уже предощущающих близость свою к конечному торжеству.

Нельзя попутно не заметить, что название рукописи не вполне соответствует ее содержанию: это не протоколы собраний, а чей-то, власть имеющего, доклад, разделенный на части не всегда даже между собою логически связанные; впечатление остается такое, что это как будто отрывок чего-то гораздо более значительного, начало и многие подробности которого или утрачены, или не были отысканы36. Указанное мною выше происхождение рукописи дает тому удовлетворительное объяснение. Антихристово дело, по Преданию святых Отцов, должно быть во всем пародиею дела Христова, — оно и не обошлось без своего Иуды. Но, конечно, с земной, человеческой точки зрения Иуда антихриста, выдавший тайны своего учителя, не достигнет цели своего предательства, и хотя кратковременное, но полное торжество всемирного владыки может считать себя обеспеченным.

Меня могут, пожалуй, упрекнуть — и справедливо — в апокрифичности представляемого документа. Но если бы возможно было доказать его подлинность юридически, обнаружить лиц, стоящих во главе всемирного заговора и держащих его кровавые нити в своих руках, то была бы нарушена и сама «тайна беззакония», а она должна остаться нерушимой до воплощения ее в «сыне погибели». Для вдумчивого христианского наблюдателя не достаточно ли доказательств подлинности «Сионских протоколов» в окружающей его среде и в тех отечественных и мировых событиях, смена которых в вихре всякого беззакония совершается на его глазах беспрерывной молнии подобно?

Для «имеющего уши слышати» довольно уже и того, что дается как очевидность в настоящем труде с целью возбуждения внимательных блюсти себя и быть настороже. Для моего христианского чувства и долга довольно будет и того, если я, по милости Божией, достиг важнейшей для меня цели — предупреждения братий моих христиан о близ грядущей смертельной опасности и не возбудил в чьем-либо сердце вражды к ослепленному до времени37 еврейскому народу, в своей пламенно, хотя и ложно, верующей массе неповинному в сатанинском грехе своих руководителей — книжников и фарисеев, уже раз погубивших Израиля…

Гнев Божий — над головами нашими; но как бы ни был близок он, от нашего покаяния и обращения на путь истинный зависит преклонить к себе чашу милосердия на весах правосудия Божия и отвратить гнев Господень, праведно на ны движимый.

Но возможно ли искреннее покаяние пред Богом современного нам отступнического мирa?

Невозможное для человека возможно для Бога; невозможное для мирa возможно еще для верующей России, доныне еще наполняющей храмы Божий в праздники Господни, Богородичные и великих святых Православной Христовой Церкви.

Не то на Западе, в Европе и в ее мировых колониях: там современное политическое положение государств и нравственное состояние их граждан в массе уже достигло меры возраста, предуказанной Первоверховным апостолом языков. В стремлениях усовершенствовать свою временную жизнь и в поисках за лучшим осуществлением идеи государственной власти, могущей обеспечить каждому его материальные блага, а обществу — царство всеобщей сытости, обезверенное человечество, признав с чужого голоса своих патентованных учителей христианство будто бы дискредитированным и не оправдавшим возложенных на него надежд, обратилось к новым путям исканий. Повергая старые кумиры, изобретая новые, воздвигая на пьедесталы новых богов и создавая им храмы один другого роскошнее и грандиознее, вновь их повергая и разрушая недосозданные храмы, человечество на Западе вытравило уже из своего сердца образ Царя Истинного и с ним идею Богодарованной власти Царя-Помазанника, обратившись в состояние, близкое к анархии. Еще немного, и держатель конституционно-представительных и республиканских весов перетрется — весы опрокинутся и увлекут в своем падении все мировые государства на дно бездны мировых войн и самой разнузданной анархии. Из бездны этой анархии и должно, по Преданию святых Отцов, явиться антихристу.

Последний оплот мирy, последнее на земле убежище от надвигающегося бешеного урагана — некогда Святая Русь, дом Пресвятыя Богородицы: еще в сердцах многих сынов и дочерей нашей матери-Родины жива и горит ярким пламенем их святая, непорочная Православная вера, и стоит на страже своего царства неподкупный и верный его хранитель и оберегатель, Божий Помазанник, Самодержавный Царь Православный.

Все усилия тайных и явных, сознательных и бессознательных слуг и работников антихриста, близ грядущего в мир, устремлены теперь на Россию. Причины понятны, цели известны; они должны быть известны и всей верующей и верной России.

Чем грознее надвигающийся исторический момент, чем страшнее скрытые в сгущающемся мраке громы грядущих событий, тем решительнее и смелее должны биться безтрепетные благородные сердца, тем дружнее и безстрашнее должны они сплотиться вокруг священной своей хоругви — Божьей Церкви и Престола Царского. Пока жива душа, пока бьется в груди пламенное сердце, нет места мертвенно бледному призраку отчаяния.

Ниневия падет. Ниневия идет к своему разрушению, но от нас, от нашей веры, любви и верности зависит преклонить к нам Божие милосердие и отсрочить час Страшного Суда на неопределенные сроки, которые положит во власти Своей Божественная Премудрость, безконечная любовь и безпредельная сила Честнаго и Животворящего Креста Господня.

За веру, за Царя, Православные, за дом Пресвятой Богородицы, — за родную мать, святую Землю Русскую!

Так пламенно и красноречиво взывал С. А. Нилус к русскому народу, выпуская в 1905 году свое первое издание «Протоколов».

Теперь его слова кажутся пророческими, но тогда никто не обращал на них внимания.

Гробовое молчание было ответом на его пламенные призывы.

Молчала Церковь, молчало государство, умышленно замалчивала книгу еврейская печать, а… чрез 12 лет Россия погибла.

Последующие издания также воспроизводили «Протоколы» в составе 2-й части книги «Великое в малом», и только последнее издание, выпущенное в свет в январе 1917 года, за месяц до революции, и конфискованное и уничтоженное по приказу скомороха Керенского, значительно дополненное и тщательно пересмотренное С. А. Нилусом, составило самостоятельную объемистую книгу, под новым заглавием: «Близ есть, при дверех», с подзаголовком, указывающим на «протоколы». Во всю величину заглавного листа, равно как и на обложке книги, отпечатан был четырехконечный крест.

Материальное положение Нилуса, как я уже указывал, было весьма тяжелым, но еще тяжелее для него было то, что он не имел определенного местожительства и, вынужденный переезжать с места на место, не мог сосредоточиваться на своих литературных занятиях. Как-то однажды я посетил его в Валдайском монастыре, где он тогда жил со своею женою. Нилус, обрадованный встречей, с горечью стал жаловаться на необходимость вновь искать себе пристанища, и точно ожидал от меня помощи и совета. «У вас столько друзей, что, наверное, они не откажутся приютить вас», — ответил я, указав на имение на юге России, где бы он мог поселиться. Нилус радостно ухватился за эту мысль и, списавшись с владельцем имения и получив его приглашение, немедленно туда отправился. В усадьбе имелось несколько флигелей, в одном из которых находилась домовая церковь во имя преподобного Серафима Саровского, особенно почитаемого Нилусом. Там он и поселился со своею женою.

Я часто приезжал в это имение и вел продолжительные беседы с Нилусом, обмениваясь с ним по жгучим, злободневным вопросам и удивляясь слепоте людей, не замечавших, какие зловещие тучи надвигались на бедную Россию и какой невиданной силы ураган грозил ей гибелью.

Последнее издание «Протоколов», выпущенное отдельною книгою под заглавием «Близ есть, при дверех», с подзаголовком, указывавшим на Сионские протоколы, Нилус и готовил в имении своих друзей и часто беседовал со мною по поводу этой книги и связанных с нею грядущих событий.

«Это — творение не человеческого, а диавольского ума, — говорил С. А., — „Протоколы“ сосредоточивают в себе всю силу еврейской злобы против христиан и являются гениальною программою разрушения всего христианского мирa; пред их натиском не устоит никакая твердыня. „Протоколы“ идут на верный успех, и с их помощью мировое еврейство разрушит весь мир и овладеет им. Это только вопрос времени. Только Господь может преградить это победоносное шествие евреев, овладевающих не только сокровищами и богатствами разоряемых ими христиан, но и их душами…

Разве при этих условиях можно считать „случайностью“ получение мною этих „Протоколов“, раскрывающих интриги мирового еврейства и разоблачающих его вековую преступную работу?!

Разве не обязаны были бы все христиане, весь христианский мир видеть в самом факте вручения мне „Протоколов“ предостережение Божие о надвигающейся катастрофе, орудие для борьбы с нею и сплотиться между собой для защиты христианской цивилизации и культуры, для спасения достояния Христова, оставленного в наследие людям и так небрежно ими хранимого?!

А между тем прошло уже около 8 лет38 с момента их появления в печати, а я не могу добиться того, чтобы к „Протоколам“ отнеслись серьезно, с тем вниманием, какого они заслуживают. Их читают, их критикуют, часто высмеивают, но весьма мало тех, кто придает им значение и принимает их, как реальную угрозу христианству, как программу разрушения христианской государственности и овладения всем мирoм евреями. Этому никто не верит, считая подобные цели утопическими, а „Протоколы“ несерьезной книгою», — закончил С. А. Нилус.

Обращаю особое внимание на эту беседу, так очевидно опровергающую клевету со стороны тех, кто утверждает, будто бы С. А. Нилус не был убежден в подлинности «Протоколов» или предполагал возможность их составления русскими жандармами. Наоборот, подлинность «Протоколов» являлась для С. А. Нилуса настолько несомненною, что получение их он объяснял даже чудом милости Божией к русским людям, не замечавшим нависшей над ними опасности со стороны еврейства, и в этом он не ошибался. Господь, действительно, явил это чудо, но русские люди его не поняли и не оценили.

4. Отношение к «Сионским протоколам» со стороны правительства и общества

Политика русского правительства за последние 20 лет до революции уподоблялась маятнику, качавшемуся то вправо, то влево, и отличалась чрезвычайною неустойчивостью и неопределенностью.

Террор всё более разрастался, левая общественность, руководимая еврейством, предъявляла всё более наглые требования, бравируя своей безнаказанностью, а правительство, вместо того чтобы пресекать революционные выступления суровыми и беспощадными мерами, точно заигрывало с революционерами, ослабляя себя разного рода уступками и усиливая позицию своих противников, из опасения навлечь на себя осуждение в недостатке гуманности и тем повредить себе во мнении международного еврейства. С изданием же рокового манифеста 17 октября 1905 года и с учреждением печальной памяти так называемой «Государственной думы» не правительство руководило действиями этой преступной организации, а Дума руководила действиями правительства, которое казалось запуганным и связанным директивами левой общественности и не решалось вступать в открытую борьбу с жидами, чтобы не «раздражать» их.

Какой иронией посему звучала клевета заграничной еврейской прессы о русском «деспотизме» и «самодержавии», угнетавших свободу и державших народ в рабстве. Наоборот, все беды и несчастия, свалившиеся на Россию в результате еврейской победы над нею, свидетельствуют о том, что скована была не свобода народа, а сковано было самодержавие, не имевшее возможности проявлять себя без того, чтобы не вызывать брожений и протестов со стороны одураченного общества и левой печати. При этих условиях «Протоколы», если бы даже и произвели должное впечатление на правительственные сферы, всё же были бы неспособны привести к практическим действиям.

Такое явление понятно. Там, где нет поддержки извне, где общество политически необразованно, а церковь молчит, не желая «вмешиваться в политику», там приходится лавировать и из двух зол выбирать меньшее, там нужны или соглашательства, или же безпощадные репрессии. Русское правительство, какого бы направления ни держалось, безотносительно к своему политическому курсу, было всегда одиноко, встречая непонимание со стороны широкой публики, глухую оппозицию со стороны церковных кругов и определенную травлю со стороны левой общественности, руководившей Государственною думою и печатью. При этих условиях самые лучшие намерения не достигали цели, и требовалось уже насильственное проведение их в жизнь, от чего правительство, опасаясь худшего и не желая раздражать крайних элементов, сознательно воздерживалось.

Насколько русское либеральное общество было отравлено еврейским ядом и не понимало происходящего, не замечая еврейской руки, создававшей события и руководившей ими, свидетельствует тот факт, что уже после гибели России, когда принялись ее спасать с помощью Белых армий, спасителями России были выбраны те самые люди, которые прямо или косвенно ее погубили. Колчак, Деникин, Врангель не только сами принадлежали к левому лагерю, но и окружали себя людьми, раньше работавшими на разрушение России и пользовавшимися доверием и расположением еврейства, как той международной силы, от которой они или зависели, или которой желали нравиться. Совершенно понятно, что ближайшее окружение таких «спасителей» России, в лице Милюкова, Струве или Кривошеина39, относилось не только отрицательно к «Сионским протоколам», но и запрещало их распространение в Армии, вместо того чтобы поступать наоборот и именно из любви к России стараться раскрывать русским людям истинные причины ее гибели и тем воодушевлять их на подвиг спасения России.

Об этом постыдном факте свидетельствует служивший в армиях Деникина и Врангеля полковник А. Доронин, поместивший в № 3443 газеты «Возрождение» от 6 ноября 1934 года статью, где, между прочим, пишет: «В 1920 году я был начальником Симферопольского отделения политической части штаба главнокомандующего. В одно из воскресений, летом (месяца и числа я не помню) этого года, генерал Врангель, проезжая через Симферополь, вызвал меня экстренно на вокзал — в свой поезд.

Я явился и был введен адъютантом главнокомандующего в его салон-вагон. Врангель предложил мне сесть и сказал:

— Разрешите мне, полковник, в вашем присутствии побриться, а то у меня не будет другой остановки на пути, а бриться мне нужно. Пока же я буду бриться, мы с вами поговорим.

Я сел на предложенный мне стул, а главнокомандующий, готовя принадлежности для бритья, спросил:

— Вам знакома эта брошюра, полковник?

При этом он рукою указал на маленький круглый столик, стоявший в углу салона, на котором лежала какая-то непереплетенная книжка. Я посмотрел по направлению руки и сразу же узнал по обложке „Протоколы“, которые я видел накануне в руках продавца газет, предлагавшего их публике, выходившей после лекции из гостиницы „Метрополь“.

На вопрос генерала П. Н. Врангеля я ответил утвердительно.

— А кто же их распространяет в городе? — спросил главнокомандующий.

— Кто их распространяет в городе, я не знаю, — ответил я, — но вчера после лекций в „Метрополе“ я видел, как их продавал газетчик, фамилии которого я не знаю, но в лицо его знаю и фамилию узнать могу.

— А что же делает губернатор? — продолжал генерал Врангель.

— Губернатор бездействует, а вице-губернатор поощряет продажу, чему я был вчера свидетелем.

— Вы сообщили об этом в штаб?

— Так точно: сегодня я послал срочно об этом доклад.

Дальше генерал перешел на другие темы, а минут через пять я покинул вагон главнокомандующего.

Вернувшись в свое управление, я буквально не успел сесть за рабочий стол, как зазвонил телефон. Звонил вице-губернатор.

— Правда ли, полковник, что главнокомандующий расспрашивал вас о „Протоколах“? — спросил он меня.

Я подтвердил, что это действительно так, и в ответ на подтверждение я услыхал в телефон какой-то удивленно-недоуменный вопрос вице-губернатора:

— А почему бы их и не продавать? — и телефон дал отбой.

Скоро я узнал, что вице-губернатор уволен, а „Протоколов“ в открытой продаже в городе больше не видел»40.

Разумеется, при таком состоянии умов, когда оппозиция к Царю и правительству почиталась признаком хорошего тона, а верность присяге и понимание своего долга к Родине осуждались, как низкопоклонство и реакция, когда не только общество, но и духовенство в лице своих виднейших иерархов плелось за либеральной толпой в погоне за ее рукоплесканиями, колебля трон и расшатывая устои государства, правительство поневоле вынуждалось к политике лавирования, будучи озабочено только сохранением равновесия своего политического курса.

Такая политика, конечно, была в корне ошибочной и была возможна только потому, что само правительство не имело у себя точно выработанных государственных программ, не ставило себе никаких определенных государственных задач, а управляло Россиею изо дня в день, не выходя за пределы повседневных заурядных государственных интересов, сводившихся к удовлетворению текущих потребностей страны.

Правительство, не умевшее дать политического образования народу, развить в нем чувство национализма, любви к Родине и долга к государству, правительство, не умевшее обуздать врагов государства, а вынужденное вступать в компромиссы с ними, не сумевшее сковать железною дисциплиною подчиненные ему органы управления, объединив их на почве общего служения интересам государства, — такое правительство можно было бы назвать безыдейным и относиться к нему отрицательно. Однако же революционный натиск на Россию не имел ничего общего с указанными выше причинами, а коренился в совершенно иных основаниях, бравших свое начало в идее «избранничества» еврейского народа, тормозившей и даже не допускавшей борьбы с еврейством в широком масштабе. Правительство, в лице, по крайней мере, некоторых его представителей, сознававшее, что еврейский вопрос, черпая свои корни в глубоких недрах Библии, является в большей своей части вопросом религиозным, а не политическим, что конфликт с еврейством вызовет не только восстание со стороны крепко сплоченного мирового еврейства, но и борьбу с Церковью, встретило появление «Протоколов» на книжном рынке молчанием. Здесь сказалась лишь тактика политического благоразумия со стороны правительства, не чувствовавшего за собою силы, а в некотором отношении даже сознательно не желавшего «раздражать» евреев, сказалось и непростительное незнакомство с психологиею масс, которые боятся только тех, кто их не боится, и которые увеличивают свои требования по мере уступок и наоборот.

Не получила книга литературного успеха и среди читающей публики. Слишком беспечна и политически не воспитана была широкая масса русского народа, слишком широки и глубоки были ее благоденствие и довольство, слишком велика и, казалось, неисчерпаема была мощь русского государства для того, чтобы «Протоколы», опубликованные Нилусом, могли бы расцениваться как угроза самому бытию России и вызвать серьезное к себе отношение.

Их рассматривали, в лучшем случае, как фантазию, не имевшую под собою реальной почвы, а в худшем, как памфлет, сфабрикованный Департаментом полиции с целью нанести лишний удар гонимому племени… Последние голоса неслись из еврейских кругов и им верили только те, кому было выгодно верить, но большинство не обращало на них внимания так же, как и на самые «Протоколы».

Если даже теперь, спустя 17 лет после гибели России, когда простое сопоставление «Протоколов» с декретами большевиков обнаруживает их полное тождество, находятся русские люди, упорно отрицающие связь «Протоколов» с русской революцией, якобы вызванной несовершенством правительственного аппарата и устаревшими формами правления, если даже теперь редактор газеты «Возрождение» г. Семенов говорит, что «писания г. Нилуса бездарны и безцветны» (Возрождение. 3 июля 1934 г., № 3317. С. 2), а г. Бостунич в своем предисловии к написанной им книге «Масонство в своей сущности и проявлениях» (Белград, 1928) идет еще дальше, называя их «кликушеством», то удивительно ли, что за 20 лет до революции мало кто видел в книге Нилуса предостерегающий глас пророка, прозревавшего грядущую катастрофу, надвигавшуюся на Россию?!

Появление «Протоколов» на русском книжном рынке явилось событием чрезвычайным, однако ни правительство, ни широкая публика не сумели оценить его.

Книга успеха не имела и той цели, какую преследовал благородный С. А. Нилус, желая «предупредить правительство о надвигавшейся опасности и открыть глаза широкой публике на истинные причины нараставшего в России революционного движения», не достигла, встретив пренебрежение, равнодушие и непонимание не только со стороны невежественной толпы, но и со стороны правительства и в кругах общественных, и даже церковных. Строго говоря, отрицательное отношение к книге церковных кругов предопределило отношение к ней и со стороны всех прочих. И только еврейская печать или, точнее, вся русская печать, руководимая евреями, хорошо поняла значение книги и старательно замалчивала ее из опасения, что она обратит на себя внимание и раскроет карты евреев. Обращаю на этот факт особое внимание для того, чтобы вновь опровергнуть клевету евреев, утверждающих, будто «Протоколы» были изданы русским правительством с целью устройства и оправдания погромов. Если бы это было так, то, наверное, правительство сумело бы и распространить «Протоколы» среди населения в количестве, достаточном для ознакомления русского человека с задачами еврейства, его планами и программами… Но тогда бы ни одного еврея не осталось в России, ибо «Протоколы» в состоянии были бы оправдать какой угодно погром.

Однако действительность свидетельствовала об обратном. Русские люди отнеслись к «Протоколам» с полным безучастием и даже не поняли их. Книга вызывала недоумение и недоверие и отталкивала избытком откровений, казавшихся фантастическими. И нигде вековая работа евреев по засорению христианских мозгов не сказалась так ярко, как именно на отношении к «Сионским протоколам», о которых стали говорить лишь после гибели России, после победы евреев, когда русский человек на собственном примере убедился в их достоверности.

Первое издание «Сионских протоколов» было целиком скуплено евреями и уничтожено. Вероятно, та же участь постигла и последующие издания, ибо в одном 1905 году книга была издана два раза. Книга моментально исчезла на книжном рынке, но широкая публика даже не знала о выходе ее в свет, а те, кому она попадалась в руки, не обнаруживали интереса к ней.

Чем же объяснялось такое, казалось бы, непонятное отношение к книге, которая добросовестно предупреждала русских людей о надвигавшейся гибели России, гениально разоблачала интриги мирового еврейства и указывала на глубоко скрытые в недрах русской жизни причины всё более нараставшего революционного настроения русских людей?

Тем же, чем объясняется подобное же отношение к «Протоколам» и со стороны народов Европы. Систематическое засорение евреями христианских мозгов ложными понятиями и представлениями, незнакомство с ветхозаветной Библией, каковую не только не изучали в школах, но даже не читали, смешение возвышенных принципов христианской морали с модными «демократическими» началами, с непротивлением злу, влияние еврейской прессы — всё это создавало такое своеобразное отношение к евреям, полное внимания и предупредительности, какое сделалось своего рода мерилом «культурности» человека. Еврейского вопроса в России не существовало и роли еврейства не знали ни русское правительство, ни общество, ни тем более народ в массе. Были одиночные преследования евреев, преимущественно на уголовной или политической почве, где обычно сосредоточивался преступный еврейский элемент, но расового преследования евреев не было. Такое отношение русские, не желавшие отставать от Запада, признали бы нелиберальным и некультурным. Неудивительно, что «Сионские протоколы» не сосредоточили на себе того внимания, какого заслуживали.

Такое отношение к книге широких кругов населения объяснялось, кроме того, столько же непривычкою русской читающей публики к вдумчивому и сосредоточенному политическому мышлению, сколько и еврейскою пропагандою. Те же евреи, которые устами левой печати высмеивали «Протоколы», на самом деле чрезвычайно боялись и продолжают бояться разоблачений, содержащихся в этой страшной для них книге. «В Совдепии есть даже тайный приказ для „Чека“ и „Вохры“: если при обыске найден будет хотя бы один экземпляр С. Нилуса (или Шмакова „Великая книга Тота“), — расстрел на месте, даже без отвода в застенок. Таков страх евреев и шабес-гоев перед безумной до ужаса правдой о них…» (Гр. Бостунич. Правда о Сионских протоколах. С. 18–19). И то же «Возрождение», называющее писания Нилуса «бездарными и безцветными», сообщает всего три дня спустя, 6 июля, в № 3320 (с. 5), что большевики включили «Протоколы» в тайный индекс ГПУ и ссылают в Сибирь… переплетчиков только за попытку переплесть эту страшную для них книгу. Владельцев же этой книги, как мы знаем, расстреливали на месте…

Почему же эта книга столь страшна евреям, и не следовало ли бы русским людям подумать об этом, прежде чем называть писания С. А. Нилуса «кликушеством» или находить их безцветными и бездарными?!

Независимо от указанных причин, имели значение и те условия, какие по чисто политическим соображениям мешали распространению книги Нилуса и проникновению ее в широкие круги населения. Эти условия сводились к тенденции тогдашней печати всячески замалчивать еврейский вопрос и препятствовать разоблачению еврейства, тенденции старой, присущей и современной печати, бережно охраняющей еврейство.

Вредило книге и то несколько своеобразное освещение, какое ей придал С. А. Нилус и о котором А. П. Рогович в предисловии к книге «Всемирный Тайный заговор» (с. 6–7), нами уже цитированной, говорит: «Являясь человеком глубокой религиозной настроенности и углубившись в изучение вопроса о кончине мирa (в эсхатологические изыскания), Нилус из сопоставления содержания „Протоколов“ с указаниями Священного Писания и святоотеческих предвидений последнего времени приходил к заключению о неизбежном в ближайшем будущем появлении антихриста и о близкой кончине мирa, имеющей наступить после кратковременного царства антихриста. Этого одного было достаточно для того, чтобы наложить на эту книгу печать пренебрежения, как содержащую якобы праздные и фантастические вымыслы. Такой же участи незадолго перед тем не избег и знаменитый философ В. С. Соловьев, когда он в своих „Трех разговорах“ коснулся тех же вопросов.

По несколько иным причинам книга Нилуса не удостоилась внимания и в тех сферах, со стороны которых она, казалось бы, должна была прежде всего встретить нечто иное, чем пренебрежительное молчание, а именно со стороны представителей нашей отечественной богословской мысли.

Остановившись на чисто буквальном понимании слов апостола Павла о великом преимуществе, данном евреям в том, что им вверено слово Божие (Рим. 3:2), и совершенно не углубляясь в то, где кончается Слово Божие и где начинается Талмуд, уже, конечно, ничего общего со Словом Божиим не имеющий, наша высшая богословская школа до последнего времени оставалась удивительно равнодушной и неосведомленной по вопросам еврейско-масонского движения. А между тем именно эти вопросы, имеющие столько же церковное, сколько политическое значение, требовали, казалось бы, внимательного изучения со стороны богословской науки. А вдруг тут какой-то „мирянин“, не имеющий богословской ученой степени, берется толковать о пророчествах Даниила и об Откровении Иоанна Богослова, касаясь при этом неприкосновенной области вероучений „избранного народа“. Не считая возможным, — заканчивает А. П. Рогович, — вдаваться здесь в ближайшее исследование этого вопроса, требующего, конечно, большой осторожности в виду важности затрагиваемой им темы о соотношении Ветхого и Нового Заветов, я хотел только вскользь подчеркнуть одно из обстоятельств, препятствовавших в свое время широкому признанию книги Нилуса, какого она несомненно заслуживала (там же, с. 6–8)».

Однако как раз в этом «вскользь» подчеркнутом обстоятельстве и заключается главнейшая причина не только пренебрежения и невнимания к книге Нилуса, но и более этого — причина мирового господства евреев над христианами и, в частности, причина гибели России. Ближайшее рассмотрение и оценка этого «обстоятельства» и составит содержание последующего изложения.

5. Отношение к «Сионским протоколам» церковных кругов

Русский народ, а в особенности образованный класс населения, воспитанный на уважении к религии, привык с чрезвычайным почтением относиться к своим архипастырям, и не умел делать различия между ними. Однако же такое различие было и общий состав иерархов являл собою чрезвычайное разнообразие типов. Между ними были люди высокой религиозной настроенности, признанные святые, как митрополит Московский Макарий, были люди удивительной чистоты душевной и смирения, как митрополит Киевский Флавиан, этот подлинный, тонко воспитанный барин в самом высоком значении этого слова, были архипастыри, поражавшие своей любвеобильностью и кротостью, как митрополит С.-Петербургский и Ладожский Питирим, были крупные государственные деятели широких раз-махов, прямодушные, не знавшие компромиссов с совестью, как убитый митрополит Варшавский Георгий, были истинные врачи душ и подлинные учители жизни, общение с которыми растворяло душу умилением и возносило к Богу, делало ее чище и лучше… О каждом из этих иерархов можно было бы написать толстые книги, отмечая особенности их духовного склада и указывая путь, которым они шли, приближаясь к Богу или рассказывая о том деле, какое они делали во славу Божию, чуждые честолюбивых стремлений, далекие от славы мирской.

Но, увы, все они и им подобные составляли, к сожалению, лишь исключение на общем фоне тех иерархов, господствующим типом которых являлись честолюбцы, стремившиеся к земным почестям и людской славе. Между ними тоже встречались добрые люди, но их доброта никого не согревала; были люди умные, но от их ума никому не было пользы; были и любвеобильные, но их любовь отталкивала, ибо искала ответной любви и пускалась в оборот ради собственной славы. Иерархи этого типа предпочитали внешние дела духовному созиданию, занимались политикою, в лучшем случае благотворительностью, рекламируя себя и воздвигая себе посмертные памятники, но душам своих пасомых ничего не давали, ибо сами ничего не имели. Мало этого, они нередко даже похищали духовные приобретения своих пасомых, понижая их религиозную настроенность, и с каким-то непонятным недоброжелательством относились к религиозно-просветительной деятельности светских лиц, считая таковую монополией духовенства.

Вот почему, когда на книжном рынке появились издания С. А. Нилуса, большинство иерархов отнеслось к ним отрицательно, а архиепископ Арсений Новгородский в ответ на мою просьбу поддержать книги и помочь их распространению в епархии, в пределах которой тогда проживал С. А. Нилус, не только отказался исполнить мою просьбу, но и объяснил почему, сказав, что «Нилус вмешивается не в свое дело».

Противоположные по духу и настроению, оба типа иерархов объединялись, однако, на почве общего отношения к церковной догме, каковую считали столько же священною, сколько и нерушимою. По их понятиям, библейская наука устами святых Отцов и учителей Церкви сказала уже свое последнее слово, остановившееся на пороге VIII века, и потому всякое новшество в сфере богословской мысли являлось ересью. Ни новейшие данные филологии, ни в наше время сделанные археологические открытия при раскопках в Месопотамии, в Палестине и в Египте, ни очевидные доказательства ошибок, опровергнутых позднейшими выводами науки, ни безбожная литература, отождествляющая христианство с иудаизмом и тем разрушающая дело Христово, не могли заставить наших иерархов сойти с той позиции, какую они занимали, какая вызывала соблазн, толкая слабоверующих в безбожие, и облегчала еврейству его победы над христианским мирoм.

Бесцельны обычные ссылки на различие областей веры и знания. Знание, конечно, никогда не догонит веры, область которой значительно шире и выходит за пределы человеческого ведения. Однако неразумно принуждать человека верить абсурду. Легко и возможно верить тому, что еще не вошло в орбиту человеческого знания и остается неизвестным, но невозможно верить тому, что стало уже известным науке и опровергнуто ею. Этого не допускает прежде всего уважение и к вере, и к науке. Между тем именно такую позицию занимают христианские церкви в отношении к еврейскому вопросу.

Казалось бы, что нет задачи более важной и даже срочной, чем идейное разоблачение еврейства, которое сняло бы с него ореол «избранничества» и уничтожило бы искусственно созданную апостолом Павлом зависимость Нового Завета от Ветхого, позволяющую евреям утверждать, что им вверено слово Божие (Рим. 3:2). Между тем христианские церкви даже не думают приступить к этой задаче, тогда как несомненно, что отношение евреев к христианам покоится на тех именно требованиях Ветхого Завета, какие нашли в «Протоколах» лишь одно из своих выражений.

Вот эта косность христиан в связи с опасением, что очищенное от талмудических наслоений учение Спасителя куда-то улетучится и испарится, что Божественной Истине, якобы утверждавшейся на Ветхом Завете, не на чем будет держаться и что рухнет всё здание христианской веры, вот эта закоренелая привычка верить 2000-летнему еврейскому подлогу, будто бы учение Спасителя в своей основе вытекает из ветхозаветных понятий и является их развитием, вот эта косность, опасение и привычка, повторяю, и обезоруживали христиан и в то же время обеспечивали мировому еврейству его победы.

Еще в 1844 году, в Лондоне, английский премьер лорд Биконсфильдт (еврей д’Израэли) выступал в обширной речи на защиту католицизма как «единственной доныне существующей еврейско-христианской церкви», а в наше время еврей Соломон Ханан (если не ошибаюсь, раввин) в своей речи в Ричмонде в 1903 году сделал еще более откровенные признания, сказав буквально следующее: «Ныне христианство всецело в наших руках. Христианские дети, ранее изучения азбуки, уже проникаются благоговением к божественности призвания Израиля. История Назорея и родной страны изучается позднее, а потому и не столь ярко запечатлевается в юных мозгах… Если некоторые христиане осмеливаются доказывать нееврейское происхождение своей религии, то все их доводы в этом отношении, сколь бы они ни были подкреплены ссылками на неоспоримость научных данных и археологических изысканий, не имеют никакого практического жизненного значения. Не только католические ксендзы и здешние англиканские священники-масоны, но и лютеранские пасторы никогда не допустят свои паствы признать подобные суждения, в корне их самих лишающие иерархических преимуществ установленных по образцу нашему. Точно также мы можем быть спокойны и в отношении незыблемости исповедания христианскими массами священной для них аксиомы, что евреи дали им Бога. Эту аксиому непрестанно внушают и будут внушать своей пастве служители алтаря Назорея, предавая проклятию каждого сомневающегося. Христианское священство — самые верные и усердные слуги евреев, восхваляющие и воспевающие величие Бога Израилева, почитающие за святых Авраама, Исаака, Иакова и других героев наших древних легенд и молящиеся на святых героинь иудейского счастья: Руфь, Есфирь и Иу