Путь рыцаря

Путь рыцаря

Мармион Давидашвили
(10 голосов: 4.1 из 5)
Полный текст Пред. глава

Новый путь рыцаря, или покаяние сэра Джона

Посвящается Джону Буньяну и Джону Толкиену

Ива Норемдан очнулся на перекрестке дорог в Вилу и Старый Ортан.

Он, правда, лежал не в канаве, а на сухом месте, на земляничной горке. Проснулся тогда, когда понял, что проспал разминку перед учениями, но потом почувствовал: он не в замке Альни, муравьи заползли во множестве под праздничную, светлую одежду и начали кусать. Он открыл глаза. Над ним разливалось безмятежное почти совсем летнее небо, в высоте парил ястреб или другая хищная птица, поднимаясь свободно на потоках далекого небесного ветра. Последним воспоминанием явился брачный пир. О нем говорило прекрасное облачение, которое было на рыцаре. Всё так опрятно, словно ночевал в комнате. «Это потому, что на муравьиной горке всегда сухо, они любят высокие места», — подумалось ему. Пояс казался неприятно легким. Так и есть, меча на нем не было: он вынул его при входе в Золотой триклиний. Остались только кинжал и пустые ножны. Ива выпрямился и сел. Солнышко начинало припекать. «Наши, наверное, уже на молебен в часовню пошли». Как он здесь оказался, он не спрашивал себя. Он знал — произошло ужасное, самое ужасное, что только могло произойти, и он решил про это не думать. Зачем? Сейчас наступила уже другая жизнь. Всё то — ушло безвозвратно. Ему не было ни больно, ни грустно. «Есть, как есть, — думал он, — всё стало теперь так, как оно стало». У него даже в мыслях не мелькнуло вернуться в Альни. Если бы его оставили у стены крепости, или отнесли в Классис — на том берегу пролива — еще можно было бы надеяться. Но его отвезли сюда на пароме, и это могло быть сделано только по приказу государя. Значит, на этом всё. «Хоть бы у меня хватило мужества перенести. Я получил, то, что заслужил и не вчера, а давно. Удивительно, как этого не случилось со мною раньше. Значит, есть придел у любого терпения, даже у короля Эдана оно оказалось не безграничным».

Он поднял голову и вдруг увидел, — он не один. В пяти шагах от него, поджав по-восточному ноги, сидел раб его матери Дан. Он его узнал сразу — перепутать отрока с кем-либо было невозможно, тем более, он был старше Ивы (осенью ему исполнилось девятнадцать) и не изменился за последние четыре года так разительно, как он сам.

— Что ты здесь делаешь, скотина? — закричал на него Норемдан, — проваливай отсюда по добру по здорову.

— Слава Всевышнему, это вы, господин, значит, я не ошибся, — промолвил Дан бесстрастно и, прижав руки к груди в виде приветствия, приблизился, сохраняя, однако, некую дистанцию.

— Если ты сейчас же не оставишь меня в покое, собачий недоносок, я тебе устрою такую трепку, о которой ты будешь долго помнить, — продолжал ругаться Ива, поднимаясь на ноги.

— Ваш батюшка отправил меня на ваши поиски, сеид, и приказал вернуться с вами домой.

— Я не собираюсь идти домой, тем более с таким шелудивым тетеревом, как ты. Пошел вон, чтобы твоя забубённая рожа больше не светила здесь ни вблизи, ни издалека. Ты, понял меня, хазарская флегма? Убирайся к шайтановым тещам, и чтобы я тебя здесь больше не видел! Саараский язык не перестал понимать?

— Я хорошо вас понял, господин, но вынужден уклониться от выполнения вашего приказа, ибо еще задолго до этого получил совершенно иное повеление от вашего родителя.

— Так! Ты смеешь уклоняться от моих приказов, борзомордый олух? — воскликнул разгневанный рыцарь в припадке ярости.

— Да, сеид, — спокойно ответил раб, слегка склонив голову.

Эта невозмутимость — а она была Дану свойственна — всегда приводила Иву в крайнюю степень бешенства. Он взял его за серебряный ошейник, где было написано имя леди Хилари, и который невольник носил с детства, после того, как его купили для Атли-Кирк.

— Наглый прихвостень шайтана, отстойная образина, лишай заморский, — Норемдан просто не находил слов, — чтоб тебе провалиться в дерьмо со всеми концами!

Дан сделал лицо фаталиста. Этого выражения Ива никогда не мог в нем терпеть, он сорвал с пояса пустые ножны и принялся ими жестоко избивать своего невольника. Тот стоял под побоями молча, его красивое лицо с твердыми чертами не изменило выражения, он даже не повел бровью. Когда продолжительное истязание закончилось, он глубоко вздохнул и произнес свою коронную фразу:

— Я вижу вас постигла очередная неприятность, сеид; не нужно так расстраиваться — поешьте, и вы будете чувствовать себя гораздо лучше.

Впервые эту фразу он сказал, когда Иве было восемь лет и он, разобидевшись на отца, плакал на сеновале. Дан бесшумно появился тогда с молочным кренделем в руках и произнес свое изречение, ставшее в дни юности рыцаря ключевым. В тот раз Ива решил снять с отцовской кольчуги украшение в виде головы Медузы, которое ему давно нравилось. Вместо отчеканенной маски, он прикрепил на ее месте серебряное блюдце и собирался уже покинуть шатер Эгехарта. Внезапно тан вернулся, а Ива спрятался за пологом. Отец не захотел надеть изуродованную кольчугу и, с трудом натягивая на себя доспех стремянного, принялся ругать младшего сына на чем свет стоит при своих отроках, так грубо и в таких смешных выражениях, что Ива вышел из укрытия, желая как-то ответить на оскорбление. Это еще больше усилило общий смех, и ему пришлось покинуть отца в смятенных чувствах.

Эти воспоминания детства вдруг нахлынули на раздосадованного рыцаря с неожиданной силой, гнев его совершенно прошел. Он подумал, что, несмотря на горе, нужно жить дальше, и решил идти в Вилу на знакомый постоялый двор, и там прийти в себя и всё обдумать. Он прикрепил пустые ножны на место — пояс был плотно заполнен золотыми монетами, которые он еще раньше взял у казначея в Альпи (хотел купить кое-что для белого жеребенка) и пошел по дороге в Вилу в «Саарскую буйволицу». Раб последовал за ним. «Пусть делает, как знает, — подумал витязь, — мне это теперь всё равно».

Солнце уже поднялось достаточно высоко, свежая зелень блестела, покрытая росой. Дорогу окружали отдельные древесные рощицы, сменявшиеся открытым полем. Уже готовилась зацвести черемуха. Бутоны ее пока не раскрылись, но виднелись среди молодой листвы зеленовато-белыми шариками. Когда Ива проснулся на перекрестке, он нашел рядом с собой котомку, вышитую кельтскими узорами. Он захватил ее с собой, поскольку подумал, что в дороге она может понадобиться. Сейчас он снова обратил на нее внимание и стал на ходу рассматривать. Она могла быть вышита леди Эстель — он видел у нее похожие вещи (пояса и полотенца). Наверное, она каким-то образом и передала ее. Внутри оказался золотой кубок, подаренный королем Эданом, нетленное яблоко из его сада и коробочка с целебным бальзамом из крови дракона, которая раньше стояла на подоконнике в оружейной там же, где фиал и яблоко. «Да, это дело рук Эстель, — подумал он, — бальзам могла подкинуть только она». На дне он заметил еще чистую тунику и кельтский рушник. Он очень обрадовался, когда увидел подарок государя. Ива остановился и сел у дороги, чтобы посмотреть на яблоко и кубок. В этом, конечно, нельзя было найти утешения — их красота только сильнее обнаруживала пустоту утраты. Тем не менее, от них было не оторваться, их вид увлек его, и он какое-то время сидел на земле неподвижно. Когда он очнулся, взгляд его упал на Дана, стоящего неподалеку на дороге. Лицо его излучало спокойствие. Поблескивая бирюзовой серьгой в ухе, он, казалось, созерцал окрестности.

— Дан, пойди-ка сюда и переоденься. У меня здесь оказалась хорошая рубашка.

Пока юноша снимал окровавленную тунику, Ива обратил внимание, что она не из дома.

— Кто тебя одел? — спросил он снова, когда молодой раб, не слова не говоря, облачился в роскошную одежду, предложенную господином.

— Я не был в Атли уже три года, сеид, поскольку ваш отец сказал мне, чтобы я без вас не возвращался.

Для невольника, три года не жившего дома, Дан выглядел прекрасно. До разборки он казался опрятным и самодостаточным. Точно также он выглядел и теперь после смены одеяния.

— Как же тебя отпустила мать? По-моему, она была довольна тобой, и кто тебя кормил все эти годы?

— Госпожа Илария отпустила меня неохотно, но она была уверена, что я смогу вас найти, а когда это случиться, оказать положительное влияние. Ваш батюшка снабдил меня деньгами на дорогу; их хватило только на год, потом я устроился работать уже здесь в Кольтане на одной ферме.

Этот повествовательный стиль Дана оказал на несчастного рыцаря благотворное впечатление. Его вдруг охватило чувство глубокой благодарности Богу за то, что рядом с ним в это безвременье оказался близкий человек. Они действительно были близки, знали друг друга с детства. С самых незапамятных времен Дан прислуживал Иве в его покоях, на трапезе и на охоте. Он был очень хороший слуга, парень с железным характером, мужественный, совершенно бесстрашный. Тан его очень ценил и считал большой удачей, что у его младшего сына есть такой надежный раб. Леди Илария, осыпала его милостями, после того, как он попал к ней в семилетием возрасте. Надо сказать, — уже тогда он был вполне сформировавшимся человеком, с определенным воспитанием и взглядами, усвоенном при дворе хазарского хана Амана, с которым он состоял в родстве. Взятый в плен одним славянским князем во время военного похода, он был продан Эгехарту по его просьбе. Дан Аллалейх был чрезвычайно красивым ребенком. Он понравился тану своим внешним видом и умением держать себя с достоинством. Когда он поступил в распоряжение леди Хилари, она сама научила его саарскому и кольтанскому, относилась к нему очень внимательно и любовно, каким-то чудом убедила креститься из ислама или иудаизма — Ива не знал точно — в христианство. После этого он был подарен младшему сыну на день рожденья, хотя иногда выполнял поручения Иларии и даже Эгехарта, который ему доверял.

— Пойди узнай, есть ли в «Саарской буйволице» свободная комната, — сказал Ива и снова пошел по дороге, — я буду идти медленно и ты успеешь обернугься.

Поскольку ключ от бывшего дома арфистки Андадиды, полученный по случаю от приятеля по военной школе Тесло кельта [26], он всегда носил с собой в поясе, можно было бы обосноваться там, но ему не хотелось сейчас жить в доме, где он когда-то был так счастлив, со своим неизбывным горем. Оно было так велико, что не охватывалось мыслью. Он и не пытался этого сделать, но старался обходить его, как громадную подводную скалу, о существовании которой знаешь, хоть она и не видна явно. На постоялом дворе, наверное, находились другие путешественники, разные незнакомые люди. Их жизнь, разговоры должны помочь отвлечься от самого главного, что пронизывало всё его существо, но никак не называлось. Оно просто было везде, и вне его ничего не было.

— Я сам поселился там, господин, — ответил раб, — для вас там найдется большая комната на втором этаже.

«Это та комната, где во время охоты останавливался король Эдан в начале прошлого лета», — подумал Ива и ему показалось, что в сердце ему кто-то ударил.

Когда он подошел к корчме, навстречу вылетел пес Паршута, облаивая его, как незнакомца, но Ива по привычке сказал ему: «Привет, Паршутик, прикрой варежку, давай здороваться». Пес замолчал и стал поводить ухом, но когда Норемдан ласково взял его за морду и по старой памяти стал валять по земле, собака узнала его и начала весело покусывать его руку и визжать от удовольствия. Поскольку во время игры Паршута громко рычал, на крыльцо вышла хозяйка харчевни госпожа Лавиния посмотреть, что происходит. Еще год назад они очень много общались с Ивой. Она принимала большое участие в его судьбе, каждый день кормила завтраками и обедами, знала всех его собутыльников и девочек, даже иногда давала дельные советы по жизни. Норемдан уже был готов услышать: «Ну, что, бесстыжие твои глаза, где погуливал». По-другому она редко его называла. Вместо этого она сказала:

— Какой вы шутливый, сэр рыцарь, право, этот пес не заслуживает такой ласки, тем более он грязный — замараетесь. Пройдите лучше в нашу харчевню, отдохните немного, может, и отобедаете у нас.

То, что хозяйка, с которой они всего год назад были так дружны, не узнает его, поразило Иву. Когда прошлым летом его не признала кухарка Грета, это еще можно было понять — они в свое время виделись довольно редко, но Лавиния всегда проявляла постоянную, хотя и грубоватую заботу о беспутном Норемдане. «Ладно, пусть так и будет, — подумал рыцарь, — даже лучше — не предвиделся расспросов».

— Здравствуй, почтеннейшая, — начал он, — здесь остановился мой слуга, я тоже хотел бы недолго пожить в твоей гостинице, что ты мне на это ответишь?

— А как тут можно ответить, милостивый государь? Хорошая комната наверху сейчас свободна, занимайте хоть сейчас. Для рыцаря короля Эдана — всё самое лучшее.

Ива вспомнил, что одет очень богато и на его плече по прежнему приколота фибула с гербовой эмблемой государя.

— Я сначала, если позволишь, пройду в комнату моего отрока. Может, и займу покои, о которых ты упомянула, милая. Аллалейх, покажи мне, где ты устроился, — обратился он к невольнику, — может, мне понравится у тебя.

Дан провел его по знакомой деревянной лестнице наверх. По дороге Ива отметил, что хозяйка приобрела новую изящную посуду для полки, разгромленной им прошлой весной. На ней теперь стоял расписной фаянс с золотой наводкой и несколько красивых серебряных бокалов. Комната Дана была весьма приятной и находилась неподалеку от больших покоев. Среди вещей рыцарь сразу заметил короткий меч отца, которым впоследствии пользовался его брат Горан.

— У тебя есть с собой оружие? — удивился Ива.

— Да, господин, ваш отец сам отдал мне этот меч, потому что в военное время на дорогах неспокойно.

— Я возьму его у тебя, — сказал витязь. Он решил не покупать ни оружия, ни коня, чтобы денег хватило на больший срок. Ива не отличался хозяйственностью, но помнил, — если пояс набит золотом полностью, на это можно одному жить около шестнадцати месяцев. Если еще содержать слугу, то около года. С некоторым трепетом он вынул клинок из особых стоянов для оружия, имевшихся в каждой комнате. Рукоять была очень удобной и прямо так и просилась в ладонь. Обтянута потемневшим красным сафьяном. Ива представил, как этот меч смотрелся в руке отца. Клинок носил старосаарское имя Мелидареми — Светлая вода. Ива вложил меч в свои ножны и от этого почувствовал большое удовлетворение. Тепло прилило к его рукам и груди.

— Здесь неплохо, но я, наверное, устроюсь в большой комнате. — Ива зашел в парадные покои и сел у окна на сундук. В комнате висела тишина, потому что с этой стороны в доме были очень толстые стены. Тяжелая мебель без резьбы, но с коваными накладками напоминала позапрошлый век. Всё здесь было незыблемо и добротно. Ива представил, как на этом же месте мог сидеть Эдан; он, наверное, также глядел в окно на зеленый луг и пегую корову. Она и в прошлом году паслась там внизу на молодой травке. В слюдяной переплет билась пчела. Ива сначала смотрел, как она шуршит по окну, а потом ползает, ища выхода. Он слегка приоткрыл створку, и снаружи на него пахнуло теплым воздухом, насыщенным запахом травы и цветущих деревьев. Пчелка еще немного поползала по радужной слюде и вылетела на улицу. Сколько рыцарь просидел так, он не помнил. Наконец, в проеме двери показалась аристократическая фигура Дана.

— Я могу попросить, чтобы внизу собрали на стол, господин. Становится жарко, может быть, помочь вам снять оружие?

— Не знаю, — сказал Норемдан и снова замолчал.

— Если с вами случилось несчастье, сеид, это можно будет поправить, поскольку не исправляется только смерть.

— Помолчи, недоносок, твоего забубенного мнения никто не спрашивает. — Ива снова погрузился в молчание.

Тогда Дан подошел, снял с него короткий плащ и отстегнул оружие. Это не вызвало никакого сопротивления. Когда наружных предметов не стало, дыхание действительно пошло легче. Невольник принес в тазике холодной воды, намочил рушник и стал осторожно обтирать лицо господина. Ива ничего не сказал и никак не реагировал. Холодная вода казалась очень приятной — это единственно, что он понимал. В голове у него было совершенно пусто, будто там никогда ничего не происходило, кроме наблюдения за пчелами или коровами.

— Знаешь, хазаря, отнеси Лавинии вот этот золотой. Скажи, это оплата вперед за двоих, я сейчас приду обедать.

— Слушаюсь, что вам приготовить?

— Я сам спрошу, когда спущусь.

Дан вышел, а Ива снова сел у окна. Корова сначала ходила кругами и помыкивала, а потом прилегла и стала лениво обмахиваться хвостом. На небе появилась серенькая тучка. Она была похожа на войлочную пастушью шапку, а потом стала, скорее, крошечным ведерком. Ведерко сдвинулось влево — это ветерком потянуло от пролива со стороны Альпи, и рядом выплыл какой-то сиреневый козлик. Он нырнул в ведерко и получился кренделек. Только Ива стал смотреть, как поступит крендель, на лестнице раздались шаги хозяйки.

— Сэр рыцарь, что изволите подать на стол? Есть баранина с чесноком, пирог с луком и свиными шкварками. Может быть, рубленую телятину будете? Я с пшеном могу подать.

— Нет, матушка, подай каши или бобов.

— До поста еще дожить надо, сударь мой, а вы уж поторопились. Что с кашей-то приготовить? Может, если хотите чего полегче, могу индейку забить или, пожалуй, перепелов на вертеле пожарю.

— Нет, милая, пшена, коли оно уже на подходе, довольно будет.

— Вино какое будете? Есть и эль, и пиво.

— Светлого меда с водой подай.

— Светлого меда нет, государь мой, только темный.

— Ну, тогда только воды.

— Что же, вы себя уморить совсем задумали? Вы посмотрите на себя — кровь с молоком, прямо розан наливной. Как же не поесть хорошенько? От воды да каши вся краса богатырская увянет.

— Она мне в ближайшее время не понадобится, делай, как я приказываю, матушка, а то до того тошно — даже лишний раз пререкаться лень.

Хозяйка покачала головой и пошла вниз по лестнице, шелестя тяжелым платьем и позванивая связкой ключей. Увидев, что серое облачко исчезло, а корову куда-то свели, Ива решился покинуть свои покои и спустился в нижнюю комнату. Он сел за стол, но есть не мог. Кроме того, его тревожило, что Аллалейх не остался с ним обедать. «Он обиделся на меня за побои. Теперь он не сядет со мной за стол, и правильно сделает — я поступил, как изверг и борзомордая скотина. Он ни в чем не был виноват и пострадал просто из-за моего звериного нрава. Надо научиться сдерживаться. Но как? Сколько раз эта раздражительность меня подводила. Неужели нет от этого средства? Что делать? Что мне делать? Легче сдохнуть. Зачем только меня не убили в последнем походе вместо Эйрика Эреодульфа». Тут его осенило: Дан намного достойнее его во всех отношениях и должен получить свободу. Ива взял кинжал, которым резал хлеб, отложил ложку и отправился во двор искать своего невольника, чтобы снять с него рабский ошейник. Он нашел его у коновязи. Дан сидел на горке старой соломы и кормил кур, бросая им какие-то зерна, с видом султана, раздающего милостыню своим подданным. Его царственная осанка и изящество всех жестов сделало бы честь любому вельможе. Завидев господина с кинжалом (и это появление вполне отвечало кровавому норемдановскому стилю, знакомому еще с его ранней юности), он покинул свое возвышение и отстранил от себя кур медленным и, вместе, небрежным мановением гибкой смуглой руки.

— Какие будут ваши приказания, сеид? Если я должен умереть, то прошу вас не лишать меня последней исповеди и причастия. Не забывайте, что я тоже христианин.

— Ты что же, бубля, решил, будто я собираюсь тебя прикончить?

— А что вам еще остается, господин? После того, что вы мне устроили утром, только и можно отправить к праотцам вечером, коли с первого раза этого не получилось. Я вижу, теперь вместо тупого оружия, у вас острое. В целом, я готов, но позвольте сначала сходить к пресвитеру на покаяние.

— К пресвитеру на покаяние должен сходить я, а ты получишь свободу от рабства и сможешь жить, как захочешь. Я жалею о том безобразии, которое устроил утром. Прошу тебя простить меня.

— Это что-то новенькое, сеид. Никогда не думал, будто вы способны признавать свои ошибки.

Норемдан, хотел расклепать на Дане серебряный ошейник, но невольник отстранился от него и промолвил:

— Я не хотел бы лишиться этого знака моей принадлежности вашему дому и тем самым утратить все свои земные связи и приобретенное родство. Мне дорога эта гривна, поскольку на ней начертано имя госпожи Иларии, и я не хотел бы расстаться с надеждой увидеть ее когда-нибудь еще раз. О вашем даре свободы я еще подумаю, но сейчас для этого у меня нет настроения.

— Я знаю, почему ты так говоришь, Аллалейх, я оскорбил тебя своим безмозглым и незаслуженным гневом, и ты не хочешь простить меня.

— Мне нечего вас прощать. Я столько видел милостей и ласки от вашей благословенной матушки, что вполне могу потерпеть некоторые неприятности от ее любимого сына.

— Ты сердишься на меня, хазаря, уверен в этом. Ну, хочешь, можешь тоже меня выпороть, — с этими словами Ива принес из конюшни плеть и протянул ее своему рабу.

— Своеобразное предложение, господин. Но я не стану этим заниматься, — сказал Дан, словно речь шла о каком-то хозяйственном распоряжении, — я предоставлю это другим.

— Я виноват перед тобой, Дамиан, прости меня, — повторил Ива еще раз дрогнувшим голосом.

— Бог простит, господин, и я прощаю.

Когда они пообедали, оказалось, — это был, скорее, ужин. Ива собирался лечь раньше спать, чтобы время проходило незаметнее. Когда он остался один в большой и темной опочивальне, сон, словно сказал ему: «Я здесь никогда не жил и задерживаться не намерен». Ива лежал с открытыми глазами в темноте, видел сквозь открытый полог льдинку окна и она казалась ему оторвавшимся облаком, летящим в пустоту. Он смотрел на это светлое пятно и думал: «Что я буду делать, когда и оно потемнеет». Вскоре он перестал различать во мраке маленькую льдинку, потом она исчезла совсем. Это чувство, словно сам он откололся от большой земли и куда-то уплывает на льдине от всего, что ему было дорого, появилось вновь. (Первый раз ему так казалось на войне). Будто кровать — эта та самая льдина, но с парусом — он конечно не может набрать ветра, только создает пространственное ограничение, которое должно нарастать. Потом всего будет меньше и меньше, потом ничего не останется, и плыть будет не на чем и некуда — всё растает. Уже сейчас плыть некуда. Иву вдруг охватило такое чувство одиночества и утраты, что захотелось закричать. Он поднялся, зажег светильню и негромко позвал Дана. Он подумал: «Если он спит, то не услышит». Ему не хотелось по-настоящему его беспокоить. Но в соседней комнате сразу раздались легкие шаги и Дан вынырнул из темноты, поблескивая серьгой.

— Вы звали меня, сеид?

«Ему не дает заснуть боль от ран после моей разборки, — сказал себе рыцарь, — какой же я всё-таки мерзавец».

— Да, ляг в этой комнате.

Аллалейх лег на ковре у постели. Ива снова опустился на подушки. Ему стало немного спокойнее. Он видел сквозь открытый полог светлую тунику Дана, и как он лежит на боку, положив обе руки под голову. Его фигура заменяла теперь исчезнувшее окно. Хорошо было видно, потому что луна ходила где-то далеко, но жалкие капли ее рассеянного света улавливались старинным медным щитом, висевшем на стене для красоты.

— Вам не спится, господин? — спросил Дан.

— Да, бубля, что-то у меня такая щучья жесть пошла: тошнехонько.

— Я, кстати, давно хотел спросить вас, сеид, что это за прозвище, которым вы меня всегда называете?

— Каким? По-моему, прозвищ сегодня у тебя с избытком.

— Нет, я имею в виду не ругательства. Хазаря и бубля, кто это такие?

— Если тебе не приятно, я могу называть тебя по имени. Просто давно уже привык так говорить. У нас в военной школе был учитель верховой езды, так он именами совсем не пользовался. Меня, например, называл «ерепеня».

— Очень вам подходит, нужно запомнить. Может быть, когда и пригодиться в сложных обстоятельствах.

— Сложные обстоятельства сейчас для тебя наступят, если ты не угомонишься. Спать мне не даешь, своими вопросами.

— Это еще кто кому спать не дает. Значит вы учились в военной школе?

— Не твое дело. Ах, да, ты же дома давно не был. Туда письмо приходило год назад.

— Ну, а всё же, «хазаря» — еще можно понять — имеет отношение к хазарам, а второе наименование истолкуйте мне для ясности.

— Это ласковое обращение. Что может быть лучше, чем хлебный колобок, или крендель там какой-нибудь. Такой гладкий, опрятный. Ты правда теперь не очень гладкий… Ох, лихо мое, столько наломал я дров, — вовек на разгрести.

— Чтобы разгрести, нужно для начала хоть раз притронуться.

— Ты, конечно, наглая морда известная. Вечно вставишь заклад в селезенку. Главное — не заткнуть тебя. Сколько тебя ни драл за время нашего знакомства, ты не меняешься — и вчера, и завтра всё тот же.

— По-моему, это свойственно не только мне. Про вас можно сказать то же самое, господин. Мы в этом с вами сходимся. Как речёт народная мудрость, плетью обуха не перешибешь, и против лома нет приема.

— Поговори еще, поддам тебе снова.

— Что мне всегда нравилось в вас, так это то, что вы сначала набедокурите, а потом каяться начинаете, значит еще не всё потеряно.

— Когда это я перед тобой каялся, кроме сегодняшнего? (Сегодня действительно небольшой перебор получился).

— Да всегда вы таким и были, только показывать не любили. А сейчас, когда прямо это обнаруживается, очень приятно на вас смотреть: взрослеть стали, сеид.

— Ну, ладно, кончай свои наставления, уже плешь проел. Если тебя на разговоры тянет, расскажи лучше сказку, помнишь, как дома ты мне, бывало, рассказывал.

— Жил однажды в некотором каганате молодой хан. И стало ему вдруг тоскливо и грустно — ничто его не радовало: ни яства приятные, ни льстивые речи слуг, ни ласки прекрасных невольниц. Стал он размышлять, с чего бы это, но ответа не надумал. Поехал он как-то раз на охоту и заблудился. Вдруг, откуда ни возьмись выходит из леса архангел Азраил и говорит: «Знаю твое горе. Иди за мной, и я выведу тебя на нужную дорогу». Подошли они к горе, а из нее родник бьет, в речку впадает, а речка в гору опять возвращается. «Вот так причуда! — думает витязь, — дай-ка я разведаю, почему река вспять течет, а гора, что породила, то себе забирает». Видит, на берегу ручья маленькая лодочка стоит. Сел хан в лодочку, а она сама его к той горе подвозит. Архангел вслед за ним по воде идет. Расступилась гора и понесла его река в подземное царство. На правом берегу шатры золотые, на левом — серебряные, и сидят в шатрах бодрые воины — в дорогих соболях и аксамитах, но лица у всех разные: есть и добрые, и злые. Узрел молодой хан в самом большом шатре грозного воителя — доспехи золотом так и блещут, а лик страшенный, так что и смотреть невозможно. Спрашивает витязь у архангела: «Истолкуй мне, господин, значение сих воинов. Кого я вижу перед собой, и почему на одном берегу шатры золотые, а на другом — серебряные?» Отвечает ему Азраил: «Все эти воины — твои деяния. В золотых шатрах — те, что ты уже будучи ханом совершил, в серебряных — когда визирем был. Вот этот благообразный ратник — это твой справедливый суд обиженной вдове, вот этот с благородным лицом — твой мудрый ответ вражеским послам. Уродец с золотой гривной на шее — твоя ложь сановникам о состоянии казны перед боевым походом». «Кто же этот безобразный воитель в огромном шатре?» — вопрошает хан. «А это тот случай, когда приказал ты по навету казнить своего первого челядинца, потому что позавидовал его мудрости и народной к нему любви». «Нельзя ли избавиться от этого ужасного ратника, и кто может его победить?» «Победить его мудрено, — молвит архангел, — но если одолеешь его младшего брата в серебряном шатре, то и золотой воитель падет».

Видит молодой хан: в серебряных шатрах — тоже войско, многочисленней прежнего, и приятных на вид ратников в нем больше, чем неказистых. Но и здесь в высоком шатре на серебряном столе восседает боец — с виду отвратительный, статью значительный, а вокруг него его клевреты — хоть и малы, да злы. Речет хану архангел Азраил: «Эти неприглядные ратники — твои нечестивые взгляды на чужих жен, а противный воитель — тот случай, когда ты у своего первого полководца любимую его отнял». «Нельзя ли избавиться от этого гадкого ратника, и кто может его победить?» «Победить его мудрено, — молвит Азраил, — но если одолеешь его младших братьев в красном шатре, то и серебряный воитель падет».

Плывет дальше лодка по подземной реке. На правом берегу шатры красные, на левом — белые, и сидят в шатрах бодрые воины — кто в парчу, а кто в простой шелк одет, но лица у всех разные: есть и добрые, и злые. Спрашивает витязь у архангела: «Истолкуй мне, господин, значение сих воинов. Кого я вижу пред собою, и почему на одном берегу шатры червленые шелковые, а на другом — белые полотняные?» Отвечает ему Азраил: «Все эти ратники — твои деяния. В красных шатрах — те, что ты будучи царским воеводой совершил, в белых — когда рындой при покойном хане — твоем дяде был». «Что это за некрасивые воители в алом шатре?» — вопрошает хан. «А это те случаи, когда ты силой брал чужое и не почитал то нечестием, потому что был в бранном походе». «Нельзя ли избавиться от этих ушлых ратников, и кто может их одолеть?» «Одолеть их мудрено, — молвит Азраил, — но если победишь их младшего братца в полотняном шатре, то и червленые воители падут».

Видит молодой хан: в белых шатрах — тоже войско, многочисленней прежнего, и приятных на вид ратников в нем больше, чем неказистых. Но и здесь в широком шатре на кедровом столе восседает боец — с виду так себе, статью покрепче других. «Что это за вислоухий воитель в полотняном шатре?» — вопрошает хан. «А это те случаи, когда ты на охоте брал стрелы из колчана своего господина без спроса и не почитал то нечестием, потому что у него их было много». «Нельзя ли избавиться от этого мокроносого ратника, и кто может его победить?» «Победить его немудрено, — молвит Азраил, — подойди к нему, забери стрелы твоего господина и переложи их обратно в его колчан». Молодой хан так и сделал, тогда зашумели все четыре стана на берегах подземной реки. Прежде всех свалился вислоухий воин со своего кедрового стола, а за ним — червленые ратники загремели друг о друга кольчугами во время падения, а чуть погодя — отвратительный воитель рухнул с серебряного стола, под конец с золотого престола ниспровергся страшенный витязь и провалился ниже подземного царства.

Вернулся хан в свой дворец, а навстречу ему — его первый челядинец, которого он из зависти велел умертвить: живым живехонек, здоровым здоровехонек. Стали они вместе, как прежде, каганатом править и друг с другом мудрый совет держать, а тоска да печаль у молодого хана прошла и больше не возвращалась [27].

— Хорошая притча, ты просто мастер, Дан. Насколько я понял, твои намеки указывают на необходимость моего возвращения домой к отцу, несмотря на невозможность сказочного путешествия во времени.

— Неплохо было бы вернуться, сеид, хотя бы на побывку.

— Я сам хотел, но теперь, скорее всего, не смогу.

— Наверное, набедокурили в военной школе и теперь боитесь признаться батюшке.

— Можно так сказать. Ты всегда смотришь в корень.

— Если немного выждать, смелость появится. Это сейчас по свежим следам трудно, а через неделю уже не будет такой робости. Тем более, господин Эгехарт прекрасно знает все ваши свычаи и обычаи — его так просто не удивишь. Даже говорить ничего не придется — он обо всем по вашему лицу догадается, а если вы еще скажете ему: виноват, мол, пред тобою, батюшка, прости и благослови, он совсем растает, потому что подобного от вас никогда не слышал. Он от одного удивления вас помилует.

— Ты прав, как обычно, хазаря, милый, ты разбираешься в жизни лучше меня. Только, если бы отец не успел за меня порадоваться, мне было бы легче перед ним каяться. А теперь, ко всему добавляется еще разочарование. Он, когда получил письмо о том, что я служу, праздновал три дня, как мне сэр Эван сказал. Теперь я явлюсь и скажу, будто снова — вольная птица — ничего не исполнил из того, что должен.

— Я вас понимаю, но и вы поймите, что отец будет рад видеть вас любым — и в горе, и в радости, и в славе, и в бесчестии.

— В последнем я не уверен.

— Когда у вас будут собственные дети, вы поймете, что это так. Есть разница, — провиниться где-то на расстоянии и не появляться; или прийти, признаться во всём и показать отцу, что вы любите его и постараетесь быть послушным. Ваше расположение лично к нему будет ему дороже славы.

— Я не смогу быть послушным.

— Но вы же любите его?

— Не знаю.

— А я знаю, — вы любите его так, что на нем для вас весь мир клином сошелся, а кого любишь, того слушаешься. Нельзя любить и одновременно ни в чем не совпадать и всё время противоречить. Если это происходит, это не любовь, а страсть, которая рассеивается также быстро, как возникла.

— Но я отцу постоянно во всём противоречил.

— Тоже неверно. На словах вы конечно любитель попререкаться, но на деле, из воли его никогда не выходили. То, что он считал дурным, вы никогда хорошим не почитали. Он более всего ненавидит ложь и трусость. И вы свое отвращение к ним от него усвоили так, словно вместе с кровью от него это приняли. Он иногда и поругивается, и на руку иной раз невоздержан, поскольку не связывает это чем-то недопустимым, и вы полагаете так же. К старикам он очень почтителен, и вы, насколько я знаю, никогда не считали возможным проявить наглость по отношению к убеленной сединами старости, хотя и можете быть дерзким.

— Тебя послушаешь, Аллалейх, и в палату лордов ходить не надо. Не знаю, как тебе ответить. Ты умнее меня. Признаюсь тебе: кроме отца, я привязан еще к одному человеку. Я жить без него не могу, но действовал вразрез всем его представлениям о добре.

— Если вы так действовали без всякой оглядки на него, то это просто страсть и она перегорит и сникнет, а если вы хотели сделать, как ему нравится, но не смогли, это значит лишь то, что ему труднее угодить, чем господину Эгехарту, и любовь к нему требует большего искусства и напряжения. Отцу понравиться не трудно — придите и признайте, что виноваты, а потом поймете, как угодить тому человеку, к которому привязались за время учения.

— Что мне на это сказать, Дан? Лишь то, что, когда мудрость говорит, дурость должна замолчать. Уже светает.

Ива снова прилег, и молодой сон внезапно окутал его своим теплым туманом.

Когда он проснулся, солнце не играло в комнате, как бывало в Альпи, где окна выходили на восток, но было видно, что на улице солнечно и час поздний. Ива решил вообще не вставать. «Буду лежать среди подушек, как шестопер в стогу, и никому до меня дела нет». Только он это подумал, как в дверях показался Дан — свежий, бодрый и опрятный.

— Вставайте, сеид, не к лицу воину так долго валяться в постели. Внизу уже накрыт завтрак. Хозяйка сказала мне, что вы говеете, поэтому я просил сварить вам овощей. Вот здесь сдача с золотого динария, который вы мне давали.

Дан положил на дубовый ларь у постели горсть серебряных монет.

— Мог бы оставить сдачу хозяйке. Я в свое время много буянил в этом трактире, и не часто возвращал убытки.

— Вы не знаете цены деньгам, господин, я внес оплату за четыре дня на двоих, но думаю, что мы отбудем раньше: двух дней вполне вам хватит, чтобы прийти в себя, а потом, куда бы мы ни отправились, в регулярное войско, или домой, средства нам понадобятся. Госпожа Лавиния и так не окажется в накладе, поскольку мы подарим ей остаток, за дни, которые проведем уже не в гостинице, а в чистом поле.

— Мне кажется, — денег достаточно, — сказал Ива робко, потому что когда с ним говорили о хозяйстве, он чувствовал себя неуверенно.

— Сколько их? — строго спросил раб.

— Посмотри там в поясе на столе.

Дан вынул из пояса всё золото и тщательно его пересчитал.

— Здесь действительно немало, если мы не будем покупать коней или одаривать каких-нибудь сомнительных девушек, этого может хватить почти на год.

— Неужели мы будем скитаться по дорогам год?

— Не известно. Сами прикиньте: пешком до Атли-Кирк добираться около двух месяцев. Если все отправились в заграничный поход — а государь вполне мог приказать вашему отцу и господину Горану идти в Анитанию, нам придется возвращаться, чтобы присоединиться к войску. Хорошо, если дома удастся взять лошадей, но, возможно, для обратного пути нам всё же придется их купить. Если сразу ехать в королевское войско — по гербу Альпи на вашей одежде понятно, что вы к нему принадлежите, — не известно, сколько времени придется искать вашу дружину, и на что мы будем жить, если вас разжалуют и отправят служить в низшее подразделение.

— Ты думаешь, меня примут?

— А почему нет? Вы теперь не можете сказать: хочу или не хочу служить государю. Вы являетесь его рыцарем — плохим или хорошим — но не быть его воином вы уже не можете — вы просто им являетесь. И что бы вы там не натворили — дрались ли в пьяном виде, или ругались с начальством — всё равно придется вернуться на службу.

— Ты меня возвращаешь к жизни.

— Потом, вам нужна дорожная одежда. Дублет можете взять пока мой, потому что тот — из белой парчи с горностаем — я отложил до лучших времен, а большой плащ придется вам купить — короткий из шелка тоже убрал — он совершенно бесполезен.

Пока Дан так рассуждал, он закончил бритье и причесывание Ивы и стал ловко зашнуровывать на его ногах высокие саарские пунты.

Рыцарь спустился в нижний зал. Невольник не сел с ним за трапезу, а ушел по каким-то хозяйственным делам. Норемдан закончил завтрак, но остался за столом, оглядывая знакомые окрестности, и невольно придаваясь воспоминаниям. Внезапно, одно самое дорогое воспоминание предстало перед ним в ослепительных красках живой реальности. Дверь харчевни отворилась, и в комнату вошла арфистка Кримхильд такой, какой она всегда была — нет, гораздо прекраснее. Она была подобна предзакатному солнцу; вся в алом с двумя золотыми косами, струящимися по плечам. Ива был так очарован этим видением, что сначала сидел неподвижно. Она изменилась тем, что стала гораздо меньше, чем раньше, но это делало ее еще более привлекательной. Она прямо смотрела на него и слегка улыбнулась. Из-за этого тонкие ямочки появились на ее щеках.

— Садись сюда ко мне, — сказал Ива, подставляя возлюбленной колено, словно расстался с ней вчера. Он действительно забыл обо всем, словно времени не существовало. К его удивлению, Кримхильда подошла и села ему на колени, а потом слегка обняла его своей прохладной рукой. Здесь он точно убедился, что она была не призрак, а живая Андадида. Он ясно увидел на ее запястье часть того золотого пояса, который он ей когда-то подарил. Ее нежные пальцы дотронулись до его груди у ключицы. Почувствовав ее прикосновение, Ива затрепетал и замер.

— Ты всё также горяч ко мне, Ивушка, даже странно, — сказала она, — У тебя сердце бьется, точно кувалда.

— Ты меня узнала? — спросил он, едва дыша.

— Я узнала тебя еще тогда на королевском турнире, когда ты отдал мне свои венцы.

— Я же был в шлеме.

— Поняла, что это ты, когда увидела, как ты двигаешься во время рукопашной драки, а когда услышала твой голос — ты несколько раз подзадоривал красавца, которого потом стал колотить щитом — я уже не сомневалась. Ты ведь никогда не называл мне своего родового имени. Почему ты не подошел ко мне тогда в березовой роще?

— Неужели ты заметила меня?

— Конечно, видела, как ты прячешься, подобно красной девице.

— Я не посмел.

— С каких это пор ты стал таким застенчивым?

— Пойдешь за меня?

— Ты мне что ли предложение делаешь, дурачок?

— Да, хочу на тебе жениться.

— Я же старше тебя.

— Не может быть.

Андадида казалась особенно сейчас такой округло-маленькой, что старше она никак быть не могла. Своей шелковистой пышностью она напоминала птицу феникс (как ее себе представлял Норемдан) или, скорее, какого-то феерического птенца. Ее узенькие покатые плечи, лилейная шея и тонкие запястья находились в интересном противоречии с увлекательной полнотой всего остального.

— Я старше тебя на четыре года, — проговорила она, расправляя русые колечки на ивином затылке.

— Ну и что, мне это всё равно.

— Представляю, как я вдруг породнилась бы с королевским домом Саарны. Тебе папа не разрешит на мне жениться.

— Разрешит.

— Нет, я не выйду за тебя.

Хотя он почему-то знал, что она так скажет, у него внутри всё упало, когда она ответила.

— Знаю, ты любишь другого! В конце концов, ты выбрала этого малехольного Трувора!

— Ой-ой-ой, вот уж не думала, что услышу голосок твоей ревности снова. Скажи еще что-нибудь!

— Мне нечего сказать, — смешался Ива.

— Ну, как же, ты мне раньше говорил: если я посмотрю на кого-нибудь другого, кроме тебя, ты меня привяжешь к своему коню, а когда я спрашивала, как мне быть, если я не поспею бегать за твоей лошадью, ты отвечал, что собираешься всегда ездить шагом.

— Неужели я такое говорил? — пробормотал Ива, краснея.

— Боже мой, и краснеешь ты всё так же, милый. Зачем мне кто-то другой? Разве ты не понял, что ты один только у меня и был.

— Но потом тебе мог понравиться какой-нибудь…

— Давай обойдемся без ругательств. Никто мне не нужен. Это всё так хлопотно, — добавила она лениво, — тем более, я получила, что хотела, чего мне еще желать? Это у тебя, наверное, после меня каждую неделю появлялась новая подружка. Признайся — так и было.

— Представь себе — нет. Не каждую неделю.

— Ну, каждые две недели.

— Может быть, у меня никого бы и не было, но в походе мне досталась красивая невольница.

— Что-то ты очень скромен. Хорошая девушка?

— Да, очень даже, но она слишком молода, совсем девчонка, и потом она — моя рабыня. Если бы ты жила в моем доме, она бы служила тебе.

— Я уже сказала, — не выйду за тебя.

— Но почему?!

— У меня есть дар, приходящий от валькирий, я должна присоединиться к войску короля и исполнить всё, что должно.

— Тогда возьми у меня этот перстень. Его мне подарил король Эдан после того турнира. Я хотел бы, чтобы ты носила его в знак того, что когда ты исполнишь все поручения валькирий и освободишься, то подумаешь еще раз о моем предложении и не выйдешь замуж за другого.

— В последнем ты можешь быть совершенно уверен. Давай сюда твое кольцо. Но я не имею права тебя обнадеживать — кифареды редко выходят замуж. Мне бы хотелось иметь кольцо Эдана — всё, принадлежащее ему, задерживает молодость. Ты не замечал? В Альпи время течет по-другому. Еще увидишь.

— Король выгнал меня из Альпи за пьянство.

— Бедненький. Как же ты перенес? Ты не пробовал перед ним повиниться?

— Я еще никак не перенес. Это было вчера, и я, наверное, никогда не решусь показаться ему на глаза — я слишком сильно… Не знаю, как сказать, — он мне слишком дорог, он слишком прекрасен для меня.

— Мне всё понятно, я отношусь к нему так же. Сама влюблена так, что жить не могу без того, чтобы не повидать его. Я здесь, поскольку еду в Анитанию к войску музицировать. Знаешь — не отчаивайся. Поезжай и ты. Только покажись ему, а там всё уладится. Если хочешь, я могу попросить за тебя.

— Мне так приятно, что ты его тоже любишь, я так соскучился по тебе. Ты стала лучше, чем была.

— Ты тоже намного похорошел. Главное, голос совершенно оформился. Я вот слушаю тебя — твой голос — прямо внутри всё переворачивается. Может быть, споешь? Так хочется знать, как ты теперь звучишь.

— Ты опять начнешь насмехаться.

— Не буду, не бойся.

Ива немного помолчал и стал петь колыбельную — мелодию он слышал от матери, а слова были те самые, которые пел тан Эреодульф своему мертвому сыну в военном походе.

— Откуда ты знаешь эту колыбельную? — с волнением спросила Андадида.

— Это заплачка по молодому воину. Я слышал ее на войне, но напев суомский.

— Ты стал хорошо петь, не то, что раньше. Я даже поучила бы тебя.

— И петь, и играть?

— Да. Хочешь, пойдем сейчас ко мне, — сказала она с воодушевлением, — у меня много новых песен, я бы поиграла для тебя.

От этого предложения Иве показалось, будто он сейчас улетит. Он даже представил, что бы было, если бы он согласился. Всё это возможное блаженство охватило его, как крыло пламени.

— Нет, я не могу, — сказал он с усилием, — я должен сейчас думать о другом. Мне надо сходить на исповедь к пресвитеру и взять епитимью.

— А что это такое?

— Я сам толком не знаю, но, когда каются, берут епитимью. Если я сейчас пойду к тебе, ты знаешь, чем кончится. У меня тогда ничего не получится.

— Хорошо, что ты сказал, — серьезно промолвила Андадида и поспешно встала с его колен.

Ива жалел, что она оторвалась от него, но он был ей благодарен: она отнеслась к его словам с таким уважением, в ее лице не угадывалось ни тени обиды или даже признака разочарования. Если бы подобное случилось, он бы не вынес. «Она очень хорошо меня понимает, будто смотрит на мои дела моим же взглядом», — подумал он.

— Где ты теперь живешь? — спросил он, чтобы переменить тему.

— Домик неказистый, да я скоро уезжаю.

— Послушай, а хватает ли у тебя денег? Если тебе нужно, я могу добавить, сейчас у меня с собой достаточно, — и он взялся за пояс.

— Глупенький, ты считал, сколько ты мне денег тогда отдал?

— Нет, — простодушно ответил Ива.

— А я считала: этого золота хватит не только мне, но моим потомкам. Можно сказать, что наследство твоего отца получил не ты, а я.

— Твои потомки должны происходить от меня.

— Ты так в этом уверен? — спросила она шутливо и посмотрела на него с выражением, значение которого он не до конца понял.

— Да, я на этом настаиваю, я этого требую!

— Хорошо, хорошо, успокойся. Когда мне понадобятся потомки, я дам тебе знать.

— Если ты не хочешь взять денег, может быть, возьмешь ключ от половины того дома в Виле, где жила раньше? Мне теперь принадлежит часть этого замка, ты можешь там жить, когда тебе будет нужно.

— Ты не шутишь? Это слишком щедро.

— Мой друг Тесло — кельт — приобрел этот дом. Он принадлежит нам обоим. Одну половину можешь считать своей. Тесло сам кифаред и поклонник твоей музыки, он хотел бы, чтобы ты жила в этом доме.

— А если я приму твой королевский подарок? Мне негде оставить слуг, когда я поеду к войску. Я могу поселить своих присных в твоем доме?

— Конечно, — обрадовался Ива и протянул возлюбленной заветный ключ.

— Ты смешной человек. Всё свое отдаешь.

— Ты мне тоже всё свое отдала.

— Хорошо. Послушай, здесь рядом живет отшельник, его многие почитают, спрашивают совета. Могу тебе показать, где он живет. Только не пугайся — он немного блаженный. Может и разбранить или там наговорить, Бог весть, чего. Моя кума — ты ее не знаешь — мне рассказывала, как отец Лампадий на все мысли ее отвечал, раньше, чем она вымолвить слово успела.

— Значит, он праведной жизни монах.

— Думаю, так и есть. Он и священник тоже — не простой монах.

— Отведи меня к нему прямо сейчас. Я очень давно не был на исповеди.

Кримхильда сразу же поднялась и вышла за дверь. Рыцарь последовал за ней. Снаружи было солнечно. Никогда еще весна не казалось Иве такой прекрасной. Из своего укрытия снова вылетел с задорным лаем Паршута.

— Еще с тех пор помнит тебя пёс, — промолвил Андадида, улыбнувшись через плечо. Они оставили позади постоялый двор и пошли через деревню. Слева находился тот выгон, где прошлым летом стояли охотничьи палатки королевской свиты и шатер лорда Эремхейда [28]. Сейчас здесь паслись овцы и дети бегали по траве с пронзительным криками. Несколько малышей, сидевших в тени под деревом, с удивлением смотрели на незнакомого в деревне рыцаря и его спутницу и провожали их взглядом до ограды выгона. Те немного прошли полем и вступили в лесок. Влажный запах ольхи и пение птиц накрыло Иву, словно колоколом. Он шел за возлюбленной, следил за ее маленькими пятками, то и дело мелькавшими из-под яркого платья, и был почти счастлив. Лесной воздух ласкал своей прохладной, а любимые золотые косы Кримхильды отливали зеленью, поскольку в них отражались деревья и небо. «Жить всё-таки можно», — подумалось ему, когда он шел по наезженным колеям дороги. То и дело встречались пустые лужицы с потрескавшимися черепками грязи, на которые с удовольствием садились рыжие бабочки-крапивницы. Наконец справа пошел бурелом и заросли малины, они свернули с дороги.

— Я в крапиву не полезу, — промолвила Андадида и остановилась. — Пойдешь по тропинке через малинник, она выведет прямо к келье.

— Хорошо, до свиданья, любимая.

— Ну, что, не поцелуешь меня на прощанье?

Ива преклонил колено и почтительно поцеловал краешек алой одежды.

— Ой-ой-ой, какие почести мне оказывает Великий герцог Саарны! Кто бы мог подумать? Удачи тебе, Ивушка, встретимся у Эдана.

Она зашуршала по зарослям и, выбравшись на дорогу, махнула рыцарю платком. Ива некоторое время продирался через крапиву, тропа то и дело пропадала, но он решил идти на шум ручья, который слышался впереди. Наконец, он вышел на открытую полянку и сразу увидел подобие огорода с покосившимся забором. Дома нигде не было, калитки тоже. Рыцарь перешагнул через забор и попал на делянку уже слегка разрыхленную и окруженную со всех сторон, вылезающими из-под старой травы молодыми лопухами. Здесь же валялась палка-копалка и ржавая мотыга. Невдалеке над огородом едва возвышалась хибарка, утопленная в землю. Ива позвал, но ему никто не ответил. Тогда он опустился на покляпую скамеечку у входа в келью и стал ждать. Он просидел так довольно долго, но не скучал. Встреча с Андадидой словно добавила ему новых сил. Утренний разговор с Даном тоже оказал благотворное влияние. Ива был благодарен Богу, что так неожиданно встретил поддержку, на которую не рассчитывал. Вдруг он услышал за своей спиной возню по кустам. Поднявшись со своего места, витязь оглянулся. Он сразу заметил приземистого монаха с седоватой бородой и волосами, торчащими на висках, наподобие лучей. Несмотря на небывалый по изношенности мешок, в который он был одет, весь его вид сразу вызывал радостное и теплое чувство. Было видно, что он прикидывается хмурым и недовольным, но при этом, всё его лицо светилось таким благообразием и добротой, что Ива понял, — перед ним отец Лампадий. Старец ему сразу очень понравился, и он поклонился ему в пояс. В ответ отшельник закричал на него, размахивая руками:

— Кто это тут сидит у меня во садочке? Пошел вон, бездельник! Что шатаешься по чужим дворам?

— Батюшка, разрешите мне остаться и выслушайте меня, — смиренно ответил Ива.

— Остаться, ишь чего захотел? Борзомордый олух, проваливай отседа! Не нужны мне такие гости, как ты; у меня их и так хватает.

— Отче, не прогоняйте меня, — снова сказал Ива. Его не очень удивило обращение старца, поскольку он понял, что прозорливый отшельник намекает на его недавнее поведение с Даном. Он и раньше слышал о таких подвижниках, которым ничего не надо рассказывать о человеке, потому что они обо всём знают от Бога, но никогда раньше их не видел. Юродивый старец вблизи показался Иве еще более достойным доверия: его младенческой лик с молодыми лучистыми глазами выражал такую глубину любовного снисхождения, что витязь не сомневался в близкой возможности исповедаться у него. Сердце его разгорелось к исповеди и он хотел, чтобы монах поскорее бы его допустил. Отец Лампадий, однако, решил проложить свое юродство.

— Вон, вон, вон, бесстыдник! Тебе не место среди порядочных людей. Вот я тебя! — С этими словами отшельник принялся охаживать рыцаря своим посохом. Трухлявый костыль почти сразу сломался.

Ива подал ему с грядки палку-копалку, но Лампадий оттолкнул его руку и скрылся в землянке, которой он достиг в три прыжка. После этого он сильным молодым движением захлопнул гнилую дверку, отчего она наполовину развалилась. Рыцарь снова опустился на скамеечку и стал ждать. Вскоре дверка со скрипом приоткрылась, и отшельник выглянул наружу. Потом, словно видя Иву впервые, он сказал:

— Что это здесь за бедная сиротинушка пригорюнилась? Милости просим в дом.

Витязь, согнувшись в три погибели, протиснулся в землянку.

— Да кого ж я вижу! Это же Великий герцог Ива Норемданский! У меня здесь и места нет, дабы приветить такого дорогого гостя! — засуетился старец, отгребая в угол прошлогодние листья, которые, видимо, служили ему ложем. В келье кроме этого стоял еще стол, находчиво склепанный из двух полубревен, и аналой с кожаным верхом. Стульев не было.

— Милости просим, милости просим, гость дражайший, — продолжал рассыпаться Лампадий, делая перед витязем причудливые поклоны и при этом постоянно ударяясь лбом ему в колено. — Здесь уже и пиршественный стол вас дожидается.

На столе на подстилке из свежесорванной травы лежал пирог, с торчащей из него засохшей капустой, и стояли два деревянных ковшика. Один — маленький, из которого, видимо, отшельник ел сам, а второй — большой, предназначенный, скорее всего, для мытья. В обоих сосудах была налита какая- то рыжеватая жидкость, и плавала хвоя с крупинками белого мха.

— Батюшка, я хотел бы исповедаться, — промолвил Ива тихо. Когда он увидел всё убранство кельи и большое потемневшее изображение Богоматери, представленной в темном омофоре и с суровым выражением лика, его охватило смущение, и он подумал, что недостоин исповедоваться у святого старца, называвшего его по имени и с такой непосредственностью обличившего в последнем безобразном проступке.

— Вкуси сначала вина и пирога, ваша светлость, а потом поговорим.

Ива послушался и подошел к столу. Лампадий прочитал молитву и благословил трапезу, после чего витязь отломил себе кусок пирога — горбушка больше напоминал камень — и взял большой ковш.

— Ваше здоровье, батюшка, — сказал он несмело и пригубил братину. В ней находилось нечто, напоминающее перебродивший сок прошлогодних яблок, разбавленный дождевой водой. Питье было чрезвычайно кислым, но не лишенным приятности. В нем, кроме хвои, присутствовало еще несколько комаров. Отец Лампадий последовал примеру своего гостя и взял другую часть пирога.

— Это конечно не королевское вино из Альпи, — пояснил отшельник, — но нечто похожее: яблочно-морошковый спотыкач.

Поскольку Ива был не уверен, что сможет разгрызть задубевшую корку, он бросил свой кусок пирога в спотыкач для размокания.

— Никогда бы не додумался так сделать, — простодушно сказал старец и сделал то же самое. Когда трапеза подошла к концу, отшельник вытер губы рукавом и после благодарственной молитвы промолвил:

— А теперь прошу к исповеди, сэр рыцарь, — и стал надевать иерейские поручи и епитрахиль.

Ива встал на колени перед аналоем, где лежали Евангелие и простой деревянный крест, и поведал обо всем, что его мучило: и про тех восемь воинов бурого Драккара, которые не хотели с ним биться, но которых он уничтожил, и про неподчинение начальству и королю, и лень к книжному научению; про свое лютое пьянство, сладострастие, сквернословие. Потом, краснея до корней волос, начал рассказывать, про драку на государевом пиру, и в какой ярости он избивал вчера Дана без всякого повода.

Пресвитер выслушал его со вниманием. Несмотря на всю тяжесть преступлений кающегося рыцаря, лик отца Лампадия не выражал осуждения или суровости — только смиренную любовь, которая хочет побыстрее объявить о Божественном прощении. Когда он поспешно накрывал Иву епитрахилью, чтобы прочитать разрешительную молитву, он делал это с таким видом, будто хочет поскорее надежно укрыть его от возможных напастей, защитить и помиловать всеми доступными способами. В этот момент он походил на серенькую курочку, закрывающую своего цыпленка теплым охранительным крылом. Когда епитрахиль коснулась его головы, Ива почувствовал слабое благоухания, исходившие от лохмотьев старца. Это был тонкий, едва уловимый запах, напоминавший аромат зацветающей липы. Витязь поднялся с колен, и отшельник преподал ему простые наставления, которые, несмотря на свою очевидность, показались Иве замечательной новостью. Под конец пресвитер сказал:

— Ты сможешь преодолеть все свои главные страсти, если попробуешь по- настоящему искоренить хотя бы одну из них — например, гнев. Это лучше всего, во-первых, потому что он почти всегда с тобой — для него не нужно особых условий, как для пьянства или похоти, и потом — если ты его побеждаешь, это сразу понятно — ошибиться здесь невозможно. Соблюдай пост, сколько сам себе положишь, и не притрагивайся к хмельному совсем, тогда точно победишь. Это всё.

— А как же епитимья? — спросил Ива.

— Это и есть епитимья — пост, и чтобы ни капли хмельного или тени раздражения — отнесись к этому, как ко взысканию от воеводы. Ты же не уклонялся от взысканий на службе?

— Нет, батюшка.

— Выполнял всё в точности, что назначалось?

— Да, всё в точности.

— Вот и умница, и сейчас так сделай, а Воевода — Христос.

Ива попросил отца Лампадия взять у него поясные и наперсные бляшки с именами ардских воинов, убитых в последнем походе.

— Я, конечно, постоянно их поминаю, — объяснил он, — но, когда мне их давали, ребята думали, что отдают их дьякону или чтецу и надеялись на церковную память, поскольку я помогал тогда петь панихиды.

Отшельник забрал имена и проводил витязя до дороги. После этого они с Даном еще ходили к Лампадию на ночную литургию, чтобы причаститься. Служба проходила в небольшой каменной часовне, видимо, построенной руками пресвитера. Кроме Ивы и его невольника в церкви была еще одна пожилая женщина из деревни. Когда служба началась, отшельник неожиданно выглянул из-за темплона и сказал, обращаясь к Иве:

— Чего молчишь, лишай заморский? Пой!

Рыцарь послушался, причем женщина из деревни поминутно нестройно ему подпевала. Когда дошли до Херувимской песни, ее пришлось повторять много раз, потому что отец Лампадий стоял у престола совершенно неподвижно, погруженный в какую-то необыкновенную молитву и не выходил из этого состояния довольно продолжительное время. Когда Ива повторил Херувимскую пять раз саарском напевом, распространенном в Хольберне, и четырежды кольтанским обиходным гласом, и начал уже думать, что останется здесь с этими Херувимскими навсегда, пресвитер вдруг очнулся, и служба продолжилась обычным порядком. Аллалейх тоже подходил к причастию. Всё это составило достойное напутствие витязям. После посещения отца Лампадия, Ива больше не предавался отчаянию и они с Даном стали собираться в дорогу.

Невольник побывал на том берегу — в Кассисе у Альпи и приобрел там у торговцев верхнюю кожаную одежду для своего господина, перевязь для его меча, флягу, теплый дорожный плащ, большой хозяйственный нож для себя и топор. Вернувшись, он посвятил около часа приготовлениям к путешествию и заметил Иве, что ему пора определиться с направлением их пути. Рыцарь находился в нерешительности и, когда Дан стал настаивать, сказал:

— Замолчи, уже плешь проел, недоносок. Держись своего манора и не высовывайся.

После этого он направился на улицу, чтобы Аллалейх не привязался снова. Он решил, что раб не должен подвергать его этим пристрастным допросам, поскольку у него еще есть время до вечера. С этими мыслями он зашагал по дороге в Старый Ортан, в надежде встретить там своих старых друзей — Трувора и Олафа. Он с замирающим сердцем миновал донжон святой Насты, стараясь не смотреть на ротонду Круглой пристани и угловые башни Альпи, открывающиеся за ней. Вскоре вдали показались бастионы Ортана. В воротах он сказал, что идет в казармы, и не встретив больше никаких затруднений, прошел в замок. Лишних вопросов ему никто не задавал, видимо, потому, что у него на плече по-прежнему находилась фибула с изображением рукояти двуручного меча в круге — эмблема государя. Еще во дворе он услышал неистовые завывания и крики, по которым сразу угадал направление. Распорядок дня здесь не изменился, в это время рыцари гарнизона садились за трапезу. Правда, Сигурд-варяг — воевода верхней дружины, никогда не принимал участия в застольях, но предпочитал обедать дома с женой. Его племянник — Олаф, напротив, постоянно находился среди этих рыцарей, особенно в часы досуга. Ива стал спускаться в полуподвальный этаж, где располагались кухни, столовая и зала для игры в мяч, и столкнулся с эсквайром Олафа. Парень ударился ему в перевязь лбом, но, не признав его, рассыпался в извинениях и помчался своей дорогой. Когда Ива вступил в залу с едоками, ему в лицо ударил такой насыщенный дух винных паров и чада от сырых дров, разгоравшихся в очаге, что он некоторое время не мог вздохнуть. Комната освещалась только отдушинами под потолком, у входа горели два смоляных факела, а в глубине в огромном камине жарился на вертеле баран. В целом, всё было, как обычно. Сквозь чад он сразу приметил белые волосы Трувора и лысину Олафа, его приход тоже, казалось, произвел впечатление. Рыцари сначала замолчали, потом сотник Вандар, сидевший во главе стола, стал приглашать его за общую трапезу. Норемдан поблагодарил и направился на ту сторону, где заметил друзей. В это время Трувор поднял голову и радостно крикнул:

— Это же Джон Забулдыга! Он жив, он снова с нами!

Рыцари зашумели с довольным видом и гостю быстро расчистили место рядом с Олафом. Ива сел на дубовую скамью и приветствовал приятеля дружеским ударом в поясницу. Олаф, казалось, был очень рад его видеть. Он сразу пододвинул ему целое блюдо жареной баранины с чесночной подливкой и хлеб.

— Только ел, спасибо, — сказал Норемдан, пытаясь взирать на мясо с безразличием. Через некоторое время это ему удалось, хоть и с трудом, поскольку рядом еще стояла миска с вареной требухой. Она ему всегда нравилась, а во дворце подобных кушаний не готовили.

— Что ты будешь пить? — спросил Трувор, взявшись за кувшин с черным пивом.

— Не предлагай ему пива, давай вино, разве ты не видишь, — он стал теперь большой господин — никак это знак личной дружины короля, Джон?

Ива вспомнил, что никогда не называл перед друзьями своего полного имени, поскольку боялся, что известность выдаст его людям отца — тана Эгехарта, постоянно посылавшего своих витязей на поиски сбежавшего сына.

— Да, я вступил в дружину государя.

— Как же это тебя угораздило? — продолжал Трувор весело, — туда же берут только очень знатных рыцарей. Ты что же, пошел на повышение?

— Нет, я остался тем, кем был.

— Кто же ты? Ты ведь вечно недоговаривал и увиливал. Может быть, хоть сейчас представишься?

— Я не хотел тогда, чтобы меня нашел отец, ведь если бы я назвался, вы бы всё раззвонили по округе.

— Хоть сейчас скажи. Мы ждем, за кого нам выпить с поздравлением.

— Поздравлять меня нечего. Норемдан — мое родовое имя.

— Может быть, Альпи? Что-то ты очень низко забираешь, — насмешливо спросил один из ратников.

— Не сходи с ума, Джон, — одергивал его Трувор, — хватит уже водить всех за нос.

— Я тоже думал, что это имя слишком уж хорошее для меня, — грустно промолвил Ива. — Возьмем, что-нибудь другое, поскромнее, например… — здесь он задумался, — можно предложить Пумельдаль. Как тебе? По-моему, ничего.

— Ладно, хватит придуриваться, — проворчал Трувор, — не хочешь говорить, и не надо. Мы тебя знали, как Джона Забулдыгу и этого достаточно.

Ива заметил, что, говоря это, приятель пристально рассматривает перстень с сильфийским альдамизом [29], подаренный графом Эремхейдом.

— Да он говорит правду, — вступил Олаф, — для службы в ближайшей дружине, нужно иметь титул. Там одни только принцы и служат, правильно я говорю, Джон?

— С чего ты взял, будто он в собственной дружине короля? — недоверчиво спросил Трувор с плохо скрываемым смущением.

— Если бы ты немного разбирался в геральдике, ты бы знал, — рукоять меча в кольце щита имеют право носить только приближенные его величества. Даже у рыцарей гарнизона Альпи знаки отличия другие: рукоять меча со звездой, а у высших всадников королевского войска…

— Не умничай, Олаф. Вечно строишь из себя. Норемдан, значит Норемдан. Очень было приятно познакомиться, милорд, — сказал он гостю и хотел налить ему вина.

— Я буду сикер, — поспешно ответил Ива и пододвинул к себе водку. Когда Трувор отвернулся, он налил себе в бокал воды из своей фляги и стал ее по временам потягивать.

Ему было приятно видеть друзей, и знакомая обстановка оказывала на него в некотором смысле расслабляющее действие. Единственно, что доставляло настоящее мучение, это грязная ругань рыцарей. Каждый раз, когда он слышал слово из набора, запрещенного государем, у него создавалось такое впечатление, будто он получает тяжелый удар в солнечное сплетение. Он действительно за этот год успел отвыкнуть от подобной брани, потому что слышал ее только от себя самого, если не считать краткого высказывания воеводы Бармальдана [30] после второй битвы на Саарском полуострове, и проскальзывавших ненароком избранных проклятий лорда Эремхейда. Когда ругань изливается снаружи, и ты ее не хочешь, это производит совершенно иное впечатление, чем когда с удовольствием ругаешься сам. Она изматывала, мучила, выводила из себя так, будто он был поставлен перед всей дружиной, чтобы каждый на нем мог попробовать кулачные удары вместо мишени. Ива так страдал, что его несчастный вид стал вызывать недоумение друзей.

— Тебя повысили в должности, а выглядишь, так, словно тебя держали в застенке три дня, — беззаботно сказал Трувор, — бери пример с меня. Я совсем пошел на дно и не горюю.

Трувор выглядел, едва ли не как низший ратник, прошедший пешком Великую сильфийскую степь. На нем были солдатские доспехи и самое простое оружие. Его обтрепанный вид, однако, не мешал ему быть румяным и бодрым, как встарь.

— Что же с тобой стряслось? — спросил Норемдан, радуясь небольшому отдыху от наплыва сквернословия.

Приятель рассказал ему, как вскоре после похищения Алисы Беркли, к нему заявились ее братья и после чудовищной разборки — драку он описал в деталях — поволокли к тану Эреодульфу на суд [31]. Ему присудили жениться на девушке и заплатить ей вергельд в размере цены родового рыцарского имения. Трувор был рыцарем, но землей не владел, поэтому тан приказал ему заплатить серебром стоимость небольшой деревни с двадцатью серфами — этой единицей выражалось среднее достояние рыцаря, владеющего конем и имеющего право носить двуручный меч. Поскольку таких средств у парня не было — он служил в дружине Сигурда из соображений дальнего родства, воевода сам внес за него всю сумму. После лишения рыцарского звания за свое преступление, он стал служить как простой солдат гарнизона. Поскольку вергельд во много раз превышал достоинство всей его собственности, включая и его самого, статус его теперь немногим отличался от положения купленного отрока. Норемдану были знакомы подобные обстоятельства. Стрелок Лердин, служивший в дружине отца, изначально имел небольшой надел земли и дом, но он вел такой беспутный образ жизни, что сначала многократно перезакладывал свою землю, а потом, когда лишился ее, стал отдавать тану в залог самого себя. Он дважды выкупался, когда получал награды после значительных походов, но вскоре пропивал и проигрывал на петушиных боях всё. Отец Ивы неизменно выплачивал его проигрыши и многократно возмещал убытки, нанесенные его пьяным буйством, которые постепенно превысили в восемь раз стоимость самого стрелка уже как зависимого челядинца. В результате Эгехарту это надоело. Он поселил Лердина в своем доме и назначил ему казенное содержание, не выдаваемое на руки. При хорошем поведении в дружине и дома он считался свободным ратником, но за проступки его наказывали, как раба.

— Неужели ты теперь отрок Сигурда? — сочувственно спросил Ива.

— Что-то вроде того, — весело ответил Трувор и подлил себе еще вина.

— Значит ты теперь женатый человек. А как Алиса отнеслась к твоему зависимому положению?

— Никак. Братья сразу забрали ее домой, а в церкви во время венчания она даже не захотела открыть лица.

— Жёстко. Выходит, ты ее совсем не видишь. И ты всё так же влюблен в нее?

— Еще больше, чем раньше, Джон. Просто схожу с ума. Сначала я даже не мог подойти к ее дому — сразу выходили братья и дядья и выгоняли взашей. Но потом Алиса позволила мне приходить по церковным праздникам. Они встречали меня с ее отцом, стоя в прихожей, принимали мои поздравления, а потом отрок выносил мне бокал сикера и я должен был уходить. Но дальше стало еще лучше, — здесь Трувор улыбнулся улыбкой счастливейшего человека, — она тогда понесла от меня, и сейчас у нее родилась дочка — моя дочка, представляешь, Джон?

Когда он улыбнулся, Ива вдруг заметил, что у него сильно изуродовано лицо. Из-за полумрака, царившего в зале, это сначала не так бросались в глаза. У него, видимо, была когда-то поломана скуловая кость. Левая половина лица казалась неровной, а часть шрама поддергивала мышцу на щеке у глаза так, что нижнее веко заходило на зрачок. «Неужели это после того моего удара наручем в ухо?» — в смятении подумал Норемдан. Нельзя сказать, будто след ранения сильно портил Трувора — он никогда не отличался изяществом внешности, а шрам только усугублял, свойственный молодому варягу образ мужественности. Ива напряженно изучал отметины и пришел к выводу, что это его работа. Это открытие усилило в нем чувство раскаяния и тоски. «Он мог лишиться глаза, — думал он про себя, — какая забубённейшая пёсья жесть! Я — самая настоящая свинья», — но сказал:

— Я, правда, очень рад за тебя, молодец твоя Беркли — не сплоховала. Конечно, лучше бы она родила сына, но дочь — тоже неплохо.

— Ничего ты не понимаешь! Если бы ты видел эту маленькую! Она получилась такая беленькая. Жаль, — на мать, не так сильно похожа — больше на меня — и глаза, и волосы, даже нос.

— Что же в этом плохого? Нос у тебя ровный, расцветка подходящая — можно было бы, конечно, кое-где подтемнить, ну, ничего — и так смотрится отменно. Тем более, твоя женушка быстрее привыкнет к твоим фамильным чертам, может быть, и не будет совсем от тебя сторониться.

— Вот это я и хочу сказать! — воскликнул Трувор с широкой улыбкой, — когда стало понятно, что младенец — вылитый я, Алиса немного ко мне изменилась — перестала принимать в прихожей, разрешает теперь проходить на кухню и один раз позволила посмотреть на девочку!

— Тебе я вижу для счастья немного надо, — заметил Норемдан.

— Мне вообще ничего не надо! Я самый везучий человек. Я, правда, надеялся, что она мне отдаст младенца — думал, захочет избавиться от всего, связанного со мной. Ан, нет, оставила при себе и не отдает. Я был бы уж точно самым счастливым парнем на свете, если бы мог хотя бы выкупить себя у Сигурда. Если бы я был свободен, я бы дослужился до рыцаря снова! Сейчас же, к счастью, идет война — такая удача! Может быть, я еще наберу денег.

— Ничего ты не соберешь, — вмешался Олаф, — то, что к тебе попадает, течет, словно вода.

Как только Норемдан понял, что безобразные повреждения на лице друга — это его собственных — ивиных — рук дело, он стал ломать голову, как бы хоть немного возместить этот ущерб. Если бы он мог выплатить Трувору вергельд, полагавшийся за такое увечье, парень смог бы выкупить себя. Но просто так предлагать деньги он не хотел.

— Я вижу ты рассматриваешь мою вмятину, милорд Джон; знает кошка, чье мясо съела.

— У меня с собой тот кистень, которым пробита брешь, хочешь взять на память? — Ива снял с запястья драгоценный золотой наруч с гранатовым драконом.

— Откупиться от меня хочешь? — задорно крикнул Трувор. — Не выйдет! — После этого он неожиданно ударил Норемдана в грудь так, что тот упал со скамьи со всего размаха спиной на пол. Рыцари засмеялись.

— Пусть этот новый Альпи полежит в холодке, а то ему камельком уже голову напекло, — сказал ратник, сидящий рядом с Олафом.

Ива поднялся на ноги. Он был очень сердит. В первую минуту он хотел кинуть Трувора через головы обедающих ратников и перевернуть всю скамью с ближайшими насмешниками. Но потом он вспомнил советы отца Лампадия и, положив себе не действовать скоропалительно, мысленно проговорил маленькое трехстишие своего любимого поэта Ведлимонда Оо [32]. Нельзя сказать, что от этого гнев прошел, но у него пропало желание устроить грандиозную свалку сию же минуту. Отшельник еще говорил, — поскольку, мол, гнев и гордость тесно связаны, побороть яростное расположение сердца легче, если придет хоть одна смиренная мысль. Ива сказал сам себе: «Подерись еще: видимо, того, что ты устроил в Альпи, тебе мало — поднял руку на побратима, при короле затеял разборку. У тебя, как у борзомордой скотины, нет ничего святого». Когда все эти мысли пронеслись с быстротой молнии, Ива сказал Трувору относительно спокойно:

— Хочешь побиться на кулачках?

— Нет, зачем же? — со смехом ответил друг. — Есть же клинки. Хочу немного надрезать твою цветущую физиономию, а то ты что-то слишком хорош.

Выпалив всё это, он выхватил меч. Ива последовал его примеру.

— Ребята, баловать идите на улицу, — сказал сотник из-за стола, — дайте поесть спокойно.

— Нет уж, я поставлю ему небольшое тавро здесь.

Трувор налетел с сокрушительным проворством и силой и сразу пошел на сближение, отчего лезвие его меча выпало прямо перед лицом Норемдана. Оно оказалось так близко, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Его руку у гарды Ива сдерживал средокрестием своего эфеса, причем сжатый кулак приятеля, дрожавший от напряжения, едва не лежал на ивиной груди. Многие рыцари соскочили со своих мест, чтобы наблюдать за схваткой. Норсмдан легко отбросил противника от себя и во время следующей атаки выбил у него меч из рук приемом принца Меленхейма [33], который он в свое время осваивал не меньше недели.

— Ну и приёмчики у тебя, — удивился Трувор, — хороший удар. Он хотел поднять свой клинок, но Ива опередил товарища и, откинув его мощным мановением свободной руки, завладел его оружием. От этого толчка Трувор отлетел на несколько ярдов. Рыцари стали одобрительно подбадривать Иву.

— Силы у милорда хоть отбавляй, — заметил насмешливый ратник.

— А Забулдыга никогда слабаком не был; он — наша гордость, — вставил рыцарь, знавший Норемдана раньше.

Слово «гордость» болезненно отразилось в сознании разгоряченного Ивы. Он вспомнил, как Лампадий уверял, что если научиться показываться перед другими более несостоятельным, чем ты есть на самом деле, это очень успокаивает. «Нет, сделать вид, что я лох, я не смогу — для меня это слишком».

— Правда, пойдем на улицу, — сказал он дружелюбно, — там светлее и прохладнее.

Не дожидаясь ответа, Ива с обоими мечами направился к выходу, остальные гурьбой устремились за ним. Он завернул за кухонный корпус на задний двор и только здесь отдал меч Трувору. Драка возобновилась. Норемдан понимал, что если до конца хочет выполнить епитимью отца Лампадия, он должен сейчас сделать вид, что владеет оружием хуже, чем было на самом деле. Однако он сразу нашел отговорку: противник не скрывал своего желания нанести удар в лицо. «Жалко мне лица, — сказал он сам себе, — прикинусь лохом в другой раз». При этом он вел исключительно тактику защиты, стараясь не поранить Трувора и даже не отмечая ударов. Когда ему удавалось поймать невыгодную позицию соперника или воспользоваться его ошибкой, он слегка касался его клинком, как его учил принц. Меч Мелидареми был немного тяжелее Алмазного креста — гладиуса подаренного королем Эданом — пошире и лежал в ладони, как влитой, словно был продолжением руки. Алмазный крест как бы тянул за собой, он никогда не производил впечатления такого родства, как отцовский клинок.

— Долго ты еще будешь водить за нос, милорд из Альпи? — недовольным голосом стал кричать ему Трувор, — либо бейся нормально, либо давай кончим. Зачем ты всё время руку-то придерживаешь, я что — красная девка, по-твоему?

— Я не придерживаю, у меня дыхание прерывается, поэтому соскальзывает, — с невинным видом пояснил Норемдан и показал, будто сейчас вколет под ребра, но тут же отвел меч, — вот, видишь, — опять.

— Свинья ты все-таки, Джон, кончай издеваться! — требовал Трувор. От обиды он был таким красным, что белая, как пергамент, челка смотрелась на нем, словно рушник на малине. Он переменил стиль наступления, отказавшись от верхних ударов, и стал искать слабые места защиты. «Оставил лицо в покое, — подумал рыцарь, — но мне всё равно, не сделать хуже, чем я могу — это оказалось сложнее, чем я думал. Лампадий днями напролет благополучно прикидывается простаком, поэтому он такой веселый и счастливый. А у меня не получается».

Тем временем Трувор совершенно вышел из себя. Он нападал с утроенной яростью, из-за чего Норемдану приходилось постоянно менять позицию и вообще сильно шустрить. «Ну, дерготня пошла, — подумал он, — не дай бог, испортит куртку, купленную Даном. Если она сейчас будет порезана, Аллалейх меня убьет, скупердяй несчастный». Чтобы облегчить себе ведение безвредного для противника боя, Ива захватил по дороге тяжелую деревянную крышку от пивной бадьи и стал пользоваться ею как щитом. Этим оружием он, не стесняясь, нанес несколько увесистых тумаков. Трувор не унимался — он был на вершине боевого задора. В этот момент поединка во дворе показались две знакомые Норемдану девицы — Клара и ее наперсница с трудно запоминающимся именем. Узнав от стоявших вокруг рыцарей, что происходит, они наперебой начали кричать:

— Джон-Джон-Джон!! — и пронзительно визжали.

Драка уже вошла в ту стадию, когда остановиться трудно. Вдруг из-за кухни выступил Сигурд. Он, видимо, только закончил обедать со своей женой и сразу быстрым шагом подошел к дерущимся.

— Трувор, ты опять кого-то задираешь, — сказал воевода грозно.

Парень тут же опустил меч и подошел к своему господину.

— Ты в моем деннике убрал?

— Убрал, ваша милость.

— Помыл полы в оружейной?

— Да.

— Ну, хорошо, спасибо тебе, и перестань озорничать. Если на тебя еще будут жаловаться рыцари его величества, у меня уже может не хватить средств на то, чтобы избавить тебя от неприятностей. — После этих наставлений Сигурд обратился к Норемдану. — Рад видеть вас в Ортане, сэр. Какие известия вы принесли. Не приказывает ли нам государь выступать?

— Дружина короля выступит в понедельник после Троицы. В отношении части гарнизона Старого Ортана письменный приказ придет сразу после отбытия войска из Альпи.

— Значит мы идем следом.

— Да, точно так, но я слышал, что государь хотел бы оставить часть гарнизона на месте.

— Слышишь, Трувор? Останешься здесь, если я услышу о тебе от кого-нибудь нелицеприятные отзывы.

— Вы не узнаете меня, ваша милость? — спросил Ива, — меня зовут Джон — мы были очень дружны с вашим племянником и с Трувором тоже.

— Так это вы? Очень изменились с тех пор — прямо не узнать. Очень похвально, что вы перестали водить знакомство с этими двумя бездельниками и устроились на такую почетную службу. Как видно, ваше родство вам это позволяет. Передавайте мой низкий поклон государю.

— Возможно, я увижу его нескоро.

— Не важно. Когда увидите, тогда и передадите.

Когда Сигурд ушел, Ива подошел к друзьям и обратился к Трувору, уже не обнаруживавшему и тени досады или смущения. Эта беззаботность в его характере чрезвычайно нравилась Норемдану.

— Я бы всё-таки хотел, чтобы ты принял в подарок этот наруч.

— А давай! — с легкостью ответил остывший соперник. — Такая красотища! Давно тебе завидовал на предмет этой вещи.

— В нем вес золота на выкуп троих таких, как ты. Мог бы воспользоваться.

— Никогда! Мне он самому так нравится!

— Послушай, Трувор, не валяй дурака, — вступил Олаф, — ты можешь верхний наплыв золота снять, а вместо него положить бронзу или даже сталь.

— Сталь на серебро?

— Какая тебе разница? Кистень от этого будет только крепче. Весь рисунок, камни — всё останется, зато будешь свободным и сможешь находиться, где захочешь.

— Я останусь на службе здесь. Как мне еще дослужиться до рыцаря?

— Ребята, со мной случилась крупная засада, — перебил его Ива. — Я бы хотел с вами посоветоваться.

— Пойдем в караулку, — предложил Олаф, — там нежарко и выпивка есть.

Пока они шли через двор, за Ивой увязались его бывшие подружки.

— Почему ты на нас даже не смотришь, Джон? Неужели мы так подурнели? — промолвил Клара, повисая на руке рыцаря. Ее напарница последовала ее примеру и прицепилась с другой стороны.

— Нет, вы прекрасны, как всегда, — учтиво ответил Норемдан, осторожно стараясь освободиться.

— Смотри, он нас отпихивает! Вот нахальство!

— Мы больше ему не нравимся! Ветреный и неблагодарный сухарь!

— Вы мне очень нравитесь, милые, но у меня здесь есть одно дело. Я пришел к друзьям.

— Фу, какой вежливый! Даже противно! Неужели ты не поцелуешь нас и не окажешь других знаков внимания?

— Почему же, — ответил Ива с улыбкой (при этом он пристально смотрел в землю), — поцелую вас с большим удовольствием. — С этими словами он приложился сначала к чумазой ручке Клары, а потом и ее подружки.

— Ну и подлец! — воскликнула девушка, принявшая приветствие последней. — Он таким обхождением хочет показать, что не останется сегодня с нами!

— Это просто безбожно! — согласилась Клара и изо всей силы дернула рыцаря за бороду.

— Я действительно не смогу сегодня остаться с вами, мои несравненные красавицы, — промолвил Ива упорно рассматривая пыль, покрывающую листья мать-и-мачехи, — потому что у меня теперь есть невеста, с которой я обручился кольцом, и она почти согласилась выйти за меня.

— Разве это такое уж большое препятствие?

— Вы же знаете, — я сам из Саарны. У нас там с этим строго. Гулять от жены или невесты совсем не принято. Если она узнает, что я соблудил, она будет ко мне хуже относиться и никогда за меня не пойдет.

— Она никак об этом не узнает.

— Я не смогу этого от нее скрыть, поскольку, едва увижу, буду чувствовать, что виноват, и она обо всём по моему виду догадается.

— Да кто она такая, — доводить самого Джона Прилипалу до такой крайности?

— Тигрца, наверное. Видишь, парень сам не свой — всё время под ноги смотрит, глаза поднять боится. Так она его застращала.

— Я не могу ее назвать: не хочу, чтобы при случае вы ей разболтали, как мы бывало весело проводили вместе время.

— Мы бы молчали, словно две могилы. Джон, ну, пожалуйста, не оставляй нас таких одиноких! Нам тебя так не хватало!

— Не могу, девочки. Вот, купите себе какие-нибудь обновки, а мне, правда, пора идти. — Ива резким движением внезапно приподнял обеих и поставил на каменный парапет коновязи, а потом подал каждой по большой серебряной монете. Клара вцепилась ему в волосы, а ее подружка — в перевязь, но он уклонился от них и побежал в сторону караулки.

— Мошенник! Иуда! — кричали девушки.

Когда Норемдан вошел в сторожку, на улице еще слышались смех и крики. Друзья уже сидели за столом и выпивали. Ива подсел к ним и взял стакан. Он так же благополучно, как и раньше, заполнил его водой и начал излагать свою историю. Наконец, он подошел к тому месту рассказа, когда очнулся утром на перекрестке.

— То есть, я хочу сказать, мужики, что король выдворил меня из Альпи, и теперь я не знаю, куда податься.

— Здесь надо рассмотреть дело основательно, — серьезно промолвил Олаф, — государь до этого лично тебе говорил, будто отказывается от тебя как своего рыцаря и исключает из дружины?

— Нет, как будто, не говорил.

— Может быть, был выпущен приказ, и один из военачальников тебя предупредил об этом?

— Тоже нет.

— В таком случае, еще бывает, что рыцарь разжалован до низшего воина гарнизона и отдает все свое достояние в казну, если, конечно, не приговорен к смерти. Это бывает, в том числе, и за вооруженную драку на пиру в присутствии короля и его присных.

— Драка, конечно, была, но не вооруженная.

— Нет, за простую потасовку таких крайних мер не бывает. В худшем случае — трехдневный арест, и не более того.

— Один раз я, правда, подрался с оружием в руках, но это случилось не на пиру и не в присутствии государя.

— Последствия проявились? — с живостью спросил Олаф.

— Нет, никаких. Даже воевода не узнал.

— Тоже ерунда. За это из дружины не выгоняют.

— Ну а какие выводы ты делаешь из всего этого, Олаф? Ты всегда был наиболее раздумчивым из нас троих.

— Сдается мне, что твои опасения почти беспочвенны.

— Ничего себе беспочвенны! Если бы меня просто выкинули из трапезной или бросили на берегу, я бы знал, что это могли сделать даже гениты короля, следящие за порядком. Но меня отправили на этот берег’ на пароме и еще отнесли на то самое место, где я впервые встретил Эдана! Это значит, — он лично распорядился это сделать!

— Всё так, но закон есть закон. Когда ты очнулся с тебя были сняты знаки рыцарского достоинства или облачение с геральдическими цветами короля?

— Нет, я остался в той одежде, которая предписана рыцарям ближайшей дружины в торжественных случаях. Все цвета государя — белый и золотой — вместе с дублетом, понятно, остались. Рыцарский плащ с королевским соболем тоже.

— Значит, ты не изгнан окончательно и пока не разжалован. Если бы тебя выкинул твой собственный воевода, это было бы более тревожный знак, но личный приказ короля в отношении тебя, говорит не столько о том, что тебя исключили из дружины навсегда, сколько о том, что тебе придется лично отвечать перед государем, глядя ему в глаза. И чем ты быстрее это сделаешь, тем лучше.

— Ну, приговорил, — заметил Трувор, — страх-то какой!

— Вот я тоже думаю, — согласился Ива, — не лучше ли мне попроситься к Сигурду в дружину и остаться здесь до окончания войны, а потом, когда государь вернется Альни, попросить коменданта — твоего отца — написать ему.

— Ни отец, ни дядя не пойдут на это. Посуди сам, тебя посвятил в рыцари сам государь своим произволением и властью, собственной десницей возложил на тебя клинок — ему и служи. Ты приносил ему присягу, где, насколько я помню, говорится: «Торжественно клянусь служить моему государю и глафорду своей жизнью и смертью, в его славе и — если доведется — в бесславии, в милости от него и опале; служить моим клинком до последней капли крови и сердцем везде, где нужно будет засвидетельствовать нелицемерную приверженность и верность; служить моим достоянием и — прежде всего — подвластными мне рыцарями и вассалами, включая сыновей и сынов моих сыновей». Как Сигурд может себе присвоить права над королевским рыцарем? Как вообще он сможет тебе приказывать, когда это право принадлежит исключительно королю?

— Ну, убедил. Что же мне делать?

— Я бы посоветовал не возвращаться в Альпи — пусть всё-таки пройдет некоторое время, а догнать короля на походе и лично попросить у него помилования.

Пока он это еще говорил, в караулку величественным шагом вошел Дан, сопровождаемый по пятам двумя предприимчивым девушками. Невольник решительно подошел к столу:

— Вот вы где, господин! Только отвернулся, вы опять за старое. Только сегодня причащались! Ну-ка, быстро домой!

— Это еще кто? — удивился Трувор.

— Это мой любимый раб — Дан Аллалейх.

— Такой хорошенький! — мечтательно протянула Клара.

— Если это твой невольник, то почему он так с тобой разговаривает? — удивился Олаф.

— А я у него с детства под каблуком, держит меня в черном теле, — улыбнулся Ива.

— Это кто еще кого держит в черном теле, — промолвил Дан, окинув грозным взором стол. — Здесь что? Это у вас сикер что ли? Ни стыда, ни совести!

— Успокойся, бубля, это простая вода, правда, — примирительно сказал Норемдан.

Раб недоверчиво поднес к носу стакан Ивы.

— Действительно, вода. Тогда еще ничего. Собираетесь, нечего вам здесь делать.

— Ты, Джон, видимо сегодня до конца решил нас водить за нос, — воскликнул удивленный Трувор, — зачем ты воду пил?

— Не хотел вас расстраивать — прикидывался, будто пью водку.

— Ты что, не мог вина выпить или там легкого эля, если не хотел напиваться?

— Не мог — я под церковным обетом.

— Ну, дела! Век живи — век учись — дураком останешься. Джон Забулдыга под обетом — это нечто, у меня просто нет слов.

— Послушай-ка, Дан, не стой над душой, — сказал Ива, — подожди меня на улице.

— Мы можем покормить твоего слугу ужином, — предложила Клара.

— Да уж, сделайте милость, девочки, только не давайте ему ничего острого, а то он дома задаст мне перца — доведет придирками до белого каления.

Вечером, когда они вернулись в гостиницу, Дан настоятельно спросил:

— Господин, вы решили, куда мы завтра отправляемся?

— Да, Аллалейх, думаю сначала сходим домой, а потом поедем в Анитанию в королевское войско.

На следующее утро ни свет, ни заря Дан разбудил своего господина.

— Вставайте, сеид, время отправляться, уже первые петухи кричали.

— Кричали-то они, кричали, — недовольно ответил из подушек Ива, — но погляди в окно — еще темновато, с какой стати ты расталкиваешь меня в такую рань.

— Через час отходит паром, господин.

— Я не поеду на пароме, проваливай, дай еще поспать.

— Как же вы намерены перебираться через пролив?

— Поплыву, точно левиафан, а тебя посажу на спину, — ответил Норемдан и зарылся в подушки. В Альпи обычно дружина поднималась после вторых петухов и он считал, что Дан посягает на тот кусок его отдыха, который ему еще может причитаться перед путешествием. Он не хотел пользоваться паромом, подвозившим прямо к Классису у самого королевского замка; видеть родной Альпи и знать, что он там больше не живет, было очень тяжело. (Переправиться можно еще возле замка Эреодульфа — там неподалеку брод (не очень удобный), и лодочник). Забыться, однако, снова не удавалось, рыцарь некоторое время ворочался на постели, но не мог избавиться от навязчивых мыслей. Сначала он вспомнил, как в первый свой день во дворце он боялся, что оруженосец Хвсльви не разбудит вовремя, и встал с первыми петухами, а потом встретил в умывальне лорда Офира [34] с его смешными попытками запрыгнуть в высокую цистерну с водой. Прошлой весной тот был тоненьким юношей, слабым, беспомощным, а после похода изменился и возмужал. Размышления перекинулись на Хвёльви — они перед отъездом мальчика на побывку домой вставали как раз в это время для занятий ратным делом, чтобы парень смог показать свое умение владеть оружием перед родичами. Где-то он там? Парится, наверное, при дворе сурового пра-прапрадеда в далекой Сильфиане, а, может быть, уже назад возвращается в Альпи. «Альпи, Альпи, милые стены, милые сады и садики, увижу ли вас еще когда-нибудь? Пройдусь ли по перистилю Единорога? Сорву ли гранат во дворике леди Эстель? Нет. Всё ушло безвозвратно. Где вы, милые сердцу друзья? Мужественный Эдилд и благородный Гаральд, утонченный Офир и просвященный Энитумбур [35]? Вы находитесь там, где вам и подобает быть — рядом со своим королем, а для меня всё ушло, пропало, может быть навсегда. Где вы дорогие учителя и воеводы? Добродушный сэр Кварт и внимательный принц Меленхейм; и ты — терпеливейший отец Дормидонт. Мне уже не спросить вашего совета, не показаться вам на глаза. Где ты, цвет северного рыцарства Саарны — неколебимый Бармальдан, мой невозмутимый начальник и блюститель воинского послушания? — Там, где тебе и подобает быть — рядом со своим королем. Ты сидишь у его трапезы и внимаешь его речам, только я уже не облобзаю его руки, не поищу благоволения в его взоре — остался один, предоставленный собственным желаниям и рассуждению. Где ты, мой король, мой государь Эдан Садовник, мой наставник и благодетель? — Там, где тебе и подобает быть — рядом со своими верными вассалами, которые не пренебрегли твоими повелениями и не изменили тебе сердцем и деянием».

Чтобы немного отвлечься от печальных мыслей, Ива решил сходить и искупаться в ручье, протекающем недалеко от «Саарской буйволицы».

— Аллалейх, подавай одеваться, — окликнул он Дана, укладывавшего в соседней комнате переметную суму.

— Куда это вы собрались, сеид? — с беспокойством спросил раб, поспешно вынося чистую тунику и пояс.

— Я схожу искупаться, а ты собери внизу на стол.

— Нет уж, я пойду с вами, господин, чтобы вы не сбежали от меня, как тогда — два года назад в Медефорде.

— Ты зря мне не доверяешь.

— У меня нет никаких оснований вам доверять, господин: научен горьким опытом, — сурово промолвил Дан, — вынужден буду вас сопровождать.

— Ты лихой служитель, но делать нечего, другого пока не предвидится, — проговорил Норемдан, зевая и рассеянно рассматривая на себе старые шрамы, полученные на уроках принца Меленхейма, преподававшего владение клинком. Раб надел на него тунику и принялся за застежки на рукавах.

— Здесь есть другое место переправы, господин?

— Да, попросим лодочника у замка Эреодульфа.

Они вышли в поля, покрытые росой и окутанные туманом. У леса в траве блестели частые желтые звездочки гусиного лука, соловьи еще заливались громогласно и счастливо. Ручей катится довольно быстро, но без особого шума, поскольку здесь у леса он достигал достаточной глубины. Внезапно, Ива заметил на противоположном берегу отца Лампадия, набиравшего воду в большие деревянные ведра.

— Вот они мои, ненаглядные сиротинушки — Иоанн и Дамиан! — воскликнул старец весело и стал брызгать на юношей ледяной водой, разбрасывая ее пригоршнями.

— Ой, отче, не надо! — запротестовал Ива — Совсем студёно. Лучше благословите нас на дорожку, мы сегодня уезжаем.

— Вы ко мне, или я к вам? — спросил отшельник, приплясывая на месте.

— Конечно, мы к вам, — сказал Ива и поспешно сошел в воду по пояс с намерением перейти на тот берег. Дан тоже вошел в ручей в одежде.

— Поспешу и я ребятишкам навстречу, — о тозвался монах и стал осторожно продвигаться по выступающим над водой камням. — Даже подводные скалы Лампадию не вредят, а только помогают, — сказал он и продвинулся еще немного вперед.

Тут Ива ясно увидел, что Лампадий стоит на воде — все камни кончились, под поверхностью ручья уже ничего твердого не было. Они с Даном застыли в изумлении там, где стояли.

— Благословляю вас, мои недоученные витязи, я — смиренный отшельник Эгехарт, иерей милостью Божией и великий тан моего огорода и ближайшей местности. Идите в мире и научитесь чему-нибудь путному. Аминь, аминь, аминь.

Закончив благословение, отец Лампадий зашатался и свалился в воду, поднимая столбы брызг. — Ох, хорошо, поплавать с утра в реке, точно это струи Иордана! — заключил старец и с хлюпаньем стал выбираться на берег.

Ива и Дан посмотрели, как он в припрыжку удаляется, расплескивая воду из ведер. Они ничего друг другу не сказали, но вернулись в трактир, наскоро позавтракали и отправились в путь.

Когда они добрались до замка Эреодульфа, уже рассвело. Дан нес на себе переметную суму, Ива шел налегке, поэтому он первым спустился к морскому берегу, чтобы поискать лодочника. Его нигде не было, хотя утлое суденышко валялось на песке за чертой прибоя. Ива догадался заглянуть в бедную рыбачью хижину, стоящую в окружении трех сочных и красных, как морковь, сосен. Лодочник сидел за завтраком. Перед ним на столе лежал огромный кусок сырого тунца, нарезанный крупными ошмётьями и приправленный солью. Кроме этого блюда, можно было видеть миску пурпурных бобов и кружку с каким-то дымящимся питьем.

— Послушай, благословенный, — обратился к хозяину рыцарь, — нельзя ли переправиться на тот берег?

— Не так быстро, мой дорогой сэр, — ответил лодочник и принялся медленно пережевывать пласт рыбы. Вскоре он одолел один кусок и прихлебнул из кружки, — так, что вам надобно? Только прошу говорить раздельно и не спеша, чтобы ваш покорный слуга Лот мог все осмыслить.

Ива повторил свою просьбу.

— Все может быть, все может быть, сэр рыцарь, отличающийся хорошей дикцией и порывистыми движениями. Но до конца ли вы уверены, что вы хотите на тот берег? Не лучше ли остаться здесь. Зачем искать того, что еще не наступило, когда есть возможность получить то, что уже имеешь?

— Я вполне уверен в своих желаниях, — проговорил Норемдан с легким раздражением, — прошу тебя перевезти меня и моего слугу на тот берег пролива за ту плату, которую укажешь.

— Что значит слуга, и что значит господин? Не все ли относительно под луной, как и сама луна, беспрестанно меняющая свой лик? Не расстаться ли тебе со своим слугой сейчас, пока еще не поздно, и пока ты еще не устал от его присутствия, а он не предал тебя твоим врагам? Вот здесь я могу привести одну поучительную историю о том, как слуга тана Эреодульфа оказался недостойным своего господина и чуть было не пустил своего многодетного глафорда по миру…

— Вот что, милый, мне не нужны твои поучительные истории, которые, к тому же передают досужие сплетни. Ты собираешься везти нас или нет? — Иве не очень улыбалось идти искать незнакомый брод, которым, в добавок, можно было пользоваться только во время отлива.

— Как! Вам не нужны поучительные истории? Что же вам вообще тогда в жизни нужно, милостивый государь? — продолжал, как ни в чем не бывало, лодочник, хотя было понятно, что рыцарь начинает выходить из себя. — Тот, кто уклоняется от поучений, потом всегда об этом жалеет, но, увы, уже тогда поздно что-нибудь исправлять.

Ива был озадачен таким поведением не на шутку. Хозяин продолжал уплетать свою рыбу, по временам чередуя ее с ложкой бобов, а он стоял в дверях, так и не получив определенного ответа. Заметив в себе нарастающий гнев, Норемдан прочитал про себя наиболее успокоительное трехстишие Ведлимонда-поэта, и присел на пороге, решив подождать, пока негостеприимный хозяин закончит свою трапезу.

— К чему вам вообще торопиться? — рассуждал Лот. — Поспешность, она до добра не доводит, но только с ума сводит. Один мой приятель до того всегда торопился, что в спешке уронил всё свое наследство в реку (он нес его с собой в мешочке), а потом не смог достать. Какой же из всего этого вывод, как вы думаете, сэр?

— Наверное, что не нужно торопиться на переправе, — сказал Ива смиренно.

— Именно! Не в бровь, а в глаз, мой юный господин! Вы смотрите в самую, что ни на есть суть дела. Могу еще добавить и другой вывод, совершенно логично вытекающий из первого: тому, кто всё делает вовремя, торопиться не за чем. Спешит лишь тот, кто путает времена и лета и делает весной то, что нужно было сделать осенью.

Ива молчал, ему было очень грустно. Единственно, что его согревало, это благословение отца Лампадия. Он снова представил, как отшельник стоит на воде ручья с широкой улыбкой на своем детском лице. Он взял в руку две сухих былинки и стал плести из них маленький жгутик.

— В руках правды нет, — заметил Лот и зачерпнул полную ложку бобов, причем темная маслянистая гуща потекла ему в рукав, — беспокойные пальцы — признак пустой головы. Руки пустились в тщетную заботу — голова сама не знает, что ей нужно. Сделай выражение руки умным, и твои мозги найдут ту ниточку, которую потеряли.

Ива отбросил былинки и сел неподвижно. На душе у него было очень тяжело. Вдруг снаружи послышались легкие и медленные шаги и в лучах восходящего солнца показался тан Эреодульф, закутанный в черный плащ.

— Здравствуйте, сэр Джон, — сказал он устало. — Очень рад вас видеть. Хотите переправиться, я смотрю, а Лот показывает вам свою мудрость.

Норемдан был очень рад этой его утомленной и незаинтересованной деликатности. Он встал и взял на караул.

— Я вижу, ты по прежнему измываешься над путешественниками, Лот. Не хорошо. На тебя часто жалуются. Переправь нас, пожалуйста, через пролив и не в этой утлой ладье, которой я просил тебя не пользоваться, а в новом корабле.

При виде тана Лот оживился, он проворно скинул свою рыбу в корзину, куда она плюхнулась с мокрым шлепком, и стал тщательно отирать губы рыболовной сетью, висевшей на стене. После этого он подскочил к тану, вздрогнувшему от неожиданности, и увлеченно поцеловал его бледную руку с большим бриллиантовым перстнем.

— Ребята, ко мне! — закричал он зычным голосом. На его зов из-за бугра показались два дюжих парня с веслами. Создавалось такое впечатление, будто они там лежали всё это время, затаившись и зарывшись в песок. Пока они выкатывали из дока большую парусную лодку, тан присел на камень и устремил свой лазурный взгляд на море. В это время на берегу показался Дан с огромной полосатой сумой, которая при всей своей тяжести не могла испортить его царственную осанку.

— Не понимаю, что у тебя там? Складной постоялый двор? — спросил его Ива.

— Главным образом, еда, сеид.

— Это ваш слуга? — с интересом спросил Эреодульф.

— Да, невольник моей матери.

— А я решил, повидать еще раз могилу сына моего, Эйрика. Прошло уже девять месяцев со дня его гибели в сражении. В мае у него день рождения.

— Неужели вы поедете к курганам Саарской битвы в северный Акол?

— Государь меня отпустил.

— Но вы совсем один. Где ваша свита?

— Я так устаю от общения дома, сэр Джон, что мне иногда надо побыть одному.

Они помолчали. Когда лодка была на плаву, гребцы сначала перенесли в нее Эреодульфа. Ива тоже взял своего невольника вместе с его сумой и понес в лодку через набегающие волны.

— Я могу идти сам, господин, — забеспокоился Дан.

— Мне приятно, если всё мое достояние будет сухим, — ответил Ива и загрузил раба в лодку. Потом он сел сам, и они отчалили.

Погода была благоприятной. Относительно спокойным казалось море. Гребцы действовали очень слаженно. Тан сидел на носу в глубокой задумчивости. Когда они отошли немного от берега, весь замок Эреодульфа открылся в живописной береговой панораме во всей своей красе. Он был раскидистым, с огромным количеством башен, теснящимся вокруг одного центрального донжона, и напоминал самого тана, в окружении его многочисленных домочадцев.

Иве вспомнился тот вечер, когда он веселый и полный надежд, подплывал к приграничному берегу Кольтаны. Он радовался тогда, что ловко ушел от отцовских генитов, посланных на его поиски, когда удачно спрятался в стогу сена, вокруг которого те многократно проезжали без всякой задней мысли. В замке в тот вечер праздновалась свадьба старшей дочери Эреодульфа и весь берег светился потешными огнями и шутихами. Больше всего тогда Иву удивили вертящиеся крестовины, увитые голубым пламенем. С воды они казались движущимися фантастическими планетами. В воздухе стоял запах дыма и жареного мяса, который не перебивался даже солеными потоками морского ветра. Счастливый Ива плыл тогда в лодке к берегу, слушал веселые крики гостей у замка и внугренне ликовал, что впереди у него еще так много радостей и удовольствий.

Сейчас замок казался тихим и немного печальным. Утренняя дымка почти рассеялась. Она была слегка видна только у верхних башен, словно на шпили опустились передохнуть усталые облака. В другой стороне виднелся низкий пустынный берег, и впадающая в море Итна. В отдалении за рекой находился желанный Альпи. Ветер дул оттуда, и Иве казалось, что он теплее, чем морской воздух, потому что проносился над садом Эдана. Путешественники высадились. Тан Эреодульф направился через речной мост во дворец за своим конем.

— Я могу попросить, чтобы вам привели сюда вашего серого жеребца, сэр Джон, — промолвил он на ходу.

— Нет, благодарю вас, не надо.

Ива смотрел какое-то время на мост и траурный плащ бившийся в морском ветре, как пламя. Когда Эреодульф скрылся из вида, вместе с ним исчез и тот отголосок Альпи, который он принес с собой.

Чтобы не вызывать по дороге лишних вопросов, Ива надел фибулу короля под одежду, и они пошли с Даном по белым песчаным дюнам в сторону леса. Сначала им встречались редкие сосны, но потом резко началась трава и светлый смешанный лес с березами. Нежные деревья играли на солнце своими листочками. Голубое небо разворачивалось впереди, как свиток. «Как хорошо жить», — подумал Ива и сказал:

— Выйдем на большую дорогу, дойдем до хугора Дорги и там остановимся.

Он хорошо знал эту дорогу, потому что бежал от отца по ней. Здесь каждый трактир и дом у большого пути напоминал о его счастливом побеге. Лес постепенно стал мелеть, и они действительно вышли на большую дорогу. Ее утоптанные колеи были белыми, как старая кость. Давно не было дождя, поэтому цветы у обочины все были покрыты пылью, словно мучной патиной. Идти было легко, поскольку жара еще не наступила. По сторонам дороги потянулись пустынные поля. Видно было очень далеко из-за прозрачности воздуха.

Вдруг путники ясно увидели, как слева по полю быстро движется какое- то белое облако. Через некоторое время Норемдан стал различать приближающегося маленького жеребенка. Когда конь выбежал на дорогу, стало ясно, что это Парус.

— Парусеня, здравствуй, — сказал Ива. Жеребенок весело ржал и ласкался но не отвечал. — Почему ты не остался в замке и как ты меня нашел? Ты можешь говорить в присутствии Дана. Это мой любимый раб, я доверяю ему, как самому себе.

Парус покосился на невольника и ответил:

— По этикету я не имею права разговаривать при посторонних, но очень хочется.

Услышав голос коня, Дан в изумлении опустился на обочину.

— Если очень хочется, то можно, — уверенно ответил Ива, — этот невольник — почти часть меня самого, принадлежит мне с детства, так что здесь посторонних нет.

— Я узнал про тебя от темно-рыжего тана. Он пришел в королевские конюшни и вел свой рассказ.

— Что ты там делал, тебе надоел школьный денник?

— Сначала я ждал, а тебя всё нет и нет. Мне стало скучно. Пошел к папе в королевскую конюшню повидаться хотя бы с ним, а там разговор идет. Приходит темно-рыжий тан и говорит твоему самому огромному другу, который женился: «Видел сэра Джона на переправе». И тут они стали волноваться, всё обсуждают и обсуждают, а твой друг каждый раз кричит: недотепа, да недотепа, и, как крыльями, руками себя ударяет. Кто этот недотепа?

— Это такой человек, который шел к цели, но застрял на середине пути, — объяснил Ива грустно.

— От них я узнал, что тебе плохо, потому что темно-рыжий тан всё время говорил про тебя «как в воду опущенный». Я сразу вспомнил, как, бывало, ты ночью отведаешь своего напитка и всё падаешь головой вниз, а потом нырнешь в воду — сам такой прямой, бодрый, но глаза смотрят и не видят — это и есть «в воду опущенный». Я еще тогда не любил этого даже боялся. А потом пришел король Эдан.

Ива перестал гладить гриву жеребенка и застыл с каменным лицом.

— Нет, не останавливайся, — сказал Парус, — погладь еще — ты совсем мало гладил.

— Он что-нибудь говорил?

— У тебя появился чужой голос. Вот, ты сейчас сказал, но будто не ты. Сделай обычно, потому что мне от такого произношения страшно. У меня тон ржания меняется, если я пить хочу. Пусть тебя напоит твой человек.

Дан достал из торбы мех с водой, налил немного в бокал и поднес господину.

— На голову вылей, — сказал Ива, едва шевеля губами.

— Вот, это и есть «в воду опущенный», как я представлял, — заметил Парус, наблюдая, как капли скатываются по лицу рыцаря.

— Эдан что-нибудь сказал? Каким он был?

— Он был очень грустным. Пришел и сам стал седлать Паладина, потому что собирался ехать на прогулку, а когда меня увидел, сказал: «Разве ты не чувствуешь, что твоему господину плохо, почему же ты до сих пор здесь? Твой отец никогда не позволял себе такой рассеянности, но всегда находил меня, когда я в нем нуждался». А папа мне тоже говорит сквозь уздечку: «Господин Ива вышел на большую дорогу, мог бы и сам уловить это. Ты же — богатырский конь, а ведешь себя, как простая недогадливая кляча». Тогда я сразу побежал сюда, и вот мы встретились.

— Но ты еще очень юный, — возразил рыцарь, — в пути ты почти ничем не сможешь нам помочь, если задумал пойти с нами, может быть тебе вернуться домой?

— Никогда! Я останусь с тобой и принадлежащим тебе юношей. Не так уж я бесполезен. Пусть твой любимец отдаст мне свою полосатую сумку. Я смогу нести и больше. Тебя, конечно, мне пока не увезти, но твоего юношу я могу иногда катать, если он не будет сидеть на мне слишком долго и если научится распластываться по всему корпусу, чтобы равномерно распределять нагрузку.

— Но, милый, в дороге не будет той неги, к которой ты привык. Я не везде смогу тебе достать хорошего овса. Тебе придется есть траву и причесываться не каждый день.

— Меня это не расхолаживаеет, а наоборот вдохновляет. Должен же я быть в результате суровым богатырскеим конем. Траву и даже сухое сено я согласен есть, но только если ты иногда будешь угощать меня вкусной лепешкой, приправленный пыльцой, которую сам так любишь. («Пыльцой» жеребенок называл запах душистого вина, о котором рыцарь мало ему рассказывал).

— По рукам. Дан отдай ему свою торбу. Мы с конем пробежимся, а ты следуй за нами. Когда устанешь, скажешь, а то я чувствую, что застоялся — хочется движения. Думаю, и Пар не прочь порезвиться.

Витязь и жеребенок тут же пустились рысью. Удивленный Аллалейх был вынужден последовать их примеру.

Сколько длился этот бег, сказать трудно, он продолжался, и продолжался, и по всему было видно, что ни рыцарь, ни его конь останавливаться не собираются. Дан давно значительно отстал. Заметив это, Ива стал передвигаться петлями, то возвращаясь, то уносясь вперед. Наконец, Дан при очередной встрече сказал:

— Господин, больше не могу, давайте немного отдохнем.

— По-моему, мы только разошлись, скажи, Парус, — промолвил витязь.

— Это точно, — отозвался жеребенок, — так хочется еще побегать. Я знал, что если тебя найду, нам вместе будет очень весело.

— Ну, видишь, Аллалейх устал. Я думаю, здесь для нас подошло время усложнить задание.

— Я готов, — ответил конь, — я хотел бы быть достойным своего богатыря.

— Тогда давай суму мне, а сам возьми Дана.

Ива надел на себя переметную суму, а Парус подошел к невольнику, ласково утыкаясь в него мордой.

— Выдержит ли меня такой юный жеребенок? — с сомнением улыбнулся юноша. Он был, как и Норемдан, несколько выше среднего роста, очень гармонично сложен, довольно мускулистый, его никак нельзя было назвать субтильным.

— Легко, — весело промолвил конь, — конечно, господина Иву мне на быстром ходу пока не унести, но ты, думаю, в два раза легче. Уже сейчас у меня есть хорошие задатки. Мой высокочтимый отец — государев боевой скакун Паладин — носит короля со всем оружием и в доспехах на хорошей скорости, а Эдан высокий и могучий. Батя говорил мне, что в полном вооружении и броне он тяжелый, как каменная часовня. Я скоро буду таким же сильным, как мой батюшка, и это очень чувствуется. — С этими словами он заплясал вокруг витязей с бодрым ржанием.

— Раз ты так уступчив, попробую воспользоваться твоей любезностью, — сказал Аллалейх и легко вскочил на коня, но потом пригнулся и почти лег на холку, обхватив жеребенка руками и ногами. Стремительное путешествие по большой дороге возобновилось. Ива не чувствовал слишком большой усталости, несмотря на длительность пробега. Он не хотел потерять за время путешествия физическую форму, необходимую для воина. Когда он узнал, что Эдан послал ему Паруса, надежда затеплилась в нем, как обновленное пламя. Он надеялся служить, воевать, быть по-прежнему сильным, перенести всё, что придется, победить в конце концов. Он знал, — когда получит отцовское благословение, его мощь утроится. Чувствовалось, что он окружен близкими, не отброшен прочь из этой жизни.

Ива стал расспрашивать Паруса про короля, каким он показался ему при последней встрече, как смотрел, как говорил. Хотя король сказал всего одну фразу, разговоров им хватило на длительный забег. Дан слушал, слегка касаясь лбом гривы коня и поблескивая своими большими, длинными глазами.

— Мы нашли прекрасный способ передвижения, — заметил Ива, когда они мчались мимо бесплодной вересковой пустоши, — при соблюдении этого стиля мы прибудем домой в два раза быстрее, чем предполагали.

Между тем очень парило, от пустоши поднимался медовый запах, хотя цветения вереска не было заметно. Все пространство казалось дымчато-серым и волнистым, небо побелело от зноя и вдали стали слышаться отдаленные раскаты грома.

— Не пора ли нам пообедать? — сказал Ива и пристально взглянул на широкий и неподвижный горизонт.

— До дождя уже не успеем, — отозвался Дан, — будем есть все мокрое и запивать мокрой водой под мокрым ливнем.

Он не любил походные условия и раньше даже на охоте старался обеспечить своему господину домашнюю атмосферу. Везде, где он появлялся, воцарялись порядок и благополучие. Поскольку на равнине под проливным дождем устроить благородную трапезу было невозможно, Дан заранее уже был недоволен предстоящими лишениями и хаосом.

Воздух был насыщен разрядами, от этого волосы витязей стали топорщиться, а потом и вовсе поднялись дыбом. Кольтана славилась своими электрическими бурями, но переносить одну из них на открытом месте, несмотря на ее красоту, не казалось подарком судьбы, даже беззаботному Пару.

— Если мы немного поторопимся, — обнадеживающе заметил рыцарь, — мы еще до грозы успеем добежать до старого каштана и коновязи с навесом.

Путешественники ускорили свой бег. Вскоре вдали действительно показалось большое дерево. Над ним на древке был установлен громотвод, на котором безжизненно повис вымпел графа Алкуина Метонского [36], через чьи владения пролегал путь бодрых странников. Рядом находился навес с добротной крышей. Едва они поравнялись с каштаном, начался дождь, но под раскидистыми ветвями ливень почти не чувствовался.

Здесь еще в свое первое путешествие Ива встретил старого паломника, кряжестого, как само вековое дерево. Он был сгорблен, опирался на палку, и суставы на его пальцах больше напоминали древесные корни. Они тогда разговорились и узловатый путник рассказал свою историю о том, как он был рыцарем у одного жестокого и воинственного барона, про то, как участвовал в большом сражении под Нивонтом и в нескольких других битвах, как потерял всех своих родных, уведенных в плен. Его крайнее разорение войной не произвело на его неблагодарного глафорда никакого впечатления, и изувеченный и обедневшей рыцарь отправился по дорогам Кольтаны поклониться святыням и попросить для себя милости у встречающихся путешественников. На Иву тогда этот рассказ произвел большое вречатление. Он очень жалел стариков, а этот — бывший воин — показался ему особенно прекрасным с его ясной и точной манерой выражения, бесстрастными и спокойными движениями всё еще могучих членов. Норемдан убедил его взять свой плащ и большую милостыню, на что старый рыцарь долго не соглашался, уверяя, будто предлагаемая сумма слишком велика для бывшего сэра Гордона Лесли. «Ты мне, наверное, отдаешь всё, что тебе дал в дорогу отец», — повторял странник. «Нет, благословенный, у меня еще остается достаточно, — настаивал Ива. — Мой отец дал бы тебе гораздо больше, но я не приглашаю тебя в наш дом, поскольку он слишком далеко отсюда». Юноша взял с сэра Гордона слово, что он не пожертвует деньги в ближайший монастырь, но устроится в каком-нибудь селе собственным маленьким хозяйством. Ива считал, что воин, израненный в стольких битвах, должен быть окружен почетом своих детей и внуков, а видеть одинокого старика, оставленного на произвол судьбы тем самым бароном, которому он служил всю жизнь, ему было очень больно, поскольку в доме отца он видел обратное. Здесь старые воины жили в достатке и уважении. Он советовал Лесли жениться и очень рассердился, когда воин принялся смеяться над его настоятельными пожеланиями. Юноша был настолько раздосадован, что забрал свои пожертвования у развеселившегося паломника и опомнился только тогда, когда горбатый Лесли скрылся из виду. Ива, охваченный раскаянием, вскочил на свою кобылу, догнал странника и со слезами на глазах снова предложил ему свое вспоможение, целуя его корявые руки. Воин был очень тронут незадачливой ивиной пылкостью, вновь принял все подарки и пообещал молиться за него и его отца.

Это воспоминание явилось при виде знакомых мест с такой отчетливостью, что Норемдану показалось, будто он видит Лесли снова. На фоне пелены дождя он заметил какого-то согбенного человека, собирающего в некотором отдалении прошлогодние каштаны. Он вытягивал руку из-под навеса, выпутывал полусгнившие или лопнувшие и прорастающие плоды из мокрой травы и складывал их в дорожную сумку. Путешественник был одет как паломник, даже, скорее, как монах. Когда Дан стал устраивать под крышей коновязи костер, странник отошел подальше, но продолжал искать каштаны, шевеля траву посохом. Место для камелька было отмечено под навесом белыми плоскими камнями, на которых уже были разложены сухие дрова. Небольшая поленница располагалась здесь же. Подобная заботливость о проезжающих на дорогах была очень характерна для Кольтаны. Здесь в любом диком месте можно было встретить либо источник с ковшом и мощеным дном, либо места для костра, намеренно обозначенные камнями и удобной завалинкой, и едва ли не письменную инструкцию на двух языках с наставлениями по поводу разведения огня в лесу. Здесь под крышей, устроенной на частых резных опорах, тоже было немало следов кольтанской попечительности. Было оставлено сено для лошадей, на деревянной балке коновязи рыцарь заметил берестяную кружку. Каждый странник по возможности делал свой вклад. Ива подумал, что когда дождь прекратится, он нарубит еще дров в поленницу.

— Тебе придется поесть немного сена, хотя оно совсем несвежее, — сказал он коню, — здесь нет подходящей молодой травы — один вереск.

Парус, не желая разговаривать при посторонних, кивнул и принялся жевать сухой клевер, заготовленный еще с прошлого лета. Между тем монах, собирающий каштаны, привлек внимание рыцаря. У него сжалось сердце, когда он увидел тонкую и слабую руку странника, которой он шарил в мокрой траве. «Он голоден и собирает эти непригодные семена, чтобы подкрепиться», — подумал он с состраданием.

— Отче, — обратился он к паломнику, — неужели ты собираешься есть эти каштаны, которые валяются здесь с прошлой осени?

Незнакомец вздрогнул и поднял голову. Это был еще совсем молодой человек. Он не ответил и попятился.

— Благослови меня, братец, — сказал снова Ива, — и раздели с нами трапезу. У нас с собой есть нечто лучшее, чем старые каштаны.

Молодой монах оставил свое занятие и приблизился. Когда Норемдан увидел его вблизи, он сразу понял, что перед ним не юноша, а молодая женщина. Надо сказать, это совсем не бросалось в глаза. Загадочная незнакомка была достаточно высока ростом, стройна. Ее лицо с крупными и жесткими чертами несло печать степенности и достоинства. Взгляд был прямой и долгий — не слишком характерный для девушки ее возраста. Все ее движения были лишены суетливости. Страницу действительно можно было без всякой задней мысли принять за того, за кого она себя выдавала. Иву, однако, в этом отношении было не обмануть. Он сам не знал по каким признакам он судит, но он был полностью уверен в своем предположении. Может быть, что-то было в походке, в выражении рук, в звуке дыхания — сказать трудно, только перед ним стояла девица. Он решил никак не обнаруживать своей догадки и с учтивостью повторил свое приглашение. Паломница ответила отменно низким голосом:

— Бог да благословит тебя, добрый человек. Я еще не монах, но собираюсь им стать, я с радостью воспользуюсь твоей любезностью, потому что мне не удается поесть уже второй день.

— Неужели жители этой местности так скупы на милостыню, брат? Я раньше этого не замечал.

— Я как раз проходил через деревни, разоренные ардами, которые осенью осаждали королевский замок. Я иду в аббатство святой Евфимии Всехвальной поклониться мощам моего небесного покровителя великомученика Георгия. Но туда еще два дня пути, и я стал бояться, что ослабею в дороге настолько, что не смогу добраться, поэтому и собираю каштаны. Если их испечь, они не так уж плохи.

— Я знаю, что в аббатстве есть мощи Георгия Победоносца, я сам его чту. Туда действительно не добраться быстро, поэтому предлагаю основательно подкрепиться. Кроме обеда, у меня есть для тебя и милостыня, и пища в дорогу. Аллалейх, что мы можем предложить его преподобию в качестве пожертвования из еды?

— Есть сушеные сливы, крупа и сухари, сеид.

— Садись поближе к огню, брат Георгий, — предложил Ива, и сам подкатил к костру большой дубовый чурбан, покрывая его своим плащом.

— Называй меня Гуго. Я очень благодарен за милостыню, сэр рыцарь, да пребудет с тобой помощь всех святых.

Тем временем Норемдан заполнил сумку загадочного странника сухими лепешками и черносливом. «Надо бы девчонку проводить до места, — подумал он, — но если откажется, хотя бы поест хлеба по дороге».

— Возьми еще деньги, а крупу лучше положить уже в вареном виде. Сейчас Дан все приготовит.

Ива достал из пояса несколько крупных серебряных монет и один золотой. Гуго высвободил из грубого рукава пальцы и взял серебро. В этот момент Ива обратил внимание на необыкновенную нежность его руки со следами полировки на розовых ногтях. «Это девушка из благородной семьи, и она нуждается в помощи, поскольку у нее стряслась какая-то беда», — подумал рыцарь про себя. Он, однако, решил ничем не выдавать своего настроения и, как ни в чем не бывало, принялся за постный пирог с капустой, предварительно отрезав большой кусок для своего гостя и протягивая его на чистом листе мать-и- мачехи.

— Сначала молитва перед едой, — промолвил Гуго строго.

Норемдан отложил пирог и покорно встала со своего места.

— Твой слуга мусульманин? — спросил паломник и слегка нахмурился.

— Нет, он христианин, в крещении Дамиан. Он так выглядит, потому что мой отец выкупил его из числа пленных хазар, когда был в восточном походе.

— Хорошо, пусть он тоже выслушает молитву, стоя.

Когда путники поели, Ива осторожно спросил своего нового знакомого:

— Если хочешь, мы могли бы тебя проводить до аббатства, я сам не прочь поклониться святому Георгию. На дорогах сейчас неспокойно, а ты путешествуешь один.

— Боюсь, — я опасный спутник. У меня случились крупные неприятности, и я ожидаю погони. Не хотел бы, подвергать вашу жизнь опасности.

— Это, напротив, может нас с Даном только воодушевить. Если тебя кто-нибудь захочет обидеть, он будет иметь дело со мной.

— Ты очень самоуверен, сэр рыцарь, — промолвил Гуго, окинув Норемдана своим долгим и немного высокомерным взглядом. — Ты собрался поклониться святыням, но ведешь себя хвастливо, что не соответствует твоему благочестивому намерению. Откуда ты знаешь, сколько человек будут искать меня и как они владеют оружием. Смотри, чтобы тебе не пострадать также, как доблестному Ланцелоту, который не сподобился добыть Святой Грааль, в том числе, из-за своего тщеславия.

Норемдану было очень обидно это услышать. Если бы перед ним был мужчина, он, возможно, не удержался бы и наговорил грубостей, но поскольку он знал, что беседует с девушкой, он подумал: «Я хочу ей помочь, и в ее жалком состоянии я на ее месте не был бы таким занудой». После этого он, скрывая обиду, мягко сказал:

— Благодарю вас за наставление, ваше преподобие. Понимаю, — по моим грехам я недостоин предлагать свою помощь так запросто, но прошу вас всё же воспользоваться ею, тем более, что нам по пути.

Смиренный тон рыцаря, который не слишком хорошо вязался с его цветущей и решительной внешностью, казалось, поразил сурового Гуго. Его нежные щеки залились ярким девичьим румянцем.

— Простите меня, мой добрый господин, — проговорил он дрогнувшим голосом, — я не должен был быть таким неблагодарным. Я вижу, вы обиделись, — добавил он сокрушенно, — мне очень стыдно за мою черствость. Но поймите меня правильно. Я бежал от жестокости своих близких, а также еще потому, что давно хотел стать монахом, но мои родичи против этого, они будут меня искать и захотят вернуть силой, с намерением поместить дома в заточение.

— Но это же бесчеловечно! — с негодованием воскликнул Ива, — я сделаю всё возможное для того, чтобы защитить … тебя. — Его так и тянуло говорить благородной девице «вы», но он предпочел держаться своей первоначальной манеры, желая показать, будто относится к Псевдо-Гуго, как к молодому юноше.

— У нас большой дом, сэр рыцарь. За мной, наверное, поехали несколько воинов моего дяди — воинов по жизни и по призванию.

— Я сам воин по жизни и по призванию, и знаю, как защитить слабых и несправедливо обиженных!

— Из какой же вы дружины и где ваш конь и оруженосец? — удивился Гуго.

— Я служу в Альпи, но в настоящее время иду домой. Мой конь остался в военной школе, а оруженосец, как и я, уехал на побывку к родителям перед походом.

— Для королевского рыцаря ваш метод путешествия довольно неординарен. Вы всегда отправляетесь на побывку к родителям бегом?

Здесь Норемдан чуть не ответил: «Мне не хотелось бы касаться этих подробностей, миледи. Позвольте мне о них умолчать», — но вместо этого он задорно сказал:

— Прости мне мою грубоватую прямоту, брат, но если много будешь знать, скоро состареешься, а любопытной Варваре на базаре — сам знаешь что.

Казалось, подобный ответ вполне удовлетворил Гуго, он замолчал и рассеянно смотрел, как Дан угашает костер и собирает вещи. Дождь прошел, но яркие молнии продолжали полыхать на небе частыми зеленоватыми зарницами. Пустошь казалась после дождя совершенно фиолетевой, а угольно-серая туча уступала место светлой полосе прозрачного неба у самого горизонта. Норемдан пошел рубить дрова, поскольку у коновязи лежало несколько привезенных из отдаленного леса березовых бревен. Гуго подходил, брал поленья и складывал их под навесом. Когда со всеми бревнами было покончено, Ива решил приготовиться к перевозу своей спутницы. Он подозвал Пара и соорудил на нем из своего плаща и веревок подобие седла, причем даже позаботился о петельчатых стременах. Он привязал их с одной стороны, как и приличествовало, по его мнению, в данных обстоятельствах. Из того же пенькового жгута, прихваченного хозяйственным невольником на всякий случай, он сделал некоторое подобие узды и сказал:

— Мы пойдем быстро, чтобы засветло добраться до хутора Дорги. Надеюсь, браток, что ты согласишься проехаться на моем жеребенке, чтобы не утомиться раньше времени.

Гуго удивленно посмотрел на взнузданного Паруса.

— Впервые вижу такого необычного скакуна со столь своеобразной упряжью, — промолвил он, — и почему вы предпочли устроить на нем это женское седло?

— Не обессудь, Гуго, — ответил Норемдан, сохраняя невинное выражение лица, — может быть тебе неприятно ехать боком, но мой конь еще очень юн. Ему будет легче везти тебя именно в таком положении. Он еще не ходил под седлом, поэтому каких-то особых пристрастий у него в этом отношении нет, а так ему будет гораздо удобнее.

Парус с недоумением посмотрел на своего хозяина, но, естественно, ничего не сказал.

— Если у него нет никаких особых пристрастий, возможно, у него нет и пристрастия к тому, чтобы вообще возить кого-нибудь?

— Не беспокойся, это конь с очень хорошим характером, он всё знает и поскачет рядом со мной. Если тебе понадобиться ехать тише, чуть-чуть натяни поводья, но только не злоупотребляй этим, чтобы не повредить ему этой несовершенной уздечкой.

Гуго с сомнением оглядел жеребенка. Парус вел себя с большим достоинством, стоял совершенно чинно и неподвижно, будто и не был говорящим конем.

— Садись, можно уже отправляться, — промолвил Ива и подставил руку ступенькой, чтобы подсадить брата Гуго. Этот жест получился сам собой — Норемдан всегда так делал, когда хотел помочь даме сесть в седло. Молодой паломник посмотрел на рыцаря с подозрением. — Если бы ты ехал верхом, как обычно, — объяснил витязь, серьезно глядя в глаза своему спутнику, — я бы не подсаживал, но поскольку здесь всё для тебя непривычно — и упряжь, и конь — становись на руку и заскакивай на жеребца, а то мы и так сильно задержались.

Гуго привычным движением оттолкнулся от руки рыцаря и ловко примостился на устроенном для него седле. Ива помог ему с веревочными стременами и в этот момент мог воочию убедиться в изяществе и миниатюрности его ног. Чтобы Дан дольше не устал, он взвалил переметную суму себе на шею и пустился рысью вместе с конем.

— Первый раз вижу господина, который предпочитает нести на себе кладь, в то время, как его раб остается налегке, — сказал Гуго с интересом наблюдая за крупной рысью рыцаря, бежавшего рядом с жеребенком.

— Извини меня за мою грубоватую манеру разговора, братец, — ответил Норемдан, — но сдается мне, ты вообще не так уж много видел, поскольку, с позволения сказать, у тебя молоко на губах не обсохло, и ты, как ни крути, от горшка — целых два вершка.

— Может быть и не два, немного побольше, — усмехнулся Гуго, — но я не пойму, почему вы все время извиняетесь, сэр рыцарь? Я пока не услышал от вас ни одной грубости, которую вы уже неоднократно обещали.

— Еще услышите, — отозвался сзади Дан, — не выводите его из себя, а то он за словом в карман не полезет.

— Прикрой свою варежку, паршивец, и смотри себе под ноги, — ответил Ива дружелюбно.

— Вот на слугу своего вы ругаетесь, хотя здесь мне нечего возразить: по- моему, он должен радоваться освобождению от дорожной клади, которую вы тащите сами, и поэтому держать свое мнение при себе.

— Никто его не просил таскать тяжести, — заметил Дан (он, видимо, был недоволен тем, что его лишили хозяйственного достояния) — этот господин всегда готов пасть жертвой собственного произвола.

Гуго покачал головой:

— Первый раз вижу такого дерзкого раба и такого покладистого рыцаря.

— Я не покладист, но просто очень ленив, — ответил Норемдан, — а парень, действительно, любит иногда поворчать — это у него врожденное, причем не проходит ни при каких условиях.

Тем временем витязи миновали пустошь и мчались мимо холмов, покрытых кустарником. Зноя больше не чувствовалось. После грозы воздух был напоен травяной свежестью. Ива после отдыха у коновязи чувствовал прилив новых сил и бежал довольно продолжительное время с удовольствием.

— Неужели вы не устали, сэр рыцарь? — с интересом спросил всадник. — Первый раз вижу такую выносливость. Посмотрите, ваш слуга отстал, может быть отдохнем немного?

— Можно, — неохотно ответил витязь и остановился возле каменного колодца. Дан с усилием добежал до места и упал на траву. — До Дорги уже не так далеко, — обратился к нему Ива и стал заполнять мехи водой из колодца, — если повезет, отдохнем там основательно в гостинице.

— Что значит, «если повезет»? — недовольным голосом спросил Дан, выпивая ковш воды.

— Раньше там был очень неприятный хозяин постоялого двора. Последний раз, когда я останавливался у него, он не дал моей лошади овса, а меня отправил спать на сеновал, поскольку я показался ему недостойным уважения недорослем. — С этими словами Норемдан машинально снял Гуго с седла, и только потом подумал, что нужно было действовать как-то иначе. Для маскировки промаха, он сделал вид, что всё идет по уставу, и принялся пить из бурдюка воду, не обращая внимания на своих спутников.

Ива не хотел, чтобы его спутница сидела на холодной земле, и пошел в заросли нарубить веток для подстилки. Вдруг он услышал грубые голоса и смех, а потом звон оружия. Прямо на него из куста бузины выехал всадник. Он был в полном вооружении и кольчуге, но голова его была непокрытой, поэтому на солнце ярко блистала его лысина, начинавшаяся ото лба. Светлые длинные волосы были убраны на затылке в косу.

— Прочь с дороги, — крикнул он, направляя коня прямо на Норемдана. Рыцарь не привык к такому обращению, поэтому он бросил ветки и изо всей силы толкнул скакуна в грудь. Жеребец неловко изогнулся, но не удержался на ногах и упал вместе с всадником в заросли. Тут же из-за холма показались еще два витязя. Воин с белокурой косой усиливался подняться, но не мог — конь всей массой придавил ему правую ногу. Всадник ругался страшным словами, а потом крикнул своим товарищам:

— Я только что слышал ее голос, она где-то здесь.

Норемдан бросился к колодцу. Гуго нигде не было, Аллалейх стоял в воинственной позе со своим ножом, больше напроминавшим тесак. Двое выехали из кустов на поляну.

— Что вам нужно? — спросил Ива, обнажая отцовский меч.

— Мы ищем молодого монаха, — сказал один из всадников, отличавшийся мощным сложением, — и слышали здесь неподалеку его голос.

— Может быть вот это — тот самый молодой монах? — спросил Норемдан, указывая на Дана, — никогда раньше за ним этого не замечал.

— Твои шутки закончатся для тебя плохо, парень. Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Этот человек не тот, за кого он себя выдает, и он должен поехать с нами.

«Куда же она подевалась? — думал Норемдан, — здесь и спрятаться-то негде. Боже мой, колодец! Она там». Чтобы проверить свою догадку он подошел ближе к каменному парапету и сразу заметил пояс Гуго, зацепленный за металлический крюк, когда-то предназначавшийся для деревянной крышки. Он понял, что девушка висит на поясе внутри колодца. «Круто, — пронеслась у него, — но долго ли она так протянет?« Между тем, мощный воин спешился и стал прочесывать заросли у основания холма. Он с треском ломал кусты бузины, сопровождая все свои действия проклятиями.

— Тор, остановись, — крикнул ему с седла его напарник, — я вижу нашего монаха.

Он прянул с коня и устремился к колодцу. Навстречу ему выскочил Дан и нанес своим тесаком удар в лицо. Рыцарь отбросил от себя невольника и схватился за щеку, прикрывая глаз. Тор переваливающимися прыжками подбежал к колодцу и с силой вытащил Гуго на поверхность. Тот, не показывая и тени страха или смущения, ударил воина с двух сторон по ушам и вырвался из его рук, но ненадолго. Преследователь подхватил свою жертву на руки и понес к своему коню. В это время Ива оказался рядом, он с силой отнял Гуго и, придерживая его одной рукой, нанес Тору удар в край обнаженной шеи. «Кто его знает, — подумал он, — может быть, это ее родичи, и она не захочет их видеть убитыми». Тор заревел, как бык, и бросился на Норемдана с оружием. Ива, закрывая собой Гуго, решил дать противнику немного остыть и молча парировал удары. Заметив, что Дан хочет вступить в драку, он сказал ему:

— Ты не участвуешь. Отойди к колодцу и следи за монахом.

Ива знал, — если он будет слишком долго заниматься Тором, придет в себя рыцарь, раненый в лицо, и ему придется биться с двоими. Его также занимала та степень, до которой противники были преданы в его руки. «Если только выведу из строя, будет лучше», — решил он наконец, не представляя в точности характера отношений Гуго с его родичами. Он жалел, что с ним нет двуручника, составляющего главное достоинство рыцарского вооружения Кольтаны, и раздумывал над чрезмерной нежностью своей тактики. «Если бы я мог пустить в ход какое-нибудь бревнышко, это был бы самый подходящий ответ. Да, без двуручника или увесистого щита плохо», — размышлял витязь и с тоской изучал неторопливую и грузную манеру Тора — крупного, румяного ратника. Тут он заметил, как раненый в щеку тоже берется за оружие. «Слава Богу, глаз у него цел, но надо что-то делать». Норемдан резким движением выбил меч у толстяка. Это был, скорее, не прием лорда Меленхейма, а что-то гораздо более зверское и саарское, но раздумывать над этим не приходилось. Он подхватил Тора за корпус, поднял над собой и обрушил его всей тяжестью на второго ратника. Тот упал на землю и потерял сознание. В это время из-за переломанной бузины появились еще четыре всадника. Ива понял, — это одна команда, поскольку у них, как и у предыдущих рыцарей, были темно-лазурные геральдические вымпелы, приколотые к левому рукаву по кольтанскому обычаю. Чтобы ускорить весь ход свалки и направить его в нужное русло, Ива принялся валить коней вместе с всадниками. Для легкой дискредитации рыцарей он наносил каждому удар по ноге. Сначала он хотел бить под колено, но потом вспомнил, что там находятся сухожилия, повреждение которых грозит пожизненной хромотой — король Эдан предостерегал его от подобных ударов, когда они приняли бой в гостях у коварной феи Евдалумейды [37]. В результате, он решил остановиться на бедре. Два витязя, придавленные упавшими лошадьми, и снабженные глубокими ранами от его меча, проходящими через половину ноги, восклицали страшными голосами и покрывали Иву неслыханными проклятиями. Третий рыцарь хотел затоптать Норемдана конем. Его черный жеребец был агрессивный и мощный, напоминающий саарских боевых лошадей, не в пример изящным кольтанским скакунам предыдущих противников. Ива, однако, и здесь не растерялся.

— Ты что, голубь, с ума спятил?! — крикнул Ива коню во всю мощь своего голоса.

Жеребец шарахнулся и понес. Четвертого всадника Норемдан стал стаскивать за ногу с седла и чуть не получил поруб в голову, но поднырнул под брюхо коня и ударил мечом с другой стороны. Из поросли выскочил лысый воин с белокурой косой. «Хорошо бежит, мало покалечился — тоже неплохо, но мне от этого не легче».

— Заходите с двух сторон, — командовал лысый воскресшему Тору и рыцарю с раной на щеке.

«В этом и состоит недостаток безвредного боя, — подумал Ива, — видно пришел мой конец. Господи, прости и помилуй: иногда старался не грешить, но ничего не получилось». Прямо на поединок напрашивался воин с плешью — он, видимо, был здесь за старшего и стал наступать на Иву, размахивая огромным двуручным мечом. «Хороший клинок, — оценивал Норемдан достоинства оружия, — длинна подходящая, рукоять удобная». В это время Тор ударил сбоку, Ива парировал и отскочил в сторону, чтобы иметь немного времени. Один из рыцарей, упавших вместе с конем, присоединился к нападавшим. Норемдан отступил к колодцу и сорвал с него тяжелую деревянную крышу, а потом слегка оглушил ею Тора и одновременно нанес из-под руки удар лысому. «Достал все- таки, но слабо — близко подходить приходится. Против спадона с коротким мечом не сподручно». Он еще раз хорошо развернулся со своей деревянной крышей и положил парня со шрамом. Белокурый рыцарь продолжал наступать, размахивая двуручником. К месту поединка подлетел воин на вороном.

— Успокойся, Конрад, оставь его мне.

— Нет, уж он мой, — проговорил лысый сквозь зубы.

Всадник снова направил своего жеребца на Норемдана. Вороной казался возбужденным до последней степени: глаза его налились кровью, бока были изранены ударами шпор. «Все-таки растопчет или покусает, не уйти. Жалко зверя, ну да ладно — не мой конь». Он ударил коня своей колодой в переносье, жеребец взвился на дыбы. Ива поменял позицию и спрятался за вороного, используя его, как укрытие. Всадник хотел атаковать секирой, но Норемдану удалось стащить его с лошади. Он не докончил этого дела и принялся за лысого Конрада, конь скрылся с поля боя, волоча за собой на стремени витязя с секирой. Хотя Тор так и не пришел в себя, кроме него, помощников у рыцаря с двуручным мечом было предостаточно. Ива решил больше не выжидать и бросился в общую свалку с боевым кличем клана Кирк. Рыцари окружили Иву со всех сторон. Он вел поединок достаточно спокойно, в основном действуя деревянной надолбой. Вдруг справа от него показался Дан, отвлекая нескольких нападающих на себя.

— Иди на место, недоносок, — гневно крикнул ему Ива, — следи за девчонкой и не суйся сюда. — Дан ранил одного из наступавших своим тесаком и хотел продолжать свою атаку. — Убирайся, отсюда, стой у колодца, они отнимут Гуго, и тогда все будет бесполезно!

Аллалейх отошел, но Норемдан заметил, что его раб ранен. Во время схватки он не уставал любоваться мечом Конрада. Клинок был несколько больше и длиннее, чем было принято, но все-таки не дотягивал до спадона. «Необычный меч, но пропорции — прекрасные — отличный размер». Здесь он понял, что хочет завладеть этим клинком. Среди нападавших все были ранены. У Конрада на плече виднелся глубокий поруб, который сильно кровоточил. «Этот уже потерял много крови, слабеет, мне надо еще нажать», — думал Норемдан и стал биться за понравившийся ему клинок. Всеми силами он старался разоружить рыцаря, но ему это долго не удавалось. Наконец, Ива нанес ему еще один удар по кольчуге в корпус. Он почитал это действием довольно бессмысленным, поскольку саарскиие кольчуги нельзя было пробить простым ударом гладиуса (его отец, правда, прорубал). Здесь, однако, представлялся совсем другой случай: кольтанский доспех не выдержал, Конрад получил неглубокую рану в солнечное сплетение, не смог удерживать меч, и Ива алчно завладел новым оружием. Он отбросил свой гладиус и крышу колодца в сторону и пошел на своих противников, вертя со свистом огромным клинком Конрада. Вдруг, ему показалось, что это с ним уже было. Он снова увидел перед собой растерянные лица восьми воинов бурого Драккара и отчаянный крик по- ардански: «Лааминту, дите — эри!» [38] Перед ним так же, как и тогда, было несколько смущенных лиц. Конрад лежал на земле, зажав последнюю рану плащом.

— Господа, уходим, — скомандовал он хрипло.

Воспрянувший Тор потащил его с поля боя. Ива не собирался убивать, хотя мог бы порубить всех до единого, как крапиву. По выражению лиц он видел, что его враги предоставляют ему эту возможность, что они готовы к этому. Витязь черного жеребца не хотел, однако, отступить, он пытался нападать со своей секирой. Иве уже надоел весь базар, он чувствовал, будто начинает уставать, поэтому принялся угрожать оставшимся противникам на словах: стал описывать в страшных подробностях свои кровожадные намерения, подбирая наиболее берущие за сердце метафоры. И, хотя он только поводил мечом, не нанося ни единого удара, израненные витязи обратились в самое настоящее бегство. Они подзывали на бегу коней, вскакивали в седла и уезжали. К счастью, вороной жеребец тоже откликнулся на зов своего хозяина. Его переносье, судя по всему, было переломано, свирепая морда покрыта кровью. «Жалко зверя», — подумал Ива, положил двуручник и стал чистить лезвие своего гладиуса о траву, чтобы вернуть Мелидареми в ножны. Он обернулся к колодцу. Там, бледный, как полотно, стоял Гуго, погруженный в молитву. Дан с обнаженным тесаком находился рядом. Когда рыцарь оглянулся, Гуго подлетел к нему легко, как птичка, и спросил совсем другим голосом, чем у него был до этого:

— Вы ранены?

— Нет, я не ранен. Всё в порядке, собирайтесь, пора в дорогу.

Не дослушав его, юная спутница очень трепетно, совсем по-женски принялась отирать ему лицо краешком своего рукава.

— Как вы уцелели в такой схватке? Никогда ничего подобного не приходилось видеть!

Ива был очень тронут вниманием девушки, но сделал вид, будто не замечает в ней проявления слабости, поэтому сказал:

— А ты много, чего не видел, братец: еще мал и молоденек.

— Мне не хватит всей моей жизни для исполнения перед вами долга благодарности, сэр рыцарь!

— Думаю, тут, большей частью, подействовала твоя молитва.

Затем, чтобы сменить тему он спросил:

— Как имя этого меча, ты, случайно, не знаешь?

В Саарне считалось плохим предзнаменованием владеть трофейным оружием, не зная его названия, поэтому на саарских клинках имен никогда не писали, чтобы при захвате они не могли послужить врагам во всей полноте. В Кольтане, напротив, мечи всегда подписывались. Меч Конрада не нес на себе имени, так что даже возникало подозрение о саарском происхождении клинка. В пользу этого предположения говорила еще чрезмерно роскошная рукоять, оплетенная у основания витым серебром, и огромный ромбовидный рубин на эфесе.

— Это оружие моего дяди, двуручник Тулидун, посвященный святому Дунстану. Вы будете владеть им по праву. Теперь вы знаете имя моего дяди и его клинка, но себя вы так и не назвали. Вас крестили в честь Георгия Победоносца? За кого мне молиться до конца моих дней?

— Нет, — в честь Иоанна Крестителя, можешь называть меня «сэр Джон».

— Я слышал ваш боевой возглас. Это ведь клич древнего королевского дома, вы к нему принадлежите?

— Да, но я совершил поступки, недостойные моего родства, поэтому я не хотел бы называть себя полностью, чтобы не позорить своего отца.

— Это ваше право, тем более, я тоже не назвал себя вам, — промолвил Гуго, опустив глаза.

Хотя в пылу схватки Ива назвал свою спутницу «девчонкой», он не был уверен, что его слуга и она сама обратили на это внимание, поэтому не собирался ничего менять в установившихся отношениях, тем более, что они были проще и удобнее, чем полагалось.

Ива приторочил Тулидун к седлу, водворил потрепанную крышу колодца на место, подсадил брата Гуго и собирался взять суму, но тут заметил, что Дан хромает и что его правая нога в крови. Это его разозлило: «Говорил ему не соваться, так нет!«

— Ты что же, хромаешь? — спросил он гневно, — а как ты теперь пойдешь пешком до Саарны?

— Рана легкая, она почти не мешает, — неуверенно сказал Аллалейх.

— Почти не мешает! — взорвался Норемдан, — Да ты понимаешь, самородок недоношенный, как ты меня сейчас подставил? Я тебе разрешал вступать в драку?

— Нет, господин.

— А какого рожна ты ослушался?

Дан сложил на груди руки в знак покорности и сразу получил богатырскую оплеуху, от которой упал на землю.

— Какая же ты все-таки забубённая скотина! — продолжал Ива в раздражении. — Ты здесь для того, чтобы служить мне, а не чтобы хромать!

— Я могу служить, хромая, — отозвался Дан, поднимаясь на ноги.

— Поговори еще, хазарская морда! Разве я когда-нибудь сомневался в твоем благородстве или доблести, недоносок?

— Никогда, сеид.

— Если я говорю, стоять и беречь попутчика, так и надо делать!

— Виноват, господин, накажите.

— Легко сказать! Да на тебе места живого нет.

— Но это уже не моя вина, — беззаботно ответил раб.

Его невозмутимость всегда бесила Иву до последней степени. Он взял его за ошейник.

— Помилуйте его, сэр Джон, — вмешался Гуго, — не бейте больше. Он ведь защищал вас, рискуя жизнью.

«Она, в конце концов, права, — подумал рыцарь, — я опять вышел из себя, вопреки всем своим намерениям. Здесь ведь действительно ничего нельзя сделать, гневом горю не поможешь. Надо было сразу смириться и не базарить». Он продолжал держать Дана за ошейник, притянув к себе, Аллалейх взглянул на него и улыбнулся. Ива усмехнулся ему в ответ:

— Нахалюга недоделанный! — Он отпустил ошейник. — Иди, целуй руки его преподобию, поблагодари его за избавление от трепки.

— Поклажу могу нести я, — сказал невольник, исполнив повеление, — теперь я всё равно не смогу бежать.

— Да ты и идти, как следует, не сможешь.

— Смогу, господин, постараюсь.

— Пусть он поедет на коне, — вмешался Гуго.

— Нет уж, на коне поедет его преподобие, — веско промолвил Норемдан. — Вот что! Я не собираюсь с тобой тащиться еле-еле, а потом ночевать в поле. Понесу тебя сам — этакую борзомордую скотину. Сядешь мне на спину.

— Но, сеид!

— Опять не слушаешься! Схлопочешь еще тумака. — С этими словами рыцарь обвязался плащом Аллалейха, сделав за спиной подобие котомки. — Я дойду сегодня до Дорги засветло, и буду ночевать в постели после нормального ужина, чтобы там ни говорили и не делали разные махровые недоноски! — добавил Ива энергично. — Залезай на спину, паршивец.

Дан со вздохом покорился. Ива затянул свободные концы плаща у себя на груди так, что Аллалейх оказался привязанным сзади, как цыганское дитя, и, повесив на шею переметную суму, зашагал по дороге. Парус тронулся следом.

— Торбу можно везти на коне, — заметил Гуго робко, с любопытством следя за бодрой походкой рыцаря.

— Тебе будет неудобно, — отозвался Норемдан, — если будем еще останавливаться, я по-другому оседлаю жеребчика, и тогда можно будет поменяться.

Путники, несмотря на постигшие их неприятности, продвигались по дороге довольно проворно. Начинало вечереть, воздух сделался влажным. Наконец, вдали показался хутор Дорги, его хорошо было видно из-за цветущих яблонь. Они ярко выделялись на фоне вечернего горизонта. Странники подошли к постоялому двору под названием «Сладкий медведь». Норемдан помог Гуго спешиться, снял с себя Дана и торбу и вошел вовнутрь. На ларе у расчетного стола сидел хозяин, таким, каким он его помнил в прошлое путешествие. Он и тогда не производил впечатления злого человека, скорее, сварливого и причудливого.

— Милый, я хотел бы остановиться у тебя на одну ночь вместе с моими спутниками.

— Я тебе не милый (фамильярности не позволю, даже от проезжающего рыцаря). Можешь занять комнату, а мальчишка пусть идет на сеновал.

— А конь куда должен идти?

— Ты называешь этого малыша конем? Его место — тоже на сеновале.

Ива уже устал сегодня от ругани и рукоприкладства и ему хотелось быстрее расположиться на отдых, но привычки этого хозяина он знал, и они требовали каких-то особых действий. В последний раз, когда они виделись, Ива ехал три дня без хорошей еды и сна, поскольку от города Пивидама до Дорги не было постоялых дворов. Когда же хозяин послал его вместе с конем на сеновал, у него не было силы противиться этой несправедливости. Он был рад, что хотя бы будет спать под крышей, и провел ночь прекрасно. Однако утром на свежую голову, он увидел, что трактир очень добротен, и при нем находятся прекрасные, чистые конюшни, где лошади некоторых проезжающих были снабжены овсом. Парень стал вынашивать планы мщения и после завтрака, поев и выпив за двоих, не пожелал заплатить достаточно денег, а когда хозяин кликнул сыновей, чтобы призвать его к порядку, устроил в гостинице такую свалку, что убытки можно было рассчитывать со слезами на глазах. Полагая все это недостаточным, он счёл необходимым еще отмстить за свою любимую кобылу Тетёрку: того, кто лишил ее овса, Ива почитал уголовным преступником — это, конечно, не шло ни в какое сравнение с его выдворением на сеновал. Недолго думая, Ива испортил топором коновязь, потом перекинулся на красивый денник. Когда часть лошадей, изгнанных из конюшен, в ужасе забегала по двору, он вскочил на свою Тетёрку и ускакал, сопровождаемый рыданьями дочерей хозяина и его тщетными проклятьями.

Сейчас у Ивы было совсем другое настроение. Он жалел, что не сдержал своего гнева в присутствии Гуго и не собирался выходить из себя снова. Как только это сделать? На знакомые ответы хозяина он не мог не сердиться. Его только удивляло, как только ему раньше удалось сдержаться в доме лодочника — там он не нагрубил, не дал воли рукам… Вдруг перед ним ясно предстала та мысль, которая одна подавила все его существо, вместе с родным для него гневом. «Эдан прогнал меня от себя за мою измену всему тому, что он считает хорошим». За текущими приключениями он почти забыл об этом. Когда эта ужасная правда явилась снова, ее появление было подобно углю, положенному на сердце. От боли Ива опустился на скамью за столом. Хозяин, восприняв этот движение, как призыв к ужину сказал:

— Не беспокойтесь, сэр рыцарь, ужин подоспеет в одно мгновение. Для вас всё будет самое лучшее, ведь я и под кожухом смогу распознать по-настоящему благородного господина из Альпы.

— Благословенный, — сказал Ива упавшим голосом, — подожди, не торопись исполнять то, о чем я не просил, и выслушай меня.

Серьезность тона удивила трактирщика. Он присел на край скамьи.

— Вы говорите так, словно похоронили вчера любимую тещу, сэр. Не стряслось ли с вами беды? Если так, то я могу подать такое вино, которое в миг уврачует все невзгоды.

— Больше года назад я похоронил в твоем трактире свою честь добропорядочного странника, господин Рональд, если вы меня помните.

Хозяин привстал со своего места и уставился на Иву, морща лоб и щуря глаза.

— Не хотите ли вы сказать, дорогой сэр, что вы — дикий Джон из Саарны?

— Увы, это так.

— Вы слишком сильно выросли, чтобы я хотел иметь с вами какие-то отношения, — оживленно воскликнул Рональд и вскочил со своего места, — если, будучи сопливым мальчишкой, вы смогли превратить этот относительно благополучный дом в груду развалин, что же ожидает меня и мою бедную семью при вашем втором пришествии. Делайте здесь, что хотите, я не желаю с вами разговаривать! Сейчас выйдет моя жена. Об ужине можете договариваться с ней, надеюсь, вы будете учтивы — вы и тогда проявили к ней некоторую снисходительность.

— Прошу вас, не уходите! — просил Ива, останавливая рассержанного трактирщика за руку.

Тот с силой вырвался от него и, заметив спутников Норемдана, которые, привлеченные шумом, тоже вошли и сели за стол у входа, прокричал:

— Ага! Вы привели с собою своих приспешников. Юный монах и сарацин — прекрасная компания! Молодой человек, — обратился он назидательно к Гуго, — не водите с ним дружбы — он научит вас пьянству и разврату, или уже научил?

— Нет, еще не научил, — спокойно ответил Гуго с усмешкой.

— Господин Рональд, я хотел бы загладить перед вами свою вину.

— Что?! Повторите еще раз, я чего-то не понял.

— Я жалею о том, что сделал тогда, и хотел бы сейчас попросить у вас прощения и возместить все убытки.

— Аманда! Иди-ка сюда. Здесь у нас одна диковинка, — прокричал хозяин в растворенную дверь, — поторопись скорее, а то пропустишь.

На пороге во внутренние комнаты показалась жена хозяина — статная и приятная женщина.

— Зачем ты так кричишь, дорогой? — сказала она, неторопливо спускаясь с маленькой лестницы, — внуки испугаются. Они только легли.

— Аманда, кто бы ты думала этот импозантный господин, сидящий перед тобой?

— Рональд, перестань, пожалуйста, я чувствую, ты хочешь затеять новую ссору, нам это совсем не нужно, тем более, что оба твоих сына в отлучке. Сэр рыцарь, простите его, сейчас я подам ужин.

— Нет, Аманда, погоди, — сказал хозяин, и глаза его сузились от удовольствия, — это дикий Джон из Саарны, который учинил здесь разгром полтора года назад. Он изрядно подрос, но теперь у него другие приемчики. Повторите-ка при ней, сэр рыцарь, что вы сейчас мне сказали.

— Я хотел бы попросить у тебя и твоей супруги прощения, за все, что сделал вам худого, — повторил Ива твердо. — Готов возместить все убытки. Я сейчас при деньгах, как, впрочем, и тогда. Господин Рональд мне сейчас сказал, будто не хочет со мной разговаривать, может быть, тогда вы, госпожа, назовете мне стоимость разрушений. Надеюсь, правда, на вашу снисходительность, поскольку со мной спутники, не причастные к злодеяниям и нуждающиеся в отдыхе, а также конь, который, поверьте, не отказался бы от овса. — Последнее слово он сказал с ударением. — Простите меня, примите от меня необходимую сумму и позвольте остаться на ночь, не выгоняйте.

— Ну, что, простим его, Аманда?

— Как ты можешь об этом спрашивать, дорогой? Видно, же, что сэр рыцарь раскаивается за свои прежние ошибки. Как можно отвергнуть подобные проявления чувствительности?

Норемдан поднялся со своего места и подошел к стойке, где хозяин стал вести какие-то рассчеты. Через некоторое время он назвал довольно большую сумму. Ива достал из пояса несколько золотых. Рональд с удивлением посмотрел на него.

— Здесь же в два раза больше?

— Кроме возвращения долга, я хотел бы воспользоваться вашим гостеприимством, уважаемый, и занять две комнаты — одну с моим слугой, которого вы спутали с сарацином, а другую должен получить мальчик — он нуждается в особом внимании. Возможно, госпожа Аманда не откажется окружить его юность подходящей его возрасту материнской заботой.

— Сэр Джон, я вполне могу переночевать на сеновале, — сказал Гуго, вставая.

— Нет, что ты, милый. За кого ты нас принимаешь? — с улыбкой промолвила хозяйка. — Твой покровитель прав. У тебя очень утомленный вид, кроме того, мне совершенно понятно, что ты не вполне привычен к походным условиям. Пойдем со мной, мой сладкий, я покажу тебе твою комнату.

— Вы очень добры, госпожа, — сказал Норемдан, — не сочтите это за чрезмерную требовательность с моей стороны, но в его комнаты нужно подать достаточно горячей воды для мытья и ужин. Вы понимаете, — его преподобию неудобно сидеть вечером внизу с пьяными гостями.

— Всё будет сделано, как вы приказываете, сэр рыцарь, не беспокойтесь.

Ива, однако, пошел посмотреть комнату Гуго и, найдя ее неудовлетворительной, уступил ему те апартаменты, которые хозяин предназначил для него. Потом он купил крепкого вина для обработки раны своего невольника и еще дорого розового десятилетней выдержки для жеребенка.

— Вижу, вы прекрасно разбираетесь в винах, сэр, — с удовольствием заметил ему Рональд, когда Ива сам спустился в погреб, чтобы выбрать нужное. Он, конечно, не стал раскрывать истинного назначения своей последней покупки, чтобы не оскорбить подобной причудой хозяина.

Сначала он тщательно осмотрел раненое колено Аллалейха, несмотря на его возражения. Норемдан считал, что благодаря опыту работы в лазарете леди Эстель во время последнего похода, он сделает перевязку лучше, чем Дан. Он почувствовал огромное облегчение, когда увидел, что не задеты сухожилия. Поруб был довольно небольшой, ровный, но достаточно глубокий. То, что он доходил до кости, взволновало Иву — на войне он собственными глазами видел весь прогресс похожей раны, как она сначала воспалилась, а потом перешла в гангрену. Поэтому он предельно усилил освещение в комнате, очень тщательно промыл все вином (при этом его тянуло к выпивке так, что хоть стой, хоть падай) и прижег самым добросовестным образом, потом плотно соединил края и наложил тугую повязку с участием деревянной дощечки, чтобы нога не двигалась на сгибе. Впоследствии во время путешествия он сам следил за тем, как поруб заживает, собственноручно менял бинты, чем неизменно приводил своего раба в крайнее негодование. Благодаря его усилиям, выздоровление наступило быстро. Уже в Пивидаме он разрешил Дану ходить без планки, фиксирующий сгиб, а Барендаль и Танджель он прошел без посоха.

В тот вечер на хуторе Дорги Ива не мог также обойти вниманием Пара. Он спустился в конюшни и принялся чистить жеребенка, предварительно убедившись, что он хорошо поел. Поскольку рядом никого не было, он спросил своего любимца, не устал ли он после своих дневных трудов. (По этикету конь не имел права заговаривать первым, и Парус, в целом держался этого правила, исключая беседу их первого знакомства в Альпи).

— Я совершенно не устал, — ответил жеребенок, ласкаясь к Иве, — если бы ты приобрел седло и упряжь, ты бы увидел, что я могу быть полезным. Дан легко может на мне ездить — он очень гибкий и нетяжелый. — Промолвив это, Парус посмотрел на хозяина испытывающим взглядом.

— Если ты хочешь о чем-нибудь спросить, я отвечу на твой вопрос, — сказал Ива, воспринявший этот взгляд, как приглашение к разговору.

— Ты говоришь, — Дан — твой любимец, почему же ты ругал его и даже ударил?

— В этом выражается моя любовь к нему. Но не беспокойся, к коням моя склонность проявляется иначе.

— Ты не будешь меня бить или бранить?

— Нет, конечно, я никогда не ругался по-настоящему ни на одного коня и всегда езжу без плети, о шпорах речи не идет даже — в Саарне это не очень принято.

— Ты меня успокоил. Когда ты во время сражения ударил вороного жеребца деревянной крышей, мне тоже было не по себе.

— Этот конь вступил со мной в битву. Если мы окажемся вместе на поле брани, и я прикажу тебе нападать, ты должен не бояться, но поступить также, как он. Этот вороной — очень смелый конь, хотя видно, что свирепый. У тебя совсем другой характер.

В это время в деннике появился Дан, опирающийся на костыль.

— Почему ты встал, я же приказал тебе лежать? — воскликнул Ива с неудовольствием.

— Уже успел соскучиться, — ответил раб и устроился на сене, — люблю смотреть, как вы работаете.

Ива действительно не все виды хозяйственных занятий предоставлял невольнику. За конем он обычно ходил сам, а на охоте чаще всего рубил дрова и разделывал мясо без помощи Аллалейха, хотя всё это он мог доверить и ему. Дан был единственный человек, которому он разрешал иногда чистить своего скакуна в виде особой милости. Ива уже закончил влажную чистку и, обтерев жеребенка насухо, расчесывал ему гриву.

— Ну, ладно, можешь остаться, заодно проследить за всеми особенностями ухода. Тебе нравится Пар?

— Более красивого жеребенка мне видеть не приходилось, сеид. Просто голубь какой-то.

— Рад, что он тебе нравится.

— Куда же ты собираешься везти ту девушку, из-за которой тебя чуть не убил рыцарь с плетеным хвостиком? — спросил Парус.

— О какой девушке ты говоришь? — удивился Дан.

— Разве ты не заметил, — всадник, который на мне ехал после тебя, это — леди.

— Даже в голову бы никогда не пришло, — признался Аллалейх, — откуда ты знаешь?

— Я сразу понял это по запаху, и хозяин догадался. Наверное, он тоже хорошо разбирается в ароматах.

— Нет, конечно, — засмеялся Ива, — но, по-моему, это видно.

— Это видно только таким, как вы. Нормальные люди находятся вне этого опыта, — проговорил раб, качая головой.

— Это, значит, ты нормальный, а я — нет?

— Конечно. Только оторвались от одних девок, возле вас сразу оказываются другие. Вы притягиваете их, как магнитом. Думаю, покоя от них не будет всю дорогу. Если бы мы шли через Великую сильфийскую степь, вы бы отрыли себе спутницу в какой-нибудь котловине. Я удивляюсь, что пока мы добирались от причала до коновязи, несколько девчонок не упало на вас с неба.

— Ну, вот, посуди сам, Парусеия, можно ли терпеть этого инвалида больше одной минуты? Завтра мы пойдем в аббатство, это недалеко отсюда.

— Ты не принес мне вкусную лепешку с пыльцой, как мы договаривались? — спросил жеребенок.

— Конечно, принес — ты заслужил это угощение своими трудами. — Ива достал из-за пазухи подсушенный хлеб и стал поливать его розовым вином. Запах прекрасного напитка поразил его больше, чем предполагалось, и ему захотелось выпить еще сильнее, чем в первый раз.

— Что это, сеид? У вас уже и конь приучен к хмельному?

— Но он же не пьет, Аллалейх, я добавляю несколько капель к хлебу просто, как духи.

— Просто духи! Хорошенькое дело! Сразу можно узнать коня заправского бражника: уже с молодых копыт он требует вина. Что же будет дальше? В военном походе вы будете пьянствовать в компании с вашим жеребцом!

— Если ты действительно мне сочувствуешь, возьми-ка у меня эту флягу, чтобы я не приложился к ней сам.

Дан забрал у своего господина и флягу, и хлеб.

— Коню вреден хлеб, — не унимался Дан, — пусть он питается овсом, а все эти ваши выдумки — баловство одно!

— Ну, дай ему эту лепешку, хазаря, не будь слишком строг к нам, булка совсем маленькая и подсушенная. Она не повредит, а только повысит настроение, видишь, как он тянется к тебе.

— Что за народ! Зачем ему повышать настроение на ночь? — ворчал Аллалейх, скармливая хлеб коню. — Сейчас время подумать не о создании ночного настроения, а об отдыхе. Идите сами спать, хвост я расчешу сам.

— Мне бы так хотелось, чтобы господин Ива побыл еще немного, — протянул разочарованно жеребенок.

— Не будь таким эгоистом, Паря, богатырскому коню это совсем не к лицу, — назидательно промолвил Аллалейх, принимая гребень у рыцаря, — господину Иве давно пора в постель. Спокойной ночи, сеид.

Едва Норемдан добрался до постели, он провалился в сон со стремительностью сорвавшегося в воду камня. Сначала ему снилось, будто он бьется с рыцарем белокурой косы, который побеждает. Удары меча делаются всё тяжелее, и он не в состоянии отразить их. И будто он сам себе говорит: пора идти за оружием моего первого посвящения, без него мне не управиться. И вдруг сразу видит короля Эдана.

— Твое первое оружие рыцарского посвящения находится у твоего эсквайра Хвёльви, — говорит он. — Признаюсь тебе, что его поездка домой в Сильфиану к своему пра-прапрадеду, принесла противоречивые плоды. Итогом общения с тобой явилась некоторая необузданность нрава и дерзость, поразившая эрла Торина Старого столь глубоко, что он написал мне об этом. С другой стороны, его владение оружием дома нашли превосходящим всякое возможное совершенство для подростка одиннадцати лет. Поскольку этому его тоже научил ты, я и упомянул о двойственности общего впечатления. В любом случае, общение с тобой ему по большей части вредно: ты его избаловал, и мне, чтобы хоть как-то оправдаться перед моим другом Торином, нужно к малому совершеннолетию отрока сделать его поведение столь же безупречным, как и поведение его юного дяди Эдвина — моего оруженосца. Чтобы достичь успеха в предельно краткие сроки я определил его на воспитание к отцу Дормидонту, так что тебе пока придется обходиться без эсквайра. Но если ты захочешь забрать свое снаряжение, прежде всего, двуручный меч Авассколл и гладиус Алмазный Крест, подаренный мной, все это находится в палатке Дормидонта на хранении у Хвёльви.

Ива отправился на поиски палатки Дормидонта. Верным знаком ему служил красный шатер походной церкви. Неподалеку от него виднелась большая, но скромная палатка пресвитера из светлой парусины. Еще на улице он услышал его слова, обращенные невидимому собеседнику: «Вы должны тщательнее готовить мои задания, чадо. Ваш последний перевод с английского сделан небрежно. Вы прекрасно знаете, что переводить следует целыми сочетаниями, а не слово за слово. Здесь получился едва ли не подстрочник, вместо литературного опуса». Потом раздался тихий детский голос. Норемдан не разобрал смысла ответа, но интонации напомнили его оруженосца Хвёльви с тем только отличием, что все ноты речи звучали несколько ниже обычного. Несколько робея, Ива приблизился ко входу и сказал:

— Отче, благословите.

— Бог да благословит вас, чадо. Можете войти.

Норемдан приподнял занавесь и вступил в шатер. Его взору открылась необыкновенная для походных условий картина. Помещение напоминало школьную комнату в Альпи: множество книг и свитков теснилось повсюду. Можно было видеть не только латинские сочинения, но английские и галльские манускрипты, книги по истории и астрономии. В центре на высоком стуле, опираясь ногами на резную скамеечку, сидел повзрослевший Хвёльви. Он изменился, сделался выше ростом. Короткая прическа очень красила его, придавая строгий и мужественный вид. Одет он был более, чем просто, но во этом присутствовал неподражаемый оттенок аристократизма, появившийся, вероятно, не без влияния воспитателя. Более всего поразил Иву сам пресвитер. Он не носил больше серую монашескую сутану, но выглядел как рыцарь, одетый также аскетично и изящно, как его ученик. Его тонзура успела зарасти густыми русыми волосами, а лицо хранило выражение, свойственное человеку, глубоко виновному во всех смертных грехах и осознающего это. Ива любил это его выражение — оно делало его моложе на десять лет. Отец Дормидонт поднял на Норемдана свои тяжелые синие глаза.

— Если вы немного подождете, сэр Джон, мы могли бы позаниматься уже сегодня. — Заметив удивление своего гостя, он пояснил: — Государь повелел мне некоторое время послужить при нем в прежнем воинском чине, полагая, что в предстоящем походе, который обещает быть опасным и изнурительным, это служение принесет больше пользы. — К удивлению Норемдана, пока пресвитер говорил это, на его щеках стал проступать слабый румянец. Он обратился к своему ученику: — Почему вы не приветствовали своего рыцаря, как подобает, Хвёльви? Хотелось бы видеть в вас больше учтивости, о догадливости даже не говорю.

Ива видел, что при его появлении юноша очень обрадовался, даже хотел соскочить с кресла, но сдержался, вероятно, опасаясь вызвать нарекания своего учителя. После замечания отца Дормидонта он чинно поднялся со своего места и приветствовал Иву неким усложненным поклоном.

— Не верно сделано и неуклюже исполнено, — сказал пресвитер ровно, — повторите поклон еще раз без этой оттопыренной ноги, а потом исправьте свою ошибку. Когда вы не виделись со своим рыцарем продолжительное время, надлежит отдать не придворное приветствие, а подойти и поцеловать его десницу.

Наконец, Хвёльви закончил свои раскланивания, на которые холодно взирал Дормидонт, и приблизился, чтобы приложиться к руке рыцаря. Тут Ива не выдержал — он подхватил своего оруженосца и расцеловал его, отрывая от земли. Пока витязи весьма непосредственно выражали свои чувства, пресвитер убрал книги, закрыл доску для письма, проложенную воском, и стал медленно укладывать какой-то роскошный свиток в сафьяновый кожух.

— Полагаю вы пришли на занятия? — спросил он Норемдана, когда взаимные излияния двух друзей были закончены.

Ива изменился в лице и что-то пробормотал. Отец Дормидонт слегка усмехнулся убитому выражению лица молодого рыцаря.

— Если так, приступим прямо сейчас. Государь мне говорил о вас еще до вашего приезда.

Ива с видом умирающего каторжника опустился на складной стул.

— Сэр Артур, я могу идти? — с надеждой осведомился Хвёльви.

— Конечно нет, — ответил монах, приготовь всё, что нужно, для учебного поединка и отнеси на луг у мельницы. Не забудь вернуть сэру Джону оружие, находящееся у тебя на хранении.

— Вы хотите учить меня владению клинком? — недоверчиво промолвил Норемдан.

— Да, дитя мое. А вы хотели учиться чему-нибудь другому? — добавил Дормидонт с едва приметной улыбкой.

— Нет, то есть да… То есть нет, — проговорил Ива, еще не веря истинности собственного чудесного избавления.

Он поднялся со своего места бодрым движением, все признаки обреченности в его облике исчезли без следа.

Рассказать дальнейшее в точных выражениях нет никакой возможности: не так-то просто говорить о вещах трудно уловимых и выходящих за пределы обыденного опыта! Отец Дормидонт, он же сэр Артур, привел рыцаря на поляну, где Хвёльви дожидался их с мечами и доспехом для Ивы. После того, как маленький оруженосец помог Норемдану застегнуть нагрудник и наручи, а пресвитер завершил свои беспрестанные замечания, по поводу того, как тот двигался, говорил и подавал оружие, Хвёльви было приказано удалиться, видимо, не без тайной мысли. Хотя Норемдана не один раз удивляли в пресвитере его чувство такта и деликатность, глубокое знание всех канонов придворного поведения не могли не показаться новостью.

Дальше началось то самое, о чем сложно рассказывать. Зная с каким совершенством отец Дормидонт владеет оружием, Ива мог бы мечтать о встрече с ним на ристалище, но раньше он даже не дерзал помыслить себе этого. В Альпи пресвитер вел себя отстраненно и сдержанно, предпочитая уединение. Его можно было видеть только в церкви, больнице или среди учеников. Единственный случай, когда он показывал свое искусство перед младшей дружиной по приказу короля, можно назвать исключением из правил. Если бы Иве сказали, что отец Дормидонт будет учить его технике боя, он бы не поверил. Подобное было бы равноценно обещанию луны с неба. Но вот эта луна в кармане. Что же дальше? Могу сказать лишь то, что ничего похожего раньше Ива не испытывал. С одной стороны, он понимал, что пресвитер преподает ту самую технику двуручного меча, которой владели рыцари из рода вещих конунгов Альпи и которую весной они начали проходить с лордом Меленхеймом. С другой стороны, все знакомые черты ведения поединка представали в неожиданном свете. Дормидонт был жестче, чем Меленхейм, в нем было больше резкости. Его отличала леденящая беспощадность и необыкновенная сила удара, наряду с ювелирной точностью, являвшейся основой боевой школы Альпи.

В этом уроке было нечто чудовищное по силе изматывающей энергии, исходившей от пресвитера. Главная причина изнурения коренилась всё в том же: необходимости неослабного внимания и изощренности приемов для достижения победы малой кровью. Дормидонт сначала предложил просто сразиться для разминки, а потом стал показывать один за другим некоторые из наиболее, по его мнению, простых методов овладения вниманием и силами противника. Главная цель поединка — милость к сопернику, была соблюдена, но элементы, которые требовалось повторить, были настолько сложны для Ивы, что та непреклонность, с которой Дормидонт требовал их выполнения, показалась ему по-настоящему жестокой.

От напряжения, он видел всё в красноватом свете, пресвитер постоянно был недоволен и требовал многократного повторения казалось бы известных и уже давно усвоенных приемов. Создавалось такое впечатление, что сэр Артур не знаком с усталостью, его воинская мощь была просто поразительна. Он, вне всякого сомнения, превосходил телесной силой лорда Меленхейма в три или четыре раза. Его высокий рост обеспечивал ему более выгодное положение в верхних ударах, к которым он под конец обратился всецело. Норемдану даже представлялось, что он делает это намеренно с тем, чтобы заставить его просить об окончании урока. Хотя Ива чувствовал нестерпимую тянущую боль в руках от этих сочетаний тонкой техники и исчерпывающей силы движения, которых требовал Дормидонт, он решил не сдаваться. Таких усилий над собой ему давно не приходилось делать, даже на занятиях лорда Меленхейма, учитывая все строгости принца и его привычку к методичному употреблению без остатка всех способностей, заложенных в каждом из подвластных ему рыцарей. Норемдан чувствовал, что действует, благодаря какой-то силе, превосходящей его телесные возможности. Он ощущал настоятельную потребность закончить уже давно, но урок длился, и он продолжал повторять снова и снова то, что указывал ему учитель: сначала отрабатывал элемент в нескольких упражнениях, потом — возобновление поединка и снова отработка — и так до бесконечности. Из-за того, что пот заливал глаза, видно было немногое. Вскоре не стало и этого — Ива видел только алых жужелиц и клинок сэра Артура. Этих сведений об окружающем пространстве хватило на некоторое время, но вскоре в глаза стала закатываться совершенная темнота, тогда Норемдан обеспечивал себе небольшой отрыв, чтобы дать возможность вернуться зрению. Он менял позицию, переметывался из одного края в другой и, снова завидев багровые пятна и клинок, продолжал бой. Ива боялся ненароком потерять равновесие, поэтому держал в поле зрения небольшой скалистый рог, выступавший среди вязов. Когда стела принимала диагональные положение, что могло быть вызвано, головокружением, рыцарь брал большое дыхание и снова пристально следил за развитием поединка.

Сколько бы могло продлиться это испытание выносливости сказать трудно, но вдруг на луг, превращенный в ристалище, вступил король Эдан. Ива сразу увидел его светлый силуэт среди зеленых и красных пятен, стоявших в глазах рыцаря маревом неподвижных насекомых. Отец Дормидонт сразу остановился, салютуя государю клинком. Норемдан последовал его примеру. Эта мгновенная передышка сразу поставила всё на свои места: каменная стела (или это был колодец?) больше не кренилась, пурпурные жужелицы исчезли, а среди гладкой зеленой травы сиял Эдан необыкновенным родным и притягательным светом. Он напоминал стройный парус, не подвластный буре, или белую полосу дождя, несущуюся над полями. Его облик нес умиротворение, словно дверь, открытая в каменном погребе в сторону солнца, словно осколки неба, дрожащие на темной поверхности торфяной воды. Ива был так счастлив видеть его, что не мог сдержать улыбки, которая сама просилась в дело, занимала все пространство лица без спроса.

— Дорогой Дормидонт, твое усердие мне заметно, — промолвил государь, — но по всему понятно, что оно безмерно. Разве ты не видишь, что твой ученик проявляет чудеса самопринуждения и выносливости?

— Вижу, — ровно ответил пресвитер и потупился.

Вдруг опять появляется чужой рыцарь с белокурой косой и Норемдан замечает, что сражается против него не оружием, а простой палкой. Она с треском ломается, в воздухе у него над головой блеснул клинок, разрубающий небо, как шелковую ткань, и в прорехе показался Дан.

— Господин, проснитесь, успокойтесь всё хорошо.

Ива открыл глаза, в утренней мгле над ним его раб поблескивал серебряной гривной. В комнате было очень холодно и немного влажно, но духа сырости не чувствовалось. Пахло сухим зверобоем, развешенным у окна в виде маленьких пушистых веничков.

— Что ты вечно будишь ни свет, ни заря?

— Вы стонали во сне, господин. Отгоните дурной сон, неприятности позади.

— Если бы так, милый. Ты там не замерз на полу?

— Прохладно, но на шкуре довольно удобно.

— Почему ты не лег на кровать?

Дан устроился рядом, и рыцарь снова погрузился в сон, на этот раз спокойный и безмятежный. Сначала он увидел светлый дом, увитый живым плющом, и Эдана. Он сидел за столом. И это была праздничная трапеза. Ива сразу заметил рядом с королем Аллалейха. Обычно суровое и немного грустное выражение его лица изменилось — он казался радостным и счастливым. Норемдан вошел. На нем было дорожное платье, в ножнах — отцовский меч. Он был так рад увидеть государя, что даже во сне почувствовал тепло и свет, исходящие от него.

— Ива, Дан приглашает тебя к столу, — сказал король, — он хочет, чтобы ты отобедал с нами.

На это рыцарь ответил:

— Я очень желал бы, но не смею приблизиться, мой государь. Пусть Дан, если он снискал ваше благоволение, покажет мне дорогу.

— Да, он действительно намного превосходит тебя своими подвигами, поскольку не только исполнил в совершенстве всё то, что должен был исполнить для тебя как твой служитель, но более того. Он с детства старался отвлекать тебя от твоих злых привычек, хотя это почти всегда ему дорого стоило, а он совсем не обязан был этого делать — ведь от раба подобного усердия не требуется.

— Но, государь, — возразил Дан, — Ива тоже совершил славные подвиги: давеча защитил беззащитную девушку от ее гонителей.

— Всё так, но это всего лишь его обязанность как странствующего рыцаря. Правда, он мне мил и без добрых дел, а поскольку он хочет быть со мной, пусть займет место рядом.

И вот, Ива снова сидит за трапезой государя совсем близко — не с большой дружиной, не вдали от него. Как весенний день, как спокойная река, слитая с небом, сияет он, и свет простых звезд — не чета ему. Ни царственная порфира, ни золотой венец не украсят гридницу прекраснее, чем его милость и благоволение. Что там за цветы источают благоухания, или какие деревья — миндаль или эвкалипт — наполнили собою воздух? Это не цветы и не миндаль, но улыбка его уст, подобная яблоневому цвету, подобная медвяной росе.

На следующее утро путешественники получили от хозяйки прекрасный завтрак, состоящий из вареных красных бобов с душистыми травами и свежего хлеба. Они сразу же пустились в дорогу и за хутором свернули к аббатству святой Евфимии Всехвальной. Эту небольшую часть пути следовало проходить пешком: красивая, мощеная плитами улица, с двух сторон обсаженная высокими липами, вела прямо к воротам, все паломники шли по ней не спеша и услаждали друг друга душеспасительными беседами и пением. Среди них было много рыцарей. Они спешивались у начала липовой аллеи и потом вели своих коней под уздцы. Количество воинов, стремящихся в монастырь, поразило Иву. Оказалось, многие вассалы короля выступали после Троицы, а витязи, собиравшиеся на войну, спешили приложиться к мощам святого Георгия Победоносца и отслужить напутственные молебны до похода. Путники смешались с толпой, и их буквально поглотило бряцание оружия и звон кольчуг: многие паломники не собирались заезжать из аббатства домой перед выступлением.

Монастырь св. Евфимии стоял на высоком холме, куда можно было подняться по трем широким лестницам, выложенным из известковых плит. Приток посетителей был, однако, так велик, что с дороги было видно как по холму движется три реки людей, а рядом по траве вооруженные рыцари ведут своих коней. В лучах восходящего солнца латы и брони блестели на склоне, как алмазная россыпь. В аббатстве совмещались две отдельные обители мужская и женская, поскольку монастырь был основан два века назад миссионерами из кельтской Ибернии, и в нем придерживались ирландского устава.

Ива не хотел встретить в толпе знакомых, поэтому, проводив Гуго до главных ворот аббатства, свернул по холму на тропинку, ведущую к женскому монастырю. На этой дороге паломников было поменьше, поскольку не все знали, что частица мощей великомученика Георгия есть и в малой обители. Ива раньше бывал здесь, и ему больше нравилась небольшая светлая церковь женского скита, чем колоссальная базилика главного аббатства. Служба в скиту начиналась раньше, и несколько рыцарей торопливо пробирались по той же тропке, звеня кольчугами и переговариваясь.

— Малый колокол уже звонил, мы опаздываем, — сказал один с усталым лицом и спутанной курчавой бородой.

— Не думаю, — ответил другой, ведущий под уздцы гнедого жеребца, который всё время скользил на склоне и рвал разъезжающимися копытами мокрую траву, — у матушек в это время служится угреня, до литургии еще есть время.

— Как тебе кажется, протолкнемся мы к святому Георгию до обеда, если сразу после причастия пойдем в большую базилику?

— Отчего же нет, по крайней мере, на входе будет меньше паломников. Сейчас в воротах такая давка, что тебе с твоей раной лучше туда не соваться — сдавят так, что костей не соберешь.

— Если позволите, дорогие сэры, — вступил в разговор Норемдан, — я покажу вам, где находится частица мощей св. Георгия в скитской церкви. Об этом мало, кто знает, но у сестер в крипте есть свой ковчег с мощами, и там можно заказать такой же молебен, как в базилике.

— Неужели? Тогда, может быть, нам совсем не ходить в большой собор? — спросил усталый рыцарь. — Как ты на это смотришь, Леон?

— Согласен. Что до меня, мне хочется быстрее все исполнить, чтобы еще осталось время заехать к Клотильде. Мы очень благодарны вам, милостивый государь, за ваше предложение, — обратился витязь с конем к Норемдану. — Вы уже бывали раньше в малой церкви?

— Да, правда, уже больше года назад, но, думаю, порядки там не изменились.

— Ваш слуга ранен в походе? — спросил утомленный рыцарь и остановился передохнуть, опираясь на монастырскую стену.

— Нет, на нас напали на дороге — сейчас везде неспокойно.

— Первый раз слышу о разбойниках в этих местах, — сказал Леон, — раньше всегда грабили в лесу, где стоят старые дубильни Гортенфорда; но там орудуют не простые оборванцы, а люди барона Бунда.

Ива раньше чуть не попался разбойным рыцарям. Поздно вечером на пути из Барендаля он проезжал по берегу озера. Его остановили свистом двое всадников. Не успел подросток оценить происходящее, как конные рыцари перегородили ему дорогу. Его спасло только проворство Тетёрки, которая согласилась уходить через воду. Тяжелое вооружение бандитов не позволило им плавать в озере. На противоположном берегу, однако, преследование возобновилось уже другими всадниками. Норемдан пустил свою кобылу в галоп, пролетел на ней через поле, оставленное под паром, через несколько покосов и оград, и смог значительно оторваться от грабителей. Под конец он решил просить убежища в замке Торенгард. Ему очень быстро открыли ворота. Таким образом, Ива попал в гости к барону Брогвальду, где его приняли очень радушно и милостиво.

— А вы где воевали? — спросил Ива изможденного рыцаря с курчавой бородой.

— Ходили с эрлом Падимантусом в Анитанию.

Они разговорились. Ива не хотел вдаваться в слишком большие подробности в отношении самого себя и при первом удобном случае нашел возможность остаться в одиночестве. Дан очень хотел посмотреть большой собор, и Норемдан остался его ждать после службы в саду женского монастыря. После прекрасной трапезы, устроенной для паломников, где преобладающими кушаньями были творог и мед, путешественники вновь отправились в дорогу.

От аббатства до Барендаля часть пути лежала через торфяные топи. Сначала тропинка проходила через кочки с мертвой травой. Ноги путались в длинных стеблях, поэтому идти быстро было невозможно. Из-под ног то и дело выпархивали крохотные болотные курочки, рябые и быстрые. Иногда встречались странные цветки, похожие на свечи. Они вылезали из земли, как стрелы. Их бледные стебли напоминали ножки ядовитых грибов, а соцветия пронзали прель, словно бледно-желтые языки пламени. После полудня местность постепенно стала меняться. Между кочками всё чаще стали встречаться прозрачные зеркальца, земля плавно шла под откос. Наконец под ногами стала чавкать вода, травянистые куртины сменились длинным мхом. Теплый майский день мало вязался с редкими полумертвыми деревцами, поднимавшимися из пустынной равнины, напитанной водой, как одежды утопленника. Весна раскинула здесь свою дурманящую фату, сотканную из тысячи личинок и радужных насекомых. К вечеру они стали наполнять воздух тонким пискливым трепетанием. Мельчайшие инфузории забивались под тунику и в волосы. Больше всего от их нашествия страдал Парус. Его белоснежные атласная шерсть сделалсь крапчатой от мошки. Глаза заполнились вибрирующими крыльями и лапками, как два озера, чреватых подводными жителями.

— Господин Ива, я больше не могу, — сказал Парус жалобно, — я не думал, что моя смерть будет так мучительна и ужасна. — Он изо всей силы мотал головой и вертел хвостом.

Витязи встречали невзгоды иначе: они не проявляли своего неудовольствия. Дан иногда лениво обмахивался веткой папоротника, не забывая в это же время отгонять комаров от своего рыцаря, но он это делал изредка, чисто из развлечения, в виду бесполезности подобных мер.

— Не обращай на них внимания, — посоветовал Ива коню, — и тебе будет гораздо легче.

Совет витязя не расходился с делом: на его светлом младенчески гладком лбу комары теснились живым венцом, смешиваясь с завитками волос. Он не отгонял их, позволяя действовать по собственному усмотрению. Нежная кожа шеи покрылась красными пятнами, веки слегка припухли. Лицо его, однако, было неподвижно, как впрочем и лицо Дана, которому укусы насекомых приносили меньше вреда. На его смуглых щеках они были почти незаметны.

— Нет, мне не вынести этого! — вскричал измученный жеребенок, — и помчался через топь к странным холмам, выступающим над поверхностью болота ровными округлыми вершинами.

— Парусеня, остановись! — воскликнул Ива.

Конь продолжал метаться среди корявых деревьев белым облаком. Рыцарь ускорил шаги, ощупывая землю впереди себя двуручным мечом. Внезапно Пар, слегка подпрыгнув, скрылся в какой-то котловине, но поскольку его лилейный силуэт не возник над кочками снова, встревоженный рыцарь устремился к месту происшествия. Дан, прихрамывая, бежал за ним. Вскоре в небольшой низине они увидели жеребенка, уже наполовину погруженного в топь. Ее совсем не было видно, она ходила где-то внизу, как кисель под слоем дерна. В том месте, где провалился Парус, сетка из корней и травы была разорвана, и под ней открывалась вода и земляная взвесь с ржавыми подпалинами. Сначала было непонятно, что жеребенок тонет, казалось, будто он просто до половины ушел под землю и стоит в ней, но потом стало видно, что он опускается всё ниже, и ниже. Ива быстро пригнул и надломил сразу несколько берез, росших на этом месте из одно корня, лег на настил животом и схватил своего коня за передние ноги. Его первый рывок вытянул Пара почти на треть, но конь сделал резкое движение задними ногами и снова стал погружаться. Дан стал помогать рыцарю удерживаться на древесном настиле, поскольку жеребенок потихоньку тянул его в топь. Ива сделал еще одно усилие и встал на колени, удерживая в руках передние ноги своего любимца. Корпус Пара вновь показался над землей.

— Ты оторвешь мне голени от коленок, — промолвил конь, чуть дыша, — ты можешь тянуть немного полегче? Мне так больно.

— Удивительная неблагодарность, — отозвался Дан, он удерживал своего господина за пояс, чтобы тот не соскользнул с березовых стволов в трясину, — ты бы уже сидел с головой в болоте, если бы не твой рыцарь. Потерпи хоть сейчас, если до этого не смог выдержать нескольких комариных укусов.

Ива ничего не сказал, но глубоко вздохнул и сделал следующий рывок, после которого ему удалось подняться на ноги. Он продолжал удерживать жеребенка едва ли не на весу. От напряжения у него затрещали по швам рукава куртки, а на висках надулись жилы. Конь почти полностью находился на поверхности, и следующим движением рыцарь вытянул его на березовый настил. Парус прилег на стволы и тяжело дышал, вся его прекрасная шерсть была покрыта черной болотной жижей, только грудь, голова и передние ноги оставались белыми.

— Создается такое впечатление, — проворчал Аллалейх, с неодобрением глядя на испуганного жеребенка, — что это Пар вытаскивал лошадь из трясины!

— Не ругай его, Даня, — снисходительно промолвил витязь, — это ведь еще очень молодой конь, он не привык к испытаниям и пока не умеет себя вести.

— Он никогда и не научится себя нормально вести, если вы не будете заниматься его воспитанием. Он будет без конца капризничать и требовать от вас, чтобы вы то отгоняли от него комаров, то угощали белым хлебом с вином.

— Кстати, господин, — встрепенулся Пар, — нет ли у тебя с собой того прекрасного хлеба с пыльцой, который был таким чудесным в той замечательной гостинице «Сладкий медведь«?

— Есть, дорогуша, но поскольку ты утопил всю нашу еду в болоте, единственную булку, которая у меня осталась, мы разделим с Даном, а тебе придется пощипать травки.

Ива радовался, что всё самое ценное было у него при себе в маленькой котомке. Он не оставлял в торбе ни кубок (подарок короля), ни свою одежду из Альпи. Запасная пшеничная лепешка для Пара лежала за пазухой, а на поясе висела фляга с заветным вином.

— Очень жаль, — вздохнул жеребенок, — после такого потрясения приятно было бы отведать этого прекрасного кушанья.

— Запомни, Парус, — строго сказал ему Дан, — хлеб — это человеческая еда. Если господин иногда предлагает его тебе, это не значит, что так положено по лошадиным канонам.

— Я понял тебя, любимец Ивы, и суровый наставник коней и рыцарей, но что скажет сам господин на твои горькие укоры в мой адрес?

— Скажу, что ты должен его слушаться, как меня, — ответил Ива. — Назначаю его твоим воспитателем.

— Чтобы кого-то назначать на должность, нужно самому быть немного воспитанным, — заметил назидательно Аллалейх.

— Хорошо, я назначаю тебя воспитателем этого коня и его хозяина.

— Хотелось бы при вступлении на этот почетный пост испросить кое- какие льготы, сеид.

— Говори, милый, я слушаю.

— Для начала хотя бы получить право называться собственным именем. Это будет мой первый вклад в ваше воспитание при вступлении в новую должность.

— Ты всегда занимал эту должность, правда, как узурпатор. Прости меня за эти прозвища, я так привык к ним с детства, что сейчас у меня иногда вырывается. Я согласен, — так обращаться нехорошо — сам убедился в этом, когда в военной школе один из преподавателей давал мне разные клички.

— Неужели ты с детства слушаешься своего любимца? Просто не верится, — удивился Парус, обращаясь к хозяину. — Ты можешь с ним поступать, как хочешь, а он не может. Твоим воспитателем должен быть большой богатырь, в виде серого тана из северной Саарны (Бармальдан его зовут) или самого Эдана белого Садовника.

— Здесь ты не прав. Руководит тот, кто умнее. Во-первых, Дан меня старше на целых три года, а потом раньше он всегда выражал мне волю моей матери. Он прекрасно может постоять за себя, просто не хочет; а его доблесть и умение владеть оружием сделает честь любому витязю.

— Почему я свалился в трясину, а вы нет? — Парус быстро перескакивал с одной темы на другую.

— Потому что ты уклонился от регламентированного пути, — объяснил Аллалейх, — если ты был внимателен, то, наверное заметил, что тропа через топи обозначена желтыми камешками. В опасных местах проложены гати и установлены перила. Когда мы только вступили в торфяник, при входе на бересте, приколотой к древку, была написана инструкция для путешественников, посвященная опасностям пути…

— А что это там вдали за холмы?

— Это деревня дивневтов, где мы сможем переночевать, — ответил Ива.

— Первый раз слышу про такой народ, сеид.

— Это древнее племя одного из кольтанских народов, которые держатся обособленно и соблюдают свои древние традиции. Они всегда селились здесь в пойме реки Див, от них она и получила свое название. Раньше их называли просто диенами, но потом еще добавилось старо-кольтанское слово «невта», что значит «вода».

— Откуда вы это знаете, господин?

— Мы проходили это в Альпи на уроках истории, — сказал рыцарь со вздохом и, поднявшись на тропу, направился по ней в сторону странных холмов.

— Где же их дома, если вы называете всё это деревней?

— Эти холмы — и есть их дома. Они сразу строят свои жилища в форме курганов, чтобы остаться в них после смерти.

Между тем смеркалось, и по болоту стали перебегать зеленоватые огоньки.

— Ой, я боюсь этих огоньков! — сказал Пар, — Это бегают болотные человечки, чтобы зачаровать нас!

— Кто рассказал тебе эти глупые суеверия, Парусеня? — спросил Норемдан. — Сколько я тебя знаю, ты родился в верхних клеверных лугах, когда уже на траву ложился снег, а потом жил с мамой в деннике сэра Аманда [39], прежде, чем попал ко мне. Ты же ничего в жизни не видел, откуда у тебя такие фантастические сведения?

— Про болотных человечков мне рассказала кобыла господина Довмонта, она уверяла, что видела их в саарском походе.

— В Саарне, действительно, лес не в пример более оживлен, чем здесь, но болотные человечки там тоже не встречаются — бывают только русалки и эфемерные народы.

— По-моему, эти дивны тоже какой-то эфемерный народ, — с беспокойством промолвил Дан, — неужели вы собираетесь ночевать в одной из этих могил?

— Нет, их жители не слишком гостеприимны, но мы могли бы попросить у них молока — выменять его, например, на мои медные пуговицы. Денег они все равно не признают. А заночевать можно в старом зимовье за деревней. Там есть маленькая деревянная избушка. В ней иногда останавливаются охотники, а зимой — отстрельщики волков — зверья здесь много бывает на той стороне реки Див, мне раньше об этом егеря из Торенгарда говорили.

Путники вышли на твердую почву. Здесь болото заканчивалось, в сумерках слышался шум падающей воды. Ива зажег своим огнивом смолистую ветку. Дверь одной из землянок была открыта.

— Здравствуйте, здесь есть кто-нибудь? — крикнул он в темноту.

Ответа не последовало. Ива заглянул вовнутрь. Его взору предстало странное убранство дивневтского жилища. Прямо перед дверью на вертикальной подпорной балке было вырезана большеглазая личина, напоминающая саарские перунические изображения, на столе в полном порядке стояла керамическая и серебряная посуда, покрытая паутиной. На стене, выложенной изнутри камнем, висел тканый ковер, изображавший ладью с веслами и двумя черными солнцами сверху и снизу. На деревянном ложе, украшенным резными змеиными головами, лежал остов хозяина. Его длинные волосы, перехваченные позеленевшим медным обручем на костяном лбу, не успели истлеть. Одежда тоже была в целости. Она состояла из кожаной длинной туники тонкой выделки и шелкового пояса, к которому был прикреплен нож, заправленный в полированный козий рожок, и лунный календарь в виде узорной палочки с зарубками. Древесный корень проник в жилище и свешивался с потолка. Более мелкие отростки нависли над ложем, будто хотели взять его в свои сети и поглотить.

— Здесь никого нет, — сказал Норемдан своим спутникам, — я имею в виду — нет живых обитателей.

— Может быть, мы не будем заходить в другие дома, сеид?

— Пожалуй, — согласился Ива, впечатленный увиденным.

Витязи и конь прошли через кольцевую улицу между землянками и направились к деревянному домику, который виднелся в сумерках на фоне березового леса. В зимовье никого не было. На грубом еловом помосте лежали берестяные ложки и медный ковш, в углу — ветки, покрытые длинной болотной осокой. В изголовье кровати был положен небольшой чурбан. Стульями служили низкие пеньки, выкорчеванные вместе с корнями. Над столом висела маленькая икона святого Евстафия, рядом на полированной дощечке было написано на восточно-кольтанском диалекте объяснение, почему нельзя уносить из домика медный ковш и топить печку. И без этой инструкции было понятно, что полуразвалившаяся каменка, темневшая бесформенной грудой у входа, сделает в избушке пожар.

Дан пошел на реку за водой, жеребенок увязался за ним с требованием вечернего купания. Вернувшись, невольник нарезал для коня своим тесаком осоки и устроил его под выступом крыши у домика.

— Вода в реке цветет, господин, — промолвил он, вступая в комнату, — она почти не пригодна для питья. Я могу развести костер на улице, чтобы хотя бы ее прокипятить.

— Не стоит ее нагревать в этом ковше, он и так еле дышит. Могу предложить не совсем обычный выход. Думаю, хотя бы ты сможешь отведать прекрасной воды.

Ива достал из своей вышитой котомки кубок короля Эдана.

— Какой красивый фиал, — воскликнул Дан, — необыкновенно красивый! Неужто вы хотите налить в него эту грязную воду? Смотрите, она даже побурела от растительной пыли.

— Погляди, что будет, — с увлечением проговорил рыцарь. Он зажег кусочком бересты маленький керамический светильник, наполненный маслом. Избушка осветилась неверным тусклым мерцанием. Благодаря этому, стала видна обильная паутина на потолке, в которой висела прошлогодняя бабочка, и топор, заложенный за стропила. Ива поставил кубок в центр стола и налил в него речную воду из ковша. В это же мгновение комната озарилась ярким хрустальным светом. По краям кубка стала перебегать живая радуга, как вокруг государева сада в Альпи. У золотого обода показалась кудрявая головка Хранителя Иордана, покрытая зеленым колпачком, заправленным за алмазную диадему. От изумления Дан отступил к двери.

— Добрый вечер, господин, — учтиво приветствовал подводного служителя рыцарь, — не позволите ли вы нам испить от святого Иордана в этой пустыни?

— Демьян может, конечно, испить, а про тебя, сварливый недоумок, надо подумать, — ответил Йордаан и скрылся в блистающих струйках прозрачной, как слеза, преображенной воды.

— Я не буду пить без своего хозяина, — твердо сказал Аллалейх. — Кто ты такой, чтобы указывать мне?

Крошка появился снова, восседая на плавучей жемчужине в серебристых лучах.

— Я — Хранитель святого Иордана и оберегаю его от недостойных уст.

— В это трудно поверить, — невозмутимо заметил невольник, — ты ругаешься хуже, чем господин Ива, но ему как воину это простительно. Подобному тебе Служителю не к лицу грубая брань.

— Во-первых, я не служитель, а Хранитель, а во-вторых, у нас — стихийных элементов — такая манера разговора с недостойными утверждена древним нимфатическим кодексом. Во всяком случае, не тебе, молокосос, учить меня вежеству — я намного старше тебя: превосхожу полнотой времени реку Иордан в Палестине.

— Несправедливость плоха в любом случае, а если она исходит от существа столь почтенного возраста, тем хуже.

— Здесь нет никакой несправедливости. Этому твоему запазушнику — обожаемому Ивашке-пьянице из дикой Саарны — следует хотя бы повиниться перед тобой, за свою неблагодарность, когда ты рисковал для него своею жизнью, а он после этого покрыл тебя черным словом при девице.

(Ива заметил, что в речи Маленького стало появляться больше диалектных и просторечных оборотов. Видимо, это зависело от качества той воды, из которой возникал новый Иордан: речка, протекающая в сельской местности, вероятно, порождала и деревенское обращение).

— Здесь я не соглашусь с тобой, уважаемый, — возразил Дан, — вступив в поединок, я нарушил приказ и этим показал, что я не безупречный раб. Господин Ива только заметил мне это. Что же касается присутствия женщин, меня это задевает так же мало, как погода на улице. Мне не безразлично только мнение Создателя обо мне и, во вторую очередь, — того, кому Он меня поставил служить.

— Ну, ладно, убедил. Раз ты стоишь за него горой и так легко прощаешь, пусть он подойдет, хотя это не по правилам.

— Я готов извиниться перед тобой, Аллалейх, — вступил в беседу рыцарь, — я действительно вспылил понапрасну, мог всё сказать спокойно, или вовсе помолчать.

— Вот! Золотые слова! — воскликнул Иордаан, — можешь испить от источника, я не стану противиться.

Ива взял со стола кубок и стал пить. Ему казалось, что в бокале жидкое серебро, смешанное со светом, по его жилам разлилось тепло, как от вина, а в сердце стал пробиваться тонкий, словно нитка, росток радости, будто он снова побывал в Альпи и разговаривал с Эданом. С исчезновением воды, свет померк, но капли продолжали сиять на дне сосуда, напоминая металл, раскаленной в горниле до бела. Дан с удивлением рассматривал блистающие капли и сам фиал, но не решался подойти к нему ближе.

— Это дар нашего государя, сеид? Он подарил его вам лично? — спросил он наконец.

— Да, я сейчас наполню кубок для тебя. Любая вода превращается в нем в Иордан, но им можно пользоваться и как обычным сосудом, если пьешь из него вино или молоко.

— Значит тот человек, к которому вы привязались в Альпи, — король Эдан? Это про него вы говорили мне, что не можете без него жить?

— Да.

Ива снова налил из ковша в драгоценную чашу речной воды. Горница сразу осветилась ярким розоватым светом. Вода в фиале напоминала расплавленное золото, его блистание было так нестерпимо, что Ива прикрыл глаза и смотрел на видение сквозь ресницы. Йордаан опять показался на поверхности. Он сидел в воде под прозрачным балдахином, а вокруг его головы обвивался бирюзовый тюрбан, украшенный бриллиантовой брошкой в виде лилии. Он поманил Дана ручкой. Когда тот взял со стола кубок, Хранитель исчез. Витязь некоторое время держал фиал перед собой и любовался радужным блеском золотистой воды, потом пригубил кубок и стал медленно пить. С убыванием Иордана в сосуде в комнате постепенно установился тусклый полусвет.

— Давайте выпьем еще! — с восторгом промолвил Дан, возвращая чудесную чашу на стол. В ней осталась одна маленькая капля, которая светилась тонким коралловым светом, отражаясь в золотых стенках сосуда.

Ива наполнил чашу в третий раз. Она заблистала лазурными и янтарными пузырьками, напоминающими бисер и огненные искры одновременно. Хранитель возник на ободе кубка, облаченный в белую тунику, переливчатую, как жемчуг, с короной на голове. Его зеленые локоны приняли золотистый цвет чудодейственного фиала и были распущены по плечам. Зрелище было столь прекрасно, что странники долго не могли насмотреться на Иордан. Вся комната наполнилась разноцветными зайчиками, которые скользили по старым бревнам живым каскадом. Погруженные в созерцание, витязи не замечали, что на улице у избушки кто-то шуршит осокой, словно желая войти.

— Пейте сначала вы, — сказал Дан, неохотно прерывая молчание.

Ива пригубил чашу, и Переливчатый сразу исчез. Рыцарь вкусил ровно половину. Оставшаяся часть Иордана горела, подобно частице утренней зари. Странники еще немного полюбовались на кубок. Наконец, Дан допил до конца, и комната снова погрузилась во мрак. Витязи уже собирались отведать хлеба и устраиваться на ночлег, как вдруг на пороге показалась фигура странного незнакомца. Это был высокий худой старик с длинными седыми волосами. На нем была такая же кожаная туника, как на мертвеце из открытого дома.

— Добрый вечер, отец, — сказал Ива по-кольтански, — если хочешь, можешь разделить с нами ужин. — Старик не ответил, но пристально поглядел на белый хлеб, лежащий на столе. — Возьми себе от нашего хлеба, — пригласил рыцарь и протянул старцу лепешку, чтобы он сам отломил от нее, сколько посчитает нужным. Незнакомец, однако, ухватил весь хлеб и скрылся с ним в темноте.

— Ну, вот мы и остались без ужина, — усмехнулся рыцарь, — но думаю, нашему гостю хлеб нужнее: он, по-моему, смотрел на него так, словно они не виделись десятки лет.

Дан стал стелить плащи на кровать из ветвей.

— Обойдемся и без ужина. Может быть, поедим завтра утром.

— Легко, — отозвался Ива, — за березняком есть деревня без постоялого двора, но зато с ярмаркой; до нее совсем недалеко.

Не успел он договорить, как незнакомец появился снова. В руках у него был плетеный из болотной травы кузовок. Он торжественно вручил его рыцарю и опять удалился. Корзиночка была наполнена большими насекомыми, напоминающими саранчу, странного цвета.

— Что это? — удивился Ива.

— Это акриды — еда пустынножителей, господин. — Дан понюхал угощение и добавил:

— Они не так уж плохи, даже уже приготовлены — отварены и высушены. Поскольку вы носите имя пророка Иоанна Предтечи, который жил в пустыне и питался акридами и диким медом, вы не должны пропускать возможности попробовать это кушанье.

— Нет, уволь меня от них. От дикого меда я, может быть, не отказался бы. Но как тебе вообще пришла в голову мысль, что эти существа пригодны в пищу?

— Когда я был маленьким, я видел, что кочевники из прикаспийской степи употребляют в пищу похожих кузнечиков. Я пробовал их сам и не вижу в них ничего предрассудительного, тем более, эти акриды исключительно хороши, и их уже не нужно готовить. — С этими словами Дан изящным жестом оторвал крылья и ноги у первого насекомого и стал есть. — Прекрасно, даже подсоленые! Попробуйте, сеид, довольно вкусно.

Ива смотрел на своего служителя с большим состраданием, но сам к кушанью не притронулся. После такого своеобразного ужина витязи, наконец, легли спать. Шум речной воды приятно убаюкивал, и им обоим приснились веселые и прекрасные сны, принесенные Иорданом.

Бледный рассвет следующего дня заглянул в окошко охотничьего домика сквозь бычий пузырь, которым оно было затянуто, и осветил нежным светом грубые чурбаны внутреннего убранства и двух витязей, лежащих на осоке в углу и погруженных в глубокий сон. Первым пробудился Дан. Сначала он стал сладостно потягиваться, как проснувшийся барс в уютном логове, но вскоре поднялся быстрым и гибким движением, обулся и открыл дверь, чтобы прибавить света убогому жилищу. Он уже собирался сходить за водой к речке, как вдруг обратил внимание на страшное изменение внешности своего господина. Его лицо все распухло от комариных укусов, на щеках и шее выступали багровые пятна. Глаза заплыли, губы приобрели форму круга и занимали пол лица. Рыцарь сладко спал, и в шелковистых кольцах его бороды все еще были видны побежденные мошки.

— Сеид, проснитесь! — в ужасе воскликнул потрясенный раб.

Ива сел на постели, но глаз открыть не мог.

— Что с вами произошло? У вас что-то с лицом, господин.

— Здесь нет особых причин для беспокойства, — произнес изувеченный витязь, — меня просто покусало комарьё.

— Но меня оно тоже кусало, почему же со мной не случилось ничего подобного?

— В точности сказать тебе не могу, но у меня иногда так бывает. Когда я прошлый раз пересекал это болото, было почти то же самое (немного полегче, правда) тогда был конец лета, а не май. Май для кольтанских топей — самое гиблое время.

— Что же нам делать, сеид? Как же вы пойдете, если ничего не видите?

— Тебе придется сегодня выступить в роли поводыря, а завтра я буду уже, как огурчик. Подай мне оружие и веди в деревню. Это большое село, Вила-Видва называется. Там, думаю, можно будет наконец купить еды.

Дан подал своему господину клинок Тулидун и они вышли из избушки. Ива слегка опирался на двуручный меч и, придерживая Дана за плечо, не спеша направился под его руководством через березовый лес. Глаза его так и не открылись, что, конечно, не помешало ему свистом подозвать коня. Пар последовал за витязями по тропинке.

Все вместе они представляли довольно странное зрелище. Впереди величавой походкой, опираясь на костыль, выступал Аллалейх, как павлин, поблескивавший своей изумрудной туникой. Он был, как всегда, опрятен, причесан и свеж. Вслед за ним в несколько более неряшливом виде следовал слепой рыцарь. Роскошь его нижней одежды выгодно контрастировала с безобразием кожаной распашонки, накинутой сверху. Под мышкой у него болталась маленькая котомка, вышитая девической рукой, огромный двуручный меч помогал осязать дорогу, поблескивая на прохожих своим единственным рубиновым оком. Замыкал шествие белый жеребенок с грустным выражением морды и шерстью, напитанной мельчайшими речными инфузориями.

Когда они добрались до деревни, им сопутствовала небольшая группа поддержки, в основном, состоящая из крестьян, направлявшихся поутру на рынок. Была пятница — базарный день — и, едва витязи вышли на дорогу в Видву, к ним примкнула свита сочувствующих.

— Куды ж ты его ведешь, соколик? — спросил старик с бурдюком у Дана, — никак к бабке Теофиле на лечение? Так я могу рассказать, как до нее легче добраться.

— Неужто и возле нас было сражение, что горемычный витязь глаза потерял? — перебил его парень с двенадцатью корзинами на заплечной веревке. — В пожар что ли какой попали, сердечные?

— Какой пожар, сосед? Это вчера в Горентавре был богатырский мордобой на обручении у князя Петра. Они, видать, идут с одной свадьбы на другую: слышно, в Торенгарде тоже кто-то женится.

— Всё это враки, — вступил в разговор охотник со связкой тетеревов, — в Торенгарде ничего такого не предвидится. Я вчера там торговал — только на днях младенца старшей дочери у хозяина крестили.

— Значит, эти на крестинах были? — спросил корзинщик.

— Разве на крестинах бывают кулачные бои? Думай, что говоришь, сосед. Господа, наверное, в свою дружину возвращаются. Вон и конь при них.

— Разве это конь? Это ж молодняк такой, что на нем только девчонок для смеха катать.

— Для того и берут. Видал, сколько в Торенгарде девок пригожих — и все по лесу на конях так и скачут, прямо страсть.

Рыцарю надоели эти досужие споры, и он сказал, обратившись к Дану:

— Ответь им что-нибудь, Аллалейх, а то мне трудно разговаривать.

— Уважаемые, — промолвил Дан с видом потревоженного падишаха, — мой господин путешествует, а лицо его распухло от комаров, пока мы шли через болото.

— Да, ну, — удивился парень с корзинами, — как такое от комаров может приключиться? Я сколько ходил через топи…

— Тебе-то что сделается, — вмешался охотник, — ты же не из благородных, а у его милости, небось, кожа тонкая, вот он и пострадал.

— Нужно капустными листами лик обвязать, — посоветовал старец с бурдюком, — в прохладе быстрее вся пышность спадет.

— Лучше медом намазать, — предложил корзинщик, — у меня теща только медом и лечится.

— Умой своего господина вином, — сказал высокий юноша, несущий на продажу конскую упряжь и называвший парня с корзинами соседом. — Это точно должно помочь — вино от всего помогает.

— Я учту все ваши пожелания, уважаемые, — размеренно проговорил Дан, — но для начала не плохо было бы просто достать свежей питьевой воды.

— Я покажу, как пройти к колодцу, — сказал мужик с тетеревами.

Они свернули с главной улицы, где к шествию еще присоединились мальчишки и заливисто лающие собаки всех возрастов и мастей, и пошли между опрятных дворов и амбаров по луговине. Вскоре между трех дубов показался большой каменный колодец, перекрытый куполом на колоннах.

— Какая красивая постройка, — заметил Дан.

— Здесь очень хороший источник. Эту сень по приказу нашего барона Брогвальда сделали.

Аллалейх посадил своего господина на широкую скамью в тени дубов, а сам отправился вместе с охотником на ярмарку.

Ива какое-то время сидел неподвижно. Он не чувствовал никакой боли, но лицо так отекло, что глаза оставались плотно зажмуренными, а веки казались налитыми свинцом. Вокруг было тихо, ясно слышалось только щебетание птиц. Утренний воздух приятно прохлаждал воспаленные щеки. Рыцарь ни о чем не думал. В нем наступило затишье, которое иногда бывало в ранней юности, когда он часами сидел один на берегу озера и не хотел ни с кем встречаться или разговаривать. Впервые, после изгнания из Альпи, он чувствовал отдохновение и безмятежность, в целом ему очень свойственную, но совершенно забытую за эти дни. Может быть, это умиротворение было вызвано чудесным Иорданом, или просто заботы отступили сами по себе, сказать трудно. Ива никогда не мог долго сосредотачиваться на горе. Дан оставил ему деревянную кружку с водой, взятую у колодца, но рыцарь, казалось, утолил жажду источником из королевского фиала надолго. Хотя все эти дни он старался по возможности соблюдать пост, есть ему тоже почти не хотелось. Это было особенно удивительно, поскольку раньше, он сильно зависел от еды и никогда бы не мог себе представить без содрогания тяготы голодного путешествия. Большим откровением оказалась битва с рыцарями лазурных вымпелов — недостаток пищи никак не отражался на боевых качествах — он вообще ни на чём не отражался, если не считать какой-то легкости в голове и во всем теле, и быстрого перебега мыслей с одного на другое без следа глубоких впечатлений. Первые дни поста были действительно тяжелы, но чувство голода заглушалось болью утраты, поэтому Норемдан не мог осознавать его как лишение. Вскоре новая привычка стала укореняться, и, когда путники добрались до вересковой пустоши, Ива забыл, что он голоден: ему больше не хотелось мяса, и он почти совсем потерял былой интерес к еде.

Сидя на скамье под дубами, он с радостью слушал пение птиц. Умывание из кружки создало атмосферу глубочайшего благополучия. Рыцарь по обыкновению сорвал на ощупь несколько травяных стеблей, принялся сплетать их между собой и прислушиваться. От колодца до него донеслись женские голоса. Здесь всегда собиралось местное общество.

— Да это какой-то пришлый. Видишь, меч у него какой огромный с красным камнем! Здесь таких не бывает, — раздался сначала негромкий и робкий молодой голос.

— Наверное, слепец к бабе Теофиле задумал идти лечиться, поэтому здесь сидит, — заметил кто-то из женщин хрипло.

— Да ты посмотри на его рожу, — что ему лечиться, — это перепился парень на гулянке в Горентавре, — крикнул одна из водоносок визгливо. — Пьянчуга это — одно слово.

— Может ему какая помощь нужна, — сказала робкая.

— Ты чего задумала, кума, не подходи к нему, — продолжала визгливая, — спьяну поколотит еще. Гляди, какие у него ручищи.

— Я, бабоньки, все-таки подойду, — вступил еще один мягкий юный голос, — это у солдатика от лесного гнуса такая напасть с лицом приключилась, у моего младенца один раз такое было, когда папка его у реки во время пахоты бросил.

Раздался легкий шелест и звук приближающихся шагов.

— Здравствуйте, красавицы, — сказал Ива, оборачиваясь на звук, — доброго вам дня и Божьего благословения на ваши труды.

— Ишь, как разговаривает, где ты красавиц нашел? — проговорил хриплый голос.

— Каждая матушка для своего батюшки красавица, — ответил Ива приветливо.

— Где же тебя так угораздило, мил человек? — промолвил мягкий голосок, — страшнёхонек — одно слово, не про красавиц уж тебе, верно, думать, а как бы свою заботу избыть.

Иве очень понравился голос смелой молодухи, он сказал:

— Про красавиц всегда подумать можно, жаль, что я тебя не вижу, голубка. Вы там, я слышал, с этой робкой хотите мне помощь предложить, так предлагайте — мне уж невтерпеж.

— Уж и шутить вздумал, — с укором сказала хриплая собеседница, — ты посмотри на себя — прямо тыквень, хорём поеденный — аж жуть берет.

— Ну, положим, на себя я посмотреть не могу — глаза не открываются, а если тебя, матушка, жуть берет, так отойди, дай дорогу тем, кто помоложе тебя будет.

— Да, ты, я смотрю, хоть и убог, да боек, — добродушно отозвалась пожилая собеседница, — а мне-то неужто на старости лет от жалостного такого отворачивается, на, вот, возьми себе две драхмы на пропитание. — Ива услышал, что она кладет в его кружку деньги. Он улучил момент и неожиданно взял ее за руку. Это была немолодая, полная женщина с сильным запахом корицы, исходившие от ее передника. Было слышно, как две девушки шарахнулись в сторону, пойманная старушка хрипло закричала от страха. Ива не мог удержаться, чтобы не попугать крестьянок, поэтому он тихонько рявкнул:

— Ага, попалась!

Толстушка в ужасе пыталась высвободиться. Рыцарь, не желая всё же навредить своими шутками по-настоящему, поспешно добавил, что хотел только поблагодарить за милостыню и, несколько раз поцеловав руку трепещущей женщины, отпустил ее.

— Да ты озорник, каких еще поискать надо, господин, — промолвил снова мягкий голос смелой поселянки, — жива ли, ты, Мартенька? — обратилась она к пострадавшей. Та, видимо, уже пришла в себя и, показывая благодушие характера, ответила:

— Да уж, жива, хоть и едва. Грех тебе, сударь, смеяться над нами, мы же добра желаем, а ты куролесить вздумал.

— Всё-всё, больше никаких куролесов, — сказал Ива, складывая руки на поясе, — подойди еще, матушка, от тебя так вкусно хлебом пахнет, не завалялся ли у тебя в кармашке какой-нибудь колобок или крендель? Деньги у меня есть, поэтому, если хочешь, возьми свои драхмы — они еще тебе пригодятся.

— Негоже от милостыни отказываться, — сказала робкая, — когда подают, это значит, родители или прадеды покойные тебе свое благословение передать хотят.

— Ну, коли так, и я отказываться не буду, — ответил Ива, забирая из кружки монетки, — что вы мне еще предложите, бабоньки?

— Что тебе предлагать, — хрипло ответила стряпуха, — на, вот, погрызи еще баранку, бедолажка.

Видимо, не решаясь больше близко подходить к Иве, добросердечная женщина положила хлеб на край скамьи.

— Может, провести тебя к бабке Теофиле? — спросила его смелая, — она бы травы какой-нибудь тебе дала.

— Если она ворожит, то я к ней не пойду, потому что это нечестиво, — серьезно ответил рыцарь.

— Кто же тебя так надоумил?

— Отец. Он говорил, что христианину это не к лицу.

— Вон оно как! — удивилась молодая женщина с приятным голосом.

— У меня к вечеру всё само пройдет. Ты была права, когда про своего младенца рассказывала. Меня тоже комары покусали, — объяснил Ива.

У колодца показался Дан с новой котомкой. Он с недовольным видом подошел к своему господину.

— Только его оставил, уже окружен! — воскликнул он, продираясь сквозь строй сочувствующих крестьянок. — Уважаемые, прошу вас посторониться, не нужно больше здесь стоять. Он под присмотром.

— Это еще кто? — удивилась Марта. — Да грозный какой!

— Это мой раб, он ходил на базар, благословенные. Благодарю вас за всё.

— Если это твой раб, то он что-то больно ретив. Мы сначала к тебе боялись подойти — думали, еще поколотишь ненароком, а этот совсем какой-то задиристый.

— Мой господин, чтоб вы знали, почтеннейшие — с достоинством обратился Дан к слушательницам, — никогда не только не поднимал руку на женщину, но даже грубого слова ни одной не сказал, поскольку он глубоко чтит свою мать и ко всякой относится, как бы памятуя о ней.

— Вот что, милый, я не нуждаюсь в твоих характеристиках и сам могу за себя говорить, — заметил рыцарь. — Покорми меня, и поищем место более уединенное, где бы можно было задержаться до завтра.

Когда женщины разошлись, Дан стал кормить своего господина из собственных рук. Ему удалось достать только молока и полбы. Поскольку крупу нужно было варить, он размочил подаренную баранку в молоке и маленькими кусочками предлагал хлеб Иве, поднося к его распухшим губам. Витязь сначала не хотел нарушать пост употреблением молока, но потом покорился настойчивым уговорам своего верного служителя.

Пока под дубами проходила эта своеобразная трапеза, у колодца показался молодой охотник с соколом. Он напоил своего коня, а потом, завидев неподалеку незнакомых витязей, приблизился к ним с учтивой речью и обхождением. Оказалось, юноша принадлежал большой охоте из Торенгарда, стоящей в лесу, и сам как сын хозяина замка стал приглашать путников, сначала присоединиться к охоте, чтобы отдохнуть в его шатре, а потом посетить Торенгард на правах гостей. Услышав эту учтивую речь, Ива ответил:

— Очень благодарны вам, дорогой сэр, за ваше изысканное приглашение. Уже имел однажды честь гостить у вашего высокочтимого отца барона Йонатана Брогвальда. Он спас мне жизнь, когда я попросил у него убежища от вооруженных бандитов позапрошлым летом. Вы тогда были в монастырской школе, поэтому мы не встречались, но я полагаю, что разговариваю с сэром Алиасом Брогли. Неужто учеба закончилась, наконец?

Лицо молодого человека озарилось приветливой улыбкой. Он засмеялся тихим детским смехом, и его сокол, услышав этот звук, стал переминаться на охотничьей рукавице и позванивать своим бубенчиком.

— Слава Богу, с обучением в школе аббатства покончено. Не знаю, как я дождался этого блаженного дня! Я на свободе уже две недели, и, поверьте, не могу поверить своему счастью!

— Неужели отцы аббатства были так строги к такому благонравному юноше, как вы? Ваш батюшка — добрейший сэр Йонатан — рассказывал о вас множество замечательных историй, ясно доказывающих ваше благородство с младенческих лет.

— Да, батюшка любит рассказывать такие истории — всегда позорит меня перед гостями, поскольку часто ведет подобные беседы в моем присутствии, но от его снисходительности легко укрываются мои недостатки, которые отцам Св. Аполлинария были слишком заметны, чтобы они могли обходить их вниманием.

— Монахи могут позволить себе быть взыскательными. Я сам некоторое время обучался у одного очень достойного пресвитера — бывшего рыцаря из Корнуолла — более целеустремленного учителя мне встречать не приходилось. Но в колледже аббатства Св. Аполлинария, насколько я знаю, готовят в университет. Вы хотите продолжить образование в Медефорде?

— Нет, дорогой сэр, только не это! Я предпочел бы остаться дома и уже не искать приключений на свою не особенно сообразительную голову.

Пока они так разговаривали, Дан вел своего господина вслед за любезным юношей, который держал своего коня под уздцы и пробирался по узкой тропинке между старых вязов к большой поляне, заполненной разноцветными палатками охотников. Ива свистом подозвал своего жеребенка, который в поисках хорошей травы отошел довольно далеко от колодца. Пар неожиданно выскочил к путникам, ломая по пути тонкие стволы молодого орешника.

— Боже мой! Какая прелесть! — воскликнул сэр Алиас, завидев его. — Это ваш жеребец? Он так прекрасен, что я просто не нахожу слов!

— Ваша похвала мне приятна — это мой любимец, — ответил Ива, — его зовут Парус.

— Какое милое имя! Вот уж я узнал имя вашего коня, но так и не познакомился с его господином.

— Сэр Джон Пумельдаль к вашим услугам.

Ива не хотел называть своего настоящего имени, поскольку полагал, что история о его изгнании из Альпи может довольно быстро сделаться общим достоянием, особенно в пределах владений графа Алкуина Метонского и его баронов, которые граничили с королевским манором и через которые проходила большая дорога в направлении Пивидама. Рыцарь стыдится своего изгнания, оплакивал его каждую минуту и ему казалось, что если этот слух дойдет до его знакомых, он будет всеми презираем. Подобная мысль о всеобщем презрении к нему как нарушившему свои обязанности воину была просто невыносима. Ива почитал себя бесстрашным человеком. Так оно в целом и было, но теперь он понимал, что боится более всего этого обнаружения его нечестия перед всеми. Он с ранней юности привык к благодушному вниманию окружающих, вызванного его благородным происхождением, весьма непосредственной манерой поведения и миловидной внешностью, и теперь ему было непросто осознавать, что всё это в один момент могло отняться.

Он вполне оценил деликатность молодого барона Торенгардского, ни словом не обмолвившегося ни о его плачевном состоянии, ни о хромоте его невольника. Временная потеря красоты лица, которую Ива всегда осознавал, также его очень беспокоила. Он раньше не замечал, насколько его уверенность в себе связана с уверенностью в редкой привлекательности его собственной внешности. Он не хотел себе признаваться в этом, но он смутно чувствовал, что основы, покоящие его тщеславие, были если не зыбкими, то сугубо внешними по отношению к его внутреннему человеку: ни в благородном происхождении, ни в природной красоте не было никакой его личной заслуги. Однако эти два обелиска, на которых зиждилось его относительное благополучие, состоящее в невольном интересе и сочувствии к нему окружающих, независимо от его поведения, неожиданно показали свою несостоятельность именно тогда, когда он более всего в них нуждался, чтобы хоть как-то выглядеть перед другими и самим собой. Он очень страдал, хотя легкость характера и восприимчивость к новым впечатлениям не позволяла ему до конца этого осознавать, поэтому теплое и истинно утонченное обхождение сэра Алиаса подействовало на него, как бальзам на саднящую рану.

Предупредительный юноша проводил странников до своего шатра. Насколько мог судить Ива, здесь всё было устроено с умеренной роскошью и удобством, свойственным кольтанской знати. Сэр Алиас усадил своего гостя в покойном складном кресле с подушками и тут же приказал своим отрокам подать завтрак. Он сам принял участие в трапезе и несравненным образом дополнял очарование своего гостеприимства ненавязчивой и приятной беседой. Ива сравнивал Алиаса с его старшим братом, с которым за время прежнего пребывания в Торенгарде у него состоялось натянутое общение, основанное на взаимном вызове и недоверии. Если с младшим сыном барона Ива был почти ровесником, то Бенедикт был намного старше и с самого начала стал выражать Норемдану оскорбительно покровительственное невнимание. Они бы поссорились, если бы не благодушие самого сэра Йонатана, который очень искусно принудил своего старшего сына к уступкам и неожиданной вежливости по отношению к юному и раздражительному гостю.

Трапеза в шатре устроилась быстро и прекрасно. Поскольку была пятница, благочестивый хозяин с учтивостью предоставил рыцарю право выбора между постными и обычными кушаньями. Особенно хорош был свежий хлеб, привезенный ночью из замка, и вареная чечевица, приготовленная с душистыми травами и запеченная в форме. Излюбленный кольтанский напиток — шипучая квасная ливта заменяла хмельное питье. Хотя Ива не мог видеть и предоставлял своему рабу право кормить себя, поскольку боялся неловким движением нарушить порядок на столе, он чувствовал, что в честь его прихода постелена свежая скатерть, шуршащая от чистоты и источающая запах лаванды. Бокал, из которого он пил ливту, настоянную на ежевике по пивидамскому рецепту, был совсем простым. Но на ощупь можно было почувствовать гармоничность его формы и изобретательную непритязательность легкого рельефного орнамента, огибающего фаянсовый стоян. Венцом постного угощения были толстые ломти слегка поджаренной гигантской щуки, проложенные листьями салата и базилика. Превосходными также оказались засахаренные ягоды с тмином.

Иве очень не хотелось стеснять своим присутствием хозяина, он и так понимал, что вместо того, чтобы сидеть с ним, юноша давно мог бы весело проводить время в лесу вместе с другими охотниками.

— Чувствуйте себя, как дома, любезный сэр Джон, — сказал Алнас, словно отвечая на его сомнения, — я ожидаю отца — он всегда приходит в мой шатер утром.

Барон не заставил себя долго ждать. Гости ясно услышали его легкие шаги на плотной песчаной прогалине у палатки. Когда он вошел, сэр Алиас вскочил со своего места, и по звону их соприкоснувшегося оружия и поясов с медными накладками Ива понял, что они обнимаются. Он никогда бы не мог представить своего отца и себя в подобном положении и с любопытством вычислял про себя время протяженности этих объятий. Под конец ему даже стало немного завидно. Он представил себе собственную возможную встречу с отцом. Вот Эгехарт стоит к нему спиной в яблоневом саду замка, где он всегда проводил время после обеда. Ива окликает его, и он поворачивает к нему свое румяное неподвижное лицо, едва заметно приподнимая левую бровь. Нет в нем выражения ни особой радости, ни удивления. Он идет к нему своей спокойной, немного переваливающейся походкой, потом берет за руку или, может быть, насмешливо толкает в лоб концами больших шершавых пальцев. И говорит, что-нибудь в роде: «Ну, что явился, мелюзган?», или «Где тебя нелегкая носила? Леди Хилари уже пошла в часовню тебя оплакивать»; возможно, правда, и «Что так быстро притомился от дури? Иди еще погуляй». Ива целует ему руку, а он быстро отнимает ее и больно трепет волосы на его затылке, а потом сразу норовит уйти, даже не выслушав: «Иди, иди, знаю твои баллады. Матери расскажи». Или наоборот: «Наслышан о твоих подвигах. Докладывай всё, душа моя. Не таи уж от батьки своей доблести».

— Как вы почивали, отец? — спросил Алиас, не прерывая своих поцелуев.

— Прекрасно, а ты я смотрю с раннего утра уже на ногах у тебя гости, и это прекрасно. Представь меня.

— Это сэр Джон Пумельдаль и его слуга Дан.

Ива поднялся со своего места и приветствовал барона с всей возможной вежливостью.

— Ваш голос кажется мне знакомым, — ответил Брогвальд приближаясь и пожимая гостю руку, — не вы ли гостили у меня позапрошлым летом и оставили у всех моих домочадцев приятные воспоминания?

В последнем Норемдан сильно сомневался, поскольку от драки с сэром Бенедиктом его отвратило только появление в самый критический момент его младшей сестры, а те грубости, которые он за время своего пребывания высказал мажордому, трудно было вспоминать без внутренней дрожи.

— Да, я однажды пользовался вашим гостеприимством, но не уверен в приятных воспоминаниях обо мне сэра Бенедикта.

— О, он стал сейчас совсем другим. Вы его не узнаете, настолько он будет нежен и предупредителен с вами, дорогой друг. Но и вы изменились, выросли, возмужали. Вы раньше не называли себя, и теперь мне приятно лучше познакомиться с вами. Имение Пумельдаль, если я не ошибаюсь, находится где- то в пределах Норемдана. Вы приходитесь родственником тану Эгехарту?

— Да, милостивый государь… Я очень рад знакомству с вашим младшим сыном, но не хотел бы вас ничем стеснять.

— Вы не должны сидеть здесь весь день. Алиас, вели оседлать коней для наших гостей. Я полагаю, что вам лучше отправиться в Торенгард, раз вы не можете охотиться. Окрестные топи — это настоящее испытание для всякого. У моего Бенедикта прошлой весной случился в точности такой отек — он не мог ни видеть, ни толком разговаривать. Причем это было у него с детства. Но меня всегда удивляло его мужество даже во младенчестве. Представьте, сэр Джон, он никогда не плакал, если с ним приключалась подобная напасть. Однажды, он пошел с няней гулять на реку, и огромный овод укусил его прямо в глазик — в верхнее веко. Вы не можете даже помыслить, как мы все испугались, а Беня ничуть не смутился и только говорил нянюшке: «Не плачь, голубка, у рыцарей не бывает разочарования в жизни из-за таких пустяков».

— Прямо так и говорил? — улыбнулся Ива разговорчивой непосредственности нежного отца и нетривиальному ответу младенца.

— Правда, за долгие годы у нас уже сформировались некоторые методы борьбы с недугом комариной оплыви у детей, — продолжал барон, видимо, включая Иву в этот же круг домашней заботы. — Поезжайте в замок, я думаю Алиас вас проводит и пригласит к вам нашего лекаря.

— Мне неудобно злоупотреблять вашим терпением, господин Йонатан, я вполне могу посидеть до заката здесь на поляне, пока ваш сын охотится. Не хотелось бы отрывать его от развлечений и отдохновения, заслуженных тяжелым умственным трудом в мрачном колледже Св. Аполлинария.

— Вы сгущаете краски, — засмеялся юноша, — училище не было мрачным настолько, чтобы я не мог оторваться от развлечений для исполнения долга гостеприимства.

— Нет, дорогой сын, сэр рыцарь прав, и это делает честь его внимательности, — я сам провожу его до дома, а ты порезвись со своими друзьями, мой усердный и трудолюбивый мальчик. Конечно, ты должен отвлечься от тяжелых трудов!

Отец и сын некоторое время оспаривали друг у друга право проводить странников в Торенгард. В конце концов, победила настойчивость заботливого барона, который уверял, что не имеет никакого призвания к соколиной охоте и с наслаждением вернется домой, поскольку уже успел соскучиться по жене. Он приказал седлать своего коня, сам вывел Иву за руку из шатра, и они поскакали в Торенгард по извилистой дороге, окруженной с двух сторон вязами.

Пока готовили комнаты для гостей, сэр Йонатан усадил Иву в своих покоях и сам побежал за лекарем. Дан не отходил от своего господина. В каком бы доме он не находился, он смотрелся на своем месте, этому впечатлению не препятствовал даже костыль. Такая ничтожная мелочь не могла нарушить всей его стати и природного благообразия, прекрасно сочетающихся с роскошью окружающей обстановки. Они находились в шахматной комнате, где на костяном столике были разложены игральные доски разных размеров для нардов и шашек. Яшмовые шахматы стояли на подоконнике среди небрежно разбросанных книг. Деревянные балки потолка были украшены резьбой и редкими соцветиями жидкой позолоты. В комнате было прохладно, а рассеянный свет, проникающий в широкие окна, добавлял обстановке оттенок печальной сосредоточенности.

В коридоре послышались торопливые шаги, и в комнату влетел высокий лекарь в черной одежде. На его поясе болтались разные кожаные мешочки, а в руках он держал букетик сухой травы и сосуд из черного кварца, из которого шел пар.

— Где больной? — пробормотал он с сильным сильфийским акцентом и устремился к Дану, опирающемуся на костыль.

Это был бледный молодой человек с прозрачной кожей на голубоватых висках и длинным флегматичным лицом. Он не считал нужным смотреть по сторонам, но устремлялся прямо к цели.

— Нуждается в помощи мой господин, — промолвил Дан размеренно, — он находится на скамье у окна. — С этими словами он указал величественным жестом на Иву. Врач, близоруко щурясь, помчался дальше.

— Отвлекитесь на мгновение, милейший, — остановил его рыцарь, — моему слуге осмотр нужнее, чем мне. У меня все пройдет само к завтрашнему утру.

Врач переметнулся на Дана.

— Нет, осмотрите сначала моего господина, — промолвил невольник.

Врач, презиравший всякую неопределенность, поставил свой дымящийся кварц и гербарий на подоконник и, сложив руки на груди, остановился в ожидании. Ива узнал его по сильфийскому выговору, поскольку хорошо его запомнил еще с прошлого посещения, когда он лечил его после падения с коня на домашнем турнире барона. Брогвальд любил устраивать у себя в доме соревнования между домочадцами, и на одном из них Бенедикт благополучно выбил Иву из седла, что было весьма памятно.

После некоторого замешательства рыцарь согласился принять услуги первым. Айенир — так звали сильфийского лекаря — стал готовить для него компресс. Отсутствие зрения обострило другие чувства Ивы до крайности. Каждая грань ощущений заставляла работать воображение. Белый дневной свет, который он чувствовал сквозь опущенные веки и тонкая холодная струйка воздуха, сочившаяся сквозь окно, вдруг живо напомнила ему раннее детство. Вот мама закончила его купание в белой сосновой бане, устроенной при доме, и выносит его в прохладное преддверие, сажает там на широкую скамью, и он чувствует на разгоряченном лице такую же холодную струйку воздуха, проникающую сквозь щели сруба, и запах сушеных трав, развешанных в предбаннике. Когда Айенир положил ему на лицо влажную ткань, слабо пахнущую какими-то отварами и кислым молоком, то же воспоминание, как бы находя новое подтверждение в окружающей действительности, стало разворачиваться с поразительной ясностью. За время своего скитания и службы Ива успел отвыкнуть от рук и домашней заботы. В детство отчасти его возвращал Дан, приступивший к своим обязанностям ближайшего слуги со старинной непосредственностью. Впервые за долгое время Ива чувствовал себя несостоятельным и подверженным попечению извне, поэтому, когда он ощутил на лице чистую льняную ткань с этим молочным запахом, он снова увидел перед собою мать, какой он ее помнил во младенчестве. Вернее, это были отдельные части ее образа, и они были тем острее, чем более казались неполными. Он тогда судил о ней и осознавал ее не в целом, а по разрозненными и важным признакам. Вот она вытирает ему лицо и голову жестким льняным рушником, от которого пахнет чистотой и солнцем. Этот же запах выбеленного и высушенного на солнце полотна исходит от ее светлой, вышитой красным рубахи, в которой она часто мыла маленького Иву в большом деревянном корыте, поливая на него из ковшика теплой водой, взятой из озера. Он — толстый и тяжелый, с ним трудно, потому что он не сидит спокойно, а руки мамы совсем несильные, по девичьи мягкие, но она справляется. Чтобы немного его угомонить, она отвлекает его яркими бусами из алого морского коралла, висящими у нее на шее. Но Ива по старой памяти тянется к ее груди, потому что хочет молока. Он уже совсем большой ребенок, и мама давно пытается его отвадить от младенческих привычек. У леди Иларии было очень много молока и она, вопреки замечаниям нянюшки и женщин из ее свиты, кормила Иву грудью до двух лет, но он и в три, и в четыре года требовал продолжения этого таинства. При других она отказывала ему, а от тана вообще скрывала эту особенность воспитания младшего сына. Но когда никого не было рядом, она давала ему грудь и после трех лет, когда Ива уже помнил себя. Он знал, что может просить об этом только в уединении, поэтому, когда они оставались одни, он хватался за ее коральки и вышитую рубашку, но не знал, как подобраться к груди и, если она мешкала, он начинал плакать. Когда же она уступала его требованиям, сажала на колени и прижимала к себе, и он наконец мог поесть, он чувствовал самое большое счастье в жизни. Так ему казалось и до сих пор. Это самое лучшее его счастье перебивалось только садом Эдана и всем, что было связано с государем. Мысль об Эдане снова болезненно ударила ему в сердце. То старое счастье было все же очень сильно, и он подумал, что если бы мог снова увидеть мать, поискать ее ласки, вообще побыть рядом с ней, его печаль легла бы на него как-то иначе — не как непосильная и нелепая ноша, а как хорошо прилаженное седло на лошади.

Можно подумать, — то первое счастье с матерью было совсем земным. Конечно, так, но Ива в этом не до конца был уверен. Он стал вспоминать те случаи до встречи с Эданом, когда он был счастлив. Этого было много. Например, когда в детстве с утра дома поднималась суета, потому что приезжали посланные от дяди Дайна звать в гости. Ива вскакивал с постели босиком, заслышав во дворе рог, и хотел быстрее одеваться, но ничего не мог найти, кроме пояса с ножнами. Он надевал его поверх туники и хотел уже отправляться. Наконец вбегал Дан с платьем и с трудом его останавливал. Вся комната бывала залита ярким светом, поскольку приглашения от дяди всегда случались в разгар лета, когда заканчивали покос. В этих ослепительных струях света деревянные доски пола горели, как ярый воск. Ива садился в большой комнате своих покоев в кресло для приема гостей. Дан еще зашнуровывал на его ногах мягкие пунты, поблескивая из потоков солнечных лучей жемчужным оплечьем, в которое его наряжала леди Илария. В это мгновение из-за узорчатой печки, слегка перекрывавшей вход в комнату, появлялся посланный от дяди Дайна. Обычно это был его добрейший стольник Теофан в красивых сапогах с подарком. Ива принимал подарок, слетал со своего возвышения и скорее хотел ехать: он знал, что у него впереди прекрасная дорога в имение дяди на собственном коне с добродушным Теофаном, много-много красных летних дней среди детей, в играх, в задушевных разговорах с любимым другом — молочным братом Гилдаром. Он был ровесником Ивы, родился в Атли-Кирк у жены дядиного стремянного госпожи Латы, когда Дайн гостил с домочадцами у брата Эгехарта. У нее пропало молоко, и леди Илария кормила Гилдара вместе Ивой все время, пока они гостили около года в Атли. У дяди Дайна в доме было огромное количество детей разных возрастов — мальчиков больше. Какие забавы там были! Стрельба из лука, беготня до упаду, игра в разбойников и отшельников! Столько всего! А прятки в малине! А портить девчонкам их дочки-матери, дергать их за косы! Блуждать во ржи, когда не знаешь, где выход; плавать в реке вместе с конем, искать раков под берегом; ходить по ягоды, но не с тем, чтобы собирать, а чтобы есть у девок прямо из корзинки. И это было счастье, и оно длилось не одно мгновение, а много дней так, что казалось — никогда оно не пройдет, всегда будет.

Было и другое. Разве не счастье было сидеть в лодке одному на озере и удить рыбу весь день, когда никто не потревожит, вокруг зеркальные берега, вода под лодкой теплая, как рука. Рыба плещется беспрестанно, клюет каждое мгновение, особенно вечером на закате солнца. И вот на берегу появляются Лердин с Кнутом и начинают в один голос звать домой к ужину. От камышей поднимается пар, на лесном берегу звенят комары. Уходить не хочется, клюет так, что не успеваешь вытаскивать. Наконец парни, устав звать, лезут в воду и подплывают к самому борту. Ива ругается на них, но они тянут лодку к берегу. «Знатный улов у вас, господин, — говорит Кнут, отфыркиваясь, — и крупной рыбы много, прямо спаси Господи». Похвала отроков приятна Иве. Он спрыгивает на берег и бежит к дому, пока парни выбирают рыбу, а в воротах у стены уже дожидается мама. «Почему так долго, мой свет? Отец уже поел, темнеет, а тебя всё нет». Он утыкается головой ей в пояс, и она начинает вытягивать у него из кудрей залипшую чешую своими нежными руками. Она вся такая домашняя, теплая, а он пропах тиной, озерной водой, рыбой; ноги мокрые, из носа течет. Ива обнимает ее, и так ему хорошо, покойно. (А завтра можно будет сделать то же самое). Она ведет его в пустую трапезную, сидит с ним, пока он ест. И он всё рассказывает про озеро, про улов, сколько рыбы удалось поймать. Иногда к ним присоединялся старший брат Ивы — Горан. Он приезжал поздно из школы аббатства, куда его определил отец для изучения латыни, истории и литературы. Хотя это была очень дорогая и хорошая школа, Горану было велено возвращаться домой на ночь, иногда за ним посылали в середине дня, иногда отец оставлял его дома по большим церковным праздникам и на время сезона охоты. Несмотря на многочисленные пропуски, брат учился очень хорошо. Вечером он, в первую очередь, искал встречи с матерью, чтобы рассказать ей, как прошел день. Она расспрашивала его обо всем. Ива любил слушать брата, поскольку тот не просто говорил о своих успехах, но очень интересно рассказывал об учителях, вдавался в какие-то тонкие рассуждения о взаимоотношениях между юношами. То, что его волновало, Иве было совсем непонятно — жизнь Горана была наполнена размышлениями и потому слишком сложна, но младшему брату нравилось, как мама переспрашивает, дает какие-то советы. Ива даже знал товарищей Горана по именам, мысленно рисовал портрет каждого, и для него они были, как старые знакомые. (Сам Ива никогда не советовался с матерью, во-первых, потому что ему все было понятно, и советы не требовались, а во-вторых, в некоторых уж совсем затруднительных случаях он предпочитал обращаться, либо к Лердину, который вообще знал всё про жизнь, либо к стремянному тана — сэру Эвану). Из библиотеки спускается отец, чтобы благословить сыновей на ночь: («Довольно уже хвастаться, пора и честь знать»). Ива сразу повисал у него на руке, чтобы раскачиваться на ней, как на качелях. (Когда он был совсем маленьким, удавалось качаться на ноге отца, когда он сидел у себя в комнате и читал). Иногда тан подхватывал его и начинал высоко подбрасывать. Иве очень нравилось так летать, но леди Илария даже смотреть боялась на это. Она, однако, не высказывала перед мужем своих страхов, но говорила, что приходящий в экстаз Ива не сможет заснуть. Эгехарт благословлял сыновей и, уходя в опочивальню, всегда просил маму не задерживаться долго с детьми, но приходить побыстрее.

Всё это вместе взятое было большим счастьем. Даже сейчас, если бы Иву спросили, как бы он поступил, если бы его окончательно выгнали со службы и лишили наследства, он бы ответил, что стал бы рыбачить на большом озере все дни своей жизни.

Много радости было и в разных простых и бесцельных времяпрепровождениях. Например, просто лежать на лугу и смотреть, как ползают по траве букашки, а облака плавают в небе. Или качаться на длинной веревке, привязанной к ветке дуба за конюшнями. Там еще росла большая рябина, Ива разгонялся так, что едва не задевал ногами красные гроздья ягод. Поскольку там никогда никого не было, он качался и одновременно пел во весь голос свои собственные песни либо со словами на несуществующем иностранном языке, либо без слов.

Разве он не был счастлив, когда на охоте добыл своего первого вепря? Причем зверя взяли его собственные собаки, и он сам подошел совсем близко и заколол кабана. Отец потом показывал кабана своим баронам и говорил, что это ивина добыча. А как было весело, когда отец позволил пересесть с низкорослого жеребенка на взрослого коня, а потом подарил его навсегда. Ива заполучил еще Тетёрку и передал первого коня Дану. Лошади в собственности — разве это не счастье? А победа на состязании юношей у дяди Дайна, когда он оказался лучшим в стрельбе из лука и в поединках на коротких мечах! Его тогда перед всеми назвали королем турнира и он видел, что отец рад за него. Нет, удачи в жизни было по-настоящему много. Легче, наверное, даже было бы определить неприятности, чем перечислять радостные события и состояния. Несчастье всегда было только одно — учеба по книгам с отцом и двумя пресвитерами. Но ведь это мучение было временным и не таким уж продолжительным. На фоне всех этих многих радостей существовало одно незыблемое впечатление, в котором выражалась совершенная полнота блаженства и счастья (здесь они не разделялись), и это были всё те же дни младенчества, когда Ива оставался наедине с матерью. В этом было всё: и успокоение, превышающее любое чаяние отдыха, защиты и ласки вместе взятых; и возвышенный образ мамы в единении ее небесных и земных ипостасей, который приносил очень определенное и понятное представление о любви; и еда, имеющая немаловажное значение для смертного существа. В других случаях радость была не такой полной — везде мог найтись небольшой изъян: и лежать на траве без дела иногда нельзя было без кусучих муравьев или внезапно набегавшей грозы, и рыба не всегда хорошо клевала, и с Гилдаром или двоюродными братьями выходили порой ссоры и недопонимания. С мамой же ничего такого быть не могло, особенно, когда Ива был младенцем — в ней действительно заключалась возможная полнота благополучия — безупречная, ничем не нарушаемая полнота. Ива был уверен, что в совершенстве и беспорочности этой полноты, наверное, было что-то не совсем земное.

Нельзя сказать, что он был чем-то недоволен, когда наступила юность. Напротив, именно тогда он испытал самые лучшие наслаждения важные до сих пор. Правда, связывать всё это со счастьем ему не приходило в голову.

Когда появился Эдан, все привычные представления о мире перевернулась, потому что в общении с ним скользили все признаки того первого беспорочного блаженства, которое Ива знал, но они приобретали осмысленность и одушевлялись настолько, что становилось страшновато. И это всё утрачено, потеряно, может быть, навсегда. От этой мысли Ива весь похолодел и сжался.

— Вам больно? — спросил врач.

— Да, — ответил рыцарь, не зная, что говорит.

Лечение рассеянного сильфа подействовало быстрее, чем можно было предположить. После первой же примочки рыцарь смог открыть глаза. Шахматная комната, где они сидели, связывалась у него с несостоявшейся дракой с Бенедиктом. Они сначала играли в шашки, потом кидались фигурами и уже собирались сразиться на досках, как вдруг вошла сестра Бенедикта…

— Ваши комнаты готовы, сэр, — объявил мажордом, появившийся на пороге. Витязи последовали за ним на «детскую» половину дома. Пожилой распорядитель не узнал в Иве прежнего наглого гостя, но рыцарь хорошо помнил всю ту грубость, которую пришлось вытерпеть от него этому достойному человеку, и тихо краснел во мраке, поднимаясь за ним по темной лестнице.

Путешественники прекрасно провели время до обеда за беседой о незначительных вещах и лечебными заботами. К середине дня отек совершенно спал и лицо Ивы приняло свой обычный вид. Он долго рассматривал себя в зерцало из полированной стали, чем вызывал недоумение Дана. Найдя свою внешность более, чем удовлетворительной, он, наконец, решился выйти из своих комнат и осмотреть дом.

Первого, кого он увидел, был Бенедикт, кидавший в столовой дротики по мишени. Это были не в собственном смысле дротики, а детские ручные стрелы — коротенькие с перышком на конце. Его лицо было серьезно, словно он занимался каким-то важным делом. Хотя он кидал очень хорошо, Иву поразило несоответствие внешности Бенедикта его занятию. Его невысокий рост и хрупкое сложение раньше искажали истинное представление о его возрасте, поэтому в свой прошлый приезд Норемдан почти всегда был на взводе из-за его покровительственной манеры. Поскольку Брогвальд был к тому же довольно ребячлив, Иве не приходила мысль о большой разнице в возрасте. Чтобы его задеть, он всё время называл его тогда «Брогли», как если бы он был младшим в семье (в Кольтане родовые имена старшего и младшего сыновей различались, в отличие от Саарны). Сейчас Ива ясно понял, насколько Бенедикт старше его. Хотя он сохранил гибкую быстроту движений и свою изящную худобу, на висках у него появились седые волосы, лицо приобрело выражение надменной усталости, которого раньше не было.

Это открытие заставило по-новому посмотреть на судьбу Бенедикта. Он всегда казался Иве очень гордым молодым человеком, был хорош собой и наследовал огромное состояние. Жил в роскоши и праздности. Теперь, когда в его внешности появились первые отблески заката, все эти признаки утратили привлекательность. Ива, однако, был далек от осуждения и тем более насмешливости, он ясно увидел в нем самого себя. «Я еду домой, чтобы состариться там в довольствие как сын богатых родителей», — подумал он. Это внутреннее сходство их жизненного пути было той тяжелой мокрой жабой, которая свалилась Иве куда-то под желудок и принялась там за нытье. «Щучья жесть», — подумал Норемдан по-саарски уже не в первый раз за последнее время.

Он стал лихорадочно перебирать в голове разные способы того, как можно уклониться от подобной судьбы. Сначала ему казалось, что он должен, повидавшись с родителями, немедленно ехать в полк, чтобы служить в любом качестве королю — даже и простым солдатом, если его лишат рыцарского звания. По крайней мере, тогда он будет при деле, а не просто останется увядать без славы. Потом, в противовес здравому смыслу и всем тем аргументам, которые ему высказывали друзья, ему казалось, будто Эдан не возьмет его назад в войско. Чтобы не услышать от него этого приговора, Ива решил все-таки остаться дома, но не в Атли, потому что он был младший сын, растративший почти всё свое состояние, а в Пумельдале. Эта деревня составляла последнюю и важную часть его наследства, там можно было обосноваться, служить в дружине отца или даже лучше в дружине брата, может быть, — дяди Дайна (его имение было недалеко от Пумельдаля). Можно было бы завести собственных ратников. Он даже представлял, кого отец мог бы отпустить для него. Кроме Лердина и Кнута, он знал еще несколько купленных отроков своего возраста, которые всегда хорошо к нему относились. В их числе был Мелидар, помогавший ему в последнем походе с конем, и его брат Завенир. Около десятка свободных воинов тоже могли согласиться пойти в Пумельдаль. Если бы сэр Эван был среди них, это было бы грандиозно.

Вдруг, он подумал, что Бенедикт так несчастен, поскольку неженат. Про себя он решил, что ему нужно срочно жениться: ведь дети всегда дают оправдание даже самому бессмысленному существованию. Правда, когда он стал вспоминать окрестных девочек из благородных семей, которые сейчас должны были уже стать девицами на выданье, он пришел к выводу, что хочет жениться только на Кримхильд и ни на ком другом. Значит, мысль о семейной жизни нужно было отбросить. Иве это было очень неприятно: он видел, как хорошо жили его родители в браке, и хотел себе чего-то подобного. (С Андадидой, правда, ничего похожего не получилось бы). «Нет, и не надо», — подумал он. Наконец, он решил, что легче добыть себе детей, чем жену, с которой (если это не Кримхильд) будет слишком много возни. Хотя дело это было нетрудное, здесь тоже было над чем задуматься. Дочек он не хотел совсем — в принципе не хотел, чтобы они у него были, а с сыновьями могло и не завязаться. Правда, мужчины в их клане были очень плодовиты и почти всегда имели много сыновей, но у дяди Дайна, например, первыми родились две девочки. А если они появятся, куда их потом девать? Никуда их не денешь, — отвечал он сам себе, — с ними придется возиться, чтобы они потом вступили в какой-нибудь домашний женский заговор против тебя. То, что сыновья легко делаются Божьим наказанием для родителей, это он знал по опыту собственного отца. Хорошо еще, если дети будут такими, как Горан, а если нет? В силы воспитания Ива верил мало (что-то вбить, конечно, можно, но немногое). Он считал, что человек остается таким, каким родился, поскольку они с братом росли в одинаковых условиях, но результаты получились диаметрально противоположными.

Пока он предавался всем этим размышлениям, Бенедикт продолжал метать свои игрушечные дротики и не замечал его. Ива решил в этот раз быть вежливым. По этикету, сведения о котором сильно расширились с момента вселения в Альпи, ему следовало поздоровался первым, но не заговаривать раньше, чем старший по возрасту и статусу не предложит свою тему для беседы. Бенедикт — наследник хозяина замка в данном случае выступал как высший по положению, хотя Ива по саарским канонам, являясь сыном тана, имел княжеский титул, а это на порядок превосходило кольтанское баронство. Норемдан дождался, пока Брогвальд посмотрит в его сторону и поздоровался с учтивым поклоном.

— С кем имею честь разговаривать? — спросил Бенедикт сквозь зубы.

— Джон Пумельдаль, гостил у вашего батюшки около двух лет назад, когда мы с вами было коротко знакомы, дорогой сэр.

— Неужели это вы — тот самый Джон, который мог за один раз выпить пинту черного пива, не закусывая, а потом, не колеблясь, стоять на голове на стуле?

«Прекрасное воспоминание, — подумал Ива, — ну, ничего — что есть, то есть».

— И это вы всё время покрывали нашего бедного мажордома такой бранью, которая бы сделала честь любому головорезу с большой дороги? — В этих словах хозяина чувствовалось неподдельное удовольствие.

«Ему скучно здесь бедняге, нужно будет пригласить его на войну», — решил Норемдан про себя, и ответил:

— Да, это я. Мне искренне жаль, что мой прежний визит оставил столь неблагоприятные воспоминания, но надеюсь, в настоящее время у меня хватит разумения ничем не вызвать вашего неудовольствия. — Ива не только пользовался установленными формулами иерархической учтивости, но употреблял особую лексику, обычно принятую при обращении со старшим по званию. Здесь этого не передать, поскольку эти тонкости очевидны только в кольтанском языке. Бенедикт, однако, сразу почувствовал изменения, произошедшие с гостем, и посмотрел на него с насмешливым удивлением.

— Что вы такое говорите, да еще таким слогом? Вы не вызвали моего неудовольствия, напротив, я потом уж так не веселился, как тогда с вами, особенно, когда вы украли у нашей экономики все ее ключи вместе с передником, и мы смогли съесть полный запас того редкостного варенья из айвы с грецкими орехами, а потом прятались от нее на крыше.

— Ваша снисходительность делает вам честь, дорогой сэр, — сдержанно ответил Ива, но, желая переменить тему, добавил, — ваш младший брат показал мне сегодня не менее любезное обхождение, принимая в своем шатре за завтраком.

— Так вы уже познакомились с ним? Видимо, это его сладкосливочная манера разговора настроила вас на лирический лад. Я вас просто не узнаю!

— Возможно, на меня повлиял последний военный поход во главе с требовательным начальством, — ответил рыцарь не без тайного умысла. Он очень сочувствовал увядающему Бенедикту и всерьез собирался пригласить его с собой в войско, куда он снова вознамерился ехать, в который раз меняя сегодняшние текучие решения.

— Ах, вот как! Вас вышколили в армии! Представляю, сколько сил потратили воеводы, чтобы привести вас в чувство!

— Вне всякого сомнения. Удивлен, что вы не поехали с отцом на охоту. Сэр Алиас казался таким веселым и увлеченным. Если бы вы присоединились к нему, у вас бы тоже поднялось настроение.

— Ошибаетесь. Я не поехал с отцом на охоту, поскольку все эти выезды мне смертельно надоели, а брат пусть резвится — он совсем одичал в этом своем аббатстве, отвык от нормальной жизни. Ему теперь будет весело от всего, что не связано с зубрешкой.

— Если вы так скучаете дома, сэр, могу предложить отправиться со мной в поход. Сейчас я еду на побывку домой в Саарну, но потом намереваюсь вернуться в войско государя, которое в конце лета будет стоять на границе Анитании и королевства Дун. Поедемте со мной. Когда вы измените привычную обстановку, тоска отступит.

Безжизненное лицо Бенедикта приметно оживилось.

— Вы это серьезно? Зовете меня с вами на войну? — сказал он с волнением. — Неужели вас не смутит такой попутчик, как я. Провести со мной наедине около месяца — по-моему, это испытание не для слабосильных.

Ива был полностью с ним согласен и думал о возможности его положительного ответа с содроганием, но где-то подспудно он чувствовал, что Брогвальд не поедет, поэтому он так смело заговорил о походе, но решил не упоминать о собственном шатком положении в дружине, потому что чувствовал, что барон не увидит заключительной развязки.

— Мы не будем по дороге вполне погружены в уединение, сэр; со мной путешествует мой раб. Не думаю, что под конец мы так устанем друг от друга, что не сможем мирно расстаться, достигнув цели. В любом случае, предпочитаю ожидать лучшего, чем бояться худшего.

— Ваше предложение очень заманчиво, я еще подумаю. Покажите вашего раба — его, наверное, прислали ваши родители, он стар и ворчлив и призван стоять у вас над душой.

— Нет, он молод, но зануда изрядный, хотя и послан моим отцом, как вы совершенно справедливо предположили. Если вам угодно его видеть, он пошел чистить моего коня.

— Прекрасно. У меня есть, что вам показать. Здесь недавно появился красивый молодой жеребец, но еще неезженный. Хочу похвастаться и заодно провести по местным достопримечательностям.

Они спустились во двор и отправились в конюшни замка, которые были цельнокаменные и больше напоминали дворец. Присутствие в них Паруса сразу бросалось в глаза — он сиял в полумраке, как ночной полумесяц. Дан, завидев своего господина, вышел к нему с глубоким поклоном, складывая руки на груди. В присутствии посторонних Дан чаще всего выражал Иве подчеркнутые знаки уважения и почитания, особенно если ничем не был расстроен.

— Он выглядит прекрасно, — заметил Бенедикт. — Я вижу, с вами еще этот милый жеребенок. Не думаю, будто он вас носит; с нашей последней встречи вы прибавили в весе, как не знаю кто.

— Он сможет меня носить уже осенью, а сейчас только возит поклажу и иногда Дана, поскольку он ранен в колено.

Между тем Бенедикт вывел показать горячего и необыкновенно ладного гнедого жеребца, который всеми силами выражал свое недовольство и, поводя огненными ноздрями, злобно косился на барона. «Сейчас либо укусит в плечо, либо поддаст сзади», — подумал Норемдан слегка отступая назад.

— Не бойтесь его, — насмешливо промолвил Брогвальд, — он будет вести себя смирно.

Ива прекрасно видел, что Бенедикт не справляется с конем, но, в силу своей инфантильности, не понимает этого. Дана, казалось, посетили те же мысли. Он весь подобрался и, отложив свой посох, подошел ближе с выражением человека, готового к неожиданностям. Бенедикт стал рыхло взгромождаться на гнедого, что ему вскоре удалось, несмотря на возмущение жеребца. Конь гневно заржал и попытался скинуть миниатюрного седока. Брогвальд держался неплохо для начального этапа, но Ива заметил его продвижения на сторону. «Перелом всех ребер и ключицы и удар копытом в поясницу», — пронеслось в голове у раздосадованного рыцаря. Гнедой рванулся и взвился на дыбы. Бенедикт горошиной покатился вниз. В это время Дан с кошачьим проворством подскочил сбоку и поймал на руки побледневшего всадника. Ива в это время ловил коня. Он бросился ему на перерез и схватил правой рукой за морду, а левой взял уздечку и, плотно намотав ее на кулак, повел неезженного скакуна в денник. Бенедикт, как ни в чем не бывало, промолвил:

— Это еще что! Посмотрим, что вы скажете, когда увидите наш зверинец. Кстати, мне очень понравился ваш невольник, не хотите ли продать его мне. Я бы предложил за него хорошие деньги.

— Сожалею, — ответил Ива из конюшни, — но я хотел вернуть ему свободу, а потом раскаялся о собственном великодушии. Единственно, чем моя несостоявшаяся доброта отразилась на его судьбе, это невозможность продажи: пока он со мной и моими родичами — он мой раб, не со мной — свободен. Не думаю, что он согласился бы остаться в Торенгарде, когда у него есть перспектива сложить голову где-нибудь на поле брани. Правильно я говорю, Аллалейх?

— Совершенно верно, сеид, — ответил Дан, — впервые только слышу о ваших новых рабовладельческих установках, надеюсь, впоследствии вы разовьете тему подробнее.

Хозяин повел гостя на другую сторону двора, где среди колючих кустов стояли клетки со зверями. В плену проводили время, в основном, хищники — крупный лев, барс и черная пума. Каждый находился в своем загоне и поначалу не проявлял никаких признаков неудовольствия, но когда Бенедикт приблизился, обитатели зверинца стали порыкивать и пытались укрыться в глубине своего каземата. Это, однако, не мешало Брогвальду совать им под нос палки и прутья, результатом чего было довольно быстрое и непримиримое озлобление всех хищников, включая даже маленького тушканчика, проживавшего в отдельной ячейке по соседству со львом. Хотя всё это было ему чрезвычайно неприятно, Норемдан пытался никак не выражать своего отношения к происходящему, поскольку по этикету ему следовало либо молчать, либо восхищаться. Сначала он предпочел первое, но потом ему показалось, что если бы он сказал молодому хозяину какую-нибудь грубость или даже дал бы ему тумака, он любил бы его больше, чем когда просто отмалчивался, позволяя неприязни нарастать. Продержавшись так несколько минут, он все-таки решил вырваться из объятий собственного лицемерия, и выразил барону свое сомнение в правомерности подобного отношения к узникам. Его замечание, казалось, задело Бенедикта.

— Я сразу обратил внимание, как вы робки с животными. Ваша боязливость очень забавна.

Его апломб совершенно сбил Норемдана с толку, он сначала молча переваривал услышанное и обдумывал, стоит ли продолжать этот разговор, или благоразумнее не искушать судьбу, но потом не удержался и заметил:

— Они не могут вам противиться, дорогой сэр, поскольку находятся в клетке. Вы не в равном положении.

Брогвальд, казалось, только и ждал подобного замечания.

— Сейчас мы уровняем положение, — крикнул он радостно, открыл настежь клетку с пумой, а сам скрылся в деревянной будке, замаскированной кустами. Ива услышал, как изнутри щелкнула задвижка. Черная пума вылетела из клетки, пронеслась мимо Норемдана и стала неистово бросаться на доски сарайчика, в котором прятался Бенедикт. Возможно, она это делала не первый раз, поскольку вся будка была покрыта отметинами когтей. Вскоре ее ярость стала спадать. Она оставила сарай не сразу, но сначала поточила о него когти и, подрагивая кончиком хвоста, стала осматриваться. Ива открыл перед ней дверь клетки.

— Иди домой, дуся, — сказал он ей ласково.

Пума лениво прошлась по песчаной дорожке, принюхиваясь. Рыцарь с интересом рассматривал ее лоснящуюся угольную шерсть. Его так и тянуло провести по ней рукой. Животное ему очень понравилось. Она подошла к Иве, продолжая потягивать воздух ноздрями, обнюхала его обувь, потом руку и направилась в свою клетку. Норемдан дождался, когда она ляжет, прикрыл решетку и задвинул засов. Бенедикт тут же вышел из своего укрытия.

— Это еще что, — сказал он, словно ничего не произошло, — раньше здесь еще жили два тигра из Динады. Вот были свирепые звери! Так просто вы бы от них не отделались.

Норемдан по примеру барона тоже решил не обращать внимания на все произошедшие мелочи. Они прохаживались по дорожке сада, и беседовали, когда к ним приблизился мажордом с приглашением к обеду. Если утром пожилой распорядитель не признал в Норемдане прежнего хамовитого гостя, то теперь, вероятно, введенный в истинное положение дел хозяином замка, держал себя с Ивой очень натянуто. Он не произнес приветствия в обычной форме, но сухо сделал сообщение и пошел по дорожке, не оглядываясь.

— Дуется на вас наш мажордом, — подмигнул Бенедикт, — видите, ходит, словно шестопер проглотил — отомстить хочет. Тогда он только старшим челядинцем был, а сейчас домоправитель — отец ему земли пожаловал, очень его отличает.

За обедом Ива сел рядом с Алиасом Брогли, приехавшим с охоты к семейной трапезе. Поскольку Норемдан имел представление только о его голосе, но не о внешности, ему было приятно увидеть младшего брата воочию. Он был очень похож на Бенедикта: тот же длинный подбородок и узкий нос, но обещал быть гораздо более крупным и мускулистым. Вся его переносица и верхняя часть щек была обсыпана веснушками, смотревшимися на нем ярко, как налипшие березовые семена. Его облик дополнялся большими ушами, которые очень красили его и добавляли его свежему и румяному лицу непередаваемый оттенок добродушия.

Во время обеда барон предлагал многочисленные тосты за гостя и Норемдан узнал, что вечером в его честь будет устроено состязание по стрельбе из лука, а завтра празднуется помолвка младшей дочери. Хозяин замка настоятельно приглашал Иву остаться на праздник и из-за этого задержаться на несколько дней. Рыцарь был вполне очарован любезностями барона — кротость его нрава еще в юности произвела на него сильное впечатление.

Когда родичи и домочадцы встали из-за стола, немедленно появились отроки с оружием и турнирными вымпелами Торенгарда. Присутствующие разделились на две неравные группы: пожилые челядинцы и родственники вместе с дамами стали подниматься в деревянную галерею, ведущую на особой балкон снаружи, а молодые юноши и мужчины пошли вслед за отроками через нижний выход во двор. Там уже были установлены мишени, а балюстрада украшена зелеными ветками в честь приближающегося праздника Пятидесятницы. Участники должны были показать свое владение луком. Хотя арбалет был изобретен именно в Кольтане, его не использовали широко по всей стране. Королевские стрелки, правда, были вооружены арбалетами; этот вид оружия давал им большое преимущество перед лучниками других стран. В Саарне арбалет был известен, но здесь предпочитали пользоваться луком с особой прицельной конструкцией. Ива тоже больше привык к обычному луку и стрелял из него неплохо, но тут ему пришла в голову мысль, испытать веселящий метод поведения, подсказанный Лампадием, когда ты не выказываешь себя перед другими и даже нарочно делаешь всё хуже, чем можешь. Ива сомневался, что прикидывание лохом действительно дает те плоды, о которых рассказывал отшельник, то есть покой души. Но после поединка с Трувором, когда он хотел, но не мог показать мнимую несостоятельность, рыцарь стал подозревать, что ему помешало малодушие. Задача оказалась труднее, чем предполагалось. Все, что прямо или отдаленно напоминало трусость, было невыносимо для Ивы, поэтому сейчас, где для уклонения от намеченной тайной игры не было никакого оправдания, он решил твердо действовать в соответствии со своим намерением. Им двигал, в первую очередь, соревновательный интерес: в данном случае, правда, он соревновался с самим собой на предмет преодоления боязни перед возможными насмешками. «Смогу или не смогу?» — думал он с любопытством, дожидаясь своей очереди. Мишени стояли ближе, чем обычно ставили на учениях в Альпи. Конечно, своего приятеля Тесло или диндского князя Дунгара Норемдану было не перестрелять, но в школе он входил в первую четверку по стрельбе. В состязании, устроенном бароном, принимали участие оба его сына. Бенедикт стрелял отменно, Алиас — хуже, но в целом в замке не было образцовых лучников. Каждый участник подходил к линии, делал три выстрела, причем каждая попытка, независимо от успеха, сопровождалась бурными поздравлениями. Через некоторое время мишень отодвигали, и стрелки подходили к линии снова. Отодвинутая мишень вызвала большие затруднения. Были еще выстрелы по подброшенной в воздух шапке, когда преуспел один Бенедикт. Зрители были настроены очень благодушно. Их радостные восклицания поколебали в Норемдане решимость. «Нет, все-таки не смогу, — сказал он сам себе с усмешкой, — я просто тряпка». Он страстно хотел выстрелить так, как он умел, показать себя ровней меткому Бенедикту. Умышленно целить мимо центра было выше его сил. Он подошел к черте и натянул тетиву. «Что, если все-таки попробовать? Я ничего не теряю. Какая мне разница? Послезавтра уеду, и всё забудется». Он прицелился в поле, удаленное от яблока на несколько делений, и выстрелил. Стрела вонзилась точно по центру четвертой полоски, куда он метил. «За это время я не разучился стрелять, — подумал он не без удовольствия. — Но этого не достаточно, они всё равно довольны». Подобный выстрел не вполне отвечал тому лошиному образу, к которому он стремился. Он только показал, что стреляет, как большинство юношей Торенгарда. Второй раз он прицелился в сухой листок на крайнем поле мишени. Стрела пропела тонко и упруго, пригвоздила лист, причем вошла так глубоко, что отроки, прислуживающие на состязаниях, не могли ее вытащить. «Надо меньше натягивать тетиву», — решил он про себя, заметив, что у большинства юношей не хватает силы развернуть рабочее пространство лука до конца, потому что оружие предназначалось для специально подобранных рослых лучников — защитников крепостной стены — и отличалось значительной жесткостью. Подобное громоздкое боевое снаряжение Ива видел у гарнизонных солдат в Альпи, на учениях обычно использовались луки другого типа. Сейчас мишени стояли слишком близко для такого ядреного боевого оружия. Третий раз Норемдан натянул тетиву слегка и попал в небольшое пятнышко на белом поле. Направлять стрелу совсем мимо мишени он не хотел, потому что расценивал состязание как удобную возможность поупражняться. Он еще подумал, что перед отъездом хорошо бы попросить у хозяина арбалет для охоты, потому что с приближением к границам Саарны, увеличение в лесу дичи бросалось в глаза даже не слишком наблюдательному путнику. «Не должен же Дан голодать, и есть из-за меня одну полбу».

— Вы стреляете неважно, — заметил ему Бенедикт, становясь к линии.

«Я сделал это! — подумал Норемдан, — Я не струсил». Нельзя сказать, чтобы это самопреодоление принесло какие-нибудь приятные ощущения. Витязю было стыдно смотреть другим юношам в глаза в виду своей мнимой неудачи, но всё же в этом что-то было. Трудно понять до конца, что именно, но Ива почувствовал в эти мгновения свободу от самого себя. Это ощущение было так ново и незнакомо, будто он всю жизнь был в плену и не ведал ничего другого, как вдруг…

— Простите мне мою дерзость, высокочтимый сэр Джон, — обратился к нему Алиас, — но если вы будете меньше натягивать тетиву, попадание будет более точным.

Было видно, что Брогли переживает неудачу своего гостя, как свою собственную, это было написано на его лице. Ива преисполнился к нему еще большей симпатией.

— Мне очень приятна ваша забота, — сказал он с улыбкой юноше, — я постараюсь последовать вашему совету.

Дальше Норемдан вошел во вкус собственной мистификации — он всё время стрелял умеренно плохо, примкнув к группе наиболее юных участников. В этом действительно что-то было. Сама новость ощущений веселила кровь. Хотя он не понимал всего хода былых лампадиевых рассуждений, где гнев связывается с гордостью, он не видел повода для недоверия. Он очень хотел быть сдержанным, поскольку вспоминал отца и его умение владеть собой. Если для подавления гнева нужно научиться делать еще что-то, это тоже можно было понять: на воинских учениях в Альпи иногда требовалось делать одно, чтобы достичь другого. Например, сначала было непонятно, как связаны странные упражнения, типа стойки на голове или плече с приемами степной борьбы, а потом вдруг это стало очевидным. Гордость или какие-то формы тщеславия сами по себе не казались Норемдану предрассудительными, а только естественными, но гнев беспокоил его. Во-первых, он завладевал Ивой внезапно и совершенно, как некая болезнь или опьянение, и, во-вторых, приносил много вреда окружающим и самому рыцарю, который почти всегда стыдится своей вспыльчивости. Вся эта неуправляемость внутри него граничила с уязвимостью и, в конечном счете, слабостью. Дан никогда не гневался, и Норемдан чувствовал, что невольник превосходит его крепостью. Единственную мотивацию своего нынешнего нетривиального поведения он видел в победе над своей немощью. «Может быть, раз мне удалось заставить себя действовать наперекор тому, что всегда было сильнее меня, дальше получится сдержаться при невыносимом желании побуянить, а там, глядишь, уже не буду выходить из себя по малейшему поводу».

Ива еще раньше замечал, как уравновешен бывал его отец в чрезвычайно тяжелых и возмутительных для здравого смысла и самолюбия жизненных поворотах. Однажды, один из его баронов прошел со своей дружиной через хлебное поле в деревне Атли, хотя рядом находилась большая дорога и пустые поля, стоящие под паром. Ближайшие вассалы отца хотели вернуть негодяя и принудить к расплате за нарушение границ и бессмысленно нанесенный урон. Тан, однако, был раздосадован настолько, что позволил наглецу уйти, поскольку боялся, что не сможет при нем сдержать проявлений своего гнева. Когда он пришел в себя, то приказал выдать пострадавшим земледельцам уже обмолоченный хлеб из собственных житниц и стал ждать возвращения барона из похода. Когда тот показался на горизонте со своей дружиной, Эгехарт вышел ему навстречу и пригласил в свой дом. Во время обеда он добродушного припомнил ему порчу большого поля пшеницы и попросил возместить урон из ратной добычи, что и было исполнено. В другой раз на военный совет в замке, собравший вассалов отца со всей округи, явилась прабабушка — ветхая графиня Норская — с какими-то огромными претензиями ко всему, что касалось старинных традиций в отношении приема и размещения приехавших рыцарей. Ива тогда присутствовал лично и слышал, как Эгехарт, поднявшись со своего места, сначала выслушивал длинные и медленно высказываемые упреки, потом долго и смиренно оправдывался в присутствии всех своих баронов и закончил, тем, что перенес совет на другой день с совершенно невозмутимыми извинениями, обращенными к присутствующим, несмотря на тяжесть общей обстановки и необходимость решительных военных действий. При этом отец не проявил никаких видимых признаков раздражения, а некоторых ропщущих вассалов смог спокойно и доходчиво успокоить. Отец вообще говорил мало, как бы взвешивая каждое слово, и в отношении с людьми проявлял чудеса терпения. Многие даже говорили, что в этом он похож на своего пращура Галахарда Немого. Внешняя непоколебимость распространялась и на Иву: как бы безобразны не были его поступки — а они действительно были иногда настолько отвратительными, что требовали тщательного сокрытия от матери, в чем тан был просто мастер (здесь он показывал изощренный такт и дипломатический талант) — Эгехарт никогда не обнаруживал своего гнева. Ива, конечно, всегда чувствовал, когда отец находится на пике раздражения, и очень боялся этого, хотя знал, что тан ничего не предпримет, пока не успокоится.

Между тем турнир по стрельбе закончился, и Бенедикт, пренебрежительно посмеиваясь над своим гостем, повел его в свои покои, чтобы угостить вином.

— Хорошая выпивка, немного взбодрит вас, — сказал он, — полагаю, вы расстроены собственной впечатляющей стрельбой, хотя и искусно маскируете свои чувства.

— Я действительно немного разочарован, — ответил Ива с улыбкой, — но, возможно, несколько меньше, чем вам бы хотелось.

— Давно уже привыкли к подобным успехам? Ну, ничего, когда вы попробуете нашего вина, вам будет легче.

— Я дал зарок некоторое время не пить совсем, милостивый государь, поэтому, боюсь, не смогу составить вам подходящую компанию.

— Что за вздор? В каком аббатстве вас этому научили? Не буду же я пить один, а пьянствовать в кругу домочадцев мне уже надоело.

— Пусть Дан выпьет с вами, а я смогу принять участие в беседе, — примирительно промолвил рыцарь, заметив своего раба, появившегося на верхнем пролете лестницы, по которой они шли.

Аллалейх присутствовал на состязании и, хотя прекрасно знал, как Ива стреляет (Норемдан в этот раз выступил хуже, чем в детстве), не выразил по этому поводу никакого мнения или настроения, когда они остались на краткое время одни. Подобное бесстрастие в данном случае было очень приятно рыцарю. Оно неизменно вызывало у него благодарное или гневное удивление, смотря по обстоятельствам.

— Аллалейх, пойдем с нами, — позвал он своего служителя, — его милость хочет предложить нам вина.

Дан повиновался, и они втроем вошли в маленькую оружейную, завершенную драгоценными коврами. Брогвальд пригласил своих гостей сесть за стол, где тонкой мозаикой были изображены сцены охоты, и послал отрока за вином.

— От погреба у меня теперь свой ключ, — пояснил он, — гегемония Матильды в данном отношении закончилась.

Матильда была заслуженной экономикой в доме барона. Хозяин сам ее побаивался и, вероятно, в пику ей объединился в содружество с мажордомом, чтобы хоть как-то оправдываться перед самим собой. Вскоре появились отроки с вином. Бенедикт достал из ларца три больших прозрачных кубка.

— Я не буду участвовать, дорогой сэр, — сказал Норемдан, предвидя подвохи и неприятности.

— Посмотрим, как у вас это получится, — сказал Бенедикт с видом палача, завидевшего свою жертву. Он заполнил все три бокала отменным напитком и предложил выпить за здоровье короля.

— Очень сожалею, но мне придется отказаться, — снова заметил рыцарь. Он начинал немного нервничать, поскольку один запах прекрасного вина стал мутить его чувства. Ему очень хотелось выпить, — настолько, что у него задрожало все внутри, однако, он отодвинулся от своего кубка и промолвил с усердным спокойствием:

— Пусть Дан попробует вино. Это то же самое, как если бы выпил я.

— Ну, что же, раб приятный во всех отношениях, угостись со мной, раз сэр Джон так неуступчив.

Аллалейх вопросительного посмотрел на своего господина.

— Выпей, милый, — проговорил Ива устало, — такого вина нам предложат еще не скоро.

Невольник взял со стола кубок и пригубил его после того, как Брогвальд вкусил от напитка в собственном бокале.

— Какой у тебя все-таки красивый и сильный раб, — заметил хозяин, — прямо зависть берет. Переходи служить ко мне, — обратился он к Дану, — будем вместе пить вино, я подарю тебе много хороших вещей.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Аллалейх, — что-то не хочется.

— Он замучает вас мелкими придирками, — улыбнулся Норемдан, — его занудство могу выдержать лишь я.

— Ничего, я бы его перевоспитал, — с надеждой в голосе отозвался Бенедикт.

— Средств к его перевоспитанию не существует, скорее, он займется вашим нравственным обликом, так что вам придется нелегко.

— Ну, выпьем тогда за преданных слуг и их снисходительных господ. Вы зря не участвуете, Джон. Вино заслуживает того, чтобы вы не только на него смотрели.

Ива и сам это чувствовал. Напиток горел в чаше из горного хрусталя, как темный рубин. Его поверхность искрилась от бликов, исходящих от сложной огранки сосуда, сиреневыми лепестками. Вино при взгляде сбоку приобретало нежную аметистовую поверхность, играющую тонкими оттенками розового. Если смотреть немного сверху, казалось совсем темным и таинственно усмехалось иссиня-пурпурным гранатовым блеском. Запах чувствовался на расстоянии. Издалека он казался бархатным ароматом чернослива и сухой розы, а вблизи отдавал более пронзительным горьковатым вкусом, напоминающим миндаль.

— Эликсир счастья тридцатилетней выдержки от виноградников Бетабаны, Джон. Попробуйте хотя бы немного. Вы же настоящий ценитель. Мне бы хотелось, чтобы вы похвалили мое исключительно утонченное угощение.

— Я и так могу похвалить ваш замечательный напиток на основе одного запаха, милостивый государь, — с усилием проговорил рыцарь и еще немного отодвинулся от стола.

— Не лучше ли слегка нарушить ваш неуместный в данном случае зарок, — не унимался Бенедикт. — Зачем так мучиться? На вас жалко смотреть. Только попробуйте, вы же не захмелеете от одной чаши. Таким образом, я не предлагаю вам ровным счетом ничего вредного, но только полезное. Посмотрите, как играет вино, оно словно само просится в недра вашего смущенного желудка. Ни к чему переносить бесцельные страдания из-за пустяков. Давайте выпьем за здоровье вашей матушки.

— Ну, это по части Дана. Он — ее главный поклонник. Вон, у него на гривне даже ее имя написано. Я же обошелся с ней, как последняя свинья — не написал ей ни строчки за время всего отсутствия. Пусть ее здоровье пьет истинный почитатель. Аллалейх, будь смелее, подливай себе еще, мне приятно, что ты пьешь, — заключил Ива, взглянув на своего невольника.

Дан послушно исполнил приказание. На его лице нельзя было прочитать отношения к происходящему. «Он все-таки золотой парень, — подумал Норемдан про себя, — даже бровью не ведет — настоящий витязь. Вот у кого поучиться выдержке». Он прекрасно знал, насколько Дан пристрастен к нему самому и его поступкам. Ни его лошиная стрельба, ни нынешнее издевательство Бенедикта не могли его не задевать, но он не считал нужным обнаруживать свои чувства. Иве это очень нравилось. Он только не понимал, почему в Альпи ему удавалось сдерживаться с легкостью, а сейчас было так трудно, что почти невозможно. От желания отведать вина у него немного стали дрожать руки, он положил их на подлокотники и сказал:

— Я бы хотел уже покинуть вас, милостивый государь, время позднее.

— Что я слышу? — лукаво усмехнулся барон. — С каких это пор вы стали пренебрегать отменным обществом? Разделите со мной кубок, тогда пойдете восвояси, несчастный мученик! Изумляюсь вашему упрямству, но не рассчитывайте, что я буду преклоняться перед ним. Глупость не может вызвать у меня сочувствия. Я пью прекрасное вино, вдыхаю его аромат, и по жилам у меня пробегает чудесный огонь, — продолжал Брогвальд, с наслаждением вглядываясь в неподвижное лицо своего гостя с каплями пота, вступившими на лбу. — Разве может что-то сравниться с этим терпким благородным вкусом черного винограда Бетабаны, словно наполненным солнцем? Он напоминает горячий ветер Талениды, насыщенный медом. Красный сок этих ягод по виду, как кровь, а по вкусу — нектар. — С этими словами он поцеловал край своего кубка, а потом сделал маленький глоток и всем своим видом показал насколько прекрасно то наслаждение, которое он переживает. — Можно ли предложить верное описание этого аромата? В нем отзвук розы и имбиря, миндальный горьковатый тон смешивается с благоуханием, напоминающим о южных травах. Этот душистый напиток я посвящаю вам, мой упорный сэр Джон, — пью за ваше здоровье, хотя в его непреложности приходится сомневаться, глядя на ваше источенное страданиями лицо.

«Будь он неладен», — подумал рыцарь. Он подумал еще и о ряде других определений, существующих в кольтанском языке и наиболее подходящих для Бенедикта в данном случае, но сразу одернул себя, вспомнив запрет Эдана на известный род ругательных слов. Внезапно государь представился ему с необыкновенной ясностью во всем благообразии своего облика. От этого воспоминания у Норемдана пропал всякий интерес к выпивке, вино Бенедикта больше не казалось ему чем-то интересным и привлекательным. Он встал со своего места и стал прощаться.

— Посидите еще немного, — встрепенулся барон, — еще часок. Мы можем поговорить о чем-нибудь другом. Мне без вас будет скучно.

— Очень сожалею, дорогой сэр, но вынужден вас покинуть. Я действительно устал, и не скрою, что, общаясь с вами, сам не могу отделаться от ощущения некоторой безысходности и скуки. Видимо, этот недуг заразителен. Надеюсь, мы увидимся завтра и обсудим подробности нашего совместного отъезда в армию.

— Это еще что! — сказал Бенедикт, провожая своего гостя. — Завтра я предложу совсем другое вино — лучше этого. Вы тогда не сможете устоять. Спокойной ночи.

Ива и Дан вернулись в отведенные для них покои. Там было холодно, как в колодце, и не было ни дров для камина, ни жаровни, ни воды в умывальнике. Восприняв это как месть оскорбленного мажордома, рыцарь воспринял всё, как должное. Он запретил Аллалейху чем-нибудь беспокоить управителя и послал его на улицу к колодцу, а заодно посмотреть, что поел Парус. Дан вскоре вернулся в расстроенных чувствах.

— Ваш конь, сеид, воплощенный каприз и испытание для добропорядочного витязя, — промолвил Дан, устанавливая на стойке умывальника кувшин с водой. — Несмотря на свою крайнюю юность он уже избалован вами, как заморский принц. Когда вы успели приучить его к гастрономическим причудам, я теряюсь в догадках, но сейчас он требует белого хлеба, пропитанного сами знаете чем, и чтобы всё это принесли ему лично вы.

— Хорошо. Ты не должен воспринимать всё в столь мрачном свете, Аллалейх. Представь, если бы тебе приходилось проводить время в стойле без всяких развлечений. Вино и хлеб — это единственная его слабость. Раз ему это доставляет такое удовольствие, почему бы не предложить ему его любимое кушанье в качестве вознаграждения за службу.

— Делайте, как знаете, господин, но свое мнение я выразил. Ваш конь попирает все нравственные устои!

— Я дам малышу, что он просит, — сказал Ива мягко, — но ты пойдешь со мной, чтобы я не выпил всё наше вино сам. — Рыцарь снял с пояса флягу и отдал ее своему невольнику. — Дашь, когда я попрошу.

Они спустились в конюшни. Пар пришел в полный восторг при виде любимого хозяина. Если бы он мог покрыть его поцелуями, он бы это сделал. Ива достал из-за пазухи белую лепешку и стал кропить ее розовым вином, купленном в Дорги. Его запах снова завладел всем его существом. Он быстро передал флягу Дану и протянул угощение жеребенку. Руки его сильно дрожали.

— Вы плохо себя чувствуете, сеид, пойдемте в комнаты.

Когда они вернулись в свои покои и легли, Иву сильно трясло.

— Вам холодно, господин? — спросил сочувственно Дан. Постель действительно была холодной и влажной, как торфяная грядка.

— Нет, я хочу выпить, как тещина прорва — ответил измученный рыцарь, — не могу заснуть, но ты не обращай внимания, спи.

— Может быть, вам действительно исполнить свое желание? Жеребенку вы потакаете, почему бы не оказать некоторое снисхождение самому себе? Вы же не будете бражничать, если выпьете самую малость.

— Нет, если я попробую немного, я захочу всё. Легче не брать в рот совсем, если хочу отвадить себя от пьянства, за которое, кстати, государь меня и выгнал из Альпи.

— Да вы просто больны! Нужно же что-то делать с этим состоянием!

— Ничего не надо. Я не буду делать того, что не считаю нужным. Отдыхай, не бери в голову.

— Лучше я расскажу вам сказку, чтобы вас отвлечь.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-поживал доблестный воевода. Увидел он однажды в чужом саду яблоню с прекрасными яблоками и захотелось ему отведать ее плодов. Послал он своих челядинцев к хозяину сада, попросить чудесных яблок. Но тот сказал его слугам: «Это яблоня моей матери и я не смею притронуться к этим плодам, которые она предназначила не для меня, а для любимой младшей дочери. Не могу дать вашему господину даже на пробу, потому что дерево мне не принадлежит». Закручинился воевода от такого ответа, даже с лица спал.

Посылает он снова своих рабов к хозяину сада с плачевным посланием, написанным на шелковом пергаменте пурпурными чернилами и скрепленным яшмовой печаткой по ярому воску. А говорилось в той грамоте о его нестерпимом томлении и слезном утомлении, и содержалась в ней новая просьба о прекрасных яблоках. Огорчился хозяин вертограда от скорбей доблестного воеводы и говорит посланным: «Не могу вам дать того, что мне не принадлежит, но пусть ваш господин возьмет вместо яблок моей матери плоды другого дерева — доброцветного граната, в которых нет ни одной жесткой части, но только рубиновые зерна, подобные каплям крови, возвращающие молодость».

Отведал воевода доброцветного граната и помолодел. Захотелось ему прекрасных яблок пуще прежнего. Ночью не спит, всё через ограду смотрит, как бы ему тех плодов раздобыть. Посылает он снова своих верных отроков к насадителю сада со слезным посланием, написанным на пурпурном пергаменте серебряными чернилами и скрепленным золотой печаткой по алому воску. А говорилось в той грамоте о его нестерпимом измождении и многоплачевном неможении, и содержалась в ней новая просьба о прекрасных яблоках. Огорчился вертоградарь от скорбей доблестного воеводы и говорит посланным: «Не могу вам дать того, что мне не принадлежит, но пусть ваш господин возьмет вместо яблок моей матери меч-кладенец, который все царства побеждает, хозяину чести добывает».

Овладел доблестный воевода чудесным мечом, покорил себе царства. Всё у него есть, только тех прекрасных яблок из заветного сада нет. Снарядился он сам к мудрому вертоградарю: умылся, нарядился, богатые дары приготовил. Предстал он пред хозяином сада, дары свои к его ногам полагает, а сам жалостно молит: «Подай, да подай прекрасных яблок с той самой яблони, что из-за ограды выглядывает и в окна моих палат так и смотрит». Огорчился вертоградарь от скорбей доблестного воеводы и говорит ему: «Не могу дать того, что мне не принадлежит, но возьми вместо яблок младшую любимую дочь моей матери в жены. Она родит тебе двенадцать сынов и двенадцать дщерей, красою и добротою превосходящих всех людей на земле, которые утешат тебя в ненастные дни и упокоят твою старость».

Женился доблестный воевода на младшей сестре вертоградаря, и родила она ему двенадцать сынов и двенадцать дщерей, красою и добротою превосходящих всех людей на земле, и стали они утешать своего отца в пасмурную годину, а до старости ему было еще далеко.

Возревновал воевода о прекрасных плодах с заветной яблони. По дому ходит, жену и детей не замечает, богатству и могуществу не радуется, а на свою цветущую молодость и смотреть не хочет. Спрашивает его жена: «Что ты, муж мой, доблестный воевода, пригорюнился? Отчего, свет мой, закручинился? Не могу ли я твоему горю помочь?» «Как же мне не кручиниться, — отвечает воевода, — давно хотел отведать я плодов от заветной яблони, что твоя матушка тебе завещала, да так и не сподобился». «Не печалься, муж мой, доблестный воевода, дам тебе тех яблок, о которых ты тоскуешь, только потеряешь ты тогда всё, что мудрый вертоградарь взамен этих яблок дал». Обрадовался желатель яблок ее словам. Выносит ему жена заветные плоды не малые и не большие, не сладкие и не кислые, а простые и ничем не знаменитые. Как отведал воевода от своего желания, сразу исчезло всё: и цветущая молодость, и богатство несметное, и жена молодая с ненаглядными детками. Сидит он сам у дороги, уж и старость подоспела — тут как тут с тысячью пут — а в руках у него последнее яблоко из заветного сада не малое и не большое, не сладкое и не кислое, а простое и ничем не знаменитое. Вздохнул воевода от души и говорит: «Хоть и лишился я всего в жизни, да зато получил, что хотел», — и умер.

— Ну, и сказочка с печальным концом! — промолвил рыцарь. — Но мне нравится, когда ты рассказываешь.

— Где же тут печальный конец? Он получил то, к чему стремился. Можно сказать, что жизнь его увенчалась успехом.

— Да, если не считать пущенных под откос детей и всего остального. Ну, ладно, давай уже спать, мудрец, а то скоро светать начнет.

На утро, подкрепившись коротким сном, Ива чувствовал себя отдохнувшим. Прилив новых сил заставлял забыть неприятности прошедшего дня, которые даже на таком маленьком расстоянии уже не только не казались неприятностями, но вызывали недоумение и смех. Как подобное вообще могло случиться? Откуда взялись бессонница и мнимые ужасы? Что вообще произошло? Ива видел себя в положении человека, упавшего на ровном месте. Аллалейх не выглядел таким же свежим, как его господин. Недосыпание и рана давали о себе знать. Норемдану было совестно перед ним, поэтому он после завтрака велел ему спать, а сам ушел с сэром Алиасом на прогулку по окрестностям.

По пути в трапезную он встретил мстительного мажордома, который с выражением негодования на тонких губах, спросил его, как он почивал.

— Благодарю вас, очень хорошо, — учтиво ответил рыцарь, — здесь прекрасный дом, и всё располагает к отдыху.

Казалось, такой ответ удивил распорядителя. Возможно, он ожидал чего- то другого и готовился встретить это во всеоружии.

Когда Ива вернулся с прогулки, он нашел Аллалейха спящим в хорошо протопленной комнате. В камине пылал огонь, в умывальнике было полно воды, сырой тюфяк уступил место сухой и теплой перине, пыльные занавеси были заменены на новые и чистые — в общем, везде царила гармония и уют. «Чудеса да и только», — подумал рыцарь и ушел играть с молодыми баронами в лапту.

Уже днем стали съезжаться гости, чтобы вечером принять участие в торжестве по поводу помолвки младшей дочери хозяина. Собираясь к столу, Ива достал из своей дорожной котомки тот прекрасный светлый дублет, который был на нем во время свадьбы принца в Альпи, и стал его рассматривать так, словно видел в первый раз. На груди по серому серебристому полю шла вышивка молочным шелком, представлявшая остроконечные листики вьюна, напоминающего терновую розу. В особых гнездах по всей поверхности вышитой аксамитовой ткани были рассеяны белые сильфийские изумруды, казавшиеся на этом фоне бледно-зелеными. Борт закрывался на тридцать маленьких пуговиц, выполненных из платиновой филиграни с брызгами бирюзы и алмазов. Рукава светло-серого бархата на плечах лежали свободно, а от локтя начинали сужаться. По всей длине зауженной части шел ряд полупрозрачных шариков из зеленоватого халцедона, соединенных с шелковыми петлями. Изнутри кафтан был подбит тонко простеганным струйным атласом, который ткали в собственной мастерской Альпи. По краю рукавов и ворота проходила узкая меховая кайма жемчужного оттенка. Хотя по форме эта верхняя одежда напоминала дублет, она не предназначалась для ношения под доспехами, к ней прилагался тонкий светлый плащ, на матовой подкладке, украшенный черной соболиной оторочкой по нижнему краю. Поскольку сочетание светлой ткани с темным соболем могло присутствовать только в облачении государя и его приближенных, Ива решил не прикалывать плащ к дублету. Он также снял с левого рукава вымпел с геральдическими цветами Эдана — белым и золотым. Королевскую фибулу он носил под одеждой.

Когда рыцарь надел свежую голубоватую тунику и праздничный кафтан, чувство утраты посетило его с новой силой, но он не стал погружаться в эти переживания, застегнул сверху свой родовой пояс с саарскими рунами и кинжалом и отправился в большую гридницу замка, где был накрыт стол для гостей.

— Пора подумать о подарках, сеид, — заметил ему Дан, запахивая тонкий войлочный бешмет, украшенный витыми стрелками темно-красного шелка, поверх своей единственной теперь туники из изумрудной тафты, оставшейся после болотной катастрофы.

— Ничего, доберемся до Пивидама и приоденем тебя, — ответил Ива и не без удовольствия окинул хозяйским взглядом ладную фигуру своего раба.

Младшая дочь барона была также миловидна, как сэр Алиас, только веснушек у нее было совсем немного, и уши выдвигались не столь явно. Едва начались поздравления, а жених поднялся, чтобы произнести речь в ответ на приветствие сэра Йонатана, как снаружи зазвучал боевой рог. Гости пришли в смятение и вскочили со своих мест. Смущенный барон не уставал приносить свои извинения и послал ратников караула узнать, что случилось. Вскоре посланные вернулись с неприятным известием о людях разбойного соседа Кловия Вунда стоящих под стенами Торенгарда с требованием дани.

— Почему они смеют требовать этого от вас, батюшка? — с жаром воскликнул младший сын.

— В твое отсутствие, мой друг, я имел неосторожность во время их прошлого набега предложить им деньги, — в смятении ответил барон.

— Вы не должны были им потакать, отец, — возмущенно заметил юноша. — Это настоящие бандиты, а их предводителя нужно изловить и отправить на суд к светлейшему графу Алкуину Метонскому!

— Это легче сказать, чем сделать, моя радость, — робко возразил сыну хозяин замка.

Между тем вокруг барона и его сыновей собрались все мужчины и юноши из числа гостей и домочадцев. Бенедикт держался в тени младшего брата.

— Может быть, они захотят сначала вступить в переговоры? — спросил один из витязей свиты.

— Нет у нас необходимости разговаривать с этими вымогателями, — гневно бросил Норемдан, — нужно сейчас же положить конец их разбою.

Его вид был настолько грозным и решительным, что большая часть гостей и рыцари гарнизона устремились за ним. Заметив, что его воспринимают как предводителя, Ива направился к караульным башням, фланкирующим ворота. На стене находились рослые лучники, ожидавшие приказа барона и ничего не предпринимавшие. Когда Ива вбежал на стену, его взорам открылась небольшая дружина витязей, одетых во все черное и возглавляемых, разбойным сэром Кловием, за которым оруженосец вез алый штандарт.

— Что вы стоите, как сомы под берегом?! — крикнул он лучникам раздраженно, потом в нетерпении выхватил лук у одного из них и принялся расстреливать осаждавших. Каждая его стрела попадала в цель.

Вдохновленные его решимостью, воины распределились по длине укрепления между сторожевыми башнями и открыли стрельбу. Сэр Алиас следовал за Ивой по пятам, почитая его за старшего, и подражал его рвению. Разбойники стали делать ответные выстрелы, но большая часть ринулась к мосту через ров. Внизу стали слышны удары стенобитным орудием в ворота.

— Брогвальд, выйди к нам для разговора, — слышался снаружи грубый голос, — всего каких-нибудь двести червонцев и мы уйдем.

— Может быть, отдать им то, что они требуют? — робко спросил барон у Ивы, словно тот был комендантом крепости.

— Сейчас они получат, все что им положено, — рявкнул рыцарь так, что Брогвальд вздрогнул и попятился.

Между тем, рыцари охраны опустили все засовы и пытались укрепить ворота изнутри, чтобы сдержать натиск противника. Створки, однако, оказались не такими прочными — с каждым ударом они приоткрывались, показывая неширокой зазор. В эту щель Норемдан увидел нападавших: их было смехотворно мало и действовали они не настоящим орудием, а простым бревном. Довольно много было ранено стрелами защитников замка, часть рассеялась. По полю бегали порожние лошади, на земле виднелись поверженные рыцари.

— Да, что закрываться от этой кучки проходимцев? — крикнул Ива удерживавшим ворота. Одной рукой он сорвал главный засов, а другой схватился за бревно, которым осаждавшие ломали дверь. Его появление на подъемном мосту оказалось полной неожиданностью для разбойников. Разгоряченный витязь вырвал у них из рук ствол дерева и, орудуя им направо и налево, стал крушить всё подряд. Все нападавшие, покалеченные этими ударами, попадали в ров. Вунд с несколькими приспешниками и оруженосцем обратились в бегство.

— Стреляйте, стреляйте! — кричал Ива рыцарям, высыпавшим на мост, — они уйдут!

— Вунд нам нужен живым, — вступил сэр Алиас, — его нужно судить.

Норемдан поднял с земли обороненный арбалет и стал прицеливаться.

— Пусть выстрелит Бенедикт, — настаивал Брогли, — лучше всего в правую руку попасть и взять невредимым.

Бенедикт нетвердой походкой выступил вперед. Алиас сдерживающим жестом коснулся арбалета Норемдана. Ива видел, что бандиты уже уходят из сферы досягаемости стрелы.

— Иди, мелюзган, не мешай, — оттолкнул он от себя удивленного Брогли и выстрелил. Стрела попала в правую кисть руки разбойного барона. Он уронил собственный арбалет, но придерживая уздечку левой, продолжал свое бегство. Тогда Норемдан вскочил на одного из коней и пустился в погоню. У него над головой запели стрелы, пущенные рыцарями Бунда, но со стороны замка последовали ответные выстрелы. Несколько всадников из окружения сэра Кловия пали. Ива снял с седла аркан и бросил. Барон соскользнул с коня, в одно мгновение оказавшись под копытами скакуна своего преследователя. Норемдан подтянул его к себе на седло, пустил своего жеребца в умеренный галоп, возвращаясь в замок с добычей.

— Вот он, этот вымогатель, — промолвил удовлетворенно Ива, выкладывая раненого Бунда к ногам совершенно растерявшегося сэра Йонатана.

Поражение в кисть правой руки считалось в Кольтане знаком уголовной вины. Если подсудимый имел этот знак, обвинитель почитался уже наполовину правым. Иногда в поединке между сторонами, участвующими в тяжбе, оскорбленный старался повредить сопернику кисть правой руки, чтобы показать, что требует для него суда тана или эрла.

— У меня просто нет слов, высокочтимый сэр Джон, — пролепетал Брогвальд, — вы спасли нас, а главное сделали то, что мы не могли осуществить в течение двух последних лет — взяли этого грабителя живым. Какой редкий по точности выстрел! Вчера вы просто обманывали всех, чтобы доставить на турнире удовольствие моим мальчикам, — заключил сэр Йонатан, поглядев на Алиаса, не отходившего от победителя.

— Разрешите мне выразить мое восхищение, сэр Джон, — сказал юный Брогли с широкой улыбкой. Ива вспомнил свою грубую выходку по отношению к юноше и, слегка красная, пробормотал:

— Ваши чувства делают вам честь, дорогой сэр, несмотря на явный оттенок преувеличения.

Про себя же он подумал: «Бог считает меня настолько немощным, что пожелал возместить то малое, что я пытался сделать ради Него». Ива не считал свою победу при осаде замка чем-то стоющим, гораздо большее значение он придавал победе над собой на турнире, которая обесценилась, благодаря похвале барона.

На следующий день — а это была Пятидесятница — после праздничной службы Ива и Дан покинули Торенгард. Брогвальд требовал, чтобы они взяли у него лошадей и оружие, но Норемдан ограничился маленьким арбалетом для охоты, поскольку не хотел на обратном пути ехать из дома с четырьмя конями, не считая Пара, и заворачивать в замок любезного барона. При прощании с Бенедиктом они условились, что по дороге в Анитанию Ива остановится в Вила- Видве и несколько раз протрубит в боевой рог у каменного колодца, отстроенного Брогвальдом, а потом выждав около часа, поедет восвояси, если Бенедикт не появится.

Путешественники дошли до Пивидама без всяких приключений. Это был довольно большой и богатый город. Они посмотрели лавки, уличный театр, где представляли пьесу про Рыцаря и Смерть, а потом про сражение Александра Македонского с Пором Индийским. Там хотелось остаться надолго — mhoi o было развлечений, красивых домов, нарядных женщин, настоящих аристократов. В свое время Ива прожил здесь немало памятных дней, проводя время в плясках на постоянных праздниках в доме градоначальника и слушая выступления менестрелей и поэтов в полуразрушенном римском портике на валу. Здесь было слишком много искушений, чтобы задерживаться в этот раз, поэтому странники только закупили снаряжение для Дана и еду и отправились в путь.

Барендаль был несколько меньше. Он не казался таким блестящим городом, как Пивидам, но здесь производилось самое лучшее в Кольтане пиво, выделывались узорные кожи для доспехов и упряжи, а кузницы и ювелирные школы пользовались известностью по всему Ибернийскому королевству. Путешественники пробыли в Барендале всего один день, чтобы выбрать подарок для леди Хилари, ходили в большие термы и цирк, где показывали поединки с дикими зверями, но вскоре оставили и этот промышленный город ради большой дороги и ночевок в открытом поле, потому что местность до Танджеля была довольно пустынной и мало благоустроенной. Селения и постоялые дворы попадались все реже, в лесу стало встречаться больше хвойных деревьев. Если неподалеку от Альпи еще до Пятидесятницы цвели яблони, здесь едва намечались бутоны черемухи, все чаще шли холодные дожди, а у самого Танджеля на молодые листья выпал снег. Сам городок был совершенно захолустным, больше напоминавшим большую пограничную деревню — пристанище для бродяг и черных торговцев. За ним тянулись холмы, покрытые высокой травой и богатые заливные луга, а сразу за дремучим ельником и озером начиналась Саарна.

В Танджеле они провели ужасную ночь в пограничной корчме. Свободных комнат не было, сеновал был заполнен до отказа цыганами из Талениды. Начался ураганный ветер с градом и странники вынуждены были остаться. Они смогли найти себе только сидячее место за столом в нижнем зале (лежачие места на скамьях но стенам все были заняты перегонщиками скота). Как оказалось, даже это явилось большой удачей, потому что к ночи в корчму набились сильфийские коробейники с товаром, которым нашлось место от непогоды только на полу. Облокотившись на стол, можно было довольно удобно устроиться на ночлег. Еды у хозяина было достаточно, поэтому поужинать удалось всем желающим. Правда, предлагалась только баранья требуха и бобы — хлеба не было — но и это казалось приятным, поскольку все было очень горячим, а в сочетании со сладким сбитнем — даже вкусным. Ива, верный своему зароку, поел только бобов, а его невольник отдал дань единственному мясному блюду с полным удовольствием. Некоторый ночной кошмар нагнетался срамными песнями подгулявших скотоводов и парой воинов из степной Динады, сидевших за столом напротив и куривших опиум. Все это, однако, можно было при наличии некоторого терпения перенести, хотя снисходить к человеческим слабостям пришлось в ту ночь до конца, поскольку сначала какой-то потрепанный юноша чуть не срезал с пояса Норемдана серебряные перегородчатые бляхи с гранатовой обнизью, а потом некая потрепанная девушка села на колени к Аллалейху и не хотела вставать, утверждая, что на полу ей будет спать холодно. В итоге вороватый юноша устроил настоящую тризну с громогласными причитаниями по собственной поврежденной руке, за которую Ива неосторожно взялся, чтобы предотвратить грабеж. Молодой человек успокоился лишь тогда, когда рыцарь предложил ему поесть из собственной тарелки и дал денег на лечение двух больших синяков. Девушка вела себя тихо, но Дан всю ночь держал ее при себе, поскольку уйти она отказалась наотрез, обхватила его шею и добросовестно спала, сладкозвучно похрапывая и положив свою кучерявую головку, обсыпанную ржаной мякиной, ему на грудь. Поскольку после первых петухов у него заболело раненое колено, Норемдану пришлось забрать девушку себе и устроить под своим плащом. Одинокая путешественница, однако, возмутилась нечаянной переменой и объявила, что не может спать вместо подушки на стене из буйволиной кожи, поэтому Ива был вынужден снять перевязь и впустить капризную гостью под куртку, где она уже устроилась до рассвета, сетуя на его бороду, по ее словам, щекотавшую ей ухо и мешавшую полноценному отдыху. Все эти неудобства не помешали ей продолжать свой сон и дальше. На утро она потребовала себе завтрак за ивин счет и, съев все, удалилась не попрощавшись.

После ночной бури на улице было холодно и туманно, как осенью. Трава, наполненная обильной росой, сразу намочила одежду витязей до пояса. Солнце, слегка поднявшись, тут же спряталось за тучу, хотя и произвело подобие вялой радуги, проступившей сквозь изморозь. Странники и жеребенок шли по большой дороге на восток, и впереди над большим полноводным озером вскоре загорелась малиновым всполохом холодная и по-саарски яркая заря. Озеро было частью огромного водного пространства под названием Теодореми, названного так в честь колокольни святого Феодора Тирона на одном из его лесистых берегов. Витязи подошли к заставе перед пограничным паромом. На той стороне уже начиналась Саарна. Застава представляла собой просторный сруб из циклопических сосновых бревен на подклете. Внутри было пусто, если не считать маленькой иконы св. Феодора в красном углу, и стола с берестяными учетными записями. Слева возвышалась шероховатой горой гигантская печь. Когда витязи вошли в избу, с лежанки раздался приятный голос:

— Милости просим, господа хорошие. Подходите к столу, сейчас дед Всриней вас занесет в красную книгу, и лишь потом можно будет последовать за границу. — Красной книгой, судя по всему, назывался ворох берестяных пластинок, скрепленных лыком. Сверху сначала показались две босые ноги. — Подай-ка сюда мне мои сапожки, сынок, — обратился дед Вериней к рыцарю, — вон в уголку стоят подле тебя.

Ива подал пограничнику сапоги, и из-под накомарника показалось добродушное розовое лицо, окруженное чистейшей сединой и блистающее голубыми глазами. Дед легко соскочил с лежанки и направился на свое служебное место. После того, как путники объявили свои имена и цель путешествия, старик перешел на саарский язык. Услышав родную речь со знакомым крестьянским выговором, Ива пришел в волнение. Служитель таможни строго спросил их, не имеют ли они при себе диндского опиума или контрабандного кольтанского кобальта для покраски сукна, запрещенных на ввоз, и повелев дать в этом торжественное уверение перед иконой святого, выдал им берестяные ярлычки для предъявления на той стороне Теодореми. Предварительно Норемдан внес пошлину за коня, раба и двуручный меч.

Странники зашли на паром и стали дожидаться его отправления. Постепенно стал собираться народ, среди которого можно было видеть знакомых диндов, куривших опиум в танджельской корчме, и потрепанного юношу с синяками. Они поздоровались, как старые знакомые. Паром тронулся и заскользил по неподвижной глади озера мимо спящих берегов, покрытых лесом. Сильный запах хвои, озерной воды, рассохшихся на солнце бревен постепенно стал погружать Иву в воспоминания юности. Он любовался неподвижными берегами, окутанными дымкой, уже начинающей впитывать солнечные лучи и исчезать. Переправа была длинной — только к полудню паром пристал к противоположному берегу, и путники вступили на землю родной Саарны. Земля эта была влажной и благоуханной, ее покрывали травы и ранние цветы, в которых гудели мошки и темные лесные пчелы. Витязи прошли через луг к бревенчатый караулке, показали свои берестяные пропуска и снова вышли на большую дорогу. Она шла мимо пестрых лугов и заворачивала за горизонт. Иногда Ива с торбой и Пар с Аллалейхом бежали рысью, иногда шли спокойно. В особенно красивых местах останавливались, лежали в траве, ели или охотились в гостеприимных рощах. Из-за пробегов путешествие проходило в два раза быстрее, чем можно было ожидать, оно близилось к концу.

В деревушке Лампунареми, где диндский Тавлан впадает после разлива в Нижний Ирт, Ива решил остановиться в рыбачьей гостинице. Во дворе были видны новые сети и снасти, развешанные на продажу. Дом содержала единственная хозяйка — госпожа Марвита, знаменитая своим уголовным прошлым. В молодости она, как рассказывали, была атаманшей разбойников, промышлявших в маноре Галахарда. Ее прежние друзья иногда бывали у нее в гостях в Лампунареми, но вели себя чинно и достойно. В свое время она сама и ее шайка были пойманы отрядом лесной конной милиции конунга Галахарда, но его суд над ними кончился весьма благополучно для знаменитых грабителей, поскольку, помимо разбоя, они еще занимались партизанской войной во время противостояния Саарны и Арданы в годы большого кольтанского голода, что и доказали, предъявив несколько вражеских знамен. После суда конунга Марвита оставила свое прежнее ремесло и купила дом в разливе. Здесь рыбаки из восточной Саарны и динды, сплавлявшиеся по Тавлану в долбленках, помогали ей по хозяйству, если не имели денег заплатить за постой. Сама она плела хорошие сети на продажу и жила достаточно богато. Слуг она не держала и предпочитала полное одиночество семейному укладу. Единственными людьми, которым она доверяла, были ее прежние товарищи. Особенно она покровительствовала их новому молодому атаману, которого в свою бытность на разбойном поприще знала еще мальчиком. Для него всегда была готова свободная комната. В свой прошлый приезд Ива его не видел, потому что, как говорили, он появлялся по ночам и бывал редко.

Прошлая остановка в Лампунареми была памятна другим. По дороге, проходившей через угодья Галахарда, Норемдан встретил тогда двух диких подростков себе под стать. Они имели боевое оружие и без устали хвастались каким-то походом своего отца, в котором им довелось участвовать. В рыбачьей гостинице они напились до последнего предела и, порубив мечами всех хозяйских поросят, уехали. Ива вынужден был последовать за ними, поскольку, хотя не принимал участия в расправе над скотом, попадал под ту же мерку странствующих живодеров. Тогда он еще взял у госпожи Марвиты серебряное огниво и не вернул. Оно и сейчас было привязано к его поясу. Все это время он пользовался им, как своим.

Под впечатлением образов минувшего, рыцарь, хоть и предвидел возможную разборку со стороны грозной Марвиты, решил все-таки зайти, чтобы хотя бы вернуть огниво. Странники нашли ее в внутреннем дворике гостиницы за мойкой посуды. Она величественно возвышалась над деревянным корытом и светилась среди двора своей красной юбкой и белой понёвой. Она была еще нестарой необыкновенно мощной женщиной с толстой черной косой в монистах и маленькими усиками. Ива робко к ней приблизился и, положив огниво на край корыта, промолвил:

— Госпожа Марвита, уже больше года назад я взял у тебя огниво и забыл отдать.

Бывшая атаманша нахмурилась и пристально посмотрела на рыцаря.

— Да ты не только, бездельник, стащил огниво, но еще уничтожил мой скот вместе со своими дружками! Наконец-то добралась до тебя, до озорничищи недопоротого! — С этими словами Марвита ухватила рыцаря за шиворот и начала окунать его лицом в свою лохань.

Ива не противился ее не вполне праведному гневу и окунулся в бадью с грязной посудой неоднократно. Это, конечно, было очень по-саарски, но от этого было не легче. Сколько бы продолжалось это наказание, не известно, если бы Дан не вступился за своего господина.

— Помилуйте его, хозяюшка, — сказал он учтиво, догадавшись, что рыцарь так терпелив не спроста, поскольку, вероятно, расплачивается за какое-то свое прошлое буйство, — он готов возместить весь нанесенный вам ущерб.

— А это еще что за явление? — промолвила Марвита и оставила, наконец, несчастного Иву в покое.

— Это мой раб, уважаемая, он всё говорит правильно, — ответил рыцарь, вытирая лицо о передник хозяйки.

— Иди тогда, бесстыжая морда, и купи мне восемь свиней! А твой холоп останется здесь в виде заложника.

Марвита подошла к Дану и принялась ему связывать руки своим поясом. Аллалейх грациозно уклонился от бывшей разбойницы и взглянул на своего господина, ожидая его распоряжений.

— Покорись, милый. Пусть она сделает, как знает, — отозвался Ива, — я вернусь к обеду.

Дан послушно протянул руки суровой атаманше. Она крепко их связала и повела пленника в погреб.

Норемдан оставил Пара в деннике, но предупредил его, чтобы он был осторожен и кусал бы всякого, кто осмелится положить на него глаз. Поскольку вероятность кражи коня была все-таки очень велика, рыцарь дал своему скакуну последнее наставление:

— Если тебя захотят увести парни в коротких туниках и кожаных штанах, просто лягайся и оставайся здесь, но если появятся цыгане — их можно будет узнать по золотым серьгам и черной одежде — прикинься, что готов идти с ними, а потом сбеги. Они очень хитрые, и, когда сопротивляешься сразу, останешься в проигрыше. В случае твоей покражи цыганами, избавься от похитителей и жди меня на перекрестке дорог в Норемдан и Хольберн — там много зарослей и есть, где спрятаться.

После этих указаний рыцарь отправился на скотный рынок в Мивну, которая находилась неподалеку. Здесь было шумно, а пыльно настолько, что у всех торговцев лица были обвязаны платками. Цыганских конокрадов, сбывавших неправедно нажитый товар, было немало. Ива потому и не взял с собой Пара, поскольку опасался, что он соблазнит кого-нибудь из этих отчаянных парней, и они будут ходить по пятам, пока не умыкнут жеребенка. В бычьем ряду он заметил стольника дяди Дайна — Теофана — с двумя отроками, но решил не подходить к нему, боясь лишних расспросов. То, что он оказался здесь, говорило лишь о том, что дружина брата и дяди пока находилась дома и не выступила: быков для воинского стола часто покупали в Мивне у своего торговца — Дайн держал только молочный скот. Это было хорошим известием, поскольку дома можно было взять лошадей. Если бы все ушли в поход, коней пришлось бы покупать здесь, в Мивне. Ива не удержался, чтобы не обойти конный ряд. Ему понравились два жеребца из Динады, но он даже не стал прицениваться — знал, что запросят слишком дорого. Покупка скота, конечно, подтачивала его личную казну, но он подумал о Марвите сразу, когда стал возмещать убытки трактирщику «Сладкого медведя». Хотя он не был напрямую связан с истреблением поросят, ему приходилось признаться самому себе, что если бы он не подначивал двух молодцов, доводя их до белого каления подблюдными шуточками, они бы не дошли до такой крайности. Он выбрал семь поросят и молодую свиноматку и погнал их по дороге в разлив. Вместо пастушеского посоха Ива использовал двуручный меч, для которого он сделал в Барендале хорошие ножны. Теперь клинок можно было и носить за спиной, и удобно приторачивать к седлу.

Рыцарь со свиньями прибыл в рыбачью гостиницу в обеденное время. Он подвел свое стадо к окнам грозной Марвиты и свиснул. Атаманша выглянула из- под ставня, но вскоре появилась внизу. По всему было видно, что она очень довольна, но не хочет этого показывать. Ива не нашел своего жеребенка в конюшнях и в сметенных чувствах уже собирался идти его искать. На всякий случай он решил спросить про него у хозяйки.

— Ты зря оставил такого душку в деннике, — ответила она, — я прибрала твое сокровище, чтобы никто не позарился.

— Куда же ты его определила? — с беспокойством спросил рыцарь.

— Не бойся, — в доме твой красавчик. Иди на кухню, поешь, там и жеребчик твой стоит. Смешной.

Она провела витязя в готовочную. Это было большое сводчатое помещение в нижнем полуэтаже с каменным полом и толстыми колоннами. Глядя на забитые досками глубокие ниши, Норемдан подумал, что, наверняка, здесь скрывается арсенал. Парус стоял в деликатной позе возле стола и тихонько поедал с тарелки рахат-лукум.

— Зачем ты дала ему такое лакомство? Он же объест твоих гостей! — воскликнул Ива, отнимая тарелку у жеребенка. Пар стыдливо потупился. — Как тебе не стыдно? — сказал он коню, — Скоро ты будешь требовать, чтобы тебя сажали за стол! Иди в тамбур и подожди меня там. — Парус извинительно потерся головой о его руку. — Не прилизывайся, ты не должен был приближаться к этому столу.

Пар вышел, понурив голову.

— Ишь ты, точно человеческую речь понимает! — усмехнулась Марвита, — я себе вина налила, а твой конь тут как тут.

— Надеюсь ты не поила его вином?

— Так, самую малость. Сразу видно жеребца пьянчуги-рыцаря, небось долго приучал его к хмельному, прощелыга!

Что на это можно было сказать? Норемдан поел кислой капусты с хреном, хлеба, от мяса отказался. Пока он ел, хозяйка сидела напротив и смотрела на него. Иву смущал ее взгляд. Она, словно угадав его мысли, сказала:

— Люблю посмотреть, как ест добрый молодец. Ты сильно вырос. Совсем большой стал. Мой сын, наверное, таким же был бы сейчас.

— У тебя был сын?

— Отчего же нет? Что же я по-твоему не женщина? Но его убили в одной свалке. Ладно, можешь отправляться или побудь немного, а твоего арапчонка я оставляю себе.

— То есть как? — удивился Ива.

— А так, я взяла его в заложники. Если хочешь, выкупай.

Такой оборот дела совсем не входил в ивины расчеты.

— Вот что, благословенная, побаловать тебя разными выкупами не смогу, даже, если бы захотел. Я при деньгах, но мне еще жить на них неизвестно сколько.

— Что же ты предпримешь? — лукаво усмехнулась ему бывшая разбойница. — У меня погреб крепкий, покрепче, чем у твоего батьки донжон.

— Мне придется забрать у тебя отрока силой, матушка — промолвил витязь решительно, — нет у меня другого выхода.

— А я на что и намекаю, соколёнок мой, — промолвил Марвита, доставая из-под стола гладиус. Она встала у входа в погреб и загородила собой решетчатое окошко, из которого, услышав голос хозяина, стал выглядывать в кухню плененный Дан.

Ива почувствовал, что атаманша играет с ним. Он тоже достал свой короткий меч и решил попытаться сразу обезоружить воительницу. Это удалось ему не так быстро, как бы ему хотелось, но всё же удалось. Он завладел ее клинком и отложил его в сторону.

— Что дальше? — проговорила Марвита, весело глядя Иве в глаза. Ее лицо выражало неподдельное удовольствие. — Ключей я тебе все равно не дам.

— А они и не понадобятся, матушка, — отозвался витязь, окончательно уверившись, что с ним шутят. — Мой слуга вылезет в окошко.

— Посмотрим. Покажи свою силу, деточка.

Норемдан подошел к окну и стал разгибать руками кованую решетку. Марвита одобрительно наблюдала за ним. Вскоре толстые железные переборки были опрятно, но не двусмысленно раздвинуты в стороны. Норемдан приподнял своего невольника и стал его протаскивать через окно. Когда это было исполнено, хозяйка сама развязала руки пленнику и также предложила ему поесть. Витязи еще немного посидели за приятной беседой в корчме, даже остались на ночь, а утром пошли восвояси.

Они еще по утренней росе добежали до перекрестка дорог в Норемдан и стольный Хольберн. Под придорожным крестом сидели иноки из аббатства Св. Спиридона Тримифунтского и приглашали всех проходящих посетить монастырь и принять участие в его восстановлении после военного разорения. Ива стал расспрашивать о тяготах осады, и узнал, что братья не защищали обитель, но ушли в лес, и что арды были на голову разбиты войском тана Эгехарта прошлой осенью. Они побеседовали еще о прошлом урожае пшеницы, о коневодах из Пумельдаля, Ива дал монахам денег на монастырь, и витязи бодро пошли по дороге в Норемдан.

Все земли, на юго-восток от разлива, деревни по берегам Тавлана (его саарской части) относились к родовому имению Галахарда — княжеству Норемкирх. Таленида, располагавшаяся южнее, также была в его владении. Манор ивиного отца лежал западнее и на севере граничил с Сильфианой и Аколом. Путники сначала прошли богатые охотничьи угодья Галахарда, где Дан настрелял прекрасной дичи, и вышли в поля. Норемдан начинался у озер, питаемых Нижним Иртом.

Когда странники пошли по берегу реки — здесь рыцарь уже не хотел мчаться, сломя голову, вместе с конем, но замедлил шаг — Иву охватила робость. Вместе с тем желание увидеть отца, дом, всех родичей возрастало в нем с каждым шагом, превращаясь в нетерпеливое ожидание. Он и хотел этого, и боялся. Что он скажет отцу? Как объяснит свой приход? Скажет: «Батя, я здесь, потому что меня выгнали со службы». Даже представить такую собственную речь ему было страшно. Как вообще отец отнесется к его появлению? Когда они давно не виделись, тан обычно говорил: «Где тебя носило? Леди Хилари не выходит из часовни, все глаза проплакала». Но это только тогда, когда Ива не приходил к указанному времени. Что же сейчас? Он вообще не должен был возвращаться, они с отцом должны были бы первый раз встретиться в анитанском походе. Еще хуже, если батя решит, что у него всё идет хорошо, и будто он явился на побывку домой в отпуск, и обрадуется. Радость при виде сына, правда, у тана почти никак не выражалась. Он обычно удерживал свою руку дольше обычного, когда Ива к ней прикладывался, а потом говорил, слегка улыбаясь: «Ну, что, мой свет, наскучил разбой, к батьке прибежал?» Да, он может взаправду подумать, что всё хорошо, и обрадуется, а потом, когда узнает истинное положение дел, помрачнеет и скажет: «Сколько мы с матерью не бились, да всё не в коня корм», — отвернется и уйдет. В таких случаях до него трудно потом бывает добраться.

Один раз в детстве, немилость отца продолжалась дольше обычного, Иву не пускали в покои тана больше недели. Тогда он решил проникнуть к нему через окно, чтобы попробовать своим появлением смягчить его. Он поднялся к библиотеке по плющу, но, увидев, что бати там нет, прошел по карнизу до окна спальни. Там он сразу нашел отца, который держал маму на своих коленях и обнимал ее. Сначала родители не замечали сына, потому что роскошные косы леди Хилари были к удивлению Ивы почти полностью развиты (он этого никогда раньше не видел), и лицо Эгехарта скрывалось за ними. Мама сидела к окну спиной, но потом она склонилась головой на грудь отца, и тан заметил Иву. Он слегка развернул мать в сторону окна и промолвил: «Полюбуйся, Илария, на своего запазушника, как он лезет туда, куда его не приглашали». Леди Хилари вскочила с колен отца со слабым восклицанием ужаса (покои тана находились высоко). Эгехарт поманил сына, приглашая зайти. Иве не нужно было повторять этого дважды, он влез на подоконник, спрыгнул в комнату и сразу же попал в объятия матери. «Ты не должен был удалять его от себя, Эгехарт, — сказала она, лаская сына. — Хотя, то что он натворил действительно ужасно, лучше было наказать его как-то иначе, поскольку от разлуки с тобой он слишком сильно страдает». «Он все рассказал матери — никогда ему этого не прощу», — подумал тогда про себя Ива. «Где ты видела такого страдальца? — отвечал отец, — только посмотри на его довольный вид — от рожи прикуривать можно». «Как ты груб, милый. Он радуется встрече с тобой». «По-моему он прячется в твою юбку и рад, что встретил тебя». Мать все-таки была права: больше всего на свете Ива боялся гнева Эгехарта, который выражался в этом отстранении — это превосходило всё остальное несопоставимым образом. Леди Илария, конечно, не могла относиться спокойно к другим наказаниям, но она почти никогда не противоречила, особенно, когда сын стал взрослеть, поскольку считала, что если родители выражают разное мнение по одному и тому же поводу, дети перестают доверять тому, кто проявляет больше строгости. Тан тоже был единодушен с женой. Некоторые проделки младшего сына на женской половине не вызывали у него осуждения, но только смех. Илария, напротив, переживала все наглые выходки очень болезненно, и Эгехарт неизменно принимал сторону жены в этих вопросах. Естественно, мать никогда не располагала полными сведениями об озорстве Ивы за пределами замка, потому что мужская часть семьи тщательно от нее это скрывала, не желая огорчать. Она иногда пыталась выяснить всё у Горана, когда отношение тана к младшему сыну казалось ей слишком суровым, но Горан был верен круговой поруке, поэтому о подлинном нравственном облике собственного ребенка ей приходилось догадываться только по степени наказания, преподанного Эгехартом.

Всё это прекрасно, но так было раньше. Что же предстоит сейчас? «Неужели отец отвернется от меня так же, как это сделал Эдан», — думал Ива, сбивая по дороге пушистые головки одуванчиков концом двуручного меча, который он нес в руках. «Нужно будет при встрече сразу сказать о настоящем положении дел. Будь, что будет. В конце концов, я ведь собираюсь вернуться назад. Легко могу выслужиться во время войны, если лишусь всего. Батя не сможет просто отвернуться от меня сейчас, когда я уже воевал. Горан, наверное, рассказывал ему, что меня удостоили наград за последний поход. Тем более, я приду и скажу: «Батя, прости меня. Я вел себя, как последняя свинья». Это должно произвести на него хорошее впечатление, ведь я еще никогда не просил у него прощения».

Это было действительно так. Нельзя сказать, чтобы Ива никогда не чувствовал своей вины перед отцом, напротив, догадавшись по косвенным признакам о высокой степени его расстройства из-за какого-нибудь очередного бесчинства, он терял покой, пытался заслужить благосклонность Эгехарта различными способами, но при этом вслух не признавался, что жалеет о своем поступке. Отец привык к этому и не требовал от него признания вины, но заметив, что сын ищет примирения, вскоре смягчался и показывал снисходительную шутливость, которая всегда являлась знаком прощения.

«Я могу ему сказать: «Батя, я здесь, потому что король меня выгнал из Альпи за драку, но не огорчайся слишком уж сильно из-за этого: я не собираюсь долго задерживаться дома, сразу поеду к войску в Анитанию. Они выступили на Пятидесятницу, но будут стоять у границы королевства Дун — мне это точно известно». Ну, отец, конечно, скажет, что-нибудь, вроде: «Паршивец ты все-таки изрядный. Много раз тебе говорил — не давай волю рукам, сдерживайся на людях. Так, нет, обязательно нужно опозориться». Здесь я бы сказал: «Я помню. Ты часто мне это говорил. Мне очень стыдно, батя, не прогоняй хоть ты меня. Ругайся сколько угодно, я всё приму, как должное. Знаю, что я заслужил твое презрение, вообще не достоин здесь стоять перед тобой после всего, что было. Но я ничего не прошу — ты и так мне отдал всё, что можно и что нельзя. Я бы остался служить тебе здесь самым последним ратником и еще почитал бы это за счастье, но я хочу показать тебе, что и король примет меня, ведь я сделаю всё, чтобы заслужить его прощение. Вот увидишь».

Самое худшее, если Эдан написал отцу как-нибудь так: мол, сын твой оказался непригоден к службе, всех удивил своим буйством, и я его выгнал — возись с ним сам. Тогда Эгехарт вообще может к нему не выйти (он должен оскорбиться таким посланием до последней крайности) — пошлет сэра Эвана с приказом: убирайся в Пумельдаль с моих глаз долой. Один раз так и было. Ива загулял на деревенском празднике и не появлялся дома три дня. Отец дважды посылал к нему Дана, чтобы вернуть, но пьяный забияка оба раза избивал своего невольника и отправлял ни с чем. Звали его домой, потому что неожиданно приехал конунг Галахард и хотел сделать смотр всей дружины норемданского тана. Ива был обязан появиться перед глафордом своего отца как его вассал с оружием (приличным его возрасту) в составе войска Атли-Кирк. Под конец на гулянку явился Горан в сопровождении сэра Эвана. Они насильно приволокли Иву в замок. Причем тан не собирался скрывать поведение младшего сына от конунга. Он приказал Дану надеть на мертвецки пьяного подростка кольчугу и шлем и выставить его в первый ряд с секирой в руках среди младших дружинников старшего брата. «А это что еще за маленький захмеленыш?» — удивился Галахард, обходя ратников. «Мой младший сын, милорд, прошу любить и жаловать», — невозмутимо ответил тан, не моргнув глазом. Галахард воспринял это, как забавную шутку. Очень благодарил тана за исправное войско, но постоянно вспоминал Иву и смеялся. Когда конунг уехал, Эгехарт отправился на именины к своему брату Дайну, прихватив с собой леди Иларию, Горана и даже Аллалейха. Ива проснулся на утро совершенно один. Из слуг к нему никто не вышел. Когда он спустился в трапезную, там вместо завтрака его ожидал сэр Эван и объявил, что отец приказывает ему ехать в Пумельдаль и не показываться ему на глаза. Преступление ослушника, понятно, было очень велико. Ему тогда уже исполнилось двенадцать лет. Это считалось первым совершеннолетием, когда юноша уже имел право носить некоторые виды боевого оружия. Чаще всего, это был лук, и топор в строю и кинжал постоянно. (Меч полагался только с четырнадцати). До второго совершеннолетия ратник, как правило, не участвовал в сражении, если это не была осада крепости. В обязанности подростка входила заготовка леса для костров и шалашей, иногда юношей ставили в последнюю стрелковую линию. В общем, в этом возрасте у Ивы уже были обязанности, которыми он пренебрег. Он ускакал в Пумельдаль и жил там неделю с Лердином и Кнутом, которые оказались мировыми париями и очень его жалели. Наконец, прослышав, что Эгехарт вернулся в Атли, опальный подросток решил вернуться домой, хотя отроки и отговаривали его от этого, красочно описывая косвенные признаки сильнейшего эгехартового гнева при отъезде в гости.

Ива возвратился тайно, сразу пошел на половину матери и едва ли не первый раз в своей жизни напрямую попросил у нее заступничества перед отцом. Илария, несмотря на свою необыкновенную доброту и кротость, разговаривала в этот раз с сыном очень строго, рассказала о негодовании тана, объявила, что всецело к нему присоединяется. Подобная твердость появилась в ней потому, что проступок Ивы в данном случае был единственным примером его бесчинства, открывшимся ей во всей полноте. Сначала она отказывалась замолвить за него слово, но когда он стал упрашивать, встав на колени, мать заколебалась. В это время в ее покои зашел Эгехарт. Он слышал часть разговора и, смеясь, сказал: «Что же ты так сурова к нему? Видишь, как он просит. Неужели не смягчишься?» Ива встал с колен и ждал решения своей участи. Отец после гостей был в прекрасном настроении, гем более, поведение сына не было для него откровением: в отличие от леди Хилари, он знал за ним еще более безобразные выходки. «Пойдем со мной», — сказал он Иве и повел в библиотеку. Там он засел с ним за уроки и, пользуясь его временной сговорчивостью, вызванной чувством вины, прошел с лентяем за два дня двухнедельный объем заданий по латинскому языку и праву.

Если отец в этот раз не захочет его принять, можно будет послать к нему Аллалейха на переговоры. Его-то он точно примет. Эгехарт всегда хорошо относился Дану: никогда его не наказывал, часто жаловал богатые подарки, даже разрешил посещать занятия вместе с Гораном и оплатил его обучение. Дан и сейчас был образованнее, чем его молодой господин. Он свободно владел латынью, грамотно писал и сочинял на кольтанском и саарском, читал без толковника и хорошо понимал сильфийский язык. В школе его особо отличили за успехи в истории и математике. В Атли-Кирк о нем шли только похвальные отзывы, а брат Евстафий — учитель геометрии — даже советовал тану отдать его в университет. Можно сказать, он около года учился там, когда обнаружил в Медефорде беглого Иву и согласился какое-то время выполнять вместо него задания. Владению оружием дома Дан обучался у сэра Эвана по приказу Эгехарта, который не пренебрегал обществом Аллалейха ни на охоте, ни на пиру (любил, чтобы он прислуживал за столом, когда хотел произвести хорошее впечатление на гостей). Когда дарил его Иве, сказал, что такой слуга слишком хорош для него. В общем, Дан был свой человек, весьма уважаемый отцом, и на него можно было всецело положиться. Можно будет передать, через него, что Ива ничего не просит, кроме прощения, и хочет видеть отца, чтобы поговорить с ним.

Когда я увижу его, если он даже будет сердит, скажу ему: «Батюшка, я был тебе плохим сыном — очень плохим, но не расстраивайся слишком уж от этого: у тебя ведь есть еще Горан, который всегда тебя слушался, не прекословил, не ругался с тобой. Но я с радостью взял бы назад всю ту дерзость, которую постоянно тебе выказывал, все те глупые и жестокие слова, которые у меня поворачивался язык произносить. Жаль, что это невозможно, но хотя бы позволь мне попросить у тебя прощения за всё. Ты не хочешь, чтобы я находился рядом, поскольку я опозорил перед королем твое доброе имя? Пусть так; уйду сразу, как ты мне прикажешь, тем более, ведь положение мое не безнадежно — я вернусь на службу и останусь при государе — сделаю всё для этого. Но, поверь, батюшка, мне это будет гораздо легче — вообще дела пойдут в гору, если ты простишь меня и хоть если и не вовсе забудешь, то хотя бы временно не будешь поминать о моем нечестии и благословишь меня. Можешь больше не называть меня своим сыном, я действительно не достоин этого. Пусть так, — я это приму, как должное, тем более, зачем тебе огорчаться по этому поводу — ты еще можешь родить себе других сыновей — более хороших и послушных. Я не возражаю, если они займут мое место и в твоем доме, и в твоем расположении».

Ива вдруг ясно представил себе отца, как он идет прямо, развернув плечи, но склонив голову слегка на бок, как он улыбается такой редкой и такой дорогой улыбкой. Представил его правую руку со шрамом между указательным и средним пальцем, и ему стало спокойно, совсем спокойно. Он больше ничего не боялся, ни о чем не думал, твердая уверенность, что отец примет его заполнила всё его существо. Он только хотел поскорее его увидеть таким, как всегда, большим, молчаливым, и чтобы он улыбался матери.

Витязи миновали рощу, где было много рябины, и выбрались на пологий холм, откуда открывался вид на зеленый луг, который округло провисал между двумя горками, как бархатистая ткань. Над котловиной стоял замок Атли-Кирк — такой, как всегда, с двумя башнями неравной длины, выдававшимися в эту сторону. На лугу были видны овцы. Поскольку это место всегда затапливало, и дождевая вода оставалась стоять в травяной чаше вплоть до засушливых дней июля, Ива, как всегда, решил обогнуть луговину по деревянным мосткам, настеленным сбоку среди высокой таволги. Они с Даном вступили в тенистую осиновую поросль и пошли по деревянному настилу к дому. На пути им нужно было проходить мимо родника, который делал вокруг землю влажной и пахучей. Шум воды заглушался звуком чьих-то голосов. Здесь пастухи часто поили своих коз, поэтому в этом не было ничего удивительного. Кроме босого пастушонка Ива увидел у воды любимого челядинца своего отца господина Матфиса. Он очень обрадовался ему, подошел ближе и поздоровался.

— Матфис, ты не узнаешь меня? Я — Ива — сын Эгехарта.

— Не может быть! Боже мой, через столько лет увидеть вас, ваша милость! Такое утешение, что вы приехали! Кого я хотел увидеть прежде, чем совсем состарюсь, так это вас, мое сокровище. Как ваша служба? Уж мы наслышаны от господина Горана о вашей доблести и наградах государя!

— Тан Эгехарт дома?

— Ах, вы же не знаете! Ваш отец погиб в минувшем ноябре — был убит разъяренными сиринами после ардской победы.

Ива не мог представить свою мать вдовой. Это было настолько противоестественно, что он не сразу смог вымолвить свой следующий вопрос.

— Леди Хилари здесь?

— Нет, мой бедный господин, мой добрый мальчик, она умерла тогда же, когда и ваш благословенный отец.

— Расскажи, как они умерли.

— Господин Эгехарт одержал большую и славную победу над ардами. Это была уже вторая его победа, и в сражении тогда участвовал ваш старший брат, как только вернулся с севера из княжества Акол с дружиной. Большое счастье для нас, что он в то время оказался со своими воинами дома. Задержись он хоть на денек, нам было бы трудновато. После сражения ваш батюшка спустился к Ирту испить воды. Оставил оружие на берегу, снял шлем, чтобы зачерпнуть из реки, а в это время налетели сирины и безоружного его порубили. Воины принесли его домой, а леди Илария, как увидела его порубленного, упала замертво.

— Покажи мне их могилу, — сказал Ива, только шевеля губами, но без звука.

— Господин просит вас показать ему место упокоения его родителей, — сказал Дан твердо. Матфис повел юношей через поле с курганами, возвышающимися за маленькой скитской церковью Св. Георгия, принадлежащей ближайшему аббатству. Ива знал это место. Два раза в год воины отца совершали здесь тризны над местом погребения прадеда Ивы и падшего в битве брата Эгехарта; здесь же были похоронены близнецы — его средние сыновья, умершие во младенчестве.

— Вон там с краю, ваша милость, где много шиповника посажено. Это ваш брат распорядился перенести сюда любимые кусты леди Иларии.

Ива пошел по узкой тропинке между почти отвесно насыпанными курганами, покрытыми густой девственной травой. Некоторые холмы слегка опали. На могильнике его пращура Эленгейма Буйного до сих пор были видны остатки древнего урочища: части резного частокола и высокая дубовая стела, в которую несколько раз била молния, но не смогла ее уничтожить. Ближе к реке сразу были видны свежие курганы. Большая насыпь со щитами показывала, где лежат воины, павшие в последних двух битвах. Рядом возвышался курган Эгехарта и Иларии. С южной стороны холма было посажено несколько кустов махрового шиповника, который был охвачен буйным цветением.

Ива лег в траву на склоне. Земля показалась ему теплой и такой притягательной, словно давала новые силы.

Ой, ты, мать сыра земля, ты возьми меня к себе,

Куда же мне сиротинушке да податися?

Негде мне головушку приклонить.

Куда ты, свет батюшка, изволил идти?

Изволил идти да во путь дороженьку,

Дороженьку не близкую, да по западной стороне,

По западной сторонушке, во звездный чертог.

Куда же ты, свет матушка, изволишь сбиратися?

— Во тую ли дороженьку, да во звездный чертог.

Выходил свет батюшка на крутой бережок,

Кликал к себе ясных соколов.

«Вы летите, ясны соколы, к моей белой лебедушке,

Ко княгинюшке моей во тесовый терем,

Пусть сбирается в дальнюю дороженьку,

Во дальнюю дороженьку, на западный предел.

Ждет ее кораблик во синем море,

Во синем море-окияне.

Как пристанет тот кораблик на другом берегу,

На другом берегу, на высоком острову.

Там уж и столы стоят для князя со княгинею,

Разлито по чарочкам зелено вино».

На кого же, ты, свет батюшка, меня покинул?

Добра молодца, бесталанную головушку?

Не с кем мне, сиротинушке, совет держать,

Совет держать, юность мою провождать.

Кто же мя, молодца, наставит,

Уму-разуму поучит?

На кого же ты, свет матушка, меня покинула?

Некому мя, добра молодца, приголубить,

Млада юноша приветить.

Как пойду я, млад юнош, на чужую сторону,

На чужую сторонку, во бранное поле,

Сложу там свою буйну голову.

Земля на кургане была нагрета солнцем и запах травы смешивался с ароматом шиповника. Это были высокие кусты с бледными круглыми розами.

«У нас, кстати, Колумбан, точно такой куст рос под окнами кухни. Он был таким буйным, потому что из трапезной на него часто выливали то воду из-под посуды, то еще что-нибудь общеукрепляющее. Разросся он так, что прямо страсть».

«Я помню розы под окнами нашего настоятеля».

«Нет, это совсем не то. Ты тех не помнишь, потому что не работал на кухне. У настоятеля был обычный садовый сорт, а на заднем дворе — дикая шиповниковая роза. Цветки у ней не плоские полупрозрачныве лопастники, а круглые, как шелковые моточки. Лепестков много и все они бледно-розовые и такие мягкие и тонкие, словно пенка на молоке. Самих головок много — они, точно живые какие комочки, даже в руки взять страшно. А запах! Мне тебе этого не рассказать. Однажды, когда их выросло уж слишком, брат Бонифаций решил сварить из них варенье — что добру пропадать. Оно было, сам понимаешь, сильно вкусное и пахло от него росным ладаном. Но наш аббат, когда про это узнал, расстроился и говорит: «Такую красоту Господь не для того создал, чтобы вы ее ели». И варенья того есть не разрешил, но перелил его в три прозрачные колбы — огромные такие, откуда только взял; видать какой-нибудь заезжий алхимист ему пожертвовал — и поставил в погребе на видном месте с подсветкой. Мы потом всегда на эти светящиеся сосуды любовались. Идешь там за сметаной или чем-нибудь, а они горят золотом и аметистом. Красота!«

— Вот что, братец, — вдруг говорит мне Колумбан (как всегда, вылезает не вовремя) — в этом месте своей повести ты специально зубы заговариваешь, чтобы от ответственности уйти. Ты почто родителей главного героя погубил? Тебе что ли трудно было как-то иначе повернуть? Здесь вообще усматриваю клевету на Провидение: разве Господь мог бы попустить такое, когда человек так хотел видеть своего отца, прощения испросить. Где это видано! Ну-ка сей час же перепиши это жалостливое место, а не то я настоятелю открою, где ты свою рукопись от него прячешь!

— Да успокойся ты, Колумбан, — отвечаю я ему. — Если я всё успею дописать до конца, ты увидишь, что родители воскреснут и благословят-таки своего сына. Наберись терпения.

— Как это так? Этого не бывает.

— Очень даже бывает. Если бы ты послушал этого болтуна сэра Вальтера Скотта (он иногда заезжал), знал бы как это делается. Сэр Вальтер вообще мастер рассказывать. Была у него одна басня про рыцарей — два дня он ее нам, сердечный, излагал. Так у него там одного хорошего рыцаря убивают. Описал он все похороны с плакальщицами, со всеми делами — ну, точно сам там побывал — а брат Мефодий ему и говорит: «Не хочу, мол, чтобы рыцарь тот умирал, расскажи по-другому». Послушался его сэр Вальтер, правда, переиначивать то, что уж было говорено не стал, да только рыцарь у него воскрес.

— Ну, если так, то ладно, подожду, — согласился брат Колумбан, — но если обманешь — держись. Я не потерплю такой несправедливости, — и ушел в церковь на дежурство [40].

Ива любил эти мамины цветы, но когда он обошел холм с северной стороны, там были только камни. Они должны были символизировать число мечей, взятых в бою Эгехартом. В Саарне обычно каждый камень разрубался и на прямой поверхности высекалось изображение меча. Потом валунами покрывали могилу воеводы, круглую сторону заглубляли, а плоскую обращали наружу. Эти камни всегда отделывали ратники дружины. На северном склоне таких камней было очень много и малых и больших — и все стесаны и с резьбой. Ива подумал, что это красиво, даже лучше, чем у прадеда Аденхарда, но захотел, чтобы с отцовской стороны кургана тоже что-то росло, поэтому он выкопал топором молодой дубок в роще и посадил его на северном склоне кургана ближе к западу, чтобы горячее закатное солнышко его грело.

Он подумал, что можно было бы еще съездить к деду — отцу Эгехарта, но Горан-Иовид жил очень уединенно, постоянно носился со своими собаками по лесам. Его можно было и не застать. Он, безусловно, обрадовался бы приезду внука, но Ива не хотел с ним пить вино и рассказывать про свою службу.

— Вот что, Дан, я уже пойду, пожалуй, в Лампунареми, — сказал он Аллалейху, — а ты, если хочешь, можешь сходить домой. Могу тебя подождать у Марвиты, но если ты не собираешься возвращаться, скажи сразу.

— Я пойду с вами, мой господин. Раз в Атли больше нет леди Иларии, мне там делать нечего.

— Как знаешь, ты мог бы остаться с Гораном или в доме дядюшки Дайна.

— Нет, я хочу быть с вами, как и прежде, сеид.

Витязи двинулись через луг на деревянную гать, вышли к тропинке, идущей по берегу реки, а потом сворачивающей на большую дорогу. Дан шел рядом со своим господином и большие слезы выкатывались у него из глаз, бежали по щекам и капали в пыль.

— Перестань плакать, скотина, — сказал Ива недовольным голосом.

— Простите, не могу сдержаться, господин, — промолвил Дан, вытирая лицо рукавом.

Они шли по большой дороге в сторону перепутья на Хольберн, как вдруг услышали топот приближающихся коней. Парус навострил уши и оживился. Витязи остановились и увидели вдали двух быстрых всадников.

— Это Горан и дядя, — сказал Норемдан, глядя на дорогу из-под руки.

Действительно, вскоре можно было ясно различить старшего брата, который по обыкновению стал спешиваться на ходу. Дайн ехал вслед за ним, увлекая за собой двух порожних коней.

— Ива, лапуша мой, почему ты домой-то не зашел? — спросил Горан, подбегая к странникам.

— Почему ты, скотина, не написал мне о смерти отца?

— Прости меня, малыш, не было никакой возможности, вот и господин Дайн тебе подтвердит. Я и поздравить тебя с днем рождения зимой не мог — всё очень сложно.

«Всегда он так, — подумал Ива, — сначала занимается своими делами, а на других ему плевать».

— Ну, не дуйся на меня, пузеня, возьми лучше лошадей. С чего ради ты пешком вздумал идти?

Горан ласково обнял младшего брата. Ива сначала вырывался, но потом под влиянием мягкого голоса брата и тех детских прозвищ, которые он услышал впервые за очень долгое время, смягчился и тоже обнял Горана.

Внимание Ивы привлек рослый вороной жеребец по кличке Змей, вызывавший у него три года назад большую зависть. Сейчас это был не юный, нарочито горячий конь, а могучий и довольно злобный боевой скакун с широким лбом, большими ярыми глазами на выкате и зубатой мордой. Его широкая шея имела необыкновенно красивый изгиб, подводящий к ладной посадке головы, а грива лоснилась, как растекающаяся смола.

— С чего вы прихватили с собой этого жеребца? — спросил рыцарь с любопытством. Дядя Дайн с некоторой опаской потрепал Змея по холке и ответил:

— Как же, тебе коня вот привели. Горан уверил меня, что ты на нем усидишь. — У Ивы при этом известии перехватило дух — Змей был мечтой его юности. — Эгехарт, конечно, объездил его для меня, — продолжал Дайн, — но в итоге жеребец привязался к твоему отцу, а я так и не освоился с ним. Пусть он послужит тебе, батя твой в последнее время ездил на нем.

Ива стал оглаживать коня, заглядывая ему в глаза. Конь, удивленный таким дерзновением, повел ушами, захрапел и стал вертеть мордой. Ива неожиданно вскочил на жеребца. Змей заплясал под ним и его передние ноги то отрывались от земли, то неровно переступали. Ива слегка натянул поводья. Жеребец, почуяв мощь его руки, замер, пригнул морду к самой груди и напряженно заржал.

— Как он под тобой гладок! — удивился Дайн. — Чувствует хозяина.

Ива был доволен конем. Он знал его как норовистого, очень живого и выносливого жеребца. Дядя сказал что он легко ходит под броней и на поле сражения ведет себя, как таран.

— Бесстрашный, крепкий, но неистовый на кобылиц. Не думаю, что это как-то помешает в войске, но на мирной стоянке или в гостях нужно следить за ним. Потому что если заведется, делается неуправляемым. Надеюсь, ты справишься, но Эгехарт был с ним жестким, не миловался мордой в морду, как ты любишь.

— Ты знаешь, я не езжу с плетью, — сказал Ива дяде и еще немного натянул поводья.

— Со Змеем подобная техника не пройдет.

— Посмотрим.

Горан достал из-за пазухи какой-то сверток.

— Здесь отец приготовил тебе гостинец, но не успел передать.

Ива развернул подарок — в чистый холст был завернут манускрипт, переплетенный в зеленый сафьян. Это была латинская Псалтирь, переписанная узорным саарским минускулом с богатыми заставками и инициалами в виде живых фигур. Здесь не было той тонкости и разнообразия цвета, как в кольтанских рукописях — только светло-травяной и оранжевый — но сами рисунки были чрезвычайно изощренными с преобладанием не птиц и цветов, а зверей. Начальные буквы очерчены жидкой киноварью, все орнаменты были исполнены коричневатыми чернилами. Они не казались яркими, но скромность прозрачной окраски подчеркивала хитроумную красоту рисунка. Каллиграфия была исключительно прекрасной. На первой странице Ива заметил надпись, сделанную полууставом рукой Эгехарта: «Родительское благословение и напутствие моему сыну Иве, герою Северного похода». Эти слова произвели на него такое сильное впечатление, что на мгновение ему показалось, что он слышит голос отца. Он положил книгу за пазуху и собирался ехать.

— Неужели не завернешь хотя бы в Тревендаль к дяде? — грустно спросил Горан. — Мы с Матли сейчас живем там, и она бы приготовила тебе пирог с малиной.

— Нет, передай жене привет от меня, но я хочу быстрее вернуться к войску. И, кстати, вручи ей от меня гостинец. Дан, где там у тебя подарок, который я купил матери в Барендале?

Аллалейх почтительно протянул Горану маленький ларец.

— Ну, что ж, тогда с Богом, — промолвил Дайн и стал поворачивать коня в сторону Норемдана. Аллалейх вскочил на гнедого диндского жеребца, предназначенного для него, и всадники разъехались.

Ива пустил Змея в галоп, потому что ему казалось, что быстрая езда поможет ему уйти от ужаса, навалившегося на него так внезапно. Это действительно помогло. Через шелковые потоки ветра, приятно овевающие лицо и грудь, нес с плавной равномерностью могучий конь. Его корпус был угольной черноты и эта сильная окраска, окружавшая со всех сторон всадника, словно сообщала непонятную теплоту и защищенность. Былая езда на Сером в военной школе немного напоминала парение в облаке, когда ты словно сидишь в колыбели. Жеребец Эгехарта давал ощущение упругой твердости, тепло земляного вала, нагретого солнцем. За время пешего перехода Ива немного отвык от верховой езды и сейчас она его увлекала и давала подлинное наслаждение. Змей сначала не вполне понимал, что от него хотят, было ясно, что он привык к какому-то другому обращению, поскольку на пожатие колен, от которого Серый обычно сразу пускался рысью, он ответил ленивой ходьбой. Когда Ива присвистнул и слегка ударил ладонью по крупу, Змей всё понял и понеся по полям к полному восхищение своего седока. Езда немного успокоила рыцаря, он помолился Богу и, предварительно извинившись за ропот, сказал: «Господи, вечно Ты подсовываешь то, что едва возможно перенести!» При этом он еще подумал, что если Бог уже дошел до таких крайностей на его счет, значит, Он совсем уж гневен, и Божье долготерпение в настоящее время и для данного случая под большим вопросом, поэтому надо как-то загладить. «Как бы Он вообще меня не кинул после всего. Видать, сильно я Его достал», — думалось ему. Потом он вспомнил последнюю встречу с отцом. Услышав последние ивины ругательства Эгехарт сказал: «Разве можно так разговаривать с батькой, паршивец? Ты после пожалеешь об этом». «Ни о чём я не пожалею, — кричал воспаленный подросток, — знать тебя не хочу — глаза бы мои тебя никогда больше не видели! Ты не отец, а тиран, деспот какой-то! Не желаю тебе подчиняться, ты мне — вообще никто! Лучше буду жить один, чем все время терпеть такое насилие!» «Ну, что ж, за чем же дело стало, поживи один, мой свет, может, это прибавит тебе немного ума», — ответил Эгехарт, смеясь. Эта насмешливость отца приводила Иву в последнюю степень накала. Он вспомнил свою тогдашнюю злобу и отчаянье, словно пережил их второй раз. От этого воспоминания у него выступил на лбу пот. Жеребец почувствовал его состояние и, восприняв это, как недовольство скоростью, понесся, словно смерч. Всадник отдался на его волю, плотно прижимая колени и этим словно поощряя коня к безумной скачке. Пока Змей летел по дороге, сломя голову, Ива, покрытый пылью, как мельник мукой, стал ощупывать на груди подарок отца. «Родительское благословение и напутствие моему сыну Иве, герою Северного похода», — пронеслась перед его мысленным взором, и он снова увидел перед собой твердые размашистые буквы, написанные отцовской рукой. «Явно, я — последний, кто может роптать, — подумал он. — Разве не получил я того, что сам для себя выбрал? Получил, еще как! Ты сам этого хотел, Ива Норемданский!» — сказал он себе и слегка подтянул поводья, чтобы замедлиться. Змей опять пошел рысью. «Ты сам этого хотел. Потом, батя умер, так и не узнав о моем нечестии, для него я остался достойным воином государя. Если Горан ему рассказывал про награды и отличия, про победу над витязями бурого Драккара, он должен был очень радоваться за меня, а мое нынешнее унижение его не коснулось. Он конечно теперь всё знает и видит, но он не может быть таким же страстным, как когда жил во плоти. Они, наверное, там с матерью утешаются у Бога, что им мой стыд? Может быть, они там помолятся обо мне, чтобы мне поскорее выйти из опалы». Тут он снова пустил Змея в галоп. Ива чувствовал, как конь точно захлебывается переизбытком мощи и радуется, когда всадник дает команду мчаться, сломя голову. Эти последние мысли были очень утешительны. «Действительно, мне теперь не нужно делать того, чего я так боялся. Отец и так всё знает, он мне передал свое благословение, а я еду к Эдану, чтобы служить ему так же, как бы служил отцу. Батя так и писал в своем прошлогоднем письме королю. Так что кручиниться мне нечего. Сам я виноват во всех своих ужасах. Что есть, то есть. Поеду теперь к государю, может, всё и завяжется — он вообще (хоть и боязно будет перед ним появиться) ведь очень милостивый. Там, где отец давно бы плетку об меня сломал, Эдан только говорил: делай так, а того не делай. В худшем случае еще скажет: ты там — какое-то безводное облако, носимое… или бесплодная яблоня, бегающая от книжки, как от скорпиона, — и дело с концом. Он простит меня. Может быть, накажет, но простит. Что в этом сомневаться? Разве я не помню, какой он, как он всегда смотрел, разговаривал. Принц Меленхейм ему: «Джон ударил воеводу и отстойно бранился» (он, конечно, не точно так говорил), а Эдан: «А это всё, мол, потому, что сэр Кварт сам ругается; называй, дескать, этого Джона не заразой, а инфлюэнцей». Тогда, глядишь, парень придет в чувство. У отца я приходил в чувство и без этих тонкостей и очень быстро».

Тут он представил этих двух таких непохожих и таких дорогих ему людей. Отец широкоплечий, с узкой талией, перехваченной кожаным ремнем (довольно неприятным при слишком усердном применении) и мощными руками всегда в чем-то сером или темно-синем. Он — будто какой-то туманный утес, потому что от него всегда пахло улицей. Дома он смотрелся иностранно, точно кусок каменистого речного берега, внесенного в горницу. Но он кажется очень знакомым и своим. Вот Ива забирается к нему на колени, ласкается, трется головой о его шею. Отец сначала сидит неподвижно, будто к чему-то прислушивается, и у него под верхней туникой из толстого сукна скрипит кольчужный нагрудник. Потом медленно поднимает с подлокотника могучую длань и слегка прихватывает маленького Иву за затылок, привлекает к себе, целует в макушку: не мешай, иди к матери.

Потом Эдан, — огромного роста, весь как солнечная березовая роща. И в лице такая нежность, мягкая недосказанность, какая-то тайна. Всё в нем манит, привлекает к себе, а подойдешь ближе — такой страх иной раз берет, прямо ляг и умри. Иногда он кажется таким домашним. Сидит в своих мягких сапогах и белой пуховой камизе в библиотеке, склонился, читает, а русая прядь сбоку развилась, падает на лоб и в строчку свисает. И лоб у него такой девический, гладкий — не такой, как у отца. Батя часто хмурился и у него там, где брови между собой соединяются мохнатой звездочкой, две глубокие вертикальные морщины, и еще иногда на висках жилы видно. Но это только, если он не в духе. Эдан же — совсем прозрачный, как поток из-под ледника. Даже, если рассердится, лицо спокойное такое, как озеро, разве что рябь невесомая пройдет, а так — точно зеркало, а глаза — как будто летнее небо отражается.

И руки. Ива представил длань отца, когда он держит меч. У него на запястье — простой кожаный наруч, прикрывающий верхнюю часть руки, какие носили обычно простые ратники. Хорошо виден шрам между средним и указательным пальцами, выходящий на тыльную сторону кисти, полученный во время охоты на медведя. Пальцы большие, квадратные, на безымянном — серебряный перстень с перегородчатой плашкой, набитой красными альмандинами — гранатами кровавого цвета. Отец иногда находил Иву, спящего на заднем дворе во время полдневного зноя на сене, вытягивал его оттуда и предлагал сразиться. Причем нападал раньше, чем сын успевал вытащить меч (дома парень носил небольшой гладиус с восьми лет, когда в замке не было посторонних, хоть это было не по регламенту). Ива вскакивал, протирал глаза и сразу встречался с отцовским клинком и его рукой. Начинался урок. Сначала Эгехарт играл в поддавки, чтобы подзадорить, но Ива был на стороже и ждал другого, — когда отец начнет вести атаку и показывать новое. Здесь главное было не пропустить момент, когда заканчивается халява и начинается настоящее. Он неотступно следил за его рукой. Движения постепенно убыстрялись, делались всё более неожиданными и, наконец, всё начинало мелькать так, что альмандиновая бляха начинала казаться сгустком крови. К этому времен Ива мог удерживать свой маленький меч только двумя руками, но не хотел показывать, что устал. Солнце печет, клинок отца движется, как белый луч, его красный перстень добавляет ряби в глаза. Кажется, что предел сил исчерпан, Иве чудится, будто земля уходит из-под ног, но нет, это еще не всё. Отец продолжает его испытывать, наконец, не выдержав напряжения, маленький воин падает на одно колено. Отец подхватывает его под мышки и ставит на ноги, парень хватается за его руку и начинает раскачиваться. Эгехарт играет с ним, а потом начинает высоко подкидывать в воздух.

Десница Эдана была совсем другой. Она была наделена собственным выражением кротости и милости. Ива вспомнил, как государь лечил его рану. Вот в его руках какой-то интересный лечебный инструмент. Всё так тонко, необычно, как не бывает. Он тщательно вычищает струп, наносит свой бальзам. Не торопится, делает все тщательно, склонился над раной, и рука его такая гладкая, лишенная любых дополнений, как пейзаж с полями и небом. Простая и мужественная десница с прекрасными продолговатыми пальцами, рукав приподнят, и это придает ей открытость, притягивает к ней доверие. Каждое прикосновение дает облегчение, как глоток свежей воды в жаркий день, словно струя прохладного воздуха среди зноя. Все движения кисти мягкие, плавные, как у скользящего по воде лебедя. И если не свет исходит от нее, то будто трепет в воздухе она рождает — светлый ореол невинности, младенческой решительной непосредственности. Нет в ней неуверенности или колебания — всё закономерно, единственно возможно, но загадочно, как состав и свойства воды. Ах, Эдан, Эдан, Эдан Садовник, Белый Рыцарь, мой Государь, милостивый мой король! Отец, батя, молчаливый тан Норемданский, мой истинный глафорд и господин, как смириться с тем, что я никогда тебя больше не увижу!

Между тем всадники пронеслись мимо перепутья на Хольберн и повернули в Лампунареми. Они приехали в рыбачью корчму засветло. Марвита с удивлением встретила их на улице. Она развешивала новые сети у двери своего заведения. Два рыбака дождались, пока она закончит, и, видимо, хотели купить себе новые снасти.

— Что-то быстро обернулись, — сказала она, увидев странников, — да на каких конях примчались! Любо дорого смотреть! Королям в пору на таких лошадях ездить.

Ива попросил трактирщицу приготовить им поесть, а сам повернул к разливу, чтобы искупать коня и окунуться самому. Он помнил, что Змей любит плавать и они довольно долго возились в воде. Поскольку Ива по привычке заехал в воду в платье и не расседлывая, Дан стоял на берегу и укорял своего хозяина за неряшливость, совершенно тщетно убеждая его, что мытье в одежде не дает нужных плодов. В конце концов Ива стащил своего невольника в воду и они вернулись с реки еще более грязными, чем в нее вошли. С берега рыцарь увидел довольно большую аристократическую кавалькаду, направлявшуюся в рыбачью гостиницу. Когда они пришли к Марвите мокрые и мрачные, как два палача, вернувшиеся с дела, она всплеснула руками, но в комнаты их не пустила.

— Проваливайте на сеновал, поросята! — прокричал она. — У меня остановились господа из замка Кидареми, там полно дам, не позволю, чтобы вы отпугнули мне всех постояльцев!

Дану даже не нужно было делать лицо фаталиста — оно у него уже было с того момента, как Ива стащил его в воду, поэтому они оба фаталистично поплелись на сеновал, ведя своих довольных купанием коней в поводу. Марвита принесла им туда сухую одежду, которой мог бы позавидовать всякий лесной грабитель из восточной Саарны и принудила снять мокрое платье, сопровождая свои насильственные меры тяжелыми подзатыльниками, которые он раздавала на право и на лево. Когда это было исполнено, она принесла туда же горшок горячей каши и шерстяные одеяла и удалилась с высоко поднятой головой, шурша своими домоткаными юбками и волоча за собой мокрые одеяния витязей, взятые в стирку.

Поев, рыцарь почувствовал прилив новых сил и желание деятельности. Дан так устал, что язык его буквально заплетался.

— Пойдем чистить коней, Аллалейх.

— Они только что с реки, сеид, — пролепетал невольник.

— Они только смыли пыль — это не считается, — бодро возразил Ива, — а причесать гриву? А копытца, а насохшую глину убрать с ножек? Нет уж, собирайся — ты обхаживаешь гнедого, а я Паруса и Змея, идет?

— Слушаюсь, господин, — ответил Дан и плотнее затянул на поясе дикую огненную косынку с зелеными клопикообразными крапинками.

Ива сначала полностью почистил Паруса, но на его просьбу о хлебе с пыльцой ответил:

— Сегодня ничего такого не полагается, потому что у нас траур, — и перешел к Змею.

Жеребец сначала стоял смирно, пока Ива разбирал гриву, но когда он стал его ласкать и нежно разнимать заклейки на шерсти краем гребешка, конь заволновался, стал поводить ушами и, переступая с места на место, навис мордой над ивиной головой. Поскольку рыцарь плохо знал его характер и был наслышан о его свирепости, он каждый раз брал его за переносье и слегка отстранял от себя, потому что не понимал причины его волнения и не хотел, чтобы жеребец покусал ему плечо или изувечил ухо.

— Не отталкивай его, господин, — вмешался Пар, — он должен хорошенько тебя обнюхать, потому что считает тебя Эгехартом, но не может понять, что в тебе изменилось.

— Так объясни ему, что я не Эгехарт.

— К сожалению, это невозможно. Мы хорошо понимаем друг друга, но бессловесному коню многого нельзя растолковать, потому что он думает чувствами.

Ива перестал ловить Змея за морду, тогда жеребец стал слегка захватывать его волосы губами, защекотал ухо и, обдавая его горячим дыханием, ткнулся в руку, но попятился.

— Он считает тебя по прежнему Эгехартом, — пояснил Парус, — побаивается тебя, потому что думает, что ты стал более коварным: сначала делаешь всё вкрадчиво, а потом — не известно, чего ждать. Но в целом он рад быть с тобой, потому что с осени уже успел соскучиться и все эти пол года недоумевал, куда же подевался хозяин — был очень недоволен его исчезновением. Теперь господин его при нем, он спокоен, хотя понимает, что снова наступила суровая служба.

Ива вздохнул и стал разглаживать шерсть на боку, здесь до сих пор оставались отметины, сделанные шпорами отца — он почувствовал небольшие узлы с длинными бугорками под лоснящейся шелковистой поверхностью. Конь был чрезвычайно хорош. К его индигово-черной кисейной стати добавлялось могучее сложение и, вместе с тем, стройность. Выражение морды, показавшееся Иве сначала лишенным благообразия, в мягком вечернем свете, падавшем из окна денника, явилось, скорее растерянным, чем злобным. Широкий пушистый лоб и большие круглые глаза передавали образ упрямства и решительности с оттенком ребяческой наивности. Красивые зубы, которые днем смотрелись так поразительно на угольной поверхности лица сейчас не создавали впечатления хищной веселости, но, скорее, говорили о здоровом интересе к жизни.

На другой стороне конюшни стояло несколько холеных лошадей, а три нарядных отрока, приставленные к ним, с интересом глазели на роскошного Змея и морковные шаровары Норемдана, полученные от Марвиты. После всех задушевных ухаживаний, Ива решил отвести Змея еще дальше от скакунов аристократической кавалькады, потому что подозревал в ней наличие кобылиц. Вороной был слишком занят своим вновь обретенным хозяином, чтобы обращать внимание на окружение, но его чувства в дальнейшем могли измениться. Памятуя о предупреждении дяди, он боялся ночных беспорядков. Когда Змей был заперт в боковом закутке, рыцарь, наконец, решил устроиться на покой среди сеновала. Дан уже спал, но Норемдану не спалось. Сначала он лежал с открытыми глазами и смотрел на звезду, светившую сквозь прореху крыши. Ему стало скучно. Услышав в доме звуки веселого смеха, он решил пойти посмотреть на гостей, но с тем, чтобы не показываться никому на глаза. Он накинул на голову одеяло, потому что на дворе было холодно, пробрался в дом и заглянул в столовую, где сидели молодые рыцари и разговаривали о политике. Ему это тоже показалось скучным. Он пошатался по скрипучим темным коридорам. Посчитал по силуэтам в окнах, сколько дам прибыло в гостиницу, потом вылез на крышу посмотреть на звезды, и ему вспомнилась леди Эстель с ее подзорной трубой на балконе и картой созвездий. Когда он спустился с чердака в верхний переход, ему пришло в голову попугать слуг, устроенных здесь Марвитой.

В коридоре по дороге в нужник он заметил веревку свисающую со стропил. Едва на том конце галереи послышались шаги, шаловливый рыцарь повис на балке, завернувшись с головой в одеяло. Вскоре показался молодой человек в ночной рубашке со светильней в руках. Он немного прошел вперед, но, увидев висящего на веревке персонажа, вернулся. Через некоторое время он явился с неким более мощным и, как видно, решительным господином, но Ива в этот раз спрятался на чердаке и слышал, как они обсуждали возможность наличия в доме привидений и осматривали веревку. Через некоторое время опять раздались шаги. На этот раз они были легкие и быстрые, но сопровождались дополнительным шлепаньем. Ива опять занял свою позицию на стропилах. Мимо промчался какой-то узенький юноша в ночном колпаке и большими гремучими сапогами, надетыми на босу ногу. Сначала он не заметил ивино привидение, но когда пошел назад, слабо вскрикнул: «Ой, что это?» и побежал восвояси. Затем Ива снова прятался на чердаке, потому что следующие шаги показались ему достаточно твердыми для того, чтобы его невинная мистификация была раскрыта. Разглядев сверху дюжего парня с интеллигентным лицом, он решил, что поступил правильно, поскольку в данном случае его старания явно не могли произвести желаемого впечатления, а если бы и произвели, то ему вовсе не хотелось после этого подвергаться всестороннему обследованию. Когда послышались женские голоса, он решил воздержаться от своего мероприятия, поскольку пожалел двух очень солидных дам, которые проходили мимо, чтобы выйти через черную лестницу на балкон подышать воздухом. Они были одеты просто, но со вкусом, из чего можно было заключить, что они прислуживают лично тем путешественницам, чьи силуэты Ива видел в нижних окнах других более просторных комнат. Трех юных пажей, опасливо идущих по коридору с единственной свечкой, он тоже решил не смущать своим кошмаром. Но когда появился толстенький конюх, которого он видел внизу и который еще тогда показался ему подходящей кандидатурой для небольших приколов, Ива снова прикинулся привидением. Влияние этого образа на молодого человека превзошло все ожидания, он пронзительно закричал тончайшим голосом, призывая на подмогу, и шумно повалил назад. Только Ива успел спрятаться, как в галерею выбежали едва ли не все слуги из всех комнат.

— Я только что видел здесь висельника, — кричал парень, — это какое-то наваждение!

— Тебе показалось, Августин, здесь никого нет.

— Я видел что-то белое своими глазами!

— Это, наверное, Христиан Дубонос из Хольберна, который грабил здесь, в низовье Тавлана, а потом сгинул. Это его душа покоя не находит, — сказал кто- то авторитетно.

— Дом раньше принадлежал сэру Дональду Бирсу — он часто жульничал в кости, многих пустил по миру, так тут укор ему висит — напоминание о его жертвах.

— Среди них многие повесились? — поинтересовался кто-то.

— Не знаю, но это вполне вероятно.

— По-моему, это все враки. Это Марвита развесила белье, я видел, как она стирала какие-то золоченые туники, в которых кто-то, видать, валялся в коровнике.

— Ну и где же эти туники теперь? В этой галерее никогда ничего не сушили, кроме веников для бани.

— Просто отблеск от окна напротив, — предложил кто-то.

После обсуждения все разошлись по своим комнатам, хотя ни один не захотел подойти близко к тому месту, где было замечено видение.

Поскольку оставались еще гости с другой стороны коридора, перспектива навести ужас еще не угасла. Из северного крыла вскоре должны были появиться отроки, прислуживавшие бессонным политизированным рыцарям. В надежде на обескураживание очередных постояльцев Ива остался на своем месте. Однако, когда он при шорохе чьей-то неуверенной походки занял свой висячий пост под стропилами, со стороны чердака незаметно подкрался Аллалейх и перерезал его веревку тесаком. Рыцарь с грохотом свалился на пол и сильно ушибся, но тут же вскочил, чтобы покарать дерзновение своего служителя. Дан пустился на утек по чердаку. Ива стал его преследовать. Они долго бегали там, производя ужасный шум. Наконец, они сцепились и покатились по полу. В этот момент на чердаке появилась разъяренная Марвита с большим фонарем. Обнаружив там дерущихся витязей, она преисполнилась еще большим негодованием.

— Я-то думаю, что там за бизоны разыгралась! А здесь эти два нехристя буянят! И для чего их было на сеновал посылать? Когда они всё равно тут, как тут, и всё здесь разнесли!

Ива действительно лежал в сушеных яблоках, разложенных на полу, а Аллалейх сидел на нем, пытаясь применить болевой прием, чтобы закрепить свою победу и услышать признание поражения. Этого ему, однако, не удалось, потому что хозяйка схватила его за ухо и оттащила от поверженного рыцаря. Воспрянувший Ива тоже не ушел от возмездия: сначала он получил метлой по шее, а потом с позором был выведен на лестницу, ведущую вниз. Одновременно Дан слетел по ступенькам, благодаря немилосердным пинкам мощной Марвиты.

— Мы зашли в дом, — оправдывался Ива, — потому что ты дала нам одеяла, но забыла предложить подушки.

— Я тебе сейчас устрою подушки! — воскликнула хозяйка, удивленная такой наглостью. — Пошли вон отсюда на сеновал, пострелята! И чтобы я больше ни звука не слышала!

Витязи бегом вернулись в свой сарай и зарылись там в сено. Вслед им неслись укоры. После этого они сразу заснули, но не надолго, потому что перед рассветом со стороны конюшен раздался страшный треск, бывающий при землетрясении. Ива выскочил на улицу. Сквозь густой туман он сразу увидел полуразрушенный денник с той стороны, где он оставил Змея. Норемдан схватил факел, горящий у летней кухни, и бросился к конюшням. Как он и предполагал, вороной был в центре грандиозной свалки, в которой участвовало, кроме него несколько кобылиц. Он подбежал к Змею и сделал вид, что собирается опалить ему нос факелом. Конь шарахнулся в сторону. Рыцарь поймал его за недоуздок и повел к своему сеновалу, Пар бежал следом. Вороной тащился за ним неохотно и тяжело дышал. Витязь привязал Змея снаружи у сарая и снова зарылся в сено.

Ему приснилось, будто он ищет свой дом и не находит. Наконец, по чистой случайности, выбирается из густого леса к замку Атли-Кирк, но путь ему преграждает престарелый филолог из Альпи. Ива понимает: чтобы пройти домой, ему нужно сдать экзамен по грамматике и стихосложению. Почтенный старец по обыкновению не узнал своего ученика; Ива бывал на уроках грамматики и стихосложения столь редко, что пресвитер с удивлением поднял брови и промолвил:

— О, кто ты, мощный и румяный юноша и что тебе надобно здесь? Не ищешь ли ты возможности принести исповедь, но, если так, тебе придется немного подождать, ибо я занят на экзамене и освобожусь лишь к обеду. Приходи в походную церковь к Вечерне, и я выслушаю тебя, не прерывая.

Тогда отвечает ему учтиво юный рыцарь:

— О высокочтимый и преподобнейший отец Алкуин, не соблаговолите ли всмотреться в меня получше: я ваш ученик — Норемдан и пришел сюда сдавать зачеты вместе с другими витязями малой дружины государя.

— Ты что-то путаешь, отрок и бодрый, и резвый, — ответил пресвитер со вниманием вглядываясь в кудрявую бороду рыцаря, довольно явно пробивающуюся на его нежном подбородке, — у меня не было ученика подобного тебе, хотя и воспитывался при мне некогда Норемдан — юноша столь тупой и бездарный, что чаще всего просил я его лишь точить перья и заново вощить доски для письма, ибо к большему он был непригоден.

Промолвил тогда Ива, слегка краснея:

— Если не можете вы вспомнить меня, о преподобный отец, то возможно, мое единственное сочинение напомнит вам обо мне.

С этими словами Норемдан стал цитировать те самые мерзопакостные трехстишия, которые они с усердием сочиняли вместе с Тесло Виневийде — кельтом и мудрым, и остроумным — потратив на это целый вечер. Сели они тогда друг против друга с мадболом и арфой — ибо Тесло был кифаред изрядный — и стали, соревнуясь, напевать один другому наиболее коряво составленные вирши. Тот же, кто корявостью отличался особо, выпивал в награду кубок золотого эля. Под конец смеялись уже юноши без умолку, наперебой пропевая трехстишья — одно гаже другого. Наконец, за полночь закончив свое смехотворство, порешили витязи избрать со вниманьем из всего пропетого несколько стихов, отвратительной тупостью богатых, дабы представить их верным доказательством бездарности Норемдана к ученью, чтобы впредь Алкуин его не беспокоил. В дело пошли, в основном, творения Ивы, но Тесло присочинил к ним такую концовку, которая не только мерзопакостна была сверх меры, но еще двусмысленностью странной, мысли странные в читателе будила.

Когда Норемдан стал декламировать свои трехстишия, с большим трудом доведенные в свое время до зенита беспримерной тупизны, оживился отец Алкуин, ибо сочинение еще тогда ему запало. Концовку же, предложенную Тесло, сам на память, не моргнув глазом, произносит. (Так прост был маститый старец и, словно младенец, не искушен в мирских заботах, что двусмысленности Тесло мерзкой, он вполне понять не мог — к счастью). Бросилась в лицо Иве краска, до корней волос он сделался пунцовым.

— Что же, — молвит пресвитер, всё больше оживляясь, если вы — тот самый Норемдан-невежда, то экзамен вам не сдать мне сразу. Лучше подготовиться пойдите, я представлю вам источники на свитках.

Умоляет Ива с трепетом немалым — дать ему заданье для проверки, убеждает пресвитера смягчиться, но остался старец непреклонен.

Вдруг является прекрасным солнцем Эдан, сам за Иву гласом нежным просит и со смехом молвит Норемдану:

— Тему мне развей в гекзаметре кольтанском.

— Назовите, сир, я все исполню.

— Пусть это будет «Похвала оружию», но представь мне сначала вольную декламацию первым, указанным мной размером, а потом — измени на сильфийский пентаметр.

— Слушаюсь, государь, — ответил рыцарь и торопливо заговорил стихами, в страхе косясь на Алкуина, чтобы тот не успел прервать. Легко находились слова, и рекой лился гекзаметр, исполненный страсти и выражения, ибо Ива редко лез за словом в карман. С изумлением внимает ему растерявшийся Алкуин. Опасаясь его вмешательства или унылых комментариев, спешит Норемдан перейти в сильфийский пентаметр, не давая слушателям перевести дух, и декламирует, убыстряясь, и широко раскрыв глаза на государя.

— Довольно, Ива Норемдан, сын Эгехарта, — говорит король, — надеюсь твой учитель оценит твое усердие.

— У меня просто нет слов, государь, — ответствует Алкуин простодушно, — никак не помышлял, что мое преподавание, предложенное столь косвенно, я бы даже сказал исподволь, могло принести столь прямые и совершенные плоды. Дивна дела Твоя, Господи!

Король насмешливо посмотрел на Норемдана и промолвил:

— Если без устали работая собственной лени, ты так успешен, Ива, что бы было, если б хоть иногда от нее ты отдохнуть решился.

Норемдан, не слыша в словах государя гнева, снова стал моргать, постепенно приходя в себя. Потом король повел витязя в свой шатер, и Ива понял, что это его новый дом.

Но вдруг исчезает видение, будто ничего не было. Снова рыцарь ищет себе пристанища и не обретает. Поиски приводят его на открытую поляну, и видит он королевскую палатку, разбитую среди дубов. Он немного прошел вперед и вдруг сразу в нескольких шагах от себя заметил Эдана и трех воевод, и будто государь за что-то их бранит. Они же стоят перед ним навытяжку возле длинной жерди, на которой сушится белье.

— Чтобы я больше этого никогда не видел! Позорище на всю Анитанию! Вы, Эремхейд, как зачинщик всего этого безобразия, должны немного задуматься и хотя бы отчасти скорректировать свою позицию. Бармальдан, от тебя я вообще такого не ожидал. Вместо того, чтобы витать в облаках, нужно иногда подумать и о деле. Ты, сэр Кварт, конечно, здесь ни при чем, но согласись, что очень показательную роль в бесчинстве сыграли твои безалаберные воспитанники, которых ты не в силах держать в узде. Вот, кстати, один из них, — промолвил король, заметив Норемдана. Он обратил к нему свое сияющее теплотой лицо и проговорил, словно они виделись неделю назад:

— Где тебя носило? Отец Дормидонт не выходит из часовни — все глаза проплакал.

Это было так неожиданно. Менее всего мог Ива так себе представить эту их первую встречу. «Где тебя носило» вообще нельзя было назвать речением, присущим государю. Красный, как рак, Эремхейд стоит, потупившись, прячется за сэра Кварта… Развешенные на шесте рубашки. Эдан — в домашнем уборе, без оружия, с полевым цветком, заправленным за ухо. Одно было ясно несомненно — Ива понимал это всем своим существом — Эдан не гневается на него, не отсылает от себя, не лишает рыцарского достоинства. Более того, любовное выражение его взгляда превосходило всё то, с чем Норемдан встречался раньше. Сама обыденность и некоторая комичность обстановки придала скитальцу уверенности, ему захотелось довериться Эдану во всём, он не чувствовал никакого страха. Ива приблизился к королю и приклонил колено. По этикету после такой долгой разлуки ему полагалось поцеловать руку государя, но он всё же не решился этого сделать.

— Простите меня, сир, — сказал он смело, — признаю, что я — никчемный бражник, но я могу быть преданным.

Король ответил:

— Один владыка очень любил красоту плодовых деревьев, но его садовник, хоть и был лично предан своему господину, терпеть не мог растений. Из-за этого он посредственно выполнял свои обязанности, и владыка уволил его. После смерти садовник подошел к вратам рая и, увидев там своего господина, сказал: «Я, правда, не любил того, что нравилось тебе, но зато всегда был предан тебе лично. Попроси, чтобы мне открыли ворота». На что его бывший хозяин ответил: «Могу это сделать, но, боюсь, — тебе здесь не понравится — ведь тут слишком много деревьев».

Наутро его разбудили проклятия Марвиты, оплакивавшей разорение денника. Ива вышел к ней с повинной головой.

— Я всё исправлю, всё заделаю, — лепетал он в ответ на град обличений.

Хозяйка вынесла ему топор и сказала:

— Пока не починишь, не уедешь.

Ива молча принялся за работу. Его мрачность можно было сравнить лишь с кромешной полночью, увиденной из дымовой трубы. Дан в этом не отставал от своего господина. Он безмолвно орудовал тесаком, помогая прилаживать к разрушенной стенке новые полубревна. К полудню они управились. Им была возвращена их начисто выстиранная одежда и собрана еда в дорогу. Когда Ива стал забирать седла и чепраки из кухни, где они сушились всю ночь у гигантского очага, он обнаружил в особом отделении у седла деньги — много денег, положенных туда дядей и братом. «Мне теперь с ними в век не расквитаться, — подумал он, — сначала батя давал больше, чем мне было положено, теперь они. Ах, батя, батя, батя». Он щедро заплатил Марвите за ее гостеприимство и угрюмо пошел седлать коня.

— Всё ли, хорошо, сынок? — спросила она, пораженная его подавленным состоянием. — Чай не выспался?

— Всё хорошо, матушка, — ответил он ей, — спал без задних ног. Как еще раз поеду в Норемдан, остановлюсь у тебя.

Он вскочил в седло и с места пустил Змея в бешеный аллюр. Аллалейх летел следом. Парус, нагруженный переметной сумой, легко бежал с неподражаемым изяществом во всех движениях. Всадники добрались до Танджеля в непостижимо короткие сроки. Они почти не разговаривали, Ива совсем не ел, в корчме останавливаться не захотел, поэтому они заночевали в поле подле коней. В Барендале не задержались и дня, и, хотя останавливались в гостинице, не стали спускаться в общий зал, но сразу легли спать, едва стало смеркаться. По дороге в Пивидам Ива обходил стороной постоялые дворы и вечером они чаще всего просились на гумно или сеновал в деревнях. В Пивидаме они снова видели уличный театр, даже ходили слушать стихи и пение в портике на валу, но вскоре поскакали в направлении Вила-Видвы. Здесь, как они условились с Бенедиктом Брогвальдом, Ива несколько раз протрубил в рог. Несмотря на дождь, витязи ждали барона у колодца около двух часов. К их удивлению он все-таки появился один, верхом и без оружия.

— Я, наверное, не смогу поехать с вами, — сказал он, — духа не хватает оставить отца.

— Очень даже понимаю, — ответил рыцарь, — так не поедете?

— Даже не знаю, вы пока отправляйтесь, а я еще подумаю.

Они некоторое время молча постояли под проливным дождем. Кони нетерпеливо переминались.

— Ну, что же, мы тогда поедем? — проговорил Норемдан. Брогвальд тоскливо посмотрел вдаль:

— Поезжайте.

Ива тронул поводья и двинулся шагом в сторону большой дороги. Сквозь пелену дождя ему была видна худенькая фигурка Бенедикта, сидящего на коне, и прекрасная сень на колоннах, построенная его отцом над источником. Брогвальд продолжал стоять неподвижно у колодца и смотреть на отъезжающих витязей. Ива пустил вороного рысью. Бенедикт не тронулся с места, тогда витязи перешли в галоп и больше не оглядывались.

Они ехали всю ночь, чтобы успеть в аббатство Св. Евфимии к службе. На рассвете стали видны башни монастыря на холме. Странники подъехали со стороны женского скита, и Ива по обыкновению зашел в маленькую церковь, где только началась утреня, а до литургии было еще далеко. Он остановился в углу ближе к выходу, чтобы ничего не замарать своим мокрым платьем. В церкви было сухо, тепло и тихо. Кругом теплились светильники. Неспешно шло чтение псалмов. Прихожан было немного — в основном, рыцари, направлявшиеся в Анитанию к войску и приехавшие сюда приложиться к мощам св. Георгия Победоносца. Все обитательницы скита находились на хорах, о чем можно было судить по их стройному, довольно мощному и веселому пению. В конце службы, когда сестры стали спускаться с хор, чтобы подойти к кресту, Ива заметил среди них «брата Гуго». Он сначала не хотел показывать, что узнал одинокую страницу, нашедшую наконец себе приют, но девушка сама поздоровалась с ним и еще раз благодарила за подвиг.

— Как здоровье вашего дяди? — спросил Норемдан, памятуя о своем последнем ударе. В благополучии твердоглавого Тора он не сомневался.

— Он поправился, был здесь, даже смирился с тем, что я больше не живу с его семьей.

Больше разговаривать было не о чем. Норемдан по примеру других воинов сходил в трапезную, отслушал молебен св. Георгию, а потом ему больше ничего не оставалось, как покинуть гостеприимное аббатство и пуститься в путь-дорогу.

Они с Даном уже выходили из ворот, как вдруг Иве показалось, что он видит возле придорожной часовни Эдана. Это впечатление было так сильно, что он ускорил шаги и направился туда, где в ярком полуденном солнце сияли белые одежды высокого рыцаря, держащего под уздцы серого коня и о чем-то разговаривающего с продавцом четок, сидевшим у дороги. Уже с дальнего расстояния Норемдан понял, что это не король, а его племянник — лорд Персифаль Альпи. Осознав это, он засомневался, следует ли ему подходить, но Перси окликнул его и сам подбежал, красная от удовольствия.

— Как я рад вас видеть, сэр! Вы помните, когда я приходил на занятия господина Кварта прошлым летом, вы в запале рукопашного боя летели прямо в меня, словно снаряд, выпущенный из катапульты?

— Конечно, милорд, я помню не только это, но и тот момент, когда мы в один и тот же день были посвящены в рыцари.

Нельзя сказать, чтобы он рад был видеть принца. Поскольку Перси не был на летних сборах, а после похода появлялся на занятиях лишь изредка, они едва были знакомы, но всё же достаточно для того, чтобы Персифаль воспринимался как нежелательное напоминание об Альпи. Однако чувства племянника короля, безусловно, были другими. Его розовое лицо с круглым подбородком выражало законченный образ довольства и радости. В небольших глазах, которые от расплывшейся улыбки казались ослепительными бирюзовыми брызгами, светилась детская приветливость.

— Вы, наверное, тоже едете в дружину к государю? Прошу вас, зайдите ко мне в гости, и мы поедем в Анитанию вместе. С хорошим попутчиком и дорога короче — я, конечно, имею в виду не себя, а вас — меня нельзя назвать образцовым попутчиком, но я буду стараться изо всех сил! Поедемте скорее, здесь совсем недалеко! Я познакомлю вас с маменькой и сестрами.

Приглашение было сделано с таким убедительным добродушием, что трудно было отказаться. Перси в похожих выражениях стал зазывать в гости Дана, который слушал его с царственной благосклонностью, но сказал:

— Ваша светлость оказывает нам большую честь, но мой господин очень торопится предстать перед государем, поэтому, возможно, захочет отклонить ваше милостивое приглашение.

Ива был удивлен таким поворотом дела, но молчал, не вполне понимая настроение своего невольника, который часто проявлял неожиданную инициативу, и это всегда бывало не спроста.

— Ах, как я понимаю нетерпение сэра Джона! — продолжал лорд Персифаль. — Государь приблизил его к себе — и это так естественно: ведь именно вы спасли от верной смерти мою кузину Евлампиду, — здесь он снова обратился к рыцарю с приятнейшей улыбкой, — и так доблестно вырвали ее из рук похитителей. Я наслышан о ваших подвигах — дядюшка мне много о вас рассказывал.

Дан с Ивой переглянулись. Нужно было что-то ответить, но рыцарь медлил. Наконец он сказал, глядя на Дана:

— Мы готовы принять ваше приглашение, милорд, но действительно не сможем задержаться надолго. Завтра мы должны уже быть в пути, и если вы не соблаговолите собраться к этому времени, мы будем вынуждены покинуть вас.

— Соблаговолю, соблаговолю! — весело отозвался принц и вскочил на своего коня. Витязи последовали за ним, и вскоре все трое уже скакали в стороне от большой дороги по аллее, обсаженной кустами акации. Чем дальше они ехали, тем сильнее выравнивается силуэт кустов. Сначала они кудряво раскидывались вдоль дороги, потом стали подбираться и приобретать законченную форму, а на подъезде к замку сделались ровно подстриженными, создавая вид зубцов крепостной стены. Цепи подъемного моста были увиты ползучей розой, а стражники в воротах носили венки из полевых цветов. Вместо того, чтобы отдать честь своему принцу или приветствовать его боевым кличем Альпи, караульные подскочил к Перси с обеих сторон и запели на старо-кольтанском языке бодрую песенку из крестьянского обихода.

Рыцарь милый, дорогой

Возвращайся-ка домой.

Прочь невзгоды и беда,

Дома ждет тебя еда,

И прекрасное вино.

Сестры ждут тебя давно,

Ждет тебя старушка мать —

Будет нежно обнимать.

Ждет-пождет тебя отец

И дождался наконец.

К сердцу он тебя прижмет,

В гридню бодро поведет.

И беседа тут пошла

Всё про ратные дела.

Заходила молода —

Витязя с собой звала:

Хоть на миг оставь, родной,

Гордый шлем и меч стальной

И приляг ко мне на грудь,

Грозны брани позабудь.

Персифаль со вниманием выслушал певцов и стал спешиваться прямо в воротах, причем стражники побросали свое оружие в угол и, оставив пост, все четверо торжественно повели скакуна в стойло, словно в замке не было ни одного конюха.

Витязи подошли к крыльцу, с которого свешивались толстые ветви раскормленного плюща. Там сразу же показался комендант замка с пергаментным отчетом о проделанной работе в руках. Он загородил дорогу и принялся зачитывать свой свиток. Перси благосклонно выслушал и его. Не известно, сколько бы пришлось стоять на крыльце, если бы в две боковых двери не вбежали лютнисты с шумом и гамом. Они принялись играть, заглушая слова коменданта. По всему было понятно, что в замке царит хаос и любовь к его молодому хозяину. Кастелянин прервал чтение, а витязи смогли зайти в первый зал. У него почти не было стен, потому что он выходил аркадой на зеленый луг так, что казалось, будто поляна цветет в комнате. Тихо зазвенели хрустальные подвески на прозрачной занавеси, и на вершине мраморной лестницы, устеленной свежим камышом, появилась дама в одеянии, на котором было нашито множество живых бутонов.

— Это моя матушка, дорогие сэры, разрешите мне вас представить.

Тем временем дама медленно спускалась по ступеням, а ее прозрачный шлейф, усеянный розами, волочился за ней каскадом живых цветов. Она простерла руки к сыну и заговорила с саарским акцентом, придерживаясь стиля, совершенно не свойственного кольтанской знати (Ива раньше не знал, что мать лорда Персифаля его соотечественница):

— Мой возлюбленный сын, поведай мне, где ты бывал и что видал в дали от родимого дома? Гулял ли ты во садочке, или в чистом поле, тешился ли охотой, или навещал свою бабушку — леди Демидину? Не слезятся ли ясны очи от северного ветра, не устали ли ножки от походки? Не прилечь ли тебе, мой ангел, не отдохнуть ли тебе, мое золотко? А то уж я прикажу постелить тебе, ковры и атласы раскинуть под яблоней, а сестренка твоя любимая принесет тебе сладких крендельков с творожком.

— Нет, что ты, свет мой матушка, не надобны мне атласы под яблоней, крендельки с творожком и приправами. Хоть любезна мне милая Аннушка, но зачем трудиться ей понапрасну? Пусть сидит во своей светлице, а как захочет свидеться, сам я к ней приду. Не гулял я во чистом поле, ни в саду, ни в огороде, и к бабуле не ездил нынче — нездорова леди Демидина. Просила ее не беспокоить, никого она пока не принимает. Не дули на меня холодные ветры, не устал я, а только расходился. А бывал я, свет моя матушка, госпожа моя ненаглядная, во обители святой недалекой. Поклонился я мощам великомученика Георгия, и тебе гостиница от него принес — масло розовое, кипарисное и ларец из дуба Мамврийского.

— Отчего ты ходил ко святому Георгию? Уж не собрался ли ты на войну идти, матушку свою горемычную покинуть? Что за гости с тобой, милый сынушко? Уж не ратные ли это дружки окручиннички — как привяжутся не отстанутся, как закрутят тебя, заманят, мое дитятко, в путь-дорогу на чужую сторону.

— Что ты, что ты, моя маменька, то не ратные дружки окручиннички, это присные, милые мои товарищи: с одним я у государя за столом сидел, а с другим по пути к тебе премудрую беседу держал. Что же до похода, да ратного поля, о том мы позже переговорим.

— Коли так, может милые твои товарищи притомились, умаялись, пока сюда добрались, в отдаленный наш замок прибыли. Пусть присядут в тенёчке под вишнею, я сама сниму с них оружие и подам им вина знаменитого.

— Не трудись, моя милая матушка, провожу я сам дорогих гостей, и послужат им мои отроки.

Тут хозяйка замка прижала к своему сердцу лорда Персифаля, а потом, не делая различия, также приветствовала Иву и Дана, словно и они были ее сыновьями. После этого рыцари вышли на поляну и уселись на мягкой траве под деревьями, тут же явились девять сестер принца — любезные и милые, как весеннее солнце, и одна была краше другой.

Прежде всех подходит к сэру Песифалю младшая Аннушка — любимая и ненаглядная сестрица. Снимает она с него меч в зеленых ножнах, расстегивая прихотливые застежки двойного пояса, и полагает оружие в сторону, целует его высокое чело, услаждает брата сладкими речами. Благоговейно уносят челядинцы знаменитый меч Гибаред — а владел им лорд Эвкамильд — государя брат меньшой. Во многих битвах бывал Гибаред, одержал немало побед. Славой клинок осиян, серой сталью блестит, как дельфин. Но не убийством он славен: в милостивой деснице всегда пребывая, триумфы вкушал, искусством владельца от брашна крови храним. Потому изумрудные ножны, как лист невинного злака, его окружают: на них по сафьяну ящериц сонмы тиснением плотным набиты и тонкие кудри стеблей повилики с цветками струятся, художником мудрым представлены хитро.

Подходит и вторая к доблестному витязю Дану. Веселая Анабель — ее имя, по плечам струятся волнистые косы, на устах цветет приветливая речь. Полагает свою белую руку на его топор и, вынув из-за пояса, отдает сметливым отрокам. Те уносят оружие прочь, но, покуда идут, чрез плечо глядят на прекрасных дев, не в силах покинуть сразу своих милых господарок. Потом вынимает Анабель из-за пояса витязя его длинный нож — несколько пядей в нем и столько же фунтов стали. Отточен он лишь с одной стороны, а с другой — гладок и толст, словно бычье ребро. Отлагает она в сторону тяжелый клинок и смеется собственному неумению его держать: волочится лезвие по земле, рукоять вырывается из нежных рук.

Приближается и третья сестра к рыцарю Иве — печален рыцарь, как осенний дождь. Имя деве — статная Арамит, безмятежно гладкое чело, неспешна учтивая речь. Развивает она небрежною рукой завязки из воловьих жил, что на ивиной шее и мощных его плечах закрепляют грубый чехол — для большого двуручного меча, добытого в тяжелом бою. Всею силой своей дева берет клинок — словно дерево, вырванное из земли, он перед ней. Обеими руками силится удержать его, для крепости прижимая к себе. Но клонит Тулидун, посвященный Дунстану, ее к земле, словно усмехаясь единственным рубином своей рукояти прямо ей в лицо. Озарились щеки Арамит румяным огнем, но не смущения цвет нашел на нее: брызжет ей в лицо насмешливый Тулидун — кровавой зарей от сокрестия своего. Подбегают в тот же миг быстрые пары слуг, забирают меч у своей госпожи: как бы не упала дева в траву от непосильной ноши своей.

Возлагает персты дева Арамит на жесткую перевязь из турей шкуры — спускается лямка широким пластом с плеча на широкую рыцаря грудь. Короткий меч к ней прикреплен — Мелидареми — отцовский клинок. Висит, пристегнут застежкой стальной — Милидареми в ножнах простых. Хочет дева перевязь снять — с усталого витязя вместе с мечом. Но не сдержать ей в лилейных руках скрипучий, как иволга, заплечный ремень: чуть в пальцы взяла, выгибается он и персты, скрипя, защемить норовит. Тогда простирает поспешно она — прекрасные руки к застежке стальной: надеется меч от ремня отстегнуть, торопится гостю всерьез услужить. Но неподатлива темная сталь и слишком упруги витые шнуры — ранит усердная болью ладонь: капельки крови упали на меч. Рыцарь тогда сам снимает с себя — перевязь тяжкую вместе с клинком, все это верным пажам отдает, в мыслях сочувствуя деве младой.

Выходила томная Асиль, выносила брату цветы — для красы на плечо приколоть: двенадцать фиалок кудрявых с ней, а одна — бела, точно снег.

— Благодарен тебе сестра, — молвит деве, смеясь, Персифаль, — но почему у тебя — только единственный белый цветок?

— Двенадцать бутонов я собрала — двенадцать фиалок в поле нашла, но не было среди них ни одной, что мила была бы мне. Выше в холмы я поднялась, мерзла до ночи в холодной росе, но наконец, на вершине горы — нашла сердцу милый цветок: он был не такой, как все. Белый, как облако в полдень, он о небе мне говорил, добытый тяжелым трудом — тем мне дороже вдвойне — брату любезному в дар отнесу: пусть в небесный чертог — с усердьем стремится, себя не жалея и о земле забыв.

— Твое пожеланье чрезмерно, как и сама ты — томная Асиль, склонная к крайностям и сумасбродствами богатая, как море водою и пустыня песком. Но твой вымпел приму с восторгом, сестрица, пусть в этот день он горит на плече у меня, как небесных звезд хоровод. Но лишь увянут цветы, мечта растает, как снег.

Выходила задумчивая Амат, выносила витязю цветы — для красы на плечо приколоть: вымпел алый из малых гвоздик — искусной рукою сплетен.

— Благодарен тебе, Амат, — молвит деве, смеясь, Дамиан, — но почему у тебя все цветки — одинаковы, как близнецы. Если разбавить их тон, будет лучше смотреться значок: эта цельность задумке вредна, монотонность юным претит.

— Двенадцать бутонов я собрала — гвоздики, как пламя, алели в траве. Легко их было найти, нетрудно девице сорвать. Они впитали солнца лучи, были теплы, словно кровь: ей не нужен радужный цвет — свой оттенок лучше всего. Потому их тебе собрала — Дамиан из полуденных стран — чтобы летом и хладной зимой неизменным ты был, как огонь: он и в стужу горяч и ал — и таким же бывает в зной. Не нарушит весенний туман — его жара и цвета ни в чем, и в осеннем тоскливом дожде — он цветет неизменно, как кровь.

Выходила трепетная Амелит, выносила рыцарю зелень — для красы на плечо приколоть: в двух ладонях — остролист дрожит, с мятой свежей нежно перевит. Поглядела на гостя дева — смотрит он хмуро из-под ресниц — еще больше Амелит смутилась, приблизилась к нему нетвердой походкой, и, оправдываясь, прорекла:

— Не обессудь, доблестный рыцарь, Ива — суровый воин, не сорвала я цветов для тебя: лишь душистую мяту в траве и мрачный остролист нашла. Не увянет ветка с быстротой цветка, но долго еще будет зелена — словно верность бесстрашного сердца, словно боль недавнего страданья. Не столь красивы мятные стебли, но зато отменно душисты — как гордой души смиренье, как нежданная тигра кротость. Коль противен тебе мой дар, и не хочешь к плечу приколоть, то хотя бы за пояс заткни или вдень в голенище сапог.

Улыбнулся угрюмый рыцарь; так солнце луч свой несмелый — сквозь тучу черную кажет, и речёт деве негромко:

— Мил мне дар твой, робкая Амелит, благодарен тебе за значок: не к плечу мне его приколи, а у самого сердца на грудь.

Подходила к нему Амелит, полагает жесткий остролист — у левого плеча на грудь. И хоть шею он Иве язвит, колет тело сквозь тонкий хитон, похвалил деву рыцарь за дар; и дрожащих ее перстов — устами коснулся слегка.

Выносила нежная Атенида — в кубке тяжелом мед. Брату его подносит и, веселясь, говорит:

— Золотом гладким блестит — чаша нектаром полна. Выпей его, Персифаль — бокал до самого дна.

Молвит сестре Персифаль:

— Слишком твой кубок тяжел. Лучше его передай — Иве для сладостных снов. Слишком уж мрачен сидит — в садике гость дорогой, мед всю печаль победит, сердцу дарует покой.

Вот Атенида кругом — витязей всех обошла. К рыцарю легкой стопой, потупясь, подходит она:

— Гость мой печальный, испей — этот прозрачнейший мед. Сладость цветущих полей, радость тебе принесет.

Молвит ей Ива, взглянув — взором тяжелым своим:

— Отведает пусть этот мед — Дан мой младой побратим.

Выносила смешливая Адарь — в чаше сердоликовой вино, поставляла на серебряный поднос, полагала перед рыцарем на дерн.

— Отведай вина, господин, — из ягод душистых и терпких: по жилам кровь побежит — быстрей, чем огонь — по сухой траве.

— О, нет, златая Адарь, прекрасная, как заря, — отвечал ей Ива со вздохом, — пусть выпьет это вино — милый твой брат Персифаль.

Выносила юная Авалира — ключевой воды глоток. Лежит он, как горный хрусталь, в деревянной чаше простой. Полагала дева его — перед витязям Даном на дерн:

— Запей свой приторный мед, мой смуглолицый гость, чтобы не слиплись уста — от вязкой его густоты.

— О нет, моя Авалир, — несравненная радость очей, сладость всегда я любил: вода здесь, поверь, ни к чему. Лучше глоток отнеси — брату разбавить вино, а то из всех нас троих — пьяным он будет один.

Идет Авалира, смеясь, к брату неслышной стопой, вручает ему неспеша — бокал с ключевою водой.

— О, нет, сестрица моя, не буду вино разбавлять: отведал напиток, как есть, не мне к нему привыкать. Не так уж здесь много его (взяв рост мой в рассчет и объем): мне, чтоб всерьез захмелеть, двойная подача нужна. Ты лучше воды отнеси — Иве уста прохладить, а то ланиты горят — у рыцаря, словно пожар.

Идет Авалира вновь — с кленовою чашей своей, Иве ее подает с улыбкою светлых очей. Приемлет воин фиал, но, мешкая, вдруг говорит:

— Кубок пространный долей — мне дождевою водой. Здесь только малый глоток, словно алмаз, помещен. И не способен унять — жажды моей — он. Я вижу в листе лопуха — у тех невысоких кустов — застыла прозрачной слезой — влага небесных шатров. Мне этот лист принеси — с горстью росы грозовой, не потеряв ни одной — капли воды дождевой. В кубок кленовый налью — будет он полон тогда: жажду едва ли смогу — унять, но прохладой утешу уста.

Когда все девять сестер закончили свое служение рыцарям, они принялись весело играть и развиться на лугу, оглашая долину мелодичным смехом.

Никогда ранее не видел Ива живого единорога, но, к его удивлению, зверь появился из ближайшего леса, белоснежный и ласковый, чтобы принять участие в играх вместе с прекрасными девами. Дабы не спугнуть его, рыцари затаились в траве — они слишком хорошо знали, как надоели единорогу незадачливые охотники, тщетно гоняющиеся за ним по лесам, хотя каждый знает, что не поймать его просто так: только девушка может его расположить себе. Долго резвились сестры Персифаля на поляне, и белоснежный единорог бегал вслед за ними, кротко склонив голову и блестя своей волнистой шерстью, подобной водопаду. Рыцари с умилением следили за этим прекрасным зрелищем. Когда они уже достаточно отдохнули, девицы оставили свои игры, расселись на траве и взяли рукоделие.

— О, мои любезные сестрицы, — промолвила статная Арамит, — чтобы наши гости не заскучали, предлагаю рассказывать друг-другу занятые и полезные для души истории.

— Согласна с тобой, — ответила задумчивая Амат, — вид одного из рыцарей приводит меня в тоску — нужно чем-то его утешить.

Вступила в разговор веселая Анабель:

— Если не ошибаюсь, грустным выглядит именно сэр Джон Норемдан. И я хочу вам напомнить, дорогие сестрицы, что мы с ним уже знакомы, но не лицом к лицу. Не вы ли, милостивый государь, год назад своею рукой переписали нам забавные приглашения ко двору короля Эдана? — С этими словами девушка достала из своей корзинки с рукоделием лоскуток кожи с вытесненными твердым почерком буквами, причем все округлости были продавлены настолько, что послание казалось испещренным множеством ажурных дырочек. — Неужели это писали вы столь изрядным почерком?

Ива узнал свою работу, но ужаснулся безобразию начертания букв. Он не мог понять, как совсем недавно такие письмена могли казаться ему красивыми. Он бы отказался от этого произведения, если бы внизу не стояла его подпись. Лорд Меленхейм еще тогда заметил ему, что приглашения должен подписывать либо он сам, либо государь, но поскольку Ива многое напутал в тексте обращений, принц повелел ему не переписывать уже сделанное, поскольку не захотел поставить своего имени под норемдаиовскими несуразностями.

— Не понимаю, — продолжала веселая Анабель, — как мог рыцарь, написавший даме «неисповедимейшая госпожа, твердейшая жемчужина короля и вселюбезный адамант нижнего манора Альпи» быть ныне столь сумрачным.

Услышав нелепую фразу, смешливая Адарь брызнула беззаботным смехом. Видя ее детское веселье, Ива улыбнулся.

— Ну, вот, когда наш сумрачный гость улыбается, — сказала Анабель, — самое время перейти к рассказам.

— Кто же начнет первым? — осведомилась трепетная Амелита.

— Конечно, не ты, дорогая. Предоставим это дело наиболее смелой из нас — статной Арамите, — посоветовала рассудительная Амат.

— Что ж, я не прочь, — отвечала Арамит, — но что рассказывать? Каждой ли из нас надлежит представить собственную короткую историю или всем нам — одну длинную?

— Думается мне, что об этом нужно осведомиться у наших гостей, — предложила Амат. — Что скажет высокочтимый рыцарь сэр Джон Норемдан?

— Мне всё равно, всемилостивейшие госпожи, какие бы истории вы не повествовали, я буду их слушать с равным удовольствием.

— Это не ответ. Быть может, более определенным будет доблестный витязь Дан Аллалейх?

— Полагаю, премудрые государыни, что вы можете решить столь ничтожный вопрос собственным разумением, и лишь скромность понуждает вас искать подсказки извне. Но если требуется мое мнение, то мне приятнее длинная история, в которую можно было бы вникнуть, не торопясь и последовательно, а не скакать с одного предмета на другой, словно не имея пристанища.

— Хорошо, добрый витязь, мы учтем твои пожелания, — промолвила статная Арамит, — а начну повествование я с тем, дабы оно было продолжено другими, поскольку история эта нам всем хорошо известна; но спешу вас уверить — она достойна того, чтобы быть повторенной не один раз для общего назидания.

— О чем же пойдет речь, любезная сестра? — спросил Персифаль.

— Я расскажу вам правдивую повесть о Святом Граале и четырех витязях, устремившихся на его поиски.

— Стало быть, повесть будет посвящена несравненному Ланцелоту и другим рыцарям Круглого Стола?

— Должна тебя разочаровать, милый брат. Кроме сэра Ланцелота были и другие достойные рыцари, возжелавшие не только лицезрения, но и обладания Святым Граалем, которые преуспели на своем пути.

— Как же непорочный Парсифаль — сын Ланцелота, достигший Грааля? Если до конца преуспел именно он, то как можно называть преуспевшими других?

— А об этом ты узнаешь, если послушаешь нас. Твоя ревность о непорочном Парсифале не удивительна, ведь ты назван его именем, но узнай, что есть и другие способы добычи Грааля, кроме его непосредственного обладания.

— Хорошо, я весь во внимании, любезная Арамит. Начинай свой рассказ.

Статная Арамит приосанилась на том холмике из дерна, где она восседала, достала из своего мешочка багряную пряжу и, искусно переплетая ее небольшой изогнутой спицей, начала так:

— «В одно прекрасное утро сэр Джон Толкиен поднялся ни свет ни заря и кликнул своего оруженосца.

— Иди-ка сюда, милый, и подай мне всё оружие и снаряжение, которое есть в доме, потому что сегодня я чувствую потребность совершить подвиг.

Поскольку рыцарь жил в достаточном, но не слишком богатом доме с цилиндрическими окнами, все снаряжение нашлось в кладовке сразу и было сложено к его ногам, причем в круглые окна заглядывали соседи, интересуясь, куда собирается доблестный искатель приключений. Сэр Джон Толкиен приказал закрыть все ставни, и в комнате воцарился уютный полумрак.

— Какой же подвиг вы собираетесь совершить? — спросил его верный оруженосец.

— Сходи за моим лучшим другом Джоном Буньяном — мы совокупно решим, какой подвиг нам подобает в этот раз.

Верный оруженосец направился в лощину, где под старым дубом в избушке отшельника проживал неподражаемый витязь Джон Буньян. Он часто менял место жительства, поскольку проповедовал своим слушателям (а он был любимым проповедником в околотке) о необходимости бежать суеты и пустых забот. Хотя достойнейший из всех воинов вел кочевой образ жизни, его преданный друг — сэр Джон Толкиен легко находил его в оврагах и неприступных чащобах и часто звал с собой на подвиг. Так произошло и теперь. Лишь только эсквайр сообщил волю своего господина, Джон Буньян встрепенулся, точно юный голубь, и, схватив свой несколько потравленный ржавчиной клинок, устремился вслед за верным оруженосцем (собрался он быстро, поскольку не пользовался вещами — их у него не было).

Когда они подошли к дому Толкиена, возле коновязи сразу стал заметен потрепанный конь странствующего рыцаря Томаса Мэлори. Он стучал в круглое окошко своей железной рукавицей и кричал зычным голосом:

— Эй, Джон, открывай быстрее. Я проголодался, как волк и медведь вместе взятые, тащи на стол всё.

Верный оруженосец не очень любил эти внезапные приходы сэра Томаса, но они часто случались около праздника Пятидесятницы, поэтому о появлении Мэлори не трудно было догадаться. Он садился на кухне возле очага или в других комнатах, и о нем можно было сказать словами менестреля:

«В дни непогоды и дождей

Он в комнату входил

И ржавых лет металлолом

Бросал в мою постель,

Большой фиал он доставал

Из замшевой сумы,

Мечом он мелко резал хлеб,

Секирой сек батон.

Потом садился у огня

И запахи болот

Вставали, как густой туман,

От свитера его».

Когда рыцари собрались за столом, сэр Джон Толкиен повел такую речь:

— Дорогие сэры, мы собрались здесь, чтобы вместе отправиться на подвиг. Но какой? Вот в чем вопрос.

Тогда Мэлори возвысил свой голос и зычно сказал:

— Конечно же, самое время отправиться на поиски Святого Грааля, о котором я вам неоднократно говорил.

— Твое прежнее повествование, — возразил сэр Джон Толкиен, — хоть и было суховатым и лишенным прекрас, не объясняло суть Грааля. Нам же нужно хорошо разбираться в основе собственного подвига.

— Суть Святого Грааля непостижима и не нуждается в расследовании, — вступил в беседу добродетельный Джон Буньян, — он помогает приблизиться к Богу, и потому его взыскание может быть названо прекраснейшим из подвигов.

— Полагаю, что Святой Грааль — это причина истинного наслаждения, — добавил громогласный сэр Томас, — в моей повести о рыцарях короля Артура прямо так и говорится. Источник верен: это французские книги, достойные всякого уважения.

— По-моему, Святой Грааль испытывает всякого, кто возьмется за его поиски, — промолвил утонченный сэр Джон Толкиен, — мне это по вкусу, поскольку испытания закаляют душу всякого рыцаря.

— Грааль — это одни предрассудки, — вмешался сэр Вальтер Скотт, чей голос раздался во дворе, — та средневековая романтика, которой нам всем так недостает.

— Ах, вы прибыли, сэр Вальтер, — воскликнул Толкиен, — но, смею вам заметить, что подобный скепсис не к лицу истинному рыцарю.

Едва Вальтер Скотт появился в покоях, он тут же поставил на стол бочонок шотландского виски.

— Коли всё так, как думают сэры Джоны, — промолвил громогласный Томас, — не мне дерзать на подобный подвиг. Я и сам часто рассказывал вам, любезные друзья, каким испытаниям подверглись тщеславие и праведность доблестного Ланцелота на пути к Граалю, и как он был посрамлен там, где не чаял посрамления. Я же — хоть и раскаялся — в юности имел обыкновение грабить на большой дороге, что вам доподлинно известно, дорогие сэры. Посему не достоин пуститься в эти священные поиски. Пусть вместо меня едет добродетельный Джон Буньян — его можно назвать как образцом терпеливого проповедника, так и бесстрашным советчиком жестоковыйных обывателей.

— Без тебя я не хотел бы ехать, Мэлори, ты умеешь легко признавать свои ошибки, а это не каждому дано. — сказал Буньян. — Что до меня — я также недостоин отправиться на поиски Святого Грааля, потому что, когда служил в войске, имел обыкновение грязно браниться. Пусть лучше едет утонченный сэр Джон Толкиен — рыцарь, известный не только нежным языком, но и несокрушимой волей.

— Что до меня, — отвечал Толкиен, — я не поеду на подвиг без добродетельного Буньяна — он умеет во всем находить источник божественного вдохновения. Меня же нельзя назвать беспорочным рыцарем, поскольку в молодости я иногда бывал подвержен страхам и унынию и не стеснялся заражать ими других. Пусть лучше едет прямолинейный сэр Вальтер — такой трезвой головы мне еще встречать не приходилось.

— Что до меня, дорогие сэры, — проговорил прямолинейный Скотт, — без утонченного Джона я не поеду. Сам же я недостоин искать Грааль, поскольку часто рассказывал другим то, во что не верил сам. Не поехать ли нам всем вместе, чтобы разбойный дух уравновешивался склонностью к божественному вдохновению, сквернословный язык — целомудренной речью, уныние врачевалось бы трезвым взглядом на мир, а недоверие — способностью каяться?

— Какая прекрасная мысль! — воскликнули рыцари.

Они закончили трапезу и, собравшись, устремились в поход» [41].

Здесь статная Арамит прервала свой рассказ и обратила лучистый взгляд на томную Асиль — та плела из льняной нити, перевитой серебром, кружевную полоску для прекрасы волос. Рукодельница тут же отложила свою работу в сторону и промолвила:

— Вижу, дражайшая сестра, что ты предоставляешь мне право дополнить твой рассказ.

— Да, конечно, никто другой, кроме тебя, не сможет лучше представить первые испытания доблестных рыцарей.

Асиль поднесла в задумчивости стебелек тмина к своим прекрасным устам и начала так:

— «Когда рыцари выехали на большую дорогу, сразу же хлынул проливной дождь. Было холодно, как в колодце поздней осенью, и также мокро. Прямолинейный Вальтер завернулся в свою дорожную накидку из заячьего меха и стал декламировать самому себе старую шотландскую балладу. Утонченный сэр Джон достал из котомки эльфийскую свирель и заиграл на ней обогревательную мелодию. Громогласный Мэлори вытянул из-за пазухи бутылочку эля и выпил ее до дна, а добродетельный Джон Буньян ничего не сделал, потому что у него не было ни лишней одежды, ни вещей. Никто, однако, из отважных странников не показывал признаков нетерпения, хотя не трясся от холода только сэр Томас, да и то только потому, что ему мешал дрожать стальной нагрудник.

Вдруг вдалеке путники увидели светлый шатер, манящий загадочным светом.

— По-моему, это пристанище предназначено для нас, — заметил громогласный сэр Томас, — видать, хозяин этих земель решил угождать странникам. Наверняка мы найдем здесь прекрасное брашно.

— Сомневаюсь в беспричинном великодушии, — заметил Вальтер Скотт, — то, у чего нет логического обоснования, не может вызвать сочувствия, хотя от пары жареных каплунов я бы не отказался.

— Думаю, нам лучше ехать стороной, — отозвался из-под провисших полей широкополой шляпы добродетельный Буньян, — это ловушка, поставленная на дороге для того, чтобы мы забыли о цели своего путешествия.

— Хотя мне бы хотелось немного согреться в этом шатре, я всё же согласен с Буньяном, — мелодично промолвил сэр Джон Толкиен, — правда, мы не знаем, куда ехать, возможно, обитатели палатки могли бы нам подать необходимый совет.

Рыцари, подъехав ближе, решились зайти. Они нашли в чудесном шатре теплый очаг, жареных каплунов и много другой еды. Поскольку Буньян и Толкиен ничего такого про себя не заказывали, для них в углу была оставлена только интересная книжка Евсевия Кесарийского для чтения в дороге. Едва рыцари сели за ужин, как снаружи раздался топот копыт и в шатер зашли восемь грозных витязей. С их черных кольчуг потоками струилась дождевая вода, а очи светились, как молния.

— Кто здесь без спроса решил отведать нашего ужина? — спросили неизвестные витязи.

— Простите нас, милостивые государи, мы ищем Святой Грааль, — промолвил утонченный Толкиен, — и зашли сюда в надежде встретить доброго советчика.

— Это, однако, не помешало вам съесть все наши запасы, невежи! Ваша алчность должна быть наказана. Выходите в чистое поле, чтобы сразиться с нами — восьмерыми сынами царя Спиридона.

Вышли рыцари в чистое поле, и завязался кровавый бой. Доспех гремел о доспех, и шлем о шлем. Копья ломались, как простые палки, а мечи тупились, точно были сделаны из воска. Упал в овраг тяжко раненый сэр Томас Мэлори, а на него свалился, изнемогая от жестоких ран сэр Вальтер Скотт, только сэры Джоны были во все оружии и не отступали ни на йоту. Наконец, яростный бой закончился, но прежде чем Буньян и Толкиен успели подсчитать, все ли восемь витязей лежат на поле поверженные, затряслась земля, грянул гром, и исчезли и сыны царя Спиридона, и шатер с брашном.

Взвалили сэры Джоны своих раненых товарищей поперек седла и поехали дальше. Добрались они до лачуги отшельника. Положил святой монах на раны витязей лечебные травы, они тотчас исцелели и поехали дальше, распевая шотландские песни».

— Не пора ли продолжить рассказ тебе, глубокомысленная Амат, — произнесла с улыбкой томная Асиль, — ибо ты, как никто другой, сможешь достойно рассказать о следующих испытаниях славных воинов.

— Не откажусь оказать тебе эту любезность, дражайшая сестра, хотя по старшинству моя очередь еще не подошла, — промолвила Амат и, отложив в сторону бисерный кошель, который она украшала речным жемчугом, начала так:

— «Долго ли коротко ли ехали искатели приключений, сказать трудно, или вовсе невозможно, но увидели они вдали славный город с высокими башнями, глубокими рвами и разноцветными знаменами. Едва подъехали они к воротам, выходят им навстречу все горожане и говорят:

— О, доблестные витязи, посетите наш славный град Владимирбург, ибо мы страдаем от безначалия, а между тем, враги наши не дремлют: собираются идти на нас войной, и некому нас защитить или подать нужный совет.

Говорит тут добродетельный витязь Джон Буньян:

— Не стоит нам здесь задерживаться. Чует мое сердце, все это подстроено, чтобы отвлечь нас от главной цели нашего путешествия.

— Почему же? — возразил утонченный сэр Джон Толкиен, — если нас просят о помощи, мы не должны уклоняться от назначенного нам судьбой жребия.

— Что до меня, — промолвил прямолинейный сэр Вальтер, — сомневаюсь, чтобы мы действительно оказались призваны быть спасителями всех этих людей. Их много, а нас мало, и мы не знаем местных обычаев.

— Что до меня, — добавил громогласный сэр Томас, — я всегда не прочь подраться, но поскольку слишком долго промышлял разбоем, теперь бы не хотел калечить людей, не разобравшись толком, в чем их обвиняют.

— Конечно, может быть, нам и не медлить здесь, — задумчиво сказал Буньян, но если они хотели пригласить нас в свой Совет, возможно, мы могли бы принести пользу и склонить всех к миру.

— Раз ты такого мнения, — обрадовался Толкиен, — узнаем, что от нас хотят жители этого города.

Только путешественники въехали в черту городских стен, как тут же затрубили медные трубы, и члены городского магистрата вышли к ним с хартиями и приветствиями. Буквально снимают они утонченного сэра Джона Толкиена с коня на руках несут его в коронационный зал.

— Отныне ты будешь нашим королем, — восклицают они, — а твой друг Буньян будет первым советником и нашим проповедником.

Поскольку Скотт и Мэлори ничего такого про себя не заказывали, их провели на задний двор и приставили к ним менестрелей, чтобы они не скучали.

Едва надели горожане на утонченного сэра Джона корону, дали ему скипетр, усадили на трон, а к ногам его сложили все золото, которое у них было, у стен града Владимирбурга раздались звуки боевых рогов. Вышли странствующие рыцари на стену, а внизу — воинство во главе с восьмью воеводами, один же из них ростом повыше, видом поважнее, и на голове у него — королевская диадема.

— Что здесь делают эти самозванцы? Как дерзнули они вытеснить меня с трона — самого законного государя Омнемунда? Где там мои верные слуги? Хватайте этих проходимцев и бросайте их в тюрьму.

Странствующие рыцари, однако, решили не сдаваться без боя. Выбежали они навстречу войску грозного короля Омнемунда и принялись раскидывать его рать в разные стороны. Насилу они прорвались к дальнему лесу, одержав славные победы, но поскольку, отступая, они были отягощены изнемогающим от тяжелых ран Толкиеном и легко раненым Буньяном, им не удалось скрыться, и они были схвачены слугами короля.

Все четверо были брошены в глубокую темницу, куда не проникал ни один луч солнца. Пригорюнились доблестные рыцари: утонченный Толкиен лежал на старой соломе без чувств от потери крови, едва приметно стонал мужественный Буньян, сэр Томас несколько раз сдержанно ругнулся на разбойничьем диалекте, а прямолинейный Вальтер неистово колотил в дверь обломком собственного копья. Наконец, утомившись от всего этого, витязи сели на старой соломе вокруг бесчувственного Толкиена и стали держать совет.

— Я могу пролезть сквозь прутья решетки, — промолвил добродетельный Джон Буньян, — если сэр Томас подсадит меня на своих мощных плечах, и попробую открыть дверь с наружной стороны.

— Нет, ты слишком плохо себя чувствуешь, — заметил ему Мэлори, — и не сможешь достаточно заговорить часового, как ты умеешь, а поэтому будешь вновь схвачен. Лучше мы с Вальтером попробуем сломать дверь, когда караульщики лягут спать.

— Даже, если мы сокрушим дверь, — заметил прямолинейный Скотт, — мы перебудим стражу, а это глупо, лучше подкопаться под стену. — С этими словами он взял обломок своего меча и стал орудовать им, как лопатой. Все, кроме раненого Толкиена, последовали его примеру. Рыцари трудились всю ночь, а наутро в их каземате появилась лучезарная посетительница.

— Я — София Божественная Премудрость, — представилась она, — следуйте за мной, ибо я освобожу вас из заключения.

Они прошли сквозь непреступные стены, как сквозь туман, и вышли в чистое поле.

— Вы устремились на поиски Грааля, мои добрые витязи, — продолжала Премудрость, — идите прямо на восток — там вас ожидают новые испытания.

Тут земля затряслась, загремел гром, и исчез и град Владимирбург, и Божественная София. Поскольку рыцари лишились своих коней и оружия, Скотт и Мэлори несли утонченного Джона на своих плечах, а Буньян ковылял следом, опираясь на сломанное копье сэра Вальтера, как на посох. Вскоре они нашли лачугу отшельника. Святой монах положил целебные травы на раны сэра Джона, и тот сразу же оправился от них. Потом инок дал добродетельному Буньяну укрепляющие питье, и он тут же воспрянул. На следующий день странники вновь отправились в дорогу. Им пришлось идти пешком, но они не унывали: утонченный Толкиен играл на эльфийской свирели, а прямолинейный Скотт горланил древние баллады под этот наигрыш».

— Ну, что же, милые сестрицы, — прервала свое повествование томная Асиль, — следующие подвиги могла бы описать нежная Атенида, тем более, что по старшинству она должна была выступить прежде меня.

— С радостью покорюсь разумному пожеланию любимой сестрицы, — отвечала Атенида. Она отложила в сторону узорную сетку от комаров, которую она украшала бриллиантовыми песчинками, и начала так:

— «Ехали рыцари по пустыне не менее месяца, и вдруг увидели на дороге блистающий кивот, окруженный белыми гениями, один из коих с любезным румяным лицом сразу обратился к странникам:

— Дорогие витязи, вы уже достаточно потрудились для того, чтобы лицезреть Грааль, кроме того, ваш непосильный подвиг сделал вас достойными его. Сейчас все небесные гении воздадут вам почести.

— Ну, уж это слишком! — заметил Мэлори, — ничего непосильного я пока в нашем подвиге не заметил, а что до меня, достойным себя совсем не чувствую — я и поехал-то с другими только ради приятной компании и на приближение к Граалю даже не рассчитывал.

— Прекрасные слова, — промолвил добродетельный Буньян, — полностью присоединяюсь к мнению громогласного сэра Томаса.

— Так дешево разыгрывать могут только недобросовестные скоморохи, — усмехнулся прямолинейный Скотт.

— Это новое испытание, — отозвался Толкиен, — теперь уж мы не будем такими легкомысленными, как прошлый раз.

Едва он так сказал, затряслась земля, прогремел гром, и кивот с белыми гениями исчез, как облако».

— По вашей просьбе я рассказала о самом страшном испытании витязей, из которого они вышли победителями. Кто довершит остальное? — спросила нежная Атенида.

— Твой рассказ слишком краток, — заметила веселая Анабель,- и мне непонятно, почему ты называешь видение кивота самым страшным испытанием?

— Неужто тебе это невдомек, дорогая сестрица? Ведь если бы рыцари согласились с белыми гениями, они бы явили духовную гордость — самое тяжелое из всех заблуждений человека, какое только может быть. Понятно, что в этом случае они никогда бы уже не могли обрести Божественный Грааль. Вместе с тем, обрати внимание, как легко им было совершить подобную ошибку: только сказать «да», признать заявление гениев правомерным — и в этом тотчас совершился бы крах всего их предприятия.

— Почему же в первом испытании была ранена половина рыцарей, во втором меньше, в третьем — ни одного? — снова поинтересовалась Анабель.

— Я легко это могу объяснить, — промолвила задумчивая Амат. — Первое испытание, хоть и было суровым, но достаточно грубым — оно было связано с едой и питьем. Приобщиться их было естественным желанием не самых разборчивых рыцарей. Второй случай обращен к более тонким устремлениям страстной души — здесь витязей испытывали на властолюбие, славолюбие и сребролюбие, корнем которых является мирская гордость. Поскольку в путь отправились истинно благочестивые воины — не все ответили на призыв этой страсти, которую, хоть и можно назвать опаснейшею, но не так-то легко понять ее присутствие внутри себя. Поэтому здесь приткнулись те, кто казался более утонченным: они легко отказались от простых пожеланий, но не смогли противиться более глубокому искушению. Третье испытание не задело никого, поскольку оно было нацелено на самый корень души, а он оказался здоровым у всех, иначе — зачем им было предпринимать священный подвиг?

— Почему же во второй раз не преткнулись более грубые и простодушные? — осведомилась смешливая Адарь. — Ведь они еще менее должны были рассуждать, чем их изощренные товарищи?

— А вот в этом, как раз, и заключена некая тайна, я не буду сего объяснять, — улыбнулась рассудительная Амат, — не всё в нашей истории должно быть так уж очевидно, иначе — какой смысл ее рассказывать?

— Далее позвольте продолжить повествование мне, — сказала веселая Анабель, люблю этот момент, когда рыцари приближаются к своей цели.

— Мы все во внимании.

Длиннокудрая Анабель отложила в сторону тот шелковый платок, который она шелком же и вышивала, и начала так:

— «Долго ли коротко ли странствовали рыцари, сказать трудно, или вовсе невозможно, но вдруг увидели они на дороге согбенного старца, несущего мешок с зерном и сгибающегося под его тяжестью. Тут же славные витязи стали наперебой предлагать свои услуги: один хотел нести мешок, другой — предлагал нищему страннику свою дорожную накидку, подбитую заячьим мехом; кто-то вручал страннику еду, а кто-то усиливался тащить старца на себе. Все услуги благосклонно принял маститый путешественник, и они впятером двинулись по большой дороге. Путь их был долгим и утомительным: тот, кто отдал свою еду, страдал от голода, тот, кто поделился одеждой — от холода; несшие тяжести едва переступали ногами, но никто из витязей не возроптал и не переиначивал однажды положенного намерения. Наконец вдали показался большой и богатый замок.

— Вот мы и пришли, молодые люди, — сказал старик, улыбаясь. Лишь только замер звук его голоса, земля затряслась, гром загремел: глядь — а вместо горбатого старика — стоит перед ними сияющий рыцарь — благообразнейший лорд Никодим — хранитель Святого Грааля. — Зайдите ко мне в гости, милостивые государи, — промолвил он.

Зашли добрые витязи в гости к благообразному Никодиму, и ведет он их сразу в двусветный зал, освещенной к тому же еще хрустальными светильниками. В середине же триклиния сиял Священный Грааль, но он был ярок, как солнце, поэтому его невозможно было рассмотреть. Посадил их хозяин замка за трапезу, и была та трапеза столь сладкой и благоуханной, что затруднительно и описывать.

— Вот вы и пировали в гриднице Святого Грааля, — рек Никодим, — цель ваша достигнута.

Рыцари и сами это чувствовали: сэр Томас Мэлори испытывал такое чрезвычайное блаженство, о котором он раньше ничего не знал и даже не мог помыслить, Джон Буньян ощутил свою близость самому Богу — Творцу неба и земли, сэр Джон Толкиен восчувствовал, как перенесенные испытания возвысили его душу, а сэр Вальтер Скотт понял, что свободен, наконец, от всех вредных предрассудков, и что сердце его и ум слились в единое целое.

— Как же нам лицезреть подобное чудо? — спросил восхищенный Толкиен.

— Лицезреть его можно внутри души, поэтому вам не обязательно уносить мистический сосуд с собой. Достаточно приготовить трапезу для своих друзей и пожелать приобщиться Граалю. В этом случае даже дома вы будете иметь то же, что и в моем замке.

Поблагодарил рыцари милостивого хозяина и отправились в обратный путь».

— Позвольте мне завершить повествование! — воскликнула смешивая Адарь.

— Конечно, дорогая, все только и ждут твоего участия, — промолвила веселая Анабель, — посмотри, как внимательно смотрит на тебя витязь Дан. Я уверена, что он готов внимать каждому твоему слову!

Адарь не любила рукоделия, поэтому с ней не было работы. Она потрепала своей праздной и прекрасной, как сама нежность, рукой гриву единорога и рекла:

— «Когда витязи вернулись домой, сэр Вальтер Скотт уехал в свою любимую Шотландию, чтобы там на просторе предаваться душевному веселью, по временам играя на волынке, а по временам распевая баллады окрестным девушкам. Джон Буньян поселился неподалеку от Толкиена в новой лачуге и занимался чтением и созерцанием. По праздникам он иногда произносил проповеди, когда его об этом очень просили. Сэр Джон Толкиен водворился в своем доме с цилиндрическими окнами и часто принимал у себя эльфов, беседуя о звездных мирах, а сэр Томас Мэлори женился и перестал появляться у ворот Толкиена на Пятидесятницу, но зажил своим домом. У него родилось восемь сыновей и восемь дочек, и он почитал себя самым счастливым рыцарем на свете».

Примечание Псевдо-Иоанна Пекатора (возможно, лишнее)

Никто да не путает сих рыцарей с позднейшими при совпадении имен: не забудьте, что это повествование было рассказано на самом рубеже VIII и IX веков.

— Конец мне понравился, — проговорил Дан.

— Неужели вам понравился только конец, неблагодарный витязь, — воскликнула Анабель, — а как же всё остальное?

— Я не сказал, что конец перечеркивает всю повесть, — ответил Аллалейх, — но история могла бы быть продолжена, ведь еще не высказывались Анна, Авалира и Амелит.

— Анна и Авалира слишком юны, чтобы участвовать в нашем симпозиуме, — объяснила раздумчивая Амат, — а Амелита так робка, что и двух слов не свяжет. Мы лучше пошлем их за закусками для наших трех рыцарей, а пока, может быть, и сами гости расскажут что-нибудь полезное.

— Я не мастер рассказывать, — сразу отозвался Персифаль, и я не совсем гость в этом доме, пусть сэр Джон Норемдан лучше поведает про свои подвиги или подвиги своих друзей.

— Прекрасно составляет нравоучительные легенды Дан Аллалейх, — заметил Ива в смущении, — мне всегда бывает трудно рассказывать что-нибудь умное. Правильнее даже признаться, что мне вообще это не свойственно.

— Вы хотите сказать, что обычно используете для ваших слушателей лишь глуповатые истории? — спросила его Адарь, едва сдерживая смех.

— Да, моя прекрасная госпожа. Пусть говорит мудрый Аллалейх, я всё равно не смогу предложить вам ничего полезного.

— Позвольте мне отклонить ваше предложение, господин, — невозмутимо промолвил Дан, — у меня нет настроения развлекать кого-нибудь душеспасительными повестями.

Ива знал его упрямство, тем более, Аллалейх рассказывал сказки исключительно ему одному, словно это было некое таинство, принадлежащее лишь им двоим. Рыцарь не стал настаивать.

— Хорошо, — сказал он, — я расскажу о подвиге Александра Македонского, а смысл рассказа и степень его полезности позже объяснит Дамиан.

Ива немного помолчал, чтобы сосредоточиться и собраться если не с мыслями, то со словами (у него иногда это шло раздельно) и начал так:

«— «Среди долины Арарата

У грозных, рыжих гор

Встречнулись древни супостаты:

Царь Александр и Пор.

Пор грянул громко сквозь чугун —

Он в ржавой был броне:

— Кто здесь кряхтит среди равнин,

Играя на коне (при мне)?

Кто средь равнин, забывши страх,

Рвя родовой закон,

Гарцует резво на коне,

Как роковой дракон?

Но Алесандър проревел:

— Грустит презренный трус,

Лишь зрит врага. Трубят рога,

А сам я не трясусь!

Не страшен ратному царю

Кирасы ржавой крен —

Тебя я запросто сражу,

Швырну в растущий хрен.

И в зарослях, ревя, как вепрь,

Ты ринешь странный крик,

Но зря: твой рыцарский турнюр

Пропал, прорвался, сник.

Я сам — неробкий Александр —

Со стремени спрыгну

И рваный твой турнюр продам

Встречному цыгану!

— Напрасный скрежет грубых слов

Мне режет гордый слух, —

Ответил Пор, — средь грозных гор

Испустишь резвый дух!

Заграял меч: армянска сталь

Сразит тебя, скрипя,

И ты низринешься, кряхтя,

Пропорцией тряся!

— Армейский юмор твой презрен, —

Програял Александр, —

Не можешь драться ты, о Пор!

Невзрачный олеандр

Твою гробницу осенит

Средь Араратских гор

Рыдать не будет здесь твой брат,

Прознавши твой позор!

И вот сразиться решено:

Рванулись рыцари

И рьяный грохот их брони

Пронесся до зари.

Средь зарослей крутых репьёв

Трепались их пращи,

И красный рыцарский турнюр

Похож был на борщи.

Заря взрывала гряды туч,

Гранатой рдел рассвет,

Но рьяный Пор и Александр

Презрели мирный свет.

Оруженосец Пора вдруг

Проклятье произнес,

А Александров сенешаль

От скорби сделал кросс.

Пробегом мирным покорить

Хотел он горный край.

Герои ж сумрачно дрались

Под вранов нервный грай.

Внезапно радостный варан

Долиной пробегал,

Он Пора грозного узрел:

Пропел в миг мадригал.

Пронесся следом шелкопряд,

Сраженья гром узрев,

Пропел он тоже мадригал,

Под пудрой побледнев.

Под рев сражения дремал

Армянский горный тигр,

И леопард не затевал

Неотроческих игр.

Гремит броня, крошится сталь,

Ревут и рвут клинки.

Ударил Пора Александр

В ребро ребром руки.

Ударил Александра Пор

В ребро же, рассердясь,

А Александр кортик враз,

Но промахнулся — в грязь.

Из грязи кортик он достал

И бросил резко вновь,

Но драться Пор не перестал,

Не выразил любовь.

Тогда низринулся во прах

Упорный Александр:

— Ты безобразный вертопрах, —

Он крикнул, поборовши страх,

Бардовый олеандр

Он вырвал с корнем и рябой

От ярости зверей

Швырнул направо и попал

Он Пору меж кудрей.

Тряхнул кудрями гордый Пор,

Стряхнув ненужный сор,

Со стремени и он спрыгнул

И ринулся во двор.

Во двор он ринулся гурьбой

За ним и царь прошел,

А во дворе накрыт давно

Был затрапезный стол.

Нажарил верный сенешаль

Им драников дрянных.

Оруженосец зарядил

Бордо им на двоих.

Расселись рыцари кругом,

По кругу шло бордо,

А драники, хрустя порой,

Проел их мажордом.

Ведро бордо, а с ним ведро —

Других спиртных микстур —

Разлито поровну на всех,

Кто выйграл третий тур.

Когда октябърьской зари

Зардеется пора,

Тогда продолжится турнир

Сегодня, как вчера.

Герои, греясь у костра,

Продолжили свой спор,

И мирно говорит царю,

Хрустящий дранкой Пор:

— Грядет, грядет мой мажордом

С ведром бордо в руке,

В руках его зареял стяг,

Рак прыснул на горе.

Царь мажордому говорит:

— Гряди, гряди, прохвост,

Неси нам раков и кагор,

В костер бросай хворост.

Пируют рыцари — турнир

Отложен до утра,

Когда октябрьской зари

Зардеется пора!» [42]

Немало все посмеялись этой забавной импровизации.

— Какую же пользу может принести это повествование? — спросила премудрая Амат, едва оправляясь от неудержимого смеха.

— Думаю, что это сможет объяснить находчивый Дан Аллалейх, — с надеждой ответил рыцарь, сильно красная под взглядами многочисленных аристократических красавиц.

— Нет ничего проще, — с готовностью отозвался Дан, — польза от этого текста не только прямая, но самая практическая и непосредственная. Если повторять эту балладу ежедневно утром и вечером, можно вскоре избавиться от гугнивости и косноязычия. Полагаю, что если бы высокочтимый лорд Персифаль потрудился выучить это чудодейственное произведение наизусть и использовал бы его вместо камней Демосфена, он вскоре бы расстался со своим картавым произношением звука «р».

— Какая мысль! — доверчиво воскликнул Перси. — Любезный сэр Джон, очень прошу вас переписать мне ваше гениальное сочинение в свиток. Конечно, гораздо легче просто по временам повторять эту очаровательную балладу, чем усиленно говорить с камнями во рту, перекрикивая прибой, по примеру знаменитого античного оратора.

— Я постараюсь, — неуверенно ответил Ива. (Когда он декламировал свое стихотворение, он успевал забывать каждую предыдущую строчку, пока говорил последующую).

Когда Ива с Даном остались поздно вечером одни в великолепной комнате, отведенной им гостеприимным домоправителем, рыцарь спросил своего невольника:

— Почему ты не хотел брать Перси в попутчики?

— Трудно сказать, сеид, но полагаю, что такие люди, как он, словно созданы для того, чтобы раздражать и доводить до белого каления витязей, подобных вам.

— Откуда ты знаешь?

— Мне подсказывает интуиция, а она меня никогда не обманывала.

— Мне тоже она подсказывает, — вздохнул Норемдан, — я слишком коротко знаком с его кузиной, чтобы заблуждаться на его счет. Но я бы хотел послужить племяннику государя — ведь он желает, чтобы я его сопровождал в ставку короля. Думаю, мне следует воспринимать это как приказ.

— Всё это так, но вы не выдержите и поколотите его по дороге.

— А ты на что? Будешь меня одергивать.

— Не нравится мне всё это, сеид. Не лучше ли нам сейчас не ложиться спать, а оседлать коней и улизнуть?

— Нет, это будет невежливо. Будь что будет.

На следующее утро после многослезного прощания с матерью и сестрами, лорд Перси наконец-то взгромоздился в седло. Ива не мог смотреть на слезы миледи спокойно. Он сидел на своем вороном жеребце, глубоко потупившись и едва сдерживая Змея, проявлявшего признаки нетерпения. Когда же хозяйка ухватилась и за его стремя, орошая непрошенной росой его колено, Ива смутился окончательно. Он с трепетом спешился и, поддерживая миледи под руки, стал убеждать ее вернуться в замок и не растравлять своей скорби. Его поступок имел обратное действие: мать лорда Перси приникла к его перевязи почти без чувств. Сам обожаемый сын не показывал своих переживаний — его розовое лицо хранило выражение упорства и усиленного достоинства. Поскольку все его черты отличались детской мягкостью, это выражение производило странное впечатление довольства и самодостаточности. Позднее, когда Ива узнал Персифаля лучше, он уже оценивал мимический образ принца иначе: подобие улыбки, не сходившей с его уст, и детский облик наивного довольства, как выяснилось, не обозначал ничего того, что можно было бы с ними связывать, исходя из обыденного опыта, — это было всегдашнее выражение лица его светлости, за которым могло стоять как глубокое страдание, так и сочувствие, жалостливое, как сама жалость. Однако всё познается со временем.

Сестры толпились тесной чередой в воротах замка и не давали волю слезам, если не считать юной Аннушки, прятавшей лицо в длинном рукаве Арамит. Когда наконец тягостное прощание было закончено, и Ива в расстроенных чувствах вернулся к своему Змею, кусавшему удила, три витязя отправились в путь и, преодолев аллею с подстриженными кустами на хорошей скорости, выехали на большую дорогу, ведущую к морю.

Переправляться через пролив с конями у замка Эреодульфа можно было только вброд во время отлива, но Перси ничего не знал об этой ближайшей к дороге переправе и сразу погнал к парому у Альпи. Норемдан, скрепя сердце, поскакал за ним. К счастью для опального рыцаря, королевский замок утопал в густом тумане — был виден только металлический шпиль и громоотвод северной башни Сиринов, остальное терялось в дымке. На пароме тоже не довелось встретить знакомых, если не считать нескольких ратников из Старого Ортана, которые ездили в Альпи заверить заграничные пропуска. Их Норемдан знал в лицо, но раньше они не были коротко знакомы, и дружинники не узнали его. Уже на переправе Ива приколол на плечо королевский вымпел Альпи — белый с золотом — им предстояло ехать через кольтанскую таможню на границе с Анитанией, где необходим был либо пропуск с печатью Эдана, либо форменные гербовые символы королевской дружины.

Лорд Персифаль болтал без умолку, Иве даже потом казалось, что у него что-то гудит в ухе, когда тот наконец на краткое время замолк. Принц хвалил волны, чаек, ратников, восхищался облаками, ветром, дождем. Как на зло, под конец плавания на пароме он еще привязался к Парусу, на котором висела дорожная сума. Сначала он хотел освободить жеребенка от ноши и держал какое-то вовремя торбу сам. Потом он стал перекладывать содержимое, чтобы навьючить поклажу поудобнее, и уронил часть предметов в море. Дан сделал лицо фаталиста и бесстрастно наблюдал за мановениями принца. В ходе этого действа выяснилось, что Персифаль забыл свои вещи дома, и у него не было ни смены одежды, ни еды в дорогу, ни ковра для ночевки на земле.

— Я должен был это предвидеть, сеид, — сокрушенно сказал Дан.

— Ничего страшного, купим всё нужное в Виле и будем держать у себя, чтобы его светлость ничего не потерял.

Перси тем временем продолжал нарочито ласкать Пара, чем вскоре вызвал неистовую ревность собственного коня. Он подошел к хозяину с оскорбленным выражением морды и стал толкать его в бок, чтобы вызвать поток внимания на себя. При этом Парус, освобожденный на несколько мгновений от пристрастного Перси, хотел вежливо уйти и приблизился к собственному господину. Весь его вид ясно показывал, как он нуждается в защите. Персифаль, однако, обнаружив, что добыча ускользает у него из рук, устремился за жеребенком и принялся покрывать его поцелуями, сопровождая свои действия бурными изъявлениями восторга. Это привело серого в бешенство. Он настиг своего хозяина ударом морды в поясницу, а потом, грозно глядя на соперника, принялся преследовать Паруса, гоняя его по парому. Персифаль упал на мотки канатов и, ударившись лбом о рукоять собственного гладиуса жалобно застонал. В это время Парус интеллигентно перебегал из одного угла парома в другой, рассыпая из переметной сумы вещи, упакованные по-новому предприимчивым Перси. Серый, охваченный жгучей ревностью, догонял его в два тяжелых скока и, рискуя потопить паром, пытался ухватить юного соперника за ухо зубами.

— Ваш конь волнуется от присутствия этого жеребенка, милорд, — заметил капитан переправы, обращаясь к принцу, — отведите своего скакуна в сторону, а то мы пойдем ко дну.

Поскольку до берега Вилы оставалось не так уж далеко, некоторые ратники Старого Ортана стали подходить к бортам, чтобы оценить расстояние для вероятного продвижения вплавь. Перси, однако, не поднимался с канатов и держался за фиолетовую шишку на лбу, которая возникла стремительно и неожиданно.

— Поди посмотри, что у него с головой, — сказал Ива Дану, — а то, не ровен час, как бы не зашибся до смерти.

Пока Норемдан разнимал коней, невольник пошел выполнять поручение и до прибытия на противоположный берег держал на голове Персифаля освежающий компресс с морской водой.

В Виле витязи смогли раздобыть на небольшом рынке у причала дополнительный бурдюк, дорожное одеяло и две грубые льняные камизы для принца. Аллалейх купил еще хлебных лепешек и сыра. Все это вновь было навьючено на Пара вместе с арбалетом, теплыми плащами, медвежьей шкурой, принадлежавшей Дану, и котелком.

Когда путешественники выехали на дорогу, они увидели, что по ней движется часть дружины Старого Ортана. Ратники все были в одинаковых серых кольчугах и кожаных наручах. Они шли беспрерывным потоком по прибитой дождями дороге, ее обочины из белой глины напоминали старую слоновую кость, на фоне которой черные воинские пунты на ногах пехотинцев смотрелись как щупальца гигантской каракатицы. Ива не хотел передвигаться в среде воинов, тем более, что заметил в строю белый чуб Трувора, который мелькал среди линии свободных ратников и младших рыцарей дружины. Полагая, что рядом могут находиться другие знакомые витязи, Ива свернул с дороги, понуждая своих спутников ехать лесом. Из-за этого путешественники слегка отстали от пехоты Сигурда Варяга и прибыли к заставе только вечером.

Завидев королевский вымпел на рукаве Ивы, служитель пограничной лесной сторожки стал почтительно раскланиваться и, если бы рыцарь не предложил ему выплатить пошлину за коней, раба и большой клинок, он забыл бы о своих прямых обязанностях. Появление лорда Перси вызвало у служителя другие чувства: поскольку у принца не было, ни форменных знаков, ни пропуска, ни двуручника, служитель не знал, как к нему отнестись. Роскошная белая одежда говорила в пользу знатного происхождения, хотя отсутствие оруженосца и двуручного меча свидетельствовало о том, что он может и не являться рыцарем. (Благородная наружность Дана не позволяла сомневаться в его статусе эсквайра. По кольтанским законам купленный отрок мог исполнять обязанности оруженосца. Подобное случалось довольно часто, поэтому в рыцарском достоинстве Ивы сомневаться не приходилось). Если Персифаль не был королевским рыцарем (гербовой вымпел своего дяди он забыл дома), то зачем ему ехать за границу к тому же без пропуска? Если он принадлежит к войску, то где его дружина? Если он не связан с дружиной как ратник, то где его собственные воины? В общем, по поводу пересечения границы лордом Перси возникало множество вопросов.

— Я вас не знаю, господин, — повторял пограничник, — предъявите грамоту с печатью государя и поезжайте на все четыре стороны. — Здесь служитель недоверчиво посмотрел на багровую шишку на младенческом лбу Персифаля.

— Может быть, вы вернетесь домой и возьмете свой пропуск, господин, — с надеждой в голосе промолвил Аллалейх, — и потом нас нагоните?

— А у меня нет пропуска, — простодушно отозвался принц, — дядя мне его не выписывал, но велел приехать в его ставку.

— Возможно, милорд, у вас есть с собой какие-нибудь письма государя с его подписью и печатью, которые можно было бы предъявить в знак доказательства вашего родства, — почтительно произнес Норемдан, слегка придерживая стремя принца, чтобы он наконец спешился.

Пограничник, услышав обращение «милорд« насторожился, лицо его выразило некоторый испуг.

— У меня есть записка от дяди! — воскликнул радостно Персифаль, — Вот что значит умение не растеряться любых обстоятельствах. Я восхищаюсь вами, сэр Джон!

Закончив фразу, принц стал искать письмо короля в своей сумке. Надо сказать, что хотя Перси оставил все вещи нужные в дороге дома, он не забыл прихватить с собой бездонную суму из светло-серой замши, которая на первый взгляд казалась пустой и висела у него за спиной, как гигантский желудок голодного левиафана. На поверку оказалось, что она хранит множество самых неожиданных вещей. Принц запустил в нее руку и принялся извлекать из глубин один за другим различные предметы. Сначала он выложил на траву мешочек с утиным кормом, которым он пользовался на королевских прудах, потом — маленькую золотую песочницу и другие письменные принадлежности. На клевер упал куб пчелиного воска весом около двух фунтов, предназначенного, скорее всего, для запечатывания эпистолярных сочинений, но он был так объемен и тяжел, что рождалась мысль не столько о письмах, сколько о настенной живописи в технике энкаустики или о мумификации. Потом на свет появились длинные розовые четки из адриатических раковин и единственная кожаная стелька, потравленная молью. Когда Перси выложил еще остатки костяных шахмат, пустые ножны от стилета и потрепанную записную книжку со страницами из тонкого пергамента, которые торчали в стороны как увядшие капустные листы, испещренные письменами прожорливых гусениц (почерк принца оставлял желать лучшего), на свет явился маленький свиток, сложенный для удобства в комок.

— Вот эпистола государя! — радостно воскликнул Персифаль, пытаясь одновременно развернуть ком и отлепить от него куски яблочной пастилы, а также застрявшую в ее клейковине бриллиантовую булавку. Вскоре после троекратного ранения булавкой ему это удалось, хотя его мягкие неловкие пальцы постоянно срывались, а один из них вскоре стал изливать обильные потоки крови. На небольшом лоскуте плотного пергамента, когда-то имевшего золотой обрез, было начертано рукой государя несколько строк, исполненных восхитительным галльским минускулом: «Милый Перси, если ты когда-нибудь еще раз позволишь своему ручному опоссуму лазить в моем секретере, я посажу тебя под арест в собственной библиотеке без единого питомца в кармане. Эдан». Послание было скреплено маленькой печаткой королевского перстня. Персифаль предъявил документ расстроенному пограничнику.

— Я еду к дядюшке, — пояснил он с наивной улыбкой.

Служитель сторожки, столбенея, принялся поднимать жердь своей лесной заставы, выпуская без лишних слов рыцарей за кордон.

Витязи поехали лесом. Анитания и представляла собой, практически, один лес, прерываемый по временам проталинами с возведенными на них замками. Вся приграничная полоса, которая раньше принадлежала Кольтане, представляла собой сорные смешанные дебри, состоящие из старых, но не слишком толстых деревьев и бурелома. Предполагалось миновать лесной пояс и выйти к большим известковым менгирам, от них дорога поворачивала к столичному городу Вияну, где находилась королевская резиденция. Ставка Эдана могла располагаться за Вияном в лесах, граничащих с землей Дун. Здесь же стояла анитанская рать — союзное войско, готовое выступить на Арданский перешеек. Все эти сведения Ива получил еще в Альпи. Он неплохо знал приграничные буреломы, но до менгиров не доходил. Как таковой дороги не существовало — ее не строили за бесполезностью: в бытность кольтанских владений в лесном поясе она была сделана, но совершенно заросла через три года. Ее больше не возобновляли: мощение ушло под мох, и вся магистраль стала затягиваться мелкими голубыми соснами. На этом месте теперь находилась только просека, но узнать ее было не так просто. Дружина Сигурда Варяга шла по ней. Норемдан, хорошо знавший эти места, решил немного срезать и пройти к менгирам через так называемые Волчьи ямы. Качество езды было почти везде одинаковым: и на просеке, и в лесу земля казалась сухой и твердой, покрытой коротким бархатистый мхом. Папоротника росло мало, весь лес, несмотря на частые буреломы, далеко просматривался из-за сухощавости самих деревьев, болота встречались только в избранных местах — ближе к Кольтане — и опасных топей в них почти не было.

Поскольку Перси не различал, где проходит просека, а где нет, ему было всё равно, куда ехать. Он доверчиво предался Норемдану как провожатому. Лицо Дана выражало некоторый интерес по поводу скачки мимо просеки без дороги, но он молчал, следуя за своим господином. Ива, желая поделиться своими путевыми соображениями, сказал:

— Мы сейчас приедем к Волчьим ямам и заночуем там возле родника; здесь везде слишком сухо, и воду найти трудно. Утром можно будет кратчайший дорогой выехать к каменным столбам. Это первый опознавательный знак пути на Виян.

Хотя солнце еще было достаточно высоко, едва путники добрались до родника, Ива предложил сделать стоянку. Он собирался устроить принца на ночь с предельным удобством и поэтому сразу принялся рубить шалаш из лапника в то время, пока Дан собирал хворост для костра. Перси сел на пенек и принимал это служение и все знаки внимания со стороны Норемдана как должное. Ива помог ему разоружиться и сразу предложил перекусить хлебом и вином, пока устраивался ночлег. Дан стал варить в котелке полбу, и воздух вокруг наполнился ароматом кухни, смешанным с острым грибным запахом влажного леса и хвои.

— Как восхитительно пахнет из котелка, — воскликнул Персифаль. В одной руке он держал кусочек ячменной лепешки, а в другой — флягу с розовым бетабанским вином. Его нежное лицо по обыкновению хранило выражение безмятежного довольства.

Вдруг невдалеке раздался унылый трубный звук, и к источнику вышел охотник с рожком в руках. Его товарищ вскоре показался из-за прозрачной завесы худых стволов, привлеченный призывным звуком. Первый парень подошел к костру и приветствовал рыцарей по-анитански. Перси ответил ему по-латыни с сияющей широкой улыбкой.

— Вы знаете анитанский язык, милорд? — спросил принца Норемдан.

— Нет, не знаю, но мне понятно, что сказал этот господин. — Тотчас Персифаль обернулся к своему собеседнику (который уже непринужденно устроился у огня и пытался знаками показать Дану, что каша в котелке прекрасно пахнет) и спросил его на латинском языке о добыче. Парень оказался достаточно образованным, для того, чтобы вникнуть в смысл сказанного. Он, правда, не мог изъясняться на книжном языке, и, произнеся пару общих слов на вульгарной латыни, перешел на анитанский. Он говорил довольно долго. Его товарищ присоединился к разговору и, указывая тревожными жестами на восток, перебивал и дополнял повествование. Улыбка сошла с лица Персифаля, он слушал и переспрашивал. Несмотря на то, что принц и охотники беседовали на разных языках, казалось, что они прекрасно понимают друг друга.

— Что там случилось, Персифаль? — спросил наконец Ива, заинтересовавшийся напряженным направлении разговора.

— Эти господа утверждают, что из-за пожара у некой Сурковой поймы вся местность со стороны Лысых сопок на востоке омертвела. По их словам звери устремились на запад в сторону какой-то горькой реки Руты. Охотники не смогли добыть, ни оленя, ни дикого поросенка, поскольку огромная стая черных волков движется лавиной в поисках пищи, сметая всё на своем пути.

— Волки не сбиваются в стаи в разгар лета, — заметил Ива.

— Наверное, здесь какое-то исключение. Но эти добрые господа предостерегает нас от встречи с ними и советуют идти на север, то есть туда, откуда мы прибыли.

— Возвращаться мы не можем, — в задумчивости ответил Норемдан, — думаю, что на ночь нужно развести костры, а потом идти, как и прежде, на юго-запад. Будь, что будет.

Это «будь, что будет» было главным доводом Ивы во всех случаях — он не любил предаваться лишним размышлениям. После его заключительной фразы, по лицу Дана скользнула маска фаталиста. Он взял топор и пошел за дополнительным хворостом для новых костров. Между тем, охотники немного посидели с витязями, угостились полбой, не переставая переговариваться с принцем и смеясь его латинским шуткам. Ива тоже не мог сдержать улыбки, потому что Перси сыпал забавными стишками и античными афоризмами, как из рога изобилия.

Когда охотники наконец ушли, странники стали устраиваться на ночлег. Принца положили в шалаше на кровать из лапника и плащей. Ива лег со своим невольником при входе на медвежьей шкуре. Вскоре из лесного жилища стало раздаваться мерное посапывание лорда Перси. Норемдан заснул сразу, как только оказался в подходящем для этого положении, но Дан продолжал бодрствовать. Он несколько раз обошел лагерь и прислушался. Потом он снова прилег рядом со своим господином, но вскоре снова стал ходить среди костров, напрягая слух. Сухие ветки горели хорошо и мощно, пламя слегка гудело и поднималось вверх живым колеблющимся столбом. Дозорный сел по- восточному у огня, его печальное лицо отразило мятущееся оперенье костра. В его образе соединялось некое чрезвычайно грустное выражение, в котором словно чувствовались угасание и уход, покорность и бестрепетность перед лицом возможной в любое мгновение смерти, и необъяснимая мужественная теплота, расположенность к людям. Дан задумчиво разбивал в костре догорающие поленья, и они брызгали в темноту снопами искр, потом он в полголоса запел ту колыбельную песню, которую леди Илария пела Иве во младенчестве. Ее мелодия ему очень нравилась и в детстве ему хотелось, чтобы нежная хозяйка пропела когда-нибудь эту песню ему. Но к этому времени он был уже достаточно взрослым, поэтому миледи только крестила его на ночь своей прекрасной рукой и отправляла спать в маленькую комнату рядом со своими покоями, где для него была устроена удобная постель с пуховой периной, и где постоянно горела рубиновая лампадка перед образом Космы и Дамиана.

Раб приблизился к своему господину и посмотрел, как он спит. Он стал оправлять подголовье, в это время спящий Ива почмокал губами, наморщил нос, как он это делал в детстве, и повернулся на бок. Кудрявая прядь темных волос упала на его светлый широкий лоб. Дан убрал локон с его лица, и, поплотнее закрыв рыцаря попоной, которую они держали для Паруса, снова ушел к костру. Напевая, он стал вырезать из толстой щепки кораблик. Он сделал гладкий, округло-продолговатый корпус и опрятный носик с небольшой драконьей головкой. На корме он вырезал небольшие зубчики, хотя таких стругов с кормовыми выступами для стрельбы не существовало. Особенно приятно было выбирать внутренность. Мягкая древесина поддавалась хорошо и сходила пахучими пластинками под острым ножом. У Дамиана был хлебный нож со скругленными концом, которым он владел еще когда жил в шатре своего дяди Амана с отцом и старшим братом. Это была детская вещь, но он с ним не расставался, потому что для него лезвие — это были лежащие в выцветшей траве воды Каспийского моря, а костяная пупырчатая рукоять песочного цвета — степь. Мать Дана принадлежала баршалийскому племени из Предкавказья, а отец и дядя — из белых хазар — наследственных правителей каганата. Дамиан немного выгладил ножом борта и отправился к роднику — пустить струг на воду. На Волчьих ямах родники были в нескольких местах. Здесь вода шла по каменной плите сквозь песок откуда-то сверху и падала с тихим шелестом на откос, обвитый сосновыми корнями. Ручей все время подтачивал почву под соснами, корни разрослись очень бурно и образовывала на склоне непроницаемую броню, среди которой бежали струи. Русло было совсем узким, но недалеко от обрывистый кромки холма возникал овальный водоем.

Дамиан подошел к нему и опустил кораблик на поверхность. Вдруг он услышал звук звериного дыхания и поднял голову: прямо на него смотрели два мутных желтых глаза с другой стороны ручья. Волк потянул воздух и стал пить. Дан вернулся к кострам. Вскоре он увидел бесшумные тени, теснящиеся у ручья. Еще одна пара желтых глаз показалась сквозь пламя и пропала. Аллалейх взял арбалет и занял место между двумя снопами огня. Теперь желтые блуждающие огоньки появились повсюду — казалось, что лес наполнился светляками. Кони сорвались с привязи и умчались на север. Дан сделал первый выстрел в зверя, который подошел слишком близко к огню. Волки немного отхлынули, но снова стали обступать лагерь. Витязь выстрелил второй раз почти наугад в темную массу стаи. Раздался стон и хрип, похожий на человеческий, ряды сомкнулись. Один пес с крупной головой и грудью бросился вперед. Его родичи, увлеченные этим примером, последовали за ним. Дан отбил их наступление своим тесаком и стал продолжать стрельбу. Ива от звуков звериных голосов проснулся. Он вообще спал очень крепко, но животные звуки даже негромкие его неизменно будили. Эта привычка появилась у него еще в юности на частых лесных облавах в Норемдане.

— Почему ты не разбудил меня, скотина? — проговорил он с досадой и стал тереть глаза.

Теперь сделалось понятно, что зверья действительно много. Их смущал огонь, но через некоторое время они неизбежно должны были прийти к единому настроению атаки.

— Вы так сладко спали, сеид, — ответил Дан спокойно, — я пожалел ваш крепкий сон.

В это время группа волков, раззадоренных запахом крови, перешла к нападению. На кожаном рукаве Норемдана повисла пара молодых псов, один — более матерый — кинулся ему на грудь. Рыцарь отшвырнул нападавших в сторону, а потом схватил за загривок самого смелого и стал колоть его мечом для устрашения окружающих. Плененный и истязаемый зверь издал протяжный крик. Его родичи в ужасе отступили. На этот звук из шалаша выскочил лорд Перси.

— Сэр Джон, — взмолился он, — пощадите эту собаку! Она ничего плохого больше не сделает.

Ива бросил зверя на землю.

— Простите, милорд, что я задел ваши нежные чувства, — сказал рыцарь смущенно, поскольку, увидев наивную фигуру Персифаля, он почувствовал себя преступником, пойманным с поличным. — Надеюсь, что вы хорошо почивали, — и неуверенно добавил:

— Возможно, вам имеет смысл продолжить свой отдых, до рассвета еще далеко.

— Как я могу спать, когда вы так грубы к этим собакам? Откуда кстати они взялись? Неужели они больше не хотят жить со своими хозяевами в деревне?

Дан с Ивой переглянулись.

— Осмелюсь заметить вашей светлости, — сказал Норемдан, — отражая новое нападение тяжелой палкой и клинком, — что, возможно, эти собаки, как вы изволили их назвать, не имели еще возможности послужить каким-либо хозяевам.

Персифаль, впервые обратив внимание на количество зверей, окружавших лагерь, промолвил:

— Вы готовы потакать моему невежеству, любезный сэр Джон, исходя из вашего врожденного такта, но у меня создалось такое впечатление, что перед нами стадо волков.

«Отара, — усмехнулся про себя Аллалейх, — принц попался редкостный, зря господин прихватил его с собой — такое сокровище». Он, однако, ничего не сказал и продолжал расстреливать стаю из арбалета.

— Ах, Дамиан! И ты туда же? Как ты можешь быть таким безжалостным? — возмутился Перси. — Отдай немедленно этот арбалет мне!

— Я не собираюсь выполнять ваши приказания, сэр, когда жизни моего господина грозит опасность, — ответил Аллалейх, слегка отстраняя от себя взволнованного принца.

— Как ты разговариваешь, хазарская морда? — отозвался Ива. — Выполни приказ его светлости и возьми дубину. Так мы быстрее справимся.

— О нет, только не это, милостивые государи! — застенал расстроенный Персифаль, отбрасывая в сторону арбалет. — Пожалейте хотя бы того — хорошенького с обаятельной мордочкой, — советовал принц, бегая вокруг сражающихся. — А этот прелестный зверь! Неужели вы не сохраните ему жизнь?

В этот момент возле костров началась настоящая бойня. Ива действовал своим коротким мечом так, словно косил траву. Сила его ударов была настолько сокрушительной, что позволяла делать без остановки почти механические движения, не вникая в содержание битвы. Дамиан следил за его работой с сочувствием. Он подумал, что, если так продолжать, им придется трудиться до зари и земля вокруг источника будет осквернена чрезмерным кровопролитием. У него всегда было особое отношение к источникам и девственной пустынной местности, и он чувствовал, что каждый удар его тесака наносит всему этому непоправимый ущерб. Казалось, Ива уловил его мысли. Он сказал:

— Мне лень резать этих волков. Итак уже много попортили. Отступай к тем соснами и лезь на дерево, а я последую за тобой вмести с Персифалем.

Дан не заставил себя долго упрашивать. Он поднял у костра дорожную сумку и оружие и влез на низкорослую сосну с удобными ветками, стоявшую неподалеку.

— Милорд, не соблаговолите ли вы последовать на ту сосну? — спросил Ива и в очередной раз вонзил Мелидареми в остервенелого зверя.

— Я никогда не последую за вами, сэр, более того, никогда вам не прощу этой кровавой расправы над животными, — промолвил принц, хмурясь, — я непременно расскажу дядюшке о вашей беспримерной жестокости к бессловесным тварям — пусть он вам сделает достойное вразумление. Идите ко мне, мои маленькие! — обратился он к волкам, — я не сделаю вам того, что здесь устроили эти кровожадные витязи!

— Перси, не валяйте дурака! — в раздражении воскликнул Норемдан, — залезайте лучше на дерево, чтобы стая вас не разорвала на части!

— Это может случиться только с таким, как вы, милостивый государь, — ответил принц, — и вы вполне заслуживаете того, чтобы, если уж не быть разнятым на части, то хотя бы укушенным одним из этих благородных зверей. Я не сдвинусь с места, поскольку не разделяю вашего яростного увлечения!

Норемдан в два прыжка оказался у сосны и по примеру Дана тоже устроился на ветках. Часть волков устремилась к деревьям, пытаясь достать двух витязей. На Перси они не обращали никакого внимания.

— Мои бедные детки! — взывал к волкам Персифаль. — Как вы напуганы этими двумя неистовыми юношами! Успокойтесь, милые, они прекратили свое нечестие и горько раскаиваются.

Перси направился к соснами и присел под ними на выступ корня. Волки стали собираться возле него, видимо, считая его своим идейным руководителем. Многие заняли выжидательную позицию под деревом, на котором сидели Ива с Даном. Большая часть голодной стаи, напившись у родника и подкрепившись мясом своих убитых собратьев, продолжала путь на запад, куда по словам охотников не дошел пожар, и протекала полноводная Рута. Начинало светать, часть волков осталась под соснами во главе с Перси, который благосклонно воспринимал их обнюхивания и весьма непосредственную близость. Звери придвинулись к нему вплотную. Один щенок лег рядом и положил голову ему на колени.

— Ваша светлость, — обратился к принцу Норемдан, — не могли бы вы проводить своих лесных друзей в сторону просеки, чтобы мы могли покинуть наше убежище.

— С удовольствием, если вы укажете, в каком направлении она находится, — любезно отозвался Персифаль. Ива махнул рукой в ту сторону, откуда они пришли. — Ступайте за мной, — обратился Перси к стае, — я покажу вам, куда пошли ваши домочадцы. — Он поднялся с земли и, нежно улыбаясь волкам, помнил их за собой своей мягкой рукой. Псы стали подниматься с земли, начиная с вожаков и заканчивая более молодыми животными. Лорд Персифаль направился к буреломам, отмечающим границу Волчьих ям. Звери побрели за ним. Через некоторое время принц вернулся с довольным видом человека, который знает, как следует исполнять свой долг перед ближними.

Ива хотел сразу пуститься в дорогу, особенно, когда увидел, что пропали кони.

— Думаю, Парус найдет нас, если остался в живых, а в Вияне мы купим других лошадей. Но до города довольно далеко, нужно торопиться.

Дан, однако, не хотел сразу покидать место битвы.

— Позвольте мне убрать здесь, сеид, — сказал он с видом того, кто не нуждается в разрешении для выполнения необходимого и единственно разумного.

Ива с неудовольствием осмотрел место стоянки. Ее внешний вид произвел и на него некоторое впечатление.

— Да, пожалуй, — проговорил он неохотно.

— Я вам непременно помогу! — с энтузиазмом воскликнул принц. Лишние руки здесь не повредят, — и он стал засучивать на своих девичьих дланях белоснежные кисейные рукава.

Дан фаталистично посмотрел на него самого и на его руки и пошел собирать волчьи трупы. К счастью для путников, часть тел была уничтожена голодными участниками битвы. Витязи сложили всё в глубокую земляную воронку — таких впадин на Волчьих ямах было много. Прежде, чем укладывать мертвых зверей, Ива поставил в провале веером несколько сосновых стволов из числа местного сухостоя, предварительно обрубив с них ветки. Стволы подожгли в яме. Через некоторое время костер в воронке разгорелся не на шутку. После этого витязи стали постепенно сбрасывать туда трупы. Когда все было убрано, они положили сверху оставшиеся сухие ветки и стали ждать, когда котлован немного прогорит, и в воронку рухнут верхние части стволов. В этом перерыве взгляд Дана упал на лорда Перси. Принц был грязен как никогда: его руки были покрыты копотью и сукровицей, белая одежда замарана так, что создавалось впечатление, будто он провел две ночи на свекольном поле. «Да, предстоит работенка», — подумал про себя Аллалейх, но не произнес этого вслух и сделал непроницаемое лицо. Ива, казалось, тоже обратил внимание на облик принца, в его глазах отразилось ничем не замутненное выражение священного ужаса. «Он не выносит такого поругания эстетических норм жизни, — подумалось Дану, — его художественная натура этого не вынесет, тем более, он так пристрастен к этому чудодейственному принцу, но стесняется попросить меня привести его в порядок, — милый. Посмотрим, как он это будет делать», — и невольник сделал еще более непроницаемое выражение.

Между тем, Ива, до глубины души потрясенный несообразностью вида испачканного Перси, видимо, хотел обратиться к своему рабу, но не находил нужных слов. На его открытом лице запечатлелось робкое и виноватое выражение. «Как только этот принц ухитрился так вывозиться? — продолжал думать про себя Аллалейх, — обнимал он что ли этих волчат?« Действительно, ни рыцарь, ни его служитель не претерпели каких-либо значительных изменений в своем облике после битвы и уборки, не считая нескольких царапин на ивиной куртке и пятнышка волчьей крови на серебристом рукаве войлочного бешмета Аллалейха. (Дан очень берег красивые и дорогие вещи, купленные ему Ивой в Пивидаме, и они были в полном порядке. Поскольку Норемдану нравилось наряжать своего раба, Аллалейх почти всегда выглядел лучше своего господина. В свою бытность дома они даже противопоставлялись друг другу как икона стиля и образец запредельной неряшливости). Ива тем временем не решался высказать наболевшую мысль, он беспомощно смотрел на принца, но, встречаясь взглядом со своим невольником, опускал глаза. «Надо ему помочь, — подумал Дан, — а то он так и будет мучиться. Этот Перси еще больший неряха, чем господин, как еще отстирывать этот белый атлас в подобной пустыне? Маета!» Лорд Персифаль, казалось, не видел ничего странного в своем состоянии.

— Чего же мы ждем? — спросил он нетерпеливо. — Уже можно отправляться в дорогу.

— Мы дожидаемся, когда яма прогорит, милорд, — ответил Норемдан, — чтобы закрыть ее сверху камнями.

— Тогда я пойду собирать камни! — радостно вскричал Перси.

— Нет, ваша светлость, камни могу собрать я, а вы … у меня здесь есть к вам одна просьба…

— Господин просит вас пройти к воде, чтобы привести себя в порядок, — сказал Дан и, невозмутимо взяв Персифаля за руку, приказал ему спуститься к ручью. Ива посмотрел на своего служителя с благодарностью и пошел собирать большие гранитные валуны для волчьей ямы.

Пока Дан умывал принца и чистил его одежду, Перси заметил у берега деревянный кораблик.

— О, как прекрасно сделано! — восхитился он и взял игрушку в руки.

— Поиграете потом, сэр, — заметил ему Дан, надевая на него запасную камизу и дублет, доведенный до походной чистоты и вывернутый наизнанку.

Перси не заметил, что одежда надета подкладкой наружу и сказал:

— Как чисто все отстиралось, просто загляденье! — Аллалейх оставил это замечание без комментариев. — Откуда здесь эта замечательная вещь? — продолжал принц.

— Это сделал я, пока находился в ночном карауле.

— Ты мастер на все руки, но мне не нравится, что лодка заканчивается головкой дракона. Не мог бы ты немного подравнять этот гребешок на затылке, и тогда струг будет похож на голубка. — Дан послушался и придал носовой части своего изделия другой вид. — Прекрасно, — промолвил Персифаль и положил кораблик в свою бездонную сумку, — я подарю его какому-нибудь ребенку, если он встретиться нам по пути.

Когда яма была закрыта ветками и камнями, всё еще продолжая дымиться, витязи двинулись пешком на юго-запад. Персифаль хвалил окружающую местность, радовался пению птиц и был общителен как никогда. Следующая ночевка была сделана у границ гари. Воды нигде в округе не было, и можно было использовать только то, что путники несли с собой в бурдюках. Следующие два дня прошли без особых приключений, если не считать, что у Дана начала болеть голова от беспрерывной болтовни Персифаля, а Ива, видимо, тоже утомленный рассказами, казался раздраженным до последней степени. Аллалейх, с беспокойством поглядывая на своего господина, думал: «Быть беде. Когда он так гневен, но при этом никого не обзывает и не бьет, дело — труба. Как бы его не хватил удар — еще и солнце припекает». Он сказал:

— Позвольте, я намочу вам голову водой, сеид, у вас сильно покраснело лицо — перегрев может повредить.

К удивлению Дана, ясно видевшего до какой степени скрытой ярости уже дошел Ива под действием дифирамбов Персифаля, которые тот неумолчно пел окружающей природе, рыцарь ответил:

— Нет, милый, спасибо, нам может не хватить воды, а до притока Руты еще далеко.

«Пост на нем что ли так сказывается?» — недоумевал Дан. Рыцарь действительно, верный своему обету, во всё время путешествия не вкушал ни дичи, ни молока. Внешне в нем это почти никак не проявлялось. Он, правда, весь сделался суше, глаза стали казаться странно большими и блестящими. Всю дорогу от Волчьих ям до гари Ива был в воспаленном состоянии, и Аллалейх ждал взрыва каждую минуту. Катаклизм, однако, медлил, поэтому Дан уже начинал беспокоиться как за здоровье своего господина, так и за собственное здоровье. (Благополучие пресловутого принца ставить под сомнение не приходилось).

Путники теперь шли по густому лесу, не потревоженному огнем — пожар прошел восточнее. Местность казалась пустынной. Ни оленей, ни кабанов видно не было, но птиц было много. Их голоса раздавались в притихшем лесу удивительным одиноким отзвуком. Кругом был только белый мох, который под ногой рассыпался в пыль, как поросль мертвых кораллов. На третьей стоянке Перси заметил, что Норемдан отказывается от мяса. Он сразу засыпал рыцаря множеством сочувственных вопросов.

— Я под церковным обетом, милорд, — сказал Ива, не глядя на принца.

— Как это прекрасно! Сколько усердия и доброй воли нужно, чтобы отказываться от хорошей пищи в полевых условиях!

— Я всего лишь выполняю ту епитимью, которая была мне назначена после военного похода.

— О, да! Военный поход! — отозвался Перси. — Я так жалел, что не смог в нем поучаствовать. Представьте себе, милостивые государи, я был изгнан ни за что ни про что: из-за одной очень симпатичной змеи — оказывается, рыцари не должны знакомиться со змеями. Не видел, чтобы это было указано в уставе, но воительница Хантасин имела свой устав на этот счет. Думаю, что ее чрезмерная взыскательность была вызвана непостоянством женской природы. Я, конечно, не посмел ей противиться, это вообще не в моих правилах — противоречить девице.

Ива понял, что принц намекает на тот случай, когда он по дороге на войну был укушен змеей на берегу Итны и отправлен воеводами домой как инвалид.

«Жаль, у нас здесь нет никакой воительницы для отсылки Перси», — мысленно вздохнул измученный Дан.

Поскольку Ива сумрачно отмалчивался, Персифаль продолжал:

— Позвольте мне тоже быть участником того же обета — я хотел бы держать пост вместе с вами, любезный сэр Джон! Это хотя бы отчасти приобщит меня к пропущенному военному походу.

Поскольку витязи сидели у костра за вечерней трапезой, Норемдан сказал:

— Аллалейх, свари для его светлости еще полбы.

— Увы, мои верные друзья, — возразил принц, — от полбы я весь покрываюсь багровыми пятнами, сэр Аманд вместо нее обычно предлагал мне в самом начале похода сухари. Это даже чем-то лучше, потому что не обременит Дана дополнительной стряпней. — С этими словами Перси отложил часть жареной дичи, которую добыл и приготовил для него Аллалейх, собрал все сухари и залил их остатками воды из бурдюка, которую нужно было постараться растянуть до прибытия в сырую низменность, находившуюся перед выходом к известковым столбам. Ива посмотрел на Дана воспаленными глазами и ничего не сказал. У невольника, однако, был припасен дополнительный запас воды в сухой тыкве. Он не стал рассуждать о воде в присутствии Персифаля, потому что видел, что его господин старается проявлять по отношению к Перси чудеса деликатности, но когда они остались одни, но сообщил свою утешительную новость к некоторому облегчению Ивы.

Следующий день пешего перехода по знойному лесу был подобен кошмару. Дан вынужден был по пути искать грибы, чтобы кормить принца, а на стоянках чистить их и готовить, наряду с другой провизией. Воду пришлось беречь, поэтому все пили очень мало. Единственным, кто выглядел среди всей этой компании счастливым и самодостаточным, был лорд Персифаль. Жара сделала его менее красноречивым, но он неустанно рассуждал о полезных свойствах грибов и порой далеко отрывался от маленького отряда, чтобы их собирать. Его иногда приходилось подолгу ждать и выкликать из чащобы призывными обращениями. Он вскоре появлялся со своей бездонной сумой, набитой самыми разнообразными грибами. Где он находил их в таком количестве, оставалось тайной. Принц называл их латинские названия и утверждал, что они все до единого съедобны, как написано в авторитетных книгах. У Дана было другое мнение на этот счет. Он, как правило, выбрасывал большую часть сбора. В состав отвергнутых входили не только подозрительные породы, но также великое множество старых и червивых существ, больше похожих на каких-то дряблых животных. В итоге трапеза получалась не особенно обильной. Ива перестал употреблять грибную приправу к своей каше, но Персифалю всё равно не хватало пищи, потому что сухари он съел все сразу, а полбу есть не мог. Хотя Дан несколько раз пытался его убедить прервать свое говение, не упоминая, однако, об истинных причинах этого пожелания (обеспечить трапезу из дичи было намного проще, чем целыми днями рыскать в поисках усохших и источенных улитками моховиков, а потом их чистить и готовить занимая единственный котелок). Кроме того Аллалейх стал замечать, что принц стал приметно слабеть: с каждым днем он всё реже отлучался за грибами, а потом и вовсе стал отставать. Это было неудивительно, если принимать в соображение его общие размеры и рост.

После мучительного безводного и постного путешествия странники наконец стали спускаться в сырую низменность, покрытую свежей травой. Поляны прерывались светлыми гостеприимными болотцами с мокрыми косицами бледно-зеленого мха и розовыми сыроежками, нежно выступающими среди кустиков молодой черники. Здесь Дан смог нацедить из торфа достаточно воды, чтобы утолить жажду изможденных рыцарей. Вода была коричневатого цвета и сильным болотными запахом. Аллалейх прокипятил бесценную влагу и процедил ее сквозь свою шелковую головную повязку. По мнению саарских витязей в таком виде вода была вполне приемлемой, но Перси не смог взять ее в рот, отказывался от пищи, и к вечеру стало понятно, что он заболел. Дан объяснял себе причину загадочной хвори тайным участием принца в приготовлении собственной грибной трапезы. Аллалейх неоднократно выбрасывал какие-то сомнительные грибы, напоминающие сморчки, рожденные от брака баклажана с мухомором, но было понятно, что Перси особенно пристрастен к этим представителям грибного царства, и Дан не сомневался, что лорд Персифаль улучил момент и подкинул пару этих сморщенных самозванцев в котелок. Ива подумал о том же и помрачнел бы еще больше, если бы это было возможно в его настоящем положении. Когда витязи устроили больного принца на ночлег на ветвистом ложе под шатром из походного одеяла, Ива посмотрел на своего раба убийственным взглядом. «Всё, пришел мой смертный час», — подумал Аллалейх и фаталистично сложил руки на груди.

— Почему ты подпустил лорда к своему котелку, ворона? Неужели я еще должен следить за твоей стряпней?

— Виноват, сеид, — ровно ответил Дан.

Ива дал вступительный аккорд кулачной расправы. Аллалейх отлетел на некоторое расстояние и подумал, что надо постепенно отучить Норемдана от подобных приемов. Конечно, для него не был новостью образ его молодого господина, набрасывающегося на людей с кулаками при всяком удобном случае, но, безусловно, новой была сила удара. Дан даже подумал, что предпочел бы вместо переломанных ребер, что-нибудь другое. Он уже собирался предложить Иве ряд рационализаторских советов. К его удивлению за могучим вступлением продолжения не последовало. Рыцарь спрятал кулаки за спину и, опустив глаза, сказал:

— Не понимаю, почему ты никогда не даешь сдачи, Аллалейх?

— Очень надо мне с вами драться, сеид. Я не так воспитан.

— Как ты воспитан, хазарская морда?

— Да так: если тебя бьют по щеке — подставь другую, если кто принудит идти с ним одно поприще — иди с ним четыре.

Ива сильно покраснел и с усилием проговорил:

— Как всегда, я был неправ. Прости меня, Дан. Сержусь на Перси, но решил сорвать свое плохое настроение на тебе.

— Я так и понял. Но вы напрасно всё принимаете так близко к сердцу. Принц поправится; я постараюсь его уговорить сойти с высот аскетизма, на которые он невольно поднялся, и всё будет хорошо.

— Завидую твоему самообладанию. От твоих слов у меня даже в голове просветлело. Если бы тебе удалось сделать так, как ты говоришь, я считал бы тебя самым прекрасным служителем в мире и настоящим другом людей, неспособных принимать разумные решения.

Верный раб не стал откладывать своего обещания в долгий ящик. На следующее утро при пробуждении Персифаля Дан встретил его бульоном из куропатки и длинной увещательной речью. Ее текст был прекрасно составлен и, к изумлению Ивы, был подкрепления обильными цитатами из Блаженного Августина на латинском языке. Рыцарь не уставал дивиться мудрости и образованности своего служителя; поскольку эти качества Дамиана позволили ему глубже прочувствовать собственное недостоинство, он все утро был тише воды, ниже травы. Когда же Перси, умиленный до слез проповедью Аллалейха, согласился вкусить не только бульона, но вареной дичи, и стало понятно, что грибной кошмар должен уйти в прошлое без следа, мрачное выражение лица Норемдана затянулось просветленно-покаянным флёром.

Из-за болезни принца стоянку пришлось продлить на два дня, но окрестная местность, несмотря на свою дикость, казалась гостеприимной, поэтому путешественники не тяготились своим положением. Странники разбили лагерь под выступающей бровью песчаного холма на открытом месте, покрытом чередующимися белым и зеленым мхом и уютно осененным молодыми гладкими соснами, уходившими в безоблачное голубое небо своей прозрачной стройностью. Лес вокруг был светлым и звонком, полянка хорошо прогревалась солнцем и была наполнена нежным запахом древесной смолы, рассеянным в летнем воздухе едва уловимым бархатистым звучанием. Впереди за светлыми рунами сосновых стволов вдалеке были видны белые известковые выступы скалистых куртин — первый опознавательный знак на пути к притоку Руты и Вияну. Слева от лагеря шли пологие холмики, покрытые земляничными россыпями, а справа узким серпом тянулось хорошенькое болотце с тонкими березками, приятно чавкающее водой при проведении неспешных прогулок.

Поскольку торфяная вода была не по вкусу больному принцу. Ива достал из своей заветной котомки фиал короля Эдана и сказал Дану:

— Думаю, что вы с Перси можете воспользоваться святым Иорданом из кубка. Болотная вода, помещенная в этот сосуд, легко сделается вкусной и утешительный, как ты знаешь.

— Почему вы сами не хотите воспользоваться этим чудом, господин?

— Я был так гневен на Перси всю дорогу, что мне, наверное, Иордан не засветит и через месяц, — грустно ответил рыцарь. — До сих пор раздражен так, что едва могу его видеть. Хранитель никогда меня не допустит до своего источника в таком состоянии. Я даже пытаться не буду. Пользуйся кубком ты, Дамиан, и давай испить Персифалю — судя по всему, он благодушен, как никогда.

— Вы несправедливы к нему, сеид, — промолвил Аллалейх, принимая кубок, — простите его. Ведь все эти досады получаются у него невольно — из-за его общей неприспособленности к материальной жизни, а расположение сердца у него чистое и доброе: видите, он даже не замечает вашего гнева, потому что не может подозревать в других ничего худого — ничего из того, чего сам не имеет.

— Он не видит моего состояния, — раздраженно прервал Ива, — потому что считает себя настолько неотразимым, что уверен — все его должны обожать. Ему кажется, будто он будет мил всякому в любом количестве.

— Он совсем не думает о себе высоко, господин. Но он доверчив и уверен в любви окружающих, поскольку переносит на них расположение собственного сердца. Вы же видите сами — он беззлобен, как дитя, и уверен, что все его любят, точно его родные дома.

— Ты, как всегда, прав. Но его беспомощность просто удивительна, и она меня выводит из себя.

— Что делать! Он многого не умеет, не только потому, что привык с детства к служению других, но из-за врожденной неспособности к обыденным навыкам. Подобное встречается. Подумайте о себе: есть вещи, которых не умеете вы — по-моему их не так уж мало. Но представьте, как было бы неприятно, если бы ваши ближние стали вас ненавидеть за это. В неспособности нет вины. Если же Персифаль не виноват — ведь он не пытается причинить вред с намерением — гневаться на него также неразумно, как сердится на солнце за то, что оно печет.

— Золотые слова, Дамиан. Постараюсь усвоить твой урок так, чтобы твои мысли привились, как мои собственные, — смиренно ответил рыцарь, — но пока этого не получается.

— Да, вы этого не умеете, сеид, — я имею в виду — управлять своим настроением, но, думаю, вскоре научитесь.

Дамиан наполнил кубок болотной водой и понес его больному. Ива видел, как поверхность фиала залилась золотым светом, и как Перси, потонув в снопах этих лучей, приложился к бокалу. Потом Дан налил воды для себя. Фиал стал излучать холодноватые бриллиантовые потоки яркого как бы лунно-звездного сияния, Дамиан тоже пил из кубка, и по его лицу пробегали радужные блики, напоминающие скатный жемчуг. Ива наполнил берестяной ковшик темной торфяной водой и тоже утолил свою жажду, но только ее.

Когда Персифаль немного окреп, путники двинулись в сторону белых менгиров. Хотя первые известковые скалы уже были видны со стороны лагеря, до каменных столбов было не менее двух дней пути. Перси шел налегке, опираясь на палку, его длинные повествовательные рацеи сменились не слишком сладкозвучным и довольно фальшивым пением произведений собственного сочинения. Ива старался не обращать на это внимание и внешне казался спокойным. На следующей остановке, правда, Перси стал донимать его расспросами о чудодейственном кубке.

— Я слышал, что подобные чаши Эдан вручал лучшим воинам, — сказал он, — поздравляю вас, сэр Джон с этим высоким отличием, но почему вы сами не пьете из своего кубка?

— Я недостоин пить из него, милорд, потому что имею много неподобающих мыслей, — объяснил рыцарь.

— В это трудно поверить, дорогой друг, — с нежностью в голосе воскликнул Персифаль, — вы слишком строги к себе, ведь вы даже не пытались отведать этой замечательной воды.

— Не хочу даже пробовать, ваша светлость, вы, наверное, видели Хранителя Иордана, когда пили из чаши. Он не позволит мне даже приблизиться и, по правде сказать, бывает так груб, что я не хочу лишний раз выслушивать его брань, поскольку я и без того готов сорваться в любую минуту и убить всех, находящихся рядом со мной.

— Ну, уж это явное преувеличение, Джон. Неужели вы могли бы убить своего любимого служителя и меня — искреннего почитателя вашего воинского и литературного таланта — я ведь не забыл вашу очаровательную импровизацию про Александра Македонского. Она была просто великолепна, не говоря уже о ее неоспоримых логопедической свойствах. Поверьте поэту — я ведь и сам много пишу и могу оценить творчество других по достоинству.

— Не знаю даже, что вам ответить, милорд, — сказал Ива. Он впервые за долгое время встретился взглядом с глазами принца — их теплый лазурный тон поразил его до глубины души, он потупился.

— Вы клевещите на себя, милый друг, — улыбнулся Персифаль, и всё его розовое полноватое лицо с круглым подбородком озарилось невинным ласкающим светом. — Если вы боитесь упреков иорданского Нимфа, давайте пить из кубка вместе одновременно. Тогда он не посмеет обратиться к вам с укором.

— Я не смею, милорд, — ответил рыцарь.

— Позвольте мне показать, как это делается.

Персифаль налил из котелка торфяной воды в золотой кубок. Она сразу же сделалась кристально прозрачной и замерцала приглушенным блеском расплавленного металла. Принц приблизился почти вплотную к Иве и положил его руку на стоян чаши. Сам в это время он придерживал кубок у основания тулова. Их руки встретились.

— Ну, что, пьем? — с улыбкой промолвил Персифаль и приблизил свои большие румяные губы к краю сосуда. Ива, ободренный его благодушием, тоже притянул кубок к своей груди и заглянул в Иордан. Нимф сидел на самом дне — прозрачный, словно стеклянистые волоски инфузории. Складки его бесцветного хитона мягко извивались в крошечном подводном течении, но он молчал. Рыцари стали пить из кубка с двух сторон, неловко соприкасаясь лбами. Ива видел прямо перед собой веселые ярко-голубые глаза Персифаля, подобные небесным брызгам. Они сузились от удовольствия и сверкали над золотым ободом, как два маленьких слегка раскосых лепестка. Витязи пили довольно долго, но вода в сосуде не заканчивалась, и каждый глоток наполнял сердце легкостью и весельем. Наконец, они с усилием оторвались от кубка — в тот же миг чаша опустела — в ней не было ни Иордана, ни его Хранителя.

— Как это было хорошо! — воскликнул Персифаль.

— Да, очень хорошо.

Ива теперь не понимал, как он мог чувствовать такую неприязнь к принцу. Внутри у него всё успокоилось, гнев совершенно испарился, и он чувствовал себя человеком, освободившимся от странного наваждения.

После вкушения от Иордана путь через лес стал казаться легким и благодатным. Перси быстро поправлялся, и витязи достигли менгиров не в самом плохом настроении, хотя по временам и несли ослабшего принца на носилках. Это была открытая лощина между несколькими голыми холмами, простиравшимися пологими волнами на запад. Деревьев здесь было мало, но зато кругом были видны камни и белые скалы. В неглубоким овраге, огибавшем один из холмов полукругом, стояли странные известковые стелы, казавшиеся одновременно природными и рукотворными изваяниями. Все они имели форму рыб, вставших на хвост. Некоторые заканчивались стрельчатыми заострением и большим плоским диском в верхней части тулова, напоминающим глаз. На некоторых изваяниях эти диски были гладко отполированы и отражали солнечные лучи, наподобие матовых зеркал. Витязи присели передохнуть в тени большого неограненого камня, как вдруг в соседней лощине раздался топот коня.

Вскоре к белым менгирам выехал рыцарь на горячем скакуне. В нем Ива без труда признал гусляра Винидульфа из Тернилота [43]. Всадник описал по оврагу небольшой круг, поднимая клубы бледно-розовой пыли, и устремился к отдыхающим странникам.

— Самая прекрасная дама на свете — несравненная леди Клариберта, — прокричал он, обращаясь к Перси, который, вероятно, привлек его своим высоким ростом и белой одеждой. — Пусть всякий, кто не согласен со мной, вступит в поединок.

Совершенно неожиданно лорд Персифаль ответил на вызов. Он вскочил на ноги и воскликнул:

— Не потерплю, чтобы уничижалось имя той, кою я почитаю наипрекраснейшую. Самая красивая дама на свете — неподражаемая Берегонда Норская, и я готов доказать это своим клинком! — С этими словами он обнажил меч и принялся нападать на сэра Винидульфа, который не посчитал нужным сойти с коня, хотя сражался с пешим воином. Весьма скоро предприимчивый Альпи был ранен в руку, бок и плечо. Его противник тоже потерпел урон, но поскольку больной принц едва мог держать в руках меч, он сник довольно быстро. При виде попорченного Перси в Норемдане проснулись чувство оскорбленного собственника — это чувство могло у него возникать к любому, кому он оказывал покровительство — он немедленно подскочил к Винидульфу и столкнул его вместе с конем в овраг со словами:

— Самая прекрасная дама — прославленная кифареда из рода Андадидов Кримхильда Ютландская.

Поскольку удар был нанесен наотмашь и с разбега, конь отлетел на несколько шагов, отчего совершенно потерял координацию, и покатился под откос с грохотом и жалобным ржанием.

— Что вы делаете, сэр Джон? — вскричал Персифаль. — Они же, наверное, там сильно ушиблись!

— Приведи сюда этого придурка, — обратился рыцарь к своему невольнику. Дан тотчас спустился в овраг и вывел оттуда сэра Винидульфа без оружия, сопровождая его, как пленника. Тот, хоть и держал руки за спиной в знак собственного поражения, принял весьма независимый вид. Аллалейх поставил его перед Норемданом.

— Я полагаю, дорогие сэры, — начал побежденный рыцарь, — что должен теперь предстать перед той красавицей, в честь которой я оказался поверженным. Я конечно же отнюдь не перестану провозглашать леди Клариберту прекраснейшей из всех земных женщин и дев, но не откажусь засвидетельствовать свое почтение и той даме, которой поклоняется этот доблестный рыцарь.

— Мы знакомы с вами, милостивый государь, — проговорил Норемдан с недовольной оттяжкой. Он не мог простить незадачливому всаднику увечий, нанесенных Перси, с которым он за это время успел свыкнуться и стал ощущать его как нечто неотъемлемое от себя самого.

— Ах, неужели передо мной тот самый сэр Джон, который скитался ночной порой на женской половине Тер нилота, в поисках несравненной леди Евлампиды?

— Тот самый, — сумрачно ответил Норемдан и посмотрел на Винидульфа исподлобья бычьим взглядом.

— Так значит, мне надлежит отправиться в замок Альпи, чтобы предстать перед Евлампидой с недавнего времени — Великой герцогиней Верданед, которой вы поклоняетесь?

— Не говорите вздора, — вспыхнул Ива, — я искал миледи по приказу герцога Верданедского и не могу почитать ее высочество своей дамой, потому что я ее вассал.

— Одно другому не мешает, — мечтательно промолвил Винидульф, — вспомните хотя бы доблестного Ланцелота с его затаенной страстью или Тристана и Золотоволосую Изольду — королеву Корнуолла…

— Мне противно даже слышать об этом, — воскликнул Норемдан, заливаясь краской, — я удивляюсь, как вы можете, не моргнув глазом, рассуждать о примерах подобного легендарного нечестия и еще приписывать его кому-то из рыцарей современности. Имя своей дамы я назвал — это Кримхильда Андадида, и вы ее найдете не в Альпи, а здесь в Анитании, потому что она поехала к войску короля Эдана.

— Простите, дорогой сэр, что имя вашей дамы пронеслось мимо моего слуха. Ваш богатырский натиск был причиной моей невнимательности, ибо я катился на самое дно этой балки при высокой скорости. Вы возвращаете меня своим повелением к жизни, ибо и без того я направлялся в войско нашего светозарного монарха. Таким образом, не изменяя траектории собственного пути, я также исполню перед вами свой рыцарский долг, засвидетельствовав мое нижайшее восхищение госпоже Кримхильде, об орфических достоинствах коей я не могу быть не наслышан, так как сам причисляю себя к лику лирников и гусляров.

— Можете заодно заглянуть и к Берегонде, — продолжал Ива, несколько смягчившись, — думаю она поехала в Виян со своим отцом.

— Что я слышу? Неужели эта непреступная Полярная Звезда сочла возможным сойти со своего небосклона, — вскричал раненый Перси, как истинный поэт заражаясь витиеватой литературной манерой Винидульфа, — чтобы отправиться сюда — в преддверие великого и кровавого похода?!

— Слышал об этом в Альпи, милорд, — ответил Норемдан. — Король Мельхиор приглашал нашего государя в свою столицу вместе с его двором, чтобы устроить в честь него торжества. Сражений на анитанский земле не предвидится. Военный лагерь должен стоять у границ земли Дун. Когда торжественный прием закончится, наша дружина перейдет на Арданский перешеек либо через анитанскую голубую пустошь, либо через владения короля Гаспара; полагаю, при войске до осени могут оставаться некоторые дамы. Кроме леди Берегонды, мы, если поторопимся, еще можем встретить госпожу Ингреду — супругу тана Бармальдана, графиню Ирис Наманбор — матушку лорда Офира (думаю вы знаете его по военной школе), леди Меритуан — диндскую княгиню Гирдан-Аледи — жену Амальдальма, конечно же дочерей и племянниц тана Эреодульфа и многих других.

— Какое счастье! — продолжал восклицать Персифаль. — Мне даже не верится, что отправляясь в военный поход, я попаду в небесный цветник.

— Вам нравится леди Берегонда? — спросил Ива с участием.

— О, разве может она не вызывать страстного восхищения, сэр Джон! Одно воспоминание о ней приводит меня в трепет. Я так влюблен в нее, что ныне едва жив.

(Дан подумал, что принц едва жив по другой причине, но, естественно, воздержался от замечаний, хотя уже раздумывал, как его придется нести через густые заросли орешника, видневшиеся на горизонте у предполагаемой реки).

— Итак, мне надлежит предстать перед графиней Норской, — обратился пленник к Иве, — и поведать ей о вашей славной победе, одержанной над моим конем, а значит — по стечению роковых обстоятельств — и надо мной.

— Ну, уж нет, — поспешно перебил его Норемдан, — не надо приходить от моего имени. Скажите, что вас послал лорд Персифаль Альпи — принц восточной Кольтаны и герцогства Филапунт.

— Боже мой! Я зрю воочию самого наследного принца, племянника великого короля Эдана! Мог ли я помыслить о такой встрече! — вскричал сэр Винидульф. — Позвольте мне утвердить перед вами мою вассалью преданность!

Плененный рыцарь преклонил колено у ног Персифаля и с чувством облобызал его пухлую десницу. Перси воспринял это приветствие как должное, потом он стал благодарить Норемдана за его великодушие, утверждая, что не может приписывать столь мощную и легкую победу одному себе. Ива, утомленный витиеватам разговором, пытался сочинить очередную любезность, уже не находя ресурсов в собственном лексиконе, потому что на языке у него вертелось всего два слова: «жесть» и «забубенье». Из безвыходного положения его вывел обморок принца.

— Отправляйтесь быстрее, — сказал он гусляру, подхватывая Перси на руки, и хотел добавить «чтобы твоя забубённая рожа здесь больше не светила», но вместо этого сказал:

— А то Берегонда там скучает без новых впечатлений.

Дан привел Винидульфу его коня. Гнедой был поврежден в нескольких местах своим падением, но переломов на нем нигде не угадывалось. Поклонник Клариберты взгромоздился в седло и после нескольких излияний и заверений покинул поле битвы к большому облегчению Ивы.

Когда он скрылся в облаке пыли, Норемдан продолжал держать Персифаля навесу. Тот выглядел вполне безжизненным, хотя раны, полученные им в поединке, ничем не отличались от тех рядовых царапин, которые Ива получал каждый день от Меленхейма на ристалище, когда учился в военной школе. Дан стал брызгать в лицо страдальца болотной водой. Перси пришел в чувство, сопровождая свое пробуждение слабым стоном.

— Бросьте меня умирать в этой пустыне, сэр Джон, — проговорил еле слышно раненый рыцарь. — Мне жаль, что я больше не увижу ни дорогого дядюшки, который заменил мне отца, ни прекрасной, как день, леди Берегонды. Оставьте меня здесь, милостивые государи, ибо в таком виде я буду вам лишь обузой.

Витязи ничего не ответили на этот призыв. Норемдан сам перебинтовал царапины принца ремками, отрезанными от менее нарядной туники Аллалейха. Больного положили на палки, покрытые одеялом, и странники продолжили свой путь в сторону реки.

Когда они приблизились к ее пойме, дорогу им преградил густой орешник. Высокие кусты лещины не позволяли пройти в заросли с носилками. Витязи положили Перси на землю и, казалось, призадумались. На самом деле, после того, как Персифаль, ослабленный болезнью, порезами и ратным потрясением, заснул на своем переносном ложе и смолк, вокруг разлилась такая блаженная тишина, что путешественники не могли отказать себе в удовольствии кратковременного отдыха. Они лениво разлеглись на траве, слегка подвяленной солнцем, и некоторое время молчали.

— Что будем делать дальше, сеид? — спросил Дан, когда солнце стало приметным образом клониться к горизонту.

— Сейчас еще немного отдохнем, — проговорил Ива сонным голосом, — и я сам понесу этого литературоведа.

Они снова легли на траву и еще помолчали.

— Может быть, заночевать здесь? — снова прервал сладостную тишину Аллалейх.

— Нет, пройдем сегодня еще немного. Ближе к реке должны бить ключи. Надоело пить эту болотную жижу. До темноты, думаю, найдем другую воду.

— Как вы понесете его, господин? Он довольно громоздкий. Может быть, вам подкрепиться получше, а то, по-моему ваш пост затянулся. Вы уже на одной каше больше сорока дней.

— Я не хочу ничего другого, — ответил рыцарь лениво, — уже притерпелся, да и полба — хорошая еда. Пока не увижу Эдана и не услышу от него свой приговор…

— Это уж слишком! Еще после Вияна будет дорога.

— Ну, во-первых, Эдан может быть еще в городе, а потом — не забывай, что мы купим в столице лошадей, и дело пойдет быстрее.

— Если вы хотите пройти сегодня еще немного, сеид, пора вставать.

— Буди тогда этого оратора, — отозвался Ива и закрыл глаза.

Пробужденный Персифаль тут же огласил окрестности излияниями благодарности своим попутчикам и объявил, что пойдет дальше сам. Ива с интересом посмотрел на принца из-под руки. Перси был бледен, глаза его слегка ввалились. На его белой одежде контрастно выделялись лазоревые бинты, сделанные из одежды Дана. В таком виде он напоминал большую чайку, побратавшуюся с сойкой при помощи частичного обмена опереньем. Аллалейх с готовностью помог ему подняться и вложил в его руку посох. Персифаль слегка качнулся и направился в заросли орешника. Пока он распутывал одежду, тут же зацепившуюся за ветки, у него открылась рана на плече. Он не замечал этого и продолжал ворочаться в кусте, силясь освободиться из его объятий. Тем временем Норемдан затянул потуже пояс и опоясался плащом так, чтобы привязать к себе Перси. Когда это было сделано, он подошел к застрявшему принцу, вырвал его из зарослей, взвалил себе на спину, как мешок, и стал привязывать свободными концами плаща.

— Выражаю свой категорический протест, сэр Джон, — проговорил тот слабо, но энергично, — это насилие над личностью! Я буду жаловаться дядюшке.

Ива не ответил, но стал спускаться по тропе к реке. Он поправил Перси на спине, слегка его вскинув, отчего больной рыцарь сразу потерял сознание. Дан следовал за ними, неся дорожную котомку, подстилки и оружие. Норемдан шел достаточно быстрым шагом, принц то приходил в сознание и наполнял воздух сетованиями, то снова впадал в забытье. Наконец, уже в сумерках путники услышали шум воды. Среди камней и почерневшей старой листвы бурлил небольшой источник. Здесь путешественники сделали привал, несмотря на сырость почвы.

Поскольку бурдюки теперь наполнились свежей водой, следующий день путешествия прошел более бодро, чем предыдущий. Перси отчасти свыкся с новым методом путешествия, но по временам все же говорил:

— Ох-ох-ох, сэр Джон Норемдан, куда ж вы меня несете? Я прекрасно могу идти сам, а вы посягаете вашим насилием на мое человеческое и рыцарское достоинство. Думаю, что государь, будет возмущен вашим поведением, когда я расскажу ему об этом беспримерном самоуправстве, и хорошенько вас накажет.

— Я в этом не сомневаюсь, милорд, — неизменно отвечал терпеливый рыцарь, — меня немного оправдывает лишь то, что ваша скорость передвижения расходится с нашими коллективными представлениями о сроках прибытия в Виян.

— Вы рассчитали количество членов в вашем коллективе неправильно, — вздыхал принц и начинал обиженно сопеть за ивиной спиной.

Вскоре странники вышли к притоку Руты. Здесь был устроен большой привал с мытьем и стиркой. Раны Персифаля и он сам были приведены в надлежащий порядок. Когда вымытый и свежеперебинтованный принц был размещен под сенью покрывал на медвежьей шкуре, витязи решили немного отвлечься от забот и, разведя костер на берегу, пошли в заводь удить рыбу. Вернувшись назад, они обнаружили, что Перси исчез. Нигде не было ни его следов, ни его самого. Палатка над медвежьей шкурой слегка колебалась легким ветерком, рядом в траве лежала лишь круглая яхонтовая чернильница — и это было единственное напоминание о Персифале Альпи.

Дан не стал делать лицо фаталиста, напротив, в его чертах разлилось выражение глубокого удовлетворения, напоминающего сдержанную радость. Норемдан выглядел встревоженным, но далеким от отчаяния. Витязи, не проронив ни слова, вернулись к костру и принялись варить рыбу, потом они смотрели на закат, а когда стемнело, без конца подкладывали дрова в огонь и безмолвно смотрели, как они горят. Прекрасная уха, приготовленная на вкусной воде, была дополнением к постной трапезе. Пить можно было сколько угодно без всяких ограничений, даже привычная полба, слегка приправленная диким тмином, казалась новым блюдом. Когда небо наполнились звездами, словно сеть рыбой, Ива сказал:

— Как ты думаешь, что бы это значило?

Дан немного помолчал, словно не желая нарушать очарование тихой летней ночи — теплой и ласковой, как прикосновение шелковистых кос возлюбленной. Поразмыслив, он сказал:

— Уйти он так быстро и бесследно не мог, думаю, его взяли в плен.

— Почему ты так считаешь?

— Один его вид вдохновляет всякого на пленение: им хочется завладеть. Думаю, вы со мной согласитесь. У каждого человека на лице написано, что с ним следует делать. Персифаля следует прихватывать с собой при первой удобной возможности — он производит впечатление ценного талисмана.

— Ну, удивил! — засмеялся Ива. — Что же написано, в таком случае, на твоем лице, если ты читаешь предназначение по физиономии?

— Каждый видит по моему виду, что меня необходимо осыпать милостями, ублажать и прославлять, — невозмутимо ответил Дан, прямо глядя в глаза своему господину. Ива развеселился еще больше.

— Может быть, ты тогда выразишь суждение о моем образе?

— Нет ничего проще, сеид. Когда вас видишь, вам хочется преподать хороший урок.

Ива залился смехом и шутливо нахлобучил головную повязку Дана ему на нос. Они некоторое время перебрасывались забавными замечаниями, потом пошли купаться в ночной реке, которая казалась после жаркого дня слегка теплой, и, наконец, улеглись спать на медвежьей шкуре, погрузившись в глубокий и безмятежный сон.

На утро их разбудило ржание коня. Норемдан, предполагая появление рядом с лагерем продолжателей дела сэра Винидульфа, схватился за оружие.

— Это я, господин Ива, — услышал он знакомый голос своего жеребенка. Парус вырисовывался в утреннем тумане, подобно снеговому облаку, сошедшему на землю. Рыцарь так был рад видеть своего любимца, что немедленно стал его оглаживать и целовать в морду. Конь был счастлив не менее своего хозяина, он приплясывал на месте и отирался вокруг Ивы и Дана с неуемной лаской. Норемдан обратил внимание, что Пар вырос и повзрослел за это время: если в Альпи он был ребенком, на пути в Саарну — подростком, то на земле Анитании он смотрелся уже как развившийся юноша. Несколько изменились его повадки и голос. Теперь в нем преобладала не застенчивая грация, а уверенная стать, интонации речи приобрели характер убедительной законченности. Когда первые бурные проявления восторга прошли, рыцарь обратился к своему жеребцу с расспросами. Тот ответил:

— Я вынужден был скрыться с Волчьих ям с быстротой молнии, потому что опасался за собственную жизнь. Совет спасаться бегством я подал также моим коллегам, и мы бежали на северо-запад.

— Не хочешь ли ты сказать, что знаешь, где остальные кони?

— Именно так, господин Ива. Я помог им спрятаться от лавины хищников, и сейчас они дожидаются меня в укромном месте, потому что опасность еще не миновала.

— Но, может быть, ты их приведешь сюда? Нам не помешало бы присутствие наших любимых скакунов.

— Так бы я и сделал, если бы не некоторые обстоятельства, ради которых я, собственно, и пришел раньше времени, хотя вокруг реки в отношении волков неспокойно. Как вещий конь хотел бы известить моего хозяина о судьбе одного из его спутников.

— Ты знаешь, где лорд Перси?

— Да, мой господин. Его унесла фея Моргана в свой замок. Если вы с Даном пожелаете последовать ему на помощь, вам понадобятся нс столько кони, сколько плот. С твоего разрешения, осмелюсь предложить совет сплавляться по реке вплоть до Большой Руты и плыть по ней на юг к цитадели Морганы, в том случае, конечно, если ты не решишь продолжать путь без него. Моргана очень сладостна и гостеприимна. Не исключено, что лорду Персифалю понравится у нее в гостях, и он не захочет возвращаться.

— Откуда ты знаешь? И зачем вообще этой фее понадобился наш Перси?

Теперь, когда Ива знал об истинной судьбе принца Альпи, в нем с новой силой пробудились чувство оскорбленного собственника: он считал, что своенравная Моргана не имеет ни какого права на Перси, и возгорелся желанием возвратить себе того, кого он почитал своим личным достоянием. Чувства Дана были несколько другими, но он пока держал свои соображения при себе.

— О происках Морганы знают все вещие кони — это знание передается по наследству, ведь эта фея весьма часто вставала на пути между рыцарем и его подвигом. Раньше она просто охотилась за красивыми рыцарями — так было в эпоху юности короля Эдана, как мне рассказывал отец. Но сейчас у нее большие хозяйственные трудности, которые она пытается преодолеть с посторонней помощью.

— Но в преодолении хозяйственных трудностей сэр Персифаль не может пригодиться, — заметил Дан.

— Откуда ей знать? — промолвил Парус. — Она прихватила того, кто подвернулся под руку. Сейчас лесные дороги пустынны, и выбирать не приходится. Если бы она пролетала над тремя спящими витязями, возможно, ей бы понравился кто-то другой, но в данном случае, она посягнула на то, что плохо лежало.

— Даже если не считать Персифаля наиболее благообразным из нас троих, — проговорил Аллалейх, — на него хочется положить глаз, поэтому я нисколько не удивлен ее выбору.

— Но что такое ты говоришь о хозяйственных трудностях? — с беспокойством спросил Ива. — Не придется ли принцу тяжело работать в плену?

— Это очень вероятно, — ответил конь, — все владения феи и дом обветшали, а ее ближайшее окружение — служители близкие ей по возрасту — состарились. Моргане сейчас больше ста лет и она продолжает дело своей бабушки — тоже феи Морганы. Тем, кому нынешняя Моргана доверяет, уже за восемьдесят: в замке некому даже изгородь починить. Крыша течет, подвал разваливается, фонтаны засорились, даже хвороста принести некому. Она всё вынуждена делать чарами, но это очень утомляет и не обеспечивает нужного качества. Если, например, удерживать крышу от проницаемости колдовством, начинаешь страдать бессонницей, могут возникать боли в верхней части черепа. Когда ремонтируешь фонтаны или чистишь пруды при помощи заклинаний, нарушается аппетит, не всякая пища в этом случае кудеснику подходит: например, морепродукты, пресноводная рыба, мидии морская капуста и даже речная вода исключаются. Насколько я знаю, феи не всегда употребляют мясо и вино, в результате — голодная жизнь, изжога, больной пищевод и так далее.

— Но если бедная Моргана такая пожилая, страдает больным пищеводом и окружена свитой из восьмидесятилетних стариков и старушек, зачем ей молодые рыцари? Пусть заведет себе сильных слуг.

— Во-первых, для феи она не только не стара, но находится на вершине красоты и молодости, а потом, что касается слуг, никто к ней не идет — все боятся ее чар. Кроме того, она предпочла бы каких-нибудь заморских служителей, которые ничего бы не знали о ее волшебных проделках: некоторых своих поступков она не без основания стыдится.

Дан, услышав про красоту и молодость коварной феи, вскользь посмотрел на своего господина и сказал:

— Полагаю, что этот вариант с визитом к Моргане нам не подходит.

— Это еще почему? — возмутился Ива. — Как я посмотрю в глаза королю? Или ты предлагаешь мне сказать: «Извините, ваше величество, но мы оставили вашего племянника в плену у феи Морганы». Да лучше умереть!

— Позвольте с вами не согласиться, сеид. Лорд Перси прекрасно проведет время в гостях у феи — она не сможет быть с ним слишком жестокой — ведь он такой милый. Если и придется немного поработать, это пойдет принцу только на пользу: он похудеет, приобретет необходимые бытовые навыки. Словом, в этом плену с ним случиться ровным счетом ничего не может. А потом наш государь, когда у него будет время, отправится в этот зачарованный замок и заберет Персифаля; не думаю, что королю из рода вещих конунгов Альпи будет трудно уговорить какую-то Моргану выдать ему его же собственного родственника. Король превосходит своей мудростью и силами любых волшебников, так что вызволение Перси для него — дело одной недели.

— Но это и для нас — дело одной недели, — с жаром возразил Ива, — не понимаю, почему ты не хочешь просто посетить этот замок и забрать Персифаля.

— Когда я слышу про молодую и прекрасную фею и вижу перед собой своего господина — самого сладострастного человека на свете, которого мне приходилось видеть, — у меня совершенно закономерно возникают сомнения, касательно того, как он сам выберется из зачарованного замка.

— Перестань, Аллалейх, не позорь меня перед моим собственным конем!

— Правда есть правда, — невозмутимо продолжал невольник, — ваша слабость к женщинам слишком очевидна, чтобы она нуждалась в доказательствах. Если же простая миловидная девушка без труда забирает над вами такую власть, будто обладает чарами, что говорить об опытной и беззастенчивой фее, которая с молодых ногтей не гнушалась частым пленением рыцарей. Уверен, что половина старцев в ее владениях — это те самые несчастные витязи, покорившиеся непреодолимой страсти.

— Дан, у меня просто нет слов! Если ты хочешь меня обличать, делай это, пожалуйста, наедине без свидетелей.

— Вы понапрасну стесняетесь моего присутствия, господин Ива, — промолвил Пар, — сейчас я уже начинаю понимать суть дела и не вижу в вашей склонности ничего постыдного, но только естественное расположение.

— То, что допустимо для коня, не всегда хорошо для его рыцаря, — назидательно промолвил Аллалейх, — я против этой поездки — она нам просто не по силам. Нужно быстрее достичь ставки короля и сообщить о положении дел.

Видя непреклонность своего раба, Ива робко заметил:

— Но, может быть, хотя бы издалека посмотреть, как он там. Возможно, он страдает, занят непосильным трудом, или эта Моргана как-нибудь издевается над ним — он ведь такой безответный!

— Ваша попечительность делает вам честь, сеид, а жалостливое сердце было вам присуще с младенчества. Если вы прикажете, я не посмею более возражать, хотя бы вы решили ринуться в пасть дракона — мое дело только предупредить, а рассчитывать последствия будем после того, как попадем в западню.

— Тогда, может быть, пойдем строить плот? — неуверенно промолвил рыцарь.

— Как вам будет угодно, господин, — ответил Дан и сделал лицо фаталиста.

— Милый Парус, — обратился Ива к своему коню, — твое усердие нам сейчас не понадобится, возвращайся к своим коллегам, как ты их называешь, и приведи их поближе к замку Морганы. Паситесь там в укромном месте и ожидайте моих приказаний. — После этих наставлений Норемдан угостил своего жеребца кусочком полбы, пропитанной бетабанским вином. Долгое воздержание и скитание по безводной местности сделало его почти совсем равнодушным к вину. Возможность пить чистую воду Ива стал за эти дни ценить выше, чем хмельную выпивку.

После ухода Паруса рыцарь взял топор и отправился в сосновую рощу. Он свалил несколько стволов и разделил их на части. Дан обрубил своим тесаком ветки и связал бревна длинной веревкой, которую в путешествии предусмотрительно носил с собой. Еще солнце было высоко, а витязи уже плыли на новом плоту по глади свободного потока. Погода была хорошая, и течение вскоре вынесло их к более полноводной Руте — реке с черной водой со вкусом железа. Из-за этого на местном диалекте она называлась Тарга-Рута — Горькая Рута. Вокруг проходили косяки крупной рыбы. Ее было легко ловить. Особенно красивой была широкая, как лопата, плотва с золотисто-черной чешуей.

Вскоре на горизонте показались башни замка Морганы. В нем сразу можно было узнать жилище феи, потому что бастионы то появлялись, то без следа исчезали на фоне небесной лазури. Витязи спрятали плот в ивовых зарослях и направились по выкошенной лужайке к замку. Поскольку поляна была подстрижена при помощи чар, ноги путались в высокой траве, хотя ее и не было видно. Наконец, странники достигли садовой ограды и сразу увидели Перси с молотком в руках. Он стоял возле забора в окружении маленьких старушек в голубых колпачках с бриллиантовыми подвесками на седых локонах и смиренно выслушивал их приказания, даваемые наперебой по-латыни. Наконец, он приставил длинный гвоздь к заботу и ударил по нему молотком, но попал по пальцам. Он выронил молоток, а старушки затеснились вокруг него шумной гурьбой с сочувственным квохтанием. Две из них с трудом подняли с земли молоток и вновь протянули его Перси. Он принял его посиневшей рукой, к которой одна из волшебных старушек уже прикладывала маленький помпончик со льдом.

— Это настоящее издевательство, — с негодованием воскликнул Ива, — как они не видят, что он ничего не умеет! Он очень плохо выглядит, Дан, и я не могу этого так оставить.

Персифаль действительно казался невыспавшимся и изможденным, его тонкие волнистые волосы были заправлены за уши спутанными, слежавшимися котлетками. В них застряли сухие завязи крапивы, а нос был припудрен желтой травяной пыльцой.

— Они что ли одуванчиками его кормят? — возмущенно продолжал Норемдан, — посмотри, как он похудел!

— По-моему, стройность ему к лицу. Еще три пары ударов, и он научится попадать по гвоздю, а не по пальцам, — раздумчиво протянул Дан.

— Ты совершенно безжалостный человек, Аллалейх!

— Меня сделал таким мой жизненный опыт.

— Я понимаю, что своими заявлениями ты бросаешь камни в мой огород, но, думаю, не сможешь поколебать решимости освободить горемычного Перси.

— Посмотрим, как у вас это получится, — сказал Дан спокойно.

Поскольку витязи прятались в кустах, чтобы наблюдать за пленником, Ива стал продираться через заросли ежевики, желая подойти ближе к злополучной ограде, но тщетно. Какая-то неведомая сила не давала ему преодолеть небольшую канавку между кустарником и забором. Он подходил к рытвине и тут же падал назад, причем колючие щупальца ежевики охватывали его все с новой силой, словно были живыми путами. Дан разрубил на нем колючки и повлек прочь от роковой границы.

— Господин, одумайтесь, если мы выдадим себя неосторожными действиями мы и Персифалю не поможем, и сами пропадем. С феями нужно действовать осмотрительно, разработать сообща разумный план и неукоснительно следовать ему.

— Если туда нельзя проникнуть силой и забрать принца сразу, я теряюсь. Никакого плана я не в состоянии придумать, размысли что-нибудь ты, я заранее соглашаюсь с любым вариантом вызволения.

Норемдан был так расстроен, что на него было жалко смотреть. Витязи снова устроились среди кустов и стали продолжать свое наблюдение за Перси. Сначала он беспомощно стоял около забора, не решаясь произвести новую попытку заколачивания гвоздя. Чудодейственные старушки старались его подбадривать, как могли. Вдруг над лужайкой показалось небольшое розоватое облако, оно стало неспеша приближаться, и витязи увидели невысоко над землей маленькую фигурку, окутанную прозрачной фатой. Фея скользила по воздуху на расстоянии одной сажени от травы, а ее длинный шлейф, напоминающий пелерину морской медузы, стелился по земле.

— Неужели эта куколка и есть Моргана? — недоверчиво проговорил Ива, выпутывая из бороды ежевичные колючки. — Почему она такая мелкая?

Когда волшебница подлетела ближе, стало видно, как она хороша собой, хотя, стоя на воздухе, она казалась не больше двух локтей в высоту. Вдруг она стала на глазах увеличиваться, ее ноги коснулись земли. Сначала она приняла размеры девушки среднего роста, но потом увеличилась настолько, что сравнялись с Персифалем. Ее образ был полон неизъяснимой прелести, а звучание голоса завораживало.

— Она настоящая красавица! — воскликнул восхищенный рыцарь.

— Наше дело сейчас не любоваться феерическими девушками, а подумать, как вырвать лорда из плена.

— Нет, ты только погляди, Аллалейх, как она прекрасно сложена, как умильно взирает!

— Так, дорогой мой господин, — строго промолвил Дан, — если вы немедленно не перестанете пялиться на Моргану и не последуете за мной держать совет, я предоставлю вас собственному произволу, от которого вы неминуемо погибнете.

Ива с усилием оторвался от завораживающего зрелища и нехотя последовал за своим рабом в небольшой грот, расположенный за псевдо- выстриженным лугом. Они сели в пещере друг напротив друга и Аллалейх сказал:

— Я схожу на разведку в замок, потому что единственный способ приблизиться к Персифалю и узнать тайну выхода, это поселиться в доме. Вы же, сеид, дожидайтесь меня здесь и дайте слово, что не пойдете смотреть на Моргану или гулять по зачарованному лугу.

— Что мне еще остается делать? — грустно проговорил Норемдан. — Без тебя я всё равно не знаю, как поступить. Возвращайся быстрее.

— Дайте слово, господин.

— Ты, конечно, приличный наглец, что приступаешь ко мне с деспотическими требованиями.

— Пообещайте, что не пойдете зариться на фею, и будете всё время сидеть в этом укрытии.

— Ну, что ты все-таки за скотина! Ладно, даю слово, что не буду ни на кого глядеть, проваливай отсюда, пока я тебе не дал по шее.

Это заявление вполне удовлетворило верного служителя и он с поклоном удалился.

Дан вернулся только к вечеру с озабоченным видом и большим загадочным узлом какого-то тряпья.

— Где тебя носила нелегкая? — спросил недовольный Ива. — Я весь день сидел в этой дыре по твоему приказу, дважды прочел батькину Псалтирь с начала до конца. Ты задумал сделать из меня отшельника, хазарская морда!

— Очень рад, сеид, что вы меня послушались, но известия не очень утешительны.

— Выкладывай! Чтобы убраться из этих мест, я готов на всё!

— Был в замке, господин, думаю, что смогу наняться помогать на кухне, но что-нибудь узнать у феи сможет только комнатный служитель, о котором она давно мечтает.

— На что ты намекаешь?

— Собираюсь продать ей вас, господин, в качестве раба. Будете жить у нее в покоях и выведаете все о ее личных чарах.

— Почему ты не хочешь сам пойти в ее покои на правах невольника? Мне кажется, тебе эта роль будет привычнее, чем мне.

— По нескольким причинам, сеид. Вы не сможете помогать на кухне так, чтобы вас немедленно оттуда не выгнали, а мы должны находиться вместе в этом проклятом доме, если хотим чего-нибудь добиться. Вы не в состоянии убедительно сыграть роль работорговца, чтобы фея ничего не заподозрила, поскольку вы не умеете притворяться: она сразу поймет, что вы не продавец живого товара, а странствующий рыцарь. Я же выдам себя за арабского купца так, что никто ни о чем не догадается: ей и нужны слуги чужестранцы.

— Ты хочешь сказать, что имидж раба мне ближе, чем образ торговца?

— Вне всякого сомнения, сеид! Как только вы видите красивую женщину, вы полностью или отчасти делаетесь ее невольником, вам даже не придется лукавить или прикидываться.

— Ну, уж спасибо тебе за подобное откровение!

— Пожалуйста, сеид. Но это еще не всё. Если я отправлюсь вместо вас, она не захочет открыться мне вполне, вы же легко добьетесь ее доверия.

— Откуда ты знаешь? Чем я хуже тебя? Ты считаешь себя более мужественным?

— Отнюдь. И вы в данном случае не хуже, а лучше: ваш простодушный вид очень располагает. У вас доброе лицо с несколько детским выражением, но при этом вы очень чувственны, обладаете мощным сложением. При близком рассмотрении в вас невозможно не влюбиться. Не думаю, что моя внешность располагает к немедленному доверию, потом я плохо знаю женщин и не умею им угождать.

— Не представляю, как тебе и возразить, Аллалейх. Огоришил так, что хоть стой, хоть падай.

— Не бойтесь этих странностей, сеид. Где наша не пропадала! Что мы, собственно, теряем? Если всё пойдет не по задуманному, дождемся, чтобы она нас выгнала за плохое поведение (боюсь, что улизнуть самовольно не получится — вы должны быть к этому готовы)… Правда, у этого плана есть слабое звено, — добавил Аллалейх после паузы и выразительно посмотрел на своего господина.

— Понимаю, на что ты намекаешь; постараюсь всё воспринимать более отстраненно. Мне ведь надо быстрее попасть к Эдану. Это будет держать меня в нужных границах.

— Будем надеяться, — значительно отозвался Дан.

— Ладно, будь, что будет, — сказал Ива печально. — Может, и завяжется.

— Вог, золотые слова, господин! Если мы не добьемся своей цели и не сможем вести себя так, чтобы она нас выдворила из замка добровольно, дадим знать королю Эдану через Паруса — здесь же, как ни как, томится его племянник.

— Будь по-твоему, не так уж плохо сочинено. Мне ничего подобного никогда бы не пришло в голову. Что у тебя в этом узле?

— Я приобрел у странствующих скоморохов некоторые замечательные вещи, необходимые для нашего замысла. Актеры очень торопились пройти земли Морганы побыстрее и были рады продать мне кое-что из реквизита, поскольку не имели возможности дать в этой пустыне ни одного представления и шли без выручки уже около недели. — С этими словами Аллалейх извлек длинный восточный халат, черную фальшивую бороду хороших размеров и лазурные шаровары. — Голубые штаны вам, всё остальное — мне, — сказал он деловито, — бирюза — любимый цвет Морганы.

На следующее утро витязи облачились в экзотические костюмы и отправились к воротам волшебного замка. Дан сделал себе из синего саарского плаща высокую чалму, привязал огромную бороду и вдел в нос золотое бутафорское кольцо. Ива был наряжен в лазурные шаровары, туфли с изогнутыми носами и его собственную светлую тунику с широким бандитским поясом, густо усеянным фальшивыми самоцветами, призванными создать восточный колорит. Дан связал руки своего господина кожаным ремнем и, накинув на его шею уздечку, подвел его к стенам крепости. На боку у Аллалейха висел плетеный короб с мнимыми товарами. Он достал из него рожок и с важным видом затрубил у ворот. В окошко тотчас высунулось личико румяного старичка.

— Восточная работорговля, почтеннейший, — промолвил Дан по-латыни, — хотел бы предложить выгодную покупку хозяину этого замка.

— Не хозяину, а хозяйке, — ответил привратник на том же языке с гордостью. — Если вы иностранцы, она вас примет.

— Купец из Ирана. Торгую хной и басмой, благовониями и черненым серебром из Пакистана. Сирийские шелка и сурьма, персидский кашемир. Красивые рабы из числа военнопленных, перекупленных у ардов и викингов.

Старичок открыл маленький лаз в воротах и повел странников через двор. Их встретили престарелые придворные дамы и какой-то увядший рыцарь в ржавых доспехах. Аллалейх, раскланиваясь перед ними на восточный манер, оделил дам какими-то подозрительными побрякушками, запрашивая за них баснословную плату. Все обитатели замка с любопытством рассматривали гигантскую подвесную бороду Дана, но главный интерес вызывал Ива, который шел с томным видом за псевдо-купцом в своих голубых шароварах, ведомый жестоким бедуином на шейном ремне. Ряженых витязей проводили в большой круглый вестибюль и попросили подождать.

Неожиданно из потайной крошечной двери появилась Моргана в своем кукольном образе. Она тут же стала расти и превратилась в изящную девушку средних размеров необыкновенно прекрасную собой. Она взошла на небольшой круглый трон, установленный прямо в прихожей, и подозвала к себе ржавого рыцаря, выступавшего, судя по всему, в роли домашнего министра. Аллалейх подвел к трону своего господина и сказал на прекрасной литературной латыни:

— Несравненная госпожа и владычица этого замка, изумление всех чужеземцев и гордость чудодеев, позволь представить тебе не столько мелочи восточной торговли, сколько ценнейшего невольника. Я купил этого юношу у викингов, которые, в свою очередь, приобрели его у воинственных ардов за высокую цену. Поскольку тороплюсь вернуться в родной Дамаск, но не имею достаточной прибыли, чтобы похвалиться мне перед моими соперниками по заморской торговле, спешу заключить с тобою, всеискуснейшая во всяком чародействе госпожа, обоюдовыгодную сделку. Ты не пожалеешь, если приобретешь этого молодого раба, поскольку силой своей он не уступает буйволу, а красотой — праведному Юсуфу, проданному братьями в Египет.

— Сколько же ты хочешь за этого юношу, беззастенчивый сын востока? — промолвила Моргана мелодичным голосом и благосклонно посмотрела на Иву. — Я готова выкупить его у тебя, хотя бы потому, что вижу твое бесчеловечное обращение к пленнику. Сними с него эти мерзкие путы и уздечку с шеи, чтобы не повредить ему их грубостью. Из каких земель происходит этот невольник? Ибо он так бел и румян, что трудно предполагать в нем арабское происхождение.

— О цене мы договоримся особо. Сей же благолепный витязь был взят в плен во время последнего саарско-арданского похода, моя владычица и звезда этих пустынных мест. Он происходит из северо-восточной Саарны, а что до его имени, я привык его называть Хасаном, на языке для меня приятном.

— Значит, он сам говорит по-саарски?

— Он может говорить на главных ибернийских наречиях, но, если пожелаешь, поймет и твой латинский язык, хотя и владеет им не в достаточном совершенстве, но для раба этих познаний вполне достаточно. Он всегда сможет читать для тебя вслух Плутарха или Овидия, поймет, что ты приказываешь, и даже иногда сможет кратко ответить.

— Я владею всеми языками мира, поэтому мне всё равно, к какому наречию привык этот юноша, но мне приятно, что он несколько образован. Что же он еще умеет?

— Он играет на арфе и может быть твоим телохранителем, потому что его основное занятие — воинское ремесло.

— Музыкальные склонности и внешность воина слишком противоречивое сочетание, чтобы я могла этому легко поверить. Пусть сюда принесут арфу, чтобы он что-нибудь сыграл.

Ржавый рыцарь тут же вынес в круглый вестибюль большую скандинавскую арфу. Похожий инструмент был у Кримхильд, поэтому Ива знал, как с ним обращаться. Он взял арфу в руки, но медлил.

— Что же он не приступает к делу? — спросила фея по-саарски.

— Чтобы играть, надлежит сесть, — ответил за Иву Дан, — но он смущен вашим величием и потому не решается начать.

— Ты можешь сесть у моих ног, Хасан, — промолвила Моргана ласково, — покажи свое умение.

Ива взял несколько предварительных аккордов, подстроил арфу и стал исполнять длинный проигрыш к саге о Велунде Скальде, который он часто играл для себя, когда ему бывало грустно. В саге рассказывалось о странствующем певце, который исполнил меру своих дней и возможного совершенства в поэтическом искусстве, и пришел умирать на одинокую скалу над морем. Вступление предваряло собственно пение и было намного длиннее самой саги. Когда Норемдан закончил проигрыш, глаза феи были наполнены слезами, она стряхнула их прозрачным рукавом и промолвила:

— Это было прекрасно. Пусть он теперь покажет свою силу и разрубит двенадцать задубелых кож.

Престарелый советник Морганы вручил Иве большую секиру, а с потолка вдруг сами собой спустился деревянный верстак, покрытый грубовыдубленными бычьими шкурами. Ива размахнулся и рассек кожи вместе со станиной на две части. Фея была так изумлена его силой, что спустилась с трона, чтобы рассмотреть поруб лучше.

— Это просто невероятно, я покупаю его, — заключила Моргана, — но, прежде чем договариваться о цене, скажи, купец, почему ты так легко расстаешься с таким прекрасным невольником? Может быть он строптив нравом?

— Да, иногда с ним это случается, но, поверь мне, лаской от него можно добиться много, если не всего. Он легко покорится тебе.

— Хорошо, условимся о цене, — сказала Моргана.

Тут Аллалейх перешел на арабский язык. Ива раньше никогда не слышал, как Дан говорит на арабском, хотя много раз видел учителей восточной литературы приходивших к ним в дом по приказу леди Иларии. При разговоре на этом языке вся внешность импровизированного купца сделалась совершенно незнакомой. Чужие интонации меняли выражение его лица с созерцательного, на оживленное и, вместе с тем, надменное. Начался торг. По горячности спора было понятно, что Дан запрашивает какой-то сказочный куш. Фея некоторое время пререкалась с ним по-арабски, но потом вынула из-под сиденья мешок золота и запустила им в Аллалейха.

— Убирайся, алчный сарацин, из моего замка, — проговорила она по- латыни, — и чтобы я больше не видела здесь ни тебя, ни твою ассирийскую бороду!

Дан изящным движением поднял деньги и с многочисленными азиатскими поклонами скрылся из вида.

Он направился в грот у зачарованной поляны, переоделся в наиболее непритязательную одежду и отправился к замку снова. Дан подошел на этот раз со стороны маленького черного хода и стал ждать. Через некоторое время дверка отворилась и на пороге показался щуплый старичок с бадьей помоев. Собираясь вылить их в реку, он пошел было по тропинке к берегу, но, заметив Дана, остановился.

— Позволь помочь тебе, почтеннейший, — проговорил Аллалейх по- латыни, выступая вперед.

Старичок попятился и смерил незнакомца подозрительным взглядом.

— Откуда ты, мальчик? Я тебя не знаю, — ответил служитель замка, — иди своей дорогой.

— Я чужестранец, студент, пришел из Кольтаны, — продолжал Дан, — ищу возможности заработать на хлеб. Не позволишь ли ты мне помогать тебе по хозяйству. Я вижу, что ты в преклонных годах, и молодые руки тебе не помешают.

Старик поставил свою бадью на землю и задумался.

— Погоди, мне нужно посоветоваться, — сказал он неуверенно и крикнул пронзительным голосом, — Варварида, выйди сюда, есть дело.

В двери показалась пожилая, очень худая и тощая женщина с ключами на поясе. Они некоторое время совещались на анитанском наречии, и старичок вновь обратился к Дану:

— Назови свое имя, и расскажи, что ты умеешь.

— Меня зовут Дамиан, я могу готовить и ходить за лошадьми. Помогу сделать уборку, помыть полы.

— А починить крышу ты сможешь? — спросил служитель, оживившись.

— Вне всякого сомнения, господин. Починю ограду, почищу пруд и фонтаны, если они у вас есть, окопаю плодовые деревья в саду, выполю сорняки в огороде, сошью новый парусиновый навес для летней кухни, заготовлю хворост, принесу воды в кухню и в мыльню.

— А привести доспехи и оружие в порядок тебе под силу?

— Безусловно, господин. Я вычищу до блеска все клинки, ототру ржавчину со старых неухоженных доспехов речным песком, выкрою новые чехлы для праздных секир и отделаю сафьяновым галуном старые седла и поддоспешники. Я отремонтирую дырявые кольчуги и сделаю надежный стоян для турнирных копий из твердых пород дерева. Я отполирую нагрудные зерцала и наколенники, легко смогу запаять прохудившиеся шишаки оловом.

— А привести в порядок старое платье и наряды, потравленные молью, тебе с руки? — спросила с интересом худая Варварида.

— Даже не сомневайтесь, госпожа. Я заштопаю и надставлю поношенные камизы так, что их старости никто не заметит; изгоню всю моль из шерстяных вещей, окропив их специальным составом, секрет которого известен мне одному. Приведу в порядок золотое и серебряное шитье, и оно будет блистать, подобно лучам солнца и луны. Я пришью пуговицы к верхней одежде, а на место утраченных поставлю шарики из мягкого камня, обработанные единственно известным мне способом.

— Что же, такой служитель нам подходит, дорогая Варварида, — сказал старичок, — оплатить его труды у нас достанет богатства и сокровищ. Даже если он сможет выполнить десятую часть того, что обещал, мы будем облагодетельствованы.

С этого дня Дан стал работать в замке много и тяжело. Желающих его помощи было так много, что он едва находил время для еды и сна. В первый же день он поправил ограду и перекрыл крышу. На второй — привел в порядок всё оружие и накосил сена для зимнего корма коням. В третий день он заготавливал дрова и носил воду для кухни. Когда многочисленные обитатели замка случайно на несколько мгновений оставили его одного и перестали осаждать его своими просьбами, он отправился искать своих спутников.

Лорда Перси он нашел сразу: тот прогуливался по аллее парка и сочинял стихи, записывая их в свою дорожную книжку. С тех пор, как Дан стал работать по дому, компаньоны Морганы потеряли к рыцарю Альпи всякий интерес. Он был предоставлен самому себе, если не считать того, что фея часто просила занять ее умным разговором во время обеда. Принц рассказал Дану, как он пытался бежать в первую же ночь и как не смог преодолеть зачарованную канавку, отделяющую сад Морганы ог ежевичного поля.

Иву Аллалейх видел не так часто, но достаточно, чтобы увериться в его относительном благополучии. Норемдан прислуживал хозяйке за обедом и носил за ней опахало во время прогулок. По его томному виду, верный слуга догадался, что дружба его рыцаря с чародейкой идет в нужном русле. Это не могло его не беспокоить и он искал удобного случая, чтобы вступить с Ивой в беседу.

Вскоре такой случай представился. В замке ожидали гостей — всех важных волшебников из Анитании, Офимании и королевства Дун во главе с грозным Мерлином. Тогда пожилой служитель господин Первандактус, нанимавший Дана, испросил у феи разрешения использовать ее нового раба для помощи в трапезной. Хозяйка дала свое согласие неохотно и, прежде чем Ива попал в распоряжение главного повара, Моргана несколько раз заглянула на кухню и повторила Первандактусу, чтобы он не смел чрезмерно утруждать ее невольника. Старичок приказал Иве месить тесто в огромном жбане, а сам пошел распорядиться в кладовой. Когда витязи остались одни, Дан спросил своего господина:

— Хотел бы знать я, сеид, как вам живется у прилипчивой феи. Не донимает ли вас она мелкими придирками, не давая отдохнуть ни на мгновение? Не держит ли она вас в тесной кладовке, лишая удобной подстилки ночью, и не таскает ли поминутно за бороду из-за незначительных промахов в служении?

— Нет, что ты, Аллалейх. Она вкрадчива и гладка со мной, как гонкий ветер, веющий с моря через виноградники, и не имеет привычки быть сварливой или грубой. Речь ее сладка, словно миндальная лепешка, а обхождение таково, что иногда мне кажется, я — ее господин. Почиваю я не в тесноте, а в неге на благоуханном ложе, стоящим со стороны ее комнат на балконе. Надо мной свиваются в полог розы и убаюкивают благозвучные свирели. Все обязанности мои просты и не обременительны, потому заслужить за них нарекания невозможно. Утром подаю я ей бодрящий напиток на янтарном блюде и ношу за нею опахало на прогулке до обеда, за столом прислуживаю, разливая вино и разрезая рыбу, а вечером читаю о любви латинскими стихами. Только один раз была она мною недовольна, когда отказался ей петь из песен Саарны; топнула нетерпеливо ножкой и схватилась за маленький хлыстик, но потом в лицо мне поглядела и оставила проступок без взысканья. Петь родные песни больше не просила, но довольствовалась оэдами Кольтаны.

— Если всё идет столь благополучно, признайтесь, господин, без лукавства: поминутно вы взирали на хозяйку взором неотступным и горячим, а все знаки благосклонности Морганы ей улыбкой нежной возвращали. И, когда вас утром призывала принести душистый чай на блюде, исполняли вы и то служение, о котором не было и речи: надевали шелковую обувь, кисеей окутывали плечи; а когда вас прочь она послала, чтобы привести себя в порядок, вы явились, как бы невзначай, с докладом.

— Что ты, Аллалейх, иначе было: чай подав, я становился к двери, глаз на госпожу не поднимая, если же приблизиться просила и поднять с ковра зажим хитона, подавал заколку ей, не глядя, и руки прекрасной не касаясь. Только раз я невзначай увлекся, позабыв, зачем я в этом доме: локон медный молодой хозяйки пал мне ненароком на запястье, когда плата край хотел поправить по ее упорному приказу — сразу кровь ударила мне в щеки, еле смог я скрыть свое волненье. В остальном, мой ревностный служитель, я твоих заветов не нарушил.

— Очень трудно мне поверить в это. Ну, а как прогулки проходили? Не тиранила ли вас Моргана злобно, то за шишкой лезть повелевая на огромный непреступный кедр, то нырять в заросший пруд вонючий, чтоб достать из заводи кувшинки? Может быть, она с издевкой едкой вас бранила за ненастную погоду, а потом, ходьбою утомившись, вам приказ нелепый отдавала: в дом нести ее с садовым креслом вместе?

— Нет, ну что ты, Аллалейх, как можно? Благостно она ходила по аллеями, на все шишки глядя безразлично. Если же цветок сорвать просила, благодарность следовала рядом. При любой погоде благодушна, только раз на дождик пороптала и на лужи слишком уж большие. Но когда понес ее в беседку по ее умильному приказу, сразу ропот вялый прекратился, и веселость лик ее зардела.

— Вижу, всё идет благополучно, но признайтесь, господин, без лести: что, едва вы на руки подняли, вашу фею — будь она неладна — тут же многократным целованьем вы случайно лик ее покрыли, а когда она спросила сладко, что сия лихая дерзость значит, вы наврали небылиц три уймы, лишь бы уклониться от ответа.

— Что ты, Аллалейх, иначе было: толстым шерстяным плащом немедля я окутал собственную руку, взял Моргану твердым мановеньем, от нее неявно отстраняясь. Молча нес красавицу в беседку, усадил почтительно на коврик, страсти я ничем не обнаружил — ни движением, ни взглядом, ни речами. Лишь однажды я слегка забылся, упустив из вида цель и средства: золотистый волос чаровницы извился у губ живой пружиной в те мгновения, пока она с усмешкой на руке моей в густом дожде сидела. Огненным кольцом мне сжало сердце, но отчасти смог я скрыть волненье. В остальном, мой преданный служитель, не нарушил я твоих заветов.

— Верится с трудом, мой добрый рыцарь. Ну, а как за трапезой Морганы все служенье ваше проходило? Не держала ль впроголодь хозяйка вас стоящим за волшебным троном? Может, за медлительность корила или на пол вам куски бросала, говоря: «Будь псом моим усердным и поешь, подняв из-под стола подачки».

— Нет, конечно, было всё иначе. Собственной рукой меня кормила, белый хлеб намазывая медом, а когда, ей кубок наполняя, я склонялся над плечом Морганы, нежно по щеке меня ласкала, принуждая пригубить с ней чашу.

— Вижу, все идет благополучно, но признайтесь, сэр, без оправданий: лишь рукой игривою коснулась — фея та ланиты вашей жаркой, тотчас страстью вы к ней запылали.

— Что ты, Аллалейх, иначе было: исполняя в трапезной служение, я старался быть вполне бесстрастным — подавал всё со статичным видом, тщательно пирог с капустой резал, наливал половником тесовым — суп из ног кикладской черепахи, подавал немедленно второе — рыбу-меч, что с рисом ты готовил, а затем — желе под жирной коркой (пышных сливок, смешанных с изюмом). Наливал в бокал кисель и сбитень, над плечом красавицы, склонившись. Что же до ее ласканий нежных — делал вид, что их не примечаю. Только раз случайно я увлекся — и забыл, зачем я в этом доме: поднимая с пола сладкий крендель, я увидел край косы хозяйской — хвостик пряди извитым колечком на ковре лежал блестящей змейкой. Сразу кровь ударила мне в сердце, так, что даже ноги подкосились, скрыть свое волненье я пытался, но не знаю, как то получилось. В остальном, мой ревностный служитель, я твоих заветов не нарушил.

— Нелегко, сеид, поверить в это. Как же чтенье ночью проходило? Думаю, что здесь уж, без сомненья, гордая сторицей отыгралась за прохладный метод поведения, с вашей стороны осуществленный. Заставляла вас читать, наверно, то быстрее, то гораздо тише — если четко всё произносили, говорила: «что орешь белугой»; если легче вы читать хотели — «перестань под нос бубнить, бездельник». То вдруг гневно свиток вырывала, опасаясь за его сохранность, со словами: «Увальню такому, как могла я манускрипт доверить»; то бросала вам в лицо пергамент, заставляя всё читать сначала; то искать в стихах повелевала — пару самых неказистых строчек (дабы повторить для назиданья) коих там и не было, и нету. Вероятно, так она глумилась, не давая спать до третьей стражи, но едва рассвет в окошко глянул, наизусть стихи учить услала, чтобы в час любой и днем и ночью их цитировать могли вы без изъяна.

— Нет, ну что ты, Аллалейх, как можно? Было все контрастно по-другому. Чтением ночным была довольна, лишь просила с книгой сесть поближе и, со мною глядя в тот же свиток, лбом своим груди моей касалась. Только раз с улыбкой попеняла мне на ровный стиль произношенья: «Ты невыразителен и робок, и Овидий был бы недоволен, если бы услышать мог покойный, как занудно ты его поэму — в этот час полунощный читаешь».

— Видно, всё идет благополучно, только без обиняков признайтесь, что теперь наследье Норемдана неминуемо делить придется — с чадами настойчивой Морганы, а потом платить ей алименты.

— Что ты, что ты, Аллалейх безбожный! В чем меня ты сразу заподозрил — с свойственным тебе натурализмом! Чужд вполне прямолинейных целей, скромно я от феи уклонялся. Под конец, в свои не веря силы, удалился я под смех ее задорный. Лишь однажды невзначай увлекся — и забыл, зачем я в этом доме. Фея, сделав вид, что хочет видеть — в свитке разноцветную заставку, к боку моему слегка прильнула — мне фатой за пояс зацепилась. Встал неловко я, фату порвавши, — тут же медных кос поток волнистый — прянул на меня, как лев голодный. Было, Аллалейх, такое чувство, будто в жилах бьет чугун горячий, будто сталью до бела нагретой меня в миг из жбана окатили. Потерял дар речи я внезапно, но не мог уж скрыть свое волненье и стоял, как громом пораженный. В остальном, о мой служитель верный, я твоих заветов не нарушил.

— Ваш рассказ дает в том усомниться. Но ответьте, господин мой пылкий, не открыла ль ненароком вам Моргана, где таятся чар ее запасы? Как блюдется замок неприступным, где хранится сила колдовская?

— Как же, Аллалейх, — открыла сразу, как застыл я в столбняке жестоком. Молвила, смеясь, в глаза мне глядя: «Не уйдешь ты, витязь бестолковый, от меня так запросто без дани, я легко сломлю твое упрямство — будешь мне принадлежать всецело, потому что влас моих волокна, чарованьем жестким всех пленяют. Их волшебной бесподобной силой зиждется и сей удел достойный, и его недвижные твердыни». Я спросил учтиво у Морганы, лишь вернулся мне дар речи снова: «Неужели нет у смертных средства, покорить всю мощь прекрасной феи, ведь в любви милей мужчине видеть — в девушке податливую слабость». Отвечала мне Моргана тихо: «Это рассужденье мне приятно — слышать от тебя, мой друг бесценный; потерять и я могла бы силу, если чудодейственные кудри дерзостной рукой отрезать вовсе». Содрогнулся я от этой мысли и спросил тогда вторично фею: «О злодействе этаком подумать, даже в страшном сне я не дерзаю. Может, мощь волшебная смирится от другого средства понежнее?» Тут Моргана молвит мне умильно: «Мне приятно это рассужденье — слышать от тебя, мой гость прекрасный. Если плотно заплести все косы — и под тесный чепчик их заправить, тоже вмиг угаснет чар движенье — будет фея беззащитной девой. Но не думай, что сбежишь ты ловко, если чар моих притушишь силу — окружен кольцом воздушным замок, но оно любых твердынь прочнее: если колдовства со мной не будет, рыхлым станет то кольцо эфира, но крепимо Мерлина надзором, не уступит пленникам ни йоты. Есть, конечно, в нем одна прореха, но тебе то место не открою; даже если б знал о нем ты что-то, сердцем преданный своей хозяйке, не дерзнешь наружу ты метнуться — страсть тебя оковами удержит».

Я спросил учтиво у Морганы: «Если всё же я тебя покину, чем печаль тогда свою утешишь?» «Для чего ты спрашиваешь это? — мне она ответила с укором, — или мнишь, что без тебя я сникну, словно стебель в соляной пустыне?» Отвечал я вежливо Моргане: «Мне печально знать, что ты в печали. Должен быть уверен я всецело, что ты грустью небрегла суровой». «Можешь здесь не волноваться, витязь: я легко утешусь сладкой местью, и тебя вернуть волшебным слугам — повелю тотчас без промедленья. А когда предстанешь предо мною, всех сообщников твоих я уничтожу, для тебя ж придумать постараюсь изощренных множество мучений».

— Да, наше положение рисуется в довольно мрачном свете, — задумчиво промолвил Дан, выслушав этот рассказ.

Ива между тем продолжал месить тесто, не находя, что возразить. Вскоре появился господин Первандактус.

— Почему ты целый час месишь в кадушке, тупица? — обратился надзиратель кухни к рыцарю и дал ему маленький подзатыльник своей сухой ручкой, — я же говорил тебе положить начинку из заячьей печени и поставить на угли.

Хотя повар ничего такого не говорил, Ива не стал оправдываться. Первандактус был такой старенький и немощный, что забывал даже собственные речи, поэтому витязь сказал:

— Простите, господин, — и принялся раскатывать тесто, хотя не умел этого делать.

Дан, потрясенный его кротостью, заметил повару:

— Вы ничего такого ему не говорили. Это моя вина, что я не подумал о пирогах и не поставил их в печь.

При виде Дана, лицо старичка озарилось благостной улыбкой:

— Ах, милый Демьян, ты здесь! Если ты так уверен, что я запамятовал дать указания, значит так и было — ты никогда ничего не путаешь! Вот ясная голова! — обратился он снова к Иве. — Бери с него пример, недотепа, иначе ты никогда ничему не научишься. Да, как ты раскатываешь тесто, болван? Откуда у тебя такие ухватки? Ты не на скотобойне. Движения должны быть размереннее, тогда лепешка не будет в дырах… А почему ты муки не подсыпал, дурья твоя голова? Все же к доске прилепилось! — после этих указаний старичок дал Иве еще одну маленькую оплеуху (большие у него не получались).

— Простите, господин, — смиренно ответил рыцарь, — я раньше никогда не видел, как следует раскатывать тесто, а если и случалось мельком посмотреть, никогда не задумывался, к чему нужно стремиться. Если вы покажете, как делать, я всё исправлю.

Немало Дан подивился незлобию своего рыцаря.

— Пусть тебе покажет Демьян — он мастер на все руки, — сказал Первандактус, с улыбкой взирая на ловкие движение Аллалейха. — Ои сделает пироги, а ты хотя бы почисть и порежь овощи.

Ива взял нож и стал строгать морковь.

— Что ты делаешь! — в ужасе вскричал кухонный надзиратель, — ты так весь корень отправишь в расход! Зачем ты снимаешь с него такие куски? Твоей строганиной можно накормить полк! Дай сюда нож, недотепа! Только тонкую шкурку счищай, ты ведь не с топором в лесу, а с отменным лезвием на добропорядочной кухне! — Проговорив всё это, Первандактус дал Иве две крошечные пощечины.

Немало подивился Дан долготерпению своего рыцаря. Тот же кротко ответил:

— Простите, господин, но я никогда раньше не видел, как следует чистить овощи, а если и случалось мельком посмотреть, никогда не задумывался, к чему нужно стремиться. Если вы покажете, как делать, я исправлю свою оплошность.

— Я вижу, Демьян уже раскатал тесто и слепил пироги, пусть лучше он покажет тебе, как нужно чистить морковь. Ты даже в подметки не годишься такому искусному работнику, как он. Чем только ты занимался в жизни, раз ничего не умеешь. Ладно, он всё почистит лучше тебя, ты пока режь… Что ты творишь, дубина стоеросовая! — воскликнул повар, заметив, как Ива крошит морковь в миску объемными кубами, — кусочки должны быть тонкими и гораздо мельче. — Поскольку рыцарь сразу изменил свой стиль нарезки, Первандактус не дал ему тумака своей маленькой ручкой, но только погрозил пальцем со словами:

— Ну, хоть сообразил, бедолага, как надо делать, видать испугался.

Для Ивы плеск ручки распорядителя был подобен прикосновению сухих былинок или листвы, но он не упомянул об этом, но только смиренно кивнул Первандактусу. Немало Дан подивился выдержке своего рыцаря. Когда все корни были тонко нарезаны Норемданом, служитель кухни дал ему перетирать куриные желтки с сахарными моргановскими кристалликами для бисквитов, а сам пошел поливать жаркое вином. Когда он вернулся, все было растерто до бела и стояло грандиозной пеной.

— Хоть на что-то ты сгодился, недоучка, — промолвил Первандактус одобрительно, — что же ты еще умеешь?

— Я могу разрубить и приготовить мясо по простому рецепту, господин, — ответил Ива, — и почистить ваши кастрюли.

— Эти навыки не могут оказаться лишними. Иди-ка в погреб и принеси баранью тушу или две, если справишься, а потом ступай на задний двор, разделай мясо и приходи с ним сюда — поможешь в нарезке. Грязные кастрюли и котлы, которые не чистили уже восемнадцать лет, для тебя тоже найдутся.

Когда Ива появился на черном дворе с двумя баранами, его там уже дожидался Аллалейх.

— Не могу сдержать своего изумления перед вашим новым покладистым нравом, сеид. Никогда бы не подумал, что вы способны на подобную безответность. Да и с феей вы обошлись в целом достойно, не считая небольших огрехов, вызванных, скорее, чарами, чем вашей невоздержанностью.

— Здесь нет особой новизны: ты ведь знаешь, что я стараюсь не грубить людям столь преклонного возраста, как Первандактус, кроме того, жизнь в Альпи меня многому научила, потому что там у меня было немало утонченных друзей, которых я любил. Что же до Морганы, она, мне, конечно, нравится, но я более всего хотел бы спастись из плена. Все эти сложности я согласился терпеть исключительно из-за Персифаля; если бы не он, никогда бы я даже близко не подошел к заколдованному замку. Мне придает решимости мысль о том, что я явлюсь к Эдану, а Персифаль будет со мной живой и невредимый — тогда меня нельзя будет упрекнуть как несостоятельного вассала, забывшего свой долг. — Проговорив так, Норемдан принялся разрубать баранью тушу. За этим занятием его застал внезапно появившийся лорд Перси:

— Наконец-то я вас нашел, дорогие друзья. Ах, сэр Джон, какой грязной работой вы вынуждены заниматься! Дан поведал мне о вашем хитроумном замысле, и я пришел разузнать, есть ли у нас надежда на избавление.

Витязи изложили все неутешительные сведения, собранные в ходе томительного рабского служения у феи.

— Господа, это просто ужасно! — промолвил Персифаль, затем он достал из-за уха гусиное перо и намарал несколько строк на обшлаге рукава. Поскольку за его одеждой в гостях у Морганы продолжал присматривать Дан (фея перестала интересоваться принцем, когда появился Ива, и Перси был буквально брошен на произвол судьбы), образ Аллалейха явил оттенок утомленного разочарования, едва он подумал об очередной стирке белых одежд беззаботного поэта. — Вот, я сочинил элегию, посвященную нашим злоключениям, — признался Перси и зачитал следующее:

О, как чудовищно жить без надежды,

(Пусть это оспорят тупые невежды).

Закрылись в отчаяньи грустные вежды —

Пред ними лишь скорби море безбрежно.

Хотел бы я узника скинуть одежды

И птицей лететь чрез то море хоть трижды.

Зачем я не чайка, с перением снежным?

Пускай я умру здесь в неволе, но прежде

Хотел передать я привет безмятежный

Той, что явилась прекрасной и нежной.

— Кто же та дама, к которой вы обратили свое послание? — поинтересовался Норемдан, отделяя окорок.

— Конечно же, несравненная леди Берегонда, — ответил Перси. — Пока мы томимся в этом плену, сердце мое изнывает от тоски. В последнее время переживания сделались настолько невыносимы, что и мне в голову стали приходить некоторые ценные соображения. Вспомните, Джон, маленького сэра Мэльдипимпеля — оружейного шуликуна, с которым многие из нашего выпуска познакомились в ночь бдения над оружием после своего посвящения. Он чуть было не лишил меня всего. Я был слишком глубоко погружен в молитву и сначала его не заметил, но потом вдруг обратил внимание, что большая груда моего снаряжения настолько уменьшилась, что уже состоит из одного короткого меча. Насилу я остановил предприимчивого Мэльдипимпеля, отнимающего у меня последнее и утаскивающего всё в толщу стены. Еле-еле успел я схватить его за полу, когда он весь уже скрывался в глубине камня с моим гладиусом, которые вы и ныне видите у меня. Тогда еще шуликун сказал, что к нему можно будет обратиться за помощью, когда между рыцарем и его подвигом встанет непреодолимое препятствие. По-моему, этот момент наступил. Правда, он еще упомянул о необходимости провести бдение над своим первым оружием и указал на меч Гибаред, который ему не удалось похитить. Если мы добавим к нему ваше оружие посвящения, сэр Джон, то легко добьемся свидания с шуликуном.

— Мое первое оружие посвящения теперь состоит из одного кинжала, который остался в пещере за пределами замка, — грустно промолвил Норемдан, — так что бдение придется провести лишь над вашим гладиусом, милорд.

Пленники, посовещавшись решили, что ночь чародеев в замке Морганы — лучший день для проведения рыцарского бдения, ведь и хозяйка, и все ее приспешники будут заняты гостями.

Весь тот вечер Ива чистил огромные котлы и кастрюли. Моргана собиралась скрыть от своих коллег и родичей увлечение молодыми рыцарями, поэтому она только раз появилась на кухне и велела Иве оставаться там. При этом она ласково потерпела его по волосам и по щеке и хотела сначала избавить от тяжелой, по ее мнению работы, но потом увидела один отчищенный котел и пришла в неописуемое восхищение. Под толстой корой окалины, которую Норемдану удалось снять, выступила золотистая поверхность. Она блистала, как зеркало, а кругом были видны прихотливые узоры, сплетенные в единое целое с колдовскими рунами.

— Боже мой! Я совсем забыла, как выглядели эти золотые жбаны, когда Мерлин подарил их мне к моему столетнему юбилею. Какое изящество! Продолжай свою деятельность, мой дорогой раб, мне приятно видеть, что ты не жалеешь своих сил в борьбе с неприглядной поверхностью этих сосудов. Твоя мощная работа доставила мне истинное удовольствие. — Тут фея удалилась готовиться к приему гостей.

Ближе к полуночи в кухне появился престарелый Первандактус. Увидев сияющие, как солнце, волшебные котлы Мерлина, он остолбенел.

— О, юноша, ты показываешь чудеса терпения и сноровки! Как только тебе удалось вернуть этим вещам тот облик, который мне памятен с дней моей молодости! Беру свои слова назад. Все-таки на что-то ты можешь пригодиться.

После этого он сообщил Иве, что хозяйка велит ему не возвращаться в комнаты, а переночевать на заднем дворе в бывшей конуре цепного дракона на удобной подстилке.

— Сторожевой дракон скончался уже около тринадцати лет назад, — пояснил он рыцарю, но после него остался удобный домик с прекрасной волшебной циновкой, которая питается блохами. Из-за этого она всегда остается чистой и свежей.

Ива обрадовался этому известию, ведь это значило, что некоторое время он будет предоставлен самому себе. Он опасался, что Дамиан будет прислуживать при раздаче блюд, но, видимо, и его внешность и молодость показались фее компрометирующими, поэтому она отправила его прятаться в старой сукнодельне вместе с злополучным Перси. Сукиодельня стояла на заднем дворе и представляла собой сарай, наполненный ломаными ткацкими станками, истощившими свое волшебство на чудодейственные вуали и папаломы. Персифаля сюда проводили те самые старушки в голубых колпачках, которые изначально вдохновляли его на ремонт ограды. Правда, теперь их было не узнать: покрытые волшебной молодильной сурьмой, они все выглядели юными красавицами. Сверкая драгоценными веерами и наколками, они пожелали Перси спокойной ночи, и каждая вручила ему по вышитой подушке. Персифаль благодарил придворных дам и экспромтом прочитал им несколько панегирических четверостиший. Витязи собрались в сарае и стали следить в щелочку за приездом гостей; наружная стенка мастерской выходила в парадный двор замка, поэтому сквозь нее можно было видеть посетителей.

Первым появился на горячем скакуне Мерлин. За его спиной трепетали гигантские стрекозиные крылья, а своим дыханием он гасил факелы верхней балюстрады. В руке он сжимал подарки для Морганы, за поясом же у него был заткнут карлик-навигатор, указующий своему хозяину путь во мраке. Когда Мерлин подъехал, карманный путеводитель затрубил в рожок из чистого хрусталя. На этот звук Моргана вышла на крыльцо и приветствовала своего родственника ласковой речью.

Второй прилетела на журавле двоюродная сестра Морганы — фея Мелюзина. Ее волшебные пальцы источали лучи, а шея была украшена ручной змеей, напоминавшей изумрудную россыпь. Моргана выбежала к сестре, не скрывая своей радости, и девушки обменялись традиционным феерическим приветствием, когда их живые локоны сплелись между собой в дружеском объятии.

Третьим вбежал в парадный двор волшебник Тердималькус. Он откинул в сторону свои атласные пуанты-скороходы, в которых он мчатся по полоскам ночного тумана, и вручил фее сетку из звезд, предназначенную для ловли птиц- гамаюнов.

— Давно не виделись, милая кума, — сказал он слегка в нос, — ты все молодеешь. С каждой нашей новой встречей я всё более пленяюсь тобой.

— Ах, милый Тердималькус, ты, как всегда, исполнен лестью и утонченным поведением. Проходи скорее в трапезную, там тебя ожидает твое любимое суфле с раковыми шейками.

Четвертым приехал маг Квазимастер — из безводных западных пустошей. На голове он нес целый дом, сплетенный из тростника и наполненный сладостями и цветами.

— Слава богу, я подоспел вовремя! Думаю, десерт еще не начинали.

— Мой любезный Квазимастер, ты, как всегда торопишься; не было не только десерта, но даже гости еще не успели доиграть первой партии в живые шахматы из заморских пигмеев. Пока закончится игра и пигмеи отдохнут, чтобы принять участие в праздничном шествии со взрывами и дымовыми завесами, ты еще сто раз успеешь вручить все свои розы ни марципаны присутствующим дамам.

Волшебница Фердалунда явилась пятой, окруженная миловидными пажами. Они держали в руках ее шлейф, сотканный из росинок кровавой зари поля брани. Она всегда была желанной гостьей в замке, потому что рассказывала Моргане о древних пытках и жертвоприношениях, принятых у кудесников Корнуолла. Волшебницы обменялись памятными подарками; это были кошель и пояс, связанные на спицах из человеческих волос.

Появился в клубах пыли и шестой гость — злобный волшебник Фаустмефис, принадлежащий к наиболее мрачному колдовскому ордену гроссмейстеров черной печати. Он ухмыльнулся хозяйке и с поклоном проговорил на змеином языке:

— Рад видеть прекраснейшую из фей. Возможно хотя бы в этот раз я узнаю, как ты относишься к моему сватовству.

— Я слишком молода, чтобы выходить замуж, любезный Фаустмефис, — промолвила фея, — если ты наберешься терпения, возможно я скажу «да», поскольку ты действительно неотразим, особенно, когда надеваешь поперек лба черный ремень из кожи саламандры — эта деталь подчеркивает красоту твоих бледно-серых глаз.

К удивлению Ивы седьмым прибыл по воздуху дядя его школьного друга Тесло — господин Кеннан Виневийде из кельтского друидического клана, с которым случайно породнился дед Норемдана — распутный сэр Иовид. Заграничный дядюшка был свеж, как никогда, а его свежеокрашенные желтые локоны изучали приятный свет.

— Ты прекрасно выглядишь, Кеннан, — промолвил Моргана, пока гость целовал ее руку, — давно хотела спросить тебя, чем ты красишь волосы?

— Это рецепт моей матери госпожи Гурдаль, — ответил Кеннан с приятной улыбкой, — я обязательно пришлю его в письме.

Восьмыми явились Медея с Ариадной в одной колеснице, запряженной шестеркой быстроногих минотавров. Они вели с собой в поводу еще маленького кентавренка, который постоянно лягал Ариадну, своей тонкой ножкой.

— Перестань артачиться, молокосос, — сказала Медея, насупив свои густые брови, — ты будешь теперь жить в замке Морганы — здесь тоже неплохо кормят и много акров садовых угодий. Тебе здесь будет хорошо. Не век же тебе прохлаждаться с нами в восточной Элладе, пора научиться чему-нибудь путному.

— Я хочу домой, — заныл кентавренок, — у меня там остались любимые игрушки.

— Мы пришлем сюда гонца с твоими игрушками, — успокаивала его Ариадна, — леди Моргана и сама подарит тебе много хорошего, пойди, поздоровайся с ней.

— Не хочу, — плакал маленький кентавр, — хочу домой к берегам Понта. Здесь мне будет скучно.

— Ариадна будет тебя навещать, — вмешалась в разговор Моргана, — я даже смогу отпускать тебя домой на каникулы.

Когда малыш увидел фею, окутанную лучшей болотной дымкой, которую когда-либо ткали подземные гномы, он воскликнул:

— Это вы — фея Моргания Полидемиургана?

Было видно, что благообразие хозяйки поразило мальчика.

— Да, это я. И если ты будешь хорошо себя вести, я покажу тебе, где скрываются в моем зачарованном лесу забавные водяные человечки.

Девятой гостьей оказалась коварная волшебница Армида. От нее Моргана не скрывала своего увлечения молодыми рыцарями, здесь они вполне понимали друг друга.

— Ну, что, у тебя сейчас есть кто-нибудь? — весело промолвила Армида и стряхнула рукавом со своей розовой щеки брызги Великого Ледовитого Океана, над которым ей пришлось лететь с очарованного острова из-за отсутствия волшебного сообщения в Атлантике.

— Да, дорогая, — оживившись, промолвила хозяйка, — пойдем, я тебе их покажу.

Витязи быстро покинули свой пост наблюдения, расположились на соломе под обломками ткацкого станка и прикинулись спящими. Когда феи появились в сукнодельне, всё пространство сарая озарилось тусклым светом, подобным мерцанию болотных огоньков. Они приблизились к пленникам, и Армида стала пристально рассматривать каждого сквозь розовую вуаль.

— Вот этого пухленького я могу отдать тебе хоть сейчас, — промолвила Моргана, с довольным видом указывая на Перси.

— Мне он очень нравится, — ответила Армида, — такой прелестный, просто загляденье. Неужели ты так легко соглашаешься с ним расстаться?

— Видишь, у меня остается еще два. Вот этот — более изящный — пришел сюда по своей воле и сделал здесь такое количество полезной работы, что я не собираюсь его стеснять. Если он захочет уйти, я не буду противиться — он иностранец, студент и думает, что устроился работать в обычный замок. Я не хочу показаться неблагодарной: после того, как он перекрыл крышу, у меня прошли мигрени; ремонт ограды освободил меня от каждодневного пробега диких туров через фруктовый сад замка. Когда же он начал приводить в порядок оружейную, мыть полы, работать в огороде, я просто почувствовала себя другим человеком — ты не можешь себе даже представить моих ощущений после нескольких десятилетий разрухи!

— Но он очень хорош собой! Пусть бы он служил тебе всегда.

— Я, конечно, предложу ему остаться, но, согласно феерическому кодексу о похищениях, свободный работник, доверившийся волшебнику как хозяину, не может быть обращен в пленника. За нарушение этого закона полагается высокий штраф.

— Да, я слышала об этом. Самым интересным мне кажется тот юноша, который спит в центре. Судя по его могучему сложению и, вместе с тем, стройности, можно предположить, что он — воин.

— Так и есть. Я приобрела его у странствующего купца, который утверждал, будто витязь был взят в плен во время битвы на Саарском полуострове.

— Он просто прекрасен, у меня нет слов! Если он теперь твой невольник, тебе очень повезло.

— Я сама довольна. Если бы ты могла видеть его глаза открытыми, ты была бы просто очарована.

— Как же он относится к тебе?

— Вижу, я ему нравлюсь, но он очень робок; это может быть вызвано отчасти его юностью, отчасти тем, что он считает меня своей госпожой, и не дерзает думать о чем-то другом, кроме исполнения моих приказов.

— Не стану любоваться на того, кого ты оставляешь себе, но если ты еще не передумала, я бы захватила того очаровательного розового рыцаря, которого ты предложила сначала.

— Да, хотела бы сделать тебе приятное. Он очень интересно говорит и пишет стихи, поэтому сможет всегда тебя развлечь; нравом же простодушен и беззлобен, как дитя, так что ты сможешь убедить его в чем угодно. Если ты останешься на пару дней, я прикажу сделать для него клетку из волшебного дерева, в которой ты легко перенесешь его через Великий Ледовитый Океан.

На этом разговор закончился и феи, еще немного полюбовавшись на витязей выпорхнули из сукнодельни двумя светящимися снопиками — бирюзовым и опаловым.

Первым прервал молчание Персифаль:

— Я возмущен до глубины души, дорогие сэры. Это беспрецедентное беззаконие!

— А как вы думали, — проговорил Дан фаталистично, — разве с феями можно иметь дело? Когда Моргана тащила вас в свой замок, вы могли бы проявить немного больше активного сознания и пресечь нечестивые намерения в корне.

— Как ты смеешь так разговаривать с его светлостью? — одернул его Ива. — То, что ты позволяешь себе по отношению ко мне, недопустимо для посторонних.

— Ах, милый Дамиан, ты совершенно справедлив в своих упреках, — вздохнул принц, — моя нерасторопность повергла нас всех в злоключение. Я действительно тогда сплоховал и чувствую себя виноватым перед вами.

— Ясно одно, — перебил Норемдан, — у нас для осуществления бегства отсюда осталось два дня.

Витязи помолчали и снова принялись мрачно смотреть в щелку на приезд новых гостей. Перед их взором мелькали перья, перепончатые крылья, чешуя — всё это было разноцветным и каждый гость был по-своему прекрасен.

Среди чародеев не встречалось ни одного заурядного лица. Ива потом мне признавался, что с этой ночи по-другому стал относиться к внешней красоте. Раньше всё прихотливое, радужное и изящное его волновало и в людях, и в рукотворных предметах. Любое милое лицо принуждало его с восторгом созерцать его красоты, упиваясь наслаждением, которое всегда сопровождало восхищение перед каждой привлекательной частью живого мира. Но после этого парада разряженных волшебников и волшебниц — своеобразных и красивых, но, как понял потом Ива, странно недостаточных — он меньше стал ценить внешнее совершенство. Казалось, в ту ночь его привычка ненасытного рассматривания была удовлетворена вполне: это был настоящий пир чувственного созерцания — одно казалось лучше другого, но под конец непонятная усталость сковала ему сердце. Она осталась на время в виде некой крошечной, но наиболее существенной части, а позднее сделалась постоянной нижней составляющей его нового сада — словно бы землей, дающей жизнь молодым побегам. Я не хочу сказать, что он стал меньше заниматься рисованием букв и узоров, или сделался менее влюбчивым, но прекрасное теперь вызывало у него не столько желание обладать им, сколько стремление оказывать покровительство и оберегать. Любование стало чаще приводить не восторгу, а к нежности потрясенного сердца. Он, конечно же, не переменил естество созерцателя на что-то другое — это было бы невозможно, раз уж он с детства имел к этому склонность — но в нем что-то изменилось, хотя мне и трудно об этом говорить, как вообще сложно говорить о вещах чрезмерно утонченных. Все это не мешало ему позднее очень тепло отзываться о Моргане, несмотря на то, что ее скверный характер всем известен. Ему не нравилось, если о ней говорили плохо, даже когда это было справедливо. Подобное меня в нем всегда удивляло, поскольку фея тогда учинила ему и его спутникам много неприятностей. Служение у нее можно сравнить лишь сидением над жерлом вулкана на насесте — это его собственные слова, хотя, возможно, они относились не к феиным капризам, а к его личным переживаниям, которыми он управлял с трудом. Она (и здесь следует отдать ей должное) не была с ним жестока или чрезмерно иронична.

В ночь колдовского фестиваля рыцари провели свое бдение над клинком принца, хотя им и было не по себе из-за чудовищных звуков, доносящихся с танцевальной площадки. Сэр Мэльдипимпель не замедлил появиться из кучки мякины, но посетовал, что кругом нет ни каменной стены, ни камней, где бы он чувствовал себя в своей тарелке. Когда Норемдан принес ему громадный булыжник, шуликун с благодарностью несколько раз прошел сквозь глыбу, утверждая, что лучшего павильона для дипломатической встречи ему встречать не приходилось. Он тут же открыл трем юношам все секреты дома и рассказал, как найти зазор в магическом кольце Морганы. Гном посоветовал пользоваться услугами Дана, поскольку он не подвергался феерическим чарам, в отличие от молодых рыцарей и, по мнению Мэльдипимпеля, мог выходить наружу без особых препятствий. Разлом эфира находился в бурьяне за заглохшим фонтаном в заброшенной части парка с западной стороны.

— Но имейте ввиду, молодые люди, — сказал он напоследок, — если вы преодолеете чары Морганы ее стрижкой, но хотя бы отчасти будете принадлежать этим местам, вы не выйдете из зачарованного замка через зазор кольца, даже если бы фея сгинула вовсе. Выходя наружу, нужно иметь твердое желание выбраться и больше не возвращаться сюда никогда.

Витязи от всего сердца поблагодарил оружейного шуликуна, он вошел в камень, после чего Норемдан отнес булыжник к берегу ручья на его исконное место. Поскольку в сукнодельне было прохладно, друзья перебрались в драконью конуру, предназначавшуюся для Ивы. Здесь было гораздо теплее, а волшебная циновка тотчас нагрелась сама собой, когда странники устроились на ночлег.

На следующее утро пленники стали совещаться по поводу Морганы и стрижки ее волшебных волос. Лорду Перси сразу не понравилась эта затея как рискованная и неприглядная авантюра.

— Лишая эту даму волос, мы совершим предательство, недостойное истинных рыцарей, — промолвил он с выражением оскорбленного благородства. — Я предлагаю отправить Дамиана к моему дядюшке за помощью. Это будет лучше всего.

— Государь не сможет мгновенно бросить войско, и ехать сюда, — возразил Норемдан. — Посылать же кого-то не имеет никакого смысла — их постигнет та же участь, что и нас. Убедить фею сможет только король из рода вещих конунгов. Когда же он приедет сюда — если захочет, конечно, пренебречь государственными интересами ради собственных семейных дел — ваша светлость уже будет находиться далеко отсюда — даже уже не в клетке над Ледовитым Океаном, а где-нибудь в недоступных широтах.

— Мне кажется, что, если Персифаль сначала заболтает фею своими поэтическими экспромтами, а потом быстро срежет ей все волосы, мы значительно продвинемся в деле нашего побега, — заметил Аллалейх.

— Почему бы тебе не сделать эту черную работу самому? — взвился Ива. — Твой безэмоциональный нрав легко поможет тебе вообразить, будто фея — это пенек, а ее кудри — букетик опят.

— Я не настолько бесстрастен, как вы думаете, господин. Мне не приходилось увлекаться женщинами серьезно, потому что я не хотел бы продолжать свой царский род в рабстве.

— Ты раньше никогда не говорил об этом, — сочувственно ответил Ива. — Если после нашего спасения из этой дыры, тебе кто-нибудь понравится, ты смело можешь рассчитывать на свободу.

— Если я встречу девицу, которая могла бы мне дать нечто большее, чем я имею на вашей службе, сеид, я воспользуюсь вашим предложением. Но вернемся к нашей не совсем приятной теме. Я бы легко мог срезать волосы Морганы, но она никогда не допустит меня к себе. Пока я работал в замке, я имел доступ везде, кроме внутреннего кольца комнат. Всё это время я находился во внешнем кольце без права пройти дальше или увидеть хозяйку.

— Не подумайте, милостивый государи, что я струсил, или совершенно равнодушен к вашим страданиям, — вмешался Перси, — я мог бы попытаться исполнить то, что мне предписывает рассудительный Дамиан (хотя мне и претит столь подлый поступок), но я не уверен, что у меня безупречно получится техническая сторона мероприятия. Моргана не удивится, если я приду к ней и даже сяду у ее ног с новым свитком стихотворений, но у меня, скорее всего, не сладится сам процесс обрезки. Поскольку наиболее близким хозяйке является, вне всякого сомнения, сэр Джон, может быть он возьмет на себя эту непростую миссию.

— Я не стану резать такую красоту! Даже не намекайте мне про это! — воскликнул Ива, дико сверкая глазами. — Лучше помру, даже не увидев Эдана, но этого не буду делать!

— Хорошо, хорошо, — мягко проговорил Дан, — не будем возвращаться к этой болезненной для вас теме. Остановимся пока на ведущей роли лорда Персифаля. Полагаю, что если вы потренируетесь, сэр, на пучках сухой травы, в ваших руках появится больше сноровки. — С этими словами Аллалейх достал из кармана своего хозяйственного фартука большие садовые ножницы.

Витязи отправились в камыши к протухшему пруду. Поскольку большинство гостей осталось на ночь, чтобы продолжить фестиваль на следующий день, в замке царило полное умиротворение: все спали после бурно проведенной ночи и ни за одним из витязей никто не посылал.

Сначала Персифаль долго не мог смекнуть, как работают ножницы. Вскоре, однако, терпеливый Аллалейх научил его снимать их с предохранителя и показал, как их следует держать. Принц сначала действительно смог отрезать небольшую горстку камышей, но потом он также отрезал себе часть штанины вместе с фрагментом ноги и уронил ножницы в зловонный пруд. Дан, не желая далее продолжать это кровавое зрелище, достал свой инструмент со дна, для чего ему дважды пришлось нырнуть под слой ряски. Вынырнул на поверхность он уже с лицом фаталиста и сказал:

— Полагаю, сеид, что мы обречены обитать в этом замке до тех пор, пока государь не вернется из похода. С сэром Персифалем мы можем попрощаться уже сегодня.

— Ну, ладно, — мрачно отозвался Норемдан, — я попытаюсь что-нибудь сделать.

— Неужели вы решили отступиться от вашего прежнего пылкого заявления, Джон? — с живостью вскричал Перси.

— Нет, есть другой способ. Ничего резать я не буду, но если Аллалейх сошьет мне плотный чепчик из мешковины, я попробую убрать косы Морганы под этот чепчик.

Это решение исполнило спутников Норемдана радостным ожиданием. Сам же он выглядел очень расстроенным и весь день ни с кем не разговаривал.

Утром Аллалейх, вручая Иве чепчик из суровой холстины, осторожно спросил его:

— Есть ли у вас какой-нибудь план, господин?

— Да, есть ли у вас какой-нибудь план? — растерянно поддакнул Перси.

— Если вы имеете в виду уловки и хитрости, то нет. Сразу предупреждаю — я не собираюсь ее обманывать. Скажу, что хочу посмотреть на ее волосы. Если она уступит, я попытаюсь заплести их и убрать под куколь, если воспротивится, я оставлю всю затею.

— То есть как? — проронил принц, который уже видел деревянную клетку Армиды, стоящую во дворе, и чувствовал себя неважно.

— Единственно, чем я могу отсрочить ваш отъезд, милорд, точнее — отлёт, это сломать вам ногу, чтобы приезжая фея меньше прельщалась вами и позволила бы остаться до полного выздоровления.

Норемдан делал это предложение с таким мрачным видом, что принц не решился сначала ничего ответить. Настроение сурового собеседника не позволяло сомневаться в серьезности его намерений.

— Желаю вам успеха, сэр Джон, — робко промолвил он под конец, — пусть у вас всё получится.

Около полудня, когда Моргана проснулась и потребовала Норемдана к себе, он направился к ней с решительным видом, напутствуемый друзьями.

— Думаю, он не справится, — сказал Дан спокойно и отправился подстригать кусты вдоль главной аллеи парка.

Персифаль ушел в сад и спрятался там в беседке, чтобы не столкнуться с Армидой.

Когда Ива вошел во внутреннее кольцо покоев, его встретил весенний ветер, наполненный ароматом цветущей черемухи, который носился по комнатам и разметывал всюду мелкие лепестки.

— Я устроила эту весну для тебя, мой милый раб, — сказала Моргана, завидев Иву в конце анфилады. Она сидела в своем маленьком кабинете возле спальни на леопарде, служившим ей диваном, а голубая фата развевалась вокруг ее головы шарообразные парусом, наполняясь подвижным воздухом.

— Как ты изволила почивать, госпожа? — спросил Ива, опуская глаза.

— Прекрасно. Но по тебе не скажешь, что ты выспался. Наверное, тебе мешал шум гостей, потому ты такой грустный. Почему же ты не принес мой любимый чай с душицей и мятой?

— Я подумал, что ты захочешь не чай, но обед. Ты, наверное, проголодалась — солнце уже высоко. Пришел узнать, какое блюдо готовить.

— Да я очень голодна, но есть я не буду, не считая мелких закусок.

На столике вдруг появилось блюдо неизвестных ягод, напоминающих вишню, но гораздо более крупных.

— Это винные ягоды Клеопатры, — продолжала фея, — не хочешь ли ты разделить со мною трапезу?

— Нет, госпожа.

— Расскажи мне свою скорбь. Ты хочешь вернуться на службу к своему королю?

— И это тоже, госпожа, но есть и другое желание, легко выполнимое.

— Вырази его, мой прекрасный раб, если я захочу, то исполню твою просьбу.

— Я желаю посмотреть на твои волосы, которые ты всегда скрываешь под фатой, — с усилием сказал рыцарь.

— Ты действительно жаждешь этого? — спросила фея, смеясь, но глядя в глаза Иве слишком пристально.

— Да, я этого очень хочу, — ответил он, возвращая ей прямой взгляд.

— Вижу, ты не обманываешь. Но что ты будешь делать, когда увидишь их?

— Я хотел бы с ними поиграть, — проговорил пленник, не задумываясь.

— Ты очень насмешил меня своей прямотой. Возможно, я бы и согласилась исполнить твою просьбу, но пойдем в сад, где много солнца. При ярком свете мои косы поразят тебя больше, чем тебе бы того хотелось.

Они прошли через кристалл оранжереи и вышли на поляну, окруженную со всех сторон живой изгородью. Здесь в беседке был раскинут ковер с длинным руном, на котором лежал большой гребень, утопавший в нем, как лодка среди волн.

И тут начался ужасный и неравный поединок злополучного рыцаря с волосами феи Морганы. Все тяготы его описать почти невозможно — настолько они были невыносимы и неописуемы. Здесь и срывание смелою рукою эфемерной фаты, которая уползала по ковру, подобная обиженной змее. Здесь и нападение тысячи ворсотелых зверей, когда на Иву хлынул неуемный водопад злато-карих локонов, которые сверкали в полуденном солнце, как стекло, раскаленное до красна в горниле, и сразу обвивались вокруг его руки, словно виноградная лоза вокруг древесного ствола. Тогда от неожиданности он отпрянул, как от пламени, под насмешливые возгласы зловредной феи. Он боролся с неистовством кудрявых волн и показывал чудеса богатырской силы, когда с усилием разнимал их настойчивые объятия, запутываясь, тем не менее, в неистовстве волшебных рептилий, как пойманная рыба.

— Твоя мощь просто поразительна, — сказала Моргана, и слегка ослабила натиск своих кудрей.

Они больше не вились упрямыми и жадными потоками, но завихрились тончайшими кольцами, рассыпаясь вокруг Ивы бисером и вьюгой. Рыцарь присел на дерновую скамью и притянул фею к своему левому плечу. Ему показалось, что Моргана уменьшилась на пол пяди, когда она опустилась ему на колени, так плавно, как серебряная гривна идет ко дну в реке.

— Как же ты собираешься играть с моими волосами? — спросила его нежно хозяйка.

В это время одна ехидная прядь задумала недоброе: она была готова залепить витязю глаза и принялась наматываться вокруг его чела, подобно нескончаемой чалме щеголеватого падишаха. Рыцарь, однако, не уступил, но одним легким движением стряхнул ползучий венец со своей головы. Спираль рассыпалась мириадами тигровых лилий, укоренившихся в земле у ног пленённого воина.

— Для начала, немного приведу твои локоны в порядок, чтобы они остепенились. — Промолвил он и поднял с ковра гребень, который сначала пятился, подобно крабу, а потом дерзнул дважды клюнуть его в ладонь.

Он принялся осторожно расчесывать волосы Морганы, окружавшие его со всех сторон облаком. Ива прикасался к фее бережно и следил, чтобы ни одна из прядей не обвилась вокруг него. Сначала локоны не слушались гребня и то игриво прядали ему в лицо, то стремились окутать его локти непроницаемым коконом. Он терпеливо раскладывал их рядами на груди Морганы, смотревшей на него с любопытством и одобрением, много раз боролся с ними и понуждал оставить игру и обратиться к отдыху. Вскоре многие пряди согласились лежать смирно и лишь иногда напоминали о себе трепетанием, если он слишком долго оставлял их без внимания и переставал гладить.

Когда большинство прядей успокоились, он взял одну из них кончиками пальцев и принялся свивать плотный жгутик. Это напомнило ему дни отрочества, когда они с Лердином и Кнутом — отроками отца — плели и чинили рыболовные сети на берегу Ирта у своих лодок. Волоски сперва не хотели укладываться в косу, но, смеясь, выскальзывали из рук, как жидкое золото. Ива тогда снова брался за гребень и гладко расчесывал нескончаемые ленты волос, пока они не делались шелковистыми и податливыми. Гребень же шел по волнистой меди, как струг среди бурного моря. Первая коса получилась неровной, из-за беспрестанного сопротивления, но очень плотной — подобной плетеной коже на аркане. Когда она подошла к концу, Ива защемил ее тонкий хвостик стальным звеном от боевой кольчуги Персифаля, который он согнул пальцами. В это время ему показалось, что рост феи уменьшился на одну пядь.

— Ну, что, ты еще не наигрался? — спросила она рыцаря, блеснув на него влюбленным взглядом своих остроконечных глаз.

— Нет, госпожа, позволь мне еще поиграть, — ответил Ива, склоняясь над Морганой.

— Если ты не скучаешь, то я немного посплю, — промолвила фея устало, — а то из-за гостей я тоже недосыпала, а теперь мне так хорошо, что не хочется думать о том, что будет впереди.

— Мне тоже не хочется об этом думать, — согласился рыцарь и ласково положил голову красавицы на сгиб своей руки.

Он взял вторую прядь — толще первой — и она заструилась по его пальцам и заиграла в лучах солнца нестерпимым блеском. Это сверкание было настолько сильным, что он с трудом мог смотреть на нее, и у него начали слезиться глаза. Когда он доплел косу до половины, слеза сорвалась с его ресницы и упала на Моргану. Фея открыла вежды:

— Ты уже плачешь, но всё еще не наигрался, мой нежный пленник?

— Нет, госпожа, позволь мне еще поиграть, — ответил рыцарь, вытирая слезы рукавом, — твои волосы слишком ослепительны и язвят мне глаза, но они мне всё равно нравятся. — Молвив так, Ива привлек к себе хозяйку ближе, прижимая ее к своей груди.

— Мне так хорошо, что не хочется думать о том, что будет впереди.

— Мне тоже не хочется об этом думать, — согласился рыцарь и стал плести косу дальше.

Прядь проникала сквозь его ладонь, как лучи в щели ставня, и он не знал, где начало, а где конец у той дороги, по которой он блуждал. Коса подошла к концу, но она оказалась развитой в той части, что плелась во время бодрствования феи. Ива принялся распускать свое вязание, дабы перевить плотнее ослабленный участок. Когда он делал это, руки его не слушались, а в глазах рябило так сильно, что он видел перед собой четыре руки и восемь кос. Он решил не смотреть на свою работу, но прикрыл веки и стал продолжать на ощупь. Вдруг ему показалось, будто он отрывается от земли и летит в непроглядную тьму, из которой нет возврата. Он поскорее открыл глаза: перед ним был всё тот же луг, а на коленях у него сладко спала Моргана. Она казалась совсем небольшой и легкой, потому что снова уменьшилась на одну пядь. Ива защемил кончик второй косы кольцом от боевой кольчуги, до боли нажимая на сталь пальцами. В этот миг он поднял глаза и увидел за цветущей оградой лица своих милых друзей — Дамиана и Персифаля. Они подбадривали его взглядами и делали отчаянные знаки продолжать работу.

Ива взял в руки третью прядь — толще предыдущей — она напоминала желоб, по которому струится мёд разных оттенков от зеленоватого до вишнево-красного. Прядь ложилась широкими кольцами вокруг его запястья и ее прикосновение было сплавом шелка, янтаря и металла; потом она медленно ослабляла свои объятия и сворачивалась в плотный свиток. Развивая его, Ива увидел на его зеркальной поверхности пленительные картины то странные, то пугающие, но неизменно привлекательные, тянущие за сердце и расслабляющие душевное внимание. У него закружилась голова, словно он выпил много вина. Тут взгляд его упал на всё остальное: количество незаплетённых волос его ужаснуло — они были везде и затаенно мерцали, как тлеющие угли. Он увидел себя среди огненного поля — его чернота была притягательна до жути, его рыжина волновала до исступления. Ржавые рытвины переходили в червонный пурпур, через полупрозрачную патину бронзы проступали янтарные руны.

— Не смотрите на всё это, господин! — послышался знакомый голос Дана, зазвучавший в кромешной пустоте. Ива очнулся, у него в руках был раскрытый свиток третьей непреодолённой пряди. Чтобы не видеть завладевающих картин, рыцарь повернул его обратной стороной. Прядь перекрутилась винтом и фея проснулась.

— Ты еще не наигрался, мой несравненный раб? — спросила она сонным голосом.

— Пока нет, — ответил Ива, отирая со лба капли холодного пота, которые казались тяжелыми, словно ртуть, и едкими, как негашеная известь, — позволь мне еще поиграть.

Моргана снова закрыла глаза, а рыцарь стал разгибать жесткий валик зеркального свитка. От напряжения у него затрещали сухожилия на запястьях. Наконец прядь поддалась и, словно побежденный зверь, тихо зарычала и стала ластиться. Ива стал ее оглаживать и опять принялся за плетение. Он подтягивал каждую отрасль особенно плотно и под конец коса была ровной и плотной, как колонна из красного египетского порфира. Он закрепил ее хвостик обрывком кольчуги, сгибая и разгибая ее звенья из вороненой стали пальцами.

Ива хотел вязать следующий сноп в волос, но не мог оторвать взора от округлых локонов, раскинувшихся вокруг него нежным покрывалом. Они манили склониться к ним и упокоиться навечно. «Так я никогда не закончу», — подумал рыцарь про себя. Он решил представлять себя в другом месте — будто он сидит на берегу Ирта и плетет сеть. Сначала воображение ему помогало, он успокоился и следил только за перевиваемыми звеньями. Но потом с новой настойчивостью раскинулся у его ног манящий ковер и ему захотелось нырнуть в него с такой непреодолимой силой, что он всё ниже склонялся над Морганой, и чем ближе его лицо придвигалось к земле, тем непреодолимее ему хотелось погрузиться в огненные волны. Он хотел выпрямиться, но не мог, словно некая сила влекла его вниз. Вот он уже касается щекой колючих выступов на ее диадеме, вот уже пояс Морганы упирается остроконечными рубинами в его грудь. Как будто сквозь сон долетают до него звуки далекого разговора. Один более твердый голос четко выделился в пустоте:

— Он не сделает этого, она ослабила его своими чарами. Он не сможет, это уже видно.

Другой — более мягкий и страдающий произнес:

— Он сможет, ведь он всегда хотел вернуться к Эдану.

Услышав имя короля, Ива встрепенулся и поднял голову. Дан и Персифаль всё также стояли у ограды, хотя солнце давно пошло на убыль и тени удлинились. Рыцарь снова стал плести, стараясь затягивать крепче и работать быстрее. Он уже не смотрел, сколько осталось впереди, но упорно держал перед мысленным взором берег родного Ирта и будто он совершенно свободен и плетет сеть для рыбы. Какой-то участок пути ему удалось пройти незаметно. С каждой новой косой сил у него прибавлялось, он перестал о чем-либо думать, но погрузился в ритм одних и тех же движений, как бывает во время жатвы. Его немного развлекло, когда в сумерках в беседку зашел Дан с масляной лампой и стал светить. Моргана настолько уменьшилась, что лежала на коленях рыцаря, как младенец. Только огромные косы расстилались всюду, точно морские канаты, но в них не было ничего волшебного. Они спускались на землю ровными рядами и лежали там совершенно потухшие и неподвижные. Наступила ночь. Когда показались звезды, Ива стал сворачивать каждую косу крендельком и прикалывать шпильками, сделанными накануне из стальных перетяжек щита лорда Перси. Когда все волосы были уложены на голове волшебницы упругими улитками, Ива стал натягивать чепчик из мешковины. Он был немного маловат, и рыцарь боялся, что он будет стеснять Моргану, но она еще немного уменьшилась, и шапочка пришлась ей точно впору. Ива завязал шнурочки чепчика у нее под подбородком и осторожно положил фею на дерновой скамье.

— Не нужно ее оставлять здесь, господин, — сказал Аллалейх, — она может выпутаться раньше, чем мы удалимся из этих мест. Ее нужно взять с собой, чтобы она находилась перед глазами, и мы были бы уверены, что ее новая прическа в полной сохранности. — С этими словами Дан положил спящую Моргану в бездонную сумку Персифаля, которая скрыла чародейку полностью.

Витязи решили не откладывать побег, но сразу направились к разлому эфира в заброшенный уголок парка. За ржавым остовом испорченного фонтана висело волшебное кольцо чар в виде полосы вечернего тумана. У куста мокрого бурьяна был ясно виден зазор в пелене дымки. Дан сразу прошел сквозь разрыв и оказался по ту сторону очарованного эфира. За ним шел лорд Персифаль. Он преодолел воздушные врата с некоторым усилием, словно продирался сквозь заросли, но вскоре и он перешел волшебную границу. Настала очередь Ивы. Он хотел перейти к своим друзьям, не видя перед собой никакой преграды, но неведомая сила удерживала его в саду Морганы. Он хотел преодолеть препятствие с разбега, но только ударился о воздух, словно о твердую стену. Он упал в высокую крапиву, наполненную росой. Это его настолько смутило, что он поднялся медленно, словно весь наполнился свинцом и, шатаясь, снова подошел к воздушным вратам. Рядом стояли его друзья, казалось, он может дотянуться до них рукой, но они были недосягаемы для него. Внутренняя борьба, которая была его постоянным спутником все эти дни, измотала его сильнее, чем мог бы измучить ратный труд. Он чувствовал себя совершенно опустошенным.

— Идите, друзья, вы видите, что я не могу последовать за вами, — сказал он задыхаясь. — Дан, помни, что вне моей службы ты свободен. У тебя с собой много золота; устрой свою жизнь — будь рыцарем нашего короля — это самое достойное что может приусвоить твое царственное имя и христианское воспитание. Если тебе что-нибудь понадобится, обращайся к моему брату Горану и считай мой дом своим домом.

Норемдан бессильно опустился на траву у ног своих спутников, он хотел им махнуть рукой на прощанье и его взгляд упал на Персифаля. Его кроткое лицо сморщилось, на лбу появились морщины, и весь лик словно бы принял печать дряхлости, ни с чем не сравнимой старческой мягкости. Раньше Ива не видел в нем ничего подобного и, несмотря на странность этого образа и полное несовпадение с чем-либо знакомым, в чертах принца ему почудилось что-то неуловимо связанное с Эданом.

— Ободритесь, сэр Джон, — промолвил Перси со слезами на глазах, — если вы утвердите в сердце неколебимое желание выбраться отсюда, вы преодолеете препятствие. Вы затрудняетесь в переходе, потому что некая частица вашего сердца принадлежит этому месту.

Вид Персифаля задел глубинные струны существа скорбного рыцаря. Он поднялся с земли.

— Вам слегка нравится Моргана, сеид, поэтому вы не можете перебраться сюда к нам, — прозаично заметил Дан, — неужели она вам дороже государя?

— Нет, никогда! — воскликнул Ива так громко, что с соседнего дуба посыпались желуди. Он снова подошел к разлому и, переступив невидимую черту, оказался в объятиях дорогих друзей.

Персифаль бросился обнимать Норемдана, прижимал его к своей груди и, не находя слов, то и дело повторял: «дорогой сэр Джон, дорогой сэр Джон». Дан стоял рядом и бесстрастно созерцал эту сцену. Наконец, когда прилив немного утих, витязи пошли через некогда зачарованный луг к пещере, где оставили свое снаряжение. Поскольку чары больше не действовали, трава не казалась подстриженной — она доходила странникам до пояса и, наполненная росой, мочила одежду. Заметив, что сума лорда Перси погружается в росистые стебли, Ива сказал:

— Позвольте, я возьму Моргану у вас, милорд. Боюсь, что она намокнет в вашей торбе и простудится.

Друзья достигли пещеры и стали собираться в дорогу. Аллалейх развел костер, чтобы отварить впрок достаточно полбы, лорд Перси сел за свою записную книжку, а Ива достал из сумки спящую Моргану и стал ее пеленать в лучшую камизу Дана.

— Хорошая идея, — заметил Аллалейх, — везти ее связанной будет гораздо спокойнее.

— Я хочу устроить ее получше, — объяснил Норемдан, — так она всё время лежит в неудобном положении, но если ее прикрепить к кусочку щита, она будет помещена в удобной люльке.

Дан покачал головой и отошел к своему котелку. Эта мысль, однако, вызвала сочувствие нежного Персифаля. Он сам подал Иве свой деревянный щит, обитый несколькими слоями кожи, и смотрел, как Норемдан вырезает из него топором сегмент, подобный маленькой лодке. После этого щит принца принял форму полумесяца. Ива прибинтовал фею рукавами рубашки к люльке и расположил ее в торбе так, чтобы головка выглядывала из мешка, и Моргана могла бы свободно дышать. Ее личико выражало умиротворение. Она сладко посапывала, иногда что-то лепеча во сне.

Когда сборы были закончены, и витязи, невзирая на ранний час, поели, Ива стал звать Паруса. Вещий конь не замедлил появиться из рощи. За ним бежал Змей, а невдалеке были видны гнедой и серый — они едва поспевали за напористыми жеребцами Норемдана. Парус вновь претерпел значительные изменения — он выглядел теперь как чрезвычайно крупный взрослый конь, не уступавший своей мощью ивиному вороному. Лорд Перси обрадовался, как дитя, возвращению лошадей — ведь он ничего не знал о разговоре с Паром после своего пленения феей. Вещий конь соблюдал этикет и не разговаривал, хотя было видно, что он очень рад встрече, но из-за деликатности не выражает собственных чувств слишком явно, опасаясь вызывать ревность Змея. Вороной был менее сдержан, он подбежал к Иве, храпя и вскидывая голову, но не решался просить ласки открыто, потому остановился от хозяина на некотором расстоянии. Парус тоже не стал по-детски ластиться к своему рыцарю, он приостановил свой восторженный бег, пропуская Змея вперед как старшего. Ива сначала стал оглаживать вороного, чем вызвал нечаянную радость коня, не верившего собственному счастью. Потом он также приветствовал белого. Хотя ему очень хотелось прокатиться на Парусе, на которого он никогда не садился, он предпочел Змея, не желая его обидеть.

До рассвета витязи успели значительно отдалиться от замка Морганы, перешли вброд Руту, и помчались в сторону белых менгиров. Не доезжая каменных столбов и ореховой рощи в пойме речного притока, они повернули на юго-запад. Фею все это время вез Перси, перекинув сумку через плечо, но потом Ива обратил внимание, что Моргана во сне принималась то и дело жалостно хныкать. Тогда он взял ее люльку себе на седло, и личико Морганы вновь приняло блаженное выражение. Правда от ее присутствия начал нервничать Змей. Он в страхе прядал ушами и косился на злополучный сверток. Пользуясь возможностью, Ива пересел на Паруса. Белый конь не боялся феи, он шел необыкновенно ровно и не обращал внимание на ее компанию.

Вечером Пар нашел возможность сказать своему хозяину:

— Вы очень хорошо сделали, что взяли волшебницу с собой — так она не сможет вредить, а оторванная от своих очарованных владений не скоро придет в себя, но когда мы подъедем к дороге на царс тво Мерлина, ее лучше оставить там на перекрестке: он ее родственник и позаботится о ней. Как только мы сделаем это, наша стремительность должна возрасти в три раза против нынешней, иначе мы все погибнем, поскольку Моргана захочет отомстить.

На расстоянии дневного пути витязи увидели перекресток с диоритовой стелой Мерлина.

— Самое время расстаться с Морганой, — заметил Дан, слышавший вечерний разговор.

Ива нехотя спешился и подошел вместе с люлькой к каменному столбу. На личике феи появилось скорбное выражение, предшествующее расставанию.

— Может быть, лучше подкинуть ее на крыльцо Мерлину, — неуверенно сказал Ива, — боюсь, как бы ее здесь не продуло, пока ее обнаружат.

— Кладите и поедем, господин, — сказал Аллалейх сурово, — нам нужно выиграть время. Когда ее найдут, мы должны быть уже далеко.

Рыцарь осторожно опустил Моргану в цветущий клевер у дороги и кинул на нее прощальный взгляд: фея была прекрасна и печальна. Он заставил себя не смотреть на нее и вернулся к своим товарищам. Всадники пустили коней в галоп и за этот день покрыли значительное расстояние. Солнце было еще высоко, когда они увидели в дали башни Вияна на скалистом утесе, возвышающиеся над темной полосой елового леса. Когда в вечереющем воздухе стала разливаться хвойная сырость, витязи выехали к четырем скорченном дубам, стоящим на скалистой хребтине.

Вдруг из-за камней показалось странное существо. Его вершина прикрывалась шлемом, а по сторонам выступали мохнатые лапы, подобные львиным. Самое уродливое безобразие состояло в отсутствии тела — члены крепились прямо к лицу — узкому и высокому, как туловище. Незнакомец хотел оставаться незамеченным, поэтому медленно пополз на щеке по склону, собирая бородой песок.

— Это пантэкефалы, или омнекифы, — негромко проговорил Парус, — здесь будет необходимо принять бой, господин, потому что они — посланцы Мерлина.

В это время из-за холма появились еще несколько голов в шлемах. Их лица напоминали бы человеческие, если бы не были вытянуты, словно живые сталактиты. В лапах чудовища сжимали мечи и секиры. Всадники остановились. Ива пожалел Пара для предстоящего боя и охотно бы пересел на Змея, но подумал, что Парус может обидеться, поэтому спешился. Монстры не отличались чрезмерным ростом и Норемдан решил сражаться двуручником, который только обретал необходимую свободу при пешем положении воина. Поскольку он был первым, кто взялся за оружие, омнекифы ринулись на него с боевым кличем Мерлина. Ива стал разить по личинам, широко размахиваясь. Он чувствовал в себе прилив сил, потому что уже давно не вступал в битву и не играл с оружием. Полчище монстров стало увеличиваться: они ползли по скалистой хребтине, перебирая нижними щупальцами и скатывались по песку на металлических нащёчниках, огромных, как пехотные щиты.

Дан занял место рядом со своим господином и сражался тесаком и ножом. Персифаль схватился за секиру, но замешкался.

— Я не могу ударить по лицу! — воскликнул он в отчаянии.

Поскольку монстры не имели других частей человеческого тела, кроме лица, его возглас следовало воспринимать как повод к последовательному фатализму, но поскольку Аллалейх был слишком занят, этому настроению в компании было не суждено проявиться. Перси сначала метался, не находя себе места, а потом бросил боевой топор наобум в гущу врагов. Тот, однако, предпочел взвиться над полем битвы и мягко опустился на крону дуба, подобно длинноносой птице. Принц отбежал к лошадям и зарылся лицом в гриву своего коня.

Натиск омнекифов, встретившись с жестоким отпором, пошел на убыль. Несколько оставшихся в живых воинов перемахнули через косогор и исчезли из вида.

— Думаю, они помчались за подкреплением, — сказал Аллалейх, вытирая с лица пот. — Если ты хочешь умереть со мной, — ответил Норемдан, — милости просим, но необходимости в этом нет. — Он вытер Тулидун пучком травы и хлебнул воды из бурдюка. Его взгляд упал на секиру, устроенную на дереве. Дубок рос на высоком скалистом обрыве, поэтому боевой топор был вне досягаемости.

— Я не оставлю вас, сеид. Хотел бы разделить вашу судьбу. Только у меня есть к вам маленькая просьба. Топор Персифаля пришелся бы очень кстати.

— Ты предлагаешь мне подрыть скалу? — спросил Ива и, на всякий случай, запустил в дубок, приютивший секиру, камнем. Топор застрял основательно и даже не поколебался.

— Если вы встанете под обрывом и сильно крикнете, звуковая волна может произвести желаемое действие, нужно только правильно рассчитать угол.

— Ну, рассчитывай, — усмехнулся Норемдан, втыкая двуручник в землю. Дан погрузился в краткое размышление и указал Иве место для проведения эксперимента. — Что же я должен, по-твоему кричать, фантазер?

— Попробуйте сначала крикнуть просто «эй».

Рыцарь послушался. От его возгласа ветви затряслись, и на землю упало гнездо неизвестной птицы, но секира осталась на своем месте. — Неправильно выбран угол, — невозмутимо проговорил Дан с полной серьезностью. — Отойдите немного подальше и воскликните так: «А-га-гай».

— Текст сам сочинил? — проговорил Ива насмешливо, но все-таки согласился повторить попытку. От его голоса дуб качнуло, а секира сорвалась вниз. Аллалейх взял ее в руки с чувством глубокого удовлетворения.

— Теперь я буду вам по-настоящему полезен.

— Ты не обязан умирать здесь со мной, милый, — промолвил Ива с теплотой в голосе. — В любом случае, прости меня за всё.

— Простите и вы меня, господин.

Не успел он договорить, как небо застило темной тучей. Через несколько мгновений рать омнекифов, несомых сиринами, — многочисленная и уродливая заполнила всё пространство вокруг. Ива не стал дожидаться атаки, но сам стал нападать. Он врубился в гущу чудовищ, казавшихся сплошным облаком металлического лязга. Верный раб следовал за ним, но Норемдан очень искусно оттеснял его в тыл, так что Дан всё время оказывался под защитой своего господина. Видно было, как он начинает нервничать и пытается вызвать удары на себя, но здесь он не мог тягаться с Ивой, еще в военной школе освоившим множество уловок для единоличного овладения противником в групповом поединке. Ива, как никто другой, умел оттеснить товарищей в сторону, когда они вместе нападали на своего молодого учителя — лорда Меленхейма, с тем, чтобы улучить себе больше его внимания.

Рыцарь отдался битве со страстью, но его долго не посещало свойственное ему в бою бездумное неистовство, поскольку для этого необходимо было забыть о лицах, что в данном случае было невозможно. Со всех сторон его окружали глаза и носы, возникающие в вихре львиных лап и блистающих живым заревом шлемов. Противников было так много, что в исходе битвы сомневаться не приходилось. Ива понял это с особой отчетливостью, когда получил первую в своей жизни тяжелую рану в верхнюю часть живота. «Вот, как это бывает», — подумал он, чувствуя страшную боль и обливаясь кровью. Он много видел тяжелых увечий у других, но иметь их на себе было для него откровением. Вскоре последовало еще два полусмертельных поруба: один сквозной под ребрами, а второй в корпус со стороны поясницы. Ива чувствовал, что ему осталось жить недолго, но вместе со слабеющими силами и помутнением сознания на него нашло то воинское вдохновение, от которого его предостерегал лорд Меленхейм на учениях. Он отдался этому последнему приливу неестественной мощи с самозабвением. Он не чувствовал боли от других тяжелых ран, последовавших за первыми. Его окровавленная ярость была настолько чудовищной, что Дан не мог продолжать наступление. Он стоял в гуще схватки рядом со своим господином и только отражал удары, случайно обращенные на него, но всё его существо было сковано едва ли не мистическим ужасом. Ива действительно был страшен: он двигался под коркой запекающейся крови, сделавшийся черной от вплавленной в нее земли, как живая могила. Его широко открытые невидящие глаза странно выделялись белым и изжелта-карим на фоне залитого кровью лица, хранившего звериную неподвижность. Он держал двумя руками Тулидун, мерцавший своим единственным рубиновым оком, как зримое выражение жажды крови. Чувство ужаса вскоре посетило и врагов. Омнекифы стали сбиваться в небольшие стада и отступать, когда же Ива закричал, выскакивая из порогов собственного голоса, боевой клич клана Крик, монстры обратились в бегство. На поле битвы снова появились сирины и стали поспешно уносить расстроенное войско в пределы Мерлина. Ива продолжал кричать и размахивать мечом даже тогда, когда вокруг нс оставалось ни одного живого противника. Аллалейх хотел его унять, но не знал, как подступиться, и только повторял: «Господин, успокойтесь, мы победили». Наконец, Норемдан, обессиленный потерей крови, упал на землю. На нем не было живого места — он весь представлял собой одну сплошную рану. Он лежал на земле, как огромный кровяной сгусток, и прижимал к себе меч. Дан хотел забрать у рыцаря Тулидун, но не мог разжать его руки.

— Он умер? — спросил Персифаль, обливаясь горючими слезами.

— Нет, я слышу, как он дышит, — ровно сказал Аллалейх без всякого выражения.

— Что же нам делать? — беспомощно спросил принц, не решаясь подойти ближе к страшному телу.

— Он скоро должен умереть, — ответил Дан откуда-то издалека, — но до этого мы должны его омыть, одеть в чистую одежду и найти хорошее место для воинского кургана.

— Ты всё знаешь, — знаешь, как надо поступать, — проговорил Перси, дрожа всем телом, — руководи мной, я буду тебя слушаться, буду тебе помогать.

Аллалейх отвернулся от него и молча поднял своего господина с земли. Ива застонал.

— Он еще жив! Может быть, он не умрет, — слабо проговорил Персифаль.

Дан не ответил, но положил рыцаря на плащ и велел принцу взяться за его концы и помочь отнести воина к реке. Иву положили у воды. Здесь он, наконец, согласился расстаться с мечом. Пока Дан срезал с него зачерствевшую одежду и обмывал его, он пришел в полное сознание, что в его положении было просто удивительно, и беспрестанно благодарил своего служителя за труд.

— Идите, сэр, поищите в окрестностях избушку отшельника и, если найдете, приведите его сюда, — сказал Аллалейх принцу.

Персифаль, шатаясь, пошел наискось и исчез за елками. Дамиан положил своего господина на чистый плащ (тот, на котором рыцаря несли первый раз, он похоронил здесь же на берегу вместе с обрезками одежды). Ивины раны выглядели так безобразно, что Дан не мог на них смотреть, однако, ни одна не кровоточила — все порубы затянулись твердой махровой накипью. Ива лежал неподвижно и не издавал никаких звуков, но глаза его были открыты и он следил, что делает с ним его служитель. Дан надел на него большую рубашку, купленную в Виле для принца. Сшитая из толстого полотна, она не приставала к ранам, и могла служить и единой повязкой, покрывающей всё сразу, и саваном. Аллалейх сел рядом на землю и сказал, хотя не был уверен, что его господин в сознании:

— Перси отправился за пресвитером, но, думаю, явится назад нескоро. — Дамиан услал принца с намерением — он хотел остаться со своим господином наедине и сделать всё надлежащее спокойно, без постороннего слезного сопровождения.

— Дай мне воды, — сказал Ива чужим голосом.

Дан спустился к берегу, и вдруг увидел за камышами человека, наполнявшего высокий кувшин. Аллалейх окликнул незнакомца. Он думал просить о помощи, поскольку эфемерная надежда на содействие принца даже не посещала его. Тот с готовностью отозвался и прошлепал по воде в его сторону. Это был человек средних лет, крепкого сложения с безмятежным выражением лица. Когда он заговорил, Дан подумал, что он делает это впервые за долгое время. Неизвестный с трудом подбирал анитанские слова и часто останавливался. Дамиан вступил в разговор по-латыни. Его собеседник оживился, и разговор пошел глаже. Он называл себя земледельцем, и всё время указывал в сторону, видимо, имея в виду собственное жилище. По его старинному латинскому выговору, Аллалейх догадался, что перед ним либо священник, либо церковный служка. Поскольку в такой глуши земледелием мог заниматься только отшельник, юноша мысленно поблагодарил судьбу, и стал рассказывать про Иву. Когда он впервые начал переливать свое горе в слова, его обычная твердость изменила ему — голос его задрожал и он смолк. На лице монаха выразилось глубокое сострадание.

— Покажи, где твой господин. Мы перенесем его ко мне в дом.

— Если он не умрет по дороге, надеюсь, ты причастишь его, — нетерпеливо проговорил Дамиан.

— Само собой, само собой, — отозвался монах и устремился от берега туда, где лежал умирающий рыцарь.

Дан поспешно набрал воды и подошел к страшному месту первым. Ива открыл глаза, принял немного воды, а потом безучастно смотрел, как готовятся носилки. Вдруг он сказал:

— Оставь меня здесь, а завтра приходи, чтобы похоронить.

— Мы похороним вас возле кельи отшельника, господин, — ответил Дамиан, — там, наверное, есть часовня — у церкви покоиться лучше.

В это время на берег выскочил Перси:

— Я не нашел, пресвитера, Дамиан, — прокричал он, — я последний человек! Можешь бросить меня здесь в лесу на съедение диким зверям! — Когда он увидел незнакомца, его отчаяние сменилось надеждой. — Святой отшельник сам нашел нас! — воскликнул он, отирая слезы обоими рукавами.

Тем временем Аллалейх осторожно переложил тело в наспех сделанные носилки.

— Идите, сэр, сюда, помогите нести, — обратился к нему Дан, — отец Видукинд покажет нам дорогу.

— Я не уверен, что у меня получится, — смущенно пролепетал Перси, с ужасом поглядывая на раненого рыцаря.

«Чтоб тебе провалиться», — подумал Аллалейх, а затем строго заметил:

— Твой вассал нес тебя на себе треть всего пешего перехода, а ты теперь не хочешь пошевелить пальцем, чтобы похоронить его по-христиански, сын шайтана.

— Прости меня, Дамиан, — испуганно ответил Персифаль, — я всё исполню, как ты приказываешь.

Он неловко ухватился за жерди сзади, и витязи пошли вдоль берега к своим коням, а потом в сторону опушки леса. Перси то и дело путался в хвощах и папоротниках, подворачивал то одну, то другую ногу, падал на одно колено, постоянно терял левую планку носилок. Наконец, отцу Видукинду это надоело. Он сменил принца, и дело пошло быстрее. Вскоре процессия приблизилась к небольшой деревянной избушке с маленькой колокольней сбоку. Жилище отшельника имело только три стены, поэтому в домике было светло. Иву положили на еловую кровать на плаще поверх убогого одеяла, и пресвитер сразу начал литургию в часовне, которая выходила открытым пролетом в дом. Ива всё время был в сознании, принял причастие и благословение.

— Мы останемся ненадолго у вас, отец, — сказал Дамиан, когда Таинство было закончено.

— Хоть навсегда, сынок, — ответил отшельник, и они пошли с Даном выбирать место для кургана за церковью. Персифалю было поручено иногда капать водой на губы раненому. Когда монах с невольником вернулись, принц сказал:

— Может быть, вы посмотрите его раны, ваше преподобие? Вдруг есть какая-то надежда?

Аллалейх разрезал на Иве камизу по центральному шву, чтобы лишний раз его не беспокоить, и ужасающее зрелище захватило всё пространство, лишая присутствующих дыхания. Отец Видукинд с усилием захватил губами немного воздуха и, стараясь говорить спокойно, промолвил:

— Подобные раны обычно ведут к полной потере крови, отчего и наступает скорая смерть, но у господина Ивы всё на удивление быстро затянулось. Если бы не было проникающих повреждений, можно было бы надеяться. Меня изумляет, что воин в сознании. Это говорит о его огромной жизненной силе, но, увы, теперь она должна обратиться против него: его телесная крепость не дает ему испустить дух сейчас, но это случится позже, потому что у него поражены внутренности. Они дадут воспаление, усиливая его мучения, но близкая кончина его неизбежна. Я могу заварить немного пьяного корня, чтобы смягчить боль — и это всё, что мы можем сделать.

К вечеру у Ивы начался жар. Он бредил, звал мать, Эдана и метался так, что его невозможно было удержать. Никто не мог принять пищи, хотя Видукинд разложил высокий костер в открытом очаге возле дома и предлагал витязям молока и самодельного хлеба. Дан не отходил от своего господина. После полуночи раненый немного забылся, но витязи не могли сомкнуть глаз. Они сели на мох внутри дома отшельника и смотрели на открытый очаг, который выбрасывал снопы искр в ночное небо.

Вдруг среди летящих огней костра стали возникать какие-то зеленоватые выплески. Дамиан сначала подумал, что горит гнилое полено, но потом понял, что зеленые искры исходят не от очага, а от горизонта. Изумрудные огни приближались и вскоре на темном небе стала различима хвостатая комета, пролетавшая над рекой. Вдруг она резко изменила направление и над костром в воздухе повис маленький крылатый змей с всадницей в розовом блио.

— Лорд Перси, я еще издалека узнала вас, — промолвил леди Эстель, спешиваясь, — а это была именно она, — хотела залететь на огонек к знакомому монаху, а нашла принца Альпи. Что вы делаете здесь в глуши и почему у вас такой заплаканный вид?

— Какая радость! — воскликнул Персифаль, вскакивая на ноги, — родное лицо, явившееся в скорбный час в дикой пустыне! Неужели Локи, благодаря вашему научному потенциалу, стал летающим драконом? Откуда вы?

— Ох, это было так ужасно, — даже вспоминать не хочется, — промолвила кудесница, оправляя на платье шлейф, — ездила принимать роды у жены Ирда Таренбунда — королевы Эдит. Бедняжка разродилась крылатым змеем, как я и предполагала. Едва осталась жива — исключительно, благодаря моим стараниям.

— Неужели вы были в Ардане при дворе враждебного нам монарха?

— А что делать? Таких специалистов, как я, не так уж много. Разве я могу отказать, если просят о врачебной помощи? Принятие родов при появлении на свет дракона — мой профиль. Но вы не ответили на мой вопрос, не стряслась ли у вас беда?

— Сэр Джон Норемдан лежит при смерти в келье отшельника, — ответил Персифаль, меняясь в лице, — мы ждем его кончины.

— Да что вы говорите! У него должен быть с собой чудодейственной лечебный бальзам. Вы хотите сказать, что вы применяли его, и ему не стало лучше?

— Какой бальзам? — с волнением вступил в разговор Дамиан, — мы ничего не знали об этом.

— Вот она, саарская тупость вместе с непробудным упрямством! — промолвила леди Эстель немного в нос с усилившимся кельтским акцентом. — Где лежит ваш герой? Это ты что ли ухаживал за ним, — обратилась она к Дану, — кто ты такой?

— Я раб его — Дан Аллалейх.

— Очень приятно, раб Аллалейх! Куда ты только смотрел, что господин твой доведен до полусмерти!

Эстель решительным шагом направилась к ложу умирающего, шелестя своими шелками.

— Так, рубашку долой, и подай мне вон ту вышитую котомку, которую я вижу среди вещей этого саарского тугодума.

Дамиан замешкался, поскольку полагал, что женщина не может видеть столь страшные раны.

— Не сомневайся, — ободрил его Персифаль, — она — придворный врач, служит уже давно у дядюшки Эдана, ей можно доверять.

— Еще бы мне нельзя было доверять! — взвилась кудесница. — Я вижу здесь, как минимум, две физиономии, недостойные никакого доверия. Особенно это касается вот этого сарацинского невежи, который стоит столбом, когда ему что-нибудь приказывают.

Дамиан поспешно откинул полотно с раненого рыцаря. Вид ивиных порубов, казалось, не произвел на Эстель почти никакого впечатления. Она только заправила несколько нервным движением за ухо свой выбившийся из прически локон и сказала:

— До чего довели парня — ни стыда, ни совести! — будто ответственность за состояние рыцаря всецело лежало на присутствующих. Затем она порылась в котомке и извлекла на свет резную коробочку. — Здесь находится кровь дракона, которой можно вылечить и не такие повреждения, — добавила она, надевая на нос золотые очки. — Локи, подай реторту и кварцевые колбы!

Дракончик тут же приблизился к своей хозяйке и снял со своей спины большую переметную суму. Эстель извлекла из своего багажа огромную колбу розоватого стекла и миниатюрную серебряную жаровню. Локи принес для нее угли из костра, а другие сосуды выставил в ряд на дёрне. Кудесница поместила содержимое из резной шкатулочки в колбу и стала нагревать.

— Что вы собираетесь делать? — недоверчиво спросил Дан.

— Я нагреваю этот бальзам, чтобы придать ему большую интенсивность и производительную силу, — объяснила Эстель.

— Но вы назвали его кровью дракона, — проговорил Дан, пристально наблюдая за тонкими пальцами Эстель, которая осторожно помешивала маленькой прозрачной ложкой с длинным черешком на дне своей гигантской колбы черную вязкую каплю.

— Это и есть драконова кровь, — сказала она с удовлетворением, — по-моему, сейчас это видно.

На дне колбы началось движение и вскоре среди смоляной субстанции стали различимы небольшие змейки. Они шныряли по капле, заставляя ее пульсировать.

— Неужели господину Иве такое странное лекарство может помочь?

— Странными являются твои вопросы и непонятные взгляды, раб Аллалейх! В моем же средстве нет ничего странного — оно прекрасно подходит мужчинам из клана Кирк и другим потомкам короля-дракона Ивы I — родоначальника этого клана.

— Но почему вы поместили такое небольшое количество снадобья в такой пространный сосуд? — недоумевал Дамиан.

— По-моему, ты задаешь слишком много вопросов. Однако, я вижу, что ты действительно интересуешься своим господином, поэтому — так и быть — отвечу тебе: сюда нужно будет подлить еще кое-чего.

— Чего же?

— Довольно много человеческой крови, — ответила Эстель, и по ее глазам пробежала желтая рябь от огня. — Видишь ли, кровопотери твоего несравненного Ивы слишком велики. Если я только залечу раны, он еще долго будет оставаться слабым и анемичным. Но когда один из вас даст ему некоторое количество собственной крови — а это нужно сделать обязательно, так что готовьтесь, — добавила она и значительно посмотрела на Перси, — он пойдет на поправку сразу.

Сказанное произвело на обоих витязей большое впечатление. Между тем, капля на дне сосуда изменила цвет с черного на темно-пунцовый и начала издавать шипение. Воздух вокруг наполнился странным кисловтым запахом дегтя и древней ржавчины. Почуяв этот запах, Ива проснулся:

— Что здесь? — спросил он тревожно и метнулся на своем месте. Дамиан осторожно уложил его назад. — Уберите этот запах, дайте умереть без этого! — отчетливо проговорил Норемдан.

— Здесь доктор короля Эдана, сеид, она готовит лекарство для вас.

Ива широко открыл глаза.

— Да он у вас в сознании! — воскликнула Эстель с нескрываемым удовольствием. — Это просто грандиозно! — Она подошла ближе и слегка улыбнулась раненому рыцарю. Он смутился и тихо сказал Дану:

— Закрой меня.

Тот хотел исполнить приказание, но Эстель отстранила его руку со словами:

— Нет, не сейчас. Я уже начинаю лечение. Ваша помощь сейчас понадобится. Ты и лорд Персифаль должны крепко держать больного, чтобы он не вырывался. Я должна предельно точно наложить бальзам на поверхностные раны, не задевая ничего рядом. Поскольку лечение нагретым снадобьем очень болезненно, — здесь она остановилась и смерила испытующим взглядом Дана и Перси, — повторяю: чрезвычайно болезненно, раненого следует держать действительно хорошо. Это понятно?

— Понятно, — пролепетал Персифаль в смятении.

— Но, может быть, остудить ваше лекарство, — осторожно заметил Дан, — если его применение так мучительно.

— Не нужно указывать мне! Я прекрасно знаю свои обязанности! — прикрикнула кудесница на него. — И ты — нахальный Аллалейх — последний, кто имеет право обсуждать мои действия!

— Простите меня, госпожа, за дерзость, но я не посторонний человек этому рыцарю, я служу ему с детства, и хотел бы до конца понимать стратегию вашего лечения.

— Стратегия весьма элементарна, — ответила Эстель, смягчившись, — сначала следует затянуть все раны, не угрожающие жизни, и этим подготовить организм к восприятию значительной дозы крови дракона. Если принять большое количество сразу, смерть неизбежна — живая субстанция с движущимися частицами (они называются серпёнтулы, или драко-головастики) разорвет сосуды. Даже поверхностное применение — именно нагретого — бальзама уже дает качественное изменение крови больного: она делается более активной и творческой, улучшая его самочувствие до легкой эйфоричности; в известной степени здесь красные кровяные частицы человека преображаются в элементы драконовой геммаломбы — красной составляющей крови крылатого змея (представители этой породы рептилий особенно интеллектуальны и близки человеку). Когда подготовка организма завершена, следует заполнить проникающие раны, выходящие в полость тела, значительным количеством крови дракона: для генетически родственных крылатым змеям человеческих особей (подобных Норемдану) этот процесс очень плодотворен. Новая и более могущественная кровь, обладающая к тому же свойством фотоксерии (возможностью воспроизведения целостности органа по его остаткам) заращивает все повреждения без следа. Такое объяснение тебя удовлетворит, Аллалейх?

— Да. Чудно об этом слышать, но изложили вы всё доходчиво. Поясните, пожалуйста, еще — откуда возьмется значительное количество драконовой крови? Ведь в вашем сосуде — всего одна капля.

— Нет ничего проще. Остальное нужно вырастить. Один из вас — либо его светлость, либо ты — дает мне в эту бутылочку, — здесь Эстель подняла с земли довольно объемистую кварцевую колбу, — свою кровь (из артерии). Я смешиваю ее с оставшейся частью живого нагретого бальзама и он начинает трансформироваться и регенерировать. Его количество увеличивается в два раза, представляя собой после приращения чистую кровь дракона — свежую и богатую воспроизводящей силой. Но мы, конечно же, употребляем ее не для вынашивания новых драконов (что тоже возможно, при наличии хорошо оборудованного инкубатора), а всего лишь для лечения этого замечательного рыцаря от его увечий.

— Надеюсь, всё это никак не повлияет…

— О нет, на человеческом облике это почти никак не отразиться. Что же касается характера, то такие качества как гневливость, иступленная жестокость и женонеистовство, по-моему, всегда были свойственны твоему господину — они, кстати, и являются основными признаками драконова нрава. Это родовые качества всех Кирков.

— Мой господин — кротчайший и сострадательнейший человек на свете! — с негодованием воскликнул Дан.

— Ты так считаешь? — и леди Эстель с интересом посмотрела на своего собеседника поверх очков, — в любом случае, после лечения силы у него прибавится. Не думаю, что это будет способствовать снижению вспыльчивости или препятствовать зарождению страстных приливов. Если ты будешь постоянно находится при нем, тебе следует освоить простейшие медицинские навыки и иногда лечить своего и господина кровопусканием. Я покажу, как это делается. Словом, если ты заметишь, что он избил или изувечил больше трех человек в сутки (находясь не на поле брани), тихонько подойди и сделай ему кровопускание по моей методе. Скальпель могу подарить уже сейчас, — здесь целительница достала из поясной бисерной сумочки маленький серебряный инструмент и протянула его Дану. Он не зная, как поступить, посмотрел на Иву. Рыцарь слушал весь разговор с напряженным вниманием. Как только леди Эстель умолкла, он сказал:

— Не слушай ее, Аллалейх, и ничего у нее не бери. Я отказываюсь от подобного лечения, тем более, что мне стало гораздо лучше. — С этими словами он сделал резкое движение, видимо, намереваясь встать. От напряжения у него открылась рана в верхней части живота. Эстель легко подскочила к нему и зажала ток крови каким-то особенным льняным мотком с пропиткой. Ива потерял сознание.

— Быстро ко мне! — крикнул она Персифалю и Дану, — что вы стоите, как сонные тетери? Его нужно держать, иначе ничего не получится (его поистине норемдановское упрямство мне хорошо известно). — Заметив нерешительность в лице Аллалейха, она добавила, — если его не лечить, он умрет.

Дан осторожно поправил рыцаря на его ложе и встал у изголовья. Перси присоединился к нему, боязливо положив руку поверх ткани на плечо раненого. Кудесница поднесла к носу Норемдана ароматную облатку, напоминающую соляной диск. Рыцарь снова открыл глаза. Увидев, что целительница направилась к своей реторте, он воскликнул:

— Я не позволю ей издеваться надо мной! Аллалейх, унеси меня отсюда! Я не буду лечиться этим забубённым средством! Один его запах сводит меня с ума! Дан, скотина, где ты? Почему не отвечаешь?!

— Если вам не очень нравится метод лечения, сеид, думаю, можно всё же пойти на уступки такой благородной даме, тем более, что вы ничего не теряете, поскольку по всем признакам должны скоро умереть.

— Предатель, приспешник кельтской уголовной камарильи! — продолжал Ива, едва дыша.

Между тем, Эстель взяла сгусток шевелящего бальзама пинцетом и приблизилась к рыцарю. Норемдан, ощутив знакомый ненавистный запах, в ужасе метнулся в сторону, едва не упав с постели.

— Уберите от меня эту женщину, — вскричал он, — пусть она исчезнет!

Дан в этот раз сдержал порыв своего господина железной хваткой. Персифаль хотел тоже принять в этом участие, но вскоре в растерянности выпустил плечо раненого, и Норемдан смог развернуться наискось.

— Я не могу удерживать сэра Джона против его воли, — оправдывался Перси.

Тогда Аллалейх сам стал придерживать своего господина, при чем его сноровка и сила немало удивила присутствующих. Кудесница ловким и необыкновенно быстрым движением распределили бальзам по двум глубоким порубам на груди. От неожиданности и ни с чем не сравнимой боли Ива рванулся вперед и закричал. Звуковой волной часть крыши дома снесло в очаг. Из часовни вышел отшельник.

— Видукинд, иди сюда, поможешь нам, — обратилась к нему кудесница по- латыни, — убеди этого неслуха покориться лечению. Он держит в нервном напряжении трех человек и одного дракона.

Монах стал о чем-то расспрашивать Эстель на кельтском языке. Она отвечала на повышенных тонах и всё время указывала на Иву, который, видимо, уже почувствовав результаты лечения, притих.

— Мы когда-то вместе учились в школе друидов, — пояснил Эстель в ответ на недоуменный взгляд Персифаля.

— Чадо, ты не должен пренебрегать той помощью, которую тебе предлагают твои друзья, — спокойно проговорил монах, приблизившись к ложу, — обещай быть благоразумным.

— Хорошо, — ответил Ива отчетливо и своим собственным голосом, — я буду лежать смирно.

— Еще один такой покрик, — проворчала Эстель, помешивая в своей колбе, — и Видукинду придется отстраивать свой домик заново.

На бледных щеках Ивы появился яркий румянец, он обратился к кудеснице со словами:

— Мне очень стыдно, миледи. Всё было так неожиданно. Теперь я знаю, на что рассчитывать, и буду вести себя тихо.

— Посмотрим, как у вас это получится, — обнадеживающе заметила Эстель. — Вот, посмотрите, господа, на первые результаты лечения. Для начала, он уже не так бледен — порозовел, посвежел, но главное — в другом. — Она взяла скальпель и стала снимать запекшуюся кровь с обработанных ран — под коркой открылась совершенно гладкая поверхность кожи. Дан застыл от изумления и, казалось, утратил способность двигаться.

— Ладно, Аллалейх, выходи из столбняка, — сказала она ему, — принимайся за дело.

Дан снова встал у изголовья и стал придерживать своего господина за плечи. Кудесница залечила все относительно легкие раны на руках и ногах, и несколько довольно значительных порубов на корпусе. Норемдан всё это время лежал молча и неподвижно. О той боли, которую он испытывал, можно было судить по крупным каплям пота, выступившим на лбу, и порванной губе, которую раненый несколько раз закусывал. Он потом уверял меня, Колумбан, что за всю свою жизнь он больше не испытывал такой чудовищной боли, хотя участвовал в сражениях, попадал в плен и пожар, был придавлен рухнувшим домом и конем, но, — никогда даже отдаленно — ничего подобного.

Оставались незалеченными наиболее ужасные проникающие раны, каждая из которых могла считаться смертельной.

— Ну, пришло время кульминации, — сказала Эстель и снова принялась нагревать изрядно уменьшившуюся каплю бальзама. — Кто из вас даст свою кровь?

— Я отдам, — поспешно ответил Аллалейх и хотел снять свою серебряную гривну, чтобы открыть шейную артерию.

— Нет, позволь мне, — выступил вперед Персифаль. Он так волновался, что голос его дрожал. — Я обязан сэру Джону жизнью, он проявлял ко мне такую доброту и ангельское терпение, а потом — у меня очень много крови, правда — ее весьма, весьма много, на двоих хватит с избытком.

Дан, однако, не хотел уступать, он тоже стал выходить из себя, лицо его зарделось. Видеть его в таком возбужденном состоянии было более, чем непривычно.

— Хватит препираться! — прервала витязей кудесница. — Уступи в этот раз Персифалю, — обратилась она к Дану сочувственно, — ты пожертвуешь собой в другой раз, а то как бы его светлость не упал в обморок от расстройства.

Аллалейх сжал губы и замолчал. Впоследствии он признавался мне, что, хотя не мог не любить Перси, тем более, что Норемдан сохранял к нему исключительную нежность и привязанность, в глубине души у него долго сохранялась некоторая скованность в общении с ним.

Персифаль, не веря своему счастью, опустился перед леди Эстель на дёрн. Она, недолго думая, проткнула ему сонную артерию походным кудесническим шилом и стала вытягивать из нее кровь особым противовоспалительным магнитом друидов. Струя застыла на воздухе тонким шнурком, который она постепенно весь упрятала в колбу. Дану показалось, что пурпурная нить тянется бесконечно, он даже стал опасаться за благосостояние Перси. Тот, однако, безмятежно следил за магическими действиями с выражением глубокого удовлетворения. Когда его цвет сменился с ярко-розового на бледно-аметистовый, целительница перерезала нить малахитовыми ножницами, обычно употреблявшимися кельтами в довольно сомнительных ритуалах, и залепила отверстие на шее Персифаля известковой суспензий, настоянной на отваре мандрагоры. Потом она перелила содержимое колбы в раскаленную реторту и, продолжая помешивать эликсир, достала из сумы хрустальную воронку, ограненную по последнему слову медицинской техники. Вскоре содержимое большого розового сосуда стало вздуваться и шириться, по всей колбе неустанно шныряли проворные серпёнтулы. Весь состав постепенно принял яркий темнокрасный оттенок. Врачевательница велела Дану снять бутыль с огня. Далее она вставила свою воронку в рану на животе Ивы, а Аллалейх по ее указанию заливал туда содержимое мензурки, которое дымилось, как свежесваренное вишневое варенье.

— Это неприятно, но не дает чрезмерной боли, — пояснил она, — организм уже перестроился и кровь дракона, уже не производит шока, она воспринимается как своя.

Когда вся кровь была разлита по ранам уязвленного рыцаря, Эстель наложила на них небольшие повязки из ткани, произведенной на востоке из волокон лотоса и пропитанной бальзамирующими составами.

— Ему нужно сохранять относительный покой в течение четырех часов, после чего, он будет совершенно здоров и станет другим человеком — имею в виду именно физическую оболочку. Правда, использовать вновь кровь дракона для лечения не рекомендуется в течение семисот двадцати девяти дней, поэтому я больше ее вам не оставляю. — Эстель положила резную коробочку с остатками снадобья в свой поясной кошелек.

— Почему этого нельзя? — спросил Дан. Он завернул Иву в камизу и плащ и укрыл его одеялом.

— Могут начаться нежелательные изменения: ну, там ноги могут покрыться драконьей чешуей, или рудименты крыльев появиться на лопатках. Если на первое можно не обращать внимания, особенно, мужчине (что в этом такого?), то начала крыльев, все-таки портят внешность — под одеждой будут смотреться горбиком. Норемдан действительно красивый юноша, в чем я сегодня убедилась вполне, было бы жаль чем-то испортить его. — С этими словами Эстель скрылась в сиреневой палатке, которую раскинул для нее услужливый Локи, заведовавший походным снаряжением.

На следующее утро Дана разбудил грохот котелка и посуды, потому что Норемдан проснулся ни свет, ни заря и искал еду. Он был задрапирован плащом и одеялом, словно хитоном и гиматием, и терпеливо шарил в переметной суме. Аллалейх видел его со спины и обратил внимание на необыкновенные тяжелые локоны, падавшие на плечи. Ива обычно стригся коротко и его темно-русые кудри выглядели раньше несколько по-другому: по крайней мере, в них не было такого маслянистого блеска. Ива повернулся в его сторону. Он был прежним, но в чертах появилась какая-то незнакомая отточенность — не жесткость, но нечто неуловимое. Все цвета в лице сделались ярче: нежный румянец, цвет губ и глаз — все утонченно изменилось. Дану это было особенно хорошо заметно, потому что он знал своего господина с очень раннего возраста и успел привыкнуть к малейшим оттенкам выражения его облика. Зрачки глаз казались в утреннем свете несколько темнее, чем обычно; подобно волосам, они имели слабо проявленный вишневый тон. Впоследствии стало ясно, что глаза Норемдана в разных обстоятельствах, меняют цвет достаточно радикально. Старый светло- карий оттенок был свойствен ему в состоянии покоя, позднее Дан видел у Ивы даже темно-красные зрачки в двух-трех критических ситуациях, о которых потом не хотелось вспоминать.

— Дан, прости пожалуйста, что я влез в твое хозяйство, — сказал Ива смущенно. — Я голоден, как тещина прорва, но нашел только кашу. У тебя не осталось, часом, изюма?

Аллалейх, охваченный радостью при виде выздоровевшего господина, вскочил на ноги, достал всё, что было съестного, поправил костер и стал разогревать воду для чая. Еще солнце не взошло, но Ива и Дан уже успели позавтракать. Перси они решили не будить. Он спал очень сладко, но выглядел бледным и изможденным.

— Я бы пошел поохотиться, чтобы сытнее накормить Перси, — сказал весело Ива, уплетая из котелка полбу, — но без полного комплекта одежды это невозможно. Может быть, ты отправишься в Виян за покупками и заодно узнаешь, где Эдан — в городе или в полевом лагере?

Аллалейх отварил для Перси перепелиных яиц, оседлал своего гнедого и заповедав Иве вести себя спокойно и больше отдыхать, ускакал в столицу. После полудня из шатра выплыла полусонная леди Эстель в зеленом кардигане и головной повязке. Она долго жаловалась Видукинду на мигрень, потом ругала Перси за то, что он не соблюдает режим еды, но завтракает в полдень, вместо того, чтобы уже обедать. Пока Локи заваривал ей кофе, она внимательно оглядела Норемдана, нашла его состояние удовлетворительным и стала собираться к отъезду в Кольтану.

— Мне жаль, что ты не останешься погостить, — сказал монах, занимавшийся плетением корзин в углу своей кельи. — Я бы почитал тебе свое новое богословское сочинение. Кода мы учились в школе, ты охотно слушала мои опусы.

— Как-нибудь в другой раз, дорогой Видукинд, — ответила леди Эстель, — я взяла у нашего государя небольшой отпуск, чтобы побыть в Альпи и привести в порядок свои расстроенные нервы. Вскоре мне придется вернуться к войску. Возможно, я тогда снова загляну к тебе, но только если у твоего дома появится четвертая стена и удобный павильон для паломников.

— Я предпочитаю свежий воздух, — холодно ответил Видукинд, — но по поводу помещения для гостей еще подумаю.

— Не сердись на меня, — продолжала Эстель мягко, — я действительно не могу остаться. У тебя своя служба, у меня — своя.

Отшельник молча склонился над своими корзинами.

Норемдан выслушал от целительницы множество наставлений в отношении собственной дальнейшей жизни. Всё сводилось к теме самовоспитания и сдержанности.

— Одним словом, держите себя в узде, — закончила свою речь кудесница и прикрыла глаза, утомленная пространностью рассуждения.

— Прежде чем я займусь самовоспитанием, — весело ответил Ива, — и начну держать себя в узде, позвольте мне вас расцеловать, моя несравненная спасительница, с чувством глубочайшей благодарности. Я — ваш должник до конца моих дней! — Здесь витязь подхватил леди Эстель, прижал к своей груди и расцеловал в обе щеки.

Кудесница, несколько обескураженная подобным изъявлением благодарности, заметила:

— Ваше легкомыслие родилось прежде вас.

Она накинула на свою высокую прическу дорожный платок и вскочила в седло. Дракончик Локи немного попрыгал на месте для разминки и взвился в воздух. Вскоре Эстель скрылась из вида, как зеленый метеор.

Вечером вернулся Дан с провизией и одеждой и доложил, что король Эдан находится в стане, недалеко от города. Иве не терпелось отправиться в путь. Он стал особенно предупредительным в отношении лорда Перси, привел его в смущение бурными изъявлениями благодарности, в целом, выглядел совершенно взбудораженным. Он надел на себя свой лучший дублет и тунику из Альпи, хранившиеся в заветной торбе, приколол к рукаву королевский вымпел, а к плащу — гербовую фибулу Эдана.

Странники помчались в сторону города, но не стали туда заезжать, а утром направились к роще, где развевались золотые стяги ибернийского короля. Когда витязи миновали каменный мост, продолжавший главную городскую магистраль, Ива подъехал к принцу и сказал:

— Могу ли я просить вас еще об одной милости, ваша светлость?

— Я весь к вашим услугам, любезный друг, если я могу быть вам полезен, мне это доставит истинное удовольствие.

— Дело в том, милорд, что я не уверен в расположении государя ко мне. Более того, ожидаю проявлений его неблаговоления.

— Помилуйте, сэр Джон, откуда эти страхи? Уверяю вас — они совершенно безосновательны.

— Разве в окружении короля ничего не говорили … обо мне? — спросил Норемдан. Он сначала хотел назвать всё своими именами, но старые воспоминания вдруг показались ему такими далекими и ужасными, что он не захотел выразиться более ясно.

— О вас говорили лишь то, что государь дал вам отпуск, дабы вы съездили домой на побывку к родителям. Дядюшка и сам мне это подтверждал, и лорд Меленхейм говорил то же самое.

— Не может быть!

— Истинная правда, но если вы хотите, чтобы я рассказал Эдану о ваших подвигах и о том, как вы спасли мне жизнь и всю дорогу служили мне, будто бы вы не друг мой, а слуга. Я всё это представлю в лучшем виде.

Норемдан ответил смущенным молчанием. Когда он увидел перед собой белое полотнище, на котором в лучах утреннего солнца сверкали семь светильников и меч, сердце его забилось нестерпимым сплошным гулом. Он спешился и повел Змея в поводу.

— Вам нехорошо, сеид? — с беспокойством спросил Дан.

— Нет, милый, я пройдусь, а ты поезжай в лагерь и постарайся найти там маленького Хвёльви, Ведлимондова сына из сильфийского клана Оо. Спроси у него о судьбе моего первого рыцарского оружия и узнай, где мы можем поселиться. Если его нет среди воинов, поищи тогда Эдилда Беерхольма — графа Патаманского, по прозвищу Волкодава. Если он в лагере и без жены, попроси для меня разрешения остаться временно в его шатре. Если окажется, что я лишен моего первого оружия и должен присоединиться к рядовым ратникам, сходи в солдатские палатки отряда Красного Льва — не к сильфийским стрелкам, а к саарским пехотинцам — и уточни, в какой филенге меньше народу.

Дан поскакал в лагерь, а Перси тоже спешился и пошел рядом с Норемданом. Поскольку рыцарь всё время молчал, он спросил его:

— Если вы хотите побыть в одиночестве, я могу уйти.

— Я давно не видел короля и волнуюсь о предстоящей встрече.

Поскольку это заявление никак не разрешало недоумения принца, он решил остаться, но пошел тише, пропуская Иву вперед.

Только рыцарь выступил в перелесок, он сразу увидел луг, полого спускавшийся вниз к королевской палатке, которая сияла вдалеке, словно лилия. И вдруг из шатра выскочил король Эдан — такой, как всегда: необыкновенный, милый и очень знакомый, но овеянный величием и славой. Величие и слава развевались за ним, наподобие длинной мантии, когда он помчался во весь дух к Иве через поляну. Он бежал по траве стремительно и легко, как молодой олень, но его высокий рост и стать великого воина делали этот бег подобным бегу каменной часовни. Рыцарь тоже устремился к нему со ската холма, забыв обо всех своих страхах и смущении, он даже не мог вспомнить тех слов, которые готовил для встречи. Государь подлетел совсем близко и прижал счастливого Иву к своей груди:

— Приди, приди ко мне, мой свет, душа моя, радость моя, чтобы я мог согреть тебя, уставшего от суровости, окружавшей тебя с детства и вошедшей в твою плоть и кровь настолько, что тебе кажется, будто ты не можешь знать ничего другого. Здесь у меня есть место, предназначенное для тебя. Давно ожидал я тебя, давно тосковал, зная, что со своими недоумениями и ошибками ты оставался совсем один на долгое время. Тебя принимаю я в своем доме, но дом твой — я сам; потому что я послужу тебе защитой и ты будешь находиться со мной, как в крепости, как в неприступной твердыни, которой не коснется печать уныния, пока я с тобой. Пока гостишь у меня, не узнаешь усталости или разочарования, потому что я озабочен тобой, увлечен твоим преуспеянием в добром. Милость мою ты узнаешь непосредственно, словно бы передавалась она от сердца к сердцу, как вино, переливаемое из одного кубка в другой. Меня не тревожит то, в чём я упрекал тебя, нет во мне печали о том, в чём успел я тебя разбранить или наказать, пусть и тебя это больше не тревожит, потому что я знаю тебя лучше, чем ты сам, а потому и люблю тебя больше, чем ты сам можешь любить себя. — Всё это время государь держал своего рыцаря в объятиях, и они были долгими настолько, что даже Иве стало казаться, будто он вот-вот уже насытится лаской, но этого не происходило, и король продолжал держать его у своей груди. — Мой добрый и бесстрашный воин, только что отдавший свою жизнь за меня. Как бы я хотел повернуть время назад, чтобы избавить тебя от тех испытаний, которые выпали тебе на долю, когда ты сопровождал сюда родного мне человека, словно бы защищая меня самого. Как выразить мне тебе мою благодарность? Только тем смогу однажды ответить тебе, когда сам совершу для тебя нечто подобное.

Услышав эти слова, Ива ответил, всё еще приникая щекой к плечу государя:

— Не говори так, мой король. Будь всегда, не совершай ничего такого, что могло бы нас разлучить.

На это Эдан ничего не ответил, но повел Иву пировать в свой шатер, где для него уже был накрыт стол, уставленный прекрасными яствами.

Книга Тоно Визварда

Король сказал:

— Один владыка очень любил красоту деревьев, но его садовник, хоть и был лично предан своему господину, терпеть их не мог. После смерти садовник подошел к вратам рая и, увидев там своего господина, сказал: «Я, правда, не любил того, что нравилось тебе, но зато всегда был предан тебе лично. Не попросишь ли, чтобы мне открыли ворота». На что его бывший хозяин ответил: «Легко, но, боюсь, — как бы тебе здесь не наскучило — ведь тут слишком много деревьев».

Ива из Норемдана ответил:

— Я виноват, но мне не наскучит быть при вас, мой государь. Покажите снисхождение и в этот раз, позвольте остаться в войске, хотя бы простым ратником. Я хотел бы служить вам, пусть даже на расстоянии, но всё же знать, что вы недалеко и что я исполняю ваши приказы.

Король сказал:

— Мои приказы для тебя — это не больше, чем ветер, веющий в тростнике, или песок, стекающий по обрыву от движения древесных корней: обеспокоить это тебя не может, тем более, озадачить. У тебя есть собственные пути, и они часто расходятся с моими.

Рыцарь Ива ответил:

— Сир, не все мои пути в точности расходятся с вашими, но только уклоняются от них из-за моей лени и неопытности. Окажите снисхождение, как и раньше, явите мне свою милость. Моя юность сама ходатайствует за меня, и молодость предлагает некоторые, пусть и не слишком состоятельные, извинения. Если не вы наставите меня в моем сиротстве, то больше, поверьте, некому этого сделать, ибо отец мой пал на ратном поле. Того же хочу для себя на вашей службе.

Государь сказал в ответ, прежде приблизившись к рыцарю и поднимая его с колен:

— Ты разрываешь мне сердце, мой доблестный витязь, упоминанием о твоем сиротстве, постигшем тебя в том возрасте, когда более, чем поддержка сильной руки, нужен совет, и более, чем в раннем отрочестве — вразумление. Неужели я отвергну твою жалостную просьбу, мой неустрашимый воин, побывавший в нескольких битвах и неоднократно рисковавший жизнью ради моих родичей. Я бы стал тогда неблагодарным человеком, жестокосердием превзошел бы древних ассириян, если бы не лелеял тебя при себе, юноша королевской крови, и сын одного из моих самых благородных и верных вассалов. Оставь мысль, будто я могу отдалить тебя от своего сердца или исторгнуть из круга душевных привязанностей, ибо разве могу я сказать своей деснице — погуляй на свободе, или зенице ока — живи сам, как знаешь. Не буду ли я несчастным без ока и без руки, словно бы отняли у меня половину моего существа. Если и сам ты стремишься ко мне, и не против твоей воли я призвал тебя, снова пребудь в своем служении рыцаря моей ближайшей дружины и считай мой дом своим домом. — Проговорив так, государь прижал рыцаря Иву к своей груди. — Но знай также, — продолжал король Эдан, и взгляд его окутывал сердце собеседника светлым шатром — ты снова со мной не для того, чтобы опять бегать от меня и скрываться, заставляя меня тревожиться и думать день и ночь о том, какими кривыми тропами ты блуждаешь на сей раз.

— Но я покинул Альпи не по своему желанию.

— Безусловно. Это я распорядился выдворить тебя из своего замка. В конце концов, я имею на это право, хотя бы потому, что я — король соединенного королевства Ибернии и мое право на суд признают не только в уделе сильфов или юго-восточном графстве земли Пад, но даже в независимых княжествах степной Динады и твоей родной Саарны. Кроме того, я старше тебя, по меньшей мере, в два раза и прекрасно знаю, что необходимо для воспитания вассала.

— Я не смею обсуждать ваши повеления, сир. Мне стыдно за мое поведение на пиру и не только за него.

Они сели в тени деревьев и еще немного поговорили об Альпи, о предстоящей войне, об ивиных родителях и спутниках, о его страданиях и подвиге, о теплой летней погоде. Наконец, государь поднялся, с улыбкой кивнул своему рыцарю с видом глубокой благосклонности, и скрылся в роще. Ива видел его статную фигуру, мелькнувшую среди вязов. Он собирал цветы и его белые одежды сверкали среди ветвей, как летнее облако.

Ива пошел через стан и вдруг увидел на холме палатку со своим собственным гербовыми цветами — чернь и червлёнь. Вымпел клана Кирк с изображением черного дракона развевался на древке перед входом. Рыцарь подумал, что в войско уже приехал его старший брат Г оран, но к его удивлению у шатра его встретил с невозмутимым видом Дан Аллалейх.

— Это палатка брата? — спросил у него Ива.

— Нет, сеид, это ваша палатка. Пока вы отсутствовали, я приобрел всё необходимое для похода, а стяг взял у господина Горана. Он тоже здесь, но его шатер разбит у ручья внизу.

— Ну, ты ловок! — промолвил Ива с удивлением.

— Когда есть деньги, устроить быт не составляет никакого труда. Я узнал, что витязи младшей дружины давно ожидают вас из отпуска. Об опале или лишении рыцарского звания никто не упоминал, поэтому я счел возможным расположиться здесь со всеми удобствами. Место красивое, оно всецело соответствует запросам вашего высоко художественного вкуса.

Действительно, пологий холм был окружен живописными деревьями, кругом расстилался луг с клевером, который еще не отцвел. Когда Ива вошел в шатер, его поразило внутреннее благообразие убранства. Всё находилось на своих местах. В глубине палатки стояло ложе, покрытое ковром. Рядом на походном столе теснилась снедь, в том числе, кабаний бок с кашей. В стороне стояло несколько складных стульев, а у входа располагалась стойка для снаряжения. Ива заметил хорошую кольчугу саарской выделки с цельными кольцами, шлем с полузабралом, стальные наручи и несколько других прекрасных вещей. Отцовский меч Мелидареми был хорошо вычищен и укреплен в стойке рядом с топориком и тесаком Дана. Двуручник лежал особо на кожаной подушке, поскольку Аллалейх был занят приведением его в порядок. Клинок, отчищенный до половины, усмехался неполной улыбкой, а огромный рубин на рукояти бросал кровавый отблеск на льняную скатерть стола, словно она была залита вином.

— Надеюсь, что король был милостив к вам, господин? — спросил Дан, возобновляя свою работу.

— Да, просто удивительно. Он сказал, что не собирался удалять меня из своей ближайшей дружины. Был ласков со мной, но дал понять, что выдворил меня тогда, потому что хотел наказать, но не с тем, чтобы подвергнуть вечной опале. — Ива замолчал.

Разлука с Эданом ясно показала Норемдану, до какой степени он был привязан к своему покровителю. Когда он увидел Эдана впервые после продолжительного скитания, сердце его стало таять. Оно таяло и сейчас, наполняя грудь, руки и лицо теплом. Чувство к государю было глубоким, но его природа до конца не была понятна Иве. Поскольку он не привык чрезмерно задумываться над чем-либо, он просто отдавался этому чувству и плыл по течению, обожая в Эдане и понятные, и непонятные стороны. Он не мог смотреть на мир глазами короля или любить до конца то, что любил он, поскольку сам имел противоположные взгляды, возникшие из опыта его короткой, но богатой ошибками жизни. Как Эдан дальше будет относиться к нему? Вдруг он будет грустным и необщительным, или чрезмерно требовательным? Прикажет сидеть за книгой, вместо того, чтобы заниматься ратной игрой с товарищами? Будет отчитывать иногда, или явно покажет свое расположение? Что бы он не сделал, всё это будет прекрасно.

— Вы румяны, господин, свыше всякой меры, — промолвил Дан, прерывая его мечтание, — вас взволновал разговор с королем?

— Более чем. Он показал мне свое благоволение и обнял так, как изредка делал отец.

Рыцарь снова погрузился в свое созерцание. Аллалейх, видя, что его господин далеко, снова принялся отчищать Тулидун. Скрежет песка вывел Норемдана из задумчивости.

— Кстати, ты теперь служишь со мной, — сказал Ива, с удовольствием усаживаясь в раскладное кресло и протягивая ноги.

— Да как это возможно? — от неожиданности Аллалейх уронил рукавицу, которой чистил клинок, в корыто с песком.

— Я испросил для тебя честь носить двуручный меч. Согласись, все-таки в Ибернии — это высшее воинское отличие. Некоторые степные динды в королевском войске, хотя считают кольтанское рыцарство чем-то необязательным, тем не менее, пользуются правом двуручного меча, поскольку оно дает слишком много привилегий, от которых не имеет смысла отказываться. Если ты хочешь принести государю рыцарские обеты — только скажи; я недавно обещал тебе свободу в припадке великодушия, и хотя потом пожалел об этом, не отступлю от своего слова.

— Нет, пусть всё остается, как есть, — ответил невольник, тяжело переводя дыхание, — но если возможность службы в ближайшей дружине государя не ваша не вполне удачная шутка, я бы воспользовался этой милостью.

— Вот и прекрасно. Как ты находишь Тулидун — двуручник, посвященный святому Дунстану? Можешь им владеть, если он тебе по душе.

— Он великолепен, … он слишком хорош для меня, господин. Это ваш трофей, вы взяли его в жестокой битве.

— Для меня это не имеет значения, мне гораздо дороже оружие моего рыцарского посвящения — большой меч Авассколл, подаренный отцом Дормидонтом и гладиус — Алмазный Крест, полученный от Эдана.

— Откуда у монаха рыцарское оружие? Если, конечно, вы говорите о пресвитере, преподававшем латынь и историю.

— Да, я постоянно ходил к нему на уроки, и поверь — это было ужасно. Но он сам — бывший рыцарь, сэр Артур из Корнуолла. И какой рыцарь! Если бы ты видел, как он владеет клинком! Он из-за сана теперь это редко показывает, только если прикажет король. За его искусство и доблесть ему многое можно простить.

В это время в палатку зашел Эдилд Беерхольм — закадычный ивин друг. Он нес полубочонок эля. За нем следовал другой любимый собутыльник рыцаря — желтоволосый Тесло кельт.

— Хорошо, что мы тебя застали Норемдан! — проговорили молодые люди едва ли не в один голос.

Тесло пояснил (он имел обыкновение истолковывать цели каждого своего прихода):

— Мы пришли отпраздновать твое возвращение. У тебя новый оруженосец?

— Нет, это старый и самый занудный оруженосец на свете, просто он появляется здесь впервые, — ответил Ива сквозь полотенце, которым его обвязывал Дан, чтобы побрить, — скоро вы к нему привыкнете, поскольку государь зачисляет его в дружину. Садитесь, друзья, за стол и угощайтесь.

Рыцари не заставили себя долго упрашивать, и вскоре начался веселый пир. Ива отдал должное мясной трапезе, но распить полубочонок с гостями отказался. Он достал из походной котомки необыкновенно красивый, но небольшой золотой фиал, наполнил его элем всего один раз и больше не подливал себе хмельного.

— Я тебя не узнаю, Джон, — обратился к Иве Тесло, — что побуждает тебя к таким крайностям? Уж не надсадил ли ты себе печень своим последним великопостным запоем?

— Да, нет, ты только посмотри на него, — возразил Беерхольм, — рдеет майской розой. Государь, думаю, дал тебе нужное направление. — Эдилд многозначительно взглянул на Норемдана, и тот понял, что приятель, возможно, знает о его изгнании из Альпи больше, чем другие.

— Да, ты прав, — отозвался Ива, и, чтобы сменить тему разговора, заметил, обращаясь к Тесло: — Я встретил твоего дядю Кеннана у феи Морганы. Не думал, что друиды дружат с феями.

— Нет, это обычное дело. Он регулярно летает к ней на шабаш. Неужели тебе самому довелось побывать у нее в гостях? Если это так, то почему ты жив?

— По чистой случайности, благодаря Дану и принцу Персифалю Альпи, с которыми мы вместе путешествовали. Но я расскажу об этом в следующий раз. Аллалейх, кончай уже делать вид, что ты прислуживаешь, садись и поешь с нами.

Дан оставил свое место за креслом господина и присоединился к рыцарям.

— Я отдам тебе деньги, которые я занимал у тебя, ближе к зиме, — продолжал Тесло, — сейчас я на мели.

— Можешь не отдавать. Аллалейх ограбил фею Моргану, а мне перепали незаслуженные щедроты от брата. Кроме того, я уже поселил в том доме, на который ты одалживал, челядинцев арфистки Кримхильды Андадиды, как мы договаривались. Будем считать одну половину здания моей, и дело с концом.

— Андадида, кстати, здесь. Из-за нее тут вышла сора между сыном конунга Оримарфа и племянниками эрла Падимантуса. Это те рыцари, которые пропустили сборы и не проходили учений, но, тем не менее, были зачислены в младшую дружину и присоединились к войску. В чем смысл недоразумения я так и не понял. Но закончилось все бесчинством.

— Не думаю, что Кримхильд подавала какой-либо повод, — сказал Норемдан.

— Ты ревнуешь? — лукаво улыбнулся Тесло, слегка вскидывая свои тонкие брови. — Ведь между вами что-то было?

— Я делал ей предложение, но она отказала, хотя согласилась принять кольцо.

— То-то я думаю, почему у нее на руке твой перстень — она его носит, не снимая. Но, замечу тебе, она просто адамант: к ней не подойти на расстояние выстрела — она все время окружена четырьмя страшенными невольниками и, когда не поет государю или на торжествах (их тут много без тебя было и еще предстоят), сидит в своем шатре за занавеской.

— Это она может, — нехотя отозвался Норемдан, отрезая себе кинжалом еще один кусок буженины.

Вдруг в палатку вошел Горан Норемдан. Иву снова поразило его сходство с отцом, как уже случалось раньше после продолжительной разлуки. Это впечатление было так сильно, что витязь какое-то время не произносил ни слова.

— Ивушка, что с тобой? — спросил старший брат по-саарски, — подойди ко мне. Ты вырос что ли снова? Как будто, еще раздался в плечах, прямо не узнать.

Ива бросился к Горану, целуя его руку.

— Наша дружина завтра выступает, я очень рад, что мы успели встретиться. Ты задержался в пути, и я уже стал волноваться, ведь вы с Даном выехали из дома раньше нас. Но, вижу, ты здоров и бодр — сразу отлегло от сердца.

— Куда вам приказано выступить? — спросил Ива, пододвигая Горану большое кресло.

— Мы первыми переходим на Арданский перешеек. Слышно, что Ирд Таренбунд хочет дать сражение в своих южных провинциях и не пустить наши войска на север.

— Поешь что-нибудь, вон тот пирог с медом должен тебе понравиться. — Ива достал флягу с розовым бетабанским вином, которая оставалась у него еще от путешествия по Кольтане и сам разлил ее содержимое по кубкам, первым угощая старшего брата. — Простите, друзья, что не предложил вина сразу, я забыл о нем.

Тесло и Эдилд переглянулись. Горан засмеялся:

— Если ты забыл про вино, значит, ты опять влюблен. В кого на этот раз?

— Джон теперь без ума от государя, — ответил Беерхольм, подмигивая Иве, — и, по-моему, это страсть всей его жизни.

— Так и подобает вассалу, — заметил старший Норемдан. — Кстати, его величество очень хорошо отзывался о тебе, хвалил твою службу, отличал отвагу и неустрашимость в битве. Если бы отец мог это слышать, он бы порадовался за тебя.

— Неужели государь мог так говорить? — пробормотал Ива. — Разве он не упоминал ничего другого?

— Как же, упоминал. Сказал, что ты спас жизнь одной его родственнице, и отличаешься кротким и смиренным нравом. Признаюсь, последнее утверждение меня удивило, но государь сам такой добрый и благородный человек, что и другие ему кажутся совершеннее, чем они есть на самом деле.

— Истинная правда! — с чувством воскликнул юный рыцарь, — Он — лучший из всех людей. Я бы много мог рассказать тебе о нем, но вижу, — ты торопишься.

— Да, Ивушка. Что ж, подойди под благословение, и простимся. — Почетный гость выпил вино, предложенное младшим братом, и встал со своего места. Ива приблизился к нему и приклонил колени, Горан осенил его широким крестом. — Старайся быть преданным королю и в малом, и в великом, мне кажется, что он хочет тебя приблизить к себе — по крайней мере, твое высокое родство могло бы способствовать этому — но не гонись за отличиями. Главное — это безукоризненное служение твоему государю: оно само по себе — достаточная награда для рыцаря.

Братья простились. Ива проводил Горана до его шатра и вернулся в глубокой задумчивости. Тесло уже куда-то исчез, а Эдилд Волкодав увлеченно рассматривал двуручный меч Тулидун.

— Клинок необыкновенных достоинств, — воскликнул он восхищенно.

— Это трофейный меч, посвященный Дунстану, но думаю, что он был создан в Медефорде, поскольку не несет надписи с именем — и это очень по- саарски.

— Джон, тебе следовало тогда вернуться сразу, — сказал Беерхольм, меняя тему разговора и пристально взглянув на собеседника, — я имею в виду тогда — после свадьбы лорда Меленхейма и моей.

— Расскажи, как всё было, — промолвил Ива серьезно.

Эдилд покосился на невольника.

— При нем ты можешь рассказать историю, как есть, от Дана у меня нет тайн.

Гость подлил себе еще эля и проговорил:

— Здесь нечего долго распространяться. Едва ты стал буянить, государь испугался, как бы ты не убил Эдвина-оруженосца. Король подзывает меня и говорит: «Возьми еще нескольких и выведи его отсюда».

— И ты покинул свою невесту, чтобы заниматься пьяницей?

— Государь приказал мне это сделать, потому что я — твой друг. Мы вшестером смогли тебя унять. Тан Эреодульф окатил тебя на крыльце из умывальной амфоры, и ты притих. Тут из гридницы выходит король Эдан…

— Он сам вышел? — с трепетом спросил Ива.

— Да, представь себе. Такой — как бы тебе сказать — будто горящий, отсылает почти всех и молвит мне и тану: «Отнесите его на паром. Пусть проспится на том берегу». Я стал ему возражать: мол, не гоните, он и так будет раскаиваться и больше не повторит. А он мне: «Не собираюсь его изгонять, но он должен быть наказан». Поскольку от буйства ты перешел к столбняку, мы потащили вдвоем тебя на улицу. Навстречу нам — леди Эстель из лечебницы: никак вы несете его мне в реанимацию? Мы: так, мол, и так — государь приказал. Она покачала головой, сбегала в твои комнаты, и пока мы в воротах ждали, сунула тебе котомку — видать, в дорогу собрала. Говорю ей: да он проспится и вернется. «А вот и нет, — пищит она, — сначала будет биться в истерике, а потом наложит на себя руки».

— Как в воду смотрела, — усмехнулся Норемдан.

— С тем только различием, что руки вы решили наложить на окружающих, — прямолинейно заметил Дан.

— Ну, прости меня, Аллалейх, я действительно кругом виноват перед тобой, про тот случай вообще молчу. Я и раньше винился, и сейчас. Уж ты не поминай больше.

Дан низко поклонился в ответ и отправился греметь посудой в наружное отделение палатки.

— Поволокли мы тебя через мост, — продолжал Беерхольм, — тан стал сомневаться: давай не понесем на переправу, а оставим на травке у пристани. (Впечатлительный человек — Эстель его сбила с толку). В конце концов, не решились ослушаться короля и погрузили на паром, который отходит в Вилу после первых петухов. Ты к тому времени уже спал крепким сном, но только по временам говорил: «Где там ваш Эдвин-оруженосец? Подайте его сюда». Эреодульф ехал через пролив с тобой, потому что его жена не любит, чтобы он оставался на пиру на всю ночь. Он собирался утром вернуться в свой замок и сел на паром, прикрывая тебя своим плащом. Дальше знаешь, но ты зря сразу не вернулся назад — Эдан всегда простит, если признаёшь свои ошибки. Тем более, ты — по всему видно — его любимец.

— Его любимец — Эдвин из сильфийского клана Оо — ровный, как лосось, и непробиваемый, как доска.

— Успокойся Джон, ты ему завидуешь потому, что оруженосец короля он, а не ты.

— Пусть так, — ответил Норемдан прямо.

Когда Ива в тот же день забрал у своего бывшего оруженосца Хвёльви свой поддоспешник без рукавов и оружие (Авассколл, короткий меч Алмазный Крест, секиру Пардашот и арбалет, выигранный на спор у Тесло) он почувствовал себя дома. На нем была теперь привычная воинская одежда, рука опиралась на ладную рукоять двуручного меча, подаренного отцом Дормидонтом перед воинским посвящением. По приказу короля пресвитер провел с ним свой первый урок по владению оружием, о котором Норемдан вспоминал с восторгом, хотя после побоища болело всё тело. «Что еще нужно», — думал Ива, с удовольствием распрямляя плечи и устраиваясь на камне у ручья. Ему не захотелось возвращаться к себе, и он сидел на берегу, не замечая времени.

Сначала по поверхности проплыл лепесток незнакомого цветка с устроившейся на нем божьей коровкой. Рыцарь хотел снять ее и поймал лепесток, но букашка пробежала по его квадратному пальцу и улетела. Ива стал следить за водяными травинками, произрастающими в глубине русла. В Кольтане не было таких фигурных водорослей, напоминавших сухопутную травку. Анитания находилась значительно южнее, и здесь встречались непривычные растения. Стебельки омывались водой и колыхались, будто пригнетаемые сильным ветром.

Потом он обнаружил, что под песком находится глина. Тогда он запустил руку в ручей и достал немного этой привлекательной жижи, смешанной с песком. Глина была очень светлая с бледным плесневым оттенком. Она сначала растекалась по ладони, а потом застывала на ветру белесыми дорожками. Ива вылепил некое ушастое существо и поставил его сушиться на кожаную прошивку своей штанины. Когда существо немного просохло, рыцарь сделал ему глаза из двух черных семянок неизвестного зонтичного растения и поселил под перепончатым листом на берегу.

Стало смеркаться, но было тепло, и звезды стали возникать на прозрачном небе, смешиваясь с остатками зари. Ива пошел вдоль берега к себе в палатку, но проходя мимо высокого темного шатра с блестящим навершием и красным драконом на штандарте ясно услышал слова лорда Эремхейда Черного, графа Норского:

— Выкинь из головы Норемдана, дочь моя. Это не по тебе жених, и не тот рыцарь, о котором ты должна мечтать.

Потом раздался нежный голос леди Берегонды (витязь удивился, что она находится в палатке отца, а не при дворе в Вияне, где пребывало большинство дам, временно сопровождавших войско в Анитании). Девушка отвечала:

— Мне не понятно твое настроение отец. Чем сэр Джон хуже других знатных юношей из дружины государя?

— Я подыскал тебе жениха и хотел бы, чтобы до начала военных действий ты уже была пристроена. Я вполне могу не вернуться из этого проклятого похода и хотел бы быть уверен, что ты либо замужем за достойным человеком, либо окружена многочисленной родней из его клана в случае его смерти на войне.

— Не говори так, отец, мне больно это слышать.

— Коли ты действительно меня немного жалеешь, послушайся меня и выкинь этого Норемдана из головы, поскольку там должны находиться мысли о твоем будущем женихе.

— Объясни, чем он лучше сэра Джона, тогда, возможно, я подумаю о нем, — надменно ответила девушка.

Ива не имел привычки подслушивать, но разговор его так заинтересовал, что он остановился у шатра в непроницаемой тени и не уходил.

— Он лучше Джона во всех отношениях, — продолжал Эремхейд, — но ты пока этого не понимаешь, а узнаешь позже, но тогда уже ничего нельзя будет переиграть, если ты собираешься упрямиться. Тебе хочет сделать предложение сэр Эдвин Таленир из клана Оо — нынешний оруженосец короля.

— Он сам тебе это сказал?

— Не сказал, но скажет — и весьма скоро, о чем я догадываюсь по косвенным признакам. Он тебя никогда не обидит, и ты будешь для него первой и единственной. Пойми, Эдвин еще юноша, и когда он возьмет тебя, то будет сразу воспринимать как мать его детей.

— Ты думаешь, Джон в этом отличается от него?

— Очень наивна, если полагаешь обратное. Соблюду некоторые приличия и скажу лишь, что ты будешь, мягко говоря, не первая. Если бы ты видела ту невольницу, которую твой замечательный Норемдан получил в награду в последнем походе, ты бы посмотрела на него и на себя по-другому. Синеглазая брюнетка, белая, как сахар — куда тебе до нее — моей худенькой чернушке!

Наступила продолжительная тишина. Ива переминался с ноги на ногу, но не уходил. На сердце у него стало тяжело. Теплая ночь не приносила прохлады. Где-то стрекотала бессонная цикада, и этот однообразный звук, казалось, увеличивал духоту.

— Успокойся, дочь моя любимая, ненаглядная, — заговорил Эремхейд снова. — Я еще раньше замечал, как тебе нравится Норемдан. Ты так оскорблена, поскольку не знаешь себя, но ты не можешь не походить на своего отца, а он — увы, человек и страстный, и по временам совершенно лишенный чувства меры или самосохранения.

— Понимаю, что ты имеешь в виду папа. Но меня обижает, когда ты так усмехаешься.

— Я не могу не усмехаться, если говорю о юности, которая, хоть и удалилась от меня на почтительное расстояние, продолжает меня забавлять. Поверь, моя маленькая Бера, мужчина, потерявший чистоту до брака, потом смотрит на женщин искаженным зрением. Вся жизнь его от этого пойдет набекрень, а он не будет знать, где оступился, поскольку главное в отношениях — даже не дела, а то, как выстраиваются твои мысли каждый день. У парня с прожженной юностью ничего не выстраивается, как должно. Можешь почитать сказанное истиной — я говорю из собственного опыта. Пусть Норемдан сколько угодно разменивается; силушки у него много — надолго хватит, а потом будет, как перекати поле. Но моя дочь не должна быть несчастной, как бы несчастен потом не был тот парень, на которого она положила глаз. Я рад, однако, он не собирался свататься к тебе, о чем мне сам говорил.

— Вы с ним разговаривали об этом? — с волнением спросила девушка.

— А как ты думала? О чем я еще мог с ним беседовать, когда вдруг застал вас вдвоем в шатре? Причем Норемдан казался раскаленным, как печка, а ты — блестящей, как кинжал, занесенный для удара. Благо я подоспел вовремя, а то бы парень пал твоей жертвой. Разве только, плоды его жертвенности пришлось бы пожинать нам, а не ему.

Снова последовала пауза. Иве показалось, что Эремхейд залился беззвучным смехом. К его удивлению, потом ему почудился тихий мелодичный смех Берегонды, мало вязавшийся с общим содержанием беседы.

— Но, отец, — промолвила девушка, преодолевая приступ веселости, — я ведь не искала его тогда. Просто пришла к тебе, а Джон в то время недолго служил у тебя оруженосцем. Вот я и застала его в твоем шатре за ремонтом какой-то безнадежной кольчуги, которую ты всучил ему, видимо, чтобы поиздеваться.

— Еще бы ты его искала.

— Хоть я не хотела бы больше распространяться про сэра Джона, но он всё равно лучше Эдвина. Этому бесцветному сильфу до него далеко.

— Согласен, Норемдан, конечно, красивый мужчина, но если ты наберешься терпения, то увидишь, что Эдвин Таленир не хуже. Подожди год или два, пока он возмужает. Правда, у Эдвина никогда не будет такой буйволиной внешности, как у Норемдана, но, поверь мне, истинная красота именно в соразмерности. Пьяница тебе тоже ни к чему. Вспомни, как мучилась твоя мать. Эдвин, между прочим, очень воздержан.

— Ведь Джон не бражничает столько, сколько ты, — неуверенно промолвила юная графиня.

— Почему ты так в этом уверена? Он, между прочим, потомственный пьяница. Я знал его отца — мы часто кутили вместе, а Джон очень похож на него. Эгехарт вообще отличался таким необузданным нравом, что подходы к нему нашел только король, да и то не сразу.

— Но это же было много лет назад. Государь, наверное, тогда был совсем молодым человеком.

— Совсем нет. Он был таким же, как сейчас. Ему намного больше лет, чем кажется, но об этом не принято говорить при дворе. Если ты до сих пор этого не знала, скажу лишь что эрл земли сильфов Торин Старый — прапрадед сэра Эдвина Таленира, отпраздновавший сравнительно недавно свое стовосьмидесятилетие — приходится нашему государю другом детства.

— Я подозревала нечто подобное, — ответила Берегонда с трепетом, — но мне никто об этом прямо не говорил.

— В общем, король Эдан был таким, как всегда, а Эгехарт другим. Одно его женонеистовство описать обыденными словами невозможно, здесь нужны саги. Я даже не буду пытаться окончательно смущать свою бедную дочь. Достаточно упомянуть, что только в моей вотчине в замке и в главной деревне манора я знаю четырех его бастардов юношей; девчонками, родившимися от него, я даже не интересовался. Мы изрядно гуляли у меня, можно сказать, даже были дружны: Эгехарт был прекрасным собутыльником — пил так, что здесь гоже нужна сага. Помнишь моего стремянного Бернварда? Когда ты еще была малышкой, он выезжал с тобой вместе и ходил за твоей лошадкой?

— Конечно, помню, — промолвил Берегонда с удивлением. — И ты думаешь…

— Я не думаю, но доподлинно знаю: Бернвард — сводный брат сэра Джона Норемдана и не единственный. Двое близнецов у меня тоже служили — якобы сыновья сокольничьего — одного из них медведь переломал, когда ты еще в погремушки играла — тоже усердием Эгехарта получены. У этих двоих особенно порода была видна — кровь с молоком, а силища — позавидовать можно.

— Где же они сейчас?

— Один погиб, как я тебе сказал, а другого я продал герцогу Верданедскому — отцу молодого лорда Меленхейма по его просьбе. Может быть, он и теперь у них служит. Если любопытно, можешь спросить — парня Боривоем звали. Боривой — «сын Абвира-сокольничего».

Ива никогда не слышал ничего подобного. Он горел огнем, лицо его пылало. Ему даже захотелось обнаружить свое присутствие и, если не опровергнуть, то сказать что-нибудь; хотя бы то, что тан Эгехарт погиб после славной победы от предательской руки. Он не находил себе места. С детства он знал отца, как человека молчаливого и сдержанного, который даже не смотрел на посторонних женщин, и уважительно и нежно относился к матери Ивы — своей любимой и единственной супруге, несмотря на то, что в Саарне — на родине Норемдана — знатный воин мог иметь на законных основаниях двух жен. На графиню Норскую рассказ, казалось, тоже произвел впечатление, о чём можно было догадаться по напряженному молчанию, по временам возникавшему в избранных местах разговора.

— При дворе короля тоже есть о ком вспомнить, — продолжал с усмешкой Эремхейд, как ни в чем не бывало. — Но тут Эдан решил положить конец лихим наклонностям молодого Эгехарта Норемдана. Подтолкнула его к этому жалоба некой благородной дамы — имени ее называть не буду — из свиты сестры короля Тарвиады Альпи. (О тех, кто жалоб не представил, я, соответственно, молчу). Леди Тарвиада как раз вышла замуж, уже была брюхата лордом Меленхеймом и только стала жить своим двором. Эдан тогда проявил немало предприимчивости и остроумия, над которыми мы в волю посмеялись с моими баронами. Он решил Эгехарта женить, но предварительно посадил его в тюрьму. Правда, не в нижний донжон, а получше его устроил, чтобы тот не особенно унывал: у тана к этому была некоторая склонность. Эгехарта поначалу это не только не тронуло, но он еще покрыл Эдана страшной бранью в присутствии его вассалов, после чего с гордым видом отправился в тюрьму.

— Как он мог отважиться на такое?

— С Норемданами это случалось — они же отпрыски королевского клана. Что им род каких-то конунгов Альпи? Ты ведь знаешь, — смена династии произошла сравнительно недавно. Раньше Ибернийские правители происходили из нашего клана, но не от ветви Далемнор. Наш дом по преданию восходит ко второй жене Ивы I короля-дракона — воительнице Ашхатан из земли степных диндов — ее дети не имели равных прав с сыновьями Асиль Золотоволосой. Так что не коснулись царственные бури наших предков. Зато дома Норемкирх и Норемдан часто оспаривали власть. В общем, Эгехарт ничем не отличался от своего пращура Тондарда Гордого, который швырнул в Эдалитора Альпи скамейкой в присутствии короля — своего родича Горана II Норемкирха — а потом не захотел извиниться.

— Что же сделал государь? Отправил тана Эгехарта в ссылку, или присудил иное?

— Присудил иное, — со смехом сказал граф, — держал буйного вассала в заключении, а сам стал засылать сватов в Уэльс, Корнуолл — бог весть, еще куда — и готовиться к свадьбе Эгехарта. Лично мне дал указания о том, как должны быть одеты мои бароны во время помолвки.

— Как же отец сэра Джона? Он одумался?

— Ну, уж нет. Он объявил Эдану, что жениться не собирается. «Ты меня не заставишь, Альпи Садовник, — кричит, — я сам знаю, как мне жить». Государь после его сквернословия разговаривать с ним не стал — отмалчивался — но при своих вассалах говорил, и я это слышал: «Либо женится, либо истлеет в донжоне».

— Не мог король так говорить.

— Ты его плохо знаешь, родная. Я с юности находился при нем. На воспитательные меры он никогда не скупился — поверь моему личному опыту. Недели три посидел Эгехарт в тюрьме. А тем временем сватовство сладилось. Выбрал король для него девушку несказанной красоты — леди Хилари из Суомии — дочь князя Ёсельхома. Она гостила у родственницы в Уэльсе и явилась в Альпи по приглашению короля.

Потом (ни с того, ни с сего) стала у Эгехарта просыпаться совесть. Насчет брака он не созрел, но почему-то задумал просить прощения у государя за свою грубость. Объявляет, что, мол, хочет говорить с королем. Привели тана перед ясные государевы очи. Эдан на него даже не смотрит. Я тогда был в свите короля, очень хорошо все помню. Эгехарт как был в кандалах, так и пополз от двери через весь оружейный зал, где государь в это время принимал свою сестру. «Прости, мол, — говорит, — погорячился. Но жениться не заставишь». Эдан — ничего. Но тут вступила Тарвиада Альпи. Мудрая и добрая женщина — сестра короля — уважаю ее безмерно. Она, видимо, впечатлилась эгехартовыми коленопреклонениями, и стала его убеждать покориться государю. Хорошо рассуждала, не упрекала, и так все доходчиво развела в разные стороны — любо дорого смотреть и слушать. Хороша собой, нежна, умна, беременна — чего еще желать? Эгехарт и растаял, помрачнел и говорит: «На все согласен, государь, только прости». Эдан тут же посылает его переодеться в светлую одежду и велит явиться на помолвку. Тот поплелся, как колодник, но не ослушался — явился- таки в Золотой триклиний ни жив, ни мертв. Весь при параде, а лицом — будто его только что из могилы достали. Но едва увидел леди Хилари — Эдан ее всегда Иларией называл — настроение его изменилось к лучшему. Государь подводит невесту и говорит (он мастер иногда пошутить как следует): «Ты, леди Илария, видишь перед собой моего лучшего рыцаря, которого я берег для тебя, как зеницу ока. Он — цвет моего двора, образец добродетели и умеренности. Не смотри, что он выглядит так хмуро, это от его чрезвычайной кротости и смирения. Он никогда не был способен причинить обиду даме и будет лелеять тебя, сохраняя верность до гроба, поскольку нет ему равных среди моих вассалов в нравственной чистоте. Свято он блюдет все христианские посты, лишний раз в рот не возьмет хмельного, к церковным службам приучен с детства (бывает на них, по крайней мере, дважды в неделю) так что составит тебе достойную опору в жизни и защиту и будет прекрасным отцом и супругом. Вверяю тебя, моя радость, его попечению, и не думаю, что мне придется в этом раскаиваться». С того дня Эгехарта точно подменили. Уехал он с молодой женой в Норемдан и некоторое время мы с ним не виделись, хотя я письмами зазывал его к себе в гости. Наконец, появился он при дворе с Иларией. Большей частью молчит, никуда не ходит, при случае сидит с женой или стоит на церковных службах. То ли леди Хилари его так проняла, то ли Эдан, сказать не могу, но вскоре король его стал отличать и как воеводу, и как советника. Давал даже ответственные дипломатические поручения. Мы на три года уезжали вместе с ним в Константинополь. И, представь себе, кругом — восточный город, чего там только нет, а Эгехарт — как будто у себя в Норемдане: на досуге дальше сада или церкви не ходит, а по делам только в палату, во дворец и иногда на ипподром — всё! Представь себе, это тогда, когда жена его благополучно оставалась дома в Саарне!

— Отец, мне нечего сказать. Тан Эгехарт мне безразличен — мне более интересен ты сам.

— Пустим, однако, это по боку, — небрежно промолвил Эремхейд, — и вновь вернемся к нашим норемданам.

— Не хочу больше ничего об этом слышать!

— Что ж, очень рад. Перейдем тогда к обсуждению сэра Эдвина Таленира.

— Он ужасен, он скушен. Тоже ничего не хочу о нем знать, — капризно взвилась Берегонда. — Он холоден, как форель, сидящая в садке. Я поеду уже в Виян, папа, зови своих бестолковых пажей — пусть они меня проводят.

— Не торопись, дочка, еще несколько высказываний твоего уже занудного, хоть еще не слишком старого отца, и ты сможешь идти на все четыре стороны. Эдвин влюблен в тебя без памяти уже давно — чтоб ты знала. Он не привык обнаруживать своих чувств, но они слишком сильны и очевидны, чтобы не быть заметными окружающим.

— Почему же я их не заметила?

— Потому что ты самовлюбленная эгоистка, как и твой отец, душенька. Ты вообще не слишком внимательна к людям.

— Прекрасно, дальше? — с интересом спросила девушка.

— Еще в Альпи несчастный молодой человек ходил за тобой по пятам, собирая за тобой всякие занюханные цветки и платки, которые ты бросала, и сберегая их на своей пламенной груди. Он не решался быть с тобой откровенным, поскольку, как я уже упоминал, он еще юноша, а ты для него — его первая любовь. Кроме того, — побаивается твоей насмешливости, за которую я, в свою очередь, получал от тебя столько нареканий.

— Если это правда, он должен был как-то проявить себя.

— Он проявлял, но ты на это не обращала внимания. Кто, ты думаешь, во время охоты рисовал на твоем шатре соколов и лебедей?

— Я была уверенна, — это твой стремянной Марк пачкает мой шатер черничным соком. Хотя он все отрицал и уверял меня, будто на мне хочет жениться кто-нибудь из рыцарей короля, я не поверила ему и велела его наказать.

— И понапрасну — я имею в виду — зря не поверила. Про сокола и лебедку, надеюсь, услышишь весьма скоро в свадебной песне на собственном обручении с Эдвином-оруженосцем.

— Он все нарисовал совершенно бездарно: все соколы походили у него на ворон.

— Не беда, главное, чтобы он сам не был вороной. Потом, если помнишь, он нашел твою кобылу, когда она сорвалась с привязи во время майских торжеств. Искал, между прочим, ее в рощах пол дня. Он вернул ее тебе, а ты даже не сказала ему спасибо.

— Я сказала, но была уверена, что Хапёрку ловили конюхи, а он только подводит, чтобы лишний раз прийти помозолить глаза.

— Разве тебе не понравились те трехстишия, которые он посвятил тебе, когда юноши соревновались на празднике в красноречии.

— Самые смешные стихи были у Норемдана.

— Но самые проникновенные по-моему, у Эдвина. Он много раз оставлял для тебя цветы на подоконнике, которые ты весьма скоро выбрасывала или скармливала овцам на королевской ферме, а парень в это время страдал от недостатка внимания. Он так тебя боготворит, что решил отказаться от служения у государя, которым очень дорожил. Если он женится, он уже не сможет выполнять обязанности оруженосца — вынужден будет уступить их Норемдану; тому только одно это и надо. Уверяю тебя, если он будет на месте Эдвина, его вообще больше ничто в жизни интересовать не будет. Джон — человек одной мысли: две у него не укладываются. Эдан еще в Альпи показывал ему особое благоволение, так что Норемдан всецело в его руках — государь, что захочет, то с ним и сделает. Я не удивлюсь, если через год он превзойдет своего отца Эгехарта выдержкой и всем остальным. Он уже сейчас сам на себя не похож после долгой разлуки с королем. Что ж, — туда ему и дорога. Отец Дормидонт тоже своё отгулял, а потом взял и сделал единственно возможное после особо бурной молодости: принял сан и остался с Эданом. Я сам думал об этом, но не хватает силы воли. Довольно и того, что я в ближайшей дружине государя.

— Неужели ты думал стать монахом, отец?

— Чем еще может оправдаться рыцарь, проводивший такую же бессмысленную жизнь, как я? Уже четвертый десяток близится к концу, а у меня ничего нет — только служба Эдану. Да и то, он не всегда мной доволен, но почему-то не отказывается от моих услуг — видимо, жалеет своего погрязшего в наслаждениях вассала, не стяжавшего себе ни воинской славы, ни доброго имени.

Они замолчали. Ива услышал отчетливый шелест плотного шелка и подумал, что Берегонда обнимает отца. Стараясь не шуметь, он вышел из своего укрытия и неверным шагом стал бесцельно подниматься вдоль ручья на пустынный холм, под которым раскинулся военный стан.

Он почувствовал себя совершенно одиноким, отторгнутым от своих корней и родины — маленькой горошиной, выстрелившей из пересохшего стручка и затерявшейся в пашне. «Пусть он будет перекати-поле, но моя дочь из-за этого не станет несчастной, — сказал он сам себе. — Неужели, всё, что мне было дано, никак мне не пригодилось для устройства судьбы? Я всегда нравился людям, но теперь они отвергают меня». Он привел на память события последних двух лет. Он был виноват перед отцом, но когда понял это и захотел испросить прощения, приехал для того только, чтобы приникнуть к могиле родителей. Он бесстрашно воевал, но это принесло ему, кроме славы одержимого воина (что в целом неплохо), ошибку всей его жизни — убийство восьми или девяти витязей, не хотевших сражаться с ним в самом конце битвы и готовых сложить оружие, которых он не пощадил. Он хотел верно служить королю, но его дурные навыки, усвоенные в ранней юности, отторгают его от любимого государя. Он сватается к возлюбленной — кифареде Кримхильде Андадиде Ютландской — любившей его со всеми его недостатками — искренне любившей, принадлежавшей ему, но получает отказ. Получает отказ в том, что он почитал непреложным и всемерно ему причитающимся. Разве не нравился он всем девушкам, которых хотел? Да, он нравился, но страстно влюбленная в него Берегонда выходит замуж за его побратима и соперника Эдвина-оруженосца, место которого он давно хотел бы себе присвоить, и смеется над ним вместе со своим отцом. Значит, он — человек, желанный, но не выбранный, оставленный в разломе полного поражения, чуждый победы. Как это могло случиться, когда он с детства чувствовал себя победителем?

Ива вспомнил тот вечер, когда государь, возмущенный его сквернословием в трапезной, взял с него обещание не произносить некоторых ругательных кольтанских слов, которых не было ни в саарском, ни в любом другом языке: не браниться ими про себя, не вспоминать об этих словах, отвергать их даже во сне. Эдан это объяснил так: «Нечистому сердцу Господь не дает победы». Не случилось ли с ним именно это: когда он сам казался себе победителем, здесь и настигло его поражение — неожиданное, непостижимое для обыденного ума. Как это могло случиться?

Ива поднялся на вершину холма. Ниже расстилался стан, наполненный огнями костров. В некоторых шатрах был виден свет. Те из них, которые были сделаны из бесцветной парусины, горели приглушенным золотистым отблеском, как молочный мрамор на солнце. Но их солнечные образы были редки в сгустившемся сумраке. Самый большой кристалл стоял у четырех дубов — это была палатка государя.

Ива вспомнил своего друга Гаральда Онесвейда, который восхищал его не только деликатностью обращения, вступавшей в странное противоречие с его воинственной внешностью и удальством, но способностью видеть прекрасное и умением не нарушать замеченного совершенства. Его младенчески безмятежный взгляд на красоту пленял сердце рыцаря. Хотя он осознавал собственную удаленность от подобного чистого созерцания без жажды обладания, ему, тем не менее, казалось, будто он хорошо понимает своего друга, и некая часть этого незамутненного зеркала — возможно, только небольшой осколок — есть и у него. Иве вспомнилось, как Гаральд, оставшийся последним в своем роду после военных ужасов последних лет, выбрал по просьбе своих вассалов себе невесту среди родственниц Эдилда Беерхольма; как он, несмотря на свою юность, подробно и серьезно рассказывал ему о всех красотах своей будущей семейной жизни, заключающихся в детях, и Норемдану стало невыносимо грустно. Он представил Гаральда и Валентину — его избранницу. Она была значительно моложе Онесвейда — изящная, робкая. Вот он встречает ее в саду и сначала не решается подойти, но потом, преодолев смущение, появляется перед ней и произносит с необыкновенным выражением лица и голоса: «Доброе утро, Валентина». Ива на его месте выразился бы иначе: «Приветствую вас, несравненная Валентина», «Здравствуйте, моя прекрасная госпожа», «Начинающийся день для меня вдвойне прекраснее, если я вижу вас». Но у Гаральда не было необходимости в словах. Его цельный облик и осанка, образ его нежного и радостного лица светились смыслом, превышающим любую речь. Девушка обрадовалась его радостью и засветилась его выражением, но у нее угадывались новые оттенки значения. Она представлялась совсем юной, еще более юной, чем она была на самом деле, потому что, видя перед собой взрослого влюбленного рыцаря, она хотела казаться самой себе истинной, законченной в собственных подходах дамой, но от этого ее детские уста складывались не так, как следовало бы, а тонкие брови осенялись непрошенной тенью наивности. Возможно, она была смущена меньше, чем сам рыцарь, но недостаток светского опыта и недавняя благодарная зависимость от воли ее деда и матушки, не давали ей необходимого пространства свободы. Они сели рядом и, хотя Ива тогда не слышал разговора до конца, поскольку он только хотел поздороваться и уйти, речи полились сами собой — ведь у этих двоих не существовало внутренних преград к взаимному доверию. Гаральд разговаривал, как всегда: он легко находил тему беседы в окружении. О чем бы он ни рассуждал, всё показывалось с неожиданной стороны — он думал, как философ, и не пытался упростить свои мысли в беседе с девочкой. Валентине не до конца были понятны его рассказы, но она слушала и отвечала на то, что отзывалось в ее сердце. Ива тогда не дерзнул задержаться дольше или смотреть на них столько, сколько ему хотелось, но когда он сейчас вспоминал их, его охватывало чувство ревнивой обиды. Он присел на землю, чтобы утишить биение сердца. Ему не будет суждено испытать ничего подобного. Всё, что составляло мир Гаральда, закрыто для него. Он не мог себя обманывать — он действительно прожил безвозвратно одну часть своего бытия. Ее нельзя вернуть и переиначить, как нельзя повернуть глаза в нутро черепа и увидеть свое собственное, но навсегда непреодолимо скрытое.

Есть и другое: хотя отец не отличался примерным поведением в юности (как оказалось), у него потом состоялась прекрасная семейная жизнь. Почему? Нельзя сказать, будто Ива сомневался в своих утратах. Но Эремхейд не прав: пусть его — ивино — внутреннее зрение отравлено, и он не будет воспринимать возлюбленную так, как она того заслуживает с точки зрения правды, которой он изменил (действительно изменил, исказил себя). И все-таки, из этого не следует, что такой предатель уже не найдет утешения. Если бы в жизни всё подчинялось логике — тогда да: вот он поломал в юности лучшее, что у него было, и теперь этим нельзя пользоваться, следовательно, нарушится и всё остальное. Эта логика, конечно, убедительна. Может быть, иногда она даже оказывается действенной. Однако он знал по опыту, что именно в его жизни как раз нарушается та закономерность, которая сначала производила впечатление единственно возможного исхода. Про свою собственную судьбу он это знал доподлинно.

Вот он делается после двенадцати лет бражником, сходится с витязями, намного старшими его, учится от них драться до умопомрачения, сквернословить, пьет, не просыхая. Ясно: он лишен привлекательности и спустился на дно. Как бы ни так: именно в худшее его время гуляку принимает как есть снисходительная Кримхильда Андадида, довольно быстро приводит его в некоторое чувство. Поет для него по ночам, играя на арфе. Терпит его глупейшие приступы ревности, находя даже удовольствие в его необдуманных словах и поступках. При этом и он, как ни странно, играет и сочиняет для нее, забывает своих закадычных друзей, изменяется с нею так, что есть Ива Андадиды и есть Ива лысого Олафа и Трувора — эти двое не встречались. Хорошо, вот он дружит с Андадидой, иногда выпивает немного с ней, иногда — много с лысым Олафом. Совершенно ясно: оторвавшись от родителей, он сделался пьяницей. (То, что он бражник по жизни Ива и сейчас не сомневался). Однако в королевском дворце Альпи всего лишь присутствие малолетнего оруженосца в его покоях, явилось достаточной причиной для того, чтобы он около года почти не притрагивался к хмельному, не чувствуя при этом никакого неудобства. Причинно-следственная связь пострадала? Да, конечно: он до сих пор не понимал, как получилось. Идем дальше: Норемдан в военное время отлынивает от службы, когда ему уже исполнилось пятнадцать, и, закономерно, должен быть судим и наказан, скорее даже — казнен. Как бы ни так: именно тогда, когда его преступление наиболее очевидно, его находит король Эдан (предварительно вынув из канавы) и зачисляется в свою дружину. Есть в этом справедливость, закономерность? Конечно, нет — в этом есть попрание всех закономерностей и справедливостей. Ах, ты пьешь и буянишь, безобразен и вонюч? — Садись, скорее, за стол с прекрасной арфисткой, пусть она тебя приголубит. Ты лежишь без чувств в канаве, вместо того, чтобы служить в войске в самое трудное время? — Прекрасно, одевай, поскорее белые одежды и — милости просим в Золотой триклиний к королю — в ряды его ближайшей дружины. Бывало, правда, и по-другому… Из всего этого, Норемдан сделал важный вывод: у него нет особых причин для беспокойства.

«Что есть, то есть, — подумал Ива, поднимаясь на ноги. — Я — последний человек, который может роптать. Допустим, где-то не завязалось — не всё же идет гладко. А девчонки — бог с ними — что они могут?» И ответил сам себе: «Они помогают пустить корни (это точно) но всегда ли это нужно?» Он посмотрел на необъятное ночное небо и ему показалось, что он принадлежит этому небу, что оно не отвергает его, но, раскинувшись теплым маревом звезд, зовет жить дальше и посмотреть, что будет впереди. «Впереди что-то намечается, — сказал Ива сам себе, — не может же быть так, что ничего не будет — что-нибудь да будет». Он был уверен в хорошем, поскольку много раз убеждался на собственном опыте — сначала попадаешь в какой-нибудь отстой (так, нужно научиться выражать свои мысли без грубостей — Эдану они претят), а потом, глядишь, всё повернулось так и сяк, и тебе только лучше от этого. Ива не мог вспомнить ни одного случая из своей жизни, который бы он мог назвать лишенным положительного смысла, даже когда сначала он казался невыносимым.

Вот и сейчас, то, что он подслушал о молодости отца и судьбе Берегонды, было ему неприятно, но было здесь и другое — оно перевешивало всё: Эдвин Таленир отказывается служить у государя из-за графини Норской, чья же очередь теперь быть оруженосцем короля? Эта мысль заставила его пробежаться вниз по холму и немного прокатиться по сыпучим камням под откос. Пока он ехал по склону с интересным звуком движущейся осыпи (нужно будет потом еще раз прокатиться), он утвердил необходимость собственного назначения к Эдану. Он еще раньше раздумывал о чести такого близкого служения государю, с давних пор почти исключительно принадлежавшей юношам из клана Кирк.

Ход мыслей его переменился. Точно так же, как мир Гаральда Онесвейда казался понятным, но присвоенным лишь отчасти, мир государя — словно был знаком, но не охвачен. Ива принялся размышлять над тем, как овладеть сферами, почитаемыми Эданом лучшими, и таким образом сблизиться с ним. Для начала, королю претит грубость, ругань, разные там разборки — в общем, все те необязательные вещи, без которых легко обходятся, например, лорд Офир Наманбор, сэр Энитумбур Мервальди (икона стиля) и прочие его друзья по ратной школе в Альпи. Может быть, ему тоже без этого пока обходиться. Неужели он не сможет сдерживаться, заставить себя? А на это есть те упражнения, которые показал отец Дормидонт. Только после сегодняшнего урока с ним он стал понимать значение боевого искусства Альпи. Раньше принц Меленхейм — молодой герцог Верданед, преподававший у них техники двуручного меча, диндской сабли и гладиуса со щитом, объяснял ему значение новых приемов ведения боя — милость к противнику. Принц в совершенстве владел техникой, присущей клану вещих конунгов Альпи, воспринял ее, как и отец Дормидонт, от самого Эдана. Сегодня пресвитер на занятиях показал, сколько силы и выносливости нужно, чтобы щадить — гораздо больше — несоизмеримо больше, чем, если просто хочешь убивать. Дормидонт за время их встречи не отметил на Иве ни одного поруба, не показал желания нанести удары в корпус или в голову. Он учил выявлять слабые места в защите противника, искать возможности обезоружить или осторожно вывести из строя. Ну, это была наука из наук! Хотя они отрабатывали только то, что было знакомо по урокам Меленхейма, Иве показалось, что в изобретениях отца Дормидонта ему никогда не разобраться. Многократно обведенный им вокруг пальца, Ива выходил из себя, и его раздражение обращалось против него. Он хотел быть спокойным, но не мог предугадать намерений противника, действовал, в основном, наобум и каждый раз ошибался. Пытался быть внимательным и, если это с большим трудом удавалось, достигал только удовлетворительной защиты. Едва внимание ослабевало, сэр Артур успевал сряду несколько раз показать ему, в какие точки он мог бы нанести удары и неизменно сопровождал все удачные выпады словами: «Очень плохо, Джон, просыпайтесь». Из всего этого изнурительного опыта было понятно до каких высот внимательности и сдержанности должен подняться рыцарь, если хочет овладеть искусством Альпи. Это искусство имело самое прямое отношение к воспитанию характера в соответствии с представлениями Эдана. Грубость, рукоприкладство, ругань, отсутствие трезвости были понятиями столь же удаленными от целостного образа воина королевского Альпи, как земля от луны. Ива подумал, что если сможет до конца преодолеть себя в учебных поединках и откажется в них от привычной для себя развязанности и лихости в бездумном применении силы, он сможет и вести себя по-другому с людьми и в жизни. Не будет входить в гнев при каждом удобном случае или напиваться от скуки и рассеянности.

Хотя воеводы не все точно соответствовали намеченному идеалу (например, лорд Эремхейд совершенно не укладывался в эти рамки, тан саарского княжества Акол — Бармальдан иногда поругивался, сэр Кварт — воспитатель юношей в военной школе — любил дать тумака на учениях), все они знали правила игры. Эремхейд при своем полном органическом цинизме, в случае малейшего упрека со стороны Эдана начинал краснеть и бледнеть, охваченный детской робостью. Старый воевода Кварт — любимый начальник младшей дружины — не вкладывал в свои грубости отрицательного смысла. Он использовал всего два бранных слова — «зараза» и «ворона» — и всего два вида тумаков — подзатыльник и оплеуху. Согласно молве, когда-то арсенал этот был намного богаче, но оскудел, благодаря Эдану. Бармальдан вообще был идеальным полководцем по мнению Ивы: огромный, невозмутимый, как глыба в тенистой чащобе, он не тратил слов понапрасну. Хотя он и выпивал за раз пол ведра сикера, смешанного с черным пивом, если бывал предоставлен в полевых условиях самому себе, это никак не отражалось на ровности его характера или деяниях. При появлении нецензурной лексики, он обычно шел на покаяние к пресвитеру (при короле, естественно, он даже отдаленно не позволял себе ничего подобного). Сэр Медемонд и Аманд во всех отношениях были безупречны. Последний вообще был глубоко светским человеком, а первый — витязь необыкновенной доброты и мощи, возивший с собой повсюду нескольких внуков, отличался ангельским нравом не только в жизни, но и на бранном поле. Медемонд всегда брал много пленных и Норемдан никогда не видел, чтобы он убивал даже в самом ожесточенном сражении.

Итак, ратная игра по правилам отца Дормидонта прокладывает новые пути к немного более строгой жизни, чем привык Норемдан. Ради короля, можно было пойти на это. Ива с восторгом думал, как он и дальше будет заниматься с отцом Дормидонтом — во владении оружием ему не было равных в окружении короля.

Хуже дело обстояло с книжной наукой. Еще в Альпи государь лично занимался с Ивой латынью и каллиграфией. Последнее вдохновляло рыцаря больше, чем первое, но он подумал, что сможет постепенно привыкнуть и к этому, даже если с книгой его будет заставлять сидеть не Эдан, а, например, Дормидонт. От короля он готов был принять всё, что угодно, даже если бы это касалось изучения ненавистного Плутарха — такого скучного и монотонного.

Тут он вспомнил, как государь всегда просил, чтобы читали вечером из новой латинской литературы — «Утешение философией» Боэция или другое занудство, и Норемдану захотелось послушать, как лорд Меленхейм читает ему. Он еще с холма заметил шатер короля, раскинувшийся в темноте опаловой лилией. Ива вышел на поляну у четырех дубов. Палатка Эдана была наполнена светом и просматривалась насквозь. Ясно выделялся стройный силуэт принца, сидящего на складном стуле со свитком, и прозрачная тень государя, который что-то писал, склонившись над столом. «Они заняты делами, наверное, чтения уже не будет», — подумал рыцарь, но всё же остановился неподалеку в надежде услышать голос Эдана. Сначала до Ивы долетели слова Меленхейма, читавшего некую эпистолу:

— «А посему заверяю моего августейшего соперника в однозначности моих намерений, кои подтверждаются этими прядями бород, заимствованными нами у послов, посланных вашим королевским величеством, и приговоренных нами к смерти».

— Милый, прервемся ненадолго, — промолвил король устало. Потом государь сказал, уже обращаясь к Норемдану сквозь шатер: — Ива, сегодня я, к сожалению, не смогу тебя принять — мы очень заняты, но не уходи — сейчас к тебе выйдет побратим для разговора. — Эдвин, выйди, пожалуйста из палатки, — проговорил король, слегка повышая голос, — там сэр Джон Норемдан желает тебе кое-что сказать.

«Хочет, чтобы я извинился перед Талениром за буйство, — подумал Ива, — ну, и извиняюсь, подумаешь». Было видно, как в наружном отделении шатра, Эдвин-оруженосец поднялся с земли, где он что-то скоблил, и поспешно вышел на улицу. Когда Норемдан увидел его статную фигуру и открытое лицо, ему расхотелось просить у него прощения. Эдвин, действительно, был сложен, как Адонис, и Берегонда вполне могла считаться девушкой, далекой, как от самозабвения, так и от внимательности, если не замечала этого.

Эдвин казался воплощенным образом искренности. Он был улыбчив в разговоре, задавал множество вопросов собеседнику, принуждая его говорить о себе самом. Норемдан постоянно покупался его необыкновенно любезной и располагающейся манерой и соглашался вести разговор в том русле, которое определялось Талениром. Правда, после беседы с ним оставалось неприятное чувство, связанное с вынужденной необходимостью быть искренним с человеком, который предпочитал молчать о себе. Ива никогда не задумывался над тем, чтобы самому строить разговор и выдумывать те вопросы, которые из деликатности не считал возможным задавать другому. Он и сам не любил рассказывать о собственных делах, поскольку чувствовал, что всегда говорит лишнее. Эдвин же отличался сдержанностью и, постоянно вызывая других на откровенность, в отношении себя был весьма осторожен. Образованность делала его разговор интересным и утонченным, но он выражался просто; витиеватость отсутствовала у него и в словах, и в одежде. Чрезмерная простота облачения выгодно оттеняла благородство его лица. Несмотря на противоречивость его манеры, у Ивы не было оснований подозревать оруженосца в лицемерии. В этом он не походил на светского рыцаря, рассуждающего в отрыве от сердца. Он искренне верил, что собеседнику нужно высказаться, поэтому в его путях построения разговора угадывалась забота о ближнем.

— Сэр Джон, как я рад вас видеть! — воскликнул он с ясной улыбкой, — Как вы съездили домой?

«По-моему, мы были с ним на “ты”», — подумал Норемдан и ответил:

— Я побывал Атли-Кирк, благодарю вас, но только с тем, чтобы узнать о смерти родителей, — проговорив так, он тотчас пожалел о своей откровенности. Ему ни с кем не хотелось обсуждать этого, но вид открытого лица Эдвина, его располагающая улыбка сделали в который раз свое дело — Ива выдал то, что лежало где-то на самом дне его души и не предназначалось ни для кого. Лицо оруженосца выразило страдание, он нашел удивительные слова, подходящие случаю. Иву не в первый раз удивили его такт и находчивость, он отвечал односложно и не вполне вежливо прервал побратима словами:

— Я, собственно, явился, чтобы попросить у вас прощения за оскорбление, нанесенное вам перед моим отъездом.

— Не стоит, — смеясь, ответил Эдвин, — я уже забыл, а потом вы тогда были так веселы, и во всём было больше смешного, чем обидного. Я не только не держу на вас злобы, но очень жалел, что вас так быстро выпроводили, я бы даже сказал — вынесли, и мы не успели толком выпить с вами.

— Ну, допустим, это вы не успели, — усмехнулся Норемдан.

— Я, конечно, прощаю, — промолвил Эдвин и прижал побратима к груди, целуя его в плечо по кольтанскому обычаю. В это время Ива почувствовал у него под туникой большой серебряный крест своей матери, который он отдал ему на поле сражения.

— Дай приложиться к твоему кресту, братец, — сказал Ива с волнением, и совершенно смягчившись.

Таленир вытащил на свое шитое оплечье тяжелый энколпион на кожаном шнуре — благословение леди Иларии. Когда ревнивый рыцарь увидел его узловатые рельефные изображения, подцвеченные рубиновыми зернами, его сердце растаяло. Он приложился к мощевику и почувствовал, что его неприязнь и зависть по отношению к Эдвину-оруженосцу растворились в чувстве глубокого согласия со всеми событиями собственной жизни.

— У меня есть к вам одна просьба, — проговорил Эдвин после минутного молчания, — я собираюсь посвататься к одной девушке и хотел бы видеть вас дружкой на моей свадьбе.

«Правильно, доля вечного дружки подойдет мне, как никому другому. Пусть другие будут женихами сколько угодно, меня это не отвлечет от моего истинного призвания», — с горечью подумал Норемдан, но сказал:

— Дружка — женатый приятель парня, мне его часть не к лицу.

— Так принято только в Саарне. На кольтанской свадьбе им может быть любой весельчак со стороны жениха — лучше его кум или побратим.

— Неужели вы решились свататься прямо сейчас во время похода?

— Представьте себе — да. Я чувствую, как это нелепо, но решил больше не откладывать. Берегонде Норской еще в Альпи делал предложение сэр Персифаль — племянник государя. Хотя он и был отвергнут, меня беспокоит его недавний приезд в ставку. Кроме того, я и сам не могу больше терпеть. Лорд Эремхейд показывал мне свою исключительную благосклонность, поэтому я почти не сомневаюсь в его согласии. Надеюсь, миледи покориться отцу. Что до меня — я едва удерживаюсь от умопомрачения. Одна мысль о возможной гибели в предстоящем походе до соединения с графиней Норской, вводит меня в столбняк.

Подобная непосредственность выражения собственных чувств была Эдвину совершенно несвойственна. От его слов Норемдан почувствовал к нему еще большее расположение и легко согласился на его просьбу. Когда же Таленир, вздохнув, упомянул о своих последних днях служения в качестве королевского оруженосца, Ива готов был его расцеловать.

Становилось совсем поздно, и нужно было уже возвращаться домой, но, перебираясь через ручей, рыцарь услышал где-то внизу звуки арфы. Он догадался, что это играет Андадида, а не Тесло; Норемдан мог отличить игру своей возлюбленной сразу — она выделялась для него среди других возможных звучаний, как боевой рог, среди обыденного шума. Ива ускорил шаги и оказался возле невысокой, но широко распластавшейся палатки, в одной части которой горел тусклый свет. У входа стояли два черных невольника с секирами.

— Разрешите мне пройти, — обратился к ним рыцарь, — меня зовут Норемдан, возможно, ваша госпожа меня примет.

— Не велено никого пускать, — ответил один из сарацинов с таким видом, будто даже в случае извержения вулкана не изменит своего мнения.

Ива, видел бесполезность своей просьбы, но решил задержаться, чтобы немного послушать игру. Воздух оглашался тихими быстрыми переливами. Слыша эти нежные перебегания по струнам, Норемдан ясно представил себе белые полные руки Кримхильд, и каким жестом она касается струн. Музыкантша повторила один из переливов снова, но осталась чем-то недовольна. Она усилила свет и принялась упорно проигрывать перебор снова и снова. Вскоре она оборвала игру и перешла к техническим упражнениям которые зазвучали ровно и резко. Ива раньше не слышал ее черновой работы, вообще не имел представления о том, как она занимается. Заинтересованный до последней степени, он сделал несколько шагов в сторону входа. Пока он ничего не предпринимал, невольники стояли на своем посту неподвижно, словно рядом никого не было, но едва он пошевелился, они отработанным жестом сомкнули свои секиры перед наружной завесой, и один из них сказал прежним невыразительным голосом:

— Не велено никого пускать.

— Ты не помнишь меня, Расул? — спросил Ива раба, твердившего свой пароль. — Два года назад ты часто таскал меня с сеновала твоей госпожи домой — до трактира в Виле вместе с тремя другими служками. Меня зовут Джон.

По глазам стражника Ива понял, что тот узнал его. Лицо его словно говорило: «Как же помню ваши выкрутасы, но я на службе». Невольник снова повторил свою ключевую фразу, но на этот раз в выражении его лица было больше теплоты, а в углах губ угадывалось слабое воспоминание об улыбке.

— Расул, пусти его, пусть зайдет, — раздался из шатра низкий и звучный голос хозяйки. Она перестала играть, но не вышла в наружное отделение. Ива прошел две полотняные комнаты, заполненные прекрасной походной мебелью и коврами и оказался там, где Кримхильд проводила свои упражнения.

Ее красота ослепила рыцаря. Все в ней было знакомо, но именно эта известность делала новые черты поразительными. Для начала, она показалась Иве маленькой, словно шелковый комочек. Но в этом новом ее размере чувствовалась та же величавая стать, которой Норемдан так пленялся в свое время. Мягкая пышность сочеталась с миниатюрностью, а в ее невозмутимом облике сквозили изящество и сила. Ива понял, что в их последнюю встречу он плохо ее рассмотрел; более того, что он не видел ее до конца раньше. Тогда при первых явных знаках ее благосклонности, он был слишком поглощен желанием и борьбой с ее обычной насмешливостью, поэтому не мог беспристрастно отдаться созерцанию. Сейчас у него словно открылись глаза — он увидел перед собой царственную кифареду, в неком неописуемом ореоле свободы и мощи, которой не знал. Обезоруживала еще эта округлая крошечность ее абриса. Она опиралась стопой, обвитой блестящими шнурами сандалии, на скамеечку, и от вида ее тонкой щиколотки Норемдан пришел в настоящий трепет. Он показался сам себе слишком громоздким для этого места, а ее величие и нежная уязвимость явно не вязалась ни с чем посюсторонним. Если раньше она являлась большим розовым облаком, в котором можно было утонуть и раствориться, то сейчас она представлялась зернышком жемчуга. Кроме наружного очарования, к которому Ива никогда не мог быть равнодушен, он почувствовал превосходство ее мыслей в сравнении его собственными, как это ни странно звучит. Он раньше никогда не обращал внимания, до какой степени было выразительно ее лицо — выразительно не только прелестью, но суждением — проницательным спокойствием и как бы правом суда. Он и сейчас чувствовал себя перед ней осужденным. Раньше он не раздумывал о ее статусе в жизни — замечал лишь, что она не простая девушка, но сейчас он до конца понял ее высоту, образованность, совершенство. Андадида казалась ему сивиллой, явившейся из библейской истории, царицей Савской, Эсфирью — наиболее прекрасной из всех древних образов.

Норемдан слегка попятился. Смущение было так явно написано на его лице, что Кримхильд засмеялась:

— Ива, что с тобой? Ты не ожидал здесь увидеть меня? (Прошлый раз не заметила, что ты такой верзила). Зачем пришел?

— Здравствуй, Кримхильд, — ответил рыцарь неуверенно и тихо, — я зашел на чашку чая.

— Где ты видишь здесь чай, милый? Я занимаюсь, а ты мне мешаешь.

— Ну, тогда я пойду, — проговорил витязь робко и хотел направиться к выходу.

— Да, погоди ты, смешной. Что ты так оробел? Я велю сейчас накрыть на стол. Клинок оставь только при входе и возвращайся.

Ива стал отстегивать меч и задел им столик с цветком, стоящим в бокале. После падения столешницы, которая, оказалось, могла свободно отделяться от основания, вода пролилась на ковер, увлекая за собой бутон на длинном стебле.

— Ты сам не свой, я тебя просто не узнаю, — промолвила Андадида, устанавливая арфу рядом со своим местом. Она подошла к Норемдану и протянула ему руку. Ива с осторожной нежностью, на которую только был способен, поцеловал концы ее пальцев, но, находя неудобным свой размер, в дополнение к приветствию опустился перед возлюбленной на колени и поднес к губам край ее верхней туники.

— Просто неслыханное дело, — продолжала Андадида с ласкающей мягкостью в голосе, — ты всегда налетал так, что я не успевала ничего сообразить, а теперь сделался таким боязливым.

— Я только теперь понял твое совершенство, — ответил рыцарь, правдиво обнаруживая свою мысль, — мне даже не понятно, как я мог быть раньше таким грубым.

— Ты просто подрос и изменился, — произнесла Кримхильд с непередаваемым оттенком покровительственной нежности. Она пристально посмотрела ему в лицо и снова засмеялась. — Ты и дальше намерен стоять на коленях? Пойди, сядь вон там, сейчас принесут еду.

— Здесь у тебя очень тесно, — заметил Ива, устраиваясь на кошмах в углу.

— Конечно, использовать внутреннее пространство для ристалища я пока не собиралась.

Пока они разговаривали, из бокового кармана палатки появилась миловидная прислужница с бубенчиками на волнистых косичках. Она поставила перед рыцарем поднос с хлебом и вином и сказала:

— Имбирный чай сейчас будет, — и исчезла.

Ива постепенно оправился от смущения и по обыкновению стал рассказывать возлюбленной о своих делах. Он неоднократно убеждался в ее мудрости и благородстве, поэтому от нее у него не было секретов. Кримхильд отличалась раздумчивостью и скромностью в этих разговорах — она слушала очень внимательно, и Норемдан мог быть уверен в ее полном сочувствии. Она любила эти откровенные разговоры и сама много рассказывала о своей жизни, но редко описывала последствия приключений, в отличие от Ивы; ее печали и недоумения обычно касались искусства и внутренних переживаний. Андадида не очень легко сходилась с людьми, предпочитала ограниченный круг знакомств и порой была мучительно щепетильна в отношениях. Она об этом много рассуждала перед Норемданом, который не всегда понимал причины ее сомнений или огорчений. Для поддержки он неизменно говорил под конец что-нибудь простое и, по его мнению, очевидное и, хотя он не мог до конца вникнуть в тот клубок хитросплетений, который разворачивала перед ним Кримхильда, она радовалась его замечаниям. Сейчас Ива распространялся более всего о его возможном назначении оруженосцем короля. Он этого страстно хотел, но сомневался, выберет ли его государь или снова, уклоняясь от традиции, приблизит к себе молодого воина не из их клана. Они немного пообсуждали все эти обстоятельства, и Кримхильда стала делиться собственными придворными впечатлениями. Постепенно они перешли к рассуждениям об Эдане. Ива сильно одушевился — государь был любимейший предмет его помыслов и разговоров. Они оба стали волноваться, ланиты кифареды запылали, молодые люди говорили, перебивая друг друга. Ива описывал все милости короля, его долготерпение и снисходительность к слабостям его рыцарей. Рассказал даже о том, как Эдан исцелил от смертельных ран его друга Гаральда Онесвейда и какие чудесные деревья он выращивал в Альпи. Кримхильда, в свою очередь, представила во всех подробностях картину собственных выступлений при дворе в Вияне и в шатре Эдана, упоминала о личных беседах с государем и казалась при этом совершенно счастливой.

Становилось совсем поздно, и Норемдан поднялся, чтобы уходить.

— Если хочешь, можешь заночевать, — сказала ему хозяйка, как бы между прочим.

По ее лицу он понял, что для Кримхильд это не совсем желательно, и догадывался, почему. Насколько он знал ее, она всегда отличалась уединенной и скромной жизнью, не считая приключения с ним — влюбленным безбашенным подростком. Служа в настоящее время при дворе короля, она должна была бы особенно строго следить за благообразием собственного уклада. Ива очень хотел бы остаться, но тут ему в голову пришла мысль, почему-то не посещавшая его раньше. Этой весной перед отъездом домой в Саарну, он делал возлюбленной предложение и обручился с ней кольцом. Правда эта помолвка была действительной только с его стороны — Кримхильда отказалась быть его женой, но взяла кольцо. Он и сейчас видел у нее на безымянном пальце правой руки свой золотой перстень. Он был ей велик и поэтому подвязан изнутри кожаным шнурком. Она явно носила подаренное кольцо, как обручальное, вероятно, чтобы отвадить поклонников, что было в ее вкусе. По саарском представлениям мужчина должен был сохранять верность обученной ему невесте — причем не иногда, но всегда. Если принять в расчет отказ Андадиды, Ива находился в достаточно тяжелом положении пожизненной помолвки, не предполагающей свадьбы. Получалось, — он связал себя обетом, который едва ли мог исполнить, хотя исполнить его было необходимо, поскольку измена невесте или жене почиталась в Саарне вопиющим преступлением. «Может, это даже к лучшему, — подумалось ему, — государю приятнее видеть у себя на службе рыцаря, располагающего хотя бы некоторыми понятиями о чести». Внезапно, он представил себе короля Эдана, как если бы он стоял рядом, и решил, что поскольку они с Кримхильд не женаты, его нынешнее страстное расположение не могло бы найти в ближайшем окружении государя, в которое он собирался вступить, никакого сочувствия. «Всегда подчиняться этому канону я не смогу — ясно, как день, — решил он про себя, — но сделаю только в этот раз правильно, а там видно будет». Пока все эти мысли носились у него в голове, лицо его приняло совершенно растерянное выражение.

— Ну, что, милый, — сочувственно вмешалась Кримхильд, — вижу, что на уме у тебя какие-то саараские строгости, но концы с концами не сходятся, я права? — Она улыбнулась и поцеловала на своей руке подаренный им перстень.

— Ты угадала, как всегда, — ответил он, окончательно смешавшись от того, что она видит его насквозь. — Согласись быть моей женой, тогда я останусь, — нашелся он, наконец. Он так сказал, поскольку снова подумал про Андадиду: «Она самая лучшая. В конце концов, почему я должен искать другую. Когда-нибудь я смогу ее убедить, и она станет моей навсегда». Его часто поражала в ней необъяснимая преданность ему при всех его несуразностях. Вот и сейчас, она предлагала ему остаться, поскольку не хотела ничем обидеть, зная его горячность, хотя, это не вполне вязалось с ее истинным внутренним расположением. Он чувствовал ее настроение, как если бы ее сомнения были бы его собственными. Это глубокое понимание появилось между ними в первые дни их знакомства. Еще тогда Кримхильда открыто выражала ему свою приверженность, несмотря на некоторые болезненные для ее самолюбия случаи. Ива, правда, и подростком был очень хорош собой. Но в нем сразу был виден богатый юноша, слетевший с осей. Его поведение и неровное, и нелепое, доставляло девушке много досад. Она была старше Норемдана, который вместе с его ребячливостью и взрослыми пороками смотрелся рядом с ней, как волк в розарии. Несмотря на свое обостренное чувство собственного достоинства, она его никогда не предавала, ни взглядом, ни жестом.

Однажды к ее дому в кольтанской Виле у моря явилась блестящая кавалькада из замка Эреодульфа — это один из старших сыновей тана, задумал добиться ее расположения и пригласить на праздник в свое поместье. В это время она разговаривала с Норемданом у коновязи, который приехал в гости, хоть и трезвый, но с разбитой губой, ссадиной через весь нос и в пурпурном дублете, разорванном в двух местах. Он сидел на своей прекрасной кобыле и требовал от девушки, чтобы она ехала с ним на прогулку в лес, смотреть живописные буреломы в болоте. Молодой вельможа, сопровождаемый эскортом из роскошных пажей, некоторые из которых были старше Ивы, был очень насмешлив. Он чуть не спровоцировал Норемдана на драку, помахивая у него перед носом надушенной перчаткой, но Кримхильда, по-своему чрезвычайно тщеславная, а тогда еще убранная, точно для королевского приема, встала на ивино стремя, тот поднял ее на седло и поскакал с нею на Волчьи ямы под аплодисменты свиты разочарованного Эреодульфа. Только теперь Ива стал понимать, каких усилий могло стоить гордой Андадиде подобное поведение. Она никогда не стеснялась своего выбора, хотя сначала не догадывалась о знатном происхождении Норемдана. Правда, наедине она иногда позволяла себе некоторые воспитательные меры, которым он, совершенно очарованный ее красотой и талантом, подчинялся неукоснительно.

— Нет, Ивушка, у нас уже был этот разговор, — промолвила Кримхильд, — я не могу быть твоей женой.

— Но почему, почему, почему?! — воскликнул Норемдан, значительно повышая голос.

— Успокойся, милый, сядь. Я уже чувствую, что на пару ближайших месяцев навязчивая идея тебе обеспечена.

— Не месяцев, а лет, — убежденно воскликнул рыцарь со сверканием глаз, — ты выставляешь какие-то несуществующие загадочные причины, толком ничего не объясняешь; ведь твоя единственная цель — водить меня за нос, поскольку ты…

— Да, да, кто я? — спросила Андадида, присела рядом со своим рыцарем и медленно провела своей нежной рукой по русым колечкам у его виска.

— Ты… — здесь Ива остановился, чтобы вполне погрузиться в достоинства текущего мгновения, — разбойная душа, — добавил он беспомощно, — без стыда и совести.

— Я думала, ты скажешь, как встарь: забубенная пигалица, занюханная вертихвостка с двумя мыслями под гремучей наколкой, кума скорпиона, лишенная здравого смысла, и, конечно же, бесчувственная ютландская надолба из поганого капища.

— Не мог я такого говорить.

— Где же тебе всё упомнить, такому ненаглядному Иве, у которого правая рука не знает, что делает левая?

— Кримхильд, прости меня, если я был так ужасно груб с тобой. Но ты норовишь обвести вокруг пальца, это ясно.

— Конечно, тем более, что это так приятно и незатруднительно, — ответила Андадида, поднимая на рыцаря свои подернутые дымкой голубиные очи.

— Может быть, ты пояснишь всё повторно? — спросил Ива робко, совершенно сраженный ее лаской.

— Легко, но подумай сначала, зачем тебе жена в моем лице, когда государь, возможно, приблизит тебя к себе. Разве для оруженосца подобное бремя уместно?

— В том-то и дело, — именно ты подходящая пара для такого, как я. Эдвин Таленир потому не может совмещать, что у него все, как у людей: манор, хозяйство, приданое, а у нас ничего такого не будет. Наследство свое я прогулял.

— А мое приданое — это как раз твое наследство, — весело добавила арфистка.

— Неужели с тех пор у тебя что-нибудь осталось от тех денег, которые я тебе давал? Мне трудно в это поверить.

— Покроем это завесой тайны, щедрый поклонник моего таланта. Замечу лишь, что сохранность вложения зависит порой от его количества. Когда речь идет об астрономических величинах, скромность велит молчать.

— Я знаю, ты не соглашаешься выйти за меня, поскольку думаешь, будто я стану тебя тиранить, не отпускать на выступления и принуждать сидеть либо в старом доме в приморской Виле, либо в саарском захолустье, типа деревушки Пумельдаль.

— Ах, у тебя еще осталась деревушка! — заметила Кримхильд с шутливой алчностью в голосе. — Пожалуй, стоит подумать о твоем предложении. Очень рада была присвоить себе половину того роскошного дома, который вы купили в месте с этим скользким кельтом Тесло в Виле, пора подумать и о более значительных приобретениях.

— Тебе бы только смеяться, — ответил Норемдан (он хотел рассердиться, но не мог), — после второго совершеннолетия я вступил во владение землей с замком и угодьями. Не думаю, что он требует большой починки — тебе там будет хорошо. Но ты сможешь ездить, куда угодно, я не буду придираться, ревновать и всё такое.

— И всё такое, — многозначительно промолвила Андадида. — Помниться раньше ты утверждал: если я посмотрю на кого-нибудь, кроме тебя, ты запрешь меня в сарае вместе со своим любимым конем, и я останусь там на вечное жительство. Когда же ты захочешь меня видеть, так и быть, принесешь немного сена для подстилки.

— Но, любимая, это было сказано в запальчивости и давно, — сказал Ива, краснея, — не так уж я деспотичен, если вдуматься. Ты будешь ездить со своей арфой и четырьмя рабами по разным дворцам, а я — служить Эдану. Хозяйства и обременения никакого. Иногда мы будем встречать Рождество в Пумельдале — там во дворе замка растет огромная голубая ель. Мы будем наряжать ее по сильфийскому обычаю в разноцветные ленты, а потом играть с нашими детьми в снеговые крепости и пить в верхней деревянной зале с резными стропилами горячий мед с пряностями.

— А дети наши будут брошены на руки пумельдальским отрокам, увлеченными черным пивом и петушиными боями, не так ли?

— Почему же, мальчиков я могу прихватить с собой. У Эдана, например, служит один воевода — из степных диндов — князь Медемонд Гирдан-Аледи так он возит с собой полдюжины внуков. Они живут у него в шатре и учатся воинской доблести. Девочек ты научишь играть на арфе — так все будут при деле. И потом, не забудь, что у меня еще есть покладистая и смирная невольница Елисава, доставшаяся мне в последнем походе. Я подарю ее тебе, и она сможет выполнять обязанности нянюшки, если у тебя не будет настроения возиться с дочками.

— Милый, как ты не понимаешь, я легко бы согласилась с этим сверхъестественным планом жизни и терпела бы все твои ревнивые выходки столько, сколько бы хватило сил, но дело не в этом. Я и раньше упоминала о наследии валькирий, которое должна исполнить в этом походе. Кстати, король Эдан сказал мне, что я погибну во втором большом сражении.

— Только не это! — вскричал Ива в отчаянии. — Пусть разные наследия забубённых валькирий идут под откос! Ты же не собираешься воевать, почему ты должна гибнуть!

Андадида снова принялась гладить своего рыцаря по голове, но на этот раз во всех ее жестах сквозила нежность, словно бы обращенная к ребенку. Она рассказала о том, что принадлежит к дому ютланских менестрелей, в древности породнившимся с валькириями. Из-за этого родства на весь их клан было возложено исполнение воинского обета, состоявшего в участии избранных членов рода в больших сражениях: к этому служению были призваны певцы с неистовым голосом, способные пробудить войско к вдохновению ярости на поле битвы. Сравнительно недавно Андадида открыла в себе дарование такого голоса, когда ездила на соревнование менестрелей на остров Олосс. Туда съехались кифареды со всей Кольтаны, Саарны и Сильфианы. Присутствовало несколько диндских орфистов и даже кельтские и варяжские мастера северной лиры. Состязание проходило на скалах под грохот прибоя. Певцы исполняли только воинские песни, перекрывая рокот волн. Кримхильда раньше никогда не пыталась петь в полную силу звучания, но ее песнь окутала собой весь скалистый Олосс, а голос превосходил своей мощью раскаты неистовых волн. В этом и состоит залог рокового родства с валькириями, которые призваны будить вдохновение в воинах, в том числе и гимнами. Все восхитились дивной силой и выразительностью песнопения, и выдвинуты были из числа ста двадцати певцов кифареда Андадида Ютландская и почти равный ей по мощи арфист из мрачной Арданы — Иордак Варенгой. Он был единственным менестрелем, приплывший с враждебных берегов короля Ирда Таренбунда, и владел своим инструментом и голосом в совершенстве. Если Кримхильда поразила всех низким звучанием, пронзительным, как спадон, и гулким, словно грай боевого металла, то Иордак пел высоким голосом сиринов, вызывающим дрожь и потливость у боязливых и хватающий за нервы мужественных, подобно тому, как сильная рука проводит по струнам из воловьих жил, чтобы пробудить к подвигу. Состязались Кримхильд и Иордак до ночи на одиноком утесе, и ни один не хотел уступить. Но когда Андадида, бледная от напряжения, словно луна, пропела свою последнюю песнь торжественной тризны при появлении звезд, все множество великих кифаредов единогласно стали славить победительницу состязания, воздавая ей честь как наимощнейшей и грозной воинской гимнореде среди всей Ибернии Кольтанов и скалистых уделов Северного моря. Когда же ей вручил венец первенства собственной рукою побежденный ею Иордак Варенгой — слава Полунощной Арданы, Андадида призналась своему рыцарю, что то было мгновение высшего счастья всей ее недолгой жизни.

Но история рокового призвания на этом не закончилась. Ива узнал, что в Кольтане всего лишь семнадцать месяцев назад, скончалась последняя Валькирия Ибернийской земли — несравненная дева-воительница Мид. Она погибала от тяжелых ран в мшистой пещере северного Акола. Посылает рыжеволосая Мид гонца в юго-восточную Кольтану ко двору тана Эреодульфа, где в это время гостила Андадида. Во время вечерней трапезы влетает к ней в окно молодой сирин — едва проступал пух над его верхней губой и оперенье еще носило юношеские оттенки бледно-лазоревого пепла. Короткая кольчуга звенела на нем слабым трепетом, уста дрожали от волнения.

— О великая Кримхильда, орфическая гордость Ютландии и Кольтаны и всех Северных земель, призывает тебя к ложу смерти валькирия Мид Рыжеволосая — последняя из рода крылатых дев воинственной династии Ильмов. Не остается в Кольтане более ни одной валькирии, некому будет поддержать осиротевшие войска короля Эдана Садовника в его противостоянии жестокому Ирду Таренбунду, если ты, о капля крови северных валькирий, не примешь у Мид если не меч, то хотя бы ее ратную арфу, поющую гласом двенадцати труб и повергающую в ужас врагов.

Андадида взошла на свою колесницу, запряженную четверкой низкорослых сильфийских лошадей, и помчалась по большой дороге в Саарну. Когда Кримхильд добралась до княжества Акол на северной оконечности полуострова, она без труда нашла умирающую валькирию по ошеломительным стонам, доносившимся, словно из-под земли, и отражавшимся многократным эхом от всех прибрежных камней. Когда певица вступила в замшелую пещеру, ее взору предстала гибнущая Мид. Несмотря на тяжесть ран, Смерть боялась приблизиться к валькирии, но стояла возле входа, напуганная ее грозным видом. Уже более сорока дней стенала Мид в своей пещере, призывая Смерть, но тщетно. Все ее раны горели, подобно пламени, и, изнемогая от жажды, она не имела рядом никого, кто бы мог прохладить ее опаленные уста. Покоилась она на ложе, покрытой папаломой из восьми волчьих шкур, и мощные ее руки были сложены на груди, глаза широко открыты, но вперялись в темноту невидящим взором. На ней все еще были доспехи, выступавшие чешуйчатой громадой из темноты, но во многих местах железо почернело от крови. Над густыми бровями Мид собрались глубокие морщины, призванные сюда нестерпимой мукой и бороздившие поверхность высокого лба, словно валы — морское зерцало. Услышав шаги Кримхильд, воительница приподнялась на своем ложе и, предлагая гостье сесть, выпростала ей свое жесткое крыло, подобное боевой ладье. Андадида села в крыло и со слезами выслушала просьбу страдающей ратницы:

— Дочь Родана менестреля из рода вещих Андадидов, не могу видеть твоего благолепного лица, поскольку тьма уже застила мне глаза, но чувствую твой запах и чувствую крылом приятный вес твоего маленького тела, окажи мне милость, капля крови северных валькирий, исполни нежную песню возле моего ложа, чтобы пугливая Смерть поборола бы свою робость и приблизилась ко мне, чтобы отстегнуть от моего хребта полотнище измученной души. Когда же убедишься в моей кончине, для чего приподними за ресницы левое веко и загляни в зрачок — переменил ли он свой цвет со стального на мутно-алый — достань из-под изголовья боевую арфу рыжеволосой Мид и владей ею, как своей.

Тотчас поднимается Кримхильд со своего места и бежит легкой стопой к источнику, протекающему в бесплодных скалах, набирает воды в берестяное ведро и поспешно возвращается к воспаленной Мид. Подносит она стамну с водой к почерневшим устам воительницы, и с наслаждением поглощает Рыжеволосая воду, словно земля в раскаленной пустыне. Садиться вновь Андадида в простертое крыло умирающей, возлагает персты на собственную сладкозвучную арфу и воспевает нежную песню голосом, подобным елею и меду. Очарованная ее пением, приближается к ложу осмелевшая Смерть и, насладившись вполне мусикийской красотою, начинает тихонько отстегивать душу Мид от мощного тела. Когда же до конца исполнила она свое дело и удалилась, свернув душу валькирии в плотный свиток, удостоверилась Андадида в истинности смерти воительницы указанным ею способом, а затем извлекла из-под изголовья боевую арфу — пусть и не слишком подходящую ее рукам, но подъемную с первого раза. Смогла сама донести дар валькирии до колесницы, но шарахнулись кони, готовые вырваться из упряжки. Умильно уговаривает их Кримхильд и едет в Кольтану, имея при себе залог собственной смерти.

Выслушав этот рассказ, Ива не мог скрыть своего смятения, когда же выносит она ему из бокового кармана палатки страшную арфу, на мгновение теряет и дар речи.

— Как же ты собираешься играть на таких толстых струнах? — удивляется рыцарь. Сам он с усилием оттягивает одну из них и ночь оглашается низким и зычным звуком, подобным рокоту битвы. Заволновались боевые кони в стане, проснулись витязи в своих шатрах. Вновь воцарилась тишина, которая была тише предыдущей тишины. Тогда надевает Кримхильд на свою лилейную десницу когти льва и медведя, вшитые в шкуру леопарда и касается слабым мановением одной из более тонких струн. Вновь огласилась ночь мощным звуком, но слабее и выше первого, словно клекот хищной птицы пронесся в ночи. Зазвенели листья на осинах и липах, застонала выхухоль в далеком болоте, река под склоном опустилась под берег, бледнея пугливой лунью.

Вышел Ива от Кримхильд, и ночь расстилалась над станом прозрачным колоколом звезд. Тепло исходило от спящей земли, а травы в лощине курились влажным туманом. В тишине слышался только лепет ручья и шумное дыхание коней, наскучивших безвременьем ночи. С трудом нашел Норемдан свой шатер и хотел прокрасться на свое место незамеченным, поскольку опасался гнева Аллалейха. Но ему не удалось укрыться. Во мраке раздался недовольный голос верного раба:

— Опять шлялись по девкам, сеид, — не стыда, ни совести. О чем только вы думаете? Вставать ни свет, ни заря. Вчера присылали от воеводы передать, что после четвертой стражи младшей дружине выходить на построение.

— Успокойся, Аллалейх, я не от девчонок, — примирительно сказал Норемдан, — я сам по себе, не ругай меня, спи.

— Так я вам и поверил, — не унимался Дан, — только силы тратите понапрасну, а потом будете на учениях, точно сонная тетеря. — Дан зажег масляный светильник и испытующе посмотрел на своего рыцаря. — Сколько раз я за свою жизнь вам говорил, господин, чтобы вы оставляли оружие при входе и не ложились в постель в сапогах!

— Я сейчас все сделаю, хазаря, только не нуди, — отмахнулся от него Норемдан.

— Вы, кажется, недавно обещали не называть меня этими странными прозвищами, сеид, а потом, если вас бросить на самотек, толку не добьешься. Надуете. — С этими словами он поднялся со своего ложа и с видом человека, который не собирается отступать при исполнении своего долга, принялся снимать с Ивы оружие. Рыцарь решил покориться, чтобы не навлекать на свою голову новых укоров. Аллалейх еще немного поворчал, обвиняя своего господина в различных смертных грехах, но, убедившись, что рыцарь смиренно молчит, вскоре удовлетворенно затих в своем углу на медвежьей шкуре.

— Едва посмотришь на всё, что ты написал, со стороны, брат Иоанн, сразу видно, как у тебя здесь много противоречий, — заметил мне наш келарь Колумбан, когда мы вместе с ним делали большую уборку в библиотеке нашего монастыря, и я прочитал ему часть своей рукописи по его настоятельной просьбе. Мы оба остались довольны этим чтением, если не считать того, что мы успели протереть от пыли только нижние ряды книг, а верхние оставили без внимания. Пока мы занимались моим свитком, в книгохранилище вошел настоятель и спросил, как продвигается уборка, затеянная перед Рождеством, но увидев, что мы читаем, промолвил: «Не буду вас отвлекать — зайду в другой раз», — и вышел. Странный человек наш аббат.

Я отвечаю Колумбану:

— Здесь противоречий меньше, чем тебе кажется.

— Мне не понятны главные разночтения, связанные с главным героем. Их не назовешь пустяком, — начал опять келарь, когда настоятель скрылся за дверью. Колумбан поднялся на самую вершину деревянной стремянки и принялся обтирать фолианты, связанные с историей Катапунийских войн, к которым никто не притрагивался уже, по крайней мере, два столетия. Я глядел на него снизу, и его дородная фигура на пике сухощавой лестницы смотрелась, подобно богатому цветку подсолнуха на высоком стебле.

— Ты с самого начала представлял своего героя, как забулдыгу, парня, водимого страстями и плохо управляемого, — продолжал Колумбан, — а на поверку получается, будто он был способен к сдержанности и смирению едва ли не с самого начала, как только попал к королю Эдану. Ты создал для него подпорченную легенду, но если разобрать его поступки и мысли, о которых ты упоминаешь, он довольно далеко отстоит от классического образца блудного сына, о котором ты вознамерился писать.

— Если ты догадался об этом, ты — вдумчивый ценитель литературы. Так оно и есть, но я сначала не собирался говорить об этом прямо. Здесь проводится мысль о том, что лучший способ познать истину, это иметь ее.

— По своему обыкновению стремишься меня запутать. Ты с удовольствием уклонялся от логики уже в своей первой книге: твой герой редко обнаруживал по-настоящему дикий нрав — почти во всех случаях его юношеское непослушание или случайная дерзость сопровождалась либо глубоким чувством раскаяния, либо безропотным принятием взысканий. Причем для этого ему не понадобилось времени — он стал так поступать сразу. Также внезапно в нем проявилась воздержанность, которая тоже ничем не была подготовлена. Ты всех уверил, будто он в одночасье стал относиться к своему малолетнему оруженосцу с рассудительностью старшего брата: в точности вдруг стал различать, что хорошо, а что плохо, не учил его худому и едва ли не занял при нем место воспитателя. Далее: в его ответах наставникам, в разговорах с государем и — это особенно неправдоподобно — со своими сверстниками он проявляет иногда такую кротость и правдивость, словно тщеславие было ему незнакомо. Вскоре вдруг ты вспоминаешь, будто он всё же тщеславен и даешь несколько неубедительных примеров. Затем вдруг из довольно воспитанного молодого человека он вновь превращается в горького пьяницу, будто целый год жизни при дворе его ничему не научили. Ты пытаешься это объяснить тем, что исчезновение оруженосца, державшего его в узде одним своим малолетством, и отъезд короля Эдана являются причиной подобного срыва.

— Я даже настаиваю на этом — Эдан стал для него целью жизни с первого взгляда.

— Тогда почему же он даже перед королем повторяет ошибки? Ты без устали заставляешь его впадать в одни и те же проступки без всякого внутреннего изменения, точно он никак не развивается.

— Но на последнее тебе найду, как возразить: так в жизни и бывает — дурной навык преодолевается не сразу — вроде бы хочешь больше не повторять, даже обещаешь себе умереть, но не повторить, а потом — снова и снова, и снова.

— Не поверю тебе и в том, будто блудный сын мог быть в определенных случаях безупречным рыцарем, не подвластный соблазнам. А он почти всегда так себя и проявляет.

— Значит, ты плохо знаешь жизнь блудных рыцарей.

— Не перебивай. Ты сначала везде звонишь, что он, дескать, самый распутный юноша, которого только можно себе вообразить, а потом в своей первой книге представляешь невозможное: то он никак не отвечает на знаки внимания прекрасной Берегонды, оставшись с ней наедине в шатре; то даже по отношению к собственной рабыне проявляет стойкость зрелого мужчины и беспримерную выдержку. И, наконец, его единственная подлинная любовь — музыкантша Кримхильд — и он приходит к ней ночью на чашку чая!

— То, что ты называешь «испорченной легендой» героя — это всего лишь его видение самого себя. (Добавляют построению мифа отзывы тех людей, которые его знали до знакомства с Эданом). Здесь всё показано глазами самого Ивы, а он был низок в собственных глазах — другие казались ему лучше. Похожим образом мыслит себя дитя в этом мире, а я иногда намекал на его младенческой склад. В нем много детской искренности и податливости тем примерам, которые увлекли его душу. В этой цельности и возможности отдаваться полностью тому, что он полюбил, и состоит объяснение его стойкости в некоторых невыносимых для закоренелого бражника и гуляки случаях. Кроме этого, несмотря на страстность, в его жизни существовало то, что он ставил выше предмета страсти. Например, его почитание матери породило целую цепь высоких понятий, связанных с местом женщины в его собственном мире, а также в его отношении к младшим и слабым, которым он стремился оказывать покровительство. Причем желание защищать и покровительствовать было в нем сильнее некоторых дурных наклонностей. От отца он воспринял потребность служения, поскольку тан Эгехарт был знаменитым воином на службе короля. Здесь об этом говорилось мало, но если бы ты знал Эдана так, как я, ты бы понял, что он никогда бы не доверил дипломатических поручений или обязанностей полководца случайному человеку, а Эгехарт Норемдан имел всё это, и он принял назначение нерядового воеводы в то время, когда Иберния была втянута в двустороннюю войну сразу после великого разорения и голода. Именно он одержал для государя несколько громких побед, решивших исход, и в течение года кормил войско, вверенное ему королем, из собственных житниц.

Важно, что его младший сын не мог распознать в себе своих истинных дарований и не знал их назначения. Например, благодарное желание ласки от других и способность отдавать ее вместе с заботой и покровительством он принимал за склонность к распутству; созерцательной склад натуры, свойственный художнику, он превратил в призвание к пьянству; а бесстрашие и мощь, данные ему для защиты угнетенных, он использовал для насыщения своего гнева. Сама его раздражительная сила могла быть направлена в другое русло и применяться, как тот огонь, который подогревает решимость в тех испытаниях, когда всякому изменяет мужество. Эти мои рассуждения объяснят тебе, почему лучший способ познать истину, это обладать ею. Посему в его воспитании у Эдана и нет безупречной логики развития. Тебе бы, наверное, хотелось, чтобы я показал, как постепенно Ива-оруженосец делается из бражника трезвенником, как незаметно отказывается от всех своих вредных привычек и становится праведным последователем Эдана, но такого безукоризненного движения не получится, ты еще увидишь, что король многое добавит к его воспитанию, а он останется тем же, кем был, хотя многие его главные способности, которые не изменятся, будут направлены в другое русло.

— Ладно, поверю тебе и на этот раз, но я вижу, что ты вознамерился умертвить прекрасную Кримхильду, чтобы доставить читателям как можно больше досад.

— На войне должен же кто-то умереть.

— Подумай-ка лучше, как бы избежать подобных ужасов. Кому они нужны?

— Ладно, ладно, учту твои пожелания.

— Да ты обманешь. Разве ты не обещал воскресить родителей Ивы, чтобы они дали ему свое благословение? И где же?

— Подожди, книга еще не кончилась.

— Она просто бесконечна, и если ты так и собираешься городить дальше без плана и расчета, настоятель, наконец, выведет тебя на чистую воду и отберет твои сочинения, чтобы ты больше уделял внимания его поручениям. Посмотри, как ты плохо убрал пыль вот с этого глобуса созвездий, про чистку медных окладов вообще молчу.

— Я могу переделать, — отозвался я, чтобы немного смягчить своего друга — Колумбан привык все делать слишком тщательно.

— Вот именно, переделать. Переделай весь свой роман и всю свою жизнь — которые тоже сделаны тяп-ляп.

Возражать на такое разве будешь? Я промолчал, конечно. Колумбан, если не в духе, иногда любит сказать что-нибудь такое обличительное. Но он говорит это без внутреннего убеждения, просто так для порядка. Вообще-то у него нет привычки кого-нибудь осуждать. Мне самому нужно поучиться у него этому. А взъелся он, ясно почему, — не успеваем к вечерней трапезе закончить. Я бы предложил ему не чистить серебряные оклады — они с патиной даже благороднее смотрятся, тогда бы до вечера управились, но даже заикаться не буду: он страсть какой дотошный — любит все до конца доводить. Значит, останемся без ужина. Не знаю, как Колумбан, а у меня даже в голове мутит, если не поем. Мне еще братья говорят — куда только в тебя лезет, Иоанн? Такой ты, мол, мелкий, худой, а ешь, как гладиатор. Ну, ничего, перетерплю, может быть, еще после ночной службы попрошу просфорок побольше. Дьякон наш никогда мне не отказывает в этом, даже оставляет с намерением.

Примечание Истинного Иоанна Пекатора

Мой бедный друг Колумбии (он как раз преставился на прошлой неделе) конечно же, не стал бы никого осуждать или упрекать, как здесь представляет совершенно ложно Тоно Визвард. Что до меня, я не стал бы так подробно объяснять то, что должно понятно сочувствующему читателю, а равнодушному не так уж нужно вникать во всё это.

Утром витязей разбудил боевой рог. Дан тотчас вскочил со своего ложа и стал собираться на построение, но Ива продолжал спать, хотя и слышал позывной. Все треволнения вчерашнего дня давили на него мягкой сонной лапой: милость короля, благословение брата, потом поединок с отцом Дормидонтом (хорошо бы сегодня он тоже позанимался). Эта мысль отчасти вывела рыцаря из дремы, но лишь для того, чтобы он перевернулся на другой бок. Было и еще нечто — про это он старался не думать — и это было связано с Кримхильд. «Ничего, пустяки, — подумал он сквозь сон, — она не умрет в сражении, — я буду находиться рядом и смогу ее защитить». Он вспомнил, как выглядела арфа валькирии Мид, и по телу у него пробежал неприятный озноб.

— Господин, поднимайтесь! — услышал он над самым ухом голос Дана, — я приготовил вам другую тунику и умывание, хватит спать. Не надо было вчера гулять до умопомрачения, а сейчас никто уже не спит — все идут на службу — я имею в виду добропорядочные рыцари.

Ива почувствовал, что Аллалейх застегивает на нем обувь.

— Значит, я — не добропорядочный рыцарь. — отозвался Норемдан. — Отстань. Иди лучше сам быстрее, чтобы в первый же день не получить нахлобучки от воеводы.

«Видно, отвык я от порядков нашей дружины, — подумал он сквозь дрему, — ладно, еще немного посплю, вдруг еще не все знают, что я вернулся».

Он слышал, как Дан обливается водой на улице, а потом вынимает из стойки оружие.

— Отцовский короткий меч возьми, кроме двуручника, — сказал ему Ива из-под овчины, которой он закрылся с головой, — и маленький щит тоже, а то разминка обычно с гладиуса начинается — если у тебя щита не будет — могут погнать с площадки.

— У нас только один щит для пеших поединков, сеид, может быть, оставить его вам?

— Делай, как приказываю, — буркнул сонный рыцарь из своего укрытия и запустил в служителя обеденным столом, стоявшим неподалеку. Богатырский бросок, однако, не принес предполагаемых последствий. Дан уклонился от летящего стола и, водворив его на место, строго сказал:

— Ломание домашнего убранства приводит только к разрухе, — и вышел в наружное отделение шатра.

На улице уже светало. Палатка была обращена выходом на восток, и с пологой возвышенности, на которой она стояла, были видны раздельные купы вязов и молодых дубов, слегка обожженная зноем трава и розоватое небо над станом. Аллалейх не знал, куда идти на учения, и решил спуститься в сторону шатров, надеясь встретить кого-нибудь из молодых ратников. Дан пошел мимо разноцветных палаток. Было слышно, — их владельцы уже на ногах. В одном из шатров он разобрал торопливый юношеский баритон, читавший заключительные псалмы Утрени. Из ярко-желтой палатки звучали веселые переборы лиры.

— Хватит уже играть, Тесло, — перебил мелодию чей-то твердый и насмешливый голос, — позанимаешься после обеда.

Лира замолкла и из-за ковра с кельтскими узорами показалась рослая фигура молодого рыцаря в полном снаряжении.

— Доброе утро, сэр, — учтиво поздоровался Дан, — объясните, как пройти на ристалище младшей дружины.

Статный воин улыбнулся приятной улыбкой, блеснув ровной белизной зубов.

— Джон Арис к вашим услугам. Спуститесь по склону и увидите утоптанный луг, окруженный рябинами.

— Дамиан Аллалейх. Недавно зачислен государем в дружину.

— Поверх поддоспешника и кольчуги воевода приказывает надевать нагрудник, — продолжал Джон Арис с любезный улыбкой. — Мы можем вам предложить хороший полудоспех, если у вас пока нет своего. Заходите к нам.

Дан вступил в палатку к гостеприимным рыцарям. Слева на роскошном ковре лежал в томной позе длинноногий витязь с желтыми волосами до плеч. На груди он держал маленькую кельтскую лиру и подбирал на ней какой-то мотив. Его узкие голубые глаза выразили доброжелательную внимательность. Он скользнул взглядом по всей фигуре Дана и лениво промолвил:

— Посмотрите в корзине за занавеской и выберите доспех, который вам понравится. — Потом, видимо, что-то сообразив, он гибким и быстрым движением вскочил на ноги. — Я сам вам подам нужное, — добавил он раздельно и загремел за перегородкой снаряжением.

Дан вполне оценил его деликатность, поскольку кельт еще вчера заходил к Норемдану в гости и видел, как Аллалейх прислуживает за столом. Тесло достал прекрасный полудоспех.

— Арис, я отдам твой новый — он тебе не нравился.

— Как хочешь, — ответил статный рыцарь равнодушно с улицы, — поторопись, я вижу, что братья Эреодульфы уже стоят возле развилки.

— Как зовут нашего воеводу? — поинтересовался Дан, надевая нагрудник.

— Сэр Кварт, — ответил Тесло, — когда вы его узнаете, он вам понравится, — добавил он с лукавой усмешкой. — Он считается воспитателем юношей и обычно руководит только первыми сборами, потом с дружиной занимается, в основном, лорд Меленхейм — старший племянник государя, а на войне мы служили под началом сэра Аманда.

— Тесло хочет сказать, что воевод несколько, но Кварт — самый лучший, — заметил Джон Арис, улыбаясь одними глазами. — Вы узнаете его по квадратной фигуре.

Дан продолжил свой путь мимо палаток. В одном из синих шатров раздавался мерный голос какого-то рыцаря, ругавшего своего эсквайра в ядовитых выражениях. Все интонации его были спокойны, а по-настоящему ругательных слов он не употреблял, но более обидной брани Аллалейху слышать не приходилось при всем его богатом опыте со вспыльчивым Ивой. Он хотел побыстрее проскочить неприятный участок, но в это время наперерез ему вылетел несчастный оруженосец с копнами мелких кудрей, стоящих надо лбом, как две скирды. Он держал в руках корытце с розовой водой, а по его щекам струились слезы.

— Не принимай все слишком близко к сердцу, — сочувственно проговорил Аллалейх.

— Спасибо на добром слове, сэр рыцарь, — ответил парень еле слышно, устремив взгляд серых печальных глаз на громадный двуручник Дана, привлекавший внимание своей красотой.

— Долго тебя еще ждать, сонная тетеря? — раздался из палатки недовольный голос молодого хозяина.

— Сейчас, сэр, — ответил эсквайр, вытирая слезы и пытаясь остудить воду на ветру.

Когда Аллалейх свернул в сторону развилки, где можно было видеть небольшое собрание юношей, которые о чем-то шумно рассуждали, размахивая руками. На тропинке, бегущей по склону, Дан встретил изящного витязя, который, судя по виду его нежной юности и, тем не менее, довольно грозного двуручного меча за спиной, мог тоже принадлежать к младшей дружине. «Неужели в войско зачисляют таких», — с удивлением подумал Аллалейх, не в силах отвязаться от впечатления, будто перед ним девушка. Если бы не значительная ширина плеч и не уверенность сильных движений, этот образ нечем было бы сгладить.

— Простите, сэр, как пройти на ристалище младшей дружины?

Юноша повернул к собеседнику свое розовое лицо, обрамленное густыми прядями гладких каштановых волос.

— Офир Наманбор к вашим услугам. Я сам иду туда, сэр, мне будет приятно составить вам компанию, — весело ответил молодой рыцарь.

Когда они спустились на ристалище под рябинами, их взору открылась плотно отбитая площадка, на которой уже выстроилась почти вся малая дружина государя. Витязи отличались особой изысканностью в простоте воинского убранства и все, заметив новое лицо, приветствовали Аллалейха со всей возможной учтивостью, восхищаясь красотой двуручника Тулидуна. Вдруг кто- то воскликнул:

— Вижу Кварта, продирающегося через орешник.

В одно мгновение дружина построилась по филенгам, которые получились не совсем правильной формы, поскольку недосчитались Эдвина- оруженосца.

— Дамиан, становитесь сюда к нам, — крикнул Тесло среди общего шума, — будете вместо Норемдана. Сам-то он где? Пьянствовал до ночи с Эдилдом-Волкодавом?

— Нет, сэр. Надеюсь, он скоро придет, — и Аллалейх присоединился к отряду, где находились также его новые знакомые Джон Арис и Офир Наманбор.

Вскоре стало заметно, что вдалеке по диагональной траектории движется в развалку квадратный силуэт воеводы. Щитки его брони, сверкали в лучах восходящего солнца, подобно чешуе левиафана. Он остановился перед строем юношей, которые весело переглядывались, и пошевелил кустистыми бровями.

— Так, соколы, кого же мы не досчитываемся в рядах наших доблестных воинов?

Все витязи стояли перед своим воеводой навытяжку и почтительно молчали. По их довольным лицам Дан понял, что квадратный воевода в чести у своих бывших воспитанников. Новобранцу это было приятно. Взгляд сэра Кварта упал на него.

— Есть, как я погляжу, и пополнение наших бесстрашных рядов. Имя и место происхождения доблестного воина?

— Мое имя Дамиан Аллалейх, сэр. Я с детства служил в Норемдане, но вчера получил разрешение от государя вступить в войско.

— Добро, если ты из Норемдана, то ответь, голубь мой, где же сам Норемдан?

— Еще изволит почивать, сэр, — невозмутимо проговорил Аллалейх, не ведя бровью.

Молодые люди, стоявшие в филенге, слышали его ответ, но никто не позволил себе и тени насмешки или многозначительного взгляда. Все сохраняли полное спокойствие.

— Значит, он приехал с тобой?

— Совершенно верно, сэр. Могу его позвать.

— Нет уж, я сам его кликну, а вы пока начинайте разминку. Эдвин Таленир где?

Поскольку никто не смог ответить на этот вопрос, сэр Кварт направился широкими шагами в сторону шатра с вымпелом черного дракона, сопровождаемый тоскливым взглядом Аллалейха.

Ива продолжал свой сон и ему привиделись различные арфы, теснивашиеся вокруг, наподобие колючей изгороди, он хотел прорваться сквозь них, но вдруг услышал чьи-то грузные шаги и лязг металла, а потом почувствовал, что кто-то стягивает с него покрывало.

— Кто тут валяется в постели, точно красная девка? — раздался знакомый бас сэра Кварта, — пробуждайся, сокол, или ты собрался почивать до полудня?

— Еще немножко, — ответил Ива, не до конца понимая смысл происходящего, — я еще не приехал, — добавил он сквозь сон. С сонными видениями, правда, ему пришлось расстаться довольно быстро, поскольку воевода принялся приводить его в чувство пинками.

— Не так шибко, сэр, — ответил Норемдан, скатываясь с кровати и пробуждаясь только наполовину. — Я почти готов, ей богу.

— Сейчас я тебя окончательно подготовлю, голубь мой. — С этими словами Кварт приподнял юношу в вертикальное положение и вылил ему на голову воду из умывального таза. Ива открыл глаза и при виде старого воеводы лицо его выразило сияние неподдельной радости.

— Сэр Кварт! Какими судьбами! Неужто вы опять занимаетесь с младшей дружиной? — Казалось, воевода не ожидал такого ответа на свои действия, поэтому молчал, для порядка слегка насупив брови. Норемдан восприняв это молчание, как вопрос, тут же добавил: — Совершенно трезв, сэр.

— Быстро на площадку! И чтобы больше не повторилось!

Когда Ива прибежал на ристалище, первые упражнения закончились и начались поединки. Пары для ленивого рыцаря не было, если не считать сына конунга Оримарфа, мрачно отрабатывавшего удары двуручником на деревянном бревне, положенном в козлы и обтянутом шкурами.

— Так, Норемдан, — подтянуться сорок раз за прогул разминки, — скомандовал воевода, обходивший поединщиков. За второй линией сражающихся Ива заметил принца Меленхейма, который неодобрительно покачал головой при виде опоздавшего рыцаря.

«Хорошо еще не надо бегать два круга вокруг лагеря через Виян», — подумал Ива, вспоминая свои бесконечные штрафные пробеги вокруг замка Альпи. Он подошел к перекладине, устроенной на ветви дуба, и стал подтягиваться, обозревая сверху окрестности. Уроки сэра Кварта всегда были умеренными — Меленхейм имел обыкновение назначать больше заданий, что стало для непутевого витязя привычным делом. Он мог выполнить взыскание добродушного воеводы довольно быстро, но решил не торопиться, поскольку у него не было щита для поединков с гладиусом. Он решил повисеть на перекладине подольше, чтобы от гладиуса перешли к двуручнику. Тогда представлялась возможность встать с этим невменяемым князем Берганом Ата- Хевсилем без всяких нареканий за отсутствие щита. Ива отжимался на дубе довольно долго. Наконец, сэру Кварту это надоело.

— Ты решил здесь выспаться, сокол? Сколько раз подтянулся?

— Сбился со счета, сэр, — ответил Норемдан невинным голосом.

— Не дури, слезай и встань с Берганом.

Ива спрыгнул со своего дуба и поплелся к Ата-Хевсилю, ожидая, что вот- вот Кварт спросит про щит. В это время на ристалище показалась блестящая кавалькада в светлой одежде. К небывалому удивлению окружающих во всадниках без труда можно было признать молодых людей из сильфийского клана Оо. Впереди ехал Эдвин Таленир, сверкающий бриллиантами, как снеговая вершина. На его лице были написаны растерянность и решимость одновременно. Его старший брат Турбан вез вымпел клана, опирая древко в стремя. Ведлимонд-поэт — отец Хвёльви и средний из братьев Талениров сидел в седле с другой стороны и с отрешенным видом перебирал четки, опуская их бессильной рукой на рукоять меча. За отцом ехал на настоящем боевом жеребце подросток Хвёльви, коротко остриженный и суровый, точно сам пресвитер Дормидонт. Замыкали шествия близнецы из княжеского рода Тиан — молодые шурья сильфийских рыцарей. Белая кавалькада направилась к сэру Кварту и остановилась перед ним, словно сугроб с шестью вершинами.

— Батюшки светы, — воскликнул воевода, — что это за явление, ребята? Вы уж не пугайте так дядюшку раньше времени.

Слово взял Ведлимонд-поэт, поскольку Эдвин впал в оцепенение и только смотрел на Кварта умоляющим взглядом.

— Высокочтимый господин Кварт Отснальд, звездное родство высочайшего конунга Оримарфа, князь Метвианский и Кортанский, доблесть ибернийского войска и светило среди воевод, беспорочной служитель воинского долга и усердный воспитатель юношеской неопытности, выслушайте наше обращение со свойственной вам снисходительностью.

— Вы меня не путайте, парни, — пробасил воевода с озадаченным видом, — поскольку при таких речах я сам делаюсь юношеской неопытностью.

— Сэр Кварт, простите меня, — вступил Эдвин-оруженосец, — я знаю утонченность ваших отеческих чувств, поэтому сильно рассчитываю на свойственную вам доброту. Не подумайте, будто я бесчестно задумал пренебречь вашими уроками и пропустить учения без уважительной причины. Вы не можете осудить меня за это.

— Да за что, сынок? Толком объясни, старику, из-за чего весь сыр-бор?

— Какой же вы старик? — вступил старший шурин. — Почитали вас издревле примером бодрости и воодушевления для воинов королевской дружины. Мы и сами, подражая несгибаемому напору вашего пламенного нрава, становились на пять зим моложе, когда вступали в сражение, памятуя о ваших уроках, преподанных в священном для всех нас доме нашего государя. Именно к этой бодрости мы усердно взываем ныне, надеясь на ваше всемерное содействие, ибо надлежит ныне Эдвину — сыну Виаторда-копьеносца собрать всё свое мужество, которое ему, вопреки здравому смыслу, изменяет. Надеется он не только на доброе слово, но и благополучное дозволение уклониться сегодня от ваших благословенных заданий как временно преодоленного устава.

— Так, понятно, — крякнул воевода с видом человека, решившего запастись терпением, — следующий. — И посмотрел из-под бровей на юного Хвёльви.

Подросток приосанился в седле, приложил левую руку к сердцу, а правую простер перед собой по обычаю сильфов, и повел такую речь:

— Дорогой сэр, мы не намерены испытывать ваше терпение до бесконечности, только утвердите нас в мысли о вашем благоволении, и мы приобретем спокойствие в случае, подобном данному.

— Понятно, — серьезно проговорил Кварт, — следующий.

Слово взял младший шурин. Он застенчиво потупился, глубоко вздохнул и сказал так:

— Трудно, осознавая собственное недостоинство, говорить с вами, благородный сэр и украшение дома Отенальдов, о наших семейных делах, но и дом Талениров никогда не пренебрегал возможностью приветствовать побратимов из дома Отенальдов и наоборот. Например, не далее как в 748 году дом Талениров выразил свое почтение дому Отенальдов, пройдя караваном через всю восточную Динаду, захватив по пути часть Великой сильфийской степи.

— Это всё? — спросил воевода, не теряя собственной величавой выдержки.

— Это всё, — твердо промолвил младший шурин и запылал ярким румянцем.

— Так, из всего услышанного, — не спеша пробасил воевода, — я понял только то, что должен проявить к вам благоволение, а вы не намерены испытывать мое терпение. Идем дальше. Старшой что помалкивает?

Турбан Таленир слегка прокашлялся и проговорил:

— Сэр, наш младший брат собирается посвататься к дочери Эремхейда графа Норского — Берегонде Далемнор и просит разрешения сегодня пропустить воинские учения, чтобы иметь возможность совершить помолвку по нашему обычаю. Прошу также от его имени отпустить с нами его побратима — саарского князя Норемдана — Иву, сына Эгехарта, избранного нами сватом и дружкой.

— Пожалуй, пусть Эдвин посватается, но Норемдана я бы оставил при себе, — сказал воевода строго.

— Мы без него не можем обойтись, — робко промолвил Эдвин, — покажите нам снисхождение, дорогой сэр.

— Видать, это у вас и называется «временным преодолением устава». Ну, ладно, Бог с вами, забирайте лентяя, — проворчал добродушный воевода и направился в тот конец ристалища, где упражнялись Ива и князь Берган.

Молодые люди уже успели подружиться. Хотя сын конунга Оримарфа поначалу казался мрачным и необщительным, шутливые приемы Ивы и его желание скрыть от сэра Кварта отсутствие щита, растопили отчужденность молодого динда, которая была вызвана природной застенчивостью. Они сначала встали так, чтобы левую руку Норемдана было меньше видно. Потом, правда, Ива позаботился о том, чтобы щита не стало и у его соперника, расколов его ловким богатырский ударом. После этого витязи перешли от римской техники античного гладиуса, которую культивировали при дворе, к приемам диндской сабли, используя для этого только короткий меч. За этим занятиям и застал их сэр Кварт.

— Так, соколы, где щиты? — спросил он, приближаясь.

— Мой разбился во время поединка, — мрачно проговорил Ата-Хсвсиль, поднимая на воеводу налившиеся кровью глаза. Вид его казался настолько грозным и не допускающим комментариев, что Кварт сразу переметнулся на Норемдана. Ива не пытался выдать желаемое за действительное и уже готовился честно признаться в очередном нарушении устава, но воевода не стал спрашивать про снаряжение, а сразу сказал:

— За тобой явились сильфы — проваливай отсюда, соня.

Ива, решив, что Кварт гневается на него из-за щита промолвил умоляющим голосом:

— Неужели вы меня выгоните в первый же день из-за такого пустяка? Позвольте мне остаться!

— Да разве ж я стану выгонять такого молодца, как ты. Это всё — эти женихи из клана Оо — лишь бы им весь день свататься и ничего другого не делать.

Ива с сожалением оставил князя Бергана и направился к кавалькаде. «Будь он трижды неладен этот Таленир, весь день мне испортил, который начался так хорошо», — думал он с досадой.

Он вернулся в свой шатер, и стал одевать светлую одежду — ту самую, которая оставалась у него после свадьбы лорда Меленхейма в Альпи. Все это время сильфы стояли на улице, не желая ни спешиться, ни зайти в шатер. Они буквально стояли у него над душой. Ива видел тени их коней сквозь полотно наружной стенки, пока искал все части своего убора в упорядоченном хозяйстве Аллалейха. Наконец он вышел на улицу и стал седлать своего коня — молодого Пара. Сильфы окружали его, точно гении судьбы. К счастью, они не проявляли нетерпения ни словом, ни делом. Когда Ива сел в седло, было уже около полудня. Он прекрасно знал, что лорд Эремхейд еще не встал и лежит в постели с головной болью, браня своих слуг. Эти сведения готовы были сорваться у него с языка, пока он ехал вслед за Эдвином, соприкасаясь стременем с величавым Турбаном. Оба брата были безмолвны, подобно изваяниям, и Норемдан не решился нарушить их покой. Наконец величественно и медленно проделав свой короткий путь от белого шатра с черным драконом к синему шатру с красным драконом, молодые люди остановились.

— Думаю, Эремхейд еще спит, — громко заявил Ива, в надежде, что граф его услышит. Он был раздражен на Эдвина Таленира, а сильфийские церемонии, которые ему неотвратимо предстояли, вызывали у него чувство безысходности. К его удивлению все глаза были устремлены на него в безмолвной ожидании. «Они хотят, чтобы я шел будить Эремхейда, — решил про себя Норемдан, — но говорить не собираются. На здоровье. Пусть проваливаются со своими сильфийскими сложностями. Пока прямо не скажут — пальцем не пошевелю». Он застыл в своем седле и стал дремать. Прошло около часа и тени стали удлиняться, но витязи не двигались с места. Ведлимонд-поэт перебирал свои четки, шурья достали из-за пазухи рукоделье и принялись плести уже начатые пояса, Хвёльви беззвучно шевелил губами, видимо, повторяя урок отца Дормидонта. Было так тихо, что было слышно, как Эдвин моргает глазами. За это время Иве удалось немного поспать и он почувствовал себя бодрее. Наконец старший из братьев Турбан пошевелил своим вымпелом, с которого тотчас слетела толстая птаха, облюбовавшая его для отдыха и чистки, и повернулся всем корпусом к Норемдану:

— Не соблаговолите ли вы, высокочтимый господин Ива, зайти в шатер и объявить его светлости о нашем прибытии.

Рыцаря разозлило, что Турбан произносит его имя на саарской лад, что было возможно только для очень близких людей или семейного круга. В войске к нему даже лучшие друзья обращались так, как было принято в Кольтане, то есть — сэр Джон. Он счел это непростительной фамильярностью, но оставил без лишних замечаний. «Видимо, они уже считают меня членом своего клана». Поразмыслив немного по сильфийскому обычаю над словами Турбана, Ива сказал:

— Ладно, — придавая своему ответу, как можно больше учтивости при помощи интонационных средств.

Он спешился и зашел сразу во внутреннее отделение шатра, минуя ошеломленных оруженосцев, сидевших в тамбуре.

Лорд Эремхейд не спал, но возлежал с закрытыми глазами на подушках. Его лицо казалось особенно бледным из-за худобы и смуглой желтизны, выступавшей под глазами, а точеный профиль резко вырисовывается на фоне красного шелка полога. Трое отроков в ослепительных туниках суетились вокруг него разбрызгивая уксус и отвар хвои. Один из них собирал за аксамитовой ширмой завтрак, состоящий из лимона и холодной воды. Из тамбура выглядывали испуганные лица оруженосцев. Поскольку граф увидел сначала их, он широко открыл глаза, которые странно выделялись на его красивом лице своим размером и чернотой и прошипел, едва шевеля губами:

— Убью.

Более молодой парень тотчас исчез. Другой проговорил усиленно спокойным негромким голосом:

— Этот рыцарь прорвался без спроса, — и потом — без изменения тона: — Ваш конь будет оседлан к отбытию второго воинского разъезда.

В этот момент граф заметил Норемдана, сверкающего своими бледно- зелеными изумрудами из кровавой темноты шатра. Лицо его сразу изменило выражение со злобного, на насмешливое.

— А, Норемдан! Явился, наконец. Безумно рад тебя видеть — сам едва не окосел при анитанском дворе от скуки. Скорее бы уже война, а то даже сам себе надоел так, будто не родной. Садись, выпей со мной. — Эремхейд резко вскочил со своего места, с неожиданной звериной быстротой, словно до этого никакой болезненной томности в нем не было. Он сам пододвинул Иве большой кувшин с вином и копченое мясо с перцем, которые хранились у него под одеялом. — И с чего ты так вырядился?

— Там Эдвин Таленир приехал свататься, милорд, — ответил Норемдан весело и отрезал себе кусок мяса. — Спрашивает, подождать ему, или войти.

— Пусть подождет, — желчного усмехнулся Эремхейд.

Некоторое время они молчали, и граф наблюдал, как Ива ест и пьет. Сам он не притронулся к пище, но отдавал в пол голоса какие-то приказания своим отрокам. Буквально, за несколько мгновений внугренность шатра преобразилась. Все спальные принадлежности исчезли. В глубине палатки появилось небольшое возвышение, покрытое тигровыми шкурами, на котором возникло складное кресло. Неподалеку пажи поставили два стула. Словно по наитию, в строго определенное мгновение из тамбура выступил более решительный оруженосец с роскошной верхней одеждой в восточном вкусе. Он уверенным шагом приблизился к Эремхейду и накинул ему на плечи кафтан поверх тончайшей черной туники, в которую тот был одет.

— Позови сюда сильфов, — обратился он наконец к Иве.

Норемдан поспешно вышел на улицу, потому что еще раньше не мог назвать себя поклонником гостеприимства графа Норского.

Завидев его, Турбан спешился и стал подробно описывать Иве его обязанности. Когда рассказ подошел к концу, витязь забыл, что было в начале. Тени снова удлиннились. «Время обеда, — решил Норемдан, — хорошо еще, что удалось перекусить у Эремхейда». Наконец, Турбан замолчал, словно взвешивая сказанное. Ива знал, — по сильфийским канонам отвечать сразу неучтиво. Он выждал время и хотел ответить сначала: «Ничего не понял», но потом сообразил, что этим навлечет на свою голову новые объяснения, поэтому он сказал с предельной вежливостью:

— Ладно, давайте подарок.

Турбан протянул ему драгоценные ножны для двуручного меча и небольшую шкатулку. Заметив в жестах свата рассеянную неопределенность, старший брат заметил с любезный улыбкой:

— Если вы не всё запомнили, в этом нет беды. Благодаря вам, наше сегодняшнее обращение, вероятно, будет более кратким.

Малолетний Хвёльви, казалось, хотел на это что-то добавить из своего богатого кольтанского опыта придворной жизни, но его молодой отец — Ведлимонд-поэт — строго посмотрел на него и он осекся. Ива понял, что у сильфов принято первое сватовство совершать с участием младших членов рода. Дружке первому полагалось вручить подарки и сделать предложение отцу невесты от имени жениха в свободной, а иногда потешной форме. Согласно обычаю, отец должен встречать юношей с напускной суровостью и после нескольких дерзостей дружки, выгнать его и молодых друзей жениха на улицу. Если он собирался принять предложение, то через некоторое время выгонял и самого жениха, сопровождая свои действия ритуальным поношением, если же нет — принимал его с честью за столом и вручал ответные подарки. На этом первая часть сватовства заканчивалась. В Саарне существовал похожий обычай, но он совершался не в начале помолвки. Кольтанских представлений на этот счет Ива не знал.

Когда молодые люди вступили в шатер, их встретил насупленный Эремхейд, сидящий на возвышении и окруженный своими оруженосцами с секирами в руках.

— Зачем пожаловали? — спросил он, еще сильнее хмуря свои соболиные брови.

Турбан подтолкнул Иву вперед. Норемдан решительно подошел к возвышению и, преклонив колено, промолвил на старо-кольтанском с отдельными старинными саарскими включениями:

— Дело у нас к тебе, дядюшка, не самое трудное, но затруднительное, поскольку ехали мы к тебе на двор сорок дней и сорок ночей, от жары сохли, от дождя взмокли. Во рту ни маковой росинки не было. Не предложишь ли, дядюшка, хлеба-соли молодым гостям?

— Какой я тебя дядюшка? Ты мне — седьмая вода на киселе, — отвечал Эремхейд на древнем ибернийском койне, — знать тебя не знаю, шаркунишка подорожный, убирайся по добру по здорову, пока я тебя взашей не вытолкал и своих цепных волков на тебя не выпустил.

— Не гневайся на нас, свет-пересвет высокий государь, мы у тебя и в сенях постоим, только дай моему побратимку на твою меньшую Ладу посмотреть.

— Убирайся, пострел, с моего порога, а побратимке твоему передай, что моя меньшая Лада — не про него гостинец. Она на молоке с медом воспитана, на семи шелках взлелеяна, твоему никудышному побратиму — не чета.

— Коли даром не хочешь приветить, свет-пересвет высокий государь, — продолжал Ива, поднимаясь, — может, подарок тебе придется по душе, и ты хотя бы предложишь гостям у тебя на порожке посидеть. — С этими словами Ива подал Эремхейду нарядные ножны. Мрачный рыцарь принял подарок и небрежно бросил его своему оруженосцу.

— Ладно, шатунишка, присядь в уголке на шесток, — сказал он Норемдану, едва подавляя смех, и указал на резное кресло, покрытое соболиным покрывалом и парчсвой подушкой.

— Еще не все подарки я отдарил, дядюшка. Прими для меньшой Лады маленький гостиниц от моего брата-побратима.

— Да, как ты смеешь, некудыха, да моей голубке подарки предлагать?! — воскликнул рыцарь с таким правдоподобным выражением гнева, что маленький Хвёльви попятился поближе к выходу. — У нее по колено ноги в золоте, а по локоть руки в серебре, на челе горят яхонты, по подолу — скатный жемчуг. Ни к чему ей гостиницы твоего замухрышки-побратимка! — Последние слова Эремхейд прокричал с такой свирепостью, что Эдвин стал прятаться за спину старшего брата.

— Позволь, свет-государь, мне слово молвить, — проговорил на койне самый старший из всех присутствующих сильфов Турбан, принимая с невозмутимым видом у Ивы ларец. — Мой младший брат — чета твоей белой лебеди, и завидная пара — твоей голубице. Боевой конь его носит — не поткнется, сокол на деснице — не шелохнется. Он передает твоей меньшой Ладе дорогой гостинец — перстень алмазный и платок атласный. Возьми, свет-государь, не пожалеешь.

— Ладно, так и быть, потерплю тебя, старшой, всего один миг, всего одно мгновение, — сказал хозяин, принимая ларец, — а то как бы ты во моем саду лишнего не высмотрел, многого не увидел, чтобы потом твой младший братец мне мои зеленые лозы не попортил, недозрелой конопли не повырвал. Садись и ты с краю у порожка, хоть место твое — за дверью.

Турбан занял второе кресло по правую руку от хозяина.

— Что же ты хмельного пития племянничку не предложишь, — продолжал Ива, — а его дружкам — медку и браги не поднесешь? Али поиздержался так, что нечего и на стол поставить, обнищал так, что впору наряды продавать. Коли так, твой кафтан мне к лицу будет, а рубашка — побратимке подойдет. Сколько хочешь за убор — только назови, у меня и медь при себе — купишь своим холопьям пшена, а себе — толокна.

Услышав эти речи, Эремхейд вскочил со своего места с такой стремительностью, что его возвышение затряслось. Ива не успел опомниться, как уже лежал на полу. Сильфы, стоящие возле входа, с большим трудом старались сохранять спокойствие. Ведлимонд-поэт спрягал свои четки за пазуху, Хвёльви жался поближе к отцу, шурья встали по сторонам жениха, словно подготавливая защиту. Эремхейд резким движением дернул на себя ковер, на котором стояли все предметы мебели. Когда Турбан упал вместе с креслом в объятия Эдвина, оруженосцы сорвались со своих мест и принялись выгонять, в основном, шурьев, толкая их в бока древками секир. Вскоре все, кроме жениха, оказались на улице. Сильфы чинно подошли к своим коням, но не торопились подниматься в седла. Из шатра раздался прерывающийся голос Эдвина Таленира, который говорил ритмизованной прозой на старо-сильфийском языке. Ива не понимал ни слова и поэтому был спокойнее других. Стихотворные обращения жениха то и дело прерывались грозными возгласами хозяина, который говорил по старо-сильфийски несколько медленнее, чем на койне, отчего его речь приобретала особенно угрожающий оттенок. Беседа продолжалась довольно долго, наконец, на последнем гневном высказывании Эремхейда жених выпал из шатра, летя по воздуху. За ним выскочил отец невесты, оглашая окрестности отборной сильфийской бранью.

Когда граф скрылся за завесой. Братья с поздравлениями помогли Эдвину подняться на ноги. Кавалькада медленно двинулась по склону в обратный путь. «Наконец-то смогу нормально пообедать», — думал Норемдан, искоса поглядывая на повеселевшего Эдвина. Сильфы по обыкновению ехали очень медленно и величаво. Наконец, они достигли развилки, и Норемдан хотел повернуть к себе. Только он подумал про пирог с зайчатиной, который он еще утром видел среди запасов Аллалейха, он заметил отца Дормидонта в кольчуге и при мече, продирающегося на дорогу сквозь орешник. Ива сразу спешился и подошел под благословение. Хвёльви изменился в лице и последовал его примеру. Пресвитер посмотрел на них тяжелым взглядом своих синих глаз и проговорил, обращаясь к подростку:

— Надеюсь, вы подготовили урок к сегодняшнему дню, дитя мое?

Хвёльви ответил утвердительно, пытаясь выглядеть сурово и мужественно.

— В таком случае, — ровно продолжал пресвитер, — отнесите на луг снаряжение для сэра Джона и расседлайте его коня. Потом возвращайтесь в класс — там вас ждут новые упражнения по латинскому синтаксису. Надеюсь, что когда я вернусь, вы сможете представить все задания, о которых мы условились.

Хвёльви взял под уздцы Пара, предоставив собственного коня своим старшим родичам, и скрылся за скалистой горкой, преграждавшей путь к обиталищу отца Дормидонта. Ива почти забыл про обед, когда увидел пресвитера. Лишившись уром возможности участвовать в учениях, он считал себя обездоленным, поэтому он горел желанием быстрее приступить к делу.

На сей раз Дормидонт сначала показал новое. Ива смотрел очень внимательно и восхищался чистотой исполнения. Некоторое время они довольно мучительно отрабатывали эту новость в упражнениях. Только они перешли к поединку, как на поляне появился старший племянник короля. Он приблизился и стал дожидаться окончания периода. Норемдан был слишком увлечен уроком и не мог сразу остановиться. Он постоянно переходил к атакующим ударам, когда пресвитер ослаблял защиту и показывал желание закончить. Наконец, Меленхейм не выдержал. Он подошел еще ближе со словами:

— Сэр Джон, можно вас на минутку?

Норемдан посмотрел сквозь потные кудри на принца и продолжал свое дело.

— Отец Дормидонт, нельзя ли остановить вашего ученика? — вежливо промолвил молодой воевода.

Пресвитер резко опустил меч и с быстрой внезапностью уклонился в сторону. Ива с разбега врезался в дерево, причем его клинок застрял под толстым слоем коры. От неожиданности он остановился. Его двуручник продолжал торчать из старого вяза.

— Сэр Джон, — снова обратился к нему лорд Меленхейм, не изменяя своей учтивой манеры, — вас требует к себе государь.

Ива, услышав это известие, забыл обо всем, оставил Авассколл в дереве и подбежал к принцу. О значении этого приказа он не решался спросить, но на его лице было написана высочайшая степень любопытного нетерпения. Лорд Меленхейм без труда понял его настроение. — Его величество не объяснил мне цели своего повеления, — сказал он мягко, и молодые люди отправились к государю.

Кратчайший путь лежал через хлебное поле. Витязи пошли вдоль межи, где было много незабудок. Они покрывали нежными брызгами комковатые куртины. От распаханной земли исходил затаенный жар, и колосья пшеницы казались живыми лучами, колеблющимися над голубоватым туманом цветов. Ива вдыхал воздух с запахом земли, который открывался особенно резко в потревоженной пашне, ласкающей ноги влажным теплом. Этот образ теплого хлебного поля еще долго потом являлся Иве как видение счастья и связывался со всем самым лучшим, что он знал. Это был король Эдан и Андадида.

Палатка государя показалась восхищенному Норемдану совершенно незнакомой. Сейчас ее центральная часть выглядела, словно высокий розоватый кряж, наполненный солнцем. На его вершине Ива только сейчас заметил тонкий вьюн, покрытый нежными соцветиями. Он спускался длинной прядкой до самой земли. С трех сторон к остроконечной куще примыкали небольшие полотняные экседры. С юга по стенке палатки не спеша поднималось семейство улиток. Они скользили друг за дружкой, оставляя на льняной ткани серебристую дорожку. С западной стороны шатра находились сени и низкое отделение, завершенное полупрозрачным куполом с узким золотым вымпелом. Ива в нерешительности остановился у входа. От волнения у него пресекалось дыхание.

— Проходите вперед, сэр Джон, — ободрил его принц и гостеприимно отодвинул перед ним занавесь, которая вся была пронизана живыми травками, ползущими сквозь полотно и коренящимися в основании самой завесы. Эта странность поразила рыцаря, и он некоторое время рассматривал витиеватые переплетения стеблей, наполнявшие холстину узорной сканью. В прихожей было разложено оружие и доспехи, в том числе, двуручный меч короля огромный, словно утес, по которому, как и по шатру, поднимался цветущий вьюн.

Следующее отделение под куполом было заполнено книгами и свитками в особых полках, сплетенных из ивовых прутьев. Некоторые были подвешены к каркасу полотняного свода и раскачивались сквозняком, словно люльки.

— Здесь у нас небольшая библиотека, — любезно объяснил Меленхейм.

— Вы теперь тоже здесь живете? — спросил Ива с замиранием сердца. Он продолжал рассматривать свитки в корзинах, по которым перебегали солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь полотно. В одной плетенке образовался пчелиный улей. Пчелы деловито проходили мимо манускриптов и скрывались за ивовой заслонкой. Некоторые вылетали из библиотеки в круглую отдушину перекрытия, откуда с улицы заглядывал вьюн.

— Да, государь хотел упростить весь наш быт и приказал мне не разбивать собственного шатра, как в прошлом походе. Я всегда исполняю при нем обязанности секретаря, и он велел мне не отлучаться.

Ива раздвинул виноградные лозы, отделявшие библиотеку от основного помещения, и увидел Эдана. Государь сидел за столом и читал длинный шелковистый свиток, спускающийся к его ногам завитком. В дни разлуки Ива всегда так и представлял короля — будто он читает, низко склонившись над книгой; русая прядь заправлена за ухо, прекрасная рука придерживает переплет. Внутри вершины шатра жили птицы. Они перелетали из стороны в сторону, цеплялись лапками за ткань палатки и внимательно смотрели, что делает Эдан. Потом вертели головками и обменивались щебетанием. Ива вошел тихо и остановился, не в силах нарушить очарования этого зрелища. Государь поднял глаза от свитка, и рыцари некоторое время смотрели друг на друга. В это время ивино сердце стало таять. Оно таяло и таяло, не принося ощущения собственного веса, оно и болело, и миловалось, но не исчезало вовсе, то обливаясь жаром то затухая, как уголь.

— Вот здесь будет твое место, — промолвил наконец Эдан и указал на северную экседру палатки.

Ива увидел здесь узкое ложе, покрытое камкой, раскладной кожаный стол для письма с прекрасными принадлежностями, корзину для хранения свитков и высокий поставец, в котором стояли реторты, крошечный тигль и какие-то инструменты. Пространство дышало таким изяществом и домашним благополучием, что, для начала, оно было совершенно неуместно в походе, как, впрочем, и другие помещения королевской палатки. Наконец, всё это больше подходило для кабинета в лечебнице леди Эстель, но никаким боком не связывалось с Норемданом, который по всем параметрам не должен был здесь поместиться. Ива не знал, как поступить и решился переспросить у государя про его приказ.

— Я не вполне понял вас, сир, — проговорил он с трудом, поскольку не мог сразу отойти от первых впечатлений встречи, — что мне надлежит делать?

— Ты же хотел быть моим оруженосцем, — ответил король, — я тоже думал об этом — ты останешься при мне, а обязанности твои слишком многочисленны, — по ходу дела тебя во все посвятит лорд Меленхейм. Я хотел бы в этом походе иметь меньше слуг, так что ублажать собственную лень тебе будет некогда. Надеюсь, ты согласен с этим?

— Да, государь.

Вся кровь, какая была у Ивы, прилила к его груди, когда он услышал это известие.

— Ты считаешь, — здесь не достаточно продуман арсенал комнаты оруженосца? — спросил король строго. Иве показалось, что он стал с ним другим, чем раньше. Прежняя теплота присутствовала во взгляде, но более затаенно. Лицо государя, почти всегда ранее освещавшееся улыбкой, теперь представлялось почти суровым, но в нем не было холодности, напротив, — появилось новое пронизывающее выражение, в котором чувствовались одновременно нежная податливая внимательность и непреклонность.

— Нет, государь, здесь все прекрасно устроено, — ответил Ива робко, но, всматриваясь в затейливое убранство, ломал голову, зачем все это может понадобиться.

— Если так, перебирайся сюда. Служба здесь не избавляет тебя от необходимости ходить на учения утром. Кварт уже жаловался на тебя. Сделай, пожалуйста, так, чтобы я не слышал больше никаких жалоб. А сейчас принимайся за дело: возьми у лорда Меленхейма пергамент и запиши туда краткий пересказ вот этих двух писем короля Бальтазара. — Король извлек из рукава два плотных свитка с маленькими зелеными печатками на красных нитках.

Норемдан меньше всего ожидал услышать такой приказ. Он помялся на месте и сказал:

— То есть как? Сочинять краткий вариант самому?

— Нет, дорогой, сочинять не надо, но и переписывать всё я не прошу. Подумай немного головой — она тебе дана не только для подзатыльников сэра Кварта.

— Может быть, я лучше почищу вашего коня? — спросил безнадежно Норемдан, пряча глаза и сам удивляясь своей дерзости.

— Меленхейм, идите сюда! — позвал государь. — Вы слышали ответ этого молодого рыцаря королю?

— Беспримерная наглость, — отозвался принц из библиотеки.

— Простите меня, ваше величество, — в испуге вскричал Ива, — я готов… Можно, я только помою руки?

— Нет, поскольку ты будешь их мыть до вечера.

Ива тщательно вытер ладони, покрытые металлической окалиной о штаны, взял у Эдана письма и сел с ними в своем углу.

— Каким почерком писать, государь? — спросил он обреченно.

— Лучше Перлингиром.

— Но я им не владею, сир.

— А почему?

— Еще не освоил. У меня раньше лучше получался не минускул, а унциал, например Лагдагир — «каменное письмо».

— Очень плохо. Напиши несколько строк для пробы любым видом минускула.

Ива достал из-за пазухи дощечку с каллиграфическими образцами и стал копировать изречение, написанное «жемчужной» кольтанской каллиграфией. После поединка с отцом Дормидонтом у него так дрожала рука, что он не мог вести линии ровно. Сначала они прикидывались, будто не имеют между собой никаких родственных связей, потом стали кривиться и буквы получались одна кислее другой. Росчерки и усики походили на траву, побитую дождем.

Эдан подошел посмотреть на работу.

— Да, — протянул он задумчиво, — вижу, Дормидонт опять перестарался, но мы легко найдем выход из создавшегося положения. Я покажу тебе другой вариант Перлингира — более простой — это саарский Маур-бат «черный бисер».

Государь взял у Ивы обточенную тонкой лопаткой палочку, которой тот писал, в левую руку и сел на его место.

— Этот шрифт не производит впечатления такой одушевленности, как Перлингир, — продолжал король и принялся выскабливать из пергамента буквы, нарисованные Норемданом (Ива мысленно называл их «недоносками» — они действительно получились одна противнее другой), — но в нем есть другая красота.

Витязь между тем с удивлением наблюдал, как король вычищает его каракули правой рукой и одновременно готовит стило для письма левой. Он обмакнул самый конец палочки в чернила и, продолжая водить серебряным ножикам по последней каракатице неудавшегося Перлингира, принялся рисовать левой рукой прекрасную строчку букв.

— Я напишу заглавие твоей работы, а ты продолжишь остальное, — здесь Эдан изобразил первые слова: «Краткий синопсис».

Ива обратил внимание на отличие десницы короля от его левой руки. Десница имела более проникновение и нежное выражение, шуйца казалась не только более сдержанной и твердой, но рождала мысль о неумолимости. Чем это достигалось, сказать трудно, однако, подобная смена настроений существовала. Строка, начатая Маур-батом, виделась маленьким звеном кольчуги. Все ее кольца вонзались в пергамент жесткой вязью, проникали в поверхность и словно стягивали бархатистую гладь цепью. Стяжка не рисовались полностью округлой — у нее были небольшие ответвления, напоминающие шипы терновой розы. Все буквы стояли неподвижно, плотно пригнанные друг к другу. Их очертания лоснились блеском свежего дегтя. Казалось, что под жестоким тиснением, проступают слабые тени, помогающие вязи смотреться более ярко и поразительно. Государь дописал предложение до конца. На вершине свитка можно было прочитать: «Краткий синопсис Ивы-оруженосца». Концовка (особенно имя) выглядела настырной и неистовой, несмотря на свою статику. Она буквально поглощала то, на чем была нарисована. Норемдан даже стал про себя выяснять — есть под строчкой пергамент, или нет. Письмо ему очень понравилось — оно явно было проще любого кольтанского минускула, а некоторые буквы имели саарское начертание.

— Теперь займись делом, — промолвил Эдан, вставая, — а коня почистишь позже — он должен быть оседлан завтра угром к первому воинскому разъезду.

Ива знал, — некоторые военачальники объезжали стан после побудки, когда ратники выходили на учение, чтобы почувствовать настроение дружины и посмотреть, нет ли больных. Значит, встать завтра нужно было почти сразу после четвертой ночной стражи. Ива покорно сел за стол в своем левом полушарии палатки и развернул первое письмо короля Бальтазара. К счастью, оно было составлено по-кольтански, но отличалось такой длинной, что витязю стало дурно. Преодолевая приступ тошноты, он развернул свиток до конца, чтобы охватить весь объем. В этот момент он походил на продавца сукна, который развертывает перед покупателем свой товар. Поскольку письмо поползло в разные стороны и стало подбираться к корзине с углем, стоящей при выходе и залезать в разные пыльные углы, Ива с опаской покосился на государя — не заметил ли он его неблагоговейного отношения к эпистоле иностранного монарха. Эдан, однако, был чем-то занят с лордом Меленхеймом в библиотеке. Норемдан вздохнул свободнее и попытался читать. Стиль письма оказался так витиеват, что рыцарь вскоре оставил мысль понять его. Он проследил, где заканчивается велеречивое обращение к Эдану и различные вступительные приветствия, и поставил на этом месте послания небольшую зарубку. Потом он обратился к собственному свитку и написал, с удовольствием вырисовывая ядреные буквы: «Приветствую вас, ваше величество». Решив, что для вступительной части этого вполне достаточно, он продолжил чтение эпистолы. Здесь выражалась благодарность за радушный прием в Альпи на позапрошлую Троицу и велись бесконечные излияния и уверения. Они продолжились почти до самого конца письма. На месте их окончания витязь сделал вторую насечку. Дальше значилось, что король Бальтазар жаждет ответить на гостеприимство и рассчитывает предложить всестороннюю помощь, хотя не было указано, в чем именно. Ива отложил письмо и занес в свой собственный свиток: «благодарю за гостеприимство, надеюсь на дальнейшее сотрудничество« и поставил дату.

Не тратя времени понапрасну, Норемдан взял второе письмо. Оно начиналось, как и предыдущее, с титулов и приветствий, причем Бальтазар почему-то всё время называл Эдана «мой августейший брат». Ива решил оставить эту формулировку без изменений и внес ее в свой свиток. Вторая часть эпистолы была посвящена жестокостям Ирда Таренбунда и доказательствам необходимости идти на него войной. У витязя получилось: «Мой августейший брат, по всему видно, что с Таренбундом нужно воевать». Когда Норемдан уже думал, что разделается со вторым посланием так же быстро, как и с первым, он заметил ближе к концу описание родов войск Офимании, присоединяющихся к кольтанам на Арданском перешейке и предполагаемое расположение сил. Эта часть письма показалась Иве интересной. Он дважды прочитал эти сведения и занес их в свой «синопсис», исключив только постоянно мельтешившую фразу: «поелику будет сие благоугодно вашему всесветлейшему величеству». Завершив свою работу, Норемдан нарисовал в конце киноварью небольшую пряжку в виде меандрового узора. Обе эпистолы он осторожно скрутил в плотные валики и понес «Краткий синопсис Ивы-оруженосца» королю.

— «Благодарю за гостеприимство, надеюсь на дальнейшее сотрудничество» — прекрасно, — промолвил Эдан, — а здесь что? «Мой августейший брат, по всему видно, что с Таренбундом нужно воевать» — замечательно. Дальше, я смотрю, ты решил написать побольше. Очень хорошо, и рисунок к месту. Вот видишь, а ты боялся. Надеюсь, впоследствии ты легко будешь справляться со своими служебными обязанностями.

После перелистывания каких-то архитектурных планов король вышел на улицу, чтобы посмотреть на закат солнца.

— Неужели его величество ходит без свиты? — удивился Норемдан.

— Увы, это так, — сказал Меленхейм, укладывая планы и карты в плетеные люльки, — вы даже представить себе не можете, как это может быть опасно, но государь ничего не хочет слышать об охране и даже меня отсылает во время прогулок — предпочитает уединение. Думаю, он устает от постоянного потока просителей, но считает большим грехом уклоняться от людей, когда они приходят со своими нуждами, поэтому стесняется упоминать о своей усталости и не хочет в ней признаться даже самому себе.

— Неужели просители бывают в полевых условиях? Здесь же не дворец.

— Именно поэтому их здесь на порядок больше. В войске тоже бывают свои нужды. Например, вчера два брата (воины нашей дружины — не стану их называть) требовали у него друг перед другом суда. Он мирил их пол дня, а потом пришли от короля Мельхиора и ему пришлось ехать в Виян на очередной военный совет, который не принес, как и предыдущие, никакой пользы. По дороге назад на него было совершено покушение, но злодеев поймать не удалось и так далее, и так далее…

— И вы можете об этом так спокойно говорить?!

— Что делать, милый сэр Джон, ко всему привыкаешь. Я уже так свыкся с тем, что его величество вынужден выслушивать и принимать огромное количество людей, которые сами не знают, чего хотят от него; что встречаются недоброжелатели, которые требуют, противоречат, угрожают.

— В это трудно поверить — государя все должны любить!

— Как говорится, насильно мил не будешь. Это только прадед короля — Эдалитор Темный — завладевал волей людей насильно, у Эдана такого нет. Даже то, что рассказывают, будто те, кого он исцелил от смертельных ран, попадают к нему в зависимость, не до конца правда. Я знал нескольких его врагов, которых дядя буквально достал с того света, но они продолжали его ненавидеть. Не все понимают его, и он многим совершенно чужд.

— Я тоже его не понимаю, и всё, что он любит, для меня почти чуждо, но я хотел бы быть рядом с ним всю жизнь.

— Если бы вы знали, как мне приятно слышать это, сэр Джон! — воскликнул принц с чувством. — Вы обязательно полюбите его до конца, я в этом уверен. А необходимость проделать для этого большой путь — жизнеутверждающая необходимость. Даже у античных философов находим, что сущность утверждает и познает себя в ином — иначе не может быть полноценного бытия.

Ива испугался, что Меленхейм начнет грузить его философией, и, хотя не знал ничего о Ином или чьей-то там сущности, решил воздержаться от лишних вопросов. «Это значит, что надо любить там, где есть не-я», — объяснил он сам себе.

— В прошлом году даже в Альпи его хотели убить посланные от Ирда Таренбунда наемники, — продолжал принц, растравляя себя наболевшей темой. — А теперь… Он просто каждый день подвергается смертельной опасности. Правитель ардов, судя по всему, чувствует себя сильным и уверенным. Возможно, вы слышали, как он приказал умертвить послов нашего государя, вопреки всем канонам дипломатического поведения. Кроме того, ползут разные жуткие слухи о рождении у Таренбунда необычного наследника. Я не стану в подробностях повторять несуразности малообразованной прослойки нашего общества, скажу лишь, что этот наследник, по мнению большинства, представляет угрозу не только для всех нас, но лично для Эдана. Поскольку о последнем он упоминал сам, я не могу сомневаться в истинности сказанного, но здесь многое покрыто мраком неизвестности, по крайней мере, для меня. То, что государь готовится к смерти, это очевидно, поскольку он приказал мне после вступления в Ардану возвращаться домой и почти каждый день посвящает меня в свои дела, свойственные ему как помазаннику Ибернии и ее правителю.

Принц высказывал всё это, как давно наболевшее страдание. Лицо его сделалось бледным, а глаза приобрели лихорадочный блеск. От жалости к нему и Эдану сердце Ивы сжалось, но он пересилил себя и сказал относительно спокойно:

— Да, он еще раньше говорил, про ваше регентство при малолетней принцессе Этальмунде. Странный выбор.

— Эдан рассчитывает, что управлять буду я, а ее высочество… Нет, простите меня, сэр Джон, я не могу больше об этом говорить. Оставьте меня!

Ива в смятенных чувствах вышел в тамбур, чтобы посмотреть в каком состоянии находится оружие короля. Все содержалось в образцовом порядке — здесь Эдвина Таленира упрекнуть было не в чем. Норемдан вернулся назад, быстро прошел через библиотеку, где принц сидел за каким-то манускриптом, усиливаясь закрыть им свое лицо, и снова оказался в большом отделении шатра. Желая отогнать мрачные мысли, оруженосец принялся за уборку. «Если вытрясти ковры и немного их почистить влажной рукавицей, всегда потом в палатке свежо и приятно», — подумал он. Сначала он до умопомрачения выбивал ножнами от своего короткого меча все большие ковры, а потом чистил их мокрой оружейной варежкой, которую нашел в хозяйстве своего предшественника. Когда ковры ушли, открылся полотняный пол шатра, покрытый песком и пылью. Норемдан вычистил и его, используя небольшое количество воды, чтобы не замарать пыльной взвесью книги и постель государя. Возвратив нижнее убранство палатки на место, он осмотрел жаровню на случай ночного холода и посуду для умывания. Переносной камелек был сломан. Пока Норемдан его чинил, он вспомнил, что не заметил ни возле летней кухни, ни в тамбуре дров. В главном помещении стояла только корзинка с каменным углем на донышке. Ива вышел из палатки и направился к кухне, устроенной неподалеку возле большого вяза. Было видно, что печью давно не пользовались. Ее фундамент, сложенный из валунов, перекрывался медной пластиной, снятой с большого пехотного щита. Труба представляла собой тот же медный лист, свернутый в свиток. Рыцарь выгреб из тигля золу, почистил трубу от сажи и собрал в окрестностях немного хвороста на первое время. Когда он принялся драить песком почерневший котел, из шатра вышел лорд Меленхейм.

— Боже мой, сэр Джон! — воскликнул он, всплеснув руками, — Какой черной работой вы сразу занялись!

— Простите, милорд, я как раз хотел спросить, кто готовит государю еду?

— Ах, это как раз то, что меня более всего волнует. Не знаю даже, как сформулировать.

— Формулируйте, как есть, — ободрил его Норемдан и почесал нос закопченной рукой. От этого на его лице появились пятна сажи. Весь его румяный вид и усердие к простонародным занятиям произвели на принца самое благотворное впечатление. Его меланхоличное настроение сменилось на более веселое, особенно, когда Ива начал продувать в топке вытяжку, и зола стала оседать на герцогском дублете.

— Один ваш вид вселяет уверенность в завтрашнем дне, — засмеялся лорд Меленхейм. — Но зачем вам такой большой котел? У нас в шатре есть более маленький, для трапезы на троих или четверых.

— О, это очень хорошая посуда, ваше высочество, в ней можно стирать и кипятить туники. Советую вам никогда не расставаться с такой ценностью в походе. Для мытья он тоже может пригодиться.

— Мне просто не приходило это в голову! Кто бы мог подумать! Я полный профан в этих делах. Мы совсем недавно жили при дворе Мельхиора в Вияне и у меня просто не было повода беспокоиться об этом. Конечно, еще в прошлом походе у нас всё было примерно так же, но там мне редко приходилось непосредственно заниматься устройством быта.

— Как насчет еды? — повторил Ива волновавший его вопрос и извлек из топки четыре сморщенных печеных яблока. Он выложил их на край плиты и устремил на принца вопросительный взгляд, не лишенный голодного выражения.

— Вы обнаруживаете пищу в самых неожиданных местах! — улыбнулся лорд Меленхейм. — Государь отказался от услуг повара еще в Вияне. Он желает в последнее время больше оставаться в одиночестве или иметь дело с ограниченным кругом людей, хотя бы в своем личном пространстве. Недавно он сказал, будто собирается готовить сам, но ему некогда этим заниматься. Я уже близок к освоению этой науки…

— Что же вы ели всё время, пока жили в шатре, милорд? — Ива обтер найденные им плоды клочком сена и собрался есть. — Будете? — спросил он своего собеседника, вежливо пододвигая ему наиболее благополучное яблоко на листе подорожника.

— Нет, благодарю вас. Таленир покупал готовую еду у маркитанта, но торговли скоро не будет. Сейчас я покажу вам источник моей надежды в затрапезном вопросе. — Меленхейм скрылся в шатре и вскоре появился снова с книгой в руках. — Вот, посмотрите. Сочинение называется «Десять всесторонних рецептов для любимой братии от Панкратия, или поварской бревиарий брата Панкрата».

— А что такое бревиарий? — спросил Ива. Он установил котел на печку и стал разламывать руками крупный хворост. — Заодно, может быть, еще объясните, и про синопсис. Я впервые встретился с этим словом сегодня.

— Нет ничего проще. Бревиарий обычно — краткая богослужебная книга, но здесь взято вообще в значении краткого сочинения, а синопсис значит свод каких-либо сведений.

— Понятно, — протянул Норемдан, — я, признаться думал, что синопсис это в переводе обозначает «псиная жизнь» или что-нибудь в этом роде. — Меленхейм залился неудержимым смехом. Иве самому сделалось весело. Они некоторое время смеялись, глядя друг на друга, наконец, племянник короля сказал:

— Пойдемте, я покажу вам запасы нашего продовольствия.

Оказалось, что в тамбуре находился небольшой сундук с пшеном и мешок непонятных овощей. Некоторые корни показались Норемдану знакомыми, но кое-что он видел в первый раз. Это касалось неких фиолетовых плодов, напоминающих кабачки, анитанского происхождения.

— Государь приказывает готовить это для него? — спросил он с сомнением. Недоверие вызывали, прежде всего, овощи. Ива считал их эфемерной пищей и не знал толком, как нужно вести себя, чтобы они сделались съедобными.

— Да, безусловно, нам и дома всегда подавали, прежде всего, овощи, — сказал принц. — Полагаю, их следует варить. Так, по крайней мере, сказано в этой книге. А что вот это такое, я не знаю, — добавил лорд Меленхейм, указывая на пшено. — Я хотел спросить Таленира об этом, но забыл. Если это какая-то приправа, то почему ее так много?

— Скорее всего, это не приправа, милорд, — сказал Ива серьезно, — из этого обычно варят кашу. Могу приготовить вам ее на ужин.

— Какое счастье, что вам это известно, любезный сэр Джон.

— Расскажите, чем обычно питается государь. — Ива закрыл сундук с крупой и стал искать амфоры для воды.

— Утром ему подают рыбу и хлеб. На обед — что-нибудь мясное с овощами. Вечером — пирог с творогом или яблоками. В постные дни — только бобы или каша.

— Ладно, я понял круг своих обязанностей, — покладисто промолвил Норемдан и ушел за водой. Он несколько раз сходил к ручью, заполнил пустую бочку при входе и поставил кипятиться воду в котле. Во втором котелке вскоре сварилась каша. Ива снял ее с огня, завернул в шерстяной плащ и оставил на сундуке в наружном отделении палатки. Он хотел сначала идти чистить королевского коня, но подумал, что Эдан может вернуться сразу после заката, и решил сначала накрыть на стол. Ива постелил чистую скатерть, достал из дорожного поставца серебряную посуду и порезал хлеб. Когда он стал заваривать в большом кратире травяной чай, Эдан вернулся в шатер. Он казался спокойным и радостным, несмотря на несколько суровое выражение лица. Это настроение было присуще чему-то помимо его внешности. Когда король появлялся, Иве казалось, что его собственное сердце входит в гавань.

— Как у нас хорошо! — воскликнул король, усаживаясь за стол. Ива, несмотря на бедность и несовершенство трапезы, решил ее никак от себя не комментировать, хотя готовился услышать нарекания. Он разложил кашу по тарелкам и встал у кресла государя, чтобы прислуживать. Первое, о чем он подумал еще раньше, когда размышлял об устройстве ужина, это необходимость подать воду для мытья рук и чистые полотенца. Для этого он сходил к ручью и отмыл при помощи песка собственные руки, хотя и не до конца. Ива знал по опыту, что металлическая окалина и дубильная окраска кожаных частей его снаряжения, оставлявшая след на руках, отходит только со щелочью и кипятком. Полотенце он нашел в палатке с трудом, но когда Эдан сел за стол, он смог хотя бы внешне обеспечить обычные признаки королевского ужина. Все было достаточно опрятно, еда подогрета, рушник (хоть и один единственный) найден. «Привыкну», — подумал Норемдан про себя, подавая королю хлеб на блюде и разливая по бокалам вино. Ему очень хотелось есть, но он решил приучить себя не думать об этом, поскольку много раз замечал, как чрезмерная зависимость от еды портит ему все перспективы.

— Прекрасная каша, очень вкусно, — весело промолвил Эдан, устремляя на голодного оруженосца свои сияющие глаза. Сесть за стол он не предложил, но Ива и не ожидал этого, потому что несколько раз видел, как прислуживает Эдвин Таленир, который всегда ел после королевской трапезы. Норемдану приятна была не только благодарность, но то, что государь отдал достаточную дань этому примитивному ужину. Хотя, казалось бы, при его росте и телосложении иначе быть не могло, Ива нисколько бы не удивился, если бы король признал его стряпню отвратительной и не вкусил бы ни капли. «Я не смогу устраивать в быту какие-нибудь изысканные тонкости, но мне нужно освоить хотя бы простое и необходимое», — подумал он, убирая со стола.

— Дорогой Ива, — обратился к нему король, когда прошел на свое место в глубине шатра. — Прошу тебя разбудить меня до первого воинского разъезда. К этому времени никакой еды готовить не надо, но Паладин должен быть оседлан.

— Слушаюсь, государь.

Норемдан с большим удовольствием поужинал на улице и отправился на ручей мыть посуду, заодно захватив с собой королевского коня. Паладин пошел с ним охотно, поскольку помнил его заботливые руки еще в Альпи. Ива жалел, что жеребцу нельзя устроить здесь хорошего купания — единственное широкое и глубокое место ручья было огорожено под купальню графини Норской. Оруженосец набрал побольше воды на дорожный плащ лорда Меленхейма (его всё равно уже нужно стирать) и стал обмывать коня потоками воды. Поскольку даже вечером стоял зной, Паладин встретил эти знаки внимания Ивы одобрительным ржанием. «Надеюсь, Аллалейх догадался почистить Пара, когда Хвёльви привел его домой», — подумал рыцарь и сам лег в ручей, предварительно сняв пояс и сапоги, чтобы помыться вместе с одеждой. Небо еще было светлым, но звезды уже стали появляться в вышине бледной маковой россыпью. Ручей, где прилег Ива, был совсем мелкий. Вода ударяла ему в макушку, приятно обтекала вокруг и, журча где-то под правой пяткой, бежала в низину по своему руслу. Струи то набегали на грудь, то не набирали достаточно силы для полного покрытия. Он представлял, что вода — это его зеркальное одеяло, в котором много новых звезд. Прямо над ним — над его грудью и лицом — расстилалось небо — огромное, чистое — не совсем такое, как в Саарне, но тоже прекрасное. Именно оно среди другой чуждой природы казалось наиболее родным. В Анитании было больше лиственных деревьев и, хотя сосны не были редкостью, елей не встречалось вовсе (это и считалось основным признаком чужбины по понятиям бесприютного рыцаря). Зато Ива в нескольких местах видел низкорослые кипарисы, почти таких же душистые, как в саду Эдана. Вскоре ему стало холодно. Он с неохотой покинул свое звездное ложе, наскоро ополоснул посуду и повел Паладина к коновязи, чтобы хорошенько почистить перед завтрашним выездом. Когда он любовно разбирал гриву собственным конским гребнем, обычно висевшем у него на поясе, из полумрака неслышной походкой выступил Аллалейх.

— С большим трудом нашел вас, сеид. Отзывы о вашем местонахождении были настолько противоречивы, что я неоднократно сбивался со следа. То мне говорили, — вы отправились на сильфийскую свадьбу, то в гости к графу Норскому. Лорд Эремхейд мне вообще сказал, будто вы ушли в Виян среди сонмища цыган и скоморохов. — «Выходка чисто в его стиле», — отметил про себя Норемдан. — Я, признаться, не знал, как поступить, пока господин Хвёльви не привел вашего коня и не сообщил, что вы на занятиях у отца Дормидонта. И только там я узнал, где вы в действительности.

— Государь оставляет меня при себе, — весело сказал Ива, — я теперь служу здесь.

Дан высказал многочисленные поздравления, и рыцарь видел, что он искренне рад за него. Ему самому было приятно разделить с кем-нибудь свою радость. Он даже вспомнил своего друга Гаральда Онесвейда — ему бы он рассказал о собственных чувствах и услышал необыкновенные пространные рассуждения обо всем, что бывает хорошего в жизни. Эта была любимая тема их всегдашних бесед. Еще на учениях Ива узнал, что государь не позволил Онесвейду участвовать в походе, но приказал оставаться дома, поскорее жениться и приводить в порядок свое расстроенное войнами небольшое хозяйство. Это было слишком правильно для Гаральда, оставшегося последним в своем роду, чтобы Норемдан мог роптать на повеление короля.

— Приведи сюда моего коня, — попросил он Аллалейха, — мне понадобится еще оружие и кожаный поддоспешник без рукавов. Захвати еще плащ, кольчугу, отцовскую псалтирь и золотой кубок Эдана.

— Я бы посоветовал вам иметь здесь парадный дублет.

— Ты хочешь сказать, что его не украли, пока он висел пол дня на ветке?

— По чистой случайности, господин. Я много раз вам говорил, что вы не знаете цены вещам. Дома, кстати, нет вашего двуручного меча.

— Он остался там же, где был дублет. Он только застрял в дереве. Надеюсь, ты вытащишь его и принесешь его мне утром перед учениями.

Они обсудили еще кандидатуру коня, необходимого Норемдану на службе. Иве пришлось нехотя согласиться на Змея, поскольку Дан уверил его, что если он выберет Пара, вороной сойдет с ума от ревности.

— Он и сейчас очень беспокоен. Если вы не заберете его себе, боюсь, мне с ним будет не справиться.

Уже было темно, когда Ива вернулся в шатер. Он хорошо почистил королевского коня, дождался пока на нем самом высохнет одежда, а Дан приведет Змея. Вороной при виде хозяина пришел в сильное возбуждение. Подобные проявления чувств изначально ему не были свойственны, он сперва побаивался Иву, почитая его за тана Эгехарта, которому служил с юности, но чем больше он стал привыкать к задушевным милованиям Норемдана младшего, тем сильнее становилась его привязанность. В целом довольно злобный и горячий жеребец в присутствии своего хозяина превращался в короткую овечку. Ива заметил эти перемены, и его любовь разрывалась между кротким и везде уместным Парусом — белоснежными жеребцом, подаренным королем — и отцовским боевым конем, ходившим под броней и знавшим ратное поле.

В шатре ни о каких приготовлениях ко сну речи не шло. Король сидел со своим племянником в библиотеке и диктовал ему какое-то письмо. Ива хотел заночевать в тамбуре, потому что боялся, как бы Эдан не принудил его к очередному синопсису. Только он расположился на кошмах, положив под голову седло, как из внутренней палатки раздался голос короля:

— Ива, ляг на свое место, никакого синопсиса не будет. Мы и сами скоро закончим.

Оруженосец повиновался. На удивление, подозрительная кровать пришлась ему впору, а само северное отделение, в котором его поселил Эдан оказалось необыкновенно подходящим и удобным, если не считать обилия ненужных вещей, окружавших рыцаря своей загадочной роскошью. Сквозь сон он услышал заключительную реплику письма: «Надеюсь принимать вас у себя, ваше королевское величество, государь Полунощной Арданы и Северного моря, в самое ближайшее время. Сомнения в вашей личной неприкосновенности не должны посещать тех, кто вам предан, посему уверен в скорой и плодотворной встрече. Эдан Альпи, правитель соединенного королевства Ибернии кольтанов».

— Поставьте сегодняшнюю дату, Меленхейм, — закончил государь, — и можете ложиться.

— Вы тоже немедленно должны идти отдыхать, сир, — сказал принц строго, — вчера мы с Талениром не могли разбудить вас.

— Я же говорил вам плеснуть в лицо водой из ковшика, а вы не послушались, — весело отозвался Эдан.

— Вы прекрасно знаете, что это противоречит этикету, — проговорил племянник короля гоном, не терпящим возражений.

Наконец в шатре все стихло. Свет теплился только в лампаде перед образом архангела Михаила на половине лорда Меленхейма. Ива забылся внезапно и проснулся среди ночи так же неожиданно, как заснул. В палатке все спали. Он слышал ровное и глубокое дыхание короля и тихий стон принца, говорившего во сне. Ива внезапно решил, что ему совершенно неудобно, даже неприлично лежать в таком странном месте, и что ему будет не заснуть среди пергаментных свитков и реторт, зная чрезмерное изящество собственного окружения. Он вышел в тамбур и лег там у входа. «Здесь прохладнее, — подумал он, — и я не просплю подъем». Едва он снова стал забываться сном, как почувствовал, что кто-то треплет его за рукав. Ива открыл глаза и сел. Было еще совсем темно, но сквозь завесу палатки пробивалась копна желтых кельтских волос.

— Тесло, это ты? — спросил оруженосец недовольным голосом. — Какого рожна тебе надо в такую рань?

— Ой, только не ругайся, пожалуйста. Слава Богу, удалось тебя найти, — ответил кельт, стреляя своими длинными глазами из темноты. — Ты не оповещен о нашей сходке?

— Какая там еще забубённая сходка? Ты в своем уме?

— Значит, не оповещен. Приходи сейчас к старому дубу у мельницы, Бармальдан тебе все объяснит.

Когда Ива услышал имя тана Северной Саарны, он заколебался. Бармальдан был его прямым начальником в предыдущем походе. Они состояли с ним в родстве, и витязь решил узнать, в чем могут заключаться его намерения в данном случае. Норемдан препоясался мечом и пошел вслед за Тесло по тропинке. Кельт тоже был вооружен, поэтому Ива не ожидал из всей авантюры ничего хорошего, кроме того, он не хотел опоздать к побудке и предвидел, что, если задержится, может не успеть съездить на рынок в Виян за рыбой для государя.

Вскоре за небольшой влажной луговиной открылась заброшенная мельница. Здесь под кряжистым деревом он заметил две мощные тени. Кроме Бармальдана, возвышающегося среди предрассветного тумана, подобно айсбергу, Ива узнал еще Эдилда Волкодава.

— Хорошо, что ты пришел, — выступил вперед Эдилд, — я был уверен, — тебя удержит твоя щепетильность, проявляющаяся в некоторых вопросах. Чем ты его убедил, Тесло?

— Я пока ничего ему не говорил. Слова сэра Бармальдана должны подействовать на его крепкую голову сильнее.

— С кельтами только свяжись, обведут вокруг пальца, — подмигнул Эдилд приятелю.

— Я хотел бы получить некоторые разъяснения, милорд, — обратился Ива к тану, — тем более, что я не располагаю достаточным количеством времени.

Воевода выступил из мрака, его лицо было неподвижно. Только свет меркнущих звезд на светлеющем небе отразился в его серых глазах, как блеск стали.

— Сэр Джон, среди убитых в Ардане послов был мой двоюродный брат Оланд Если.

Он замолчал, выдерживая долгую паузу. Это известие сразило Иву. Он хорошо знал сэра Оланда, а поскольку Бармальдан приходился шурином конунгу Галахарду — знатному родичу Норемданов, Ива подумал, что сейчас речь пойдет о кровной мести, являющейся непреложным законом для Саарны. Он только не мог понять, на кого из приближенных Ирда Таренбунда должна обрушиться эта месть, поэтому он спросил:

— Но кого вы обвиняете в его смерти, милорд?

— Ирда Таренбунда и всех его родичей, кроме королевы Эдит, — ровно проговорил Бармальдан, и его голос гулко отдался в руинах полуразрушенной стены каменного амбара, когда-то стоявшего подле мельницы.

Жена правителя Арданы была родной сестрой Галах ар да Норемкирха — Великого конунга Саарны. Таким образом, оказывалось, что клан Кирков, к которому принадлежал и дом Норемданов, породнился с королем Ирдом через княгиню Эдит. В связи с этими соображениями, тема кровной мести государю Арданы со стороны мужчин, связанных с кланом Кирк, принимала, мягко говоря, нетривиальный характер, тем более, что родство арданского и саарского кланов существовало с древних полулегендарных времен и впоследствии обновлялось неоднократно. Поскольку род Криков был древним королевским родом, все это могло привести не просто к войне, в состоянии которой и без того находились земли Северного моря, но, по меньшей мере, к вековой распре Саарны и Арданы.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил Норемдан. Он решил не высказывать своих мыслей, поскольку само понятие кровной мести имело для его саарской головы незыблемое значение.

— Ирд Таренбунд может появиться в стане со дня на день, — ответил Бармальдан. — Я намерен завладеть им.

— Но почему вы так уверены в его личном приезде? — спросил Ива. Тут ему вдруг живо вспомнились заключительные строки того письма, которое вечером составлял Эдан, и ему стало не по себе.

— Его прибытия ожидают уже давно. Именно поэтому мы до сих пор не вступили на Арданский перешеек.

— Думаю, государь не одобрил бы этого, — сказал Ива после минутного молчания.

— А кто его будет спрашивать? — вдруг раздался из-за амбара голос конунга Галахарда, с треском ломившегося сквозь кусты на поляну.

У всех мужчин их клана существовало поразительное внешнее сходство между собой. Поэтому, несмотря на дальность родства, Галахард, особенно при этом освящении, показался Иве настолько похожим на его отца тана Эгехарта, что он невольно вздрогнул. Обольщение было чрезвычайно сильным, и он даже несколько мгновений удерживал этот обман, воображая, будто видит перед собой своего погибшего родителя. Когда неверный свет от неба упал на лицо конунга, иллюзия рассеялась, но не сразу, заставляя потом некоторое время щемить сердце отголоском неудовлетворенного воспоминания.

— Я не буду спрашивать Эдана, — проревел Галахард, нарушая безмолвное очарование угасающей ночи, — пусть Ирд только появиться здесь. Я сам расправлюсь с ним с превеликим удовольствием.

Ива знал, что конунгу, когда он на взводе, возражать бесполезно, поэтому он только спросил о собственном назначении, (поскольку если Бармальдан намерен овладеть, а Галахард расправиться, то нельзя ли обойтись без него — Норемдана).

— Ты поможешь его ловить, Ива. И не возражай мне, — проговорил Галахард, сверкая в полумраке зубами и глазами. — Бар ди возьмет его, а ты поможешь спеленать и сложить в яму, потом приду я и буду его мучить.

— Понял вас, милорд, — ответил Норемдан примирительно, — но граф Беерхольм тоже может все это сделать. Я сам видел, как он однажды пеленал младенца, когда мать отлучилась.

Эдилд Волкодав толкнул его в бок, чтобы он не говорил лишнего. Ива вспомнил случай из истории осеннего саарского похода, когда они с Эдилдом пошли в деревню попросить молока для своих юных оруженосцев. (У Эдилда тогда служил Эйрик Эреодульф, которого вскоре убили в сражении). Друзья проходили во время жатвы через поле и услышали, как под кустом плачет младенец. Норемдан хотел пройти мимо, но Эдилд Волкодав сначала стал успокаивать дитя, отвлекая его гроздью рябины, и потом решил поменять ему пеленки, поскольку утверждал, что источником его расстройства являются именно они. Он снял с парня обмотки и велел Норемдану прополоскать их в пруду, а сам мастерски стал пеленать его чистой льняной тканью, лежавшей рядом в корзине. Ива тогда недоумевал, где Эд мог научиться этому, но его старший товарищ тогда сказал: «Учись, Джон, может, когда-нибудь пригодится». Мальчонка тотчас успокоился, а пока витязи играли с младенцем, к кусту подбежала охваченная ужасом молодуха. После того, как друзья клятвенно заверили ее, что они не арды и пришли в деревню за молоком, она немного успокоилась, но все-таки поспешно забрала ребенка у Эдилда Волкодава и отправила их по назначению в один из зажиточных домов.

Конунг, услышав последнее замечание Ивы, громко расхохотался — он вообще мог быстро переметываться с одной темы на другую — и принялся расспрашивать Эдилда о его оригинальных возможностях. Беерхольм слегка смутился, но все же дал некоторые скупые пояснения.

— Значит, пеленать будет граф, — смеясь, продолжал Галахард (он вообще был очень смешлив), — а ты перебьешь его охрану, Норемдан. Думаю, Эд не станет противиться такому плану, поскольку беззаконие Таренбунда его тоже задело напрямую.

В ходе разговора выяснилось, что среди послов находился также зять Беерхольма — сэр Болдуин — муж его старшей сестры, который, как с содроганием вспомнил Ива, приходился отцом юной Валентине — невесте его лучшего друга Гаральда Онесвейда.

— В Ардане их содержали в жутких условиях, — говорил конунг, не меняя своего веселого тона, — они сидели в колодце без еды и выпивки, и я намерен устроить Таренбунду то же самое.

— Но откуда все это известно, если всех казнили? — спросил Ива, постепенно заражаясь от своих старших родичей их мстительным настроением.

— Барон Довмонт Туринбот смог бежать и все здесь порассказал.

— Он здесь в Анитании?

— Да, но только в Ардану он, думаю, больше не пойдет.

— Он настолько сильно изувечен? — спросил Ива, пытаясь говорить ровнее и мысленно смирить внутреннюю боль. Довмонт преподавал для младшей дружины в Альпи классическую кольтанскую борьбу, он отличался цветущим здоровьем, и Норемдан даже представить себе не мог в нем какой-нибудь телесный изъян, тем более увечье, разрушающее красоту.

— Нет, — слава Всевышнему! — ответил конунг. — Он прошел пешком через весь перешеек и переплыл без лодки Янтарный пролив. Однако, здесь в Вияне его встретила жена, заперла в своей спальне и не пускает на войну.

— Да ты шутишь, зятюшка, — проговорил тан статично и без улыбки.

Галахард в ответ опять залился богатырским смехом, отчего на старой мельнице проснулись какие-то птицы и подняли сверху гвалт.

— Он сидит в спальне своей жены, — сквозь смех продолжал конунг, — и первое время звал Эдана на выручку. Государь явился к ним, но жена Довмонта, — здесь рыцарь выпустил последние приливы хохота, для чего вынужден был дважды согнуться и выпрямиться, — послала его…

— Так, Галахард, не надо выражений, — одернул его Бармальдан, единственный среди членов сходки сохранявший серьезность. Смех конунга был настолько заразителен, что его настроению невольно покорились все присутствующие.

— Представь, Ива, — обратился он к своему молодому родичу, — ты бы вернулся из плена, а жена тебя на службу не пускает! Что бы ты делал?

— Я не собираюсь жениться, — ответил Норемдан, смеясь. Притчи про сварливую жену Довмонта ходили в Альпи как застольные прибаутки и, хотя Ива никогда ее не видел, он принимал на веру все рассказы о баснословных проявлениях ее ревности и бранчливости. Тогда он еще удивлялся, как это барон не может прибрать ее к рукам. Сейчас он думал, что никогда бы не позволил своей жене подобного поведения, хотя… Он представил, как Кримхильд запирает его в своей комнате и не пускает на войну.

— О чем задумался? — окликнул его Галахард. — Оплакиваешь довмонтовы злоключения?

— Да, нет, собственно, милорд, тем более, думаю, — она там его одного не оставляет, наверное, приходит к нему.

Последовал новый взрыв веселости. Когда все немного успокоились, было решено ждать приезда Ирда Таренбунда и действовать сразу, как представится такая возможность. Когда Ива и Тесло возвращались в лагерь, Норемдан ломал голову, почему кельт оказался в их компании. Его сомнительное родство с их кланом, не могло привести его к желанию кровной мести, тем более, что в нем самом не было крови Норемданов. Только его дядя Кеннан, родившийся от дедушки Горана-Иовида, и его кузина — леди Эстель Виневийде, служившая при королевской лечебнице, еще могли себя связывать с королевским домом Саарны, и то лишь условно.

— Почему ты-то участвуешь во всем этом? — не удержавшись, спросил Ива своего приятеля.

— У меня есть для этого некоторые основания, — промолвил Тесло, растягивая гласные.

Норемдан знал, что, когда у него бывают такие интонации, от него ничего нельзя добиться, кроме кельтского юмора, поэтому он больше не возобновлял своих расспросов, но вернулся к королевскому шатру и стал седлать Змея, чтобы ехать в Виян за рыбой.

Несмотря на ранний час на рыночной площади у монастырской стены царило оживление. Ива купил рыбу у самой крикливой торговки, которая понравилась ему своей дородностью и вызывающим видом, предварительно громогласно поторговавшись с ней на смеси кольтанского и вульгарной латыни. Видя, что его перепалка с толстушкой привлекает зрителей, он поскорее забрал часть крупного тунца, которую он решил взять, чтобы не возиться с чисткой, и отдал разгоряченной женщине первоначальную сумму, назначенную ею за товар до скандала. Потом он купил свежего хлеба и яблок, немного побаловал ими Змея и помчался в стан. Здесь он поставил печься яблоки, приготовил тунца и положил все это вместе с хлебом на сундук в тамбуре на случай, если не успеет вернугься с учений к концу королевского разъезда. Поскольку, еще по дороге он слышал звуки рога, Ива доел остатки вчерашней каши (он не имел привычки уходить из дома без завтрака) и вошел в шатер, чтобы разбудить государя, а потом быстрее идти на ристалище.

Лорд Меленхейм спал очень чутко и воспрянул сразу, как только Норемдан появился в центральном отделении и, проходя, слегка задел жаровню. Принц тотчас поднялся и стал собираться к выезду. Ива подошел к спящему королю и сказал довольно громко:

— Ваше величество, уже утро, пора вставать.

Государь не пошевелился на своем ложе, но продолжал почивать. Он лежал на спине и дышал необыкновенно тихо и ровно. Длинные ресницы его закрытых глаз резко выделялись на светлом лице. Ива осторожно коснулся его руки.

— Государь, уже рассвело, — проговорил он громче.

Эдан все так же неподвижно покоился на спине, потом слегка пошевелился и положил десницу себе на грудь с легким вздохом.

Тогда Норемдан подошел с другой стороны и принялся трясти короля за плечо.

— Ваше величество, просыпайтесь, — говорил он. Вскоре к нему с сочувственным выражением приблизился лорд Меленхейм.

— Мы с Талениром постоянно встречались с этой трудностью. Государь очень устает, а потом его невозможно разбудить. Если же не сделать этого, он будет гневаться.

«Обнадеживающие сведения», — подумал Ива.

Еще раньше он думал, что король страдает бессонницей, как и многие при дворе, от внутренней тревоги. Но потом он убедился, что Эдан отличался редким здоровьем и крепостью. Чувство тревоги, вызванное, например, мучениями уязвленного самолюбия или иными страхами, было ему чуждо. Сам Норемдан изредка терял покой только, если обдумывал собственные поражения или провалы, потеря же сна вообще не была ему свойственна. Государь бодрствовал ночью, поскольку в это время его посещало вдохновение, когда же работа заканчивалась, он не всегда мог заснуть, поскольку думал о людях и делах. Иногда деятельный прилив был слишком сильным, и приходилось прибегать к средствам леди Эстель, чтобы забыться ночью.

Ива еще раз посмотрел на спящего короля — его жалко было будить — в его облике было столько безмятежности истинного отдохновения. Норемдан сам любил поспать и по собственному опыту знал, — самое надежное средство при чрезмерной сонливости — ведро воды, вылитое на голову, или скатывание с лежбища. Подобные методы не подходили в данном случае. Он слегка приподнял государя над подушками и посадил его на кровати. Принц смотрел на это с надеждой и удивлением.

— Как вам удалось, сэр Джон? Мы с Эдвином даже вдвоем не могли бы поднять его.

Король, однако, продолжал спать. Он грузно оперся своим мощным плечом на Иву, а его тяжелая голова бессильно откинулась на грудь растерянному оруженосцу, касаясь высоким челом его щеки. В этот момент у Норемдана возникло странное чувство, будто он приобщился таинству смерти. Все тело государя казалось тяготеющим к земле и как бы лишенным жизни. Он повис на руках Ивы необыкновенной тяжестью. Вся его мощь только усугубляла впечатление запустения, лишеннности деятельной энергии. Норемдан облокотил его на подушки с двойственным переживанием непонятного страха и восхищения, будто он прикоснулся к чему-то давно желаемому, но слишком священному для прямого созерцания. Эдан не просыпался, несмотря на то, что принц дважды протрубил над ним в боевой рог. Вдруг взгляд оруженосца упал на раскрытую греческую книгу, лежавшую рядом. Тут ему в голову пришла свежая мысль. Он открыл древнегреческий текст и принялся громко его читать (не понимая ни слова), расставляя все ударения на последний слог. Чтобы придать своему чтению больше выразительности, он добавлял к некоторым согласным шипящие призвуки, характерные (как, впрочем, и однообразные ударения) для старо-саарского языка. Не успел он продекламировать таким образом и четырех предложений, как король открыл глаза.

— Ива, это чудовищно, — промолвил он, — замолчи, пожалуйста, и выйди отсюда. Ты всё исполнил на высшем уровне.

Иве только это и было нужно. Он отправился на улицу, где его ожидал Аллалейх со снаряжением. По его чрезмерно величественному виду витязь догадался, — что-то пошло не так. После того, как он надел поддоспешник и кольчугу, Дан промолвил:

— Я не смог вытащить ваш двуручный меч из дерева, господин, и отец Дормидонт — также.

Ива ничего не ответил и помчался на поляну Дормидонта. Авассколл продолжал торчать в стволе векового вяза. Норемдан с силой вырвал свой клинок и устремился на ристалище. Разминка уже началась.

— Сэр Джон, опять опаздываешь, — сказал ему воевода, — отжаться шестьдесят раз.

Витязь направился к знакомому дубу, мысленно проклиная суеты сегодняшнего дня. Он исполнил задание очень проворно и уже хотел встать вместе с князем Берганом — тот опять оставался один, поскольку в младшей дружине он не успел ни с кем свести короткого знакомства и уже приобрел репутацию истеричного парня. Однако, как только Ива подумал об этом, он завидел вдалеке белую кавалькаду сильфов. «Нет, Господи, только не это!» — мысленно ужаснулся витязь и спрятался на верхней ветке дуба в густой листве. Он ясно видел с высоты, как сильфы медленно подъехали к ристалищу, как они беседовали с сэром Квартом и как воевода направился к заветному дубу. В этот раз сильфийских сватов было больше. Впереди ехал отец братьев Талениров и их дядья. Завершал шествие маленький Хвёльви с церемониальной волынкой в руках. Ива поднялся повыше и надежно прикрылся молодыми ветками. Он хотел сначала не отзываться, поэтому, когда воевода окликнул его, рыцарь сделал вид, будто его нигде нет.

— Сэр Джон, слезай, сильфы опять явились по твою душу.

Ива помалкивал.

— Норемдан, не будь заразой, живо спускайся вниз, нехорошо отказывать побратиму в таком исключительном случае.

Норемдан продолжал делать отсутствующий вид.

— Если сейчас же не подчинишься, стряхну с дерева, — проговорил воевода с угрозой и принялся раскачивать дуб богатырскими мановениями. Ива держался крепко за ствол, но от сильной тряски под ним начала подламываться не особенно толстая ветка, на которой он расположился. Ощутив собственное шаткое положение, Норемдан подал голос:

— Сэр Квартик, миленький, — взмолился он, — можно я побуду с вами? Не выдавайте меня этим сильфам, я хочу остаться на учениях.

— Свои желания тебе придется держать при себе, — ответил воевода, оставляя дуб и всматриваясь из-под руки в своего воспитаника. — Стыдись, тебя ждут старшие! Быстро вниз!

Ива нехотя повиновался. Он подошел к кавалькаде и салютовал старшему — в настоящем случае — представителю клана клинком. Это был брат отца Эдвина — сэр Мердефульд Таленир — великий герцог Эмильвийский. Несмотря на свой не слишком преклонный возраст он был совершенно седым. Ослепительная белизна его волос вступала в противоречие с черной бородой и бровями. Многие говорили, что седина появилась у него после трехлетнего плена в Ардане во время прошлой войны. На челе сэра Мердефульда сверкала диадема из рубинов и изумрудов. Он учтиво приветствовал Иву наклоном головы.

— Если позволите, я догоню вас, на пути, милорд. Уверяю, вам не придется ждать.

— Как вам будет угодно, сэр, — медленно ответил герцог. Мы можем проводить вас до вашего обиталища и подождать там.

«Только этого не хватало», — сокрушался Ива, когда он устремился к шатру государя, а неотвязные сильфы ехали за ним следом, смиряя шаг своих лошадей. Норемдан знал, что «как вам будет угодно, сэр» — лишь мнимая уступка на словах, но на деле он должен покориться последнему утверждению герцога. Норемдан скинул кольчугу у входа в библиотеку, на ходу облачился в парадное одеяние и бросился к коновязи сделать Змея. Конь обрадовался его быстрому возвращению, он хотел быстрее отправляться, особенно когда почуял неподалеку многочисленное собрание всадников. Чрезмерно бодрое настроение жеребца нельзя было назвать хорошим признаком, но Ива уже решил, что сегодняшний день не завязался, и был готов ко всему. Этой фаталистичности его, в свое время, научил Дан, который любил повторять: «То, что нелепо началось, обыкновенно также и заканчивается, но здесь следует принять все обстоятельства безропотно, поскольку тот, кто противится меньшим бедствиям, навлекает на себя большие». Ива вскочил в седло и, смиряя изо всех сил порывы своего вороного, чинно пристроился возле Эдвина, выглядевшего намного лучше, чем прошлый раз. В нем сквозило чувство уверенности в завтрашнем дне.

Кавалькада предельно замедленным способом двинулась через лагерь. Змей, непривычный к такой езде, грыз удила и волновался. На спуске к шатру Эремхейда Норемдан заметил нескольких знатных сильфиек, намеревавшихся присоединиться к шествию. Среди них была мать братьев Талениров и молодая жена среднего из них — Ведлимонда-поэта. Ива порадовался, что дамы со своими кобылицами пристроились с другой подветренной стороны, надеясь не столько на благоразумие собственного жеребца, сколько на неизменность в направлении ветра. Сначала всё шло благополучно, но едва сильфы оказались на открытой равнине, равновесие было нарушено. Змей вскоре почувствовал присутствие кобылиц, и Норемдану стоило большого труда держать его в границах допустимого поведения. Витязь натянул поводья до предела. Ему было жаль ранить своего коня подобным образом, но другого выхода не было. Вороной немного отвлекся на боль разорванной губы, и шел под уздой, набычившись лбом вперед, хотя его настроение мало изменилось. Чтобы немного разрядить обстановку, витязь проскакал вперед и вновь предстал перед сэром Мердефульдом.

— Ваша светлость, позвольте мне доложить о вашем приезде графу Норскому.

Герцог медленно возвел на него свои голубые глаза:

— Конечно, если так положено у кольтан.

Ива не знал, положено это или нет, но в Саарне дружка в некоторых случаях, предварял отца невесты.

— Вы окажете нам большую услугу, сэр, если сделаете, так, как подсказывает вам ваше усердие и благородство, — вступил отец жениха. Его вид показался Норемдану менее суровым, чем облик его старшего брата. В его чертах было больше мягкости и сходства с Эдвином, поэтому витязь почувствовал к нему особое расположение. Ива послал вороного в легкий галоп, наконец, отпуская поводья. Змей, ощутив свободу, забыл о предметах своего недавнего увлечения и охотно понес своего господина прочь от праздничной кавалькады.

У шатра Эремхейда произошли большие перемены. Перед палаткой образовался двор, отмеченный временной изгородью с вымпелами на древках. Наружная часть шатра была развернута во вне и обращена в навес, под которым был установлен большой пиршественный стол. У входа стояли невыспавшиеся бароны Эремхейда. По их лицам можно было догадаться, что они находятся на своем посту давно и без завтрака. Обычно на свадьбах встречей отца жениха занимались дальние родственники, но у графа, видимо, было так мало родных, что он выставил в караул своих вассалов. Ива внутренне пожалел Эремхейда, сострадая его одиночеству. Про себя он подумал, что если бы сватался сам, то не был бы таким несчастным, как граф Норский. Конечно, родители не могли присутствовать на помолвке, но с ним бы поехал старший брат, дядюшка Дайн со своими сыновьями, и конечно дед, если бы оказался в тот день трезвым. Прабабка тоже — кстати, графиня Норская — тетка эремхейдовой матери — она всегда любила старинные семейные обряды — Эвис — сестра отца: все они живы. «У меня тоже была бы большая свадьба, если бы я захотел», — размышлял витязь, спешиваясь возле шатра. Завидев его, бароны оживились (некоторые дремали стоя). Ива, опуская все ритуальные формальности, присущие ибернийскому дружке, поторопился войти в палатку, пока не подъехали сильфы и не заметили его халявного отношения к делу.

Эремхейд сидел в углу под образами с книгой в длинной красной одежде, покрытой бриллиантами, словно чешуей. Он выглядел напряженным и уставшим. Справа от него примостился какой-то старичок. Вероятно, это и был основной родственник графа, присутствием которого он дорожил в данном случае. Возле старичка стояли пажи с опахалами, а отрок в шелковой одежде поминутно поил усыхающего старца водой из хрустальной соски, напоминающей кружку для младенца. Статная девица держала рядом с ухом престарелого родственника слуховой рожок.

— Ну, наконец-то, — стараясь казаться веселым, промолвил Эремхейд. Он отложил книгу и встал со своего места. — Эти твои сильфы способны довести до белого каления любого своей медлительностью. А ведь еще предстоит визит Торина Старого. Не знаю, где запастись терпением. Может, дашь родственный совет, Джон?

— Как же, дам, — ответил Норемдан, придерживаясь той же шутливой манеры, — как говорил мой любимый раб «следует принимать невзгоды безропотно, поскольку тот, кто противится меньшим бедствиям, навлекает на себя большие».

Граф рассмеялся резким, сухим смехом, отчего старичок встрепенулся на своих подушках и тихонько проскрипел ему:

— Не пора ли нам позавтракать, мальчик мой? А то, сдается мне, дело идет к полудню.

— Разумеется, дядюшка, — крикнул Эремхейд в слуховую трубку своего собеседника, — уже садимся, хотя до полудня еще есть время. Норемдан, поторопи этих мучителей — я уже с утра на ногах, совершенно извелся. Пусть они поскорее подавятся своими обрядами и сядут за стол.

Ива сам был не против такого исхода, но, судя по тому, что он знал о традиционной свадьбе, до этого было еще далеко.

— Сделаю всё, что от меня зависит, милорд, — ответил он сочувственно.

— А кто этот симпатичный мальчишка? — вдруг опять встрепенулся старец и указал скрюченным пальцем на Норемдана. — Его лицо мне кажется знакомым. Не так ли выглядел твой сын от второго брака?

— У меня не было второго брака, — ответил граф и принялся кусать ус, — и сына у меня тоже нет, — прокричал он с силой трудно подавляемого раздражения.

Норемдан вышел из палатки на улицу, чтобы придержать стремя герцогу, если он надумает спешиваться. Граф Норский остановился при входе в свой шатер и следил за церемонными поклонами сильфов, которые сходили с коней один за другим и ритмично отступали, достигнув шатра, словно волны, набегающие на берег.

Слово взял отец Эдвина. Поскольку он говорил на старо-сильфийском, Ива не мог оценить красоты стиля, но по его выражению сделалось понятно, — разыгрывается та часть свадьбы, где отец жениха жалуется старшему родственнику девушки на грубость ее отца по отношению к будущему зятю и предлагает выкуп за невесту. Обычно под конец выносились драгоценные подарки, показывающие благосостояние юноши. Родители невесты вручали ответный дар, по канонам непременно более скромный. Правда, иногда случалось, что отец богатой избранницы, стремился превзойти родственников жениха своей щедростью, желая нанести оскорбление неугодному искателю, поэтому в поведении сватов здесь почти всегда присутствовал оттенок напряжения.

Вся речь сэра Ведитарда — так звали отца братьев Талениров — была обращена к старичку с трубкой. По некоторым признакам Ива догадался, что тот не понимает сильфийского языка. Эремхейд, казалось, мало тревожился на этот счет. Когда через полчаса ритуальные упреки со стороны жениха закончились, граф довольно резко толкнул старца в бок. Тот сладко улыбнулся и промолвил по-кольтански:

— Вы должны его простить, милые, — это всего лишь горячность молодости. — После этого старичок впал в забытье.

К радости голодного Норемдана это, безусловно, был самый краткий ответ, возможный в данном случае. Поскольку после этого спящий старец не проронил ни слова, сильфы восприняли это, как знак к началу церемонии одаривания. Ива сам подносил подарки Эремхейду и складывал у его ног. Через некоторое время из шатра вышел маленький паж и понес сэру Мердефульду открытый ларец розового дерева на дне которого стояла маленькая пиршественная чаша изящной работы с золотым туловом, оправленным в кружево из слоновой кости. Подарок был приятный, но скромный. Родичи жениха вздохнул с облегчением. Мальчонка, однако, подобрался на редкость малолетний, и, поскольку герцог не спешился, парню было не дотянуться даже до стремени. Только после того, как Ива поднял его на руки, он смог с важным видом вручить подарок. Всё это было весьма трогательно и, видимо, обнаруживало подчеркнутое намерение отца невесты оказать родителям юноши особые почести, состоящие в собственном унижении.

Несмотря на очевидность этих признаков, отец невесты должен был посетовать на недостаточность даров, не отвечающих достоинствам красавицы, и сделать вид, будто недоволен и готов отказать. Эремхейд насупился и сказал что-то в тональности желчной насмешливости, небрежно махнув рукой в сторону Эдвина. Тогда Ива выступил вперед и сказал на старо-кольтанском, как было принято:

— Не хочешь отдать добром, возьмем силой, — и бросил оземь свою соболью шапку (в такую жару она все равно была не у места, но ее пришлось прихватить для соблюдения традиции). Знаменовало это вызов на поединок. Юный Хвёльви заиграл на волынке наигрыш к побоищу, и из среды кольтанских баронов выступил сэр Вильдум — известный кулачный боец. Ива знал его как достойного противника. Если дружка не одерживал бесспорной победы над поединщиком невесты, в дело вступали другие родичи. По исходу битвы судили, чья сторона будет главенствовать в доме. В Саарне иногда случалось, что воинственная семья невесты после предсвадебной победы, забирала всю домашнюю власть, и требовала себе иерархического подчинения присных жениха и на поле битвы, и в мирное время. Ива хотел быстрее закончить, поэтому, несмотря на свою глубокую симпатию к сэру Вильдуму, он оправил под рукавом кожаный кистень, который он в дружеских потасовках обычно не использовал, и в развалку направился к сопернику. Тот отличался большим добродушием и раздумчивостью, поэтому, пока он еще что-то про себя соображал, Норемдан нанес ему в грудь один хороший удар, который сбил силача с ног. «Зато быстро», — оправдывал себя Ива, пока парня уносили под одобрительные возгласы сильфов. Благодаря такой предприимчивости дружки, богатырский мордобой не был продолжен, и Эремхейд стал приглашать всех садиться за стол.

Во время трапезы в обязанности Норемдана входило произнесение различных прибауток довольно свободного характера. Поскольку у Ивы к этому было настоящее призвание, вскоре все гости пришли в смешливое оживление. После каждой шутки дружке подносили хмельную выпивку, поэтому по канонам после застолья его должны были бы нести на руках молодые друзья жениха до дома. Поскольку Норемдан не имел желания быть принесенным королю сильфийской дружиной, он не смел даже пригубить вино, но украдкой сливал все в кубок своего соседа — тяжеловесного сэра Балвина — старшего зятя герцога. Эремхейд, однако, заметил, что Ива не притрагивается к хмельному, и стал выставлять его на всеобщее посмешище. Витязь не ждал от графа ничего хорошего и отшучивался, как мог, обвиняя его в черной клевете совершенно пьяным голосом и в избранных выражениях. Чтобы обелить себя перед гостями окончательно, Ива подкараулил одну пригожую рабыню Эремхейда, разливавшую вино (некрасивые у графа не служили), когда она зазевалась, и усадил ее к себе на колени. После этого он опрокинул ее кувшин на соседа и принялся обвинять красавицу за то, что она обносит его, предпочитая сэра Балвина. Девушка сидела не жива ни мертва с ужасом взирая на распоясавшегося дружку из-под завивающихся ресниц. Ива начал обиженно:

— Взял в рот немного — оказалось маловато. Подала тогда мне сватья чарку не шире лопаты. Никак, сватья баба, задумала мелочиться? Мне — добру молодцу — пора прохладиться. Но хозяйка твоя, дядюшка, скупа до братины, — где ты выискал такую, умом не раскину. Видать, на задворках нашел горемыку, чтоб сбила она всех витязей с панталыку. Сбегай, моя пригоженька, за ведерком браги, дабы придать мне — младу детинушке — отваги. Но баба сия — злющая змеища, в черном теле держит меня — довела до кладбища. Погляди, как зачах — спал с лица бедняга — уморила меня твоя бабка — дай-ка хоть прилягу. — С этими словами Ива растянулся, положил ноги на сэра Балвина, а голову на Турбана. Старший брат Эдвина воспринял это как указание к выносу дружки, поэтому он подхватил Норемдана под руки. К нему подоспел его шурин и, забрав у Ивы прислужницу, которую тот продолжал любовно поглаживать по курчавой головке, взвалил витязя себе на плечи. Когда молодые родичи жениха повлекли Норемдана к выходу, и он уже надеялся, что счастливо избежал неприятностей, хозяин (а это было в его вкусе) поднялся со своего места и направился к дружке с умывальным ковшом черного пива:

— Капельку запивки на посошок, — промолвил он с усмешкой и собрался влить напиток в рот Норемдану насильно. Поскольку Ива ожидал чего-то подобного, он не растерялся. Хотя его с двух сторон держали вассалы Эремхейда, он смог высвободить одну руку и, зачерпнув прегоршню из ковша, умыл ею сначала одного барона. Второй, испугавшись той же участи, отпустил витязя. Тогда Норемдан окатил Эремхейда, но потом, словно жалея о содеянном, принялся обтирать хозяина скатертью, потянув ее за один конец. Стало окончательно понятно, что от дружки надо избавляться, поэтому его быстро выволокли на улицу и понесли через лагерь к королевскому шатру. По дороге Ива затянул свою любимую застольную песню. Ввиду государевой палатки витязь стал вести себя тише. По разговору сильфов он понял, что не все молодые люди знают, в чей шатер они идут. При приближении Ива к своему ужасу увидел государя, вернувшегося после разъезда несколько раньше и стоявшего у коновязи. Сильфийские юноши тоже заметили короля и в смущении остановились. Ива соскочил на землю и салютовал Эдану клинком.

— Это что за явление? — воскликнул король.

— Сильфийская свадьба, государь, — робко ответил Ива. Сильфы слегка попятились, и по их лицам было видно, что они готовы бежать, и ждут только удобного момента для ретирады.

— Ты опять принялся за старое? — строго спросил король. — Ива не смел оправдываться и молчал. — Молодые люди, вы потакаете пьянству моего оруженосца, посему прошу вас удалиться.

Юноши только этого и ждали. Они с поклонами стали отступать и вскоре скрылись из виду, а Ива остался один на один с государем.

— Я вынужден иметь дело с неисправимым бражником! — промолвил король и пристально посмотрел на витязя. Норемдану казалось, что он тонет в этом взгляде и сердце его стало таять. Им овладело смешанное чувство страха перед государем и желания быть с ним. В этот раз Ива даже не притрагивался к хмельному и чувствовал, что король знает об этом, но суровое выражение его лица заставляло сомневаться в предполагаемом и очевидном. Норемдан отвел глаза, не в силах больше смотреть в лицо государя.

— Простите, сир, — сказал он едва слышно.

— Стыдись, ты привык делать то, что мне противно, и не хочешь исправиться. Где это видано, чтобы эсквайр какого-нибудь монарха напивался, горланил песни на весь боевой стан, позоря своего государя?

Ива, конечно, спел немного, но во-первых, не настолько громко, а во- вторых — выступил лишь, когда сильфы несли его через пустое место. Однако он не решился перечить. «Если он знает правду, но все равно отчитывает, значит, я виноват, может, не в точном смысле в пьянстве, но в чем-нибудь другом, что ему не по нраву, — подумал витязь. — Наверное, я слишком сильно ударил сэра Вильдума или непочтительно обошелся с Эремхейдом — он ведь старше меня: не надо было его обливать, а только оттолкнуть слегка или заранее увернуться от его баронов. Может, король гневается на меня за двусмысленные шутки за столом — там, действительно, была пара довольно прожженных. Надо было не произносить их вообще или хотя бы заменить по ходу пару выражений. Все, конечно, очень смеялись, но Эдан бы не стал смеяться, если бы слышал. Или, может, он недоволен, как я обошелся с девушкой-виночерпой? Я, правда, не особенно пугал, не привязывался к ней, но ей всё равно было страшновато — я это видел. Нужно было не хватать ее так резко, а только кувшин выплеснуть. Она еще поцарапала руку о мою расшитую одежду… Они вообще слишком хрупкие, лучше с ними не связываться — и не хочешь, а навредишь». Все эти мысли пронеслась в голове Ивы с быстротой молнии, и он ответил королю:

— Виноват, государь.

— Теперь ты делаешь убитый вид, думая меня этим разжалобить, — продолжал Эдан строго, — но я далек от снисходительности, как Луна от Меркурия. Не желаю выслушивать твоих оправданий, даже если бы таковые нашлись. Не появляйся мне на глаза, неисправимый бражник, — проспись сначала, а потом приходи. Заодно помой моего коня и хорошенько убери на летней кухне, а то возле печки невозможно пройти — всюду раскидан мусор.

Проговорив это, король скрылся в шатре. Ива весь день не решался зайти туда. Он прибрал вокруг печи, сварил новую кашу и яблочное питье. Поставил еду на сундук, не заходя вовнутрь. Привел в порядок коней (Змея вернули весьма скоро, причем сопровождали его четыре сильфийских конюха с испуганными лицами). От нечего делать Норемдан еще обиходил гнедого, принадлежащего принцу, потому что за весь день не заметил, чтобы оруженосец Меленхейма, живший в Вияне, как-то проявил себя. Вечером пришел отец Дормидонт звать на урок.

— Государь гневается на меня, — отвечал Норемдан, сидевший на траве и занятый ремонтом упряжи для гнедого, — и я не знаю, можно ли мне отлучиться.

— Ну, так спросите у него.

— Боюсь, — проговорил Ива без звука одними губами и выразительно поглядел на пресвитера.

Тот слегка улыбнулся и стал смотреть, как Ива укрепляет плетение уздечки в изношенном месте при помощи новых ремешков. Через несколько мгновений из палатки раздался голос короля:

— Забирай его, дорогой Дормидонт, он здесь не нужен, но только соблюдай на занятиях чувство меры — оно иногда тебе изменяет.

Вернувшись от пресвитера в сумерках, Ива расположился на ночлег снаружи. Он слышал, как лорд Меленхейм читает королю скучного и несчастного Боэция, и ему было хорошо лежать на сухой теплой траве под сияющим звездным небом и знать, что Эдан совсем рядом. Мелодичное звучание голоса принца стало его убаюкивать, тусклый свет которым светится шатер создавал атмосферу домашнего уюта. Ива положил седло под голову, слегка закрылся попоной и уже стал погружаться в счастливый сон, когда услышал как Меленхейм говорит королю:

— Позвольте сэру Джону зайти, государь. Мне кажется, что вы слишком суровы к нему. Он сегодня совершенно не был похож на человека, который много выпил вина. Тем более, Таленир упросил его быть дружкой со всеми вытекающими последствиями, а женятся обычно один раз.

— Я учту твое мнение, дорогой, — ответил Эдан мягко, — но ему там хорошо и он уже, наверное, спит. Если еще нет — можешь его позвать.

Ива слышал, как принц вышел из шатра и подошел к нему, но ему было так спокойно и сонно, что он сделал вид, будто крепко спит и не откликнулся на осторожный призыв Меленхейма.

На следующее утро Ива пробудился почти сразу после четвертой стражи. Он слышал, как в Вияне зазвонили к заутрене в монастырской церкви, и сразу поднялся. Съездить опять в город на базар за едой было необходимо. Он еще раньше замечал, что Эдан предпочитает на трапезе пшеничные лепешки всему остальному, поэтому, пока представлялась возможность покупать свежий хлеб, он не собирался пренебрегать этим. Змей радовался раннему выезду, играл под своим седоком и донес его до города с молниеносной быстротой. Ива сначала отправился в хлебную лавку, которая рано открывалась из-за паломников виянского монастыря и которую содержала семья кольтанских пекарей. Поскольку девушка, стоявшая у прилавка, прошлый раз с беспокойством отнеслась к его коню, витязь не стал оставлять Змея при входе, но отвел его подальше. Несмотря на отсутствие запоминающегося жеребца, кольтанка сразу узнала вчерашнего посетителя.

— Добро пожаловать, сэр рыцарь, — сказала она с милой любезностью, — хлеб совсем свежий, возьмите еще медовых крендельков на пробу.

Ива взял всё, что ему предлагали. Между тем девушка, привлеченная учтивым обхождением Норемдана, разговорилась.

— Сегодня у нас удвоенный выпуск хлеба, — сказала она, — в столице с раннего утра ожидают иностранное посольство из Арданы. Отчим бывает при дворе и предвкушает большой торговый день из-за приема во дворце.

Это сообщение значительно испортило бодрое настроение Ивы. Единственно, что еще могло как-то смягчить неприятное воспоминание о сходке по поводу предстоящего пленения Ир да Таренбунда, это соображение о его вероятном отсутствии в составе нынешнего посольства. Витязь в расстроенных чувствах попрощался с любезной молодой хозяйкой, решив возвращаться в стан окольными путями, чтобы не столкнуться по дороге с ардами. «Пусть Галахард сам отслеживает добычу, — думал он, — я не обязан ему докладывать о их приезде, о котором мог не знать». В городе на улицах, несмотря на раннее время, было много народа. На остроконечной крыше деревянного дворца Мельхиора развевались флаги Анитании и Кольтаны. Их не было прошлый раз, из чего можно было заключить об изрядности сегодняшнего дня. Ива свернул в темную подворотню и поехал дворами и огородами на окраину. Дважды его окликали разгневанные владельцы огородов, но Змей перемахивал через грядки и заборы, не задевая существенно важных посадок, на хорошей скорости и с таким запасом высоты, что хозяева предпочитали прятаться от нежданного пришествия, нежели противостоять ему. Когда всадник выехал к городской стене на западной и наиболее бедной окраине города и остановился в темном дворе, чтобы определить дальнейшее направление, он внезапно увидел в проеме каменной арки на другой стороне улицы несколько конных рыцарей. Они были одеты очень богато, но преимущественно в серое и черное. Оруженосец одного из них вез на стремени арданский штандарт. «Когда хочешь избежать судьбы, она тебя находит в самом неподходящем месте», — вспомнил Норемдан одну из знаменательных фраз Дана Аллалейха. Он остановился под деревянным выступом висячей галереи дома, чтобы переждать. «Как их угораздило забраться в такие трущобы?» — недоумевал витязь. В арке между тем медленным шагом проходили холеные скакуны с изящными наездниками. По обычаю высокопоставленных сановников Арданы на их темных одеяниях были нашиты золотые бляхи прихотливой формы. Норемдан залюбовался лошадьми. Их стройность и стать не поддавались описанию, а сдерживаемая горячность веселила кровь созерцателя. Вдруг шествие остановилось, и начался разговор. Поскольку ардский язык отдаленно напоминал старо-саарский северный диалект, Ива разбирал отдельные слова, но смысл беседы не доходил до него. Он не особенно вслушивался и только хотел остаться незамеченным и побыстрее попасть в лагерь. Но тут его привлекло несколько раз повторенное обращение «государь» и «сир». «Неужели король с ними? Этого не может быть. От кого в таком случае они прячутся, почему они вообще здесь?» Ива слегка высунулся из своего укрытия, чтобы лучше рассмотреть. Ни на ком из присутствующих не было королевских знаков отличия — все послы были одеты одинаково, а на штандарте оруженосца находилась только государственная, но не королевская символика. Норемдану даже стало казаться, что он не вполне разобрал чужеземную речь и мог ошибиться, как неожиданно услышал знакомый слегка насмешливый голос. Несмотря на то, что ардский язык заставлял звучать этот голос не совсем привычно, Ива вскоре уверился, что слышит речь лорда Эремхейда Далемнора. Всмотревшись, он смог выделить высокую, худую фигуру графа среди других. Его слияние с послами было просто поразительно. На нем была черная одежда с золотым шитьем, а смуглое лицо с острыми скулами и черные, как смоль, борода и волосы, в точности отвечали типическим чертам арданской внешности. Ива и раньше обращал внимание на эту особенность, но сейчас она казалась разительной, поскольку Эремхейда окружали несколько изящных черноволосых рыцарей таких же смуглых, как он, с похожими резкими чертами лица. Граф несколько раз назвал щуплого востроглазого человечка в щегольских вышитых сапогах «государь».

Ива не любил создавать себе лишние сложности, поэтому, как только арды отошли на значительное расстояние, он выехал из подворотни и, миновав караульные башни города, поскакал полями в стан.

Едва он поставил запеканку со сливами и яблоками в печь, как из шатра выступил лорд Меленхейм.

— Так рано, а вы уже на ногах, любезный сэр Джон, — промолвил он с учтивой веселостью. — Государь почивает, но его уже пора будить. Я, как обычно, не смог этого сделать. Возможно, вы попробуете применить свой безотказный метод?

Ива, конечно, побаивался неблаговоления короля, но ему очень хотелось его видеть, поэтому он тихо вошел в палатку и, приблизившись к Эдану, осторожно приподнял его и посадил на ложе, как давеча. Оруженосец уже подумывал, не взяться ли ему снова за книгу, как государь открыл очи. Ива хотел побыстрее удалиться, но Эдан воскликнул:

— Куда ты бежишь, эсквайр короля? Неужели ты не хочешь пожелать своему глафорду доброго утра?

— Доброе утро, сир, — промолвил Норемдан. Он был так рад видеть государя, что улыбка сама заплывала в гавань, и он не мог ее угасить.

— По твоему довольному виду я догадываясь, что ты прекрасно выспался, гулена. Завтрак сегодня нам полагается, или прикажешь подождать до обеда?

— Если вам угодно, я могу подать еду прямо сейчас.

— Да, сделай милость, я не поеду сегодня в стан, потому что жду гостей.

Ива сходил на улицу за запеканкой, порезал хлеб и подпоясался полотенцем, чтобы прислуживать.

— Садись с нами, — предложил король, когда оруженосец делил запеканку на части на серебряной блюде. Она немного подгорела, поэтому днище коржика пришлось оставить на противне (сделанным из обивки щита). Лучше там она всё равно не могла бы испечься, но теперь нужно было смотреть за совершенством нарезки — ведь благообразие следовало соблюдать в любом случае. Норемдан присел рядом с лордом Меленхеймом. Хотя он уже успел перекусить в Вияне, дополнительное подкрепление витязю никогда не вредило. Он дождался, пока его сотрапезники начали завтрак, и тоже приобщился к собственной стряпне. Есть было можно: все пропеклось хорошо, но могли встретиться и небольшие угольки — это нельзя назвать значительным изъяном: несъедобное всегда можно выплюнуть.

— Каких гостей вы ждете, государь? — спросил принц, с удовольствием потребляя запеканку. Он держал ломоть своими точеными белыми пальцами, на которых блистали перстни и обручальное кольцо леди Евлампиды. Глядя на него, Норемдан вспомнил, как его угощала мать Меленхейма — Великая герцогиня Тарвиада Альпи, когда приехала на бракосочетание сына. Тогда была устроена самая прекрасная трапеза, о которой только можно помыслить, а молодой герцог и его невеста воплощали любезность и видом, и беседой. Иву удивляла в нем утонченность поведения в любых обстоятельствах жизни. В прошлом военном походе, несмотря на лишения и отсутствие хорошей пищи, лорд Меленхейм всегда был опрятен, любезен и свеж. Он никогда не мог позволить себе будить своим видом в окружающих тоску или уныние, хотя поводов именно для такого настроения в Саарском походе находилось достаточно. При всей своей внешней изнеженности, принц показал себя твердым военачальником. Он не проявлял неумолимости к своим подчиненным, поскольку не требовал от них невозможного, но все его приказы — обычно весьма трезвые и продуманные до мелочей — необходимо было исполнять в точности и вовремя. Владел оружием он просто, как бог. Других определений у Норемдана в свое время не находилось; его мог превзойти в этом искусстве, возможно, только отец Дормидонт или сам государь. Про себя витязь решил, что в умении держать себя и в этой стойкости в испытаниях и состоит истинное мужество. Лорд Меленхейм никогда не ставил на вид, что недосыпает, несет непосильным труды или просто голоден. Глядя на него, казалось, будто ему почти ничего не нужно из благ материальной жизни. Похожие свойства присутствовали и в характере государя.

— Сэр Джон, необыкновенно вкусно, — заметил принц, изящным жестом вынимая из запеканки угольки и выкладывая их в желобок на стояне своего кубка. — Где вы научились готовить подобное блюдо, и что входит в его состав?

— Я обычно готовил это по примеру отца на охоте для своей матери. Она не очень любила мясо, а сюда к сливам и яблокам добавляются еще яйца и мука (ее совсем мало).

— Никогда бы не подумал.

— Кстати, о мясе, — вступил в разговор Эдан, — жду послов из Арданы и нам неплохо было бы устроить здесь небольшой прием.

Меленхейм приметно помрачнел и промолвил:

— Я не смею вам указывать, сир, но, по-моему, это посольство, вполне может обойтись без всяких излишних знаков уважения с вашей стороны.

— Но мы их примем прямо здесь, — продолжал благодушно король, — уже это само по себе не может восприниматься, как почесть, коль скоро я не поехал для этого в Виян.

— Мы ваши слуги, государь, — проговорил грустно молодой воевода и посмотрел на Иву, словно обращаясь за поддержкой, — и исполним всё, в соответствии с вашим желанием. Однако спешу обратить ваше внимание, что мой оруженосец уже два дня не появлялся здесь, поэтому нет возможности послать за вашими челядинцами прямо сейчас, а без них устроить большую трапезу будет трудно.

— Послов только двенадцать человек, дорогой, — ответил Эдан, — если сэр Джон принесет сюда того кабанчика, которого ему обещал Дамиан Аллалейх, основное блюдо у нас будет.

Дан упоминал вчера утром о своей удачной охоте, поскольку Ива обязал его поставлять дичь к королевскому столу. Дикий поросенок действительно считался в этих местах большим подарком судьбы, и Норемдану совсем не улыбалось отдать его целиком на съедение противным ардам, когда им можно было кормить обитателей государева шатра несколько дней.

— Вероятно, он еще не до конца приготовлен, сир, — сказал Ива и переглянулся с принцем, — если послы нагрянут вскоре, думаю лучше им предложить пшена с водой.

Эдан рассмеялся:

— Они же не куропатки, чтобы сажать их на подобный рацион! Вижу вы оба против меня, — закончил он, устремив на молодых людей свой веселый взгляд. Те подвинулись друг к другу и молчали. — Пока сэр Джон ходит за вепрем, вы можете развернуть входную часть палатки в навес, — обратился он к своему племяннику, — а я устрою длинный стол из оружейных стоек, хорошо?

— Да, государь, — отозвался слабым эхом Меленхейм и поднялся со своего места.

Иве ничего не оставалось, как идти за кабаном. Едва он достиг своего шатра, он почувствовал запах печеной свинины. «Аллалейх, как всегда, безупречен», — подумал он с неудовольствием. Неподалеку он сразу увидел Дана, открывающего дымящуюся яму.

— Вы как раз вовремя, господин, — промолвил верный служитель, — всё готово.

Ива не стал дожидаться, пока туша остынет, но завязал ее в большой кусок мешковины и взвалил себе на плечи. Потом он заметил, что над их палаткой развевается, кроме черного дракона Норемданов еще один вымпел с изображением стрелы и чаши. Витязь догадался, что это родовой символ Аллалейха, и выразил ему свое одобрение.

При приближении к королевскому шатру стало заметно оживление, царившее в нем. На улицу из наружного тамбура был выдвинут длинный стол, во главе которого восседал Эдан. Его окружали арды, в черно-золотых одеждах, словно осы, почуявшие медовый запах. Меленхейм разливал вино, а на столе находился только хлеб. Гости стеснялись занять места и теснили друг друга в нерешительности. Ива, не долго думая, выгрузил дымящегося кабана на деревянную дверь от сарая, служившую ветрозащитной стенкой на летней кухне, и вынес его послам на вытянутых руках. Зрелище показалось ардам столь необычным, что они, едва сев, стали вскакивать со своих мест.

— Прошу вас сохранять спокойствие, господа, — проговорил Эдан, не обнаруживая никаких признаков тревоги или удивления, — это мой оруженосец несет нам угощение.

Ива сразу узнал среди послов Ирда Таренбунда. Здесь он не показался ему таким низкорослыми, как в Вияне, когда сидел в седле. У него было короткое тело и значительные по длине ноги в щегольских, расшитых черным жемчугом, сапогах, поэтому, когда он привстал, впечатление об общей миниатюрности его фигуры скрадывалось. Он был, сухощав, как большинство рыцарей из его свиты. Лицо его останавливало внимание небольшими темно-карими глазами, перебегающими с одного на другое и напоминающими пару жучков-плавунцов. Кроме запоминающегося взгляда, в его лице поражал контраст между малыми и большими элементами. Его можно было сравнить с домом, где кроме узких бойниц, устроен просторный вход и толстая башня-машикуль над ним. Рельефная толщина красивых губ и значительно выдающийся крупный нос предавали его суховатому лицу главную выразительность. Несмотря на неправильность, его черты могли быть названы привлекательными, если бы не выражение подспудной приземленности и грубости, овевавшее их. Причем грубость касалась именно выражения, а не собственно очертаний портрета. Он, напротив, казался, скорее, характерным и даже изящным, нежели грубым. Холеная утонченность подчеркивалась черной линией маленькой бороды, элегантно огибавшей подбородок и переходившей в тонкую стрелку усов. Ирд не имел никаких знаков королевского отличия, а по тому, что он устроился с краю предпоследним, Ива заключил, что он хочет быть неузнанным. Эдан повел разговор с одним из послов, отмеченным высшими ратными регалиями, и сидевшим справа от него.

Ива, однако, при виде Таренбунда внезапно почувствовал приступ саарской мстительности. Глядя на его жучковатые зеницы он вдруг ясно представил спокойный взгляд голубоглазого сэра Оланда Ёсли, убитого в плену. Этот образ заставил его поставить вепря прямо перед арданским королем. Тот вздрогнул, но сказал по-кольтански, весело похохатывая:

— Это всё мне?

— Нет, сэр, — ответил Ива мрачно, — вам одному не управиться.

— Ваш оруженосец на редкость любезен, — заметил Таренбунд, пристально уставившись на Эдана.

Тот спокойно ответил, причем оттенки его настроения за обыденном тоном его речи угадать было невозможно:

— Простите его, он не вполне учтив, но, думаю, на это есть свои причины, и одна из них — желание присоединиться к трапезе. Сэр Джон, порежьте для нас мясо и садитесь за стол.

Ива тут же достал широкий тесак для рубки дров и вонзил его в тушу по рукоять. Король Арданы снова вздрогнул. «Нервный какой-то», — отметил про себя оруженосец и принялся делить вепря на части перед носом Ирда. Эдан, казалось, не обращал на происходящее никакого внимания, продолжая беседу с военачальником. «Он знает про присутствие Таренбунда, но не подает вида», — решил Норемдан, когда уже приступил к более мелкой нарезке. Послы глядели на него самого и его тесак с интересом и легкой тревогой. Ива подал лучшую часть Эдану и его племяннику, потом оделил также угощением рыцаря с регалиями. Далее вепрь распределялся произвольно, поскольку Норемдан не знал званий присутствующих. Последним свою долю получил, естественно, Таренбунд. Ива тоже взял себе кусок и сел на свободное место напротив короля Арданы.

Мясо было отменным, и Ива не первый раз за сегодня пожалел о пущенном в расход кабанчике. Гости, убедившись, что Норемдан со своим тесаком угомонился, слегка оживились, и достойное внимание было уделено трапезе. Норемдан иногда поглядывал на своего соседа напротив и с удовольствием находил в нем отталкивающие стороны. Постепенно он стал замечать нарастающее напряжение. Гости, сидящие ближе всех к Эдану, казались смущенными и угощались молча, опустив глаза. Ива видел, что с самого начала государь произвел на них сильное впечатление. Сперва никто из них не решался сесть рядом с ним, потом многие, охваченные непонятным трепетом, оробели так, что это невозможно было скрыть. Не терял присутствия духа военачальник, который начал переговоры, несмотря на некоторую скованность. Он говорил по-кольтански медленно и неправильно, то и дело обращаясь к молодому рыцарю с золотой цепью на волосах, сидевшему напротив, в чьи обязанности, видимо, входил перевод. Однако, тот только подсказывал воеводе отдельные слова, не смея взять инициативу на себя.

Сейчас настроение за столом разделилось: те, кто сидел ближе к Эдану, продолжали углубленно жевать и не смотрели по сторонам, хотя Таренбунд несколько раз бросал на дальний конец стола быстрые взгляды. Рыцари, окружавшие арданского короля, явно были на взводе, и Норемдан понял, что тот делает им под столом какие-то тайные знаки. Поскольку мысль о незащищенности Эдана, сидевшего за трапезой по кольтанскому обычаю без оружия, неоднократно посещала Иву, он был настороже, но в данном случае ему показалось, будто знаки имеют отношение к нему самому. Он старался придать себе незаинтересованный вид, хотя предполагал нападение с двух сторон. Ему не пришлось долго ждать, но, едва оба его соседа предприняли попытку схватить его за руки, он неожиданно упал на спину, оттолкнувшись от стола коленями, перекувырнулся и встал во весь рост. Арды хотели создать впечатление своей полной непричастности к этой акробатической выходке, поэтому снова взялись за кабаньи кости.

— Джон, в чем дело? — спросил Эдан безмятежно.

— У меня вилка упала под стол, государь, — ответил витязь, стремительно приближаясь к королю. Поскольку все ели ножами, подобное утверждение нельзя было назвать уместным, но об этом некогда было подумать, так как, едва Норемдан двинулся с места, рыцари из ближайшего окружения Таренбунда достали из-под одежды клинки и ринулись на Эдана. Ива отчасти смог предупредить это наступление, потому что сразу сбил с ног нескольких человек богатырским ударом кулака. Государь встал со своего места. Он был почти на голову выше всех нападавших и возвышался среди общей кутерьмы, как луч света. Лорд Меленхейм стоял почти вплотную к нему, причем, вопреки всем кольтанским застольным обычаям, оказался вооруженным коротким мечом. Где этот меч находился до этого, можно было только гадать.

— Меленхейм, почему при вас клинок? — строго спросил его государь, слегка отстраняя от себя двух атакующих рыцарей левой рукой. При этом один из них потерял равновесие и грянулся оземь, а другой побледнел, как полотно, и схватился за сердце, роняя меч. — Никаких смертельных ран, — заключил Эдан и выразительно посмотрел на Иву.

Норемдан к этому времени перепортил довольно много народу, но поскольку был вооружен только кистенем, можно было надеяться на невольное совпадение его действий с волей государя. После этого замечания, он стал действовать более нежно и принялся просто хорошо встряхивать каждого следующего гостя и потом укладывал его в опрятную груду у входа. «Ничего, вместе с Галахардом порешу их всех», — думал Ива с гневом. То, что они дерзнули поднять руку на Эдана, в его глазах преумножало их вину вдвое, поэтому в предстоящей мести он считал себя не менее заинтересованным, чем Бармальдан, потерявший брата. Когда почти все арды были уложены под навесом, остался нетронутым только Ирд Таренбунд. Ива не стал его бить, с одной стороны, из уважения к титулу, а с другой — мысленно оставляя всё возможное возмездие на долю своих родичей. Он слегка толкнул его в сторону кучи его поверженных соотечественников, куда тот вынужден был приземлиться. На лице Ирда не было написано ни малейшего страха или смущения, во всем его облике запечатлелось выражение невозмутимой наглости. Видя бескровную расправу над своими вассалами, он едва не смеялся.

— Зачем вы сберегли этого последнего, сэр Джон? — осведомился лорд Меленхейм красный от ярости. Губы его дрожали, а в руках он продолжал сжимать клинок, который он использовал, не вынимая из ножен.

— Видите, какой он тщедушный, — примирительно заметил Норемдан, — еле дышит, лучше его не трогать.

— Тщедушный, но самый противный, — промолвил принц на древне- ибернийском койне, видимо, щадя чувства иностранца, но не в силах воздержаться от замечания.

— Я восхищаюсь вами, ваше величество, — иронично воскликнул Ирд на чистом кольтанском языке, когда Эдан приблизился, чтобы рассмотреть пострадавших, — ваша предприимчивость не знает границ.

— Мне кажется, что это предприимчивость ваших друзей по бесчестью не знает границ, — возмущенно проговорил Меленхейм.

— Успокойтесь, дорогой, на вас просто нет лица, — сказал Эдан умиротворенно, а потом, обращаясь к Ирду: — Вам придется несколько подождать, милостивый государь, пока ваши коллеги пройдут краткую реабилитацию в моем шатре.

Государь говорил эти слова приблизительно таким же тоном, каким, бывало, указывал Норемдану на прогулы уроков.

— Как это следует понимать, мой повелитель? — со смехом спросил Таренбунд, подстраиваясь под тон Эдана и представляя своим подвижным лицом образ провинившегося школьника.

— Они должны оправиться от ушибов, а пока я делаю им примочки, вы можете погулять здесь в роще, только не уходите далеко — это может быть опасно.

Последнее было сказано с рассудительной серьезностью няни, отправляющей хозяйское дитя на прогулку. Ирд пожал плечами и, покинув тела своих подданных, на которых он поневоле сидел, направился в сторону летней кухни, насвистывая веселую песенку.

Ива во время этого разговора наскоро убирал со стола, чтобы показать свою непричастность к намерениям государя и подчеркнуть личную независимость. Эдан, однако, обратился к нему и промолвил:

— Ива, приостанови, пожалуйста, поток собственной деловитости и помоги мне приготовить лекарство для наших гостей, пока лорд Меленхейм кипятит для этого воду.

Норемдан с неохотой оставил уборку, завершающуюся сбором ардских клинков и укладкой их в мешок из-под вепря, и неуверенно сказал:

— Может быть, воду поставлю я, а его высочество приготовит совместно с вами снадобье?

— Никогда не возражай своему королю, юноша, особенно тогда, когда он хочет научить тебя чему-то полезному, — ответил Эдан безмятежно.

Ничего не оставалось, как покориться. Ива бросил мечи в углу и приблизился к Эдану, который поспешно добавил:

— И, конечно же, прежде всего, разложи послов рядами на траве, а то они лежат один на другом, отчего у них затруднено дыхание.

Ива послушался. Большинство поверженных не приходило в сознание. Некоторые во время переноски шевелились и тихонько стонали.

— А теперь собери в небольшую корзинку соцветия аливербоны стреловидной вместе со стеблями шмелявки белой и принеси сюда, — продолжал король, — я покажу, как следует измельчать лекарственное сырье.

— Но я не знаю, как выглядят эти растения, сир.

— Я найду их для тебя без малейшего затруднения. — Король подошел к палатке и слегка приподнял ее пол с южной стороны. Здесь он сорвал сухой кустик лишайника пепельного цвета. — Вот прекрасное средство от ушибов, растущее только в Анитании и на юге Арданского перешейка, — та самая шмелявка, о которой я упомянул. Ее следует искать под упавшими деревьями и неплотно примыкающими к земле скалами. Вторая травка часто встречается в приморском теплом климате. Есть она и в окрестностях нашего жилища. — Здесь Эдан прошел немного в сторону летней кухни, поманив Иву за собой. Оруженосец видел, как лорд Меленхейм колет кинжалом лучину и растапливает печь, сопровождаемый насмешками Ирда. С трудом оторвавшись от этого волнительного зрелища, он последовал за королем в тенистую рощицу с влажными кочками, где ручей слегка заболачивал местность.

— Здесь, в этом тенистом уединении, — продолжал размеренно Эдан, — растет цветок, обладающий кровоостанавливающим действием. — Король сорвал нежное растение с метельчатыми соцветиями и протянул его Иве. — Благородная аливербона, а запах ее просто прекрасен. — Норемдан действительно почувствовал в разломе стебля сладковатый аромат. — Тебе надлежит собрать полную корзину цветков. Ободрись, милый, разве ты не хочешь научиться облегчать состояние раненых? Думаю, каждый оруженосец должен это уметь, не так ли?

— Да, сир.

Ива был очарован вниманием государя и его ласковым обращением. Кроме того, его спокойное настроение было заразительно. Витязь покорно взял у короля корзинку и принялся собирать метелки аливербоны. Эдан, между тем, не уходил. Он осматривал камни в поисках целебного мха, осторожно выкапывал редкие растения, поддевая их краем серебряной ложки, и складывал кустики в особый мешочек. Завершив сбор, король и его оруженосец вернулись к поверженным гостям. Двое из них встали на ноги и прохаживались по поляне — это были знатный воевода и его переводчик. Ирд не поддерживал с ними разговора, но по-прежнему сидел у печки и продолжал глумление над лордом Меленхеймом. Поскольку принц не обнаруживал никаких признаков раздражения, но методично подкладывал дрова в топку, Таренбунду надоело его развлечение и он тут же переметнулся на Эдана.

— Слава богу, вы вернулись, ваше величество, — проговорил он инфантильным голосом, — а то мне страшновато находится рядом с вашим вассалом: он, несмотря на свою молодость, что-то слишком уж суров.

Государь окинул Ир да своим сияющим, полным милости, взглядом, но ничего не ответил и прошел на поляну, усеянную послами.

— Начнем с вас, дорогой сэр, — обратился Эдан к молодому переводчику с подбитой рукой, — полагаю, что у вас простой вывих, который я с вашего позволения вправлю.

Молодой рыцарь посмотрел на воеводу, как бы ожидая его распоряжения. Тот грустно сказал что-то по-ардски, тогда витязь поклонился Эдану и проговорил на хорошем кольтанском языке:

— Если вашему величеству угодно проявить к нам сверхъестественное великодушие, мы сочтем за честь воспринять исцеление от ваших рук, о благодетельной силе которых мы столько наслышаны.

Эдан посадил молодого посла на пень возле трапезного стола, который так и не был убран, но пустовал, покрытый грубой скатертью. Высвободив правую руку рыцаря из рукава кафтана, он осторожно вправил плечевой сустав и сказал Иве, стоящему рядом с глупым видом:

— Как наименее безболезненно исправлять вывихи, я покажу тебе сегодня, но позже, а сейчас принеси из своего алькова серую гранитную ступку с пестиком и начни растирать в ней мох при мне — я буду следить за тщательностью исполнения. В итоге должна получиться пыль, подобная золе. — С этими словами государь сел на скамью под навесом и стал отделять цветочные головки аливербоны от зонтичных стеблей. Зонтики он оставлял в корзине, а цветки выкладывал перед собой на скатерть. Воевода стоял неподалеку, не решаясь сесть в его присутствии. Рыцарь с вправленной рукой застенчиво предложил свои услуги по разделению растений. Ива отправился к своему месту в палатке государя. У изголовья его ложа стояла матовая каменная ступка с прожилками серебристо-серого цвета. Ее стенки казались полупрозрачным и насыщенными кристаллическими вкраплениями. Норемдан ничего не имел против того, чтобы учиться чему-нибудь у Эдана, поэтому он с удовольствием устроился рядом с ним и принялся старательно разминать шмелявку. Ему только не очень хотелось участвовать в исцелении людей, которых он считал своими кровными врагами. Правда, солидный воевода был ему симпатичен с самого начала, поэтому тот кулачный удар, который предназначался для него, Ива направил в предплечье. Лишь значительная сила нанесения способствовала краткому выведению рыцаря из строя. Если бы Норемдан не был способен соблюдать иногда хорошую тяжесть удара, он никогда бы не стал тратиться на такие бесперспективные места поражения как плечо.

— Так, корешки долой, — промолвил Эдан, увидев, что у Норемдана в расход пошли корни с землей. — Эту часть порошка, конечно же, выброси и сделай другую уже без земли.

Ива послушался и снова принялся растирать мох. Пока он этим занимался, лорд Меленхейм принес в полотенце дымящийся котелок кипяченой воды и поставил его на деревянную дверь, которая служила подносом для вепря и все еще лежала на столе. Король положил в горячую воду цветы и, помешивая, стал засыпать ивин порошок. От котелка сразу пошел слабый медовый аромат, смешанный с кислым грибным запахом. По мере помешивания и добавления шмелявки снадобье густело, теряло прозрачность и приобретало молочный оттенок. Иве было интересно смотреть, особенно потому, что всем этим занимался Эдан.

— Сейчас ты увидишь действие лекарства, — обратился он к оруженосцу. — В данном не столь тяжелом случае, который нам предстоит, могу предоставить тебе возможность попробовать свои силы во врачевании ушибов.

Ива не дерзнул сказать что-нибудь против, но вид у него был самый озадаченный.

— Сэр Овистан, подойдите сюда, — обратился король к воеводе, — мой оруженосец наложит вам компресс.

Посол почтительно поклонился государю и, глядя на растерянное лицо Ивы слегка улыбнулся.

— Прошу меня простить, державный Эдан, — сказал он с сильным акцентом, но правильно. Норемдан вообще заметил, что рыцарь стал говорить на кольтанском по-другому, чем в начале встречи. — Я не настолько пострадал и могу обойтись без услуг вашего любезного оруженосца.

— У вас несколько треснула кость на руке, уважаемый, — ответил Эдан, — отсюда и та нестерпимая боль, которую вы так мужественно переносите. Сэр Джон не только положит смягчающее средство, но сделает вам твердую повязку, на которые у него набита рука.

— Рука у него, судя по всему, набита не только на повязки, — заметил Овистан.

Поскольку Ива до сих пор чувствовал на себе действие ответного удара воеводы, он посчитал, что тому нечего роптать. Он, правда, не выразил своих мыслей вслух, но мрачно приблизился к послу и принялся высвобождать его руку из одежды. Эдан показал ему, как следует процедить средство сквозь редкое полотно и как его лучше нанести. Повязки Норемдан и раньше делал неплохо, потому что во время прошлого похода помогал в лазарете во время болезни своего друга.

Дальше дело пошло не так гладко. Хотя Ива, в принципе, не наносил ударов по голове (он еще с прошлой войны положил себе правило не прибегать к этому без крайней нужды: в целом, если он не хотел убивать, он должен был бы вообще забыть об этой привычке юности), среди послов нашлось немало с довольно серьезными увечьями. Почти у всех были переломаны ребра. Всего пострадавших, включая сэра Овистана и его переводчика, было четырнадцать человек, причем трое — те, кого Ива по старой памяти ударил в лицо — не приходили в сознание.

Король подошел сначала к ним и приказал Иве поднять каждого в сидячее положение и наложить на рану бальзам. Когда Норемдан держал в руках бесчувственное тело одного из послов с рыжей бородой, первым набросившегося на Эдана, он понимал всю бесполезность этой меры и, хотя он чувствовал биение жизни, состояние раненого явно было безнадежным. Короля, однако, это не смущало.

— Ты неправильно наносишь лекарство, — сказал он наконец, наблюдая за тем как Ива, облокотив на себя больного, пытается несколько выровнять разрушенные кости скулы и остановить кровь, появившуюся в ухе. Эдан забрал у оруженосца примочку с бальзамом и, приказывая держать рыжебородого на весу, сам коснулся своей десницей его головы, делая вид, что придерживает раненого. Потом он положил немного мази на открытую рану, хотя Ива видел, что при прикосновении короля, она сама затянулась, и продолжал некоторое время накладывать лекарство на уязвленный участок. В это мгновение рыжебородый открыл глаза:

— Ташед мереми, — сказал он по-ардски, встретившись взглядом с Эданом.

— Отдай его мне и принеси воды, — приказал король оруженосцу. Пока Ива бегал за питьем, рыцарь с разбитой скулой пришел в полное сознание. Он сначала пил, тяжело опираясь на ивину руку, а потом молча смотрел на своих врачевателей. Норемдану показалось, будто он видит слезы на его глазах. Это настолько его впечатлило, что он совершенно выбился из колеи своих мстительный настроений. Когда Эдан подошел к другому, не менее безнадежному участнику утренней схватки, Норемдан насухо вытер весь бальзам чистой тряпицей, зная что под ним находится целое и здоровое тело, не нуждающиеся ни в каких лекарствах после прикосновения короля, и умыл выздоровевшего прохладной водой.

— Но мелде трешан, — сказал он рыжебородому по старо-саарски («ни малейшего следа»).

— Ту вир — но ватурдо мареш, — ответил ему рыцарь и сам поднялся на ноги («твой король — необыкновенный человек»).

После этого разговора взгляд Ивы на происходящее поменялся. Он с усердием выполнял все приказы короля и быстро схватывал всё, что государь показывал и объяснял ему. Он сам вправлял вывихи и накладывал отменные повязки на увечья, действуя с нетерпеливой быстротой и воодушевлением. Вскоре на траве оставались лежать лишь те рыцари, которых Норемдан выводил из строя при помощи встряски. Они с самого начала были в сознании и могли двигаться, не имея никаких повреждений, но уверяли, что лежат на земле из-за дурноты. Ива, между прочим, подумал, что поступил бы на их месте также: они явно были почти здоровы, но, вероятно, хотели, чтобы Эдан оказал им также внимание.

Наконец всё посольство было приведено в порядок.

— В добрый путь, господа, — сказал Эдан, прощаясь, — не обессудьте, но ваше оружие останется у меня как трофей.

Послы гурьбой последовали через рощу к дороге на Виян, а Ирд Таренбунд шел в конце процессии и строил рожи лорду Меленхейму.

В тот же день, улучив момент, Норемдан отправился к конунгу Галахарду. Он решил рассказать ему о приезде посольства и о присутствии в нем короля Ирда. Хотя собственно к рыцарям из его окружения Ива больше не чувствовал большой вражды, личное знакомство с Таренбундом утвердило его в мысли о кровной мести по отношению к нему лично. Он не мог ему простить предательского нападения на Эдана, устроенного по его указке, не говоря уже о казни сэра Оланда в плену.

Галахард выслушал своего молодого родича, не прерывая. В конце рассказа глаза его налились кровью.

— Этим вечером жди в лесу у дороги в Виян. Мне тоже поступили некоторые сведения, но все сходились на том, что этого пса (я имею в виду Ирда) среди них нет.

Когда Ива явился на место встречи, Галахард с Бармальданом уже ждали в засаде. Хитроумный Тесло, ходивший на разведку, уверил, что арды должны с наступлением темноты проехать по этой дороге к морю, чтобы сесть на корабль, идущий на перешеек.

— Так, Норемдан, стой здесь, и, как только они появятся, перебей свиту. Бармальдан принесет собаку-Ирда мне, а Тесло будет заметать следы.

— Чем же займется Эдилд Волкодав? — поинтересовался витязь, радуясь, что ему не понадобиться встречаться снова с противным Таренбундом.

— Он будет с тобой для острастки.

— Понял.

— А пока можешь сходить в сторожку подкрепиться, а то, думаю, Эдан держит тебя в черном теле.

Тесло, внезапно показавшийся во мраке, повел Иву в глиняную лачугу, стоящую на бревенчатых ножках.

— Это что, улей? — спросил его Норемдан.

— Нет, это наш центр координации.

Таким ответом можно было вполне удовлетвориться, тем более, что из окна избушки шел дым и мясной запах. Ветхое жилище зашаталось, заскрипев по всем швам, и на крылечке показался Эдилд Волкодав, который, казалось, превосходил домик своими размерами.

— Норемдан, заходи поешь, кабанчик уже испекся, — радушно пригласил он и поманил Иву своей гигантской десницей, блеснувшей в свете луны железными пупырышками боевого наруча.

— Нас двоих избенка не выдержит, — ответил Ива.

— Я готов уступить тебе место.

— Нет, благодарю, вынеси лучше кусочек сюда.

Беерхольм развернулся на крыльце, и лес огласился громким скрипом и треском. Избушка качнулась, поглотив скрывшегося в ней богатыря. Только теперь Ива заметил, что неподалеку какие-то молодцы роют глубокую яму. Смекнув, что таким образом готовится место для содержания Таренбунда, он не стал задавать лишних вопросов.

После ужина они с Эдилдом заняли место возле дороги за камнем и стали ждать. В урочный час раздался топот копыт, и вдали показались всадники. Тут же, как из-под земли вырос Бармальдан, подобный неприступному утесу, и, безошибочно выделив короля Ирда из числа его приближенных, подхватил его вместе с конем и скрылся в лесной чаще. Пришла очередь витязей сидящих в засаде. Иве не очень хотелось снова калечить послов, которых он с такой тщательностью залечивал утром: он не любил, чтобы его работа пропадала даром, поэтому он сказал Беерхольму.

— Позволь мне выступить первому, думаю, я смогу договориться.

Эдилд еще с прошлого похода сделался самым человеколюбивым витязем дружины. Он молча кивнул в знак согласия и тоже вышел из укрытия, дабы подстраховать товарища в случае нужды. Ива выскочил на дорогу и стал останавливать коней и по обыкновению сбрасывать их вместе с всадниками под откос. Он действовал осторожно и размеренно. Арды тотчас его узнали.

— Дите мо да вир Эдано мульдемареш — закричал один из них («Это же оруженосец короля Эдана»).

Те, кого Ива не успел скинуть, стали спешиваться.

— Что вам угодно, дорогой сэр? — спросил его по-кольтански молодой витязь с золотой цепью на волосах. — Остановитесь, выскажите сначала свои требования.

— Господа, эта засада устроена, чтобы взять вас в плен, а вашего короля (его уже унесли) четвертовать по законам кровной мести, принятой в Саарне.

— Вы решили возместить оскорбление сегодняшнего дня? — спокойно спросил именитый воевода.

— И это тоже. Но по приказу Ирда были умерщвлены все кольтанские послы, поехавшие на переговоры, а среди них были наши родичи.

Известие оказалось новостью для арданских рыцарей. Они собрались вместе и стали что-то обсуждать. Вскоре, витязь с золотой цепью выступил вперед и спросил:

— Вы хотели взять нас в плен, чтобы ваш король мог казнить нас также, как это сделал государь Арданы?

— Нет. Эдан ничего не знает о наших намерениях. Он никогда бы их не одобрил, поэтому цель вашего пленения — воспрепятствовать вызволению Таренбунда, если бы вы захотели этим заняться.

— Вы и так уже нам воспрепятствовали. Кроме того, все наше оружие осталось в ставке вашего короля, — заметил переводчик, слегка улыбнувшись. — Мы, однако, не можем не попытаться оказать помощь нашему государю, поэтому просто так сдаваться в плен мы не собираемся. Посоветовавшись, мы решили, что незачем нам всем заново вступать в сражение, итоги которого можно предугадать по событиям сегодняшнего утра (в Ардане редко рождаются такие рослые и мощные воины, как Кольтане). — Здесь посол исподволь посмотрел на Эдилда Волкодава, который подошел ближе, чтобы уловить суть разговора. — Поэтому предлагаем сразиться только двум ратникам — по одному с каждой стороны. Победитель сможет утвердить свои требования.

В целом условия понравились Иве. Хотя после утренней разборки и урока с отцом Дормидонтом у него болело все тело, он выступил вперед, чтобы видеть, кого арды назначили своим поединщиком. Вызов принял сэр Овистан. Мысль о том, что ему снова придется участвовать в кулачном бою, заставляла ныть все ивины синяки. Воевода, словно уловил его настроение:

— С вашего позволения, сэр, предлагаю в этот раз использовать оружие. Если один из вас одолжит мне свой меч, мы проведем состязание, в котором вес воина не будет иметь решающего значения. — С этими словами он посмотрел на Эдилда Волкодава и добавил: — Если у вас не будет возражений, господин оруженосец, я бы предпочел поединок с вашим старшим товарищем, во-первых, поскольку полагаю, что вам нужен отдых после утренних событий, а во-вторых, — он улыбнулся, — мне нравится ваш меч — необыкновенной красоты и достоинства оружие.

Норемдан заколебался.

— Джон не упрямься, — вступил в разговор Беерхольм, — уступи совету старшего.

Ива вручил свой короткий меч Алмазный Крест, подаренный королем, сэру Овистану и отошел в сторону. У ардов меньше была распространена техника римского гладиуса со щитом — они чаще применяли одноручный меч и кинжал, поэтому Эдилд тоже обнажил клинок и взял левую руку боевой кольтанской нож.

Поединок оказался долгим и выразительным — встретились два достойных соперника. Ива давно не видел своего друга в битве один на один, поскольку Беерхольм уже около года не бывал на учебном ристалище. Юноша следил за ходом сражения с удовольствием, хотя сердце его по временам замирало. Сэр Овистан почувствовал усталость раньше, чем Эдилд, поэтому стал наступать более резко. Беерхольм старался давать ему время для отдыха, на что Ива мысленно посетовал, проклиная его неуместное благородство. Его друг сам был ранен в двух местах, и Норемдан стал всерьез опасаться за его жизнь. Арданский воевода, в свою очередь, сбивался с дыхания, было видно, что он тяжелеет, с каждым новым выпадом. Несмотря она кровопотери, Эдилд начал увеличивать силу удара, причем настолько значительно, словно он вступил в бой с новыми силами. Подобное возрастание мощи атаки к концу оказалось для всех полной неожиданностью. Норемдан с восторгом и надеждой продолжал напряженно следить за поединком, от всей души желая его скорейшего окончания. Сэр Овистан не смог отразить одного из необыкновенных по силе ударов. Его рука дрогнула, клинок Эдилда скользнул через барьер защиты и вошел до половины в грудь доблестного воеводы. Тот, изнемогая от тяжелой раны, упал на землю. Арданские рыцари подхватили его и отнесли на куртину с мягкой травой.

— Каковы ваши условия? — спросил рыцарь с золотой цепью, снова возвращаясь к переговорам.

— Мы могли бы позволить вам удалиться в Ардану или ожидать известий о смерти вашего короля здесь, — сказал Ива, которому Эдилд предоставлял первенство в беседе, как родичу правителя Саарны, — но наш идейный вдохновитель — конунг Галахард, расстроится, если не увидит наглядных результатов вашего пленения. В последнем случае его трудно будет склонить к милости, хотя я убежден, что он не станет проявлять жестокости к тем, кто не состоит в родстве с королевским домом Арданы.

— Но я состою в этом родстве, — твердо сказал молодой переводчик и прямо посмотрел на Иву своими небольшими черными глазами.

— Думаю, что мы не обязаны привлекать к этому внимание конунга, — проговорил Норемдан с благодушной поспешностью: он был охвачен радостью по поводу победы Эдилда и ему хотелось поскорее закончить дело.

— Что же вы подразумеваете под наглядными результатами нашего пленения?

— Нет ничего проще: мы привяжем вас к деревьям и покажем Галахарду. Он почувствует полное удовлетворение, а когда он уйдет, вы спокойно отправитесь в Виян, предварительно пообещав не вызволять Таренбунда.

— Я полагаю, — не все согласятся дать такое слово, — промолвил арданский витязь и выразительно посмотрел на рыжебородого арда.

— Тогда они останутся здесь, привязанные к деревьям, — не задумываясь, заключил Ива. После краткой паузы молодой переводчик спросил с некоторым напряжением в голосе:

— Сэра Овистана вы тоже намерены привязывать?

— О нет, — безмятежно ответил Ива, — я сам провожу его в Виян. Галахард — не дотошный человек — он ничего не заметит.

Услышав такое заявление, ард усмехнулся и покачал головой.

— Тавра дата Кольт ан а, тавро айта вир, таври дайна сарватош, — пробормотал он и приблизился к своим соплеменникам. («Странная эта Кольтана, странный ее король, странные у него вассалы»).

Послы некоторое время что-то бурно обсуждали. В центре внимания находился рыжебородый и его единомышленник, которые первыми напали на Эдана утром. Под конец рыжий стал опускать глаза и отмалчиваться. Ива понял его последнюю фразу: «я не хочу это обсуждать».

— Все наши рыцари согласились дать необходимое обещание, — сказал переводчик.

Пока Эдилд привязывал послов к деревьям — каждого по отдельности или по два — Ива отправился посмотреть Таренбунда. Он действительно был положен в яму и связан вместе с конем в неразрывное целое особыми бинтами, нарезанными из старого шатра. Галахард появился на крылечке улья, раскачиваясь вместе с избушкой в разные стороны.

— Сиди тихо, собака, — обратился он к Таренбунду и ушел смотреть пленников.

Тем временем Ива обходным путем вернулся на поляну и со всей осторожностью повез раненого воеводу в Виян. Он пообещал приехать утром с целебным бальзамом короля Эдана.

Ива прибыл в шатер государя после полуночи. Он устроился на ночлег в тамбуре, чтобы никого не тревожить, и после первых звонов к заутрене снова поехал в город за провизией. По пути он заглянул в покои арданского воеводы в королевском доме, где к тому времени собрались все члены посольства, отстоявшие ночную вахту под деревьями. Рана Овистана оказалась тяжелой, но не смертельной, и лекарство пришлось очень кстати. Рыцари предлагали Норемдану остаться на трапезу, но он торопился в лагерь.

Когда витязь проезжал мимо арены ночных приключений, он услышал жалобные крики, доносившиеся со стороны ямы короля Ирда. Он решил посмотреть и яму, и улей и узнать о намерениях саарских мстителей. В избушке никого не было. Тогда Норемдан подошел к краю котлована. Таренбунд был привязан к своему коню и спеленут по рукам и ногам. Он жалобно стенал и, завидев Норемдана, стал умолять его принести ему пить. Королевский конь безмолвствовал, но, видимо, только потому, что его морда была перетянута тряпицей. Сердце Ивы дрогнуло — он не мог спокойно видеть человека, страдающего от голода и жажды, поэтому он спустился по стремянке, построенной из коряги, в яму, разбинтовал голову короля Ирда и принялся его поить и кормить из запасов, приобретенных в Вияне. За этим занятием его застал конунг Галахард.

— Ты что делаешь, паршивец? — воскликнул он, сверкая зубами и глазами. — Выходи-ка сюда, чтобы я мог устроить тебе хорошую трепку!

Ива стал подниматься наверх по стремянке, рассчитывая насколько должны преумножиться его синяки после сегодняшней встречи.

— Простите меня, милорд, — начал он. — Я подумал, что, поскольку ваше возмездие пока приостановлено, можно …

— Мое возмездие не приостановлено, молокосос! — вскричал Галахард. — Оно идет полным ходом и коснется отчасти тебя, если ты такой болван! — После этого грозного заявления конунг схватил Иву за шиворот. Норемдан уже настроился на спокойное перенесение невзгоды, как вдруг, откуда ни возьмись, на поляне появился Эдан верхом на своем белоснежном коне.

— Чем вы здесь заняты? — спросил он строго.

Галахард тут же отпустил Иву, но принял независимый вид.

— Быстро распеленайте Таренбунда и идите в мою ставку, чтобы я мог вам указать на ошибки, — промолвил Эдан сурово.

— Не собираюсь я никого развязывать, — проворчал конунг в ответ, — занимайся этим сам или вот попроси об этом своего приспешника! — заключил он, пренебрежительно махнув рукой в сторону оруженосца.

— Ива Норемдан, почему ты не на своем месте, не на службе? Чем ты занимаешься с утра пораньше вместо этого? — продолжал король.

— Кровной местью, сир, — ответил Ива смиренно.

— Очень плохо. Пойди, быстро освободи иностранного монарха от пут и ступай в мой шатер, в котором у тебя есть некоторые обязанности.

— Слушаюсь, государь.

Пока Ива распутывал Таренбунда, Эдан стал выкликать из глиняного улья на ножках Бармальдана. Никак нельзя было заподозрить его присутствие в нем, однако, едва раздался призывный голос государя, избенка затряслась сильнейшим образом и, не выдержав напряжения, сорвалась со своих опор, которые разъехались под ней в разные стороны и легли наподобие лучей по окружности. Из лачуги вышел Бармальдан — огромный, как снеговая вершина Саарского хребта Атуры. При его появлении домик распался как скорлупа яйца, давшего жизнь рослому птенцу.

— И нечего скрываться от справедливых упреков, — попенял Эдан тану, который стоял перед ним, понурив свою прекрасную голову.

В это время из ямы стали доноситься громкие вопли тарснбундова коня, которому Норемдан по ошибке высвободил сначала морду.

— Ива, прекрати сейчас же мучить лошадь, — воскликнул король, — ты перебудишь всю округу!

— Он не понимает по-кольтански, сир, — пытался оправдаться оруженосец, снова накидывая петлю поперек морды жеребца. При этом он видел, как государев конь Паладин укоризненно покачал головой.

Когда мстители собрались у королевской палатки, недосчитались только Тесло Виневийде, имевшего обыкновение исчезать, как вода в песке. Эдилд Беерхольм, узнав о гневе государя, сам пришел к его шатру, хотя Эдан не застал его на месте преступления, а сообщники не выдали его причастности к делу. Он выглядел наиболее виноватым из всех и стоял, глубоко втянув голову в плечи. Бармальдан, как всегда, сохранял невозмутимость, но по его застывшему лицу можно было догадаться, как он жалеет о добыче, выскользнувшей из его рук. Ива видел у него такое же затвердевшее лицо на войне во время сечи, когда тан убивал, и убивал с необыкновенным хладнокровием. (Норемдана еще тогда поразило, что его правая рука, державшая меч, была оперена вражескими стрелами, вонзившимися в кожаный доспех и плоть и раскачивавшихся при каждом его движении, как пшеница под ветром).

Галахард сделался еще более независимым, чем раньше: он с наигранным равнодушием смотрел по сторонам, крутил ус, моргал своими лохматыми ресницами, насвистывал песенку и рыл носком ноги землю. Ива не знал, как он сам должен чувствовать себя на фоне своих товарищей по традиционному мировоззрению: он тоже жалел, что Ирд уехал в Виян невредимым (держась в седле с редким достоинством), но, в то же время, с самого начала зная отношение государя к делу, он не мог быть спокойным.

Эдан сначала обратился к Бармальдану, который даже не повернул головы в его сторону:

— Я не стану говорить лишнего, — сказал король грустно, — но знайте, что я не одобряю вашего поступка. Вы можете удалиться.

Тан несколько удивленный такой краткой речью, казалось, в чем-то заколебался, но потом все же, слегка поклонившись, собрался уходить.

— Среди казненных в Ардане был мой двоюродный брат — Эдвин Рыжебородый, — добавил государь тем же тоном, словно не вкладывая в эти слова особого смысла.

Бармальдан вздрогнул и застыл на месте.

— Я не одобряю вашего поступка, Бармальдан, — повторил король еще более скорбно, чем в первый раз.

Едва Ива увидел государя по-настоящему печальным, его настроение безоговорочно склонилось в сторону лицезрения собственной вины. Это совершилось помимо его желания, поскольку его рассудительная часть все еще продолжала считать себя правой (особенно, когда он услышал о гибели брата короля, всеми любимого за веселость и легкий нрав), но другая часть его существа — а ее было в нем гораздо больше — оказалась полностью убежденной в обратном, поэтому он стал выглядеть не лучше Эдилда Волкодава.

— А ты вообще, иди отсюда, — проговорил король, вдруг обратившись прямо к нему, — мы поговорим с тобою позже. — С этими словами Эдан прихватил Иву своей тяжелой десницей за затылок — точно так же, как делал в свое время его отец, если собирался выпороть. Воспоминание, возникшее от этого прикосновения, было настолько реалистичным, что оруженосцу стало не по себе. Король оттолкнул его от себя в сторону шатра, куда Норемдан поспешил войти, чтобы хотя бы символически скрыться от его неблаговоления. Сквозь занавеси он слышал, как Эдан принялся распекать конунга Галахарда в необыкновенно сильных выражениях — можно даже сказать — на языке самого конунга. Тот сначала возражал со значительным запасом грубой уверенности, но потом сник и только повторял: «Ну, ладно, мой король, хватит уже». Лорд Меленхейм сидел, уткнувшись в книгу, он прекрасно слышал всю разборку и при виде Норемдана сочувственно вздохнул. Ива не знал, куда ему деваться в библиотеке, среди раскачивающихся от сквозняка люлек, заполненных книгами, но в тамбуре боялся оставаться, желая уйти подальше от гнева государя, поэтому он пробрался в свой альков и сел там возле раскладной парты.

Эдан не замедлил появиться. Он прошел мимо лорда Меленхейма прямо в большое отделение палатки и, увидев там оруженосца, прикрывающегося в своем углу букетом писчих перьев, сказал:

— Прекрасно! Ты уже здесь. Знай, что я недоволен тобой, и ты будешь наказан. — Промолвив всё это, король скрылся на своей половине.

«Посадит сейчас за какой-нибудь псинопис, — предчувствовал Ива, содрогаясь от одной этой мысли, — если он сделает это, помру на месте. Хоть бы смягчился». Вскоре Эдан вновь появился, но на этот раз с книжкой в руках. Внутри у Норемдана всё поникло.

— Займешься латинским переводом, — сказал король невозмутимо, словно не догадываясь о нравственных страданиях своего оруженосца. — Но имей в виду: должен всё делать тщательно, не скакать через два предложения при каждом удобном случае, не писать через пень-колоду и не переводить все глаголы в настоящем времени, поскольку так удобнее.

Это было хуже, чем синопсис, хуже, чем все, что можно было себе представить естественным рассуждением. От расстройства Ива потерял дар речи.

— Делай сейчас, а я приду проверю: если все наляпаешь кое-как, будешь переделывать, — закончил король и вышел из палатки. Ива слышал, как он разговаривает у коновязи со своим жеребцом и ласкает его. Потом раздался легкий звон упряжи, и стало слышно, что государь уезжает.

Ива продолжал сидеть у парты, опустив руки вниз. Он находился в столь подавленном состоянии, что мог бы, казалось, просидеть так несколько дней, не меняя положения. Не слыша никаких признаков жизни в ивином алькове, лорд Меленхейм зашел в большую комнату. Лицо его выражало неподдельное сострадание.

— Ободритесь, сэр Джон, не принимайте немилость короля так близко к сердцу, — сказал он, приближаясь неслышной походкой. — Он скоро вернется, уверяю вас, и в нем уже не будет подобной суровости. Я уверен, — он даже не гневается на вас по-настоящему.

«Что же будет, когда он разгневается по-настоящему, — подумал оруженосец, — если в заурядном случае он предлагает такие невыносимые испытания?» Он, правда, хорошо помнил один случай, когда Эдан, разойдясь не на шутку, истребил одним прикосновением левой руки целый сад и обрушил на Иву полное внутреннее ощущение этой катастрофы за его непослушание. Хотя тогда было очень страшно, и Норемдану никогда бы не хотелось испытать подобное еще раз, всё равно, этот кратковременный ужас не шел ни в какое сравнение с латинским переводом, который надлежало делать в походных условиях в отрыве от школьной атмосферы Альпи, без надежды на скорое окончание и помощь извне. И главное — в отсутствие самого короля. Кроме того, Ива даже в Альпи редко занимался письменным переводом с латыни. Отец Дормидонт чаще просил переводить устно и пересказывать. Норемдан писал на кольтанском с ошибками; переводя устно, некоторые обороты передавал правильно с третьего раза, после упорных поправок учителя. Сейчас, не занимаясь латинским языком около полугода, парень успел забыть многое из того, чему его учили. Словом, это была самая настоящая щучья жесть. Норемдан, конечно, не стал упоминать об этом, но сказал:

— Благодарю вас, милорд, вы очень добры, но даже если я буду надеяться на скорое прощение, мне не сделать того, что мне приказано, а без этого, думаю, государь не смягчится.

— Вы не должны настолько падать духом, милый сэр Джон. Дядюшка действительно иногда дает младшим витязям такие поручения, которые должны укрепить их мужество, а оно воспитывается только через самопреодоление. Другого пути здесь нет.

Это соображение заинтересовало несчастного Иву. Он положил бессильно опущенные руки на парту и вопросительного взглянул на собеседника.

— Позвольте мне рассказать вам о моей собственной жизни с государем, — продолжал принц, — и вы поймете, что вы не одиноки в вашем горе. Я рос без отца, дорогой сэр Джон, даже тогда, когда он был жив. Великий герцог Верданед не мог уделять мне внимания из-за постоянной войны и забот по манору. Он был убит в сражении, когда мне исполнилось семь лет, и воспитанием моим с детства занималась матушка.

— Ваш отец погиб при Хилдарсборне?

— Нет, несколько раньше, во время сильфийской войны с ардами. Мы с братом мало его знали. Наша мать — леди Тарвиада, родная сестра государя — часто ездила к нему советоваться по поводу нашего образования. Но, однажды, когда мы с братом отказались ехать на охоту во время дождя с другими юношами, она всерьез задумалась о необходимости передать нас на воспитание в мужские руки. Вскоре после этого события мы отправились в Альпи вместе с ней, и она оставила нас у дяди, несмотря на многослёзные просьбы брата. Он несколько младше меня. Тогда ему миновал десятый год, и он боялся расставаться с матушкой надолго. Государь принял нас, как своих сыновей, и занялся не только нашим образованием, но также воспитанием. У меня, как у вас, милый Джон, были уязвимые места жизненного опыта. Они, правда, лежали не в сфере книжной науки, а в области прямо противоположной ей. Дома все низкие обязанности воина за меня выполняли слуги: они ходили за моим конем, приводили в порядок оружие и снаряжение. Понятно, что я не мог ни развести костра, ни приготовить дичь, ни залатать или постирать свою одежду.

— Но всё это может делать оруженосец.

— Пусть так. Но согласитесь, сэр Джон, что, хотя вы тоже с детства были окружены слугами, и у вас был свой оруженосец, вы прекрасно справляетесь со всем этим, поскольку ваш отец показывал вам пример личной приспособленности к походной жизни. Одним словом, дядя нелицеприятно испытывал нас с братом. Самым невыносимым для меня был уход за конем. Не скрою, я хорошо держался в седле и ладил со своим скакуном, но мыть и чистить его было для меня сущей мукой. Я к тому же боялся своего жеребца, если не сидел у него на спине. Эдан, однако, даже слышать не хотел о моих невозможностях и пришел к тому, что отослал моего эсквайра прочь. Вы не можете себе представить, как я страдал. Но преодолевая себя каждый день, я стал находить удовольствие в том, что прежде меня отталкивало. Почему вы думаете, у меня до сих пор служит такой оруженосец, который не справляется со своими обязанностями из-за слабости здоровья?

— Его вам назначил государь?

— Именно так. Сэр Виттард очень кроткий, старательный и послушный, я привык к нему и не хотел бы другого слуги, но он так слаб и настолько подвержен простудам, что в походе я обычно слежу за своим конем и оружием сам, одновременно ухаживая за больным сэром Виттардом.

Эта история разжалобила чуткого Норемдана.

— Я могу ходить и за вашим конем, милорд, — сказал он заботливо. — Только прикажите.

— Благодарю вас, вы очень великодушны. Возможно, когда-нибудь я воспользуюсь вашей любезностью, но злоупотреблять ею у меня не получится, как бы мне этого ни хотелось, из опасения вызвать неудовольствие государя. Трудно бывает преодолеть себя только в начале, — промолвил принц, участливо возвращаясь к началу разговора. — Король советовал мне приниматься за нелюбимое дело в нарочито опрятном виде, чтобы этим подчеркнуть свою готовность к работе и бросить вызов собственному отвращению. Я всегда приходил в конюшню в свежей тунике, умытым и причесанным, словно собирался к девушке. Аккуратность настаивала меня на решительный и бескомпромиссный лад: если уж я надел все новое и приготовился к занятию особым образом, должен исполнить и само дело с начала до конца также аккуратно. Попробуйте и вы последовать методике государя по преодолению отвращения. Я могу даже предложить вам редкостную вещь — настоящее мыло из Альпи. — С этими словами принц извлек из-за пазухи кусочек мыла, завернутый в светлую замшу. Он был такой маленький и розовый, что Норемдану сразу вспомнилась леди Евлампида — совсем недавно невеста, а ныне молодая жена герцога Меленхейма.

— Вам дала это ваша прекрасная супруга? — спросил он, поглядев на это свидетельство домашнего уюта Альпи с некоторым пиететом.

— Конечно, нет. Она совсем не приспособлена к низким потребностям жизни. Она дала мне лишь две, по ее мнению, утешительных книги, одна из которых «Илиада» Гомера.

— Замечательный выбор. Мне неловко забирать у вас такую ценную вещь, — добавил Норемдан про мыло. («Илиада« не казалась ему чем-то исключительным).

— Нет, возьмите. То, о чем я вам сейчас рассказал очень важно. Отчего, вы думаете, государь почти всегда носит такую опрятную светлую одежду?

— Я не задумывался об этом. Она ему очень к лицу.

— Он носит ее, поскольку вынужден каждый день бороться с внутренним неприятием почти всех своих королевских обязанностей. Вы только подумайте: вам сейчас предстоит преодолеть себя лишь в одном, а у Эдана вся жизнь состоит из дел, к которым он с юности чувствует отвращение. Он был избран своим отцом Эвкамильдом IV для престолонаследия в обход старшего брата против своей воли. Он много раз упоминал при мне в разговорах, что у него нет никакой склонности к управлению, но что его призвание — быть странствующим рыцарем или садовником. Повеление отца он воспринял, по его же собственным словам, почти безропотно, как наказание за собственные грехи. В этой должности ему претит всё. Раньше он еще иногда надевал другие цвета, когда ухаживал за садом или лечил больных, но потом всё это отошло. Он совершенно смирился со своей долей. Последний раз я видел его в зеленой одежде, когда он ездил в Сильфиану в гости к леди Атинире — сестре эрла Торина, которую он продолжает любить, несмотря на ее холодность к его предложениям руки и сердца.

— Она ведь совсем старенькая!

— Да, но если бы она согласилась выйти за него даже сейчас, думаю, первая молодость вернулась бы к ней. Но это уж я совершенно не желаю обсуждать. Никогда не мог понять эту женщину!

Ива решил последовать совету лорда Меленхейма. Он сходил к ручью и тщательно вымыл руки песком и заветным мылом. Поскоблив немного ладони кухонным ножом в дополнение к простому мытью, витязь смог добиться удивительной чистоты. Он умылся, надел свежую тунику и расчесал волосы на две стороны. После этого он действительно почувствовал себя иначе, чем ранним утром, когда вернулся из Вияна в смятенных чувствах, едва ускользнув от галахардовой расправы и пережив негодование короля.

Когда он сел за письменный стол в чистой рубашке и с совершенно белыми руками, его внезапно посетило неожиданное воспоминание. Он вспомнил казнь изменника в Норемдане. Отец Ивы — тан Эгехарт приговорил одного из своих вассалов к смерти. Осужденный вышел на помост, устроенный во дворе наружного укрепления, в чистой тунике, подпоясанной синим кушаком, с волосами расчесанными на прямой пробор и стал кланяться на разные стороны. Сначала — тану, потом — его родичам. Отто Вирантар был бесстрашным воином и перед смертью был спокоен. Ива подумал, вспоминая его мужественное лицо и выбеленную щелоком рубашку, смог ли он сам быть таким же спокойным перед лицом смерти, которую принимаешь не в ожесточении боя, а вот так — выставленным на позор. Между тем, подобное могло с ним случиться до того, как он поселился в Альпи. Любой из военачальников юго-восточной Кольтаны, где он встретил свое пятнадцатилетие, мог приговорить его к усечению мечом за уклонение от службы в военное время, как это сделал его отец с Отто Вирантаром.

Как пережили время перед казнью в Ардане послы Эдана? Все ли были тверды? Ива представил себя, выходящим на помост вместе двоюродным братом короля Эдвином Рыжебородым в стане Таренбунда. И будто Эдвин уступает ему место первому, как более юному, чтобы избавить его от близкого лицезрения смерти. Норемдану вспомнилось, как они пировали вместе с братом короля. Тот любил поесть, и на последнем приеме послов в Альпи они потребили с ним на пару целого барана. Наверное, он был сильно исхудавшим там, в арданском плену — ведь их лишали пищи и питья несколько дней. Может быть, голод освободил Эдвина Рыжебородого от его обычных шуток?

Все эти мысли коренным образом изменили настроение оруженосца. Он представил себе собственную твердость, которая обязательно должна присутствовать у любого Норемдана перед испытанием. «Я был бы так же спокоен, как Отто, — сказал он себе, пододвигая к себе манускрипт и очинив перо. — Я ничего не боюсь, кроме осуждения Эдана. Мне всё равно, чем заниматься, находясь у него на службе, если это такая служба». Ива открыл книгу и стал читать.

Это было прелестное сочинение кольтанского инока Галактия Ореаса «О пользе растений», написанное век назад на прекрасном латинском языке. Ива в детстве читал произведения Ореаса в его авторском кольтанском переложении. Он знал его книгу «Юноше о лесных зверях» и стихотворную эпистолу «Как угодить матери». Последнее творение Иве очень нравилось, и он до сих пор помнил несколько стихов наизусть, хотя никогда не подозревал раньше, что его любимый Ореас — инок, и что он писал по-латыни. Узнав в книжных строках портрет своего старого знакомого, Норемдан обрадовался так, словно повстречался с любимым соседом в Великой сильфийской степи. Вступительное слово, написанное простым языком, отличалось совершенством и ясностью выражений. Ива почти сразу стал представлять, как бы это звучало по- кольтански, если бы милый Ореас задумал переложить и это сочинение. Книга начиналась с мирной сцены в лесу, когда ученый естествоиспытатель рассказывает своему ученику о красоте. Старец сначала объясняет истинный смысл и назначение красоты, а отрок задает множество вопросов, чтобы научиться отличать истинно прекрасное от ложно прекрасного в жизни. В ход шли рассуждения о словах и поступках, о форме предметов, их целесообразности и назначении. Иве понравились, как сами идеи, так и описание лесной прогулки. Старец казался мудрым, терпеливым и добрым, не занудой, не тираном. Ученик тоже обрисовался в приятном ключе: почтительный в обращении, внимательный, хоть и чрезмерно простодушный. Норемдан любил читать про то, как учтиво разговаривают другие, как они оказывают взаимные знаки внимания… Дома у него еще была книга без обложки — он до сих пор не знал, кто ее написал — начало рукописи было утрачено и двенадцатая глава начиналась сразу же с беседы мажордома и сенешаля о рыцарском вежестве. Ива любил перечитывать их разговор, который занимал большую часть книги, а в конце рассказывалось, как сенешаль победил великана Карлукана…

Он взял перо и стал медленно записывать небольшие предложения, которые он составлял на кольтанском с учетом своих орфографических возможностей: старался не использовать тех слов, где не был уверен в правописании. Вступление про лесную прогулку получилось короче, чем в оригинале, поскольку витязь решил немного смягчить недогадливость ученика и перевел его многообразные восклицания, свидетельствующие о его умственной несостоятельности, более односложно. Его почтительные обращения к учителю Норемдан, напротив, расширил и жалел, что не может здесь представить еще саарской вариант этих же обращений, поскольку в его родном языке словесные возможности семейного этикета были намного богаче, чем в кольтанском. Поскольку Норемдан прикладывал большие усилия, чтобы не делать лишней работы, в своем переводе он предпочитал выражения емкие, но не витиеватые, причем здесь его находчивость не знала предела. В результате этой усердной филологической деятельности текст ужался на треть. Убедившись, что смысл и основные прикрасы не пострадали от этого, Ива немного добавил от себя описаний леса, чтобы начало не выглядело слишком куцым.

Дальше шли сведения о лекарственных растениях. Здесь, к сожалению, не было живого разговора, однако, трактат в этом месте не становился скучнее — он всего лишь показывал себя другой стороной. Ребячливая непосредственность автора не исчезла, но направилась по иным каналам. Ива не знал многих слов, поэтому стал оставлять в своем переводе пробелы, чтобы позже спросить у лорда Меленхейма значение некоторых сочетаний.

Особое любопытство вызывали характеристики бальзамов и мазей на основе корешков, орешков, шишечек и почек. Ореас с глубоким чувством живописал, как следует снимать радужную пену с навара и по ее цвету и текстуре судить о свойствах снадобья. Каким ножом разрезать корни и как их сушить теплом ольховых поленьев. В какое время суток целебные действия стеблей более поразительны, и стоит ли избегать посещения болот в сырые и холодные месяцы при сборе лекарственных растений, если хочешь не на шутку угодить собственному врачебному призванию. Отдельная глава была посвящена изготовлению берестяных хранилищ для уязвимых влагой порошков, здесь же развивалась мысль о благотворном воздействии самого процесса плетения на настроение врача, который должен отучиться от поспешной небрежности, если она ранее была ему свойственна.

После рецептурной части объяснялись способы применения лекарств при разных заболеваниях. Описывались свойства недугов и методы их распознания по наружным признакам. Завершался рассказ портретом цветка или плода, исполненного коричневатыми чернилами по белому полю, покрытому меловым левкасом на золотой обводке, с разъяснением того, как его латинское наименование связано с кольтанском названиями христианских добродетелей. На основе этих рассуждений Ореас приходил к важным выводам о связи между природными склонностями человека и исцеляющими его растениями. Все ботанические термины давались на двух языках — по-латыни и в кольтанском варианте, но без применения ибернийских рун — латиницей. Многие названия были для Ивы новостью, хотя сами травы он узнавал в лицо, с восторгом рассматривая простые, но исполненные изящества перовые рисунки.

Ознакомившись вчерне с содержанием рукописи (раздел о минералах, названный «Занимательным лапидарием», он не стал читать), оруженосец продолжил работу над переводом. Когда несколько страниц были заполнены красивым саарским минускулом, он услышал на улице голос короля. Было понятно, что пришел сэр Кварт звать Иву на состязание по стрельбе, но получил от Эдана отказ.

— Может быть, отпустите его хотя бы посмотреть ненадолго, государь, — басил воевода со стороны полевой кухни.

— Нет, дражайший Отенальд, он наказан и никуда не пойдет сегодня, — отвечал король, и Норемдан услышал у печки грохот переставляемой посуды. Оруженосец сразу подумал о своем кухонном хозяйстве и о том, что приближается время полдника. Потом, испугавшись, что проголодавшийся государь не найдет готовых припасов, он поспешно вышел из шатра на улицу. Его взору предстал Эдан, который, засучив рукава, растапливал печь, в то время, как сэр Кварт стоял скромной горой под деревьями и робко наблюдал за ним из- под своих кустистых бровей.

— Иди на свое место, сэр Джон, и займись делом, — промолвил король строго, не поворачивая головы, и принялся поджигать в топке под дровами бересту.

— Позвольте мне помочь вам, сир, — пробормотал Ива, стараясь не смотреть на своего воеводу, уловив его сочувственный взгляд.

— Я прекрасно обойдусь без твоей помощи, — ответил Эдан и бросил на Иву беглый взор своих веселых глаз. — Собираюсь варить суп для лорда Меленхейма, чтобы он не занемог от отсутствия домашних блюд, а ты ступай и делай, что приказано.

Ива повиновался и снова сел в своем углу. Через некоторое время принц стал делать ему из библиотеки призывные знаки. Норемдан тихо приблизился к нему и выложил на стол свою рукопись с пробелами. Лорд Меленхейм поспешно заполнил все пропуски нужными словами. Молодые люди сели рядом и стали украдкой смотреть, что делает на улице государь.

Большой стол, сооруженный по поводу приема послов, по-прежнему стоял перед входом в шатер. Эдан сидел за ним с небольшой горкой овощей и чистил какие-то грязные клубни серебряным ножом. Они, видимо, были принесены недавно из леса, как и букетик душистых трав. На столе также были разложены загадочные бледные стебли и овощи из арсенала палатки, в их числе незнакомые фиолетовые плоды, напоминающие кольтанские кабачки. Король держал лезвие в левой руке и аккуратно снимал с них наружную пленку, не спеша, резал на опрятные кусочки и складывал в миску. Потом пошли в ход белесые стебельки и лесные травы. Когда заправка для супа была готова, Эдан сложил все в заранее сваренный бульон и отправился к печке. Там он принялся разогревать свою стряпню на медленном огне, беспрерывно помешивая в котелке деревянной лопаткой. Ива смотрел, как он пробует суп на вкус, добавляет в него соль и какие-то приправы, потом снимает пенку и меняет порядок дров в топке.

— Неужели государь часто готовит сам? — с удивлением спросил оруженосец.

— Не часто, но, если находится свободное время, он никогда не пренебрегает возможностью приготовить что-нибудь вкусное, — отозвался лорд Меленхейм. — Он научился этому, как и искусству врачевания, при дворе Арферойма Мудрого в Сильфиане, где провел годы своей юности. Он и в прошлом походе баловал меня своей лесной похлебкой. Думаю, вы скоро вполне распробуете, насколько это вкусно, хотя трудно угадать из чего сделано.

— Не думаю, что он удостоит меня такого обеда. Утром он был очень гневен.

— Посмотрим. Вы же не отказались выполнять перевод, который он задал вам, поэтому он непременно должен смягчиться.

Ива снова прошел на свое место и стал продолжать свою филологическую работу. Вскоре из тамбура послышался голос короля:

— Милости просим к столу, дорогие сэры.

Эдан вошел в шатер, придерживая полотенцем дымящийся котелок. Жилище наполнились вкусным запахом еды, хотя нельзя было точно сказать, какой именно. Запах мог показаться притягательным даже не самому голодному рыцарю. Ива поставил на лавку деревянный чурбан, служивший подставкой для горячей посуды, и принялся накрывать на стол. Когда тарелки были расставлены, король устроился за трапезой с большим половником. Где такая громоздкая вещь хранилась до этого, определить было трудно. Ива встал за креслом Эдана с водой для мытья рук, чтобы прислуживать. Король сначала не обращал на него внимания, но потом, обратившись, сказал:

— Расстанься, наконец, со своим тазом, дорогой, и садись за стол.

Оруженосец робко устроился подле принца. Эдан разлил суп по мискам. Никогда раньше Ива не пробовал ничего более вкусного, чем суп короля Эдана. Чувствовалось, что в основе блюда лежал мясной навар, но похлебка была кристально прозрачной с золотистыми колесиками жира на поверхности. Разноцветные кубики кореньев и овощей создавали непередаваемую мозаику. Первая ложка напоминала легкий бараний суп с шариками степного саараского тмина и ароматом вербены, вторая ложка показалась более жирной и мучнистой, но запах кушанья на этот раз был другим — в нем смешивался вкус жареного миндаля и лука, хотя на первый план выступал отчетливый и богатый тон мясной поджарки. Третий раз больше чувствовался вкус кореньев и базилика на фоне приятного костного навара. Блюдо исчезло также быстро, как появилось, поскольку все присутствующие отдали ему должное.

— Очень вкусно, государь, — поблагодарил принц, с сожалением оставляя тарелку. — Никогда бы не мог сделать ничего подобного.

— И это не удивительно, милый, ведь ты не воспитывался при сильфийские дворе, подобно мне. Впрочем, эти навыки не всем могут пригодиться, исключая, конечно, оруженосцев и их ближайших коллег по устройству быта в полевых условиях.

Ива не мог ясно представить своих коллег по полевым условиям, кроме, разве что, Дана, который умел всё на свете.

— Обойдемся, однако, без коллегиальности в нашем случае, — продолжал король. — Ива, ты обязан освоить простейшие приемы сильфийской кулинарии, иначе мы не сможем достойным образом следить за здоровьем лорда Меленхейма.

— Мне досадно, государь, что вы выставляет меня перед сэром Джоном в столь неприглядном свете, — заметил принц.

— В природной чувствительности к бытовым катаклизмам нет ничего зазорного, ваше высочество, — промолвил король, с удовольствием собирая со стола пустую посуду. Оруженосец хотел отнести ее к ручью, мысленно связывая понятие бытового катаклизма со своей собственной стряпней, но Эдан строго посмотрел на него и сказал:

— Оставим временно низкие потребности жизни за бортом нашего сознания и займемся проверкой филологических изысканий Ивы Норемданского.

«Чем он так доволен? — думал про себя опальный оруженосец, — Сейчас вставит какую-нибудь пилюлю». Он сходил за своей рукописью в альков и подал ее королю. Тот пробежал текст глазами и сказал:

— Не так уж плохо для первого раза. Продолжай свою работу сегодня вечером и завтра утром. Я думаю, ты догадываешься, что на воинские учения тебе путь пока заказан.

«Отличное известие», — подумал Ива, стараясь выглядеть почтительным и не обнаруживать явно своего разочарования.

— Я вижу, ты держишься молодцом, — продолжал король всё с тем же довольным видом, — но наберись терпения, поскольку, если ты хочешь служить у меня и вполне развить свои способности, которые не смогла задушить даже твоя беспримерная лень, как это видно по изрядности твоего перевода, тебе придется освоить все необходимые навыки для служения оруженосца. Они заключаются, конечно же, в умении лечить раны и готовить удобоваримую еду. На пути к достижению этих целей мы прочтем несколько полезных трактатов на латинском языке, хотя и твоя кольтанская орфография нуждается в некотором внимании.

С этими словами Эдан взял из набора загадочных вещей, стоявших в ивином алькове, маленький скальпель и принялся вычищать в рукописи грамматические ошибки, внося свои исправления. Оруженосец стоял рядом и смогрел, как среди палимпсеста расцветают буквы необыкновенной красоты. Казалось бы, всё было то же самое, что и у Ивы, но настроение новоявленных символов было иным: готовая строчка, в сравнении с новыми переселенцами, выглядела как ряд обтрепанных гладиаторов на фоне редких, но стройных фигур образцовых легионеров. В буквах Эдана не было чрезмерной утонченности, поскольку саарской каллиграфический стиль не требовал этого, но общая стать начертаний выражала больше мужественного спокойствия и предсказуемости.

— К отцу Дормидонту мне тоже путь заказан? — спросил Ива на всякий случай, хотя догадывался по довольному виду Эдана, что тот настроен непримиримо.

— По крайней мере, на завтра. У нас не будет возможности на посторонние занятия.

«Хорошенькое дело, — думалось Норемдану. — Что же тогда считать на войне не посторонним занятием?» В любом случае, он не собирался возражать королю, тем более, еще в саарском походе Эдан ясно дал понять круг своих воинских приоритетов, состоявших в воспитании молодежи и исцелении враждебных витязей.

Ива покорно сел возле своей раскладной парты и стал чинить перья. Король некоторое время наблюдал за ним, но потом устроился в своем алькове с книгой. В присутствии Эдана литературная работа не вызывала такого сильного отвращения, как вначале. Кроме того, определилось главное направление этих усилий, устремленное на изучение трактата о лекарственных растениях. Ничего против подобной практической стороны Норемдан не имел. Более того, когда он стал задумываться о личной возможности составлять все эти интересные химические составы и бальзамы под руководством государя, его смущение перед обильной книжной деятельностью испарилось почти полностью.

Он занимался переводом до вечера и вышел только на закате, чтобы почистить королевского коня, наносить воды и помыть посуду. Поскольку приближался банный день, оруженосец еще собрал горку камней, чтобы впоследствии устроить полотняную парную по примеру князя Медемонда. На ужин Ива решил предложить сваренное еще раньше пшено и напиток из сушеных груш. Когда он собрал на стол, государь закончил чтение и вышел в большую комнату.

— Сегодня мы славно поработали и, надеюсь, заслужили некоторый отдых, — промолвил он с сияющим видом, хоть и без улыбки.

«Приберегает ее для более подходящего случая», — подумал оруженосец, подставляя королю тарелку с кашей.

Ужин прошел чинно и благообразно, и вскоре все обитатели шатра легли спать. Иве, однако, плохо попивалось на новом месте, потому что он не мог лежать среди свитков, книг и инструментов с чистой совестью. В такой обстановке расслабиться было невозможно, поэтому, как только Эдан заснул, он перебрался в тамбур и лег там на землю поверх конских попон. Сразу же благодатный сон принял его в свои глубокие объятия.

Проснулся он от подозрительного шороха на улице. Ива обычно спал в разгар ночи очень крепко, но само его положение на земле возле входа в палатку еще с детства, когда он ездил на охоту с отцом, настраивало на бдительный лад, минуя сознание. Во сне он словно прислушивался к шагам хищного зверя, и при малейшей тревоге просыпался. Так произошло и сейчас. Он вскочил на ноги и вышел на улицу, прихватив меч. Прямо напротив летней кухни он увидел смутные тени, сопутствуемые арданской речью.

Норемдан не заставил непрошенных гостей надолго оставаться в неведении, относительно его присутствия.

— Сдать оружие, — проговорил он шепотом, чтобы не разбудить спящих в шатре, и схватил одного из ардов за шею. К его удивлению это был его старый знакомый — рыжебородый воин из свиты Таренбунда. Сила хватки, была, однако, явно несоразмерна сложению и телесной крепости плененного витязя, и он с хрипом стал ниспадать на землю. Чтобы не тратить времени по-напрасну, Ива одновременно дал хорошего тумака второму парню, пытавшемуся вмешаться. Тот упал навзничь к ногам бдительного оруженосца.

— Сэр Джон, прошу вас, остановитесь, — раздался из темноты мягкий прешепетывающий голос, выговаривающий по-кольтански с переливчатыми арданскими растяжками на гласных. — Мы безоружны. Отпустите графа Ротвинда и выслушайте нас.

Ива оставил рыжебородого в покое, но стал придерживать его, чтобы тот не упал. Он продолжал хрипеть, судорожно хватаясь за плечо Норемдана. Из глубокой тени выступил молодой рыцарь с золотой цепью на голове.

— Вы до сих пор здесь, милостивые государи? — сказал Ива, немного смиряя свой первоначальный порыв. — Что вам надобно?

Переводчик заговорил в ответ спокойно и с оттенком торжественности:

— Я — герцог Фаво Таренбунд, граф Ротвинд Мортваш и его брат — барон Соно Гинтар пришли сюда искать покровительства короля ибернийской Кольтаны и возможности служить ему в этом походе и в мирное время на земле ибернов вдали от нашей родины.

Эти слова поразили оруженосца, хотя еще в северном саарском походе он видел глубокую привязанность к Эдану тех пленных, которые были исцелены им или удостоились сражаться с ним в поле. Все раны, нанесенные десницей короля, вскоре совершенно исчезали, а побежденные не только не нуждались во врачебной помощи, но излечивались от тех болезней и увечий, которые имели до сражения. Ему тогда особенно запомнился один седой одноглазый воин, раненый Эданом в грудь, который лежал на морской гальке, умирая. Казалось, ничто не может его спасти. Отроки короля отнесли его к шатру государя и положили там на траве. Вечером того же дня Ива видел его совершенно здоровым и, более того, смотревшим обоими глазами. Он был в числе других военнопленных доставлен в Альпи; насколько знал Норемдан, отказался от выкупа своих родичей, чтобы остаться на службе в Кольтане, и был одним из немногих, кто смог уговорить воевод взять его в арданский поход. Хотя многие пленники Эдана остались у него на службе, ардов обычно не зачисляли в дружину во время военных действий против их соплеменников. Поскольку Ротвинда Рыжебородого Эдан давеча исцелил от — как ни крути — смертельной- таки раны, сделанной сгоряча Норемданом (надо вообще было действовать осторожнее — но это так — на будущее), его желание остаться с королем не вызывало удивления. Возможно, его брата — барона Гинтара — тоже можно понять — показал родственное единомыслие (он, кстати, не так уж был плох после потасовки — именно он дал Иве изрядный разъезд по зубам — хорошо хоть челюсть пока двигается — хоть с трудом). Но Фаво — родственник Таренбунда…

— Меня удивляют ваши речи, милостивые государи, — ответил Норемдан, облокачивая Ротвинда о печку и брызгая ему в лицо водой из котла, оставленного на плите для утренней стирки. Он приподнял поверженного Соно с земли и усадил его на чурбан под навесом. — Мы ведем военные действия против Арданы и вашего короля. Не хотите ли вы сказать, что вы решили переметнуться, несмотря на вассальную присягу?

— Ваше недоумение справедливо, дорогой сэр, — твердо ответил Фаво, — но, если вам угодно называть наши действия именно так, мы не можем и не хотим искать для них более благовидные названия.

— Понятно, — протянул оруженосец и вложил свой клинок в ножны. — В любом случае, господа, король не может дать вам аудиенцию сейчас, он почивает. Приходите утром.

Сказанное было слишком очевидным, чтобы здесь можно было что-либо убавить или прибавить, однако, молодой герцог с волнением ответил:

— Нам некуда идти, милостивый государь. Более того, несмотря на неурочный час, мы нуждаемся в укрытии, чтобы не быть осужденными моим дядей за измену. Он уничтожил некоторых из своей свиты, включая сэра Овистана. Нас ищут, мы находимся в смертельной опасности.

«Этого еще не хватало», — подумал Норемдан и спросил:

— Вы полагаете, что состоится ночная облава?

— Она уже состоялась, дорогой сэр, — сказал Фаво тревожно. — Нас ищут рабы короля Ирда с борзыми собаками.

— Мельхиор не мог допустить такой произвол в своем демократическом государстве, — заметил Ива, начиная поддаваться смятенному настроению ночных гостей.

— Он ничего не знает. Он уверен, что посольство отбыло на перешеек сегодня утром вместе с торговыми стругами офиманских купцов, поставляющих в Ардану воск и лен.

— Знаю эти корабли, — ответил оруженосец, чтобы немного оттянуть принятие решения, — это синие челны тана Мальдвина с западных островов — они часто заходили в королевскую гавань Альпи. — Пока он говорил это, в голове у него было совершенно пусто: нужно решение там отсутствовало. — Не думаю, что вам грозит опасность, милорд, — добавил он. — Король Ирд не будет угрожать собственному племяннику.

— Вы его совсем не знаете, милостивый государь. Однако я не только хотел бы спасти свою жизнь, но больше не возвращаться в Ардану, когда узнал Эдана Альпи.

— Что же вы предлагаете?

Молодой герцог смущенно молчал. Тогда в разговор вступил Ротвинд Рыжебородый. Он без всяких предисловий устремил на Иву взгляд своих черных глаз, которые, казалось, обжигали в темноте, и проговорил:

— Тухарен мас да Эдано хавис. («Спрячь нас в шатре Эдана»).

За ручьем послышались звуки, которые обычно издает разгоряченная свора охотничьих борзых, напавших на след. Псы пронеслась мимо вниз по руслу.

— Ах, конечно, милости просим, — обрадовался Ива. — Но я должен буду обыскать вас и слегка связать, потому что, хоть и не сомневаюсь в правдивости ваших слов, не смею подвергать короля даже эфемерному риску.

— Как вам будет угодно, сэр, — выступил вперед молодой герцог, слегка краснея.

Он отдал Норемдану кинжал и протянул вверх свои тонкие руки. Ива стал тщательно обыскивать, дивясь его жалкой почти мальчишеской худобе и забрал у Фаво еще ножик из писчего прибора. Ротвинд Мортваш отдал оруженосцу свой обеденный нож и терпеливо ждал, когда Норемдан окончит свои бесплодные поиски, сверкая на него из темноты голодными глазами.

«Они ужасно жалки, — думал Ива с состраданием, — бедные парни, как их угораздило!»

У барона Соно он забрал, кроме стилета, кистень, которым тот на днях прошелся по ивиным зубам.

(«Нужно будет взять на вооружение эту форму — гораздо лучше моей, и пластина на нужном месте»).

После обыска Ива отвел гостей в наружное отделение палатки и принялся связывать им руки. Все были грустны и безропотны. Норемдан хотел постелить им медвежьи шкуры в библиотеке, чтобы беглецы могли отдохнуть, но, заслышав снаружи собак, выскочил на улицу. Несколько псов рыскали прямо под вязами. Ива запустил в собак большим поленом, больше напоминавшим бревно, а когда на поляне показались смуглые арданские отроки в железных ошейниках и бронях, крикнул им из темноты на смеси арданского и саарского:

— Дите да нуми вир хавис, бедданвишко. («Это шатер нашего короля, недоноски!»).

С этими словами он принялся кидаться в ардов валунами, заготовленными для бани. Часть слуг короля Ирда отхлынула в сторону, сопровождая свою ретираду криками и стонами. Поскольку несколько человек с собаками появилось с другой стороны, Норемдан выхватил факел, приколотый у коновязи, и, отгоняя псов огнем, стал вытаскивать из-за пояса боевой рог, чтобы перебудить весь стан. Заметив этот жест, арды исчезли, как тени, среди деревьев. «У Эдана, как всегда, — ни людей, ни охраны, — думал он, вглядываясь в темноту, — в этом, конечно, что-то есть».

Ива вернулся к своим пленникам. Они не смели изменить своего положения и стояли со связанными руками у входа. Оруженосец решил не связывать Фаво, поскольку тот выглядел очень усталым и ослабевшим. Только Ива начал стелить постели, в библиотеку вступил Эдан. Он держал в руке масляный светильник, слегка щурился на свет и, зябко переступив босыми ногами по земляному полу, сказал:

— Развяжи, пожалуйста, наших гостей, Ива, и возьми подушки из большой комнаты.

— Слушаюсь, государь.

Завидев короля, Ротвинд Рыжебородый устремился к нему с той же поспешностью, с какой давеча порывался на убийство. Он приклонил колени и приник к деснице государя, осыпая ее поцелуями и бессвязными словами. Двое других застыли в глубоком замешательстве. Соно понурился и бессознательно прижимал к груди связанные руки. Раскрасневшийся Фаво хотел говорить, но его губы только беззвучно дрожали. Видя состояние арданских витязей, Норемдан поспешно перерезал ремни на запястьях барона и сказал:

— Его светлость Фаво Таренбунд и его вассалы желают служить вам, государь.

— Прекрасное известие, — отозвался король безмятежно. Он поднял с колен разгоряченного Ротвинда и добавил, обращаясь к Иве:

— Принеси мне шерстяную мантию и красного вина господам рыцарям.

Эта шерстяная мантия давно вызывала ивин интерес. Она была связана на спицах из овечьего руна матерью Эдана и украшена снаружи кисточками из витого золота. Ее государь надевал и дома, и на торжественных приемах. Норемдан давно хотел рассмотреть ее вблизи, поэтому ее простой и грубый вид не мог его разочаровать. Он быстро исполнил приказание, но, накидывая мантию королю поверх его туники подумал про себя: «Теперь не поспишь — уже пошла кутерьма, если он расположен устраивать ночные заседания. До завтрака еще две стражи, хоть бы не сидели долго — что балаболить попусту — и так все ясно». Ива разлил вино по бокалам и встал за королевским креслом, с трудом подавляя зевоту и протирая глаза. Из библиотеки ему был виден лорд Меленхейм, спавший сном младенца в своем алькове.

Эдан повел с беглецами беседу на их родном языке. Они оживились и стали говорить почти одновременно. «Ну, это совсем неинтересно, — решил Норемдан, то и дело подливая вино. — Сейчас еще напьются с голодухи и будут болтать так, что совсем не остановишь». Как назло, готовых припасов не было: Ива имел обыкновение подъедать остатки с вечера. Пока он размышлял, что можно было бы поставить на стол для предотвращения изжоги, на улице снова послышались арданская речь и шорохи. («Опять кого-то несет нелегкая. Вина на всех точно не хватит»),

— Сэр Джон, пригласи новых гостей к столу, — сказал Эдан и добавил по- ардски, возвысив голос: — Лове дисмо, туре та вишемо, герде. («Милости просим, давно вас ждем, господа»).

Пришельцы замерли в полумраке и не показывались. Норемдан вышел в ночь. Воздух уже был полон влагой утренней росы. Пелена прохлады стелилась по ногам вкрадчивой паутиной. Еще четверо послов жались тесной стайкой возле печки. Ива знаками стал приглашать их зайти в шатер, но потребовал по- саарски сдать остатки оружия. Витязи подчинились этому повелению охотно и как-то даже весело. Их внешний вид, однако, оставлял желать лучшего: почти все были ранены, на многих была изорванная одежда, покрытая красноватой анитанской глиной. Увидев в шатре ночной пир во главе с Эданом, они застыли в изумлении и не решались войти, но потом герцог Фаво с багровыми щеками и нетвердой походкой приблизился к ним и пустился в бурные объяснения. Его громкая речь разбудила лорда Меленхейма, который в ужасе вскочил со своего ложа, но, увидев пьянку в библиотеке, невольно опустился назад на свое место.

«Если эти парни еще немного примут хмельного, — подумал Ива про раненых, — их совсем развезет».

— Сэр Джон, сходи к Дамиану Аллалейху за дичью, — промолвил король, с улыбкой пригубляя бокал, — мы могли бы позавтракать заблаговременно.

Зайдя в центральный альков, Норемдан прихватил королевские пунты и снова вышел к пирующим. Там уже шла задушевная беседа, в которую трудно было бы вмешаться. «Ладно, пусть делают, что хотят, — решил про себя оруженосец, застегивая под столом ремни на обуви Эдана — только бы не простудили короля на сквозняке и не попадали бы в обморок раньше времени». На ходу он поджег факелом дрова в печке и кинул в котел, предназначенный для утреннего кипячения белья, половину всего запаса крупы. («Все арданские мужики чрезмерно худосочные. Без каши они не окрепнут»).

Когда Ива добрался до шатра Аллалейха, горизонт начал белеть. Дан еще спал, но оруженосец издалека почувствовал приятный запах жареного мяса. «Слава Богу, — подумалось ему, — он вчера пришел с охоты непустой. Хорошо бы, добычи хватило на всех». О втором кабане мечтать, конечно, не приходилось, поэтому Ива не стал смотреть на улице, но сразу вошел в палатку и принялся шарить в тамбуре среди хозяйственной утвари.

— Доброе утро, сеид, — услышал он изнутри. — Надеюсь, вы здоровы и Господь благословил вас сладкой ночью.

— Да, вполне. Как насчет еды?

— Приготовил девять довольно крупных куропаток. Они лежат на столе слева в плетеном корыте под кошмой.

«Неплохо, но с завтраком я пролетаю — на меня дичина не распространяется, ну, ничего, — благодушно подумал Норемдан, — зато вся честная компания хоть поест».

— Есть еще два кролика, господин, — продолжал Аллалейх, накидывая изящным жестом себе на плечи бешмет, — но я еще не приготовил их.

Ива с чувством глубокого удовлетворения завернул бадью с куропатками кошму и ответил:

— Можешь не готовить. Только обдери и принеси угром мне.

Вернулся Ива в шатер Эдана вовремя. Хотя короля уже не было, а лорд Меленхейм утверждал, что он уехал в ставку тана Бармальдана по неотложному делу (как всегда, один без свиты и охраны, и это так ужасно, сэр Джон), дел было невпроворот. Застольная компания притихла, но не расходилась. В центре стоял большой масляный светильник, напоминавший толстую луковицу с широкой ботвой, и бросал багряные отблески на смуглые лица изможденных иностранцев. Вокруг светильника стояли серебряные кубки с вином и без него. Они отбрасывали причудливые тени на белую скатерть, и тени эти напоминали огромные синие грибы из сновидения пьяного лесничего. При виде Норемдана собрание слегка ободрилось (Герде Ивас, да Эдано мульдемареш!) Ива поправил ослабевших гостей на стульях и начал резать дичь и накрывать на стол по второму кругу (одну птицу отложил для короля отдельно). Амфора с красным исчезла, явился грушевый отвар, запревшее, грязноватое, но вполне уже мягкое пшено с запахом гари и дичь в изобилии. Голодные гости с благодарностью принялись за трапезу. Ива прислуживал и наблюдал за ранеными: двое были совсем плохи, вторая пара — вполне удовлетворительна. Убедившись, что все при деле, Ива отправился в лес за шмелявкой и аливербоной. «Еще найди всё это в полумраке, — ворчал он про себя, пытаясь умерить голодное урчание в животе, — ну, ничего, положу их спать и поем». В роще было уже светло и аливербону удалось найти почти сразу, зато шмелявка пряталась под камнями и встречалась редко. Пару раз он перепутал ее с другим мхом, но потом заметил разницу. Оруженосец сложил все растения за пазуху пышным бугром и поспешил домой. Трапеза подходила к концу, и все гости имели вполне законченный вид. Ива проводил первых трех до постели, помог им раздеться и притушил свет в библиотеке. Потрепанная четверка участников застолья смотрелась воспаленной и неблагополучной. Норемдан наскоро промыл им раны кипяченой водой и вином и, уложив в постель, пошел варить белый бальзам. Широко открывая слипающиеся глаза, он тщательно растер мох в ступке без земли и корней. Поставил на огонь чистую воду и стал щипать аливербону. Ее сладковатый запах действовал усыпляюще. Цветочная горка росла на столе, но Ива несколько раз падал в нее носом. Вдруг он услышал тихие шаги за спиной. Это был граф Мортваш Рыжебородый.

— Я — помогать, могу помогать! — твердил он на кольтанском.

— Говори на своем языке, а я буду — на своем, — отозвался Норемдан по- саарски, воспрянув от дремы, — но лучше иди поспи — еще рано.

Ротвинд, однако, сел рядом и стал энергично отделять соцветия. Когда вода закипела, Ива бросил в нее цветы, подложил еще дров и поставил снова разогреваться остатки каши с коричневыми шкварками. Когда лечебный бальзам после добавления шмелявки стал в точности похожим на снадобье Эдана, Ива осторожно процедил его через накомарник лорда Меленхейма (можно потом будет всё постирать) и, поев каши, пошел посмотреть больных, предварительно поставив на огонь котел для белья, который до этого пришлось отчистить от пригара ускоренным способом при помощи топорика и какого-то сильфийского лубяного мешочка из арсенала Таленира. Мортваш следовал за Ивой по пятам, предупреждая его желания.

Оруженосец добросовестно намазал всех страждущих лекарственным снадобьем. Поскольку он помнил, что Эдан оставлял давеча все раны под бальзамом без повязок, он положил витязей просыхать, бросил их нижнюю одежду в кипящий котел, помыл руки и сел в своем алькове за рукопись.

Он стал листать трактат Ореаса в надежде прочитать что-нибудь про шмелявку с аливербоной. Вскоре на странице появился знакомый абрис утонченного растения с мягкими метлистыми соцветиями и мелкими стрелками по высокому стеблю, рядом книжник нарисовал аляповатые лапки серого мха, струившиеся из розетки. Иву интересовала дальнейшая судьба собственного бальзама и его свойства после хранения. Ореас красочно представил процесс растирания шмелявки и призывал терпеливо сносить пыльные выхлопы, щекочущие нос, а также усыпляющие пары мреющих цветков. Оруженосец пропустил небольшое похвальное слово терпению и упорству, написанное античным гекзаметром, и перешел к описанию самого бальзама, который автор называл «Суспензией аббатисы Матильды» или «Белым Матилином» (Matilina Alba). После разбора формы растений с точки зрения их подобия небесным светилам, инок Галактий пустился в рассуждения о том, как скорченная текстура серого мха символизирует согбенного преступлениями грешника, но потом, размягченная теплой водой, расправляется и, подобно фениксу, воплощает духовное радение. Проглотив и эти сведения, оруженосец заглянул в конец статьи. Хранить матилин после приготовления не следовало и Норемдан порадовался, что не стал медлить с его нанесением. Поскольку для повторного использования суспензию нужно было «оживлять желвачным корнем», Ива решил не хранить остатки снадобья, но, намазав им красно-черный синяк у себя под ребрами, болевший, как тещина прорва, выплеснул излишки в печь.

Король, прибывший к позднему завтраку, застал своего оруженосца за письмом. Ива накрыл на стол для Эдана и принца, а сам пошел посмотреть белье. Когда одежда была развешана на ветру, а орфографические ошибки перевода поправлены королем и лордом Меленхеймом, Ива надеялся, что у него появится свободная минута, чтобы спокойно посидеть возле ручья или поглазеть с пригорка на учения сэра Кварта. Однако, едва он вышел на солнышко, расправив плечи, на горизонте появилась сильфийская кавалькада.

Норемдан в ужасе вбежал в шатер и забился в свой альков.

— Иди седлай лошадей, Ива, — сказал ему король, — едем в Виян на свадьбу Эдвина Таленира.

Оруженосец поплелся исполнять приказание. К своему удивлению он увидел у коновязи своего белого жеребца, который, измученный долгой разлукой, не находил слов для выражения своего восхищения.

— Я так тосковал без тебя, — признался конь со слезами на глазах. — Позволь в этот раз мне сопровождать тебя в город. Эдан нарочно привел меня сюда для этого.

— Парусеня, милый, я и сам скучал без твоего общества, но мое новое назначение немного выбило меня из привычной колеи.

— Может, это и к лучшему, господин, ваша привычная колея не во всём была безупречна.

— Что верно, то верно, — согласился Норемдан и стал чистить гнедого для лорда Меленхейма.

Поскольку королевский жеребец стоял под седлом и не казался особенно взмыленным, Ива не стал его трогать. «Хорошо еще Парус блестит, словно кристалл, — подумал витязь, подтягивая подпруги на гнедом, — Аллалейх — настоящий кладезь утешения в некоторых случаях».

До коновязи доносилась медленная сильфийская речь эрла Торина Старого — пра-прапрадеда жениха. Поскольку она продлилась до полудня, Норемдан успел сводить своих коней к ручью, накупаться, половить раков с Ротвиндом Рыжебородым и сбегать к сэру Кварту, чтобы узнать результаты вчерашнего состязания по стрельбе. Поставив вариться зайчатину, принесенную Аллалейхом, Ива объяснил Ротвинду, как тот должен следить за супом для раненых. Покуда эрл Торин совершал заключительные коленопреклонения и лобзания, Ива тихонько проник в палатку через боковой разрез, напялил парадный дублет и повел коней государю и принцу.

К счастью, сильфы поехали в столицу своим ходом, а Эдан, ободрив своего коня веселым посвистом, помчался вперед. Ива с восторгом устремился за ним, упирая в стремя золотой королевский штандарт. Никогда еще он не чувствовал себя таким счастливым. Мимо проносились яркие облака зелени. Небо светилось ясной синевой, которая была повсюду. От теплых потоков ветра и быстрой езды тело казалось невесомым и податливым, как корабельный парус. Полет длился мгновение за мгновением, и одно было слаще и длиннее другого. Ива ехал справа от государя с небольшим отставанием и ему был виден статный силуэт короля, против солнца отточенный и ярый, словно клинок. Лучи горели в его развевающихся волосах белым золотом, а на прекрасной деснице, свободно придерживающей поводья, колебался цветок шиповника, заложенный за раструб боевого наруча. Эдан иногда слегка склонял голову на бок и, поймав ивин взгляд, ускорял ход, словно стараясь оторваться от него. Оруженосец каждый раз тоже горячил коня, неотступно следуя за своим королем. Это повторилось несколько раз, так что под конец началась действительно быстрая езда. Все деревья, небо и холмы смешались в один голубовато-зеленый поток, но король и его оруженосец мчались быстрее и быстрее. Сердце Ивы таяло и замирало, он ждал и видел только веселый взгляд государя. Иногда вихрь скачки показывал то светло-русую прядь, завивающуюся волной, то цветок шиповника на рукаве, потерявший несколько лепестков. К сожалению, Виян когда-нибудь должен был приблизится, и это произошло. Сначала стали видны позолоченные деревянные кровли королевского дома, потом ребристые выступы каменный стены, а потом из-за холма вынырнули широченные Волчьи ворота. Всадники влетели в город и поехали по центральной улице почти шагом.

Виян казался оживленным, как никогда, но это оживление мало занимало оруженосца. Он весь был в этой безмятежной скачке, а в груди что-то тлело и обдавало теплом, которого хватало и голове, и ногам и даже крыльям, если бы они были у Ивы. Он был так полон близким соседством государя во время всего праздника, что ему было трудно отвлечься на другое. Очнулся он только тогда, когда Берегонда Норская в длинных колтах подвенечного убора поднесла ему на блюде стопку сладкого сикера и подала ее дрожащими пальцами. Колты скользнули со звоном вниз по шелку, когда она кланялась ему в пояс как почетному гостю. Тут только Ива заметил, что сидит на пиру, и невеста обносит всех вином и медом. Гридня была полна гостей. Сильфы стояли плотной белой стеной за скамьями родичей жениха. Скамьи родичей невесты были почти пусты. Только на дальнем конце стола выделялся лорд Эремхейд своей красной одеждой, словно гроздь поздней рябины на снегу.

Пир катился дальше. Одно сменяло другое, но у Норемдана оставалось только два воспоминания — это государь и его милостивый взгляд, дрожащие пальцы Берегонды. Ива потом долго думал о них и размышлял, как она прекрасна и жалка. По обычаю дружка дважды должен был плясать перед кругом — с невестой и без нее — веселую альдейду, любимый танец поживших всласть воинов, любящих смотреть на женитву молодых. Сначала он не заметил своей очереди, но догадался после, когда его вытолкнули в круг. Лихо ходил он с саарском притопом по ряду шумных гостей, они били в ладони, но волынка и цимбалы заглушали клики пирующих. Сменяют вой волынки усталые арфисты, но не отпускает дружку сильфийская свадьба. В который раз проходит Ива с молодецкой пляской, но внезапно вступает в круг Берегонда. Не приближается в альдейде дружка к невесте — на расстоянии разорванной уздечки грохочет он, не приближаясь. Она же плывет тихо, как юный месяц, и потоки далекого грома не колеблют озерной глади. Слегка трепещут ресницы из-под струйчатого шелка, и дрожит на них одна единственная звезда. Но вот со звоном обернулась невеста, и звезда прокатилась простой каплей непрошенной росы.

Давно уже отошли все пляски, отходит и пир. Ведут молодых по травяным кошмам в сосновый терем. Сыплет Ива хмель под ноги Берегонде, в жениха бросает ячмень и просо.

Но женитва не исчерпала себя и наполовину. После славления молодых гости исчезали, жених и невеста разлучались, следуя каждый со своим поездом. На следующее утро после венчания в церкви предстоял такой же шумный день, а потом еще восемь дней сильфийская свадьба гуляла сама по себе.

На третий день пиров в Вияне государь подозвал к себе своего оруженосца и, глядя в его осунувшееся лицо, сказал:

— Не пора ли тебе прерваться, дружок? По-моему ты перетрудился сверх меры.

Это была истинная правда. Ива с самого начала понял, как трудно быть другом жениха, и теперь плыл по течению, не сопротивляясь. Во время всего праздника он не смел притронуться к хмельному, страшился произнести перед государем что-либо неподобающее во время положенных ему прибауток. Плясал столько, сколько требовали родичи жениха и родичи невесты. Много есть он не мог и не хотел — как тогда плясать? Сон изменял ему ночью, потому что праздник каждый раз простирался за полночь, а еще в сумерках полагалось идти в церковь. От шума в голове стоял перезвон, а вся риза пропиталась запахом ладана и не выпитого вина.

— Прикажите, государь, — проговорил он устало.

— Вернись в мой шатер, а я приеду позже, и мы будем готовиться к выступлению в Черную Ардану.

Черная, или Полунощная Ардана была скалистой землей, пролегавшей острым полумесяцем к северу и югу от Янтарного пролива, отделившего приморскую Анитанию от южного Мерцающего перешейка. Он представлял собой гряду затопляемых островов, когда-то представлявших собой цельную гористую косу, связывающую Анитанию с южной оконечностью Арданы. Эти земли опустились в море, после того, как в них образовалось лежбище большого крылатого дракона, выпестовавшего там своих птенцов.

Обозы короля Эдана и войско уже третий день шли к Янтарному проливу по травянистым полям, покрытым жесткой голубой осокой. Переход на Твердый мыс перешейка беспокоил всех, но это в войске не обсуждалось. Пройти через затапливаемые островные участки представлялось возможным только во время отлива. Весь путь по Мерцающей косе занимал четыре дня; необходимо было пережидать несколько приливов на незатапливаемых точках косы. Это был остров Святой Ульрики, земля Вознесения, утесы Ромул и Рем и Кильдевойтова отмель. Эти места были пустынны, но они охранялись издалека крепостями, возведенными на Твердом мысу.

Недавно поступили известия, что дружина тана Горана Норемдана взяла два больших укрепления с западной — наименее удобной стороны перешейка. Сколько тан сможет удерживать эти цитадели было не известно — в любом случае следовало торопиться. Король, однако, щадил силы воинов для трудного перехода по Мерцающей косе и войско двигалось с умеренным рвением. Эта неспешность движения и неизвестность становилась главным источником тяготы для дружины. Но король говорил, когда они ехали рядом с Ивой во время дневного перехода:

— Они желают приблизить к себе горечь, потому что страшаться неизвестности, и хотели бы уже сейчас страдать, но не пребывать в неведении о грядущем страдании. В таком настроении нет никакого смысла. Неужели Господь попустит нам испытания превыше сил. Никогда!

С этими словами государь понуждал своего коня устремляться вперед и нагонял головные отряды дружины, которые вел Бармальдан. Тан в последнее время очень изменился. Для начала, Эдан отправил в его сотню на службу пятерых арданских послов, которые просили у короля убежища. Когда Бармальдан увидел их, он потерял дар речи. Приказ же государя о том, что рыцари короля Ирда не только будут служить под его началом, но, не участвуя в боевых действиях против соплеменников, останутся помогать по части писем и приказов в его ставке, естественно, не мог улучшить его состояния. Когда же король стал передавать через ардов ему важные донесения, он перестал смотреть государю в глаза. Эдан, напротив, казался очень довольным и говорил:

— Смирись, Бармальдан — у тебя нет ни малейшего повода для беспокойства.

Хотя воевода никогда не обнаруживал явно своих чувств, государь видел его насквозь и при каждом подходящем случае — а он понимал настроение тана до тонкостей каждый день — повторял ему свое краткое наставление. В конце концов, он довел его до того, что после королевского увещевания «смирись Бармальдан», воевода сам стал отвечать «у меня нет повода для беспокойства, сир». Это установилось между ними, как пароль, и Ива впоследствии видел (когда рать уже воевала в Ардане), что тан отвечает Эдану, слегка улыбаясь.

Все знали, что государь хочет передать Бармальдану общее командование, но молчали, подчиняясь приказу. Недомолвки создавали вокруг саарского тана атмосферу напряженности. Он истолковывал это, как признак немилости короля, и ждал наказания каждый день. Ива предполагал, что если всё будет продолжаться в том же стиле, он снова увидит воеводу, сидящим — как встарь — в своем шатре с полуведерным ковшом сикера в руке. Однако этого не произошло. Все сходились на том, что Бармальдан, отправляясь из Вияна, дал определенные обещания своей молодой жене, которая осталась там при дворе Мельхиора на продолжительный срок, как и все женщины, последовавшие за войском в Анитанию. Возможно, это было действительно так — или иначе, но Бармальдан больше не пользовался своей заслуженной братиной, известной всей дружине. Его бесстрастное упорство восхищало Иву. Раньше тан при любых обстоятельствах не приобретал никаких дополнительных признаков ни в речи, ни облике, ни в поведении, несмотря на огромные количества хмельного, которые мог поглотить за один раз. На пирах он всегда подливал в сикер черного пива для крепости, и в дружине эту смертоносную смесь обычно называли «бармальдановой бражкой», хотя сам воевода не придавал этому напитку какого-либо символического значения, но употреблял его как бы между прочим, оставаясь трезвым. Связывалась ли данная особенность с крепостью его головы или с общими размерами самого тана сказать трудно, ясно лишь, что пьяным он никогда не бывал. Ива даже сомневался, замечает ли саарский воевода какую- нибудь разницу между холостой и женатой жизнью в отношении выпивки, или нет, но это было покрыто мраком неизвестности. Когда для него наступило безвременье, связанное с немилостью государя, вместо братины в его шатре появился барон Довмонт Туринбот. Они замыкались там вдвоем, и барон читал вслух Псалтирь.

О том, каким образом сам Довмонт выехал из Вияна, ходили различные причудливые слухи. Все знали, как после возвращения из плена, он был заперт женой в опочивальне без права переписки. Когда к ней обращались друзья барона, она неизменно отвечала: «Он прошел босиком пол Арданы и переплыл Янтарный пролив без ладьи; он очень болен и к вам не выйдет».

Согласно одной версии, Довмонт переоделся девушкой-виночерпой и смог выбраться из непреступной крепости, где находилась опочивальня госпожи Любамы, выехав из нее на тележке, груженной амфорами с красным бетабанским вином. Противники этой точки зрения не без основания утверждали, что Довмонта нельзя было спутать с девушкой-виночерпой ни при каких обстоятельствах, и что среди амфор он никак не мог поместиться. Знатоки лабиринтов виянского дворца, рассказывали слишком сложную историю о втором откидном полу третьей черной кухни, с которого можно попасть в кладовые, проходящие под башней госпожи Любамы. Но эта версия сложна для понимания, поэтому я здесь ее не привожу. Сторонники простоты и здравого смысла склонялись к мысли о том, будто Довмонт умолил жену единственно известным ему способом, и она согласилась его освободить, но приставила к нему четверых преданных ей челядинцев, чтобы они не пускали барона в сражение. Большинство придерживались мнения о решающей роли тана Бармальдана в истории вызволения его друга. Поскольку после отъезда войска часть донжона нужно было ремонтировать, сторонники этой гипотезы доказывали, опираясь на факты разрушений, внезапно обнаружившихся в башне госпожи Любамы, что Бармальдан в ночь перед выступлением снял крышу с опочивальни и похитил барона из объятий его жены. (Она ничего не заметила, поскольку спала). Но Ива знал истинную историю, которая была не столь романтична, как последняя гипотеза, но достаточно нетривиальна: Довмонт рукоположился в пресвитера, и Любама отпустила его на войну без возражений, но уже в роли полкового священника.

Выступление королевского двора из столицы принесло немало забот и Норемдану. Он с трудом смог добиться от государевых челядинцев некоторой хозяйственной помощи по снаряжению королевского обоза. Все отроки благообразно сидели в главных палатах дворца, читали и играли в шахматы. Вскоре Ива смог их убедить в необходимости приобретения полбы, изюма и муки, а также в заготовке мехов и тюленьего жира для зимнего похода. Поскольку последнее следовало покупать в гавани у викингов, многие отказывались туда идти, ссылаясь на незнание варяжского языка. Лишь благодаря нелицепрятным укорам Норемдана, некоторые — наиболее крепкие из них — последовали за оруженосцем на пристань, но будучи не в силах перенести стыда в тот момент, когда он стал отчаянно торговаться с варягами, частично сбежали. Оставшиеся сослужили неплохую службу, если не считать, что наименее привлекательные товары с точки зрения консистенции и запаха Ива нес на себе.

Когда придворная часть войска выезжала из города, Норемдан видел румяное лицо барона Довмонта, мелькнувшее в окне светелки (он тогда еще не был освобожден), и очень жалел его. Однако, еще более душераздирающим зрелищем оказалось прощание Берегонды с молодым мужем. Она бессильно повисла на стремени Эдвина, а потом рабыни унесли ее без чувств в комнаты. Глядя на все это, Ива не раз сказал себе: «Никогда не женюсь».

— Как тебе начало семейной жизни? — спросил он потом побратима — не из любопытства, а чтобы немного поддержать его, поскольку после прощания с женой тот ушел в себя и казался отуманенным.

— Чернее сажи, слаще меда, — ответил Эдвин серьезно и ушел повторить новые увещевания малолетнему Хвёльви, который не желал удалиться из лагеря в Виян и создавал всем множество хлопот. Он утверждал, что пойдет на войну со всеми, а когда его отец — Ведлимонд Поэт — сказал, что в этот поход не идет никто из отроков его возраста, объявил, что будет жить с монахом Дормидонтом и разжигать для него кадило. Братья Талениры призвали на помощь пресвитера, в надежде на его силу убеждения, но Дормидонт только пожал плечами и заговорил со старшими о другом. Его мирская воинская одежда, которую он теперь носил по приказу Эдана, делала его вид непривычным и еще более величественным. Когда он входил в комнаты, все замолкали. Его холодность произвела на Хвёльви некоторое впечатление, и он стих на время. Потом Эдвин стал настоятельно поручать ему свою молодую жену для охраны и защиты. Эго, конечно, несколько польстило самолюбию подростка, но он принялся твердить, что жена — не главное в жизни, и будто он сам, подобно отцу Дормидонту, никогда не женится, зато умрет за короля Эдана на поле брани. Ведлимонд немного поперебирал четки, записал новое стихотворение на обшлаге наруча, но вскоре ушел переведаться на мечах со своими присными и принять участие в других ратных играх. Не находя рядом оппонентов, Хвёльви перекинулся на Норемдана.

— Я же не говорю, что буду воевать. Я мог бы быть полезным отцу Дормидонту или вам. Отец ужасно суров со мной — на него не действуют никакие уговоры. Неужели ваш собственный отец не склонился бы на такую пустяковую просьбу, сэр Джон? Как вы думаете, как бы он ответил вам?

— Думаю, не стал бы даже разговаривать, а потом уехал не попрощавшись, — отозвался Ива, начищая свой клинок до зеркального блеска. — Хотя я не припомню, чтобы я дерзал чего-либо требовать у него.

Хвёльви, смущенный краткостью ответа, пошел собираться в Виян.

— Ты останешься охранять леди Берегонду, — сказал ему Норемдан при их последней встрече, заметив недовольное лицо своего бывшего эсквайра — у тебя будут достаточно времени понаблюдать за ней; посмотри — не ведешь ли ты себя так же, как она.

На этом они расстались. Братья Талениры были вне себя от радости, когда малолеток наконец скрылся, и не находили слов для изъявления глубокой благодарности Иве, которому они приписывали весь успех.

Начало выступления представлялось благополучным, хотя отказ короля взять с собой в поход свою охрану и челядинцев не мог сулить безмятежной жизни оруженосцу и его ближайшему окружению, состоявшему теперь из слуги принца — сэра Виттарда — и Ротвинда Рыжебородого, который наотрез отказался покинуть государев шатер. Рыцари из личной охраны короля решили в этот раз — и не в первый раз — ослушаться и шли за войском, делая вид, будто они являются частью Бармальдановой сотни. Во время стоянки они разбивали свои шатры недалеко от палатки Эдана, прикрываясь саарским вымпелом. Герцог Фаво Таренбунд испросил для себя разрешения следовать за государем до тех пор, пока с ним будет оставаться Меленхейм, а потом отбыть вместе с ним в Кольтану ко двору королевы-матери. Все ждали назначения полководца для общего командования и приступали к Эдану с просьбами, чтобы он наконец вывел Бармальдана из томительной неизвестности. Король продолжал медлить, а саарский тан кручиниться. Через некоторое время за него стал ходатайствовать князь Медемонд — добрейший воевода не мог видеть нравственных мучений своего товарища по оружию. В арданский поход Медемонд не взял, против обыкновения, внуков, и его большой шатер казался тихим и опустевшим. Зато сам богатырь, лишенный своего обременительного хозяйства (без десятка отроков, без молочной козы или коровы, без традиционного вязания на спицах по вечерам) выглядел помолодевшим на десять лет. Эдан вскоре склонился на его просьбы, и кругом воцарились довольство и тишина.

После четырехдневного перехода по анитанской голубой пустоши — безводной и наполненной ветром — на исходе дня войска вступили в Полунощную Ардану. Собственно эти земли, уже значительно выдвигавшиеся в море, считались ничейной землей, предназначенной для рыбной ловли. Основание перешейка называли Китовой Стельбой, и это было уже арданское название. Ива затруднялся в точности перевести слово «стельба», но в саарском языке «стольбой» называли деревянный княжеский дом, а на севере полуострова — где-нибудь во владениях Бармальдана в Аколе — еще бытовало старинное «стелоба» — «опочивальня». Китовая Стельба, окруженная с двух сторон водами Янтарного пролива тянулась в сторону горизонта бесконечной зеленой равниной. Странным сочетанием казалась близость моря и обильная зеленая трава, наполненная пресноводными источниками и курившаяся влажным теплым паром. Засушливые земли Анитании резко сменялись у пролива нежным маревом беззвучной, сонной неяви. В красоте этой бесконечной скатерти лугов, переливчатых, томных, с тающими островками тумана было нечто легендарное, пришедшее из темноты прошлого.

Анитанские голубые пустоши казались звонкими и поверхностными с их медными ящерицами среди колючей травы и сухой, как пепел, землей, в сравнении с девственными пастбищами перешейка, окутанными глубокой первозданной дремой. Несмотря на обилие влаги, земля здесь казалась теплой и по временам порождала круглые дождевые грибы огромного размера, которые белели на зеленом лугу, как старые черепа на поле битвы. Кроме этих странных грибов и шелковистой травы другой растительности на перешейке не было. Вся равнина просматривалась далеко, не являя ни камня, ни дерева.

В первый вечер дружина прибилась к берегу, и по негласному закону Стельбы костры жгли только на песчаной отмели. Хотя эти места были пристанищем рыбаков из разных земель, никто из них не раскладывал огня на траве и не строил жилища. Северяне ночевали в палатках из рыбьей кожи, которые исчезали, как серебряные облака, с их отъездом, офиманские моряки спали на траве, завернувшись в шкуры, суомы и варяги проводили ночь в ладьях, пристав к берегу, а саарские мореходы почивали на отмелях, закрывшись от дождя перевернутыми челнами. Арды бывали здесь редко, анитаны ходили на перешеек пешком и собирали у берега мелких крабов и янтарь.

Во время первой стоянки Ива заметил Кримхильд, бродившую у черты прибоя. Она искала янтарные камни и изредка низко наклонялась к воде, ее фата попадала от этого на гребень волны, она легким движением закидывала ее снова на плечо, а золотистая прядь у ее виска сверкала как маленький медный серп на фоне темно-свинцовой поверхности моря. Ива не решился к ней подойти на виду у всей дружины, и никто не смел подойти к ней или заговорить. Все знали о даре валькирий, и почему она едет с войском, но по молчаливому общему согласию оставили ее одну и не тревожили. Единственным рыцарем, не подчинившимся этой круговой поруке, был лорд Эремхейд. На стоянках он часто приглашал Андадиду петь для него и его витязей. Арфистка никогда не отказывалась, неизменно садилась у его шатра под особым навесом, который нарочно устраивался для нее, и пела воинственные саги о кровавых походах, победах и великих тризнах по знаменитым героям. Ее собирались слушать все, кто мог протолкнуться к шатру графа Норского. Государь почти всегда заблаговременно занимал место в палатке Эремхейда и прослушивал все песни с начала до конца. Иве казалось, что ему не могли вполне нравиться кровавые оэды Кримхильд, и это действительно было так. Он слушал ее каждый раз с таким лицом, что, вспоминая его, Ива не мог ночью заснуть от непонятного щемящего чувства.

Раньше Норемдан никогда не слышал от Андадиды ничего подобного, и ему новые саги казались лучше старых, но если бы он знал Кримхильд только по этим песням, он не смог бы полюбить ее так, как полюбил. Новые сказания действительно рождали в душе одну суровость, после них казалось, будто делаешься мужественное, чем был, и укрепляешься, как после жестокого и удачного боя. Насытившись же вполне оэдами прославленной кифареды, ничего не оставалось, как насытиться еще кровью врагов. Многим хотелось послушать, как Андадида поет о любви, и по шатрам ходили эти разговоры, наполненные воспоминаниями о ее выступлениях в мирное время, однако, никто не предлагал этого кифареде, даже лорд Эремхейд, говоривший: «Она забрала над нами такую власть, что если еще начнет петь о любовной страсти, мы не сможем не только воевать, но и идти дальше по этой проклятой Стельбе».

Ива не разделял впечатления графа Норского о местности. Не уставал он любоваться однообразной свежестью лугов, ласкавших взгляд и несущих отдохновение чувствам. Они ехали вдоль морского берега с государем, и оруженосец мог часами молча рассматривать светлый морской горизонт с одной стороны, и шелковистую скатерть лугов впереди. Этот вид не надоедал. Он находил новые красоты в огромном небе, занимавшем все пределы видимости, и в шелковистой поверхности травы, колышущейся под мягкими дуновениями ветра.

Та же безмятежность была свойственна Эдану. Было видно, что сердце его не омрачено предчувствиями близкой скорби, и он всецело погружен в созерцание.

— Эта теплая земля, — сказал он однажды утром, когда они поднялись от сна, проведенного без шатра на траве, — была подарена королем Арданы молодому принцу Анитанскому Зигфинду в знак примирения после кровопролитной войны. Тогда подземное тепло нежило эти пастбища сильнее, и здесь было много южных цветов и ягод. Зигфинд захотел переехать сюда с молодой женой и построить себе большой и красивый дом, подобающий его достоинству. Они пошли выбирать место для сруба вместе с царевной Хантарат, которую сын анитанского государя привез из степной Динады. Долго они ходили по теплым полям, ища места для своего свадебного чертога, и не находили, потому что все места казались им одинаково прекрасными. Утомившись от поисков, они вкушали ягод и ложились на траву отдыхать. Каждое такое место казалось им последним и им было жаль покинуть его. Но потом все же им вновь хотелось пройтись, посмотреть на море или, наоборот, вновь вернуться в сердце лугов. И они находили новое место приятное для отдыха, и оставались в нем на некоторое время. Наконец Хантарат зачала младенца и, отяжелев, сказала: «На моей родине живут в шатрах. Раскинь надо мной палатку, потому что я устала бродить, а хлопья снега, тающие среди теплой травы, тем не менее, беспокоят нашего малыша. Я слышу, что когда слишком большая снежинка падает мне на грудь, и я вздрагиваю, он слегка колеблет мое чрево, требуя больше тепла». Тогда Зигфинд снял свой меховой плащ, подбитый рыбьей кожей, и натянул его на ребра кита, который умер у берегов Стельбы несколько лет назад, и поселил в этом жилище свою молодую жену.

— Они так и жили здесь всю жизнь со своими детьми? — с спросил Ива, удивленный рассказом.

— Нет. Вскоре Хантарат погибла в битве, поскольку, как и все царственные жены Динады, была воительницей, а Зигфинд приходил сюда со своими сыновьями и воинами, чтобы отпраздновать начало мирных времен или чтобы заключить мир с соседями. Они разбивали большой шелковый навес у моря, и при жизни короля Зигфинда здесь было запрещено строить и портить огнем луга. Поскольку он умер внезапно в своем дворце за стенами первого Круглого Вияна — я думаю, ты видел внутреннюю твердыню укреплений, когда был в городе — он не успел завещать Теплую Стельбу никому из своих сыновей. Они очень чтили память отца, и не один не решился присвоить приморские луга себе, но уступал брату. Наконец, не желая лишить один другого этой благодатной земли, они обратились к юному королю Арданы с просьбой забрать назад этот дар мира, некогда пожалованный Анитании его дедом. Но король Ивас не захотел принять назад подарок Великого примирения. С тех пор теплые луга никому не принадлежат, но здесь находят прибежище те, кто ищет защиты от преследования, потому что со времен короля Зигфинда здесь не убивали, не строили и не жгли огня. Земля с тех пор немного охладела, но в Стельбе все равно можно жить, не охотясь и не промышляя рыбой: некоторые травы и большие дождевые грибы съедобны — их можно есть даже сырыми. Как-нибудь я угощу тебя похлебкой из них, и ты поймешь вкус истинной кочевой жизни.

Концовка истории понравилась Иве не меньше, чем сам рассказ. Он потом внимательно рассматривал чудесные дождевые шары и зелень, наполнявшую окрестность. Его поразило, что прежде казавшаяся однородной растительность явила себя неожиданно разнообразной. С высоты коня трава казалась простой молодой осокой, но когда он ходил по ней, спешившись, он заметил тонкие спиральки изящного растения, чьи усики, несущие маленькое розовое семечко, стелились под ковром других более плотных стеблей.

— Обрати внимание на эту прелестную травку, — сказал Эдан, когда они гуляли вместе у черты прибоя. — Это целебная арданская фиоганта, характерная для заливных лугов и обновляющихся топей. По-латыни ее так и называют Fiogantus Ardanae или еще иногда — Lucerna Regis (так принято у офиманских врачей).

Поскольку к этому времени Ива прочитал до конца ту часть книги преподобного Ореаса, где рассказывалось о лекарственных растениях, слова государя вызвали в нем живейший интерес. Пока Эдан считал наложенное им наказание в силе, Норемдан каждый день, невзирая на походные условия, занимался подробным переводом латинского сочинения. Для этих целей король подарил ему непроливаемую чернильницу и особый письменный прибор, который представлял собой квадратную неглубокую коробочку, крепившуюся к поясу или седлу. Она раскладывалась, образуя одновременно удобную писчую поверхность и подставку для рукописи, которая хранилась внутри. Ива все это носил с собой и каждый вечер после обихаживания коней, садился на землю, раскрывал трактат инока Галактия и погружался в работу. Поскольку уже многое было сделано, и часть сочинения была изложена лаконичным кольтанском переводам на нескольких прекрасно написанных страницах, Ива хотел продолжать работу, чтобы подвести перевод к какой-нибудь точке первичной завершенности. Когда он полностью закончил раздел «Травы для раненого воина», Эдан решил, что срок наказания истек и позволил дальше не переводить слово за слово, но постепенно составлять краткий синопсис всего остального, занимаясь этим время от времени. Норемдан, однако, так привык к письменным вечерним упражнениям, что продолжал заниматься каждый день. Составлять сжатый пересказ было намного легче и интереснее. Здесь оруженосец смог проявить в полноте свой талант поиска отточенных и кратких выражений, благо кольтанской язык располагал значительным количеством емких конструкций. Он многое запомнил наизусть и еще среди голубой анитанской пустоши узнавал некоторые растения, описанные Ореасом.

— Отчего помогает арданская фиоганта? — спросил он короля.

— Это хорошее средство от слабости и головной боли, вызванных малокровием. Ее нужно отварить в небольшом количестве воды вместе с семенами, но не передержать на огне. Едва появятся первые пузырьки, навар нужно снять. Если он имеет аметистовый цвет, следует добавить еще сырых стеблей, но не кипятить все заново. Если же цвет слишком темен — как спелая вишня — должно долить водой с тем, чтобы окраска снадобья напоминала красное вино разбавленное на треть. Питье следует давать охлажденным натощак выздоравливающим воинам или женам после тяжелых родов. А вот эти круглые листики, лежащие на земле пушистой лапкой, это — меламела коричная, или черная душица.

Король сорвал один лист, из которого заструился вязкий млечный сок. Резкий запах зеленых лимонов и оливкого масла сразу стал ощутим.

— Меламела нужна при отравлениях, а при укусах ядовитых змей она просто незаменима. Ее обычно смешивают с желтоводкой песочной. По-латыни эту последнюю чаще называют Amarilius Virosus. Она встречается на песчаных дюнах и ты здесь ее видишь в изобилии. Смесь нужна только при резях в животе, наступивших из-за действия гнилостных веществ или даже смертельного яда. При укусах я бы советовал отделять свежий сок меламелы и, смешав его со слабейшим раствором бальзамического уксуса или вина, нанести на уязвленное место и вокруг него, предварительно сделав разрез на коже и отсосав яд. Лучше наложить жгут в верхней части конечности, чтобы предотвратить его распространение по всей руке или ноге. Черная душица вытянет все смертоносные соки к основанию раны, и ты легко их удалишь вместе с кровью.

— Вот эти листья похожи на те, которые Ореас называет Streptoletus Ordinatus.

— Это они и есть, но арданская разновидность этого растения не так сильна, как анитанская или саарская (в Кольтане стрептолета не растет).

— Она может быть применена для обезболивания при костных переломах?

— Да и не только. Отец Дормидонт, если ты замечал, в прошлом походе, пользуясь только стрептолетой, успевал проводить операции и сечения у раненых. Саарская разновидность очень сильна. Но действие этих растительных средств кратковременно: не всякий хирург успевает завершить свою задачу, пока действует эта элементарная анестезия.

Так они беседовали, проводя время вдвоем, потому что принц Меленхейм, которого государь всегда звал на эти прогулки, отказывал себе в удовольствии побыть с королем, поскольку неотступно думал о предстоящей разлуке и хотел подготовить себя к бесстрастному восприятию грядущей печали.

Ива в целом был доволен жизнью и походом в теплых лугах. Единственной омрачающей особенностью быта стало приготовление пищи. Понятно, что ни король, ни его племянник не предъявляли к ивиной стряпне высоких требований, тем более, что те блюда, которые витязь умел готовить, создавались очень тщательно: крупа мылась в четырех водах, все составляющие для запеканок старательно измельчались, взбивались и перемешивались, огонь под котелком и противнем с рыбой или пресными лепешками поддерживался идеально ровный. Тем не менее, сэр Виттард, безмерно заботившийся о здоровье принца, изводил королевского оруженосца ядовитыми придирками. Они не затрагивали каш и запеканок, которые даже этим ценителем кулинарного искусства — сильфом по рождению — считались вполне удобоваримыми, но касались, прежде всего, овощных блюд, которые тот принуждал Иву готовить из разноцветных корней, найденных в Стельбе.

Норемдан не мог научиться ни чистить ни резать эти противные корни так, как требовал неумолимой сэр Виттард. Сильф не показывал ничего самолично (он предпочитал не прикасаться к кухонной утвари), но давал подробные словесные описания. Ива старался изо всех сил сохранять спокойствие, поскольку боялся прослыть перед королем сварливым брюзгой. Он обычно отвечал: «да, сэр, постараюсь»; «простите, сэр, буду работать в этом направлении»; «надеюсь усовершенствоваться в дальнейшем»; «мне очень жаль, что я вновь послужил причиной вашего неудовольствия, сэр». Главная загвоздка коренилась, видимо, в отсутствии нужных инструментов. Недавно Норемдан проспорил Хвёльви свой образцовый охотничий нож, а без него делать тонкую работу было затруднительно. Мальчик потребовал поставить этот нож против его самострела на предмет того, что он подтянется на весу двадцать один раз. Покладистый Ива уступил, зато теперь приходилось чистить овощи секирой (кинжал оказался почему-то хуже, чем топор — им вообще было действовать неловко: он должен бы быть либо меньше, либо больше своих истинных размеров, а так он только болтался из стороны в сторону и соскальзывал с корня на пальцы).

Однажды король, улучив момент, когда сэр Виттард ушел на берег собирать крабов, подозвал к себе своего оруженосца, занятого чисткой овощей, и сказал:

— Позволь, я покажу тебе, что имеет в виду наш Виттард.

С этими словами он взял небольшой хирургический скальпель, который обычно использовал, чтобы выправлять орфографические ошибки в ивиной рукописи, и принялся осторожно снимать шкурку с одного фиолетового корня левой рукой. Подивившись на эту филигранную работу, Норемдан сказал:

— Покажите еще раз правой рукой, государь, чтобы мне легче было запомнить.

Король стал повторять те же приемы другой рукой. Однако здесь дело пошло в непредсказуемом ключе. Сначала корень стал пускать из-под его пальцев новую розовую шкурку, и, чем больше король его чистил, тем больше он зарастал свежей блестящей кожицей.

— Попробуем иначе, — сказал Эдан, терпеливо соскабливая кожуру.

Он проворно снял часть обновленной кожицы и сразу разрезал корешок на две части вдоль. Овощ и здесь не поддался: обе части стали пускать зеленые ростки, которые, обвиваясь вокруг пальцев Эдана, поползли ему в рукав. Пока он показывал, как можно опрятно нарезать одну часть корня, другая в это время дала огромные побеги новой ботвы, а конец корня, извиваясь, как поросячий хвостик, запружинил, отталкиваясь от его ладони.

— Не всё проходит гладко, — заметил король, выпутывая свою десницу из объятий озверевшего растения. — Думаю, вчерне ты понял, а хорошее лезвие, которое я тебе отдам, будет способствовать твоему кулинарному преуспеянию.

Эдан отстранил от себя процветший овощ, который, не долго думая, соскользнул в траву и тут же укоренился.

— Лучше я покажу тебе другое, — промолвил король и вручил удивленному оруженосцу свой скальпель. — Когда ты будешь печь на костре настоящий хлеб, Виттард не сможет ничего придумать к твоему обвинению, поскольку у него самого ничего подобного отродясь не получалось. Как тебе мой план?

Ива, несколько даже смущенный озабоченностью государя по поводу виттардовых придирок, ответил:

— Очень рад, сир. Сделайте, как вам будет угодно.

— А коли так, — весело отозвался Эдан, украдкой поглядывая, чем занят на берегу слуга Меленхейма, — за дело.

До этого Норемдан пек только пресные лепешки на плоском камне. Однажды он даже попробовал изготовить соленые шаньги, которые обычно употребляли саарские рыболовы. Тесто замешивалось с добавлением морской воды и водорослей, называвшихся по-саарски «мересель». Они выглядели как остроконечные пластинки на прозрачном стебле и были кисловатыми на вкус. У берегов Стельбы их было достаточно. В приморской части Норемдана лепешки с мереселью выпекались на рыболовной снасти, представлявшей собой медную пирамидальную сетку. Саарские шаньги явно предназначались для любителя редкостей, но они пришлись по вкусу принцу, поэтому Ива иногда их готовил, подвяливая над огнем, невзирая на уничижительные отзывы Виттарда.

— Здесь в Ардане есть прекрасная возможность создавать безупречный квасной хлеб в полевых условиях, — продолжал король, когда они несколько отошли от палатки и углубились в луга. — Среди нежной травы на этой благословенной косе находим крошечный плесневый грибок Alaclofena Ferdinaria, а когда аладофена найдена, употребим ее как закваску. Взгляни на этот слой ракушечника, скрывающий под покровом травы некоторые таинственные растения. Раздвинем стебли и слегка приподнимем этот известковатый слой почвы. Что же мы видим?

Среди слоистых и влажных пластов ракушечника Ива заметил небольшие серые звездочки, которые он сначала принял за спящих паучат.

— Почти сразу видим мы молодую аладофену, — сказал Эдан, опускаясь на землю, — простирающую свои ветвистые щупальцы к водянистым основаниям рыхлого камня. Даже, когда мы вступим на Твердый мыс, рыхлые известковые камни и ракушечник будут сопровождать нас вплоть до предгорий Арса. Рыхлые камни — любимое место обитания этой изящной травяной инфузории или, что более верно — нежного гриба прихотливых очертаний.

С этими словами король осторожно снял с камня одну звездочку, подцепив ее обрезком пергамента, хранившимся за отворотом его рукава, и посадил в перламутровую сворку пустой раковины. Плесень пошевелила ресничками и протянула несколько новых щупалец, напоминавших ниточки к персту Эдана, удерживающему раковину.

— Ты, конечно, можешь собрать несколько особей и поселить их на влажной известковой поверхности. Грибки непременно должны быть живыми, прежде, чем ты добавишь их в тесто.

Государю, однако, не понадобилось подселять к инфузории соседей. Пока он говорил, аладофена отпочковала несколько дочерних звездочек и стала оплетать сероватой сеткой его мизинец. Когда они вернулись к шатру, вся раковина была заполнена сероватыми паучками, охваченными движением.

— Обычно, они не двигаются так быстро, — пояснил Эдан, — но в настоящее время они полагают, что пришла весна.

Он поставил раковину на сухой песок возле потухшего очага и принялся замешивать тесто. Тесто под его рукой стало вспучиваться без всякой закваски и буквально лезло из котелка, вздуваясь пузырчатыми буграми.

«Наверное, тоже полагает, что наступила весна», — подумал Норемдан и сказал:

— Позвольте вымешивать тесто мне, государь, а то для вашей закваски не найдется работы.

Ива принял котелок с тестом у короля, плеснул в него немного оливкового масла, чтобы месиво не липло к рукам, и стал переминать. Тесто тотчас успокоились, перестало пузыриться, осело и сделалось похожим на обычное пресное тесто, как ему и подобало по уставу обыденных вещей. Вымесив опрятный комок, приятный на ощупь — не слишком густой и не чрезмерно мягкий, Ива добавил аладофену и, прикрыв посуду своим боевым нагрудником, поставил котел в тамбуре шатра.

— Теперь займемся созданием походной печи, возможной лишь в Ардане и некоторых областях Саарны, — промолвил король, приказав оруженосцу развести костер на отмели.

Огонь в Стельбе поддерживался, в основном, сухими водорослями, хотя Норемдан несколько раз находил у черты прибоя сосновые ветки, прибывшие с запада — из Офимании или земли Дун — и обсосанные волнами до костяной белизны. Водоросли не давали большого пламени, но тлели долго, давая хорошее тепло. Когда рать стояла под Вияном, Ива использовал построенную еще до него глиняную подземную духовку в виде округлого свода, на который накладывался большой наземный костер (обычная каменная печка летней кухни не давала нужного жара для приготовления толстых запеканок). В теплых лугах не было глины, и оруженосец недоумевал, как может быть устроена хлебопечка в таких условиях.

— В этих местах нашим целям послужит не одебелевшее земляное естество, а воздушные, легкие и восприимчивые к огненной стихии растения, родящиеся здесь в изобилии.

Король повел Иву к высоким зарослям хвоща, которые темнели редкими островами среди изжелта-изумрудной зелени.

— Этот хвощ, или — если быть точным — королевская псевдо-асфодель способен принимать на себя жар живого огня, подобно саламандре, потому и по-латыни его чаще именуют Regalia Salamandris. Собери растения в охапку и я покажу тебе, как плести из саламандровой травы печной свод.

Ива набрал большой букет загадочного хвоща. От его болотного горького запаха у оруженосца сразу стала болеть голова, а щеки покрываться красными пятнами.

— Совсем забыл тебе сказать — не приближай псевдо-асфодель к лицу — она вызывает легкое опьянение, — сказал король, забирая хвощ у Норемдана.

Они не стали возвращаться к палатке, потому что сэр Виттард уже вернулся и сел с книгой на ивино седло возле входа. Король и оруженосец зашли за шатры личной государевой охраны, которая продолжала прикидываться саарскими стрелками и выходила из палаток редко, бдительно оберегая Эдана и боясь покинуть свой пост. Здесь государь устроился на солнышке и принялся плести из хвоща подобие большой сельскохозяйственной шляпы. Услышав, что государь лежит на траве возле их палаток, стража затаилась и даже тихие разговоры в шатрах прекратились из опасения, что Эдан узнает чей-нибудь голос и прикажет удалиться всем рыцарям охраны, а еще хуже — начнет отчитывать за непослушание, а потом отправит в Виян. Ива следил, как двигаются пальцы короля, как он перевивает стебли между собой. Хвощ, казалось, опережал его мановения и, прежде чем он успевал заправить один стебель за другой, растения сплетались плотной сеткой, издавая ужасный запах. Нельзя сказать, чтобы он был совершенно лишен приятности, но от его терпкого вкуса щипало ноздри, и вскоре Ива увидел на траве красные цветки, напоминающие огонь. Он хотел подняться на ноги, чтобы загасить пламя, но его повело в сторону, и он чуть не упал. Когда он сменил положение, цветки исчезли.

— Тебя мутит от запаха саламандровой травы, — объяснил Эдан, заканчивая свою работу, — иди, пройдись до отмели и посмотри костер.

Ива подложил в огонь водорослей, разместил кусок чудесного пышного теста на плоском камне и стал ждать короля. Эдан вскоре появился из-за шатров и пошел, слегка раскачиваясь, вдоль черты прибоя. Его высокая светлая фигура резко выделялась на фоне ясного неба и голубых волн.

— Наш будущий каравай выглядит прекрасно, — заметил он и поставил каменный противень в разогретый очаг, а потом прикрыл его колоколом саламандровой травы. Пламя с воем устремилось на беседку из хвоща, но огонь внезапно рассыпался по ней странными зелеными искрами и травяная корзинка стала медленно тлеть, не сгорая сразу.

— Теперь нужно следить, чтобы буханка не подгорела, потому что регалия саламандрис может тлеть, не сгорая, трое суток.

С этими словами Эдан удалился в шатер. Ива остался у костра, наблюдая за чудесным огненным куполом, по которому перебегали зеленые и синие всполохи. Кружевные плетения хвоща светились красными раскаленными нитями, а вспышки болотных цветов загорелись внезапно и ярко. Зрелище неистребляемой огнем травы было настолько привлекательным, что от него невозможно было отвести взгляд. Уже давно хлеб стоял в королевском шатре, уже и сумерки спустились на Китовую Стельбу, а пылающая на берегу асфодель продолжала сиять зеленовато-голубым полушарием на пустынной отмели. Ива потом на следующий день кипятил под ней воду и пек рыбу. Игра зеленого огня была прежней, но цвет отдельных от блесков поменялся с голубоватого на желтооранжевый.

Сэр Виттард не заметил чудесного костра — он слишком был погружен в чтение, хотя многие в стане приходили смотреть на чудо.

— У тебя какой-то странный костер, Норемдан, — говорили витязи.

— Это сделал государь, — отвечал Ива, не переставая любоваться на светящийся хемисферион.

Сэр Виттард не мог не заметить свежий хлеб, вызвавший бурный восторг лорда Меленхейма, но сказал лишь, узнав, что каравай испечен Норемданом:

— Как это вас угораздило?

После этого он стал меньше придираться собственно к кулинарным творениям молодого оруженосца, но зато перекинулся на него лично.

— Я смотрю, вы так покладисты, сэр Джон. Неужели и на поле боя вы проявляет такую же кротость?

Подобного развития взаимоотношений Ива не ожидал, поскольку последнее заявление было сделано с явной целью оскорбить. Раньше Иве казалось, будто желание обидеть другого всегда возникает на почве каких- нибудь несправедливостей или грубостей, которыми обменялись противники. Но сейчас он был неизменно вежлив и не понимал, чем вызвана подобная насмешливость. «Оказывается и такое бывает, — подумал он про себя, — век живи, век учись», но ответил:

— Нет, сэр. Я участвовал в нескольких сражениях в прошлом году, но не всегда бывал при этом кроток.

«Что еще ему сказать? — решил он хладнокровно. — Неужели я стану с ним ссориться после того, как позволил ему дерзить мне с утра до вечера?»

Виттард с величавым видом удалился в шатер, и Норемдан услышал с улицы гневный шепот Меленхейма:

— Я очень недоволен тобой, Виттард. Что ты себе позволяешь по отношению к сэру Джону?

— А что? — удивился сильф. — Разве мои замечания не исполнены добродушия?

— Не знаю, чем они исполнены, но я бы на твоем месте не выводил королевского эсквайра из себя. Я знаю его как очень вспыльчивого человека. Он наскучит твоими глупыми приставаниями и прихлопнет тебя, как муху.

— Ну, прямо уж! Почему же он этого до сих пор не сделал?

— Возможно, на него благотворно влияет местный климат, но более вероятно — он так снисходителен, поскольку ты превосходишь его летами. Он сам из Саарны, а они там все буквально помещены на почитании старших.

— Неужели я так плохо выгляжу?

— Ты выглядишь ровно на свой возраст — ни капельки не моложе. Но ведешь себя ты, не как умудренный жизнью джентльмен, а как невоспитанный паж инфанты Этальмунды.

Эти слова оказали некоторое действие на сэра Виттарда. Он был искренне привязан к принцу и прислушивался к его мнению.

— Простите меня, милорд, — заговорил он смущенно.

— Передо мной ты нисколько не виноват, но мне неприятно, что мой служитель ведет себя распущенно. А потом, имей в виду, сэр Джон — воин с задатками эри. В прошлом походе он единолично взял целый боевой корабль, предварительно уничтожив всех, кто его защищал. В гневе он страшен, поверь мне, и мне бы не хотелось, чтобы в одно прекрасное утро я нашел бы тебя на взморье с переломанными ребрами. Между прочим, Ротвинд Рыжебородый, который столь скромно ныне обитает в нашем шатре, получил от Норемдана всего один кулачный удар, и этого было достаточно, чтобы этот приятный во всех отношениях рыцарь скончался на руках у государя. Но поскольку умереть таким образом невозможно, как тебе известно, он до сих пор жив. Если бы Эдан не достал его с того света, мы бы сейчас с ним не разговаривали.

Ива не любил, когда вспоминали его прошлые подвиги, поэтому он огорчился еще больше и ушел в себя. После нравоучительной беседы Виттард совершенно к нему изменился, но от этого было не легче, поскольку он беспрестанно ходил вокруг и либо пристально рассматривал Иву, либо заглядывал ему в глаза. Норемдан не нашел ничего лучшего, как улыбаться ему всякий раз, когда они встречались взглядами. К данному ходу он пришел не сразу. Ему было трудно представить, например, двух саарских витязей, которые улыбаются один другому. Между ним и кельтом Тесло даже одно время ходила особая шутка.

— Как ты можешь так убедительно врать? — допытывался Ива у приятеля.

— У меня очень богатое воображение, — любил повторять Тесло, — я могу представить себе, всё, что угодно. Не существует ничего такого, чего бы я не мог ясно увидеть своим внутренним зрением и не внушить самому себе, что это взаправду.

— Ну, тогда представь двух саарских витязей, улыбающихся один другому, — говорил Норемдан, и друзья начинали смеяться.

Ива сам потом пользовался этим приколом, если долго не мог заснуть на войне или в Альпи из-за невыученных уроков. Он закрывал глаза и пытался представить двух саарских витязей, приветствующих друг друга любезный улыбкой. Поскольку, подобное было невозможно, через несколько минут внутренней бесплодной сосредоточенности приходил сон.

Конечно, в данном случае речь шла всего лишь об улыбке саарского витязя сильфийскому витязю. Кроме того, особенно в последнее время, Норемдан вообще стал сомневаться в том, какой он, собственно, витязь. После того, как король наказал его за пристрастие к кровной мести, Ива стал подумывать, точно ли он всё так же родился в Саарне, или, может быть, дают о себе знать неведомые кольтанские корни. В отношении последнего своего деяния, вызвавшего осуждение Эдана, он помимо своей воли и вопреки воспитанию был согласен с королем, после этого уже ничего не оставалось, как улыбаться своим недоброжелателям по примеру рыцарей из ближайшего окружения государя.

Улыбки Норемдана произвели на слугу принца внезапное и могущественное действие — можно даже сказать, что Ива этим его доконал. Тот начал каяться, просить прощения, превозносить кротость оруженосца, когда же по традиции простудился и слег в постель, а Норемдан ухаживал за ним, поднося горячее питье из бородашки болотной (Furunculis Ordinarius) и брусничного листа, несчастный страдалец преисполнился к Иве такой любовью, что при их прощании (проходившем на фоне драматических обстоятельств) Виттард не мог сдержать слез.

Дружина тем временем продвигалась вперед, и теплые луга закончились. Войско вышло на каменистый мыс, знаменовавший начало Мерцающего перешейка. Красота этих мест была поразительна, особенно после однообразного облика Стельбы. Скалы были покрыты разноцветными лишайниками, встречались пресноводные ручьи, каскады и озера. В камнях гнездилось множество птиц, оглашавших окрестности оживленным гомоном. В расщелинах утесов цвели дикие растения, неизвестные древовидные заросли были покрыты яркими синими ягодами, напоминавшими жимолость. Каменистая стрелка тянулась на несколько дней пути. Ива с восторгом смотрел по сторонам, наслаждаясь видами незнакомой природы. Здесь уже не было ничего южного, поскольку дружина уже давно двигалась от Анитании на северо- запад, сам воздух, озера и цвет камней напоминал Саарну, но птицы и растения были совсем чужими — не такими скромными, как в Норемдане, но одетыми в яркие непривычные краски.

— Ты очень плохо поступаешь с Кримхильд Андадидой, дорогой, — сказал Иве король однажды утром. — За все это время ты ни разу не вспомнил о ней, не навестил ее. Разве это дружба? Вдруг ей нужна твоя помощь, или просто необходимо высказаться? Ты привык думать только о себе.

Витязь вспыхнул от этого неожиданного укора. Все, сказанное Эданом, было чистейшей правдой. Он действительно совсем забыл о ней, потому что слишком был занят государем и тем, чему он учил. Иве сделалось до невозможности стыдно. Он быстро прибрал вокруг костра, сводил коней на озеро и, заглянув в библиотеку королевского шатра, спросил, краснея:

— Я могу отлучиться, государь?

— Давно пора, — отозвался Эдан из-за книги, — передай ей от меня большой привет и отнеси часть сегодняшнего каравая и травяной чай, который мы собрали вчера.

Парень взял все гостиницы, причесал волосы и отправился к возлюбленной.

Палатка Андадиды стояла скрытая со всех сторон скалами в тихой, защищенной от ветра нише. Рядом шумел крошечный водопад. «Прекрасное место», — подумал Норемдан и залюбовался на яркие цветы, светившиеся в разломе влажного утеса. Невольников против обыкновения снаружи не было; Ива увидел их вдалеке у моря, занятых рыболовной сетью. Он, тем не менее, не дерзнул заходить в шатер без приглашения, но выложил хлеб и чай на широкую гранитную плиту, служившую столом, на которой уже стоял глиняный кувшин и чаша из простого серого камня, и позвал:

— Госпожа Кримхильда, можно к вам? Вы дома?

Ответа не последовало. Ива присел у стола, намереваясь ждать. Вскоре из шатра вышел отец Дормидонт в полном священническом облачении с кадилом и книгами. Норемдан подумал, что Кримхильд готовится к смерти, поэтому часто призывает пресвитера для молебнов и исповеди. Облик хозяйки укрепил его в этом предположении. Арфистка была одета в темное домотканое платье краснокоричневого цвета, отдаленно напоминавшее бедную боярскую одежду, принятую в Саарне. Ткань казалась обтрепанной и выцветшей. Прекрасные косы были убраны под голубую фату. На руке Кримхильд витязь заметил свой золотой обручальный перстень, которому, видимо, придавалось особое значение, потому что он больше не держался кожаной обмоткой, но был уменьшен и точно подогнан по размеру.

«Она готовится к смерти, — повторил про себя Ива, и сердце его защемило, — кольцо бережет, как залог законности наших отношений. Венчаться же не захотела, чтобы не связывать меня, если останется жива». Все эти соображения пронеслись над Норемданом неизбывной мрачной тучей, и ему захотелось уйти назад к королю, чтобы не видеть возлюбленную такой — в этом новом строгом и сосредоточенном виде. Однако, когда она приблизилась, он невольно залюбовался ею. Терракотовый цвет одежды подчеркивал ее нежную белизну, а в холодном освещении фьордов ее глаза были гораздо ярче неба.

— Ну, что глядишь? — сказала она насмешливо и заправила один золотистый локон под платок. Ива был уверен, что с тех пор, как между ними установились новые отношения, основанные на почтительности с его стороны, он сможет спокойно взирать даже на ее косы. Андадида, видимо, была другого мнения на этот счет, поскольку в дальнейшем продолжала носить высокую прическу, перевитую плотной фатой. — Давай сюда подарки, — добавила она с улыбкой.

От этой улыбки Ива совершенно растаял и протянул ей каравай, не отрывая от нее восхищенного взгляда.

— Что это? Неужели настоящий хлеб?

Ива молчал, охваченный восторгом. Он действительно слишком давно ее не видел на близком расстоянии при дневном свете, и она показалась ему прекраснее, чем он мог себе это представить.

— Да, очнись же ты наконец! — весело сказала Андадида. — Сначала пропадаешь целую вечность, а потом от тебя не добиться вразумительного слова. Что ты уставился на это задрипанное платье? Мне уже неловко от тебя. Иди отсюда, если ты собираешься вести беседу в том же духе!

— Ты прекрасна, — сказал он наконец.

— Очень ново и свежо. Удивил меня неожиданным сообщением. Какие еще будут новости? — Кримхильд присела за стол, налила себе в чашу какое-то розоватое питье из кувшина и, надломив каравай, начала есть. — Потрясающе! Откуда такое чудо?

— Это государь научил меня делать хлеб, — ответил витязь, продолжая стоять перед своей возлюбленной.

— Отойди в сторону — ты мне закрываешь весь вид на море, — сказала она с наигранным недовольством. По ее выражению Норемдан догадался, что она очень рада его приходу.

«Я повел себя с ней, как последняя скотина, — решил он про себя, — обязан был явиться давно и узнать, все ли в порядке. Мне нет прощения».

Поскольку все переживания были ясно написаны на его румяном лице, Кримхильд сказала:

— Нечего строить здесь из себя раненого оленя. Почему так долго не приходил, и явился без арфы?

— Виноват, — проговорил он, переминаясь.

— Где арфа?

— У меня нет… А зачем она?

— Приехали! Ты давно уже должен был прийти, ко мне, чтобы заниматься.

— Чем же мы будем заниматься? — спросил он с интересом.

— Музыкой конечно! В следующий раз возьми кольтанскую лиру у Тесло, а сегодня поупражняешься на мадболе.

«Все хотят меня чему-то учить, — подумал витязь, присаживаясь на камень, — видно, судьба у меня такая, или внешность… — солидности не добираю. Если бы я выглядел, как Бармальдан, она бы не решилась измываться».

Кримхильд тем временем вынесла из палатки мадбол — большую теноровую арфу, и начался довольно изнурительный урок. Андадида горячилась и повышала голос. Витязь раньше никогда не видел ее в таком возбужденном состоянии, и это его очень занимало. От этого она стала еще краше. «Надо же, как она взволнована! — думал он. — Вот она, какая бывает. Никогда бы не узнал». Обычно взволнованным перед ней бывал именно он, а она такая спокойная, величавая, словно парусник. А тут… «В этом что-то есть», — решил Ива с внутренним удовлетворением. Не прошло и трех часов, как музыкантшка в сердцах воскликнула:

— Проваливай, нет больше никаких сил возиться с тобой. Поупражняйся сам и приходи, когда всё выучишь, медведь! — Здесь арфистка добавила еще несколько скандинавских ругательств.

— Как тебя приняла Кримхильд? — спросил король, когда Ива вернулся домой.

— Необыкновенно хорошо, даже удивительно, — отозвался оруженосец из тамбура умиротворенно.

— Ты не должен пренебрегать ее искренним желанием передать тебе свое мастерство. Посуди сам, с кем она еще может поделиться своей школой игры? А тебе даже усилий делать не надо — ты ведь и так около двух лет учился у нее в юности, когда только началось ваше знакомство. Это я убедил ее не оставлять надежды в отношении тебя, несмотря на твою лень. Тебе только нужно упорядочить свои знания и играть не стихийно, а отдавая себе отчет в том, что ты делаешь. Тогда ты и сам сможешь научить других оэдическому искусству Андадидов.

«Вот, чьи это происки», — подумал Норемдан, взглянув на короля. Тот выглядел довольным превыше всякой меры, но когда Ива посмотрел на него, ища его взгляда, закрылся книгой [44].

— Кого же, по-вашему, я буду учить игре на арфе, государь, в случае успешного прохождения занятий?

— Ну, например, своих детей, склонных к музыке. Там увидишь, — ответил король из-за фолианта.

«Ему, конечно, очень весело, — заключил оруженосец, наблюдая за рукой Эдана, опиравшейся о стол и слегка барабанившей пальцами по кожаному пюпитру. — Где это я возьму детей, да еще склонных к музыке?» — Здесь он стал затачивать секиру, которой давно требовался уход.

— Оставь в покое топор, дорогой, и лучше запиши, всё то, что узнал сегодня. Тебе придется многое запомнить за короткое время, если ты, конечно, не хочешь довести свою возлюбленную до отчаяния в самый трудный момент ее жизни.

Ива отложил секиру и достал манускрипт, где был записан перевод сочинения Ореаса. Листы уже давно были сшиты в красивую тетрадь, где, кроме перевода и синопсиса с латыни, были сделаны записи о растениях Китовой Стельбы, в соответствии с рассказами Эдана.

Норемдан открыл последние страницы и начертил в них четыре струны. Раньше он видел у Тесло и у самой Кримхильд, как менестрели записывают музыкальные последовательности лирного сопровождения (мелодии сказаний не было принято записывать, поскольку они были общеизвестны в ареале стран Северного моря; их, правда, каждый раз можно было петь по-своему, но, как говорится, это дело вкуса). Певцы держали в тайне собственные клановые традиции игры на арфе, несмотря на существование канонических формул (сэнт), поэтому никто не изображал в своих книгах полный струнный стан. Сэнты (кинты), или сетаны записывались на фрагменте стана, выбранном певцом произвольно. Иногда для памяти арфист отмечал на своем рисунке личным знаком, где находится струна Домина, или струна Цела. Обычно, для теноровой арфы (саарского мадбола и арданской лойты) в записи выделялась именно Домина, для альтовой или сопрановой лиры (кольтанской или кельтской) — Цела. Сторонний человек и не член певческого клана не мог знать, какая часть струнного стана выделена в записи, и даже угадать, какая струна несет отличительный знак. Тесло особенно был пристрастен к шифровальным изыскам, поскольку Норемдан видел у него сетаны, записанные на трех струнах с какими-то пробелами и без указания ключевой струны.

Ива сделал традиционную запись для теноровой арфы с выделением струны Домина, но выбрал тот фрагмент стана, который больше подходил его голосу. Поскольку выбор этот был более, чем необычный, шифровка удалась. Здесь на четырех жилах он изобразил все последовательности саарских кинт для героических песен — не так, как привык играть сам, а как учила любезная сердцу Крима, и подписал забубённые наименования старо-саарскими рунами (в целях конспирации), не забывая добавлять рядом собственные названия, которые у него издавна были в ходу, чтобы не запутаться.

Кроме музыки, было еще одно дело, которое занимало оруженосца. У шатра Кримхильд он обратил внимание на маленькую кольтанскую лошадку, пасущуюся под кустами жимолости. Этот конь совсем не был хорош для боевого поля, хотя Андадида, вероятно, привыкла к нему. Если она собиралась петь во время битвы, ей нужен был сильный жеребец, приученный к виду сражения. Убедившись, что король занят чтением, а до ужина далеко, Норемдан взял обоих своих коней — белого и вороного — опять причесал волосы, растрепанные кримхильдиными оплеухами, и пошел снова к возлюбленной.

Она сидела за столом на улице и смотрела на море. Лицо ее показалось Иве слишком печальным. Перед ней лежал хлеб, принесенный Норемданом. Он был разрезан на ровные ломти. Она разбирала их своими ослепительными пальцами. Брала в руки, а потом снова выкладывала перед собой. Она совершенно не ожидала увидеть витязя снова, поэтому, когда Змей слегка заржал, вздрогнула всем телом и вскочила со своего места.

— Как ты меня напугал, — воскликнула она, прижимая к груди ломоть хлеба, который держала в руках. Кроме испуга Ива прочитал в ее лице выражение совершенного счастья. Он был так тронут этим, что заговорил не сразу:

— Я тут подумал… — проговорил он с блаженной улыбкой. — Одним словом, тебе нужен нормальный конь. Выбирай — черный или белый?

Парус посмотрел на своего хозяина умоляющим взглядом, но Ива сделал вид, будто не замечает этого.

— Ты опять пришел? — сказала она с удивлением, словно не слыша его вопроса.

— Да, конечно, а разве нельзя? — с беспокойством спросил Норемдан, ласково оглаживая вороного.

— Я думала, что ты больше не придешь. Ты ведь обиделся на меня? Признайся.

— С какой стати мне на тебя обижаться? — проговорил Ива безмятежно.

— Я была так безобразно жестока с тобой, вышла из себя… Ужасно некрасиво!

— Почему же, напротив. Очень даже красиво. Тебе ужасно идет.

— Ах, ты смешной! Каких страшенных коней ты привел. Неужто ты взаправду хочешь одного отдать?

Змей потянулся к хлебу, который она держала в руке. Кримхильд в страхе отдернула руку.

— Не бойся. Это, конечно, довольно свирепый жеребец, но всё же управляемый.

— Иногда?

— Нет, почти всегда. Которого ты выбираешь?

— Неужели тебе не жалко?

— Мне хватит одного коня. Вороного я взял из дома, его воспитывал батя. А белый — из Альпи.

— Ну, тогда я возьму черного — он смотрит, прямо, как ты.

Парус с облегчением вздохнул.

— Хороший выбор, — сказал Ива весело. — Змей бывал в поле, может ходить под броней, очень смелый, выносливый, на кобылиц, правда, падок, но здесь они редки, и потом он, все-таки слушается узды.

— Натянутой твоей нежной ручкой, я думаю, — промолвила Кримхильд, касаясь огромной ивиной руки, лежавшей на переносье вороного.

— К нему нужно найти подходы. Лаской от него всего можно добиться. Он только с виду немного страшноватый из-за своих прекрасных — я бы сказал — зубов. Есть, конечно, одна сложность. Он мало кого признает, поэтому ухаживать за ним будет мой эсквайр — Дан Аллалейх — очень приятный парень. А к тебе жеребец привыкнет, если ты будешь на нем ездить. Садись, прокатимся немного.

— Как встарь?

— Как встарь. Только красивых буреломов здесь нет.

Ива вскочил в седло и легко поднял к себе Кримхильд одной рукой.

Она, видимо, не ожидала этого и выронила хлеб. Змей тут же подобрал кусок и с наслаждением стал его есть. Ива дождался, пока конь прожует, слегка присвистнул и ударил его ладонью по крупу. Змей сразу пустился вскачь и помчался вдоль берега. Кримхильда прижалась к Иве и ухватилась за его руку. Витязю показалось, что она легко одета, поэтому он устроил гнездо из своего короткого шерстяного плаща и уютно придерживал ее у своей груди. Иногда они останавливались и подолгу смотрели на пустынное море. Ветер налетал короткими порывами, но им было тепло вместе, и они продолжали смотреть на прибой с высокого каменистого берега.

Потом Кримхильда училась запускать коня. Удара ее ладони он не слушался, но вскоре Андадида научилась подражать голосом ивиному свисту. Было видно, что Змей сразу признал новую хозяйку. Норемдана это ни сколько не удивляло — Андадида слишком ему нравилась, чтобы его собственный конь мог бы оставаться равнодушным к ней. Ивино пристрастие, казалось, передалось Змею. Он был очень ровен и при всяком удобном случае искал у Кримхильд ласки так же, как у Ивы. Подобных наклонностей по отношению к посторонним у него раньше не было, что лишний раз доказывало, что вороной не воспринимает Андадиду как чужую. Правда, после окончания прогулки жеребец чуть не затоптал и не покусал всех кримхильдовых слуг, но это мелочи, поскольку Норемдан тут же сбегал за Аллалейхом и приказал ему поставить свой шатер неподалеку от палатки орфистки.

Восточная вежливость Дана произвела на Кримхильд самое благоприятное впечатление, а когда она узнала, что тот знает Иву с младенчества, она стала проявлять к нему большой интерес. Кримхильд после разговоров с ним сделалась в чем-то еще более нежной, чем была, но в отношении музыкальных занятий ее настрой изменился мало, тем более, что Норемдан, хоть и сделался вдруг очень восприимчив и внимателен на уроках («Эдан, видать, тебе внушение сделал, сам бы ты до такого не дошел, кулёма»), но заниматься дома отказывался.

— Тебя что ли король гоняет с утра до вечера, времени нет на музыку? — спрашивала Андадида.

— Нет, время есть, — отвечал витязь с отсутствующим видом и стремился ускользнуть.

Однажды во время одной дневки она застала его сидящим на озере и бросавшим камешки в воду на протяжении половины дня.

— Я шла в гости к Эремхейду — ты сидишь. Побыла, поужинала, поиграла, иду назад — а ты все сидишь. Хоть бы малость сам позанимался, — сказала она, протягивая ему арфу.

Ива, дорожа своей ленью более всего на свете, опять ускользнул и, бросившись в воду, поплыл на другой берег, где его ждал Эдан с конем и какими-то наставлениями. Ива вылез из воды, и они ускакали, оставив Андадиду на противоположном берегу с арфой в руках.

После этого она с ним два дня не разговаривала, но позже смягчилась, когда Ива издалека показал ей, что держит кольтанскую лиру правильно. Этого она не могла добиться от него около недели, потому что он неизменно ставил этот чрезмерно хрупкий инструмент на краешек колена, складывал ноги крендельком и играл на вытянутых руках («Если порву хоть одну струну, Тесло меня убьет»). Эту посадку Кримхильд называла «гоблин в бане», но Ива отказывался, что-либо менять, несмотря на затрещины («Если возьму ближе, сломается бандура, как пить дать»).

Тесло дал на прокат свою лиру со многими охами и вздохами. Он вообще выглядел неважно и объявил, что составил завещание в пользу Норемдана, и что ему причитается весь большой каменный дом в Виле, но якобы он должен позаботиться о его — погибшего Тесло — любимой девушке.

— Да где ж она? Разве она не поехала с тобой на войну в мужской одежде? — спрашивал Норемдан.

— А ее дядя Кеннан взял с собой в Ардану. (?)

Ива не решился расспрашивать более того, но понял, что все готовятся к смерти. Эдан — готовится, Андадида — тоже и Тесло — туда же. Он даже размышлял, не составить ли ему какое-нибудь завещание, но потом передумал, поскольку он хотел завещать Кримхильде, а она собралась сама умирать. («Думаю брат — если Горан, конечно, жив останется — и так поймет, что я всё завещал ему, тем более, и так должен ему с батиной подачи кучу денег»).

Переломный момент в орфический деятельности наступил, благодаря Эдану.

— Ива, ты все-таки изводишь девушку своею ленью. Разве ты не любишь ее?

— Люблю, государь.

— Ты только видишь в ней источник наслаждения для себя одного. Подумай, не нужно ли ей чего-нибудь от тебя. Сделай хоть раз не для себя, а для нее.

Норемдан задумался и думал долго — всё время пока дружина ехала по косе мимо рассыпающихся фьордов, которые менялись на глазах каждую минуту.

— Крима, я занимался дома. Посмотри, я выучил то, о чем ты столько говорила, — сказал он во время привала у первого мерцающего острова.

— Так я тебе и поверила, кулёма.

Норемдан стал играть — тоже в этот раз издалека — она не подпускала его к своему шатру, после того, как он переврал все ноты в ее любимой оэде «Слезы Изольды». Она послушала, и всё ее существо выразило такое глубочайшее торжество и радость, что Норемдан потом много стал играть в палатке Эдана, выполняя все необходимые упражнения. У этого были свои недостатки, поскольку игра привлекала праздных рыцарей. Но Ива никогда не пел и не выступал, даже по настоятельным просьбам, зная — потом будет не отмазаться. Он еще в детстве как-то неосторожно спел на дне рождении отца в военном стане, а потом его просили об этом каждый день, хотя он в то время мало умел. До первого снега так и пел по палаткам — даже и одно и то же — и все слушали.

Ледяной туман явился сразу же, как войско приблизилось к вратам Мерцающей косы. Они представляли собой два каменных конуса, поднимавшихся из воды.

— Кажется, сразу после лета наступила зима, — с неудовольствием шептал Тесло, трепетно кутаясь в меховой плащ и поправляясь в седле.

— Какие странные пирамиды. Они не похожи на природные скалы, — промолвил Эдилд Волкодав, подъезжая к берегу.

Береговая линия спускалась острым обрубком под воду. На море было неспокойно, и ветер дышал с севера.

— Это не природные скалы, это знак арданских друидов. На моей родине в кельтской Ибернии такие стелы встречаются на каждом шагу. — Тесло намотал на уши шерстяной плед, лежащий у него на шее горой, и спрятал свой покрасневший нос за пазуху так, что на поверхности осталась только лохматая желтая прядь, торчащая кверху, как лепестки мерзлого подсолнуха.

— Не верится, что мы поедем дальше, — продолжал Беерхольм и посмотрел из-под руки на море, расстилавшееся изсиня-свинцовой пеленой вплоть до стены непроницаемого тумана, стоявшего в отдалении, как облако.

— Поедем, никуда не денемся, — прошептал кельт из-под пледа, — только без элементарных удобств и отдыха.

Конная дружина теснилась у береговой полосы, с недоумением вглядываясь в море. Постепенно поверхность стала приходить в движение, но общий вид местности не менялся. Витязи короля Эдана окружали своего государя тесным кольцом. Все молчали.

— Наберитесь терпения, дорогие сэры, — проговорил король, слегка улыбаясь, — скоро дорога откроется, но нам нужно быть проворными, иначе мы не успеем доехать до острова святой Ульрики к началу прилива.

— Проворными! Это значит помчимся, сломя голову, как это любят делать некоторые венценосные молодчики, — ворчал конунг Галахард в ответ. — Думаю, однако, что всем нам придется плыть до самой Арданы.

— Что-то ты часто стал роптать, зятюшка, — отозвался Бармальдан, — не стареешь ли?

— Не тебе, шуринок, меня учить жизни, — конунг, слегка насупился и натянул поводья, — посмотрю, как сам ты поскачешь по синему морю. Как бы весь перешеек не порушил на своем Буцефале на радостях, что король тебя больше не журит.

Конь Бармальдана, действительно, превосходил своими размерами и мощью других лошадей, как и тан — свое окружение.

— Где ты только выращиваешь в твоем тощем Аколе таких зверей, как твой чалый? — продолжал Галахард. — Мясом что ли его кормишь?

— На просторе лошадки хорошо растут, — проговорил медленно Бармальдан, лаская жеребца.

Ива стоял со своим верным Парусом у самого берега, и ему было ясно видно, как вода опускается под каменный обрубок. Море уходило стремительно, и острый клин береговой полосы, казалось, поднимался всё выше и выше. Это было заметно не всем. Быстрота отлива стала беспокоить Иву. Он опасался, что берег слишком высок и что ему придется прыгать с конем с большой высоты. Юный Пар показал себя в походе с лучшей стороны. Он был необыкновенно крупен и силен для своего возраста, но витязь боялся чрезмерно его утрудить, тем более, что вез за спиной большой кожаный мешок с провизией для короля и принца. Он намеренно взял кое-что из королевского обоза, хотя Эдан уверял, будто телеги пройдут по косе, также, как и всадники. «Бережного Бог бережет, — решил про себя оруженосец, — не собираюсь сидеть на мокром утесе голодным и ждать, когда подводы приплывут в виде полуразломанных плотов по воле своенравного Борея». Чтобы еда не намокла, он не оставил переметную суму у седла. Норемдан вместе с провизией, кольчугой и оружием представлял значительную тяжесть. Пар, однако, крепился, не выдавая своих тягот ни единым словом.

Внезапно Эдан слетел с конем в воду и помчался вперед, поднимая столб брызг. Первые мгновения казалось, что он скачет по поверхности моря. Но Ива, стоявший ближе других к краю, заметил, что Мерцающая коса стала обнажаться. Он тоже спрыгнул вниз и пустился во весь опор за королем.

— Норемдан, подожди нас! — крикнул ему Эдилд, не в силах заставить своего скакуна сойти в воду.

— Оруженосец! — ворчал Галахард. — Помчался, — башка на отлете! Терять нечего!

Жеребец конунга пошел через волны крупной рысью. Серебристый иноходец Тесло соскользнул с берега, как лебедь, и ровно понес своего всадника через гряду обнажившихся камней. Эдилд тоже наконец смог совладать со своим конем. Вслед за ним поехал Бармальдан и вся дружина: сначала саар северян, потом войско из Норемкирха, сильфийские стрелки, кольтанская конница, анитанские рыцари и, вырываясь вперед и сопровождая скачку оглушительным покриком, степные динды и сильфы во главе с воительницей Хантасин. Она в несколько прыжков обогнала Галахарда, и Норемдан видел, как по ветру развиваются ее косы и лисий хвост на боевом шлеме.

Ива полностью отдался быстрой езде. На глазах перешеек открывался, как гористая спина левиафана. Твердая земля раскидывалась далеко вширь. У кромки берега скалы ребрились округлыми частыми выступами, как гигантские зубы в выступающих деснах. Между ними оглушительно шумела пена, задерживаясь на ветках ржавых стеклянистых водорослей. Таких водорослей было много и в Саарне, но здесь они приобретали какой-то необыкновенный синюшно-пурпурный оттенок. Резкий запах йода и морского тлена наполнял воздух. В нескольких шагах ничего не было видно — туман и дождь скрывали поверхность земли, и она выныривала из морока неожиданно, давая о себе знать оглушительным раскатами прибоя и шипением пены в красных водорослях. Поверхность была скользкой из-за ракушечной слизи. Кругом к камням лепились беспрерывной броней сотни моллюсков. Норемдан почти не видел ничего впереди себя. Смутно угадывался среди тумана Эдан на своем белом коне. Ива следовал за ним, едва различая сквозь пелену измороси светлый отблеск его одежд. Коса, по которой мчались всадники, все ширилась, а под копытами поверхность менялась каждое мгновение. Небо стало проясняться, но от дневного света путь по Мерцающим скалам стал казаться еще менее реальным, чем был. Сначала гряда гулко отдавалась каменным тупым звуком, потом отголоски сделались более звонкими и кроме раковин, стали встречаться подвижные островки кишащих крабов. Они почему-то собирались среди кустистых водорослей стайками и, наскакивая один на другого, шевелились, превращая часть пути в движущуюся лавину.

Крабовые отмели сменились галькой, напитанной морем. Она лежала ниже первой каменной гряды, поэтому вода здесь перекатывалась из стороны в сторону и ходила волнами над неверной поверхностью. Парус шел по этой нестерпимо плохой дороге прекрасно. Другие всадники стали отставать, опасаясь за сохранность своих лошадей. Эдан летел вперед, словно для него не существовало опасностей морского пути. Из-за туч стало выглядывать солнце и над свинцовой поверхностью моря на несколько мгновений повисла прозрачная радуга.

— Тот, кто проскачет под радугой, тому будет счастье, — крикнул Ива Кримхильде, которая почти поравнялась с ним, поскольку Змей, несся вслед за своим хозяином и дружественным белым жеребцом, и унять его не было никакой возможности. Андадида пригибалась к луке седла ни жива, ни мертва.

— Ива, мне страшно, — успела воскликнуть она из грозового облака, опустившегося на прибой с просветлевшего неба.

— Не бойся, — ответил Норемдан безмятежно через плечо, — мы, наверное, уже проехали половину пути.

Змей пошел рядом с Парусом, отбрасывая копытами целый дождь мокрой гальки. Ива, чтобы избежать каменного дождя, вырвался вперед.

— Ива, куда ты? Не уходи! — плакала Кримхильд откуда-то сзади, — я больше не могу держаться.

— Поворачивай сюда ко мне, здесь гладко, — отозвался Ива из радуги. — Здесь ты легко удержишься. За гриву двумя руками возьмись, — добавил он, замечая, что всадница не справляется с поводом. — Он и без уздечки всё понимает.

Дорога круто пошла наверх, и витязи дружины поскакали по влажному земляному хребту, покрытому обычной травой.

— Прикажи от моего имени, чтобы обозы остановились здесь до следующего отлива, — сказал Эдан оруженосцу, замедляя ход своего скакуна.

Норемдан резко повернул и помчался назад. Змей с промокшей Андадидой поспешил за ним. Они снова пронеслись по блуждающий гальке, причем Парус на бегу не тревожил валунов совсем, словно летел над поверхностью моря, зато вороной снова поднял целую стену каменного дождя. Поскольку возлюбленная выглядела совсем потерянной, Ива не стал отрываться от нее и вынужден был принять хороший заряд бодрости от летящей в разные стороны гальки. Он слегка замедлил ход (Змей от этого пошел опрятнее) и, достигнув обозов, передал приказ короля.

Проезжая в третий раз по блуждающий осыпи, Ива стал придерживать поводья вороного, чтобы тот шел ровно. Кримхильд крепко держалась двумя руками за гриву, щеки ее были совершенно багровыми от ледяного ветра, золотая волнистая прядь выбилась из-под покрывала и свисала до стремени.

— Ты прекрасно держишься на коне, — заметил Норемдан весело и, низко свесившись с седла, поцеловал кончик Кримхильдовой косы, а потом снова поскакал вперед.

Вслед ему понеслись ютландские ругательства, о значении которых витязь мог только догадываться (девушка раньше никогда так не бранилась).

Ива догнал короля в тот момент, когда земляной хребет пошел под откос. В этом месте кони понесли с удвоенной силой, но оруженосец старался не отставать от Эдана. Сначала земля снижалась настоящей кручей, а потом пошла полого, однако, скакуны, разогнавшись наверху, продолжали мчаться впереди ветра. «Хорошая езда, — подумал Ива, — когда еще так прокачусь?» Справа от себя он снова увидел Змея, и по выражению его морды понял, что того несет. Жеребец легко поддавался настроению окружающих, но страсть могла полностью выводить его из границ. Это произошло. Ива погнался за ним, опасаясь за жизнь возлюбленной. К счастью, Андадида держалась в седле, хотя казалась окаменевшей и смотрела впереди себя невидящими глазами. Ива поймал вороного за уздечку. Не обращая внимания на порванную губу, конь покорился не сразу, но некоторое время сопротивлялся на полном скаку. Ива хотел сначала перейти на него, потому что боялся, что Парусу будет тяжело нести двоих вместе с кладью и оружием, но белый жеребец промолвил:

— Возьми девушку к нам, господин, я справлюсь — не беспокойся.

Ива решил последовать совету коня и схватил Андадиду под мышки. Она продолжала держать гриву обеими руками, несмотря на то, что оказалась в воздухе.

— Крима, отпусти Змея и иди ко мне, — сказал Норемдан, пытаясь отцепить возлюбленную от разгоряченного скакуна. Орфистка разняла руки и оказалась в ивиных объятиях. Витязь посадил ее перед собой и полетел вперед, подгоняя жеребца оглушительным свистом.

— Ива, я больше не могу так, — промолвила она, немного приходя в себя, — мы едем слишком быстро, сделай по-другому.

— Это же здорово, — легкомысленно откликнулся Норемдан и опять засвистел. Он крепко держал Андадиду одной рукой, прижимая ладонью ее развевающийся пояс.

— Мерзавец! — воскликнула она. — Противная скотина, мужик деревенский!

Иве хотелось ехать быстро, и он ехал, как ему хотелось. Кримхильда сначала ругалась на нескольких языках, а потом устала и не в силах уже была разговаривать. Последнее, что она смогла сказать, было:

— Я еду в обнимку с твоей кольчугой, как с теркой. Совсем заморозил и исцарапал, антихрист, скотина, мерзавец!

Норемдан сорвал с себя плащ и отгородил свою кольчугу от Кримхильды, но продолжал прижимать красавицу к себе, плотно закутав ее со всех сторон. Девушка согрелась и стала дремать, несмотря на бешеную скачку.

Дружина выехала на гулкую гранитную плиту, с которой сквозь дождь стали видны далекие утесы острова святой Ульрики. Дорога была ровной, как мостовая, и витязи поехали строем. Норемдан продолжал мчаться за королем, за ним скакали конунг Галахард с шурином и Эремхейд Черный на яром гнедом жеребце. На берегу были видны какие-то странные звери, покрытые шерстью, они ползали у черты прибоя, как тюлени, и лаяли пронзительным голосами.

— Это арданские морские лисы — тормолы, — сказал Эдан. — Очень редкие животные, питаются падалью. Их много бывает на местах морских сражений.

— В этих местах была битва? — спросил Норемдан и с отвращением посмотрел на мокрых тварей, покрытых сероватым мехом с темными полосами.

— Да, сравнительно недавно. Победоносная для ардов и истребительная для корабельщиков Суомии и земли Дун.

Каменная плита отражала звуки, как пустой жбан, навешенный между двумя горизонтами. Казалось, что от мерных ударов копыт земля треснет. Так и случилось, когда вслед за саарскими рыцарями по промытой волнами впадине помчался Бармальдан в полном вооружении. Он отстал от Галахарда, чтобы посмотреть, как движется дружина, но когда принялся догонять зятя, гранитный утес стал расходиться глубокой трещиной, через которую на платформу устремилась вода.

— Бармальдан, притормози и следуй в конце, — прокричал ему Эдан из тумана, — ты сломаешь нам всю Ардану, прежде, чем мы ее завоюем.

— Слушаюсь, государь.

Всадники стали огибать трещину, погружаясь по пояс в вырывающиеся из нее волны.

— Начинается прилив, дорогие сэры, — промолвил король, — нам нужно поторопиться.

— Конечно, давно пора, — проворчал конунг Галахард на полном скаку, — а то тащимся, как стадо улиток.

Норемдан поднял спящую Андадиду к самой груди, чтобы она не намокла. От этого красавица проснулась, но увидев волны, перекатывающиеся через ивино седло, ухватилась нежными руками за его шею. Не слыша ютландских ругательства, витязь сказал:

— Не бойся, любимая здесь уже недалеко.

В этот момент лошади поплыли по морю. Парус рассекал воды мощным корпусом, высоко неся свою прекрасную голову. Несколько остывший вороной следовал за ним налегке, отфыркиваясь от морской воды. Когда стали уже слышны раскаты прибоя у близкого берега в воде показались скользкие черные призраки.

— Эти рыбы называются левифы. Очень опасны, — воскликнул Эдан. — Приготовь оружие, Ива, и держись справа от меня немного поодаль.

С этими словами король выхватил клинок и стал поражать нападающих чудовищ. Их действительно можно было так назвать. Это были бесчешуйные черные рыбы, значительной длинны с тонкими извивающимися хвостами. Они преследовали коней и стремились впиться в них своими острыми зубами. Над волнами то и дело появлялись безобразные морды с вывороченными ноздрями и желто-серыми овальными жабрами. Левифы издавали звенящие высокие звуки и двигались под водой с неимоверной быстротой. Ива врубался в их гутцу, нанося своей секирой быстрые и короткие удары. Все волны вокруг него покрылись кровью и вздымали розоватую пену. При этом он понимал, что если бы ехал впереди, чудовищ было бы в два раза больше. Охваченный беспокойством за судьбу государя, он хотел и не смел приблизиться, чтобы облегчить сражение для него. Почувствовав, что витязь порывается вперед, жеребец заметил:

— Если подойдем слишком близко к королю, нарушим его приказ, и он будет недоволен.

Кримхильда, впервые обратив внимание на говорящего коня, сказала слабым голосом:

— Я брежу, мне кажется, что твой жеребец разговаривает.

— Так и есть, дорогая, его мне подарил Эдан, поэтому он такой мудрый.

— Мне очень льстит твоя похвала — промолвил Парус, с трудом выговаривая согласные через удила, — но позволь мне снова повторить, что если мы нарушим приказ, государь будет гневаться.

— Вдруг он ранен, — с волнением ответил Ива. — Я бы мог ему помочь.

— Помоги лучше нам, — вмешалась Кримхильд, — ты не можешь устремляться на помощь, предварительно бросив на произвол судьбы своих друзей. По-моему, впереди этих тварей гораздо больше, чем здесь — под прикрытием Эдана.

— Ладно, — нехотя согласился Ива и пододвинул Андадиду ближе к своему подбородку, чтобы ни одна рептилия невзначай не коснулась ее, поскольку левифы иногда выпрыгивали из воды. — Скоро кутерьма закончится.

С этими словами витязь отрубил голову одной слишком проворной рыбе. Тем временем кони вступили на твердую почву, но продолжали идти в воде к острову. Прибой выносил на скалы порубленных левифов.

— Интересно, они съедобны? — спросил Норемдан короля, предварительно пересадив Андадиду на Змея.

— Твой интерес вполне оправдан, дорогой, но, боюсь, что эти рыбы съедобны лишь в критических случаях. Если ты полагаешь, будто такой случай наступил, поскольку обоз, я думаю, мы увидем только дня через два, можно взять одну рыбку, вымочить ее двенадцать часов в пресной воде, прокипятить, воду слить, и потом пожарить с большим количеством соли — соус слить, опять намочить в пресной воде и потом есть с большим количеством черемши или чеснока, чтобы отбить неприятный запах.

— Понятно, — протянул оруженосец. — Впрочем, я взял еду с собой.

Король с удивлением просмотрел на него.

— Приятно, когда у оруженосца всегда можно попросить пищи, — сказал он весело и стал подниматься вслед за Ивой на утес. Норемдан намеренно пошел вперед, высматривая удобное место для стоянки. Почти сразу он увидел среди скал твердую площадку, закрытую со всех сторон от ветра полупещерами. Здесь же был виден след от старого кострища. Островок был очень маленький. Вероятно, это было единственное место, пригодное для удовлетворительной стоянки.

— Это место государя, — сказал он поспешно другим витязям, высаживающимся на острове, и стал выгружать провизию под скалой. Андадида спешилась рядом и с интересом смотрела на его приготовления.

— Ты что-нибудь мне дашь, или всё причитается только королю? — спросила она тихо, чтобы ее не слышал принц Меленхейм, присевший в полупещере на камень.

— Конечно, располагайся здесь — рядом с Эданом. Сейчас будет тепло.

Ива с проснувшимся чувством собственника решил положить самых дорогих ему (Эдана и Криму) в уютном уголке под навесом. Его он быстро соорудил, развернув кожух, в котором вез мешок полбы, масло, немного муки и изюма и даже несколько сухих поленьев. Постелив на землю попоны и плащ, он пригласил:

— Государь, садитесь здесь. Скоро будем обедать.

Эдан послушно опустился на приготовленное для него место. Кримхильда стояла рядом с Ивой в нерешительности.

— И ты садись сюда, — сказал он ей, подталкивая ее к Эдану и буквально облокотив Андадиду на короля.

Когда эти двое остались покорно сидеть под навесом, Норемдан, убедившись, что его главные сокровища пристроены, принялся разводить костер.

Поев, король и принц Меленхейм тотчас заснули. Андадида спала с самого начала, как попала в тепло. Ива смог скормить ей только три ложки каши, которые она приняла сквозь сон. Норемдан пододвинул ее поближе к спящему королю, чтобы ей было теплее, и стал поправлять огонь, подсыпав в него сухих водорослей. Он предлагал излишки еды соседям, и котелок скоро опустел. Ротвинд Рыжебородый и молодой Таренбунд отказались присоединиться к трапезе.

— Здесь есть съедобные водоросли и раковины, — сказал герцог Фаво, — пусть поедят лучше ваши товарищи, сэр Джон, а мы с Ротвиндом — у себя на родине, нам хватит того, что можно найти на острове.

— Пусть ваши соотечественники покажут этих полезных животных нашим воинам. В дружине не все позаботились о пропитании.

Ротвинд исчез, и Норемдан потом видел с высоты своего убежища, как арды из саарского отряда убеждают Бармальдана и нескольких воевод вкусить вареных моллюсков. Пресной воды на острове оказалось с избытком: утесы буквально пестрели ручейками и ключами, некоторые из них были сернистыми и теплыми, а некоторые — ледяными и прозрачными. Погода не давала возможности установить время суток. Окрестности оделись полумраком, и многие рыцари спали, несмотря на то, что до ночи было далеко. Все устали, и оруженосец подумал, что, когда начнется следующий отлив, никто никуда не двинется. Поскольку утверждать этого наверняка было нельзя, он сам прилег под скалой, чтобы отдохнуть в случае скорого выступления.

Его разбудил приказ короля подниматься.

— Труби в рог и седлай, — промолвил Эдан, кутаясь в свою вязаную мантию, — скоро начнется отлив.

Ива вскочил на ноги. В полумраке были видны скаты утеса, сплошь покрытые спящими воинами, лежавшими, словно сплошная гряда камней. Земля Святой Ульрики достигала размеров вполне достаточных, чтобы разместиться всему войску Эдана, включая анитанских рыцарей, но обозы и подкрепление из Офимании уже бы не нашли места среди скал. Все витязи лежали очень тесно, изредка на светлом горизонте выделялись расседланные кони, ищущие в расщелинах траву. Оруженосец трижды протрубил в боевой рог позывной королевского Альпи. Весь остров зашевелился, словно гора с одушевленной поверхностью. Норемдан чувствовал в себе бодрость и прилив новых сил. Сон на свежем воздухе всегда давал ему больше отдохновения, чем дрема в четырех стенах.

— Дальше до Земли Вознесения дорога не так плоха, — сказал Эдан, пока они спускались с вершины утеса к берегу, — но коса в этом месте слишком узкая, поэтому за время отлива пройдет только половина дружины.

Король приказал ехать вперед диндским всадникам князя Медемонда, младшей дружине под командованием сэра Аманда, рыцарям королевского Альпи и одному подразделению сильфийских стрелков. Все остальные должны были остаться на острове до следующего отлива. Услышав этот приказ, лорд Эремхейд выступил вперед и потребовал для себя и своих рыцарей возможности проехать в первый заход. Эдан сразу согласился. Норемдана удивило, что король не поднимал глаз на Эремхейда, но отвечал ему так, словно разговаривал с кем— то лежащим глубоко под землей. Графа, казалось, такая манера беседы и быстрое согласие тоже смущало, но он принял на себя вид дерзновенной наглости, который был ему очень к лицу, и удалился к своим баронам.

Вскоре с северо-западной стороны острова открылся длинный острый утес, по хребту которого проходила узкая рукотворная дорога, вымощенная округлыми плитами из черного базальта. Этой породы после вступления в Полунощную Ардану встречалось очень много, не только на каменистых островах, но даже на земляных и песчаных участках, покрытых травой. От черного базальта все окрестности Мерцающей косы представлялись предельно мрачными и враждебными. Дружина пустилась вскачь по дороге строем по четыре всадника в ряду. Кримхильда ехала рядом с Ивой, королем и Меленхеймом, поскольку Змей не желал расставаться ни с Парусом, ни с Норемданом. Девушка привыкла к повадками вороного и держалась в седле еще более уверено, чем раньше.

В этот раз морской путь был спокойным и однообразным. Норемдан не уставал любоваться встревоженным морем, которое меняло цвет полосами. В середине оно казалось фиолетовым, ближе к горизонту — палевым, а вблизи — зеленовато-серым. На подступах к острову Вознесения, наступающий прилив скрыл дорогу, но плыть здесь не пришлось. Кони достигли пологого берега по колено в воде.

Новая Земля не была такой же бесплодной, как утес святой Ульрики. Здесь было много разнообразной растительности и горячих гейзеров, которые выбрасывали вверх коричневатые потоки горячей сернистой воды.

— Это настоящее минеральное царство, — сказал король, когда лошади пошли по высокой траве, перемежающейся с разноцветными кремнистыми выступами. Было видно, что Эдан не помышляет о стоянке.

— Еще успеем отдохнуть, — продолжал он, — здесь мы сможем задержаться и дождемся, если не обозов, то, по крайней мере, Бармальдана с Галахардом.

Ива последовал за государем. Ему нравилось следовать его настрою, который часто расходился с обыденным представлениями. В иное время Норемдан бы беспокоился о еде или месте для ночевки, но сейчас он решил, что государь освобождает его от этих забот, и он не думал об усталости и голоде, но с интересом рассматривал камни, которые ему стал показывать Эдан, едва они сошли на берег.

— Обрати внимание на вот эту рассыпчатую породу с маленькими кристалликами, — сказал король и указал на ребристые природные полуколонны, поднимающиеся из земли в основании утеса. Рядом колыхалась круглая лунка с горячей массой кирпичного цвета, и на поверхность по временам вырвался пар. Рядом с гейзером среди травы было видно много зеленоватых камней, которые резко отличались от золотистой поверхности пористой скалы, иссеченной выступами. — Здесь прекрасное месторождение красной охры. Взгляни, как легко крошится эта порода. Она словно сама просится в ступку художника. — Здесь Эдан вынул из своей дорожной сумы каменную чашку и пестик.

«И здесь меня не минует моя судьба, — подумал Норемдан. — Интересно, не прихватил ли он с собой еще парочку реторт и перегонный куб».

Словно отвечая на мысли своего ученика, государь извлек из сумки стеклянный тигль и огниво.

— Попробуй растереть сию прекрасную охру в ступке, и я покажу тебе, какие возможности скрывают эти разноцветные камни для тех, кто увлекается книжной миниатюрой.

«Видимо, это я ей увлекаюсь», — подумал Ива, отстегивая меч и откладывая его вместе со щитом в сторону.

— Правильно, самое время разоружиться и подумать о художествах, благо погода разгулялась, и солнышко скоро высушит наши одежды, — промолвил король и устремил благосклонный взгляд на своего оруженосца, который, затянув потуже пояс на голодном брюхе, сел на траве и принялся растирать краску.

«Мне хорошо, — думал Ива, — мне не нужно больше думать об ужине, или прельщаться Кримхильдой, или ломать голову, где лечь ночью. Я совершенно свободен от этого. Эдан со мной, будет мне что-нибудь рассказывать, а я буду слушать, и никто не помешает — всё будет мое до конца».

Он превратил красноватый камень в тонкую пыль. Цвет его действительно был хорош. В этой охре не было грязноватых примесей или холодной желтизны — она была насыщенного ало-рыжего цвета удивительной яркости.

— Этот пигмент один из лучших во всем ареале Северного моря, — сказал государь и положил перед Ивой еще несколько зеленых камней. — Но когда ты увидишь темную арданскую киноварь, ты будешь просто очарован; она, правда, здесь пока не встречается. Ограничимся охрами и отменными глауконитами — цветными землями. Ими ты сможешь изобразить в своей рукописи образы тех растений, которые я тебе укажу. Надеюсь, твои записи с тобой?

«А как же, — мысленно проговорил Норемдан, — как это я поеду на войну, да еще без записей, никогда!»

— Рукопись со мной, сир, — ответил он королю и, в свою очередь, достал из торбы свою тетрадь с латинским переводом, перья, стило, непроливаемую чернильницу и поставец для письма.

— Замечательно, я вижу, ты во всеоружии. Отправляйся скорее вон на ту неприступную скалу за яйцами морских крачек, мы разведем пигменты и будем рисовать.

Витязь повиновался и полез на ближайший утес. Когда он вернулся, Эдан принялся распространяться о свойствах камней, растирая в ступке минерал оливкового цвета; на тигле калилась часть приготовленной Ивой охры, изменившей оттенок до неузнаваемости. Король смешал несколько желтков с вином в своем кубке и стал вымешивать на плоском камне три оттенка охры и два глауконита — зеленый и бурый.

— Вот пять неярких цветов, вполне пригодных для изображения лекарственных растений.

Он открыл ивин манускрипт на чистой странице и изобразил одной линией стебель и листья аливербоны, выбрав для этого оливковый глауконит. Потом он положил прозрачно немного красной охры, обозначая нежные соцветия, и принялся за портрет саламандровой травы.

— Тебе осталось представить лишь стрептолету, аладофену и желтоводку песочную, не забыв при этом про арданскую фиоганту и меламелу, — добавил он с веселым видом и устроился на солнышке, облокотившись спиной на красноватую скалу и продолжая свои рассуждения о природных красках.

Ива стал рисовать, и это его увлекло. Все растения, перечисленные королем, можно было брать с натуры, потому что они встречались на новом месте так же, как в Китовой Стельбе.

— Когда завершишь, приходи к основанию вон того уютного холмика, — сказал король, заканчивая варку оставшихся яиц в гейзере. Он пошел вниз по склону, прихватив с собой ивин кожух с остатками продовольствия и его оружие.

Норемдан явился на место встречи на закате. Сначала король долго рассматривал его рисунки и снова много рассказывал о минералах. Пока продолжалась эта лекция, Эдан неторопливо месил в котелке тесто из той муки, которую Ива взял с собой. Тесто пузырилось и вздымалось горой из котла. Оруженосец еще подумал, что из запасенной им муки не могло получиться так много теста. Когда урок закончился, король установил все тесто пышной горкой на камень, среди костра, разведенного графом Ротвиндом, и стал обкладывать каравай сухой саламандровой травой, которую он доставал из своей дорожной сумки.

Вскоре хлеб испекся. Он выглядел прекрасно, если не считать присутствия на нем обгоревших ресничек хвоща.

— Угольки не в счет, — сказал король за ужином и стал резать теплую буханку своим кинжалом, — ведь несъедобное всегда можно выплюнуть. Отнеси вот этот кусок Бармальдану, дорогой. Я думаю, что он в палатке Медемонда.

— Неужели они уже здесь?

— Конечно. Но обозы придут только завтра.

В куще князя Медемонда сидело множество рыцарей. Бармальдан с Галахардом занимали почетное место во главе собрания. В середине шатра стоял котел с кипятком. Тан черпал ковшом кипяток и разливал его по братинам, которые протягивали ему саарские и диндские витязи, заполнявшие палатку ровными полусферическими рядами. Голодный взгляд Бармальдана упал на Иву и дымящийся коржик.

— Добрый вечер, милорд, — промолвил Норемдан с поклоном.

— Что это у тебя? — спросил его конунг Галахард, подозрительно прищурившись. — Это нам?

— Да, это государь просил вам передать, — ответил оруженосец, чувствуя на себе тяжесть множества голодных взоров. Он смущенно передал хлеб Бармальдану. Тот принял его, но продолжал держать его в руках, не зная, как поступить.

— Не режь его, Барди, сделай тюрьку, — посоветовал Медемонд.

Тан осторожно отщипнул несколько маленьких кусочков и, бросив их в братину с кипятком, передал зятю. Потом он покрошил четыре хлебных снежинки в ковш Медемонда. Рыцари робко стали протягивать ему свои братины, оглядываясь друг на друга и уступая место один другому. Постепенно в шатре воцарилось оживление. Ива стоял у входа и заметил, что многие воины едят из своих ковшей ложками довольно густую похлебку, хотя тан давал каждому не больше трех щепоток хлеба.

— Бармальдан, положи хлебца и себе. Смотри, как хорошо размокает! — промолвил барон Довмонт из своего утла, зачерпывая ложкой из ковша горячую хлебную тюрю. Тан достал откуда-то серебряную братину, но не ту, что была у него раньше, а другую — поменьше, налил кипятка, положил два кусочка хлеба и поставил перед собой.

— Положи еще, — посоветовал Галахард, — смотри, уже все при деле, а коржик еще цел наполовину.

Действительно, большой квадратный кусок каравая, испеченного Эданом, стоял на блюде с величественным видом, слегка накренившись на бок. Одна часть его была выщипана, но другая сохраняла ровность белого матового кристалла.

— Норемдан, садись с нами, — пригласил саарский воевода. — Здесь всем хватит.

— Я уже ел, милорд, — ответил Ива.

— Ничего, поешь еще, — сказал ему конунг Галахард, освобождая место подле себя. Иве подали ковш с горячей хлебной тюрей. Пока он ел трапеза пошла по второму кругу. Похлебка действительно была густой. В ней не хватало соли, но от этого она не была хуже, Иве она показалась очень вкусной. Витязи, получив каждый по две братины супа, совсем развеселились. Было видно, что все наелись, хотя хлеб еще оставался.

— С вашего разрешения, дорогие сэры, — я оставлю это до другого раза, — сказал Бармальдан, указывая на хорошенький кусочек каравая, лежащий на блюде опрятной горкой, ровно общипанной со всех сторон.

Сытые рыцари выразили свое согласие. Ива вернулся к Эдану и потом весь вечер носил по палатками государев хлеб. Он всем советовал делать из него тюрю по примеру Бармальдана.

Наиболее тяжелые испытания ожидали войско при приближении к рифам Ромул и Рем. Здесь большая часть дружины ждала нового отлива, стоя с конями в морской воде. Утесы были слишком маленькими. Один из них сразу заняли рыцари графа Норского, а другой предоставили Эдану. Король каким-то чудом обнаружил здесь с подветренной стороны заброшенную часовню и объявил, чтобы все приготовились к праздничной службе.

— Завтра суббота, дорогие сэры. Вспомните, как торжественно мы обычно служили по пятницам дома в церкви Новой Палестины. Уверяю вас, здесь будет не хуже, тем более, что завтра — престольный праздник замка Альпи — день обновления Иерусалимского храма.

— Кто служить-то будет, Эдо? — усмехнулся королю Галахард, сидящий на своем коне в море. — Дормидонт, чай, застрял с обозами на острове Вознесения на двое суток.

— А мы еще в Анитании рукоположили в пресвитеры барона Довмонта, пока ты пировал в Вияне с Эрмхейдом, душа моя, — отозвался король с утеса.

— Довмонт, гнусный предатель, почему всё это время молчал? — воскликнул Галахард.

— Не обязан докладывать вам всю свою подноготную, милорд, — откликнулся барон из моря, и было видно, что он достает из переметной сумы, кадило, поручи и епитрахиль.

Король приказал Иве петь и читать вместе с Тесло, которого нашли дрожащим под прибрежной скалой. Хотя Норемдан бывал редко на больших службах в Альпи, с детства он помнил богослужебные тексты наизусть, как колыбельные своей няни, потому что родители принуждали его бывать в домашней церкви чуть ли не каждый день. Стихиры Обновления храма он тоже знал хорошо: каждый раз после молебнов в воинской капелле королевского замка певчие исполняли их, оттягивая время завтрака, из-за чего Ива запомнил эти тексты прекрасно. Довмонт поднялся на сушу и встал внутри покосившейся каменной башенки с крестом, у которой не было двери. Государь с принцем устроились на камнях рядом. «Хор» стоял по правую руку от него.

— Норемдан, читай громче, — кричали рыцари со своих коней у черты прибоя, — что ты бубнишь себе под нос!

Ива возвысил голос, и испуганные крачки снялись с острова и исчезли в тумане.

Когда Довмонт стал кадить в часовне, с соседнего утеса раздались недовольные вопли Эремхейда:

— Ребята, пойте громче! Ни зги не слышно! Дикции — никакой!

Ива еще усилил, а Тесло перешел с первого голоса в пронзительный верхний регистр и стал петь с Норемданом в октавный унисон. От этих звуков с верхней скалы сошла небольшая лавина.

— Хорошая громкость, — одобрили витязи из моря. На соседнем острове рыцари собрались на берегу, все стояли без шлемов, многие приклонили колени среди голых утесов.

Служба отвлекла дружину от мрачных мыслей. Всё в ней было необычно: и пустынный морской пейзаж неизвестной чужой земли, и Довмонт, которого никто раньше не видел и даже не представлял в его новом статусе, и чудовищное по силе пение Норемдана с его кельтским товарищем, о клиросных возможностях которых многие не имели ни малейшего представления. После службы Довмонт произнес короткую и выразительную проповедь, которую Ива повторил за ним со скалы на повышенных тонах для баронов лорда Эремхейда. Потом некоторые воины потребовали исповеди и подходили по одному в часовню. Причем для того, чтобы одним пройти на сушу, другим приходилось спускаться в воду. Вскоре многие заснули на своих конях. Попавшие на утес, жгли костры до позднего вечера и, вдохновленные примером церковного пения, сами пели застольные и походные песни. Дождавшись отлива рать двинулась по косе дальше. К счастью для утомленных и голодных воинов Кильдевойтова отмель находилась совсем недалеко от утесов-побратимов, а это была земля достаточно большая, обитаемая и обустроенная.

Населена она была племенем лаплов — родственным северным саарам. Они причисляли себя к Приморской Ардане, но чувствовали себя независимо и имели собственные законы. На острове был принят лаплийский и старо-саарский языки. В этой войне они придерживались нейтралитета, но при появлении войска Эдана охотно предоставляли жилье и места отдыха дружине за небольшую плату. У самого короля здесь оказалось достаточно знакомых среди монахов большой Лавры Святого Кильдевойта, где было много саар, а настоятелем служил брат пресвитера Алкуина. Именно он вышел навстречу Эдану из своего монастыря, приглашал рыцарей королевского Альпи к обеду и посоветовал государю и его ближайшему окружению остановиться в доме своего друга — князя Тимотея.

Палаты князя Тимотея стояли на высоком бревенчатом подклете, как боярские стольбы в Саарне. Ко входу в сени вело резное крыльцо, сбоку находился островерхий терем. Князь принял государя с почестями, гостям была выделена лучшая гридница с большой печью, полатями и навесной деревянной галереей, откуда можно было попасть в верхнюю светелку и на наружный балкон, выходивший в сад. Сад состоял из множества плодовых деревьев. Сливы уже были собраны, но поздние сорта яблок продолжали висеть на ветках. Хозяин говорил на старо-саарском, искал встречи и беседы с королем и много рассказывал про свой сад и про яблоки, некоторые из которых могли зреть до первого снега.

Лорд Меленхейм вместе с герцогом Фаво заняли светелку, сэра Виттарда устроили на печке, а Ива и Ротвинд Рыжебородый поместились на полатях. Государь занимал большую комнату. Хозяин хотел прислать для услуг своих отроков, но король отказался, по временам выглядывая в окно и наблюдая за рыцарями своей личной охраны, которые крались огородами, чтобы спрятаться на сеновале соседней усадьбы.

Ночью можно было рассчитывать на хороший отдых, поэтому в день прибытия все ушли на покой рано. Ива растопил печь, которой требовалась целая гора дров, чтобы разогреться. Зато, когда протопилось, в гриднице разлилось настоящее домашнее тепло.

Ива заснул сразу, но среди ночи пробудился от духоты и решил спуститься вниз, чтобы приоткрыть окно. Сентябрьские ночи в Приморской Ардане нельзя было назвать холодными, хотя на траве местами появлялся иней. Норемдан открыл створку с узорными стеклами, и в лицо ему пахнуло осенью. Это был смешанный запах спелых яблок и мокрой земли. В гридне была тишина, даже Виттард почти не храпел на своей лежанке. Ива немного отогнул полог над ложем государя, чтобы ему не было душно. Едва он собрался возвратиться на полати, как вдруг увидел в комнате ослепительный огненный шар, неподвижно висевший в воздухе. Он слышал раньше, что бывают шаровые молнии, но, когда он всмотрелся, огненный сгусток показался ему чем-то одушевленным. Словно огромное глазное яблоко, сфера имела более темную радужку и зрачок. Она слегка колебалась, точно капля, висящая на стебле, делаясь то более овальной, то более округлой. Зрачок сначала был устремлен на него, потом воздушный глаз моргнул, слегка осенив себя прозрачной пленкой, и стал смотреть на спящего короля. Несмотря на ужас и отвращение при появлении этого видения, Ива захотел потрогать пришельца, поскольку тот выглядел, как некое довольно определенное существо. Глаз слегка качнулся и поплыл в сторону Эдана, при этом Ива заметил на дне зрачка как бы свернувшуюся в кольцо ящерицу. Приближения этой мерзости к государю Норемдан не мог допустить, поэтому он догнал ее и схватил за бок. Рука его словно попала в живой огонь, но Ива не почувствовал обжигающей силы — ему показалось, будто ладонь наткнулась на что-то плотяное и теплое, как свежая кровь. Он сжал это с жестокой твердостью, не обращая внимания на трепет загадочного существа, напоминавший предсмертную агонию. Пузырь лопнул, обдавая все лицо витязя горячей волной бессильного пламени, и в руке у Норемдана оказалась небольшая стрела из вороненой стали с раскаленным до красна концом. Внезапно древко стрелы зашевелилось и острый наконечник принял форму змеиной головы. Некоторое время голова смотрела на Иву двумя маленькими глазками, напоминающими черные бусинки или жучков-плавунцов. Оруженосец еще подумал, что у змей не бывает таких глаз. Головка слегка покрутилась на ровном стебле стрелы вправо и влево, как цветочный бутон. Потом хвостовое оперенье, сделанное по виду из соколиного крыла, скрутилось в жгут и стало обвиваться вокруг ивиного запястья. Черешок вскоре тоже утратил свою твердость, превращаясь в змеиное тельце с желтоватым брюшком и медной чешуей. Наконец витязь уже держал в руке хорошенькую змейку, которая не проявляла признаков враждебности, но будто ластилась к нему, словно прося о пощаде. Норемдан, не желая быть ужаленным, схватил рептилию у основания головы и стал отцеплять ее от своей руки. Змея не сопротивлялась и не шипела, но только по временам выбрасывали тоненький ярко-красный язычок, напоминающий нитку, словно облизывая им пересохшие губы. На уме у витязя было только скорейшее убийство странной химеры, он сначала сильнее сжал руку, но когда змея закрыла глаза, не захотел пачкаться и резким движением швырнул ее на тлеющие угли в печь. Раздался треск, из печи с громким шелестом вырвалось пламя и, опалив деревянный пол, рассыпалось по гриднице фиолетовыми искрами. От этого звука король проснулся и сел на своем ложе.

— Подойди сюда, чадо, — сказал он Иве. — Оруженосец приблизился. — С тобой все в порядке? — спросил Эдан с беспокойством, осматривая его. Только сейчас Норемдан заметил, что рукав его туники сгорел до локтя, хотя сама рука оставалась невредимой, если не считать нескольких глубоких порезов на ладони в том месте, где была раскаленная стрела.

— Здесь появилось что-то странное, сир, — сказал он с поклоном. — Живое существо в виде огненного шара, которое, по-моему, хотело нанести вам вред.

— Никогда больше не бери руками незнакомые существа, но прежде спроси меня, можно ли это делать, — промолвил король, зажигая лампаду перед святым образом на столе у своего ложа.

— Вы почивали, государь, а после левифов и морских лис мне уже ничего не кажется странным. Это была арданская воздушная медуза? Какая-нибудь Aeropteria Plevra!

— Нет, милый Ива, это была не аэро-медуза, а огненная стрела короля Ирда, ищущая меня, чтобы умертвить. Она умертвила бы и тебя, если бы в твоих жилах не было родственной Таренбунду драконовой крови.

— Я не родственник Таренбунда, сир, — воскликнул Норемдан в негодовании. — Я сам по себе, а он — сам по себе.

— Все, принадлежащие клану Кирк, состоят в дальнем родстве с арданским королевским домом Аск. А в тебе, после того как этим летом тебя вылечили от тяжелых ран, буквально заменив твою собственную кровь на геммаломбу дракона, придется признать, что данного естества в тебе несоизмеримо больше, чем у Галахарда или Эремхейда и даже у короля Ирда. Ты в целом — теперь дракон, хотя и носишь весьма благообразный человеческий облик.

— Не говорите так, сир, — промолвил Ива с обидой в голосе.

— В этом нет ничего предрассудительного, дорогой. Вспомни сыновей Виллиброрда — настоящих крылатых чешуйчатых драконов — типичных представителей великого и свободного народа Тавол из подземной Саарны. Как ловко мы преобразовали их в людей, предложив им святое крещение. Медли- Хьюго, кстати, недавно сообщал мне в письме о своих отличных отметках в университете. Не расстраивайся, драконы ведь тоже люди, в этом родстве нет ровным счетом ничего плохого.

— Что это за огненные стрелы Таренбунда, и почему они стали летать только сейчас?

— Кто-то сообщил ему о моем точном местонахождении и он теперь будет пытаться убить меня своими чарами.

— Что же делать с этими стрелами, если их лучше не брать руками?

— Я бы советовал отлавливать их сачком или сеткой и складывать в бочонок со святой водой, но, боюсь, что когда их появится слишком много, никто не будет придерживаться моего метода.

— Я бы просто расстреливал их из арбалета. В любом случае, их надо уничтожать.

— Возможно, ты не согласишься со мной, жестокий воин. Эти огненные шары каким-то образом связаны с глазами Таренбунда — я, правда, в точности не могу описать этого феномена, поскольку никогда не интересовался черной магией, как, впрочем, и вообще любой магией как делом, противным Богу — но могу сказать, что при уничтожении этих летающих зениц, мы доставим глазную боль королю Арданы. Он будет страдать, пусть поначалу не слишком серьезно, и, хоть не сразу, может, в конце концов, потерять зрение. Я бы не хотел проявлять по отношению к нему подобное тиранство. Если же мы помещаем огненных рептилий в воду, они забывают о своих волшебных свойствах и делаются простыми водяными змеями. Некоторое время они живут с нами в святой воде, а потом мы выпускаем их в ближайшее болото. И это прекрасно.

— Понятно, — протянул Ива.

— Ступай наверх, юноша. Утром я собираюсь дать тебе важное поручение.

— Вдруг стрелы полетят снова? Может быть, мне лучше охранять вас, мой король?

— Не беспокойся. Ирд пока не рассмотрел меня вполне — это была первая змея, посланная на разведку. Думаю, он возобновит свою атаку не скоро: этим огненным глазам не так легко ориентироваться. Пока они начнут видеть меня ясно, пройдет некоторое время.

Ива устроился на полатях рядом с Ротвиндом, который крепко спал и лежал на меховом покрывале совершенно неподвижно. Его острые черты выражали спокойствие и нежную беззаботность. Норемдан вспомнил, как граф Мортваш порывался убить короля, и ему стало невыразимо грустно.

Зарождающийся день оруженосец начал с того, что отправился в гости к рыцарям личной государевой охраны. Они уютно расположились на соседнем сеновале, не решаясь нарушить своего инкогнито, но когда Норемдан вошел, сразу тревожно вскочили на ноги, гремя оружием. Они спали, не раздеваясь, с мечами и луками в обнимку.

— Какие новости, сэр Джон? — спросил командир — благородный барон Альбандрей.

Ива поведал о ночном происшествии, подробно описал облик летучих огненных стрел короля Ирда и, упомянув, что их следует расстреливать из арбалета, удалился. В трапезной в это время накрывали стол для двенадцати человек. Норемдан вернулся в комнаты короля через задние сени и начал штопать королевскую верхнюю тунику (бежать с утра и разбирать вещи в государевой подводе до завтрака ему не хотелось).

— Ива, подавай одеваться без всякой штопки, — сказал ему король из-под полога. — Ты все равно шить не умеешь.

Ива послушался, и они вышли в трапезную, причем Норемдан завесил свою правую руку плащом, чтобы не было видно утраченного рукава. За столом собралось все семейства боярина Тимотея, и утро прошло за приятной беседой.

Потом Норемдан занимался хозяйственными делами: они вместе с Ротвиндом Рыжебородым переносили из подводы часть королевской библиотеки по просьбе лорд Меленхейма, который, зная что не пойдет дальше с государем и его войском, выглядел очень печальным и по всем признакам собирался остаться в Кильдевойтовой отмели на некоторое время. Ива взял из повозки несколько ковров, которые должны были напомнить про домашний уют Альпи, одежду. Посмотрел сохранность провизии, даже попросил Аллалейха купить кое-что на рынке возле аббатства. После этого он снова принялся протапливать в гридне, хотя лежанка еще не успела остыть, чтобы все полностью прогрелось и прогорело, закрыл печной под в самый последний момент и хорошо проветрил, чтобы ночью было тепло, но не жарко и не пришлось бы снова открывать окно. Когда эти дела были закончены, Ива помыл пол возле печки, потравленный огнем, и пошел узнать, не будет ли у короля каких-нибудь приказаний. Тот сидел под образами в большой Красной горнице с хозяином. Когда князь Тимотей вышел, он сказал:

— Сейчас ты поедешь к своему брату Горану в крепость Западный Триглит, которую он взял две недели назад. Твоя задача узнать, там ли его дружина, или им пришлось оставить замок. Если в крепости всё еще наши воины, возвращайся немедленно назад, потому что мы должны будем выступить с первым отливом на западный берег Твердого мыса под прикрытием твоего брата. Если их выбили из цитадели, узнай, сколько осталось живых воинов и где они скрываются, чтобы мы при переходе могли бы заручиться хотя бы такой поддержкой. Особенно спеши, если Горан до сих пор удерживает крепость. По моим рассчетам это не может продолжаться долго, потому что он на днях должен будет принять большое сражение, если еще не принял его.

— Да, государь.

— Поверх своей обычной воинской одежды накинь местный лаплийский плащ (кольчугу не одевай и боевого оружия не бери), чтобы не вызвать лишних подозрений на кордоне. По Мерцающей косе можешь ехать верхом — так будет быстрее, но перед военным кордоном обязательно отпусти коня, подойди к дозорным пеший и разговаривай только по старо-саарски. Скажешь, что ты послушник из Лавры святого Кильдевойта, приехал из саарского Акола недавно и идешь на ярмарку в Миленгримм купить железные лемехи для плуга. Ты все ли запомнил, Ива Норемданский, или по обыкновению считаешь ворон?

— Нет, мой король, я все запомнил: иду из монастыря купить лемехи для плуга, от Горана — сразу назад сюда, а если его нет в крепости — нужно искать.

— Вот что, чадо, ты должен стоять здесь передо мной со следующим отливом после нынешнего, даже если не найдешь разбитую дружину брата — так будет лучше.

— Слушаюсь, государь.

— Ты понимаешь, душа моя, что нигде не должен задерживаться?

— Да, сир.

— Что ты не можешь зазеваться на кордоне, глазеть по сторонам, спать на ходу, следить за каждой встречной юбкой и в итоге опоздать к отливу?

— Да, государь. Я не собираюсь спать на ходу — я выспался.

— Даже, если ты не выспался, не смей нигде задерживаться, после того, как переговоришь с братом. Так ведь?

— Конечно, сир. Буду здесь, как приказываете, задерживаться не стану нигде…

— Даже если очень захочется.

— Даже если захочется, не буду останавливаться, мой король. Начнется следующий отлив — я должен стоять здесь перед вами.

— Ну, хорошо, с Богом. Жду твоего возвращения.

Ива надел простую тунику и поддоспешник, попросил у одного из княжеских отроков короткий круглый плащ, принятый у лаплов и пошел седлать Пара. Когда он проходил через теремной двор, он вдруг заметил два огненных шара, висящих у окна королевской опочивальни. Его это так возмутило, что он в сердцах позвал:

— Эй вы, змейки короля Ир да, быстро ко мне!

К его удивлению шары поплыли в его сторону, но, рассмотрев его получше, засомневались.

— Идите сюда, — приказал он строго.

Зеницы переглянулись между собой и снова устремились к нему. Ива поймал их своей рыболовной сеткой, которую всегда носил за голенищем и понес показывать рыцарям охраны. Он боялся, что огненные пришельцы пережгут сеть, но этого не произошло, возможно потому, что их оболочка была в полной сохранности и пламя переливалось внутри мягкой сферы, обтекая темный агатовый зрачок со свернувшейся в нем ящеркой. Рептилии казались спящими, поскольку они лежали на дне огненных глаз, свернувшись колечком. Сами зеницы по временам моргали из сетки полупрозрачными пленками и боязливо косились на Иву.

Когда он пришел со своей страшной добычей на сеновал, рыцари охраны повскакали со своих мест и окружили его плотным кольцом.

— Какой кошмар! Вы принесли это сюда, милорд, чтобы взорвать наше прибежище? — поинтересовался сэр Альбандрей.

— Нет, я только хотел показать, как выглядят эти самопальные колеса, за которыми вы должны охотиться, стоя на крыше своего сарая.

— А сейчас мы должны расстрелять их из арбалетов?

Услышав этот жестокий приговор, один из шариков принялся плакать и его огненная слеза упала из сетки на сухое сено. Оно тотчас вспыхнуло, и, если бы благородный Альбандрей не пролил в пламя весь ушат умывальной воды, пожар был бы неминуем.

— Ну, нет, — ответил Норемдан, приближая шарики к себе. (Более мужественный пузырь сидел в сетке, нахохлившись. Его напарник, который, видимо, был моложе, перестал плакать, но выглядел, как осунувшийся бурдюк, из которого отпили половину). — Это мои колеса, — заключил Ива, — а вы ищите свои собственные.

С этими словами он вышел из сарая и направился в парадные сени князя Тимотея. Здесь он опустил огненные шары в бочку с питьевой водой. Она зашипела густым паром, но колеса продолжали гореть в воде, тогда Ива опустил в кадушку чудесный кубок Иордана. Тотчас огневые яблоки растаяли и на поверхности показались две прелестные змейки. Они плавали в бадье, рассекая гладь треугольным шлейфом. «Хотя бы так», — подумал оруженосец. Он, правда, живо представил себе сэра Виттарда, когда тот выйдет вечером с ковшом, чтобы испить из бочки воды, но решил не обдумывать всесторонне этот момент и сосредоточиться на другом. Он оседлал Пара и поехал на взморье. Вода отступила. Обнажилась часть перешейка, ведущая на Твердый мыс. Разливался погожий день и на противоположном берегу были видны грозные крепости, тянущиеся серой нитью вдоль берега. Подойти к Западному Триглиту, минуя эти твердыни, можно было только по неверным островками суши, выдвигавшимся из моря во время отступления воды, хотя Ива не был уверен, что в некоторых местах мерцающие острова не подходят к крепостям на расстояние выстрела.

Путешествие по прибрежной Ардане началось благополучно, если не считать, что Ива забыл спешиться перед кордоном и пролетел на полном скаку мимо дозорных. Они окликнули его, и ему вслед понеслись стрелы. Норемдан сразу вернулся и спрыгнул с коня.

— Доброе утро, — проговорил он по-саарски одному из воинов, но потом, вспомнив, что должен говорить на старом языке, исправился:

— Ютра благаго ти, господине. Непщую, яко взывал еси ко мне.

— Откуда такой изрядный конь? — спросил ратник по-ардански, глядя на Паруса во все глаза.

— Никакого коня здесь нет, — ответил жеребец отчетливо на том же языке, — пить меньше надо.

С этими словами скакун скрылся в чащобе, устремившись туда с быстротой молнии.

— Что за блажь? — проговорил стражник и потер себе лоб, предварительно сдвинув шлем на затылок. Он действительно мог быть слегка навеселе. — Где же белый жеребчик — разговорчивый такой?

— Не было семо жребяти, господине, — вступил снова Ива, — не токмо велеречива, но и молчалива, обаче овамо козлище зрях при потоце. Поблазнилося ти, хмельну сущу.

Дозорный, однако, не хотел верить подобному объяснению. Он подозрительно поглядел на Иву. К нему присоединился его товарищ.

— Ты сам-то кто таков еси? — спросил витязя второй ратник на лаплийском. — Не припомню, ниже примечал когда — среди чреды отроков княжеских таковой образины.

— Аз есмь насельник обители преподобнаго Кильдевойта — пустынника скитска, — ответил Ива, потупляясь в землю, — гряду на торжище по приказу игумна нашего — Метафраста Деспотопала — лемешки кованы для плуга купити.

— Не дури главы моей, саарский смехотворче! Лепо сказание, да трудно поверие, лик твой восписует не то, о чем уста глаголют; посему пребуди с нама, дондеже не явится семо наш воевода.

— Ни, господине, не вели мне коснеть зде, дондеже воевода приидет, — воскликнул Ива жалобно, — понеже аще застряну и послушания не докончаю в урочно время, игумен мя со свету сгонит! И так уж мною не зельно доволен есть, аще же ныне оплошаю, вовсе не чаю живу быти!

— Ну, что како мыслеши? Пустим сего отрочища далее, или поостережемся? — обратился лаплиец к арду.

— Да пусть идет! — благодушно отозвался тот.

— Да благословит тя Христос, господине! — поблагодарил Норемдан арданского ратника и пошел восвояси, не оглядываясь.

Он решил не идти рядом с линией укреплений, и выбрался на большую дорогу в Миленгримм. Этот путь был несколько длиннее, чем тропинка, пробитая по береговой линии, но Ива решил избегать встреч с военными караулами. Дорога была полна народом, поскольку многие шли на ярмарку. Ива почти не отличался от других лаплов, спешивших в том же направлении. Он почти ни с кем не вступал в беседу, если не считать неожиданно появившейся рядом с ним молодухи, которая, догоняя, на ходу принялась поносить его по-лаплийски, упрекая за то, что он — быдлище бессовестное — не ночевал дома четверо суток и она не знала, что и думать. Поскольку красавица с самого начала назвала его «Ивас», витязь некоторое время сомневался, не относятся ли упреки каким-то боком взаправду к нему, но потом, обернувшись, сказал:

— Обозналася еси, драго сестро, не вем, чесо глаголеши. Ивас есмь; обаче, вестимо, не из твоего терема.

Молодка, увидев его лицо, стала виниться перед ним в задушевных выражениях, потом заметила ивин поддоспешник и принялась жалеть его на распев, принимая за ратника пограничной дружины (кольтаны-то — зверюжьи головы — слышно, уже в Стельбе стоят). Витязь еще подумал, глядя на нее, как она похожа на саарянку и вспомнил боярских жен родной вотчины.

Не доходя до Меленгримма Ива стал спрашивать дорогу в крепость и чуть не попал в плен к рыцарям Южного Триглита, благодаря чему узнал, что укреплений с таким названием три. Ему нужно было добраться до Западного Триглита, который находился дальше по побережью. Подойдя к замку, он сразу заметил красно-черный штандарт Норемдана на главном донжоне, но поскольку до этого он перепутал флаг Таренбунда со своим родовым знаменем (тоже красно-черный, но с белой узкой полосой в форме клинка по центру), он незаметно прошел вдоль стены к подъемному мосту и не пытался войти до тех пор, пока не услышал родную саарскую речь в воротах.

— Стой, кто идет? — окликнули его по-ардански на мосту.

Узнав в караульном одного из дружинников Горана, Норемдан ответил боевым кличем клана Кирк. Дозорный сразу его узнал, поскольку они виделись в предыдущем походе, и повел во внутренние покои к старшему брату.

Горан выглядел бледным и похудевшим. Он был ранен, и его левая рука висела на перевязи. Ива узнал, что их дружина захватила не только Западный, но и Северный Триглит. Обе крепости находились во власти Горана, но, как он думал, ненадолго, если не подоспеет Эдан с войском. Арды до сих пор медлили, вероятно, из-за путаницы со знаменами. Штандарт Норемдана мало чем отличался от предыдущего флага, тем более, что Горан поддерживал связь с соседними крепостями, посылая им огненные приветствия с почтовых башен. Язык сигнальных огней, принятых в Саарне, как оказалось, подходил и для Арданы, поэтому около двух недель Горан морочил соседям голову. Наконец вчера со стороны Южного Триглита пришло сообщение, что в Западный должны прийти подводы с хлебом.

— Думаю, когда они придут, — заключил он, — наше благоденствие закончиться. Если бы Эдан подошел прямо сейчас, он бы имел все выгоды: и безопасно сошел бы на Твердый мыс, и обе крепости остались бы за нами. С Северным Триглитом пока глухо — захолустное место и к берегу с моря не подобраться. Там сейчас сэр Эван и дружина отца, а сюда мы ждем ардов на днях.

— Хорошо, тогда я пошел, — поспешно сказал Ива, устремляясь к выходу.

— Неужели не перекусишь со мной?

— Нет, что ты! Король велел сразу возвращаться.

Ива покинул замок и направился вдоль берега по короткой дороге, решив, что будет сворачивать в лес только в виду крепостей. На берегу было много рыбачьих деревень и, миновав несколько бедных хуторов, витязь попал в поля и выбрался к большому и богатому селу, где к тому же шел праздник урожая.

Завидев пеструю толпу, Ива сначала подумал, что он наткнулся на ярмарку в Миленгримме с обратной стороны, но потом разглядел хороводы и уличные застолья с колосьями. Они свидетельствовали о пышном торжестве в честь сбора последних плодов. В Норемдане подобные праздники отличались редкой веселостью, даже отец Ивы иногда бывал на них, хотя плохо относился к крестьянским обычаям, укоренившимся до принятия в Саарне христианства. Благодаря строгостям тана, на празднике урожая в Норемдане не было почти ничего такого, что могло бы напомнить дедовские обряды, разве что винопитие на меже, от которого отстать никто не хотел, несмотря на намеки Эгехарта. Под конец он и сам смирился с подобной вольностью. Ива помнил, как в детстве они с матерью садились вместе с челядинцами и отроками на убранном поле за замком, а парни из деревни приносили венки и яблоки. Тан являлся под конец со своими баронами. Завидев его, поселяне обычно в страхе разбегались, но потом приходили старики из лучших домов, и отец долго угощал их пивом и бужениной прямо в поле. Вечером Ива с братом даже иногда ходили плясать в село. Горан в юности отличался большой застенчивостью, поэтому шуткам и розыгрышам со стороны крестьянских парней и девок не было счета.

Многое на арданском празднике напоминало Норемдан. Только одеяния девушек были непривычными: красные туники и платки, недлинные юбки, оставлявшие на виду щиколотки в узорных шерстяных поножах, множество серебряных браслетов и монист на обнаженных до локтя руках. Ива твердо решил не отвлекаться на все это, поэтому он не ответил лаплийским парням, которые звали его в хоровод, а к детям, стоявшим возле кадушки с яблочным сидром и выкликавшим новых гостей, не подошел, вопреки обычаю, но построил целый ряд уморительных рож и хотел удалиться. В это время несколько подростков, видя что он уходит, принялись кидаться в него гнилыми грушами и овощами. Ива дважды удачно увернулся, потом поймал на лету несколько плодов и бросил гнилым яблоком в самую красивую девушку, которую заметил среди воинственной толпы детей и юношей. Ива удачно попал по ее ослепительно белой юбке, чем был очень доволен. Пройдя мимо накрытых столов, он принял от маститого дяди на ходу огромный кусок пирога с гороховым припеком и шкварками и выбрался к выгону за деревней.

Здесь он попал в разгар состязания всадников. Витязь залюбовался лошадьми и остановился. Арданские юноши — по виду преимущественно воины — сначала скакали наперегонки вдоль убранного поля. Трое шли почти равно на жеребцах пламенно-гнедой масти. Эта порода встречалась только в Ардане. Ива видел похожего коня у лорда Эремхейда, который вызывал, благодаря этому, горячую зависть. Скачки проходили в несколько заездов, Ива посмотрел три из них. Два раза первым пришел гнедой с белой звездочкой во лбу, на котором был молодой черноволосый парень с веснушками и светлыми глазами — ард с безупречно саарской внешностью. Один раз выиграла изящная каурка, наездник которой нахлобучил на ходу свой колпак на соперника перед самым исходом. Витязь с веснушками покушался на драку: стащил весельчака с его кобылки и вызывал его биться поясами, чтобы старики после решили, кто прав. Но один из старцев, судивших состязание, встал со своего места, знаком повелел прекратить побоище и строго сказал какое-то наставление по-ардански молодцу с веснушками. Тот, набычившись, отошел, а его соперник, бывший на порядок его моложе, подбежал к нему, дергая за рукав и что-то шутливо ему вещая. Светлоглазый засмеялся шутке, и парни сели на своих скакунов и помчались в поле играть в виргату — так, по крайней мере, эта забава называлась в Норемдане. «Виргата», или «дань» подразумевала бешеную скачку нескольких всадников с дракой. Ее целью было овладение ягненком, которого бросали из стороны в сторону участники отдельных ватаг, но в конце должны были доставить хозяину соревнования, ожидавшему победителей — трех или четырех членов ватаги — у коновязи, убранной лентами и цветами. В свое время дома Ива считался хорошим игроком. Они обычно выезжали в поле вместе с Гораном и двумя ражими близнецами — сыновьями дяди Дайна. В конной потасовке им не находилось равных. Захваченного барашка братья обычно передавали Иве, потому что тогда он был самым увертливым из всех четверых, а его кобыла Тетерка — наиболее проворной лошадкой на кратких забегах. Им почти всегда удавалось донести ягненка еще живым, поскольку они овладевали им достаточно быстро, и он не успевал погибнуть в руках оспаривающих его всадников от беспрестанных толчков и трепотни. Быстрота захвата выдерживалась по особому указанию леди Иларии. Если барашек еще дышал, Ива торжественно отдавал его довольной матери, потому что у судилища обычно сидел отец с дедушкой Гораном и его домочадцами.

Здесь игра затянулась. Всадники были очень ожесточены. Некоторые играли только с напарником или в одиночку. Ива и раньше обращал внимание на большую жесткость ардов, в сравнении с саарами или даже диндами. Во время игры применялись те приемы, которые в Норемдане были запрещены, многие игроки были ранены, барашек давно умер, но скачка и побоище не заканчивались. Перед Ивой мелькали потные бока лошадей, разгоряченные черноглазые лица, окровавленные руки; пыль застилала сцепившихся между собой всадников, быстрота движения заставляла слепнуть. Алые кожаные шнуры и кисти конской сбруи, беспрерывный звон ее колокольчиков превратились в единый отупляющий поток страстного неистовства. Ива смотрел и не мог оторваться. Кони смешались в единую лоснящуюся массу крупов, морд, спутанных грив. Появлялись то налитые кровью глаза, то сдохший барашек, напоминавший серую войлочную тряпочку, то зубы, скрипящие песком или арданской бранью. Наконец, сухощавый длинный парень смуглый, как головешка, с перебитой рукой и порванной шеей вырвался из общей свалки вместе со своим напарником — широким коренастым коротышкой — и помчался, как подумал Норемдан, к коновязи. Однако, когда Ива всмотрелся, он понял, что убранные лентами шесты это не коновязь, а огороженное редким частоколом урочище с дубовым перуном в центре. Он содрогнулся от этого открытия, потому что видел похожее полуразрушенное капище только на кургане своего пращура Эленгейма. Здесь же идол был помазан свежей кровью и победителя ожидал не хозяин состязания или старейшина, но серые, словно камни, друиды с длинными седыми косами и жертвенным ножами. Как победитель передал им ягненка Ива уже не видел, потому что он к тому времени бежал напролом через колючий кустарник к прибрежной тропе. По ней он мчался, не переводя дух и не останавливаясь. О том, что он опаздывает к приливу и несется прямо к караульному посту Южного Триглита он не хотел думать. Завидев нескольких вооруженных ратников у каменной будки, стоящей на берегу крепостного рва, Ива с разбегу бросился в ноги старшему. Он обнял его икры, обвитые сыромятной кожей, и проговорил, биясь лбом о носки его обуви:

— Господине, милостиве господарю, дозволь послушнику Святаго Кильдевойта сквозе сонмище сей доблественной стражи течение свое беспошлинно и без препятия совершити!!!

Рыцарь, казалось, был смущен внезапностью этого видения. Он хотел высвободиться из ивиных объятий и стал задавать какие-то вопросы по-ардски, Норемдан, однако, не был в состоянии понять их — охваченный страхом и отчаянием при мысли об Эдане, отливе и кольтанской дружине, стоявшей на стремени к выезду — он только лепетал, не выпуская ног воеводы:

— Господине, милостиве господарю, дозволь мне проити!

— Да, успокойся ты, дурья твоя голова, — сказал витязь со смехом. — Как ты пойдешь дальше, если держишься за меня, точно прирос? Что ты так всполошился?

Ива, отчасти поняв последние слова, повторял:

— Лют зело игумен, лют зело, господине мой. Лютейше лютаго, не выдай, дай проити.

Поскольку это повторилось несколько раз. Арды стали смеяться. Один из ратников отцепил Иву от своего начальника и стал показывать, чтобы парень шел восвояси. Норемдан стал кланяться и с необыкновенной быстротой помчался по тропинке. Ему вслед раздался смех и окрики:

— Милостыню! Милостыню возьми для монастыря, чучело!

Один из молодых ратников, побежал за Ивой вслед, чтобы передать подаяние, но не смог его догнать к все более возрастающему смеху рыцарей.

Норемдан не уклонялся с короткой дороги и на каждом посту проделывал приблизительно то же самое. Его искренняя растерянность, придававшая его цветущему лицу младенческое выражение, действовала безотказно, а состояние испуга, в котором он находился, было настолько явно разлито во всем его существе, что он добрался до лаплийского кордона, практически, беспрепятственно. Вспоминая эти события позже, он, правда, жалел, что выставил преподобного Метафраста — настоятеля Лавры — в столь неприглядном свете. За ним, признаться, водились некоторые чрезмерные строгости, но после Ивиного пробега он приобрел нешуточную славу жестоковыйного деспота, по крайней мере, на побережье.

В известном месте у переправы, кроме стражников караула, Норемдан увидел настоящую большую дружину на походе. «Идут в одну из крепостей», — пронеслось у него в голове, и он представил изможденного Горана с израненой рукой. Здесь он не стал ничего говорить, поскольку устал от вранья, а от близости к цели его волнение стало возрастать, поэтому он мчался на пролом. Его старые знакомые ему не встретились, зато несколько витязей караула из числа лаплийских ратников, преградили ему путь. Сначала он сделал пару увесистых ударов и, отобрав меч у одного из воинов, хотел прокладывать себе путь клинком. Он ранил нескольких нападавших, но потом не захотел наносить вред лаплийцам, поскольку они выглядели слишком по саарски. Отлив давно закончился, поэтому Норемдан, постепенно прорвавшись к берегу, бросился в воду. В него полетели стрелы. Тогда он принялся глубоко нырять, надолго задерживая дыхание. Внезапно он заметил плывущего рядом Паруса. Пока он устраивался на нем, одна из стрел задела его в бок. Он вырвал ее вместе с мясом и, низко пригибаясь, продолжал свой путь на коне, который плыл, словно левиафан и вскоре вышел из поля досягаемости лучников.

Ива поскакал по отмели к дому князя Тимотея и еще издалека увидел дружину в полной боевой готовности. Воины стояли на лугу за теремами, двор был занят всадниками, в княжеском саду сидели наиболее знатные рыцари и король. Когда Норемдан проносился мимо дружины, он слышал недовольные возгласы:

— Явился!

— Лучше поздно, чем никогда.

— Стыда нет — первое счастье.

Иву не трогали эти разговоры, он был уверен, что государь теперь удалит его от себя, и ужас перед такой возможностью перекрывал всё, поэтому он спокойно спешился и сразу направился к королю на виду дружины и разгневанных рыцарей. Его вид не нес и тени смущения, поскольку то страдание, которое он переживал, было слишком велико, чтобы на него могло произвести впечатление недовольство и осуждение присутствующих. Рядом с государем стояли конунг Галахард в кольчуге и Бармальдан в полном вооружении.

— Где тебя носило, паршивец?! — вскричал Галахард, как только Ива приблизился настолько, что мог его слышать. — Быстро сюда, чтобы я мог оборвать твои уши, которые тебе всё равно не пригождаются! Неслух! Язва на теле саарского воеводства!

— Да уж, — задумчиво проговорил Бармальдан.

В иное время подобное участие бесстрастного тана в разговоре сразило бы Иву, но сейчас он был равнодушен даже к этому.

— Успокойся, любезный Галахард, — промолвил король, и по его лицу нельзя было понять его настроения. — Докладывайте, сэр Джон.

Ива рассказал о захвате двух крепостей. Упомянул о том, что вскоре из Южного Триглита в Западный должен прийти хлеб, что следует расценивать как знак к началу осады. Описал, сколько дозорных постов находится на береговой линии, как выглядят укрепления и где могут располагаться лучники на стенах. Сказал и о большой дружине выступившей от переправы в сторону крепостей, приблизительно указав количество конных рыцарей и число знамен.

— Вы прошли по берегу мимо укреплений? — спросил король, выражая удивление.

— Да, сир.

— Что ж, картина ясна, — продолжал Эдан благодушно. Его спокойствие передалось окружающим. Все рыцари сели, когда он начал говорить. — В наших руках не одна, а две крепости, что само по себе является большой удачей, — сказал он невозмутимо. — Мы выступаем немедленно, но одна часть войска пойдет на челнах, чтобы побыстрее оказать поддержку тану Горану Норемдану, а другая выступит с отливом. Наше промедление оказалось нам на руку: ведь если бы мы сейчас были на скалах у побережья Твердого мыса (как собирались сделать первоначально), мы неминуемо оказались бы в поле зрения той рати, которую видел сэр Джон. Пусть она пройдет немного вперед, а мы ударим сзади, тем временем Галахард (в ладьях пойдешь именно ты, дорогой) подберется к Западному Триглиту с моря. Даже если осада уже началась, надеюсь, мы не останемся в проигрыше.

— Где же мы возьмем корабли, Эдан? — недоверчиво проворчал Галахард.

— Бармальдан сейчас пойдет к тану острова и предложит ему большую денежную сумму за восемь стругов, которую мы выплатим офиманским золотом (король Бальтазар предоставил нам такую возможность, хоть и не смог прислать того количества воинов, которое задумал). Все свободны, — закончил король. — А ты, ступай, передай лорду Меленхейму, что войско уходит, — добавил он безмятежно, обращаясь к Иве, — а то принц очень переживал по этому поводу.

Оруженосец вошел в дом, передал поручение, но почти всё исполнял, словно сомнамбула. Он не ответил, когда племянник государя что-то хотел спросить, вышел в задние сени и стал дожидаться короля. Он не мог ни чем заняться и просто стоял в сенях, не решаясь находиться в горнице. Вскоре он услышал, как открылась наружная дверь. По звуку шагов он понял, что Эдан вошел в гридню и сел у стола. Потом послышались голоса его и принца, Меленхейм куда-то удалился, но Ива всё еще не находил в себе смелости, чтобы войти. «Когда-нибудь это всё равно придется сделать», — подумал он и положил руку на кованое кольцо. Глубоко вздохнув, он широко открыл дверь и вошел в комнату.

Король сидел за столом и завязывал узелки на какой-то веревке.

— Подойди-ка сюда, — сказал он с таким выражением, что Иву вдруг охватила непонятная робость. Он немного прошел вперед и остановился.

— Нет, ближе, — промолвил король и поднял на оруженосца свои сияющие глаза.

Ива пытался понять, насколько он гневен, но не мог проникнуть в это. Он подвинулся еще.

— Еще ближе, — терпеливо повторил Эдан.

Оруженосец сделал несколько шагов и встал посреди комнаты.

— Ива, подойди ко мне прямо сюда, — сказал государь, вставая со своего места и складывая свою веревку пополам.

Норемдан, наконец, понял, что от него хотят; он оставил поддоспешник при входе и приблизился к королю, склонив голову.

Примечание Истинного Иоанна Пекатора

В этом месте в лаплийской рукописи удалено несколько листов: на эти страницы приходится середина манускрипта, и по саарской традиции здесь располагались цветные миниатюры, иллюстрирующие ключевые узлы повествования. Для книги Тоно Визварда это, как правило, «Сильфийская свадьба», «Смерть Кримхильды Андадиды, пронзенной перьями арданских валькирий», «Король Эдан омывает ноги своему оруженосцу, чтобы исцелить смертельный недуг, полученный им в плену» и «Битва короля Эдана с Драконом». Поскольку в рукописи лаплийского извода отсутствуют четыре листа, можно предположить, что здесь тоже располагались эти основные иллюстрации, особенно понравившиеся какому-то алчному читателю. На обороте некоторых листов находился текст, повествующий о том, как государь собственноручно наказывал своего оруженосца, чем совершенно излечил его от всех старых и новых ран, изгладил былые шрамы и даже признаки начинающейся простуды, а также окончательно подтвердил этим его усыновление самому себе. Не даром Норемдан уже на следующий день, сам не замечая того, переходит в разговоре с королем на «ты».

Вместо утраченных страниц предлагаю здесь фрагмент из силъфийского извода той же самой книги Тоно Визварда. Там, правда, этот эпизод понимается иначе, хотя иносказание построено сходным образом: Ива Оруженосец видит мысленным взором символические образы, являющие предметы его страсти, ужасы которых легко преодолеваются Эданом.

«Ива всё еще не находил в себе смелости, чтобы войти. «Когда-нибудь это придется сделать», — подумал он и положил руку на кованое кольцо. Глубоко вздохнув, он широко открыл дверь, вошел в комнату и сразу оказался в зимнем саду. Нога его вступила в снег, и он не узнавал пространства гридницы. О ней напоминал только узорный столбик, поддерживающий балку и изрезанный по периметру изображением крапивных листьев, тронутых позолотой. Резная колонна стояла среди других деревьев, припорошенная снегом, и уходила куда- то ввысь, скрываясь в густом тумане. Ива был так испуган, что сначала не мог идти. Он остановился у колючего куста с длинными ягодами, которые выделялись на снегу ярким пурпурным отблеском. Холод сковал витязя по рукам и ногам, голые ветви, покрытые ледяными каплями и инеем, образовали плотную сеть у него над головой, кругом — и вдали и вблизи.

У него потемнело в глазах, и сквозь эту темноту он различил будто звездное небо, а на нем — сияющий Млечный путь и еще что-то, промелькнувшее сквозь мозг, как огненная комета. Потом явились огненные разводы, но это была отступающая вода, шумящая среди пурпурных водорослей. Перехватило дух, словно от чрезмерно быстрой езды, и он увидел среди огня незнакомых чудовищ. Голова его слегка закружилась, он выпрямился, и ему показалось, словно он стоит на высоте и сейчас сорвется в пропасть. Сначала ему было интересно, что внизу, но потом, когда он заметил бегущих по дну скользких черных коней, он не захотел туда, удержался на ногах и снова оказался на Млечном пути, окружавшим его со всех сторон. Ива плавал среди звезд и маленьких облаков, которые смотрелись на ночном небе достаточно нелепо — как небольшие войлочные тряпочки. «Интересно, кто их так испачкал? — подумалось витязю. — Наверное, проплывали над кузницей и окунулись там в копоть». Едва облака исчезли на их место вышли какие-то серые камни с пятнами крови. «Ну, уж это совсем отстой», — решил про себя Ива и схватился за резной столбик, уходивший в бесконечное, чреватое снегом небо.

Сквозь метель прорвались разъяренные левифы, их было очень много. Иве вдруг показалось, что он видит белые одежды Эдана, мелькнувшие среди мокрых деревьев. От его появления звери перестали скалиться и угрожать, но лишь потолклись бессильной кучей и сгинули вместе с противными скользкими конями, сидевшими на их длинных хвостах, как бусины на четках.

— Государь, где вы? — позвал Ива тихо.

Вдруг он увидел себя стоящим прямо перед Эданом. Король не сиял, подобно молнии, но был померкшим, словно весенний снег. Чело его было отуманено мелкой изморосью, и дождь катился по его щекам, как слезы. Он был стеснен со всех сторон друидами без лиц. Витязю показалось, будто они схватили его и хотят разорвать, кружась рядом мохнатыми стервятниками. Но король отстранил их своей десницей, и они исчезли, оставив на его прекрасной руке глубокие шрамы. Ива хотел защитить государя, но Эдан скрылся от него среди столбов черной коновязи, украшенной разноцветными лентами. Оруженосец побежал через частые стволы урочища вдогонку за королем, но не смог настигнуть. Он только увидел его смятую, истерзанную тунику и плащ, тонущие среди волн, которые на глазах превратились в конское ристалище.

В ужасе Норемдан выскочил в главные сени. На улице вечерело, у окраины неба пламенела вечерняя заря. Под образом Николая Чудотворца теплилась лампада. Здесь всё было по-старому. Ива опустился на скамью под развешенной в углу упряжью, едва переводя дух».

Дальше следует снова текст лаплийского извода с того самого места, где начинаются страницы, пощаженные вандалистичным почитателем красивых иллюстраций.

Невольного восклицания удалось избежать. «Хотел бы знать, сколько еще он намерен продолжать свою трепку», — подумал оруженосец.

— Наказывать тебя — бесполезный труд, — говорил Эдан, продолжая старательно стегать Иву веревкой. — Одно утомление и разочарование.

Три удара, сопровождавшие эти слова, были тяжелыми, как прикосновение цепа при обмолоте снопа колосьев. Первый совершенно перевернул все внутренности в ивиной утробе. «Если теперь у меня сердце справа, а печень слева — ни капельки не удивлюсь», — решил про себя несчастный витязь. Он почувствовал, что больше не может стоять, и упал на одно колено. Блестящий вихрь хлебной мякины промелькнул у него перед глазами знойной лентой, потом появились и другие ленты — алые и шершавые, как осока, стали перетягивать дыхание то здесь, то там, но следующий удар короля положил этому конец. Ива увидел спокойную гладь озера, он еще подумал, откуда она взялась среди моря. На ней появился Эдан, он сначала стоял на поверхности воды неподвижно, а потом стремительно стал уходить. «Пусть делает, что хочет, только бы не сбежал от меня», — подумал Ива и помчался вслед по той же поверхности…

— Несносный зевака и усердный испытатель терпения окружающих, — воскликнул король, раскрасневшись от своей работы.

— Я, правда, больше не буду, сир, — повторил оруженосец безнадежно.

Очередной удар все-таки прорвал тонкую пенку створожившейся воды, и Норемдан провалился под лед, изнемогая от колючей боли: льдинки забились под рубашку, язвили рану в боку. Он еще раз вытер пот с лица рукавом и поднялся на ноги, тяжело опираясь на резной столбик. «Мог бы колотить поспокойнее, — думал он, — я же все-таки его эсквайр. Правда, он, наверное, уже меня таковым не считает».

Десятый удар был значительно слабее предыдущих, но от этого всё равно, честно говоря, не легче. Сквозь ледяную гладь залоснилось созвездие Большой Медведицы, оно слегка зашевелилось, маня Иву за собой. Внезапно набежали арданские юноши — драчливые, пышущие вызовом, все в ремках, но с жертвенными ножами в зубах. Друиды не появлялись, но парень знал, что они тоже здесь, хоть и прячутся в складках Млечного пути.

Эдан подошел ближе и взял Иву за плечо. («Ну, всё, решил уморить окончательно»). Порка продолжилась, и Норемдану казалось, что он сделался мягким как полоса железа на наковальне, идущая то ли на клинок, то ли на серп. «Не очень понятно, как я теперь сяду на лошадь, — думал Ива, выдержав еще три удара. — Ему, естественно, это всё равно. Так увлекся, что уже не остановишь». Норемдан вспомнил отца: его всегда можно было попросить закончить трепку, если было совсем невмоготу. Отец никогда не пренебрегал такой просьбой. «Здесь, наверное, совсем другое, — решил мысленно Ива. — Он сам знает, сколько мне положено». Норемдану было почти нестрашно, только жарковато, особенно от последнего удара, который явно был лишним. Сквозь пелену похолодевших звезд, в которой в ужасной близи стоял Эдан, мало, что можно было разобрать. Наконец, оруженосец сорвался и полетел в пропасть. Полет остановился только потому, что король повлек его за собой по деревянной лестнице наверх.

— Иди, иди со мной, закоренелый бездельник, юноша без соображения и воли, — сказал государь, ловя парня за затылок.

Когда витязь почувствовал на своей голове его десницу, ему стало так страшно, что он едва мог идти. Король вывел его на балкон, и, указывая на зарево на противоположном берегу с западной стороны, продолжал:

— Вот, полюбуйся на плоды собственной рассеянности. Что ты там видишь, чадо?

— Это горит Западный Триглит?

— Именно, дорогой. Твой брат уже выдерживает осаду, а войско пока в пути. Галахард подойдет к стенам крепости не раньше, чем через два часа. Начинает до тебя постепенно доходить, как, ты виноват? Или продолжать тебя пороть дальше, оруженосец короля Эдана?

— Как вам будет угодно, государь, — ответил Ива, с трудом переводя дыхание, — но если вы спрашиваете моего мнения, то я хотел бы уже завершить.

— Замечательно, смотрим дальше. — Король повел Норемдана вдоль стены по деревянной балюстраде. Парень не сопротивлялся, но чувствуя руку Эдана на своей голове, трепетал, как лист. — Почему я, ты думаешь, не отправился вместе с войском, но провожу такой прекрасный вечер с тобой?

— Не знаю, сир.

— А это потому, что я уже никуда не смогу поехать отсюда, кроме как назад, хотя еще сегодня до отлива подобного ограничения не существовало.

Тут Ива увидел перед теремом со стороны крыльца больше десятка огненных стрел короля Ирда, окруженных пламенеющими кольцами. Рыцари охраны открыто расстреливали их из арбалетов. Шары лопались, огненные стрелы вонзались в бревенчатое крыльцо, в наружную стену сеней. Несколько отроков князя Тимотея, находящиеся за линией стрелков тушили зарождающийся пожар. Витязи охраны больше не прятались. Если перед отъездом Норемдан видел их стоящими на крыше соседнего сарая и обмотанными сеном для маскировки, то сейчас они дерзновенно выстроились во дворе. Король отпустил Норемдана и сошел с верхней галереи на наружное крыльцо. Тут же несколько колес устремилось в его направлении. Однако рыцари личной королевской охраны, стоявшие наготове и словно ожидавшие этого момента, закрыли его с двух сторон пехотными щитами. Эдан скрылся в сенях, но через приотворенную дверь прокричал сэру Альбандрею:

— Вас никто не брал в поход. Вы ослушались, а теперь боретесь с огненными шарами короля Ирда неправильно.

— Не собираемся мы слушать ваши приказы, государь, когда они противоречат здравому смыслу, — ответил смело благородный Альбандрей.

— Ты только погляди на них! — воскликнул король, обращаясь к Норемдану. — Все против меня. Обнаглели до последней степени. Ну, что стоишь, Ива Дракон? Выйди и возьми ситуацию под контроль.

Норемдан вышел на крыльцо и стал, звать, обращаясь к светящимся зеницам Таренбунда, наводнившим всю округу:

— Цыпа-цыпа-цыпоньки, сюда, скорей сюда, — в это время он стал снимать со стены сруба большую рыболовную сеть, вывешенную на просушку.

Колеса послушались и гурьбой потянулись к витязю. Он заполнил ими сеть до отказа, а потом вернулся в сени и принялся вытряхивать ее в кадушку со святой водой, где уже находились предыдущие пленники. Все шары мгновенно обращались в змеек, поднимая водяной пар, и вскоре все зеницы были ликвидированы. Норемдан еще подлил в бочку воды на место испарившейся и сел на крыльце. Вокруг было тихо, поскольку самая шумная часть войска, состоявшая из галахардовых саар, ушла на ладьях: пока Эдан порол своего оруженосца, Бармальдан не тратил времени понапрасну — корабли были куплены и снялись еще засветло. Другая часть войска дожидалась отлива, но в полном безмолвии.

Ива не посмел войти в горницу и остался в больших сенях, но прежде, чем лечь спать, дождался, пока Меленхейм и Фаво вернутся с прогулки, и сходил закрыть черную лестницу на засов, чтобы утром король не уехал без него. С той же мыслью он решил устроиться на ночь поперек порога, поскольку Эдан не должен был пройти на улицу с утра незамеченным. Он слышал, как племянник короля что-то возбужденно обсуждает с ним: вероятно, настроение принца немного улучшилось, когда он узнал, что все огненные шары исчезли, а государь пока не уезжает из Кильдевойтовой отмели. Поздно вечером через парадное крыльцо проскользнули сэр Виттард с Ротвиндом Рыжебородым, которые ходили на ярмарку в Миленгримм покупать что-то для обоих молодых лордов. Ива закрыл за ними дверь, объясняя свое пребывание в сенях ремонтными работами по восстановлению упряжи. Когда Виттард увидел, что количество змей в кадушке увеличилось, он с беспокойством сказал:

— Не думал, что эти твари размножаются так быстро.

— Увы, этого у них не отнимешь, сэр, — вежливо отозвался Норемдан и сделал вид, что озабочен состоянием седла лорда Меленхейма.

Когда ушли эти двое, он засветил лампаду под образом Николая Чудотворца, чтобы в прихожей было не так темно. Таренбундов серпентарий в бадье действительно процветал. Ива немного посмотрел, как змейки шныряют в воде при неверном свете лампады. Из сеней было слышно, как Виттард с печки жалуется на высокие цены на рынке. Они некоторое время пообсуждали с государем эту тему (принцы давно поднялись в светелку, и их не было слышно). Наконец, Виттард перестал ворочаться и засопел на своей лежанке. Ива сначала видел луч света, падающий из-под двери на тесовый пол, и подумал, что король, наверное, читает. Потом полоса света исчезла, тихонько скрипнула кровать под балдахином. «Лег, не раздеваясь, — решил Ива, — как бы завтра не ускользнул». Надеясь, однако, что Эдан утром неминуемо наткнется на него и этим разбудит, а потому не сможет бросить его здесь, чтобы ускакать, например, в гости к аббату Метафрасту на два дня или — того хуже — в Китовую Стельбу или даже в Виян, Ива стал собираться ко сну. Он постелил на пол возле двери попоны, лег поперек порога на живот и заснул сразу, как закрыл глаза.

Утром спозаранку его разбудил голос короля:

— Норемдан вставай и почисть коней, потому что я уезжаю. Думаю, вчера ты не подумал об этом.

Ива вскочил со своего ложа и стал протирать глаза. Государь находился в сенях по эту сторону закрытой двери. Создавалось впечатление, что открытой сегодня она еще не была. «Наверное прошел через наружную галерею», — решил Ива. Эдан был таким, как всегда. Он посмотрел, что делают змеи в кадушке, перешагнул через ивины попоны и с оглушительным скрипом растворил дверь в горницу.

Оруженосец поплелся в конюшню. От вчерашней боли не осталось и следа. Ива чувствовал себя отдохнувшим, здоровым — даже более здоровым, чем был до вчерашнего вечера: рваная рана от стрелы исчезла, бок оказался совершенно гладким, нигде не было ни синяка, ни царапины; даже легкий насморк, который как будто появился после горячего пробега по ледяному ветреному побережью прошел. Во всем теле разливалось блаженство здоровья и силы, которому Норемдан в целом привык, но в этот раз это чувство было особенно разительным. «Что мне толку во всем этом, в жизни даже, — думал он, оглаживая королевского Паладина при встрече, — если Эдан сгонит меня с места и уедет с отмели один. А он так и сделает… Правда, посмотрим, как это у него получится».

Одушевленный этой мыслью, Ива начал нежно проходить Паладина влажной щеткой. «Он ведь не улизнул, хотя мог, и разбудил все-таки. Не так уж плохо», — подбадривал он себя. Ива выбирал из щетки скребницей и смотрел в окно на море. На берегу не было ни души. («Съехали все, будто в песок ушли: реально сидим на отмели… Небось Бармальдан уже на развилке в Миленгримм»), Он представил, как войско уходит в песок вместе с Бармальданом, хотя тот застревает, зацепившись плечом о скалу. Залипок на шерсти почти не было, но — если встречались — словно медом намазаны — не разнять. («Где он только ездил? В рыбий клей что ли забрёл?»). Ива представил растертую земляную краску для рисования на рыбьем клею и стал прикидывать, какой узор подошел бы Паладину, если нарисовать сразу на боку по снежной шерсти. Затем вообразил вместо моря слоистые клеевые дюны, а потом Беленький — не только в залипках, но в чешуе. («Муть какая-то в голову идет. Парус, наверно, весь перегорел от зависти, надо быстрей к нему»). Перебрав всю гриву Паладина, он убедился, что делал это напрасно — здесь царила гладь и упорядоченность. («Эдан вчера, наверное, только утром выезжал, как обычно, поэтому этот относительно чист… Хотя, как сказать»). Ива приподнял левое переднее копыто коня. Пар сделал нетерпеливое движение. Норемдан бросил копыто, подошел к своему жеребцу и тут же принялся целовать его в глаза и морду — реснички кололись.

— Мышонок мой милый, тученька, шелковушка, — проговорил витязь нараспев.

— Эдан гневается на тебя? — спросил конь вне себя от ласки.

— Так, что и не рассказать.

— Я так и подумал, ты всегда так ласкаешь, когда у тебя что-нибудь неладно.

— Настолько неладно, что лучше не поднимать эту тему, — сказал Ива со вздохом.

— Ну, ничего, он отходчивый. Вон и отец подтвердит, — кивнул он на Паладина. — Не бойся.

Паладин был говорящим жеребцом, строго державшийся конского этикета: он никогда не разговаривал ни с кем, кроме своего господина, и только после того, когда тог к нему обращался, поэтому он лишь помавал головой, но ничего не сказал.

— Я и не боюсь, уже перебоялся.

Ива вспомнил, что его бедный конь со вчерашнего вечера стоит, покрытый морской солью. Он в смущении побежал за ведром пресной воды, а потом трепетно принялся его обмывать. Когда дошло дело до чистки копыт (в них было до мути острых раковин — такая засадища — просто страсть), в конюшню вошел лорд Меленхейм. По его парламентскому виду можно было заключить, что он идет чистить своего гнедого.

— Доброе утро, сэр Джон, — промолвил принц со светлым лицом.

— Я бы и вашего почистил, милорд, — ответил Норемдан. — Шли бы лучше прогулялись перед завтраком — погода хорошая.

— Ну, что вы! Ваша любезность, как всегда, не знает границ, однако, если я начну всё переваливать на вас, государь будет недоволен. Он сам мне напомнил о моих обязанностях.

С этими словами принц взял щетку и скребло, но, пристально взглянув на Иву, воскликнул:

— У вас такой удрученный и взъерошенный вид, расскажите, что вас гнетет. Не могу ли я быть чем-то полезен? Надеюсь, государь не был чрезмерно холоден с вами вчера из-за вашего опоздания?

— Нет, к счастью, совсем даже нет, — ответил Ива рассеянно, — его холодности я бы не пережил. Он только устроил мне небольшую трепку по возвращении.

— Боже мой, сэр Джон, как вас понимать — в прямом или переносном смысле?

— В прямом, конечно.

— Этого не может быть! Он не мог этого сделать! — Весь вид племянника короля выражал глубочайшее недоумение.

Ива усмехнулся про себя выражению ужаса на его лице и сказал:

— Ваша чувствительность делает вам честь, милорд. Но я, собственно упомянул об этом, чтобы обратиться к вам с просьбой.

— Говорите. Я сделаю всё, что в моих силах.

— Король гневается на меня, и я более всего боюсь, что он не дозволит мне больше служить ему и велит удалиться. Не могли бы вы походатайствовать за меня перед ним. Вас он послушает.

Принц с жаром принялся уверять Норемдана в расположении к нему государя и пообещал содействие. «Хорошо миляге болтать, — размышлял Ива, пока переодевался и причесывал волосы в людской князя Тимотея, намереваясь попросить отроков поторопиться с завтраком. — Не ему Эдан сказал: «Норемдан, почисть коней, потому что я уезжаю». Он собрался ехать без меня. Это факт».

Едва государь и его племянник сели за стол, Ива зашел в гридницу. На нем была лучшая туника с вышитым оплечьем, кудри хорошо расчесаны, хоть это было не так-то легко сделать (ровнял сначала конским гребнем, потом — тем, что почаще; наконец, от конопляного масла завитки разошлись, как полагается). Другие обитатели горницы ушли в большую трапезную к князю Тимотею, который поднимался рано. Норемдан засомневался, не должен ли он тоже последовать за ними.

— Так сказать, прощальная трапеза, сэр Джон, — проговорил лорд Меленхейм грустно. — Садитесь с нами. Мне придется вскоре отплыть в Кольтану на торговом судне, так что увидимся не скоро.

Ива посмотрел на государя, ища его взгляда. Тот сидел со склоненной головой и не смотрел. «Сиди так сколько угодно, и не смотри сколько угодно, — сказал Ива про себя, — от меня тебе всё равно не уйти».

— Оруженосец, ждешь особого приглашения? — промолвил король. — Присоединяйся. Зачем было столь усердно расчесываться, чтобы потом уйти туда, где этого никто не сможет оценить.

Локоны Норемдана воистину горели ярым блеском. Он сел за стол рядом с принцем, отрезал себе большой кусок мяса и стал есть, не глядя на Эдана.

— Я тут узнал, государь, — начал лорд Меленхейм, — что у нас теперь вводятся телесные наказания для вашего ближайшего окружения.

— Они были введены с самых незапамятных времен, — ответил король. — Еще тогда, когда прожорливый эсквайр Эвкамильда Плешивого съел недельный запас продовольствия конунга перед его выступлением в Сильфийскую степь, по которой надлежало идти пять дней. А почему собственно вас это так беспокоит, дорогой?

— Ну, как же, сир. Если всё именно так, как вы изволили указать, я должен морально настроиться для дальнейшего общения с вашим величеством.

— Полагаю, здесь ваши опасения напрасны. Вам даже следует оставить саму мысль о возможности соревнования с сэром Джоном в некоторых ситуациях. Не думаю, что вам бы удалось, всего за несколько часов привести в исступление пятитысячное войско, обречь на тяжелую осаду измученную боями дружину, возглавляемую вашим собственным раненым к тому же братом. С удивительной легкостью смог наш герой вынудить короля отдать на походе все золото, которое было необходимо для выкупа пленных, чтобы как-то смягчить драматизм созданного этим же сэром Джоном положения. Далее: подставить под удар ту половину войска, которая, вместо того, чтобы сражаться полным составом с количественно превосходящим ее врагом, примет неравный бой в непредсказуемых условиях, предварительно разъединившись со всеми, с кем только можно (я имею в виду Бармальдана, который пошел наобум по хорошо защищаемой части берега вслед еще за некой дополнительной вражеской дружиной).

— Значит, наш второй стратегический план не так хорош?

— Он просто отвратителен, но, благодаря сэру Джону, единственно возможен. Никогда мне даже в страшном сне не могла бы пригрезиться высадка на Твердый мыс здесь. Нам, конечно, следовало выступить с отливом, не слишком приближаясь к берегу. По возможности, пройти незамеченными по мерцающим островам и сойти там, где будет рать Горана Норемдана — не в самом хорошо укрепленном месте.

— Мы на грани провала?

— Да. Если бы не одно обстоятельство, о котором я не стану распространяться [45]: оно носит частный характер и его нельзя было предвидеть, но, думаю, Бармальдан сможет легко пройти мимо укрепленной линии и даже потрепать предваряющий его отряд… Ешь, Ива, ешь, что ты остановился? Вон еще огурцов возьми, клюквы, а то, по-моему баранина недосоленная. О чем, бишь, я. Ах да! Ведь это еще не всё. Сэр Джон умудряется, совершив эту грандиозную провокацию, также отлучить короля от его войска, поскольку, пока он наслаждался видом конных состязаний, посвященных богам плодородия — а он это сделал, не моргнув глазом — оружие Ирда Таренбунда набрало силу настолько, что если я немедленно не поменяю своего внешнего вида и местонахождения, мне грозит неминуемая смерть. И поделом мне — государю, лишенному здравого смысла (как давеча удачно выразился благородный барон Альбандрей), который доверил столь многое человеку, у которого в голове происходит столь малые подвижки, что они воспринимаются как незначительные мимолетности.

Эдан подлил своему оруженосцу в бокал медовой браги.

— Я в растерянности, государь, — проговорил принц удрученно.

— Я тоже, милый племянник, в растерянности. Но ничего не поделаешь. Хотя не думаю, будто моя попытка усилить подвижки в голове этого бодрого и чрезвычайно крепкого юноши при помощи простых и доступных средств, принесет какие-либо плоды, но, по крайней мере, надеюсь, что снисходительный летописец скажет: «он сделал всё, что мог». Так я не буду до конца опозорен перед потомками.

— Даже если вина вашего вассала велика, сир, — сказал принц тихо, — правители из рода вещих Альпи всегда умели быть снисходительными.

— Уверяю, вас, дорогой: сэр Джон нисколько не пострадал. Взгляните, как он румян и пригож — любо дорого смотреть… Ешь, Ива, ешь. Тебе идет золотое шитье. Возможно, ваше высочество, вы против порки как таковой. Но я вообще- то не замечал, чтобы она кому-нибудь вредила.

(Это была фраза ивиного отца). Оруженосец проглотил последний кусок пирога с крыжовником, обтер губы рукавом и сказал:

— Я признаю свою вину государь. Мой поступок достоин смерти, но есть то, что для меня хуже ее.

— Ты не можешь так легко рассуждать, чадо, на эти философские темы. В любом случае, мы не будем сейчас вдаваться в чрезмерную дискуссию.

Эдан встал из-за стола. Ива поднялся вместе с ним.

— Седлать прямо сейчас, государь?

— Да, я временно еду в Анитанию. Думаю присоединиться к войску позже.

«Ладно, ладно, — согласился про себя Ива. — Делаешь вид, будто меня не существует. Тоже поеду в Анитанию. В конце концов, я — свободный человек».

— Свободный человек — это тот, — неожиданно проговорил Эдан, — кто не идет на поводу у своих желаний, словно конь под уздой всадника — он сам всадник и в состоянии распорядиться собственным конем правильно. А потом, не проявить ли тебе заботу о той девушке, которая тебе так предана — как-то она там? Она ведь ушла с саарами в ладьях, насколько я знаю.

— При ней остался мой раб, — ответил Ива королю, — он во всем лучше меня, надежней защиты ей не найти.

— Как хорошо иметь раба, который во всем лучше тебя! — вздохнул король.

«Он, конечно, любит поиздеваться, — размышлял Норемдан, надевая седло на Паладина и затягивая подпруги, — но мне на это наплевать с высокой колокольни».

Своего коня Ива тоже оседлал и вышел с обоими жеребцами во двор. В это время возле крыльца появились огненные зеницы Таренбунда в достаточном количестве. По этому признаку оруженосец догадался, что король стоит в сенях. Он бросил коней и схватился за сеть. На крыльце появился государь. На нем была черная одежда, расшитая серебром, и длинный арданский дорожный плащ из тюленей кожи синего цвета. Его длинные русые волосы были завязаны сзади шнурком. Когда пламенеющие стрелы завидели его, они не стали нападать, недоуменно переглядываясь между собой.

— Цыпа, цыпа, цыпа, — позвал Норемдан, раскрывая смертоносным шарам свои объятия, покрытые рыболовной сетью. Те послушно последовали в плен. Ива закрыл невод и вытряс новую партию змей в пресловутую кадушку. Когда он вернулся, Эдан уже сидел в седле. Глядя сверху на своего оруженосца, он произнес:

— Думаю, не сопроводить ли тебе лорда Меленхейма в Кольтану, или, может быть, еще сходить на ярмарку в Миленгримм — приобрести хорошую обувь для Кримхильды Андадиды — а то у нее только летние пунты.

— Ваше высочество, заступитесь, — обратился Ива к принцу, стоящему на крыльце со своим эсквайром.

Лорд Меленхейм, глубоко тронутый отчаянной интонацией опального витязя, сбежал по ступенькам и, удерживая Паладина за повод, сказал с дрожью в голосе:

— Дядюшка, я всегда был вам послушен и не выходил из вашей воли. Послушайте и вы меня: позвольте сэру Джону сопровождать вас в пути, как и подобает оруженосцу.

— А я и не говорил, будто запрещаю ему ехать со мной и немного проводить, скажем, до Китовой Стельбы. Он свободный человек. Просто указал на альтернативы, поскольку у Норемдана, кроме желания исполнить свой прямой долг, таковые всегда имеются.

Ива с благодарностью посмотрел на принца.

— Подождите, сэр Джон, не уезжайте! — вскричал Виттард, воодушевившись. — Позвольте мне проститься с вами, благороднейший и терпеливейший из всех рыцарей, которых я когда-либо знал.

Взволнованный эсквайр прижался к груди Норемдана, проливая горючие слезы. Он несколько раз поцеловал Иву, высказывая множество задушевных благопожеланий.

— Благодарю вас за ласку, дорогой сэр, — ответил тот, несколько смутившись. — Всего вам хорошего.

С трудом освободился Ива от умиленного Виттарда, и вскоре они уже мчались с государем по отмели в сторону Мерцающей косы.

— Что делать со змеями, сир? — кричал Виттард вдогонку, но всадники уже были слишком далеко, чтобы ему ответить.

— Не думай и даже оставь мысль эту, Ива из Норемдана, что сможешь навязать мне свое общество против моей воли, — промолвил король, начиная свои наставления в ходе стремительной скачки по скользким скалам Мерцающей косы.

Примечание истинного Иоанна Пекатора.

Это разбранение короля, которое Тоно Визвард умело стилизовал под мой собственный слог, с коим он мог познакомиться по саарскому свитку, сделанному мной для аббатства Св. Кильдевойта, мне в целом нравится. В своей собственной рукописи я старался включать подобные ритмизованные отрывки королевских наставлений в самом неподходящем месте с тем, чтобы создавалось такое чувство, будто нарекания Ива получает не столько, когда заслуживает этого делами, сколько, когда внутренне готов к ним и желает их услышать. Визвард делает нечто похожее. Хотя само место приведения нелицеприятных наставлений короля своему оруженосцу выбрано адекватно, их содержание может вызвать недоумение. Применяются очень резкие выражения, не касающиеся напрямую случившегося. (Ведь Ива допустил свою оплошность от собственной безалаберности, а не от злого умысла)*. Однако такой прием имеет свои основания. С одной стороны, король как бы осуждает не столько сам проступок, сколько внутренние состояния и возможности Норемдана, с другой — говорит о том, чего еще не случилось. Если вы будете читать дальше, то увидите, что, например, образ урочища с дедовскими перунами приобретет не просто значение негативного символа, но материализуется как живое воплощение зла, которому необходимо противостоять даже ценой собственной жизни.

*Примечание на полях неизвестной читательницы, написанное готическим курсивом конца XII в.

Ничего себе без злого умысла! Если в результате твоей невнимательности страдает столько народу, я бы поглубже задумалась над природой этой невнимательности!

— Я не нуждаюсь в тебе, ни тем более в дерзости твоей, дабы она преследовала меня и днем и ночью. Не желаю иметь дело с человеком, на которого нельзя положиться, или с воином, которому незнакомо слово «приказ».

«Это твое дело, — подумал Норемдан, не сразу отвечая и пряча глаза, — но я нуждаюсь в тебе и так просто не отступлюсь. Рассуждай столько, сколько будет дуть Борей в этих северных приделах, меня это не заколеблет. Лишь бы не прогонял, а так я выслушаю любую твою проповедь, не поморщившись».

— Я очень виноват, государь, и признаю это. Простите меня, покажите снисхождение и в этот раз.

— Попроси лучше прощения у своего брата и других воевод, которых ты обрек на лишний труд и потери, а не у меня — счастливейшего короля, для коего даже невзгоды всегда оборачивались благом. Помысли лучше о себе: кому нужен витязь, забывший о чести, или боец, для кого наслаждение — единственный воевода. Такой ратник даже на поле брани будет стремиться насытить свое вожделение, и на военном совете поищет удобства для дрёмы. Ему всё равно, кто потом будет платить за его рассеянность кровью, не потревожат его озабоченность и скорби в других. Он будет играть для себя на любимой дудке, даже если она сделана из кости ближнего. Такой может быть назван бесчувственным мерином, или меском, набившим чрево травой и не желающим знать, какова цена его благоденствия.

— Виноват, государь, мне нет прощения и нечего возразить на ваши справедливые слова.

«Можешь отчитывать хоть до утренней звезды, — добавил Ива про себя. — Называешь меня скотиной и думаешь этим удивить или пронять, но меня твоя брань книжного джентльмена не только не касается, но даже не заметна мне как ругань. Я не то, бывало, слышал о себе, мне твои слова — разговор соловья с розой. Трудись, говори, король, только не прогоняй».

— Точно конь, ты, юноша и плотолюбивый, и своенравный, склонный по временам терять совесть, будто она старая подкова на твоем копыте. Не жалею я, что преподал тебе хороший урок, и ни капли не сострадаю твоему вчерашнему бедственном положению, благо сегодня от него не осталось и следа. Не жалок мне твой покаянный вид и смиренный взгляд, поскольку нет у меня сочувствия к меску или мулу, даже если он твердит: виноват, виноват, после того, как истребил весь огород и сад в придачу.

«Так и поверил я тебе Эдан Садовник, — усмехнулся про себя Норемдан, — когда ты пытаешься поставить на вид свою суровость, которой не было и нет, потому что благодушие сочится из тебя, как мед из переполненного улья. Тщетны твои усилия, а в твои потуги быть строгим я никогда не поверю. Твой урок, хоть и впечатлил меня, но не огорошил, а твое битье — круги на воде — едва явились, и уже их нет. Только могу пожалеть тебя за твои труды и посочувствовать тебе в преизобильно излитом усердии. Можешь воспитывать хоть когда, только не думай, будто сможешь прогнать меня».

— Я не стану уже уверять, что виноват, государь, раз вы не одобряете этого. Скажу лишь, что жалею о содеянном, надеюсь, что подобное больше не повторится.

— Твои обещания — звон обеденной кастрюли, когда она пуста, смолкнут сразу, как она наполнится новыми утучняющими брашнами. Посулы же твои сбудутся не раньше морковкина заговенья, как выразился бы твой царственный сродник Галахард. Спрашиваю даже себя: доживу ли я до этого дня. Нет в тебе ни уважения, ни страха к твоему королю. Он для тебя — товарищ по играм, комар, который часто поет над ухом. Скоро ты будешь так же дерзок, как твой троюродный дядя — конунг Саарны, полагающий что древнее королевское родство освобождает его от вежливости.

«Конечно, я боюсь тебя. Хотел бы видеть человека, который не чувствовал бы того же при приближении к тебе. Но ты сам виноват, что страх, вызываемый одним твоим взглядом или видом, всегда меньше, чем убеждение в твоей любви и благоволении».

— Мне очень жаль, государь, что мое поведение показалось вам неучтивым. Примите лишь к сведению, что вас я почитаю более, чем кого-либо из других смертных людей.

— И смерть мою ты явно хочешь приблизить своим твердолобием и жестоковыйностью, чтобы не раз посетовал я на обет, данный твоему покойному родителю, ибо чаю, после смерти он скажет мне при встрече: «В земной жизни я лучше думал о тебе, Эдан. Вижу лишь, что ты так и не справился с моим мальчишкой, который оказался не лучше разбойника с большой дороги».

— Если вы прикажете, государь, готов быть даже разбойником, но меня никогда сильно это не привлекало, поскольку таким образом нельзя выручить достаточно дохода.

— Вот оно — твое глубокое понимание речей учителя. Как ни поверни, ты всегда поставишь всё с ног на голову. Если у тебя трижды семь иногда и бывает — двадцать один, то семью три — двадцать четыре.

— Ваши математические выкладки слишком сложны для меня государь, хочу лишь убедить вас в моей полной вам преданности.

— Убеждаться в твоей преданности я буду не на словах, а на деле, юноша, подобный вепрю во всем, кроме его природного чувства меры: тот не будет искать желудей, если уже сыт, или гнаться за своей поигранкой, если они недавно встречались. Только ты можешь пренебрегать своим долгом вассала, для того, чтобы доставить веселье утробе.

— Я не гнался ни за кем, разве что за вами, сир, а что до утробы — она у меня всегда весела, если не очень голодна. Долг вассала я действительно исполнил плохо, а то, что стал смотреть на драку и ристание в Ардане — сам не знаю, как это получилось.

— Ты не должен воспринимать все мои слова буквально, у многих изречений бывает и переносный смысл, но где уж тебе понимать значение иносказаний, когда ты еще не научился отличать шуйцу от десницы.

— Вашу десницу я запомнил хорошо, государь, ее я уже ни с чем не перепутаю.

В это время всадники приблизились к утесам Ромул и Рем. Ива предполагал, что они остановятся, поскольку море уже начинало пребывать, но король поскакал по камням, скрывающимся под водой, а его оруженосец поехал за ним. Они неслись, и пространство перестало существовать: быстрая езда лишала тело ощущений, кроме охваченности воздухом. Ива заметил, что конь государя скачет поверх гребней волн. К своему ужасу он увидел, как и Парус последовал тому же примеру. Он позднее спрашивал у него, отчего зависели подобные странные поползновения. Конь утверждал, будто данные способности присущи не столько жеребцам Альпи, сколько самому Эдану. Если вещие короли хотят настоящей скорости, они ясно ее представляют — настолько ясно, что скакун начинает это понимать. Заслуга коня тоже должна учитываться — не всякий так глубоко постигает своего всадника, как говорящие лошади этой высокой породы. Так или иначе, они мчались над волнами, забирая всё выше, наконец, море осталось где-то внизу. Мимо стремени Эдана пролетела чайка, он же продолжал, обернувшись к Иве:

— Мне необходим отдых от тебя, поэтому проводишь только до Стельбы, тем более, я уже упоминал — мне не нужен эсквайр, на которого нельзя положиться. Пойди и научись, как быть послушным, а потом придешь, искатель диких наслаждений и сильных ощущений.

— Вчерашних сильных ощущений я не искал, государь, также, как и сегодняшних — они пришли сами собой, но эсквайр может пригодиться, смотря куда вы направляетесь.

«Хотелось бы знать, как он собирается выгнать меня, если мы уже вторглись на птичий путь. Может быть, предложит лететь назад, скажет: Ива, махни крылом — Ардана здесь недалече».

— Куда я направляюсь, не твоего ума дело, Норемдан. Сам я в состоянии позаботиться о себе, не прибегая к помощи того, кто в своих поступках подобен шелудивому псу, неспособному бросить дурные привычки, но неизменно возвращающийся на места, где остались клочья его зловонной шерсти еще с прошлого раза. Прекрасно я проведу время один, не имея нужды воспитывать того, кто глух, словно аспид, и рассеян настолько, что по временам забывает, как его зовут.

«Говори, говори, мой король, трудись, работай, — думал опальный витязь, когда они неслись сквозь водяной туман в сторону остроконечных скал Земли Вознесения. — Я же пока послушаю тебя, хоть будет, что вспомнить, если потащусь назад, отвергнутый тобой окончательно. Однако посмотрим, что ты придумаешь, для избавления от меня».

— Хорошо я помню как меня зовут, государь, а если и забывал, то как раз тогда, когда вам соизволялось заниматься моим воспитанием.

— Всегда у тебя находятся ответы, Ива Норемданский, и вся мудрость твоя направлена для поддержания твоего упрямства. Твое дело не осуждать сейчас твоего короля, а слушать и вникать в то, что он говорит.

— Мне очень жаль, сир, что я показался вам своевольным и невоспитанным, но это дело поправимое, нужно только время.

«Хотел бы знать я, — добавил он про себя, — как поступать, чтобы не казаться ему упрямым, шелудивым, дерзким и еще, бог весть, каким. Видимо, должен я выпрыгнуть из себя, и уже не быть Ивой, а кем-то другим».

— Вот именно, должен ты миновать себя того, который не отвечает верным признакам настоящего Ивы, сбросить все ложное, и постичь, наконец, кто ты такой.

«Загнул. Этого мне не понять, даже если бы рядом летел отец Дормидонт и всё мне истолковывал».

— Не мешай сюда отца Дормидонта. Своей головой тоже иногда нужно думать. Ты привык течь по старому руслу, хотя твое русло находится в другой квадратуре. И второе: когда человек занят только собой, он никогда не увидит себя правильно, чтобы занять нужное место.

«Сейчас начнет городить огород, да так, что сам царь Соломон не разберет, где у него вход, а где выход».

— Царя Соломона тоже оставь в покое — он тебе в данном случае не пример. И не огород я горожу, а к саду твоему желаю подвести воду, чтобы он не зачах от твоего небрежения.

«Ну, вот: русло — не то, Соломон — не пример. Сад — зачах. Что-то еще скажет»?

Всадники пронеслись сквозь арданскую снеговую тучу и поскакали над радугой. Разноцветные полосы измороси ложились вокруг сияющим кольцом и тянулись сзади, как павлиний хвост.

— По-моему, здесь холодно, — сказал Эдан. — Нужно спускаться ниже.

— Мне тепло, твои слова греют лучше печки.

— Ты всегда был крепким парнем, Норемдан, но мне надоело рулить между чайками, и вести беседу с тем, у которого в одно ухо влетает, а в другое вылетает.

Король слегка натянул поводья и снова поскакал по гребням волн. Его оруженосец ехал за ним, конь же его едва касался копытами водяных брызг.

— Ничего у меня не вылетало бы, если бы мы не неслись, сломя голову, и было бы время обдумать.

— Обдумывать будешь на обратном пути.

— Посмотрим, как у тебя получится отделаться от меня и заставить повернуть обратно.

— Легко. Прикажу тебе ехать назад, и ты поедешь.

— И не подумаю.

— И после этого ты считаешь себя неупрямым и недерзким?

— Я был бы более покладист и вежлив, если бы ты сам немного смягчился. Прикажи что-нибудь другое: например нырнуть вместе с конем под эту льдину или достать птенцов вон тех крачек, которые свили себе гнезда на вершине утеса.

— Зачем я буду давать бессмысленные приказы?

— Мне сейчас покинуть тебя — тоже бессмысленный приказ. Куда я подамся на пол дороге в Ардану? Войско ушло, Галахард уже, наверное, в Триглите. Бармальдан где-нибудь возле Миленгримма. Мне останется только сделаться послушником в Кильдевойтовой Лавре. Это ты называешь новаторским руслом?

Всадники немного замедлили ход своих коней, но продолжали свой путь по травянистым куртинам Земли Вознесения. Кругом курились горячие гейзеры, выбрасывая в воздух столбы красноватой сернистой глины.

— Дерзновение твое действительно велико, Ива сын Эгехарта. Ты опять поступаешь, как привык. Подумай, кроме себя, например, обо мне. Я нуждаюсь в уединении, как голодный в пище, а ты не хочешь оказать мне снисхождение.

— Окажи снисхождение сам, тогда и я буду снисходителен. Придумай, куда мне деваться, кроме как сопровождать тебя, и чтобы это походило на что-нибудь осмысленное, тогда и я объясню тебе, как можно сохранить уединение, и при этом иметь своего оруженосца под рукой.

— Противный неслух, наглый мальчишка, способный довести до белого каления любого.

— Ты так и не дал мне ответа, государь. И сделался вдруг краток и немногословен.

— Ну, отправляйся, например, в Виян. Оттуда можно будет сначала отплыть на Западные Офиманские острова, а с них отправиться вместе с войском короля Бальтазара в Ардану. Я могу дать к нему рекомендательное письмо. Он подойдет на стругах к северной Столице, где вы должны объединиться с нашими и начать осаду. А я приеду морем через сорок пять дней. Это тебя устроит?

— Но, государь, почему я не могу остаться с тобой? Я бы не стал приставать с разговорами, готов даже прятаться от тебя в зарослях, подобно рыцарям твоей личной охраны. Ты сможешь предаваться уединению столько, сколько соблаговолишь. В том, что я буду неподалеку, нет ничего предрассудительного. Неужели я осмелюсь надоедать моему королю? Когда же твое созерцание закончится, мы вместе вернемся в Ардану.

— Не забывай, что ты наказан, дерзкий оруженосец, — воскликнул Эдан, направляя снова своего коня в волны.

Ива следовал за ним, он чувствовал, что Эдан с трудом подавляет смех. Они опять помчались по Мерцающей косе, на которой уже обнажалась базальтовая дорога в сторону острова Святой Ульрики.

— Ты наказан, и поэтому тоже побудь один, чтобы поразмыслить о том, что я тебе сказал.

— Ты очень мало сказал. Только я вошел во вкус, как ты уже отсылаешь меня. И потом — ты можешь наказать как-нибудь по-другому. Совсем не обязательно избирать именно то, что мне чрезмерно претит.

— Вот, что, чадо, — промолвил король со смехом и весь вид его излучал добродушие, нежность и теплоту самого неподдельного благоволения, — прикуси свой язык и отвяжись от меня.

Некоторое время они ехали молча. В этом месте дорога была хорошей и однообразной. Базальтовая мостовая, проходившая по гребню острой скалы, позволяла всадникам ехать рядом.

— Что же ты так долго молчишь, мой добрый король? — проговорил Ива. — Скажи еще что-нибудь.

— Зачем я буду и дальше наставлять юношу, который почти ничего не понимает из сказанного, — промолвил Эдан в ответ и устремил своего коня на пологий утес, который поднимался от черты моря на вершину одинокого острова. Здесь Паладин пошел шагом.

— Я все понял, государь, — уверил Норемдан, спешиваясь на ходу, чтобы придержать королю стремя.

— Ну, и что же ты понял, милый, из моих нравоучений?

— То, что я — скотина.

— И это всё?

— По-моему, это было основное. Остальное — второстепенно.

Эдан не смог больше крепиться и засмеялся, какая-то потревоженная птица ответила ему из камней слабым свистом. Ива, словно давно дожидаясь этого, принялся целовать королю руки. Он отдался этому занятию со страстью, поскольку оно было его давним желанием.

— Довольно, довольно уже, — проговорил Эдан, отнимая одну руку, а другой ласково проводя по ивиным волосам.

— Вот видишь, государь, мне многое понятно из твоего рассуждения. От себя же могу добавить: как говорил в свое время пророк Давид, «человеки и скоты спасеши, Господи». Так что ты можешь уже простить меня и смириться с моим присутствием.

— Ничего другого не остается. Ты хочешь сказать, что читал Псалтирь пророка Давида?

— Да, она и сейчас со мной. Это благословение моего отца.

— Значит, у нас даже есть книга для вечернего чтения?

— Конечно, если ты хочешь побыть один, ты можешь сесть в той уютной нише под скалой и читать, а я пока приготовлю ужин, а когда он сварится, позову тебя.

— Про еду ты никогда не забываешь, дорогой. Я, конечно, сейчас рад этому, поскольку тоже проголодался и думал, что нам придется довольствоваться раковинами и водорослями. Что же и, главное, в чём ты собираешься готовить, мой верный оруженосец?

— У меня с собой котелок и немного полбы. Пока каша кипит, может быть, я подстрелю какую-нибудь съедобную птицу.

— Ты меня всегда удивлял своими хозяйственными способностями. Приятная неожиданность вдвойне приятнее, когда она столь неожиданна.

«Разве для тебя бывают неожиданности?» — подумал Ива и отправился собирать сухие водоросли для костра.

Они съели горячий ужин, состоявший из полбы и жареной дикой утки, потом король читал вслух ивину книгу, а потом они расположились на ночлег, сидя под наплывом скалы, где была впадина, подобная люльке. Ива устроился подле короля и во сне положил свою голову ему на грудь.

Утром он проснулся первым и увидел перед собой унылую серую полосу моря и куртины первого снега, лежащие среди черных камней. Поскольку король и его оруженосец не были рыцарями мелкими или низкорослыми, они не могли бы расположиться в каменной нише, растянувшись во весь рост, поэтому оба спали сидя в уютной впадине под наплывом скалы. Иве было так тепло и счастливо, что он не захотел покинуть насиженного места. Он снова припал к груди Эдана, поплотнее завернулся в свой плащ и стал смотреть, как над горизонтом несмело разливается бледная заря. Король продолжал спать. Его дыхание было таким тихим, что Ива почти не слышал его за шелестом волн, но только чувствовал, как слегка вздымается грудь государя. Наконец Эдан пробудился и сказал:

— Скоро уже взойдет солнце, а мы до сих пор спим. Что бы сказал сэр Кварт, если бы стал свидетелем нашего нерадения?

— По-моему, нам некуда торопиться, — ответил Ива, потягиваясь. — Здесь так хорошо, что я бы предпочел остаться тут на пару дней.

Король поднялся на ноги и стал всматриваться в горизонт.

— Если, конечно, ты куда-то спешишь, государь, — продолжал оруженосец, вскакивая на ноги и поправляя костер, — я буду последним, кто попытается тебя задерживать. Не смотри, что первое утро уже миновало, завтрак разогреется быстро, а пока закипает вода, я уже оседлаю.

С этими словами витязь бросил котелок на огонь, набрал пресной воды в свой шлем и, установив его в очаге рядом с едой, стал подкидывать в костер водоросли и лишайник.

— Мне приятно видеть тебя бодрым и предприимчивым, милый, — промолвил король, присаживаясь у огня.

Его лицо показалось Норемдану грустным.

— Тебя что-то печалит, мой король? — спросил он робко и остановился на полпути к коням, которые паслись с обратной стороны утеса.

Поскольку Эдан не ответил, но только посмотрел на оруженосца своими сияющим глазами, обдававшими сердце горячей волной, Ива стал продолжать:

— Я понимаю: ты жалеешь, что оторвался от своего войска и не сможешь руководить теми битвами, которые сейчас идут на перешейке, и в этом виноват я…

— Иди сюда, мой рассеянный любитель конных состязаний и битв, чтобы я еще раз мог приласкать твою буйную и бесприютную голову, и уверить тебя в моем полном к тебе расположении.

С этими словами король сам подошел по камням к своему оруженосцу и стал разглаживать и разбирать его спутанную челку таким же жестом, как в свое время это делала ивина мать, а потом погладил его по голове и оправил на нем сбившийся на сторону плащ. Иве в жизни не хватало ласки, и, хотя он не догадывался об этом, высоко ценил ее при случае. Отеческая нежность, которую он тщетно стремился получить от своего отца в детстве, казалась ему чем-то высшим. Когда же подобное исходило от государя, блаженство сиротливого рыцаря трудно было выразить словами. Он снова стал целовать руки короля, но в этот раз не так поспешно, как тогда, когда эта возможность воспринималась украденным кусочком счастья, а по-другому, словно имел на это право.

— У тебя нет оснований сомневаться в моей милости, — продолжал король, откинув с ивиного лба густые пряди темных завивающихся волос и пристально глядя ему в глаза, словно удостовериваясь в его здоровье и благополучии. — Я обещал тебе, когда ты вернулся из Атли-Кирк этим летом, что не отдалю тебя и что ты останешься со мной, словно бы в отеческом доме. Разве ты забыл об этом?

— Как об этом можно забыть, государь, — ответил рыцарь, все еще не отпуская руку короля. — Но я был так виноват, а ты так гневен, что я подумал — ты можешь изменить свои первоначальные намерения.

— Ты был виноват, но я не был гневен, потому что сердится на подобных тебе не имеет смысла, тем более — мне, — давно занимающемуся воспитанием молодых рыцарей и повидавшему в этой сфере достаточно.

В это время от очага заструился запах подгоревшей каши. Ива подбежал к костру и быстро снял котелок голой рукой.

— Ты всегда так делаешь? — спросил король с улыбкой и снова сел у огня.

— Если быстро — не успеваешь обжечься.

Ива сомневался, можно ли теперь предложить полбы государю.

— Давай сюда, — промолвил Эдан, пододвигаясь к котелку с кинжалом, который он собирался использовать вместо ложки. Норемдан отделил несколько ломтей запекшейся каши сверху для короля, но Эдан достал большой горелый кусок из середины и начал есть, набивая за обе щеки. Ива последовал его примеру. (Утку они съели вчера и к шкваркам нечего было прибавить).

— Каких же рыцарей ты воспитывал, государь? — спросил оруженосец и налил в королевскую золотую чашу кипятка, в котором плавало несколько мошек и семена конского щавеля.

— Многих, хотя это редко приносило какие-нибудь результаты. Самым скандальным в юности был лорд Эремхейд. Он был прелестным отроком, но всегда прибегал жаловаться мне на сэра Кварта, капризничал, привязывался, надоедал, отнимал кучу времени, а потом делал по-своему. Кварт в детстве — тоже был не подарок.

— Неужели вы видели его молодым? Мне даже трудно это представить.

— Не просто молодым — мальчиком девяти лет, когда он приехал в свите своего отца Великого князя Динады — Тудешсана. Его нынешний демократический вид — одна видимость. Он производит такое впечатление, поскольку учился в юности кольтанскому языку у простых солдат нашего гарнизона и перенял у них крестьянский выговор. На самом деле твой воевода очень знатен — приходится дядей нынешнему диндскому конунгу Оримарфу. Когда он впервые появился в моем доме, он не сходил с коня, был окружен рабами и разговаривал со всеми очень заносчиво. В день их приезда не захотел пройти ко мне в трапезную, потому что в ней все сидели на скамьях, а он привык дома возлежать за обедом на ковре. Он потребовал все яства к себе в покои, причем отец не делал ему замечаний, считая его поведение безупречным.

— Мне трудно в это поверить.

— Так оно и было. Но время меняет человека. Как видишь, Кварт стал другим.

— Неужели степной князь Тудешсан назвал своего сына римским именем?

— Здесь ты правильно предположил — имя в честь апостола Кварта он получил в Альпи при крещении — степные динды не все христиане, и Великий князь им не был. Его младшего сына звали Авсрисан Отенальд, князь Метвианский и Кортанский. Сначала он изъявил желание остаться в Альпи, потому что ему понравилась здесь соколиная охота, а я ему подарил своего лучшего кречета. Он проводил все время в лесу и в поле и потом приносил мне показывать свою добычу. Он считал, что я должен относиться к нему также одобрительно, как его отец, которого маленький Аверисан очень чтил. Мне стоило большого труда привить ему другой стиль поведения: он долго удивлялся моим замечаниям, хотя был очень уважителен ко мне. Вскоре вступил в младшую дружину — ею заведовал тогда покойный сэр Алиас Мидвин — родственник тана Эреодульфа, а потом Кварт так прикипел к этому месту, что не вернулся в Динаду. Долгое время был видным военачальником в моем войске — вместе с князем Медемондом служил на восточной границе, имел много наград и отличий, а после гибели Алиаса в битве при Кидареми в Саарне, был назначен мною воспитателем при младшей дружине.

Король и его оруженосец закончили трапезу и снова отправились в путь. На этот раз Эдан не ехал слишком быстро. Путешествие продолжалось вполне обыденным способом после отлива. Рыцари миновали скалы, где прошлый раз видели тормолов — арданских морских лис. Теперь их нигде не было. Ива порадовался этому, потому что они были просто отвратительны. По сторонам он, однако, смотрел мало, поскольку Эдан ехал рядом печальный и молчаливый. Оруженосец предполагал в нем желание уединения, поэтому долго не прерывал молчания. Размеренная езда не давала возможности достичь Китовой Стельбы к концу отлива — вода стала пребывать, когда всадники скакали по блуждающий гальке. Государь словно не замечал этого: погруженный в свои мысли, он направлял коня в волны, которые постепенно стали плескаться у стремени.

— Государь, может, немного прибавим? — спросил оруженосец. — А то отсюда плыть далековато.

— Догоняй! — весело воскликнул Эдан, в одно мгновение стряхивая тишину грустной задумчивости.

Он лихо присвистнул и помчался по Мерцающей косе поверх волн. Ива, захваченный его примером, тоже послал Паруса в галоп, забыв что под ними нет твердой земли. Пар без обиняков принял мысли своего господина за чистую монету и понесся над морскими гребнями вдогонку за королем. Норемдан не вспомнил про море, пока всадники не долетели до зеленых берегов теплой Стельбы, он хотел догнать Эдана и даже опередить его, поэтому в увлечении соревнования не думал о посторонних предметах. Государь всё же был слишком стремителен и взлетел на прибрежные скалы первым.

— Подожди меня! — крикнул ему Ива из волн. Возле берега он вспомнил о море, о его бурунах и большой глубине, которая начиналась сразу после обруба берега: всё это он видел, когда войско переправлялось в Ардану. Знание, напомнившее о себе видом известных окрестностей, приостановило бег коня, и Парус поплыл к берегу, лавируя между бурунами и невидимыми скалистыми выступами берега, скрытыми пеной.

Потом рыцари несколько дней ехали по Китовой Стельбе. Все эти дни шел дождь, и король закрывал их обоих своим непромокаемым синим плащом из тюленей кожи. Они путешествовали, словно в шатре — ехали на своих конях друг подле друга, а теплый дождь стучал по крыше простертого плаща. Ива потом приводил на память это путешествие, как одно из самых радостных воспоминаний своей жизни.

Наконец Стельба закончилась, и странники направились по голубой анитанской пустоши на восток. Здесь, несмотря на сентябрь, было жарко и сухо. Эта пустынная местность веселила глаз только изредка встречающимися желтыми цветами сухого бессмертника на серебристых мохнатых ножках. Король, однако, направлял коня в сторону земли Дун, и всадники вскоре покинули Анитанию. Заметно это стало после некоторого похолодания и исчезновения голубой осоки и ящериц. Сначала их путь пролегал по мшистым и каменистым холмам, поросшим карликовыми деревьями. Вскоре стало встречаться больше пресных источников, и рыцари въехали под сень лиственного леса, сверкающего разноцветным осенним убором. Кругом было много кленов в багровом оперении, рядом с ними низкорослые кусты черемухи, одетые прозрачной бледно-желтой листвой, казались почти белыми. Когда Ива вступал в лес, его мысли приходили в порядок, словно он попадал домой. Представление о спасительности леса появилось у него еще в детстве, когда он укрывался от опостылевших учителей, охотился, собирал грибы и мог не являться домой по нескольку недель. Здесь всё располагало к отдыху, умиротворению, здесь можно было жить всегда, потому что еды хватало, а спать можно было в прекрасном шалаше из веток или в дупле большого дерева. В последнем случае даже не всегда нужен костер — в дереве тепло, уютно, несыро, только не так удобно в скорченном виде, но это ничего — утром ведь можно размяться. Детское чувство покоя и защищенности добавило новые краски счастью Ивы, путешествующему с государем.

— К сожалению, мне придется временно разрушить прекрасный замок твоей безмятежности, милый Ива, — промолвил король, когда рыцари сели отдохнуть на зеленый мох возле ручья.

— Приказывай, государь, — ответил оруженосец, хотя догадывался, что сейчас начнутся неприятности, — я сделаю всё, что будет в моих силах.

— Боюсь, что моя просьба всё же несколько превышает твои силы, но, может быть, ты попытаешься.

Подобное вступление не сулило ничего хорошего. «Сейчас опять начнет прогонять или пошлет с письмом — в Виян». Вслух он добавил:

— Ты делай, как тебе угодно, а я буду неподалеку. Ты меня не услышишь и не увидишь — будет такое чувство, будто я испарился.

— Выслушай меня, чадо, без гнева. Мне не нравится твое расположение, — сказал король серьезно.

— Прости меня, если что-то не так, но чем ты недоволен? Я кажусь тебе чрезмерно назойливым?

— Меня беспокоят не столько следствия, сколько причины, и не столько твое поведение, сколько то, что его определяет. Я не могу одобрить твоей страстной привязанности ко мне. У меня даже не получается убедить себя в том, что это должно льстить моему самолюбию: слишком очевидно для меня несоответствие меня самого тем дарам, которые я получил от предков, и которые никак от меня не зависели.

— Я привязался к тебе не из-за даров, а из-за самого тебя.

— Тем хуже, значит, ты думаешь не о божественном, а о человеческом.

— Ты называешь свои дары божественными?

— Да, поскольку их лично попросил у Иисуса Христа мой далекий предок по имени Оригуда [46] — он жил в I веке и ездил в Палестину поклониться святыням, связанным с жизнью библейских Боговидцев, то есть тех пророков, которые лично беседовали с Богом. В Палестине в это время проповедовал Спаситель, и Оригуда, удивленный Его чудесами, стал просить их у Него. Христос сказал ему: «Эти дары прибудут со всеми, кто верует в Меня и сделается Моим учеником». «Я знаю это, — ответил Оригуда, — я видел, как твои апостолы исцеляют людей. Но сам я не имею настоящей веры и еще не до конца понял и усвоил Твои заповеди, не говоря уже о том, чтобы их исполнять. Не мог бы ты пожаловать мне и моим потомкам несколько божественных даров просто так, не учитывая праведность и веру, чтобы мы могли хорошо управлять нашими подданными, поскольку я сам — из рода великих правителей. Ведь Господь дал царю Соломону премудрость в виде подарка, потому что тот попросил, хотя жил потом не всегда праведно». Видя, что Оригуда — правитель большого и непросвещенного народа, Спаситель склонился на его просьбу, взяв с него обещание, что он научит своих подданных не только вере в Единого Бога, но также Евангелию. Оригуда дал согласие, которое и исполнил с большим трудом и опасностями для себя и своих детей в стране, где поклонялись кумирам. Он действительно получил некоторые дары от Христа, что помогло ему утвердить веру у себя на родине. Поскольку из всех чудес, которые он видел в Палестине, Оригуде больше всего понравилось преумножение хлебов, когда он приехал домой, у него открылась именно эта возможность. Во время неурожайных лет, последовавших один за другим, он кормил жителей юго-восточной Кольтаны и княжества Филапунт собственным хлебом и одновременно учил их тому, что видел в Палестине. Впоследствии дары распределялись неравномерно, и нельзя было предсказать, каким чудотворением будет наделен следующий Альпи. Мои предки не все были праведными (пусть среди них и не было преступников), но благодать их не оставляла по слову Спасителя. Христос только предрек, что через столетия у клана вещих конунгов отнимутся чудотворения за страшный грех, который совершит один из королей нашего рода. С тех пор все прямые потомки Оригуды Христадоранта — так его прозвали после возвращения из Святой Земли — бояться, что на них исполнится заключительное пророчество, и стараются чаще приносить Богу покаяние.

— Неужели ты тоже боишься этого в отношении себя, государь? Я знаю, кстати, этот самый страшный грех, — уверенно добавил Ива, — это предательство своего глафорда. Но тебе такого никогда не сделать, ведь ты сам король — над тобой нет никого.

— Ошибаешься, милый. Мой Глафорд — это Христос, поскольку именно Ему мой далекий предок Оригуда присягнул на преданность, почитая Его своим Господином. Знаешь, что обозначает слово, которым у нас принято называть того, кому служишь? Это значение пришло в кольтанской язык от англов вместе с некоторыми другими словами.

— Да, знаю, в Саарне есть похожее название, мы говорим о своем благодетеле и воеводе — галаторн, что значит «податель хлеба». Думаю, худшее, что можно совершить, это с намерением обмануть доверие своего благодетеля и воеводы и предать его в руки его врагов.

— Согласен с тобой. Однако страшно еще сделаться очень гордым и не заметить. Нечестие, подобное этому, овладевает сердцем исподтишка, а потом может дойти до таких степеней, что сводит с ума. Мне уже неоднократно приходила мысль о том, будто я имею больше чудесных даров, чем другие мои родичи, и это меня отличает. Я рад, что могу исповедать тебе эту свою мысль, хотя, мне кажется, — я не соглашался с нею; тем более, в самом условии просьбы Оригуды Христадоранта, содержалось заведомое опровержение любой гордости со стороны его потомков. Он совершенно определенно попросил небесных даров для людей маловерных и далеких от праведности. Если какой-нибудь христианский подвижник, пусть и не станет хвалить себя за свое самоотречение, то хотя бы сможет сказать: я близок Богу, и дары — следствие Его милости. Первого мне не сказать.

Ива в это время подумал: «Ты самый лучший из всех королей, а чудесных даров у тебя так много, потому что ты добрее и праведнее своих предков», но поскольку догадался, что государь ведет речь о преодолении собственного внутреннего искушения — а к подобной борьбе Ива с некоторых пор чувствовал большое уважение, вслух он сказал:

— Конечно, ты не должен думать, будто ты лучший — у тебя только приятная внешность и обращение, а так — ты такой же, как все, не считая, разве, твоего заиудства, которое действительно тебя отличает, мой король.

— Спасибо, Ива, — промолвил Эдан с улыбкой. — Ты — настоящий друг, хотя я стараюсь никого не поучать без его тайного желания.

— Ты так усердно меня поучал, поскольку, думаешь, я хотел этого?

— Безусловно, я знал о твоем согласии, дорогой. Но такое бывает не у всех, например, по отношению к лорду Эремхейду я даже в его юности не позволял себе ничего подобного — он не терпит этого — чрезвычайно мнителен и обидчив.

— Никогда бы не подумал.

— Грубых и циничных рыцарей порой отличает большая внутренняя уязвимость; я рад, что ты не страдаешь этим недугом.

— Ты считаешь меня грубым и циничным рыцарем, государь?

— Нет, Ива, нет, но, думаю, ты даже не догадываешься, насколько ты негруб и нециничен. Впрочем, я завел эту беседу для того, чтобы иметь возможность посвятить тебя в свои ближайшие планы и предостеречь от пагубных настроений.

«Начинается, — подумал оруженосец, — сейчас загнет какой-нибудь крендель — хоть стой хоть падай».

— Кренделя у меня нет, — промолвил король, — он мне в ближайшее время не понадобится, а ты можешь сходить в деревню и купить там на речной пристани не только бубликов, но также медовых улиток и халвы.

Ива погрустнел и весь подобрался.

— Меня удивляет твоя интуиция, дорогой. Но к делу — я должен умереть…

— Не собираюсь я про это слушать! — вскричал оруженосец. — Ничего про это знать не хочу, даже чуть-чуть.

— Замолкни и вникай! — сказал Эдан сурово.

Норемдан сразу притих, потому что это было выражение его отца. Тан обычно говорил: «Замолкни и вникай, паршивец, пока я не потерял последнее терпение». Ива посмотрел на государя. Его лицо, казалось, излучало слабое сияние. Золотые осенние листья делали воздух прозрачным и розоватым, как светлое вино, но из-за этого он оттенял черты короля резче. Волосы его виделись совсем белокурыми в этом свете, а некоторые пряди показались Иве светлыми, как седина. Выражение глаз и полуулыбка делали его облик необыкновенно юным, а непривычная черная одежда — особенно мужественным и незнакомым.

«Ему хорошо в черном, — мелькнуло у Ивы, — он — как весеннее дерево». Тут Норемдану вспомнилась столетняя вишня в Атли-Кирк — высокая со стройным темным стволом. Она цвела раньше других деревьев, и цветы на ней появлялись прежде листьев.

— Ты не только выслушаешь меня, — продолжал Эдан жестко, — но здесь и теперь дашь мне обещание, что когда меня не будет, ты не станешь предаваться чрезмерному унынию и продолжишь свою службу в Альпи уже без меня.

— Да, сир.

— Не смотри на меня, как голубица из западни, ты воин или кто?

— Воин.

— Я должен умереть.

— Незачем тебе умирать!

— Мучительной смертью, к которой я не готов. Пока я к ней готовлюсь, ты оставишь меня одного, поселишься в деревне там, где я тебе укажу, и будешь ждать.

— Ждать чего?

— Меня. Потом мы пересечем кольтанскую Офиманию — здесь когда-то была наша провинция — дождемся, когда встанет западный пролив, и присоединимся к нашим, чтобы начать осаду Малой Столицы Арданы. К декабрю все реки и болота встанут, и мы легко доберемся по морозу до этой славной твердыни. По-моему, всё прекрасно придумано.

— Это точно. Но смерть твоя — как скоро она наступит?

— Пусть тебя это не беспокоит. Я должен умереть на поле брани, так что в этом не будет ничего предрассудительного. Просто мой последний бой будет очень тяжелым.

— Но я смогу к тебе присоединиться?

— Да, мы пойдем на подвиг вместе: ты не будешь участвовать наравне со мной, но будешь помогать.

— Почему я не смогу биться за тебя или умереть вместо тебя?

— У тебя будет достаточно скорби и без этого. Поверь, для нас обоих будет лучше, если ты станешь именно помогать, а не умирать просто из принципа, потому что тебе так захотелось. Даже если попытаешься, ты не сможешь исполнить тот подвиг, который предназначен мне — победить большого крылатого Дракона, подобного Древнему Ужасу — даже от вида их все давно отвыкли. Тебе вообще как человеку-дракону такой бой не по силам — ты не сможешь поднять руку на свое родство.

— Смогу. Тем более, на такое родство, к которому я не чувствую ни какого пиетета.

— Не знаешь, что говоришь, чадо. Ты пробовал сражаться с драконом?

— Нет, сир.

— Ну, вот и помолчи о том, чего не знаешь. Я пойду здесь недалеко к одному знакомому отшельнику, а ты отправляйся в ближайшую деревню у реки — она называется Далис — у пристани тебе встретится дама с ведрами, попросись к ней в дом. Через сорок дней увидимся…

— Но откуда возьмется этот твой древний Ужас, и как ты вообще собираешься его побеждать, если ты не в состоянии никому нанести вреда и любым супостатам вместо ран делаешь одни исцеления, тем самым улучшая здоровье всех своих врагов?

— Во-первых, древний Дракон — это не мой Ужас, а скорее твой — я ведь не состою в родстве с королем Ир дом Таренбундом, подобно тебе, а сын, не имеющий человеческого облика, родился именно у него. А во-вторых, моя левая рука может истреблять, в отличие от правой — ею я и нанесу смертельную рану Змею.

— Раз он родился недавно, значит он еще младенец — ему нужно немножко подрасти, ну, там, опериться, а потом вызывать кого-то на бой. Он же не может воевать и сосать соску.

— К сожалению, драконы растут очень быстро — не как люди. Взрослеют очень рано, полный размер набирают к двенадцати месяцам. Твой многоюродный брат — наследник короля Ирда и сын твоей троюродной тетушки Эдит — в настоящее время юноша. Но ближе к весне он достигнет полноты своей мощи и пожелает быть властителем всех земель Северного моря. Он не будет никого вызывать на бой — он слишком горд для этого. Вызывать буду я, но прежде, я бы хотел принести Богу покаяние, чтобы Он не отвернулся от меня в самый ответственный момент моего королевского служения.

— Но почему на таренбундова ящера нельзя направить большое войско и убить его всем вместе?

— Войско он уничтожит полностью без остатка. С Драконом можно сражаться только один на один. Из наших витязей никто не смог бы довести дело до конца — даже Медемонд и Бармальдан. У меня больше возможностей как у вещего короля, поэтому я попытаюсь, но эта битва должна стать для меня последней.

— Ты должен беспрестанно тренировать свою левую руку, государь, — заметил озабоченно Ива. — Когда твое покаяние закончится, ты можешь упражняться со мной. Ты увидишь, что в тренировках я буду тебе подспорьем.

— Мне нравится твой практический склад. Но сейчас нам придется расстаться.

— Уже сейчас?

— Да, представь себе. Только сначала дай мне слово, что, когда меня не станет, ты не будешь чрезмерно увлекаться унынием, вернешься в Кольтану и продолжишь свою службу в королевском Альпи.

— Хорошо, государь. Я все исполню, как ты повелеваешь.

— Пообещай, коснувшись рукой моего клинка в знак того, что ты помнишь, кто тебя посвятил в рыцари и кому ты хотел покоряться, как отцу.

С этими словами Эдан наполовину извлек из ножен свой двуручный Меч — его имени он никому не называл, и клинок этот был прекрасен и овеян тайной. Ива коснулся лезвия десницей и сказал:

— Обещаю моему королю не оплакивать его смерть слишком долго и чрезмерно, но вернуться в его родной удел и продолжать в нем свое служение воина.

— Хорошо. Теперь — до свиданья.

— Дозволь мне проводить тебя до хатки отшельника.

— У него нет никакой хатки — он же не бобёр.

— Где же он живет?

— Это очень суровый монах, он живет в земле.

«Прекрасный выбор», — подумал Ива про короля, но сказал:

— В таком случае, разреши проводить тебя до его окопа.

Эдан ничего не ответил, и они пошли, шурша осенней листвой и придерживая своих коней под уздцы. Норемдан не только хотел отсрочить расставание с королем, но заодно посмотреть, где, в случае чего, его искать.

Королевство Дун, на земле которого они находились, славилось своими скалистыми песчаниками, богатыми слюдой и кварцем. Лес то и дело прерывался грядами не то холмов, не то скал, источенных дождями и снегом до пористого состояния. Они выглядели как ноздреватые насыпи соломенного цвета. Издалека Ива заметил одну из скал, обточенную в виде правильного конуса и увенчанную крестом. С обратной стороны холма был виден крошечный шалаш, который при ближайшем рассмотрении оказался навесом для каменной иконы Св. Георгия, борющегося со змеем. Неподалеку на травяной веревке, привязанной к двум опрятным колышкам, сушилась какая-то страшная ветошь, развешенная строго симметрично. Монаха нигде не было видно, на его возможное присутствие указывала только глубокая дыра в земле, перекрытая ветками и частично врубленная в мягкую скалу.

— Вот, мы и пришли, — сказал Эдан. — Ступай теперь. Деревня Далис находится внизу.

Иве, конечно, очень хотелось посмотреть на самого отшельника, но тот не показывался, поэтому оруженосец поклонился и, припав к руке короля, направился через заросли папоротника к спуску с горы. Он решил не оглядываться, чтобы лишний раз не растравлять собственной печали — он и так видел мысленным взором высокую фигуру государя в черной одежде, выделявшуюся на фоне желтых листьев нестерпимым томительным сиянием этого непривычного черного, которое горело ярым отблеском мучительной недоговоренности. Его белый конь стоял рядом с ним, как большое облако. Вокруг никого. Они одни среди золотого леса. Таинственный отшельник прячется где-то под землей, выставив единственными знаменами своего присутствия непостижимо убогие лохмотья, развешенные в этом сияющем лесу, подобно прорехам в звездном небе, ведущим в беззвездные коридоры вселенной.

На речной пристани царило оживление. Далис — был богатым торговым селом с каменными домами и причалом для стругов. То и дело слышалась кольтанская речь. В этой области королевства Дун было много выходцев из Ибернии. Когда-то в дремучих офиманских лесах, поселилось несколько кольтанских кланов, пришедших сюда на лодках в поисках пушного зверя. Охотничьи поселения разрослись, началась торговля с местными жителями. Поскольку офиманские князья находились на большом расстоянии друг от друга и не поддерживали отношений, о существовании кольтанской колонии правителю стало известно лишь тогда, когда в северо-западной части страны образовалось государство в государстве. В то время у власти находился один из племенных вождей — князь Буркан. Он благосклонно отнесся к чужеземцам, потому что кольтанской наместник прислал ему невиданные дары в виде тонких узорных тканей и розовых стеклянных сосудов из сильфийского кварцевого песка. Верховный князь был так потрясен изяществом подарков, что вскоре удостоил кольтанского эрла собственным посещением и привез с собой дарственную грамоту на языке хиври, дозволяющую ибернийским кольтанам охотиться в северо-западных лесах и безраздельно владеть этой частью Офимании — благо она была дика и почти необитаема.

Далис принадлежал земле Дун, но путь в кольтанскую провинцию Илюкан проходил по местной полноводной реке Мифарели, поэтому на пристани стояло много ибернийских судов. Знакомый говор был приятен Иве- оруженосцу. Он прошелся по рядам и купил в них бубликов и халвы, а потом сел у причала с намерением позавтракать. Он спустил ноги с деревянной плотины, на которой устроился для трапезы и, запивая крендель молоком, стал рассеяно глядеть по сторонам. Его молодой конь стоял рядом на берегу, привлекая всеобщее внимание своей красотой. Мимо проплывали весельные и парусные лодки. В воде отражались то красные паруса легких дунских стругов, то белые полотнища длинных кольтанских паладонов. Если смотреть неотрывно на воду, в глазах начинали скользить беспрерывные волнистые блики: голубые — от неба, алые и белые — от парусов.

Вдруг Ива заметил на берегу молодую, прекрасную даму с ведрами. Она производила странное впечатление, поскольку была одета как леди, хотя и очень просто, но в руке она держала деревянное коромысло и, подцепив на него ведро, стала зачерпывать воду из реки, низко свесившись с причала. На ее голове была надета высокая офиманская шапка, окутанная белым кисейным палантином, который свесился в воду двумя мягкими крыльями. Ведро с водой оказалось слишком тяжелым для юной и благородной женщины. Она с трудом установила его на ступени пристани и выпрямилась, чтобы отдохнуть. Ива, до глубины души потрясенный несоответствию подобного труда внешности столь утонченной дамы, в одно мгновение слетел со своего места и, оказавшись рядом с красавицей, поспешно зачерпнул для нее воды во второе ведро. От неожиданности молодая леди оступилась и, запутавшись в складках своих длинных одежд, упала бы в воду, если бы Норемдан ее не поддержал.

— Вы напугали меня, сэр рыцарь, своей стремительностью, — сказала она по-кольтански.

Ива, убежденный, что перед ним замужняя знатная женщина, низко поклонился и рассыпался в изощренных придворных извинениях. Незнакомка еще более удивленная его обращением, не знала, как ответить, и замолчала.

— Я вижу, что мое появление смущает вас, госпожа, — проговорил Ива, забирая ведра и подзывая свистом коня, — и это, безусловно, следствие моей неловкости. Но я хотел бы обратиться к вам, или вашему благословенному супругу, если он дома, с просьбой поселить меня в вашем жилище как постояльца. — Заметив колебания дамы, которые он воспринял как признаки зарождающегося негодования, он на всякий случай добавил: порядок и своевременную оплату гарантирую.

— Я очень удивлена, сэр рыцарь, вашей просьбой, но не потому, чтобы она была неожиданной, а совсем напротив — я действительно собиралась по приказу моего супруга — графа Велдамура — пригласить в наш замок постояльцев из числа знатных рыцарей кольтанского или офиманского действующего войска, но я не успела еще объявить об этом достаточному количеству людей, чтобы это вдруг сделалось широко известно. Кто вам сказал о наших затруднениях?

— О ваших затруднениях мне ничего не известно, милостивая государыня, но остановиться у вас мне велел мой господин, у которого я служу оруженосцем.

— Ваш господин, наверное, очень знатен, если у него служит эсквайр, сам имеющий право носить двуручный меч.

— Да это так. Он остался с отшельником на горе на сорок дней, а мне приказал найти в Далисе вас и попроситься в дом, поскольку не захотел, чтобы я дожидался окончания срока исполнения его церковного обета в лесу.

— Ваш господин — странствующий рыцарь?

— Да, в настоящее время. Если у вас возникли хозяйственные затруднения, госпожа, я могу оказывать вам и вашему супругу различную помощь, если вы выделите мне какой-нибудь сеновал, где я мог бы находиться с моим конем.

— Ну, что вы, сэр, у нас большой и прекрасный замок. Вы, конечно, будете устроены в комнатах, но наша жизнь, безусловно, может показаться вам странной.

— В военное время, милостивая государыня, никакие странности неустроенного быта странными показаться не могут.

— Вы меня очень обнадежили вашим благодушием, дорогой сэр, — промолвил дама, одной рукой придерживая свой шлейф, а другой с неподражаемым изяществом опираясь на коромысло. Ива следовал за ней по тропинке с ведрами. Парус шел сзади с вежливым видом.

— Мой муж — сэр Велдамур Котелат был тяжело ранен в прошлом походе и доставлен домой. По приказу нашего короля для нового похода в Ардану всем рыцарям, его достоинства и знатности надлежало представить в распоряжение государя дружину не менее, чем из ста двадцати ратников. Поскольку супруг мой никогда не обладал достаточным имением, для исполнения подобного приказа, так как происходит из очень знатного, но обедневшего рода, он не нашел ничего лучшего, как отправить в поход всех своих домочадцев, не оставив дома ни души, кроме самого себя, лежащего на одре.

— Но неужели в доме не осталось женской прислуги?

— Увы, нет, поскольку мы не успели ею обзавестись. Со мной находится только няня наших детей — добрейшая госпожа Мелифена. До нашей свадьбы сэр Велдамур жил очень уединенно со своими воинами и отроками и не желал знать ничего о женщинах, почитая их недостойными своего величия. В этой мысли его утвердили отец и дед, не имевшие дочерей, и жившие так же. В округе наш дом из-за этого прозвали «медвежий угол» — Тураногол — на языке хиври.

— Как же такой суровый рыцарь дошел до мысли о женитьбе, если он таков, как вы рассказываете, госпожа?

— Думаю, сам он никогда бы не дошел до этого, но его подтолкнул к подобному шагу наш король. Граф согласился, почитая, скорее, это делом чести вассала, чем практической необходимостью — все его братья не состоят ни с кем в законном браке, хотя и имеют детей от тех рабынь, которые были взяты в военных походах вместе с добычей. Их дома и замки находятся неподалеку: это Тураногол Один — на той стороне Мифарели, Тураногол Два — на опушке офиманского леса и, наконец, Тураногол Три — на скалистых отрогах Западного королевства Дун.

— Моего отца также принудил к женитьбе государь, но родители были очень счастливы в браке. Простите мое любопытство, госпожа, но вам пришлось оставить дом вашей юности против воли, коль скоро ваш супруг так суров и нелюдим?

— Вовсе нет, мне он понравился, и я охотно пошла за него, но в настоящее время для меня действительно наступили трудные времена. Дело в том, что нанять челядинцев для помощи я не могу, в силу нашей бедности, а заниматься мне приходится не только ослабевшим от ран сэром Велдамуром, но также многочисленными детьми, которых свезли сюда из Тураногола Один и Тураногола Три мои деверья (младший брат барона — сэр Вонифат пока не взял пленниц, поэтому он привез сюда не детей, а двух жеребят, которые тоже нуждаются в уходе).

— Надеюсь, у него все впереди. Не знаю, как насчет детей, но за жеребят вы можете быть спокойны, госпожа, пока я ваш постоялец. Могу также исполнять работу по дому, какую вы мне поручите.

— Ваша доброта, сэр рыцарь, безгранична. Мне, право, не удобно будет воспользоваться вашим предложением, поскольку, я боюсь, вы не до конца прониклись той мыслью, что в доме нет даже черной прислуги.

— Кто же вам нарубил дров? Как вы добываете воду, я уже видел, хотя подобного зрелища не сможет выдержать ни один благовоспитанный рыцарь.

— Я собираю хворост, поэтому мы очень стеснены, как на кухне, так и в мыльной. Собранных мною дров хватает только, чтобы сварить котел похлебки и нагреть воды для мытья самых маленьких младенцев.

Тем временем, собеседники приблизились к воротам замка. Дама достала из складок своего одеяния аршинный ключ и стала поворачивать его в скважине двумя руками. Ворота со скрипом приоткрылись, и сквозь щель взору Норемдана открылось странное видение.

Посредине двора росло раскидистое дерево, увешанное ткаными ковровыми торбами. В каждой торбе сидел маленький ребенок и пристально смотрел на ворота. Едва они открылись, вся дюжина начала громко плакать и взывать. Норемдан не мог разобрать слов, он только слышал завывания «эо-эо- эо». Позднее он узнал, что благородную даму, к которой он попросился в дом, звали Леона, и древесные обитатели, обращались именно к ней. Дама устремилась к дереву и начала снимать с нижних веток голосящих. Как только крикуны достигали земли, они умолкали и крепко хватались за ее юбку. Вскоре весь шлейф прекрасной дамы был до отказа набит младенцами. Она двинулась к дому, Ива с ведрами и конем пошел за ней. В это время на высоком деревянном крыльце, больше напоминавшем осадную машину и поставленном в виде отдельной постройки возле каменной стены, показалась приятная и округлая, словно солнышко у горизонта, леди. Она держала в одной руке огромную поварешку, а другой непринужденно опиралась на перила. С величественным видом она прокричал сверху:

— Детки, пора кушать кашку! Оставьте госпожу Леону и следуйте за мной.

Ватага глубже забилась в шлейф прекрасной дамы и принялась снова голосить. От этих звуков у рыцаря на мгновение заложило уши. Поскольку каменный двор, предварявший донжон, отражал эти звуки, подобно корпусу музыкального инструмента, создавалось впечатление, будто в каждом окне установлено отдельное деревце со звонкими птенцами. Наконец, сквозь шум послышались рычание, и из верхнего окна вниз упало полено.

— Не подозревал, что дрова можно хранить так далеко от кухни, милостивая государыня, — заметил Ива.

— О, нет, сэр рыцарь, наверху находится не дровяник, а комната моего раненого супруга. Он иногда сердится на шум и бросает сюда части собственной кровати… Я уже иду, дорогой! — воскликнула госпожа Леона и принялась отделять от себя младенцев. Когда это было сделано, а крики детей удвоились, сверху упало еще одно бревно. — Иду, иду, дорогой, — воскликнула хозяйка снова и побежала вверх по лестнице, волоча на шлейфе последнего младенца, который не был найден во время отлепления других. — Мелифена, присмотри за ними, я скоро вернусь.

Округлая дама слетела легкой походкой сверху. Пока она скакала через две ступеньки, она напоминала клубочек, оброненный небрежною рукою вязальщицы. Дети потянулись за нею гурьбой и скоро исчезли в двери донжона. Во дворе воцарилась тишина. Ива отнес воду на кухню в полуподвальном этаже башни, в которой было темно и сыро, и снова вышел на улицу, где, наконец, смог оглядеться.

Двор представлял собой ристалище для турниров и конных состязаний. Он был огорожен барьером, увешанным варяжскими и кельтскими щитами, и размечен для трех пар конных поединков. Когда взгляд Норемдана упал на раскидистый каштан, стоявший на ристалище напротив ворот, он заметил в ветвях забытого младенца. Это был толстый, румяный ребенок варяжской внешности, крепко спавший в красной полосатой торбе, которая слегка раскачивалась от ветра. Ива снял его с ветки, но младенец не пробудился и продолжал тихонько посапывать, уронив белокурую голову на плечо.

Поскольку шум стал слышаться с обратной стороны башни, рыцарь понес свою находку на звук. Он подошел к западному крыльцу, которое, так же как и восточное, существовало в виде отдельного сооружения, пододвинутого к стене, и несколько напоминало эшафот.

— Здесь еще один витязь, — проговорил он, выглядывая из-за двери в горницу и протягивая добродушной Мелифене спящего парня.

Помещение представляло собой большую солдатскую трапезную: похожая гридница была в Норемдане на служебной стороне крепости, где обедали ратники гарнизона и собиралась ближайшая дружина тана для военного совета. Деревянные балки низко нависали над длинным дубовым столом, за которым могли сесть не менее шестидесяти человек. Мелифена председательствовала над трапезой малолетних едоков. Те сидели в ряд на скамейке с ложками и пытались есть молочную болтушку из деревянных мисок. Это получалось не у всех. Многие были просто вымазаны кашей, поскольку не вполне владели техникой. Младенец, сидящий с краю, сначала орудовал ложкой и размешивал ею кушанье, но потом, безуспешно попытавшись засунуть ее в рот (она оказалась слишком большой), положил рядом и стал есть рукой.

— Видите, сэр, они уже все кушают сами, — сказала Мелифена, принимая на руки спящего викинга, — не хотите ли и вы присоединиться?

Норемдан был очень голоден, несмотря на крендели, которые отведал на пристани, но детская трапеза была настолько скудной, что он всерьез решил обеспечить дом продовольствием. Он спросил кастеляншу о припасах, осмотрел кладовую, где почти ничего не было, кроме старого сала и мешка проса, и пообещал купить еды. Сопровождаемый восторженными восклицаниями Мелифены, он снова вышел во двор, чтобы сначала устроить своего коня.

В конюшне Ива обнаружил двух тощих жеребят, которые при его появлении вышли из закута, но остановились на середине сарая в нерешительности. Они были совершенно дикие, боялись всего и попытались скрыться за насыпью из навоза, когда рыцарь сделал шаг навстречу. Парус не согласился зайти в денник, как Ива его не уговаривал. Он смущенно остановился на поляне у входа и сделал вид, будто нюхает цветы. Пока рыцарь выносил навоз в огород, появилась Мелифена с садовой лейкой. Она полила из нее жеребят, которые приветствовали этот вид домашнего ухода веселым ржанием, скормила им остатки молочной каши и объявила, что вода в доме закончилась.

Пока Норемдан убирал навоз, в конюшню потихоньку стала подтягиваться голосистая дюжина. Сначала рыцарь их не заметил, поскольку они вели себя крайне тихо, но вскоре он всё же обратил внимание на шевеление то там, то здесь. Наконец, Ива сообразил, что он не один, и стал рассматривать посетителей. Все они были покрыты с ног до головы навозом, хотя выглядели очень довольными. Поскольку Норемдан собирался к реке за водой и за покупками, он решил заодно помыть там пришельцев. Для этих целей пришлось запрячь в тележку, найденную на задворках, Паруса. Благородный скакун не сопротивлялся, но выглядел обескуражено. Когда большой котел и несколько бочек лежали в телеге, рыцарь стал собирать в корзины маленьких пришельцев. Они легко делились на отряды по цвету и возрасту: те, что постарше, были, в основном, рыжими и могли появиться после последнего кельтского похода — он был достаточно давно, к счастью, с кельтами хорошие отношения длились уже около пяти лет; возникновение следующего отряда — помоложе — могло связываться с предпоследней Арданской войной: в него входили черноволосые смуглые ворчуны; наиболее приближенным к младенческому возрасту оказалось наследие викингов, хотя оно распределялось неравномерно и в каждой возрастной категории — нет да нет — а встречалась хотя бы пара белобрысых участников. Ива складывал каждый отряд в отдельную корзину, предварительно устлав дно чистой соломой. В конюшне на стене висело много больших плетеных кузовов для овса. (Иву, конечно, интересовал сам овес, но пока его нигде не было видно).

На реке по-прежнему чувствовалось оживление, и шла торговля. Рыцарь купил необходимые припасы и двух овец, но когда стал набирать воду в бочки, его маленькие спутники стали проявлять нетерпение и огласили берега Мифарели пронзительным воплями. Тогда Ива оставил ведра и начал мыть представителей голосистой дюжины, что и было задумано первоначально, хоть и откладывалось из-за хозяйственных забот. Он брал каждую корзину и вытрясал ее на мелководье. Пока отряд, находившейся в ней плескался в воде и зарывался в мокрый песок, Норемдан брал одного из членов когорты и тщательно полоскал его в реке. В основном, все относились к этому благодушно: никто не оказывал сопротивления и не ставил рыцарю на вид угрызения уязвленного самолюбия. Навоз отходил плохо — особенно в сфере локонов, поэтому было понятно, что Норемдан исполняет черновую работу, которая должна быть продолжена дома. Каждый представитель был одет в полотняную рубашечку с пояском и козловые башмачки. Витязь старался класть пояс и обувь на берегу, но это не всегда получалось, поскольку оставленная без присмотра и выпущенная из корзины когорта успевала искупаться в обуви.

Промытые в проточной воде участники речной прогулки не захотели залезать в корзину обратно, но прыгали вокруг Норемдана, цепляясь за его кожаные штаны. Ива решил прослушивать купальщиков вместе с одеждой своим плащом и усаживал их на него обратно в тележку. Спрыгнуть вниз они не решались (тележка была высоковата) и оставались сидеть в плаще Норемдана и поглядывать по сторонам. Многие из голосистой дюжины требовали мытья сами, потому что Ива устраивал каждому сначала «полет над водой», потом «полет под водой», а потом «пробег дикой крачки по гребню волны». Когда мытье подходило к концу, рыцарю попался один слишком чумазый младенец. Ива полоскал его долго и тщательно, но чернота не отходила — ведь парень был арапчонком, хотя витязь и не догадался об этом сразу, полагая, будто перед ним смуглый арданец, покрытый грязью. Наконец, утомившись чрезмерным кувырканием, испытуемый промолвил:

— Всё, не могу больше терпеть.

«Ах, он еще и разговаривает!» — подумал Норемдан и понес бедолагу на берег. Подсчитав состав дружины, витязь убедился, что к реке он ехал с двенадцатью, а от реки — с тринадцатью. Опасаясь, что он прихватил лишнего, Ива внимательно осмотрел всех и пришел к выводу, что так и было, поскольку ни на ком не заметил костюма, отличного от принятого в Тураноголе для младшего поколения.

Вернувшись с груженой тележкой и овцами в замок, Ива начал протапливать кухню, чтобы она просохла, а печи набрали достаточно жара для выпечки хлеба и приготовления целой бараньей туши. («И девчонкам надо подкрепиться, и больному не все же говеть»). Голодный Парус стоял сиротливо во дворе и жевал кусочек седого сена.

— Неужто в замке нет овса, хозяюшка? — спросил он раскрасневшуюся прекрасную Леону, прибежавшую на звуки топора и почуявшую печной жар.

— О как мне вас благодарить, высокочтимый сэр! — вскричала она, увидев большой огонь в печи и барашка на вертеле. — Я уверена, что мой супруг так раздражителен, поскольку давно не ел привычной для него пищи.

— Надеюсь, мой конь не дойдет до раздражительности, характеризующей сэра Вельдамура столь красноречиво, но и он не отказался бы от толики привычной для него пищи.

— Мне ужасно это осознавать, о, великодушнейший из всех сэров Джонов сэр Джон, но наш овес завален в каменном овине циклопическими глыбами, так что доступ к нему прекращен.

— Если вы, о несравненная госпожа, покажите мне место обвала, возможно, я смогу быть вам полезным и здесь.

— О нет, это совершенно невозможно. Камни, из которых сложена наша надворная постройка настолько велики и неподъемны, что их не смогла сдвинуть проходящая мимо дружина сэра Вонифата — моего младшего деверя.

— Я могу прорыть небольшой проход под стеной, хозяюшка, ибо мне не терпится устроить моего любимого коня, как должно.

— Красота вашего коня выше всяких похвал, и я, конечно же, покажу вам роковое место, но, боюсь, лишь для того, чтобы омрачить наше сегодняшнее торжество по поводу роскошного обеда и обворожительной чистоты в конюшнях.

— Мы могли бы продолжить очарование чистоты и дальше конюшен, поскольку в том большом котле греется вода для мыльни.

— О Боже! Я не верю своим глазам! Неужели я, наконец, смогу помыть малышей в теплой воде? Совершить всю необходимую стирку! Как это прекрасно! Но как вы собираетесь переместить сей клокочущий котел в мыльню, дорогой сэр, и остаться живым и невредимым?

Ива в ответ снял котел с огня, прихватив его обрывками старой попоны, и понес в соседнее помещение на глазах у изумленной леди Леоны.

— Дивна дела Твоя, Господи! Ты не оставляешь рабов Своих! — воскликнула она, шурша своим шлейфом в такт тяжелой поступи Норемдана.

— Позвольте мне представить вас завтра моему супругу, вселюбезный сэр Джон. Он немного нелюдим, но мне бы хотелось, чтобы он воочию узрел своего благодетеля, — сказала леди Леона, когда в кадушках была разведена вода, а Норемдан понес мокрую дюжину в мыльню, завернув ее в плащ. — Я смотрю, вы уже положили начало нашему предприятию, — добавила прекрасная дама, осматривая варяжских и кельтских птенцов. (Арды мрачно прятались от нее за пазухой сэра Джона).

— Да, прошу меня простить, высокочтимая госпожа, но они так быстро вывозились в навозе, что я не успел ничего предпринять. Поэтому их благоухание пока оставляет желать лучшего.

— Изящество ваших выражений просто поразительно, дорогой сэр, — промолвила Леона, погружая одного из кельтов в бадью с мыльной водой, — хотя, боюсь, что эта выдающаяся способность не сможет помочь вам в общении с сэром Велдамуром. Однако, в любом случае, он не должен оставаться в неведении о своих постояльцах, поэтому надеюсь на вашу снисходительность. — С этими словами прекрасная дама стала поливать из ковша на рыжую головку, которая вертелась в разные стороны с пронзительными возгласами. Норемдан стоял рядом и подавал хозяйке то варягов, то кельтов, извлекая их из собственного плаща, свернутого уголком. В предбаннике находилась улыбчивая Мелифена, принимавшая готовых к сушке птенцов в свои пухлые руки, где они тотчас успокаивались и начинали посмеиваться.

Наконец, остались только арды. Они продолжали сидеть за пазухой рыцаря, уцепившись мертвой хваткой за его тунику.

— Недолюбливают меня, — вздохнула Леона. — Уже в столь раннем возрасте Велифрид привил им неверные понятия: готовы пренебречь мытьем при всяком удобном случае.

Тогда Ива протянул даме арапчонка, о котором они сначала забыли.

— Иди сюда, мой ангел, — промолвила прекрасная хозяйка, принимая в свои белые руки его темно-смуглый образ. Сарацин был отправлен в бадью и Леона начала разбор его мелко завивающихся волос.

— Возмутительно! — воскликнул младенец с негодованием. — Давно прошу о короткой стрижке и не получаю ответа!

Вскоре неотвратимая необходимость приступить к купанию ардов приблизилась окончательно.

— Ну, ладно, надеюсь, вы справитесь, — обратилась весело Леона к рыцарю. — Мелифена, проследи, чтобы они не покусали нашего гостя, а я покуда сбегаю — соберу на стол.

Прекрасная дама подхватила свой шлейф и скрылась в темном углу, где находилась винтовая лестница, ведущая наверх. Ива стал отлеплять от себя арданскую вольницу. Птенцы не подчинялись, но крепче держались за его перевязь.

— Почему не хочешь мыться? — спросил Ива одного.

— Вода мокрая, — ответил младенец сквозь зубы и ухватился за десницу рыцаря руками и ногами, стараясь не сорваться в бадью.

Норемдан бережно погрузил арданского вольнодумца в корыто вместе со своей рукой и стальным наручем, который был на ней. От неожиданности тот тревожно заплескался в воде, обдавая лицо витязя мыльными пузырями. Ива, придерживая его двумя пальцами под мышки, осторожно намылил его локоны и принялся поливать из ковша. Оставшиеся арданские близнецы смотрели на это с интересом.

— Теперь ваша очередь, — уверенно сказал Норемдан, передавая свежепомытого младенца округлой кастелянше.

Близнецы крепче вцепились в перевязь. Ива снял ее и опустил в кадушку вместе с ардами. Потрясенные до глубины души братья, беспомощно барахтались в корыте. Рыцарь усадил их по сторонам бадьи и намылил им их темно-русые головы.

— Это нечестно, — сказал один из них.

— Не по правилам, — подтвердил другой, с негодованием закрывая свои голубые глазки.

Арданских близнецы были такими худыми и маленькими, что рыцарь боялся осуществить их дальнейшее мытье, поэтому он стал звать на помощь добродушную Мелифену.

— О, это такие лютые кусаки, сэр Джон, — сказала она серьезно, — я и сама их боюсь.

Делать нечего. Ива повесил одного на свой указательный палец и стал тихонько тереть спинку младенца шерстяной тряпочкой. Парень держался обеими руками за шнурки ивиного наруча и старательно кусал его руку.

— Мыла наешься, закрой рот, — сказал ему Норемдан и принялся за второго брата. Тот делал то же самое, что и первый, но в дополнение к этому вздымал ногами густую пену и несколько раз попал рыцарю пяткой в нос. Видя, что кастелянша не желает принимать вымытых арданских близнецов, Ива сам их просушил и отвел к Мелифене уже успокоенными, но недовольными.

— Прошу за стол, — объявила Леона, заходя в детскую. В этой роли выступала большая круглая комната, расположенная над кухней, которая при наличии исконных обитателей Тураногола служила для отдыха смены караула.

— Я не успокоюсь, хозяюшка, пока не поест мой конь, — заметил рыцарь.

— О, как я узнаю эту черту, знакомую мне по всем домочадцам моего дорогого графа Вельдамура! Он сам порой готов был есть со своим конем, только бы его скакуну было хорошо.

— Где же теперь этот скакун?

— Увы, мы продали его из-за крайней нужды, так что теперь мой муж, хоть и благородный, но безлошадный рыцарь: у нас остались только козы и два жеребенка сэра Вонифата, которые выглядят чудовищно из-за недоедания.

— Я сам это заметил, и посему прошу вас указать мне место постигшей вас катастрофы и проводить к тому овину, где замурованы ваши овсяные припасы.

Леди Леона велела кастелянше препроводить звонкую дюжину в столовую, сама же спустилась во двор и повела Норемдана через огороды к большому каменному сараю, возвышавшемуся на холме. Вход в овин действительно был завален валунами, сорвавшимися с полуразрушенной стены: кладка была очень старой, а цемент, насыщенный ракушечником, выветрился и перестал держать глыбы. Норемдан разобрал завал и положил все камни на место, чем привел прекрасную хозяйку в полное замешательство.

— Развести цемент я постараюсь в другой раз, — поспешно пообещал он, объясняя ее волнение, незавершенностью работы. — Не беспокойтесь, второго обрушения не будет — я положил всё, как было изначально. Камни сползали постепенно в течение нескольких лет, а сейчас у них появился резерв времени — не думаю, что они сдвинулся раньше, чем лет через десять — они держатся собственной тяжестью. Если вокруг овина регулярно не скакать на колесницах, обрушения не будет даже без цемента.

Поскольку от изумления Леона потеряла дар речи, Ива решил, что она беспокоится о чрезмерном потреблении овса его конем.

— Я возьму для своего жеребца достаточно, но за всё заплачу столько, сколько вы скажете, госпожа, — уверил он и стал набивать кормом большой берестяной кузов. К облегчению рыцаря Парус его трудами, наконец, был устроен в чистом деннике с овсом в кормушке и тощими жеребятами в качестве соседей, которые, увидев еду, не поверили своему счастью.

Вечером после прекрасного ужина Норемдану был устроен настоящий торжественный прием в замке Большой Тураногол. Рыцаря проводили в великолепную комнату, завешенную со всех сторон гобеленами с изображением знаменитых сражений. На восточной стене — прямо напротив входа — была представлена пурпурными и золотыми нитями на белом фоне древняя битва под Нивонтом: кровь длилась рекой, а доспехи мерцали настоящим металлом. Слева — на северной стене над камином красовалась первая битва под Хилдарсборном: над беспрерывным рядом щитов — и среди них не было ни одного похожего — тянулись грозные головы воинов с бледно-зелеными султанами на шлемах, подобные капустному ряду во время сбора осеннего урожая. Справа же — в картине второго сражения под Хилдарсборном — кони и люди смешались в тесное плетение, построенное с таким искусством, что даже опытный глаз не мог бы отличить коня от его хозяина. Наконец, на западной стене над самой дверью размещался длинный гобелен с ладьями, посвященный Эленгейму Буйному в его лучшие годы.

Норемдана посадили на трон посреди комнаты, и обе прекрасные женщины занимали его искусно составленным разговором. В разгар этого приятного вечера появился в тронной зале отрок, не достигший своего первого совершеннолетия. Он приветствовал гостя низким поклоном и, ни слова не говоря, принялся играть на арфе и петь. Рыцарь догадался, что так и было задумано, поскольку молодая хозяйка одобрительно поглядывала на невольника, а улыбчивая Мелифена кивала в такт мелодии своей расцвеченной шелками и бордюрами головой. Иву вдруг окатила волна нежности ко всем жителям замка, включая незнакомого и грозного сэра Вельдамура, которая ранее никогда его не посещала. Он знал раньше восхищение красотой, умиление при виде трогательного внимания других, особенно, если его не заслуживал (как всегда), но такого беспричинного наплыва любовного тепла к людям он раньше не испытывал. Позднее он объяснял мне это тем, что после путешествия с королем был настолько им полон, что его радость и довольство готовы были излиться на всех. Несмотря на печальные известия, которыми завершилось счастливое странствие, в душе Норемдана не находилось места для них. Всё в ней пылало другими воспоминаниями и мыслями. Они не выливались во что-то определенное, но горели, как солнце, приученное сидеть за пазухой, наподобие ручного кролика, и греть своего хозяина, поминутно поводя ушами радостных лучей. Рыцаря умиляло старание благородной Леоны увлечь его беседой. Особенно, когда она с усилием подбирала выражения, пытаясь говорить исключительно о сражениях и приготовлениях к ним, видя в этом единственную тему интересную рыцарю. Ее нежное лицо и постоянное выражение милого замешательства, ясно написанное на нем, усердие простодушный Мелифены, всецело преданной их совместному делу развлечения гостя, сбивчивая игра трепетного отрока, путавшего фигуры и срывавшегося на высоких нотах с дисканта на баритон — все это вдруг приобрело необыкновенную ценность и очарование. Ива наслаждался каждым мгновением общения, радовался каждому проявлению находчивости молодой хозяйки в вопросах владения оружием и ведения осадных работ у подножия вражеской крепости. Он так сочувствовал ее самоотвержению, что готов был подсказывать в затруднительных случаях, но с трудом удерживался, обнаруживая лишь благодарное согласие со всеми ее выкладками, изящно поддерживал разговор на ту же тему и подбадривал взглядами и улыбками молодого кифареда, у которого от волнения дрожали руки. Рыцарю казалось, что он готов обнять весь мир, поселить Большой Тураногол навеки в своем сердце, беспрестанно вскармливая его жеребят и младенцев подобающим им кормом. Страждущий хозяин замка не рисовался ему в радужных красках — возможно, тот даже был мрачен, как медведь — но, Норемдан всё равно клал его за пазуху и чувствовал все благодатные признаки беременности всеми обитателями этого маленького мира. Он мог бы спрятать в живот больного и мохнатого сэра Вельдамура, и прекрасную Леону с отзывчивый Мелифеной, и даже голосистую дюжину, хотя раньше он недолюбливал младенцев. Здесь же должен был бы оказаться взрослеющий отрок с арфой в руках, два голодных жеребенка и все-все ближайшие окрестности, исполненные навозом и разрухой.

Это настроение не проходило и поздно вечером, когда музыкальный подросток, раскрасневшийся от своего недавнего выступления, проводил Норемдана в роскошные и холодные, как могила, комнаты. Выражение лица гостя несло глубочайшую печать всемирного благоволения, поэтому юноша, несмотря на свою застенчивость, разговорился с ним, сначала отвечая на участливые ивины вопросы, а потом не на шутку переходя к откровенному обсуждению собственной жизни и певческой стези для зависимого человека. Ива, забыв обо всем, сам стал играть юному невольнику на арфе, показывать правильное и чистое исполнение известных отроку фигур. Тот, зардевшись от удовольствия, не смел верить своей удаче, пытался повторять за Ивой урок, не хотел покинуть его, показывая ему свое умение и неумение. Норемдан одобрял его успехи, был ласков, внимателен, а на рассвете начал показывать новое. За этим занятием их застала сердобольная Мелифена. Она развела своими розовыми и округлыми, словно облака среди утренней зари, руками и воскликнула мелодичнее той арфы, которую терзали молодые люди:

— Боже мой, боже мой! Что скажет на это госпожа? Ее гость совсем не спал после непосильных дневных трудов!

На это рыцарь ответил ей, поднимая свое счастливое лицо от струн:

— Я так благодарен вам за всё, несравненная Мелифена! Давно так не отдыхал. Ваш дом источает утешение.

После завтрака Ива сам потребовал своего представления грозному хозяину и вошел в его комнату с таким сияющим лицом, что сэр Всльдамур несколько опешил, но взял себя в руки и проревел из-под медвежьей шкуры:

— Кого ты привела, жена? Я не хочу никого видеть.

— Нет, милый, ты не должен быть неучтивым с нашим гостем, которого я приняла в дом по твоему приказу, и который за это время смог починить развалившийся амбар, а также заготовить воды и дров, достаточных для выдерживания продолжительной осады.

— Вечно ты чего-нибудь наврешь, Леона. Пользуешься тем, что я не могу встать и обличить твои враки. Даже в окно посмотреть не могу, а ты и рада, — долговязая курица.

Ива, не долго думая и сияя, как медный щит на рассвете, подхватил Вельдамура на руки и легко понес его к окну со счастливой улыбкой.

— Посмотрите сэр, как разросся дикий виноград у вас в огороде! — промолвил он, без тени смущения и ласково поглядывая на ошеломленного хозяина, превышавшего Норемдана ростом и общей массой и заросшего черной бородой до самых глаз. — Такую красоту мало, где увидишь!

— Ты, парень, не шути так, — нашелся раненый рыцарь, слегка смутившись. -Я — того — могу и в ухо дать.

Вместе с тем, больной с нескрываемым любопытством смотрел в окно на улицу, и его густые брови шевелились на лбу, как два сурка. Лицо его казалось совершенно обескровленным, скулы резко выступали из курчавой и свалявшейся, как войлок, бороды. Норемдан исполнился такой жалостью и нежностью к больному, что приподнял его выше, чтобы ему были лучше видны окрестности, прижимая его некогда мощное, но обессилившее тело к своей груди.

— Что лыбишся, дурак? — сказал сэр Вельдамур, еще более смущаясь, и добавил: — Гляди-ка, овин и впрямь воскрес. Ты что, дружину свою на постой ко мне привел?

— Нет, я пока без дружины, дорогой сэр, но она нам не понадобиться.

— Кто же сарай поправил?

— Я и поправил.

— Ну, ладно не заливай. На место неси, хватит уже, — проговорил хозяин, окончательно смешавшись, и на его омертвевших щеках выступили два бледно- розовых пятна.

— На улицу хотите? — весело спросил Норемдан, широко улыбаясь и, не дождавшись ответа, легко стал сбегать по лестнице вниз с больным рыцарем на руках. Кругом разливалось нежаркое тепло погожего осеннего дня. Ярко- голубое небо казалось еще голубее из-за желтых кленовых крон, поднимающихся за огородом. Ива стал носить владельца замка по окрестностям. Тот, забыв о том, что должен возмущаться, смотрел на всё широко открытыми глазами. «Он лежит уже долгое время», — с состраданием думал Норемдан. Ему пришло на ум испробовать на сэре Вельдамуре лечебные средства короля Эдана. Все записи, сделанные по повелению государя, Норемдан носил с собой, поэтому он озабоченно спросил:

— Вы принимаете какие-нибудь общеукрепляющие средства?

— Да, принимаю — укрепляющее средство в виде постной каши. Правда, вчера откуда-то появилось настоящее мясо. Думаю, мне это приснилось… Ты так и собираешься меня баюкать, малыш, как тебя там звать-то? — спросил больной немного другим голосом.

— Джон Норемдан к вашим услугам. Не только баюкать, сэр, но лечить ваше малокровие, обрабатывать раны и кормить мясом.

— От еще одной порции барашка я бы не отказался, а остальное — враки. Лечить никто не может, только портить можно лечением.

— Ладно, ладно, сэр, — сказал Ива, сияя, — считайте, будто я вас взял в плен — вы попались мне в руки и теперь я испробую на вас некоторые медицинские средства.

— Ты слышала, Леона, что говорит этот мальчишка?! — вскричал раненый и попытался вырваться из рук Норемдана, однако, тщетно — тот любовно прижимал его к своей груди.

— Тише, тише, сэр, вам понравится, — уверял он хозяина, удобно устраивая больного на подушках в его комнате. Пока длилась прогулка, предприимчивая Леона успела обновить постель и проветрить в покоях. Хотя окно напротив кровати было разбито, пролегавшими по временам поленьями, составлявшими бесхитростный бордюр деревянного изголовья, в спальне графа было душно и пыльно, поскольку он, видимо, не позволял женщинам у себя убирать.

С этого дня у Норемдана началась необычная жизнь, которую он даже не мог себе представить. Он стал ходить за больным с упорством и редкой непосредственностью. Его уверенность и хорошее настроение были поистине обезоруживающими. Вельдамур сначала хотел занять оппозицию, но Ива был настолько ловок и предупредителен и, вместе с тем, исполнен здравым смыслом, что больной покорился через два дня, а через неделю пошел на поправку. Ива приготовил питье из стеблей арданской фиоганты, как учил его король, и давал раненому против малокровия. Средство оказалось на редкость действенным, и на щеках рыцаря вскоре стал выступать румянец. Изначально раны были очень плохо обработаны и гнили, но Ива дерзнул привязать хозяина к кровати, выбрал прокаленным ножом весь гной и покрыл порубы толстым слоем белого матилина, который он не ленился обновлять каждый день, для чего делал огромные концы по лесу, выискивая нужные растения. Граф после первого ивиного приступа, постепенно отходя от болевого потрясения, мог только сказать:

— Ну, ты даешь, малыш. Совсем уходил. Неужто помогут твои издевательства?

— Помогут, помогут, — безоблачно ответил Норемдан, отвязывая измученного больного и поднося к его губам освежающее питье. (Применение каких-либо форм анестезии Ива считал излишним).

Граф Вельдамур отличался большой жизненной силой, поэтому малейшее улучшение питания и хорошая обработка ран дали немедленные результаты. Вскоре он стал подниматься и ходить, опираясь на плечо Норемдана, а потом на палку. Когда он первый раз сам спустился вниз, леди Леона прямо не находила себе места от радости: она беспрестанно целовала его руку, подносила ему вино, купленное Ивой, и смеялась.

К постояльцу все привыкли, как к родному. Юный арфист — отрок Булефан требовал музыкальных занятий. Голосистая дюжина бегала по пятам и галдела. Чтобы немного отдохнуть от их натиска, Ива строил их в шеренгу и вел на огород, предварительно вооружив деревянными мечами.

— Сейчас будет бой с драконом, — говорил он сурово, указывая на сорняки, — скоро я скомандую выступление.

Младенцы замолкали, сжимая в руках оружие и стараясь не пропустить команды.

— Вперед! — приказывал Норемдан. — Изрубим этого мерзкого дракона на куски!

Ватага с боевым кличем клана Котелат устремлялась в атаку. Поскольку эти побоища освобождали прекрасную Леону на некоторое время от присмотра за детьми, она поначалу употребляла отпуск на стирку, к которой у нее было истинное пристрастие, но, когда многое оказалось постиранным, она всё чаще стала наблюдать за битвой с сорняками. Огород был таким одичавшим, что для младенцев в нем находилось раздолье изо дня в день. Норемдан запускал их в сорняки, а потом выкашивал оставшееся мечом. Чтобы трава не поднялась снова, рыцарь перекапывал целину, поворачивая огромные глыбы земли корнями вверх. Сначала казалось, что огород представляет собой исключительно инкубатор сурепки и чертополоха, но потом Норемдан обнаружил в середине не менее буйно раскинувшиеся кабачки. Их листья, как гигантские опахала, царили над плевелами, которым не дано было их заглушить. У самой земли рыцарь нашел аршинные постаревшие кабачки, теснившиеся на грядах, словно бревна из слоновой кости.

— Вот где притаились главные драконы! — воскликнул он, подзывая свою дружину. — Возьмем их всех в плен, чтобы кормить их бездыханными телами наших молодых коней!

Неподалеку обнаружились тыквы, возлежавшие во мраке тесных травяных переплетений, и перестоявший горох, заполонивший своими кудрями делянку вплоть до ограды.

— Не дадим их чарам окрутить нас! — говорил Ива, выпутывая младенцев из ботвы и собирая горох вместе со всеми стеблями и младенцами, застрявшими среди стручков.

Все это он нес добродушный Мелифене, которая убедила его не скармливать весь урожай коням, но оставить немного для домашнего пользования.

Когда в очередной раз Норемдан делал смотр своему войску, вооруженному деревянными мечами и щитами и опутанному гороховыми побегами, Леона робко заметила ему, что в отряде есть девочки. Поскольку Иве это было не очевидно, он не стал разбираться в этих тонкостях. («Надо было либо сказать раньше, либо не говорить вовсе»).

Во время своего длительного пребывания в Тураноголе королевский оруженосец не был одинок. Уже на третий день стали подтягиваться рыцари из личной охраны государя. Первым в замок вступил благородный Альбандрей, сопровождаемый своими ближайшими соратниками — неподкупным сэром Питом и добродетельным Гершензоном.

— Ну, что, милорд, какие новости? — привычно спросил Иву командир, и лицо его выражало озабоченность и нетерпение.

— Не скажу, что прекрасно, — ответил Норемдан, сияя неизвестным внутренним светом, — как я понял, государь ничего не ест и только молится с лесным отшельником.

Это была истинная правда. Уже на следующий день пребывания в гостях у леди Леоны, оруженосец соскучился и решил сходить проведать короля, правда, ничем не выдавая своего присутствия. Он подкрался к скиту и увидел, что в часовне, выточенной из губчатого камня, идет служба. Эдан стоял у входа с непокрытой головой в своей черной одежде, а монах священнодействовал внутри. Лицо государя было спокойным и умиротворенным, как всегда, но лик его казался истощенным. Ива, надеясь, что служба когда-нибудь закончится, пошел поохотиться, но, когда вернулся, король всё также стоял у входа в крошечную капеллу, а отшельник читал внутри. Посмотрев немного на короля из-за кустов, и решив, что тот совершенно точно не ел со вчерашнего дня, Ива удалился восвояси. Он и позже, после появления Альбандрея и его рыцарей, ходил смотреть на короля, поскольку всё равно вынужден был проходить мимо, когда искал лекарственные травы для графа Вельдамура. Несколько раз он видел Эдана рано утром у маленького водопада, где король умывался и утолял жажду. С каждым днем его прекрасные черты больше заострялись, а глаза делались пространнее и синее. Однажды Ива пробрался в скит поздно вечером и обнаружил, что государь спит на голой земле под изображением святого Георгия, поражающего дракона, завернувшись в свой синий плащ. Ива тогда построил над спящим королем шатер из елового лапника, но больше не ходил смотреть на короля ночью и поэтому не знал, согласился Эдан спать в шалаше или нет.

В день прихода Альбандрея с добродетельным Гершензоном Ива зашел в мыльню, где Леона стирала в корыте, подобном богатырскому гробу, сорок туник, собранных по всему дому, и доложил:

— Госпожа, к вам прибыли новые постояльцы.

Леона тотчас оставила свою стирку и, отерев пену о передник, поспешно вышла в центральный зал и села на трон.

Норемдан поочередно представил ей сэра Альбандрея и его спутников.

— Это служители всё того же странствующего рыцаря, — пояснил он.

— Стало быть, ваш господин чрезвычайно знатен, раз у него на службе находятся несколько столь славных рыцарей.

На следующий день появились сэры Инна, Римма и Пинна (не те, которые погибли в саарском походе, а другие), тройственные братья, также принадлежащие личной охране государя.

— Госпожа Леона, к вам вновь прибыли, ищущие крова рыцари, — объявил королевский оруженосец, вновь появляясь у корыта и волоча за собой на гороховой ботве арданских близнецов.

— Не станете же вы утверждать, будто и эти витязи, ничем не отличающиеся один от другого, служат у вашего господина, — отозвалась прекрасная Леона с трона, куда она вскочила прямо из мыльной, едва успев смахнуть пену со своей изысканной прически.

— Не эти два, а те три, несравненная хозяйка Большого Тураногола, — ответил Норемдан, положив близнецов за пазуху и подводя витязей-тройняшек к смущенной Леоне.

— Тогда знатность вашего господина превосходит все представления о рядовом рыцарстве.

На заре в пятницу постучались у ворот и другие приспешники благородного Альбандрея: сэры Бенефант, Мёрдомар и Вериней, а с ними доблестные бароны Сметолеон и Бобарван.

— К вам в дом, миледи, доставлены новые кандидаты, — поспешил сообщить Норемдан, который в это время как раз переносил с сэром Питом ограду восточных угодий на север, чтобы обеспечить выпас скота, в отрыве от насаждений сада и огорода.

Увидев благородных Сметолеона и Бобарвана с их спутниками, хозяйка всплеснула руками:

— Не говорите только, что и они имеют некое отношение, к тому странствующему рыцарю, который предается покаянию в верхнем перелеске.

— Именно так, миледи. Эти доблестные бароны и их товарищи по оружию ищут пристанища в вашем доме и могут быть полезны, так как с их участием мы сможем не только почистить оба колодца, заваленных до отказа строительным мусором врагами Офимании еще с прошлой войны, но также похоронить всех воинов, лежащих также с прошлой войны непогребенными на чердаке вашей западной пристройки.

— Какое блаженство слышать это, милейший сэр Джон! Но, если правда то, что вы поведали о своих соратниках, ваш господин слишком благороден для наших окрестностей, которые ничем не знамениты, кроме, разве что, битвы на нижних болотах и сражения при Мифарели, которое в народе именуют «Мокрым побоищем».

Когда же на пороге крепости показались безусые бароны Фердифлёр, знаменитые своей юностью и дерзостью, а с ними — рассудительный граф Адамантий Лангобард, хозяйка не знала, что и думать. Она, едва удерживаясь на троне и не в силах вынести зрелища ремонта каменной галереи тройственными близнецами (Инна и Пинна держали ее на своих плечах, в то время как Римма подводил к ней новые опоры, выточенные из дикого камня сэром Сметолеоном), сказала:

— Трудно мне даже помыслить столь благородное собрание в моем скромном доме.

На что ей ответил граф Вельдамур Котелат, который вышел к гостям, опираясь на костыль:

— А ты много, чего не можешь себе помыслить, долговязая цыца.

На этом представление новых гостей закончилось бы, если бы через сорок дней на пороге Тураногола не появился король Эдан. Он сильно исхудал, и его черная одежда свободно висела на нем, отливая помутневшим серебром. Он вел под уздцы своего коня и нес под мышкой двуручный меч. Завидев его, все рыцари личной охраны спрятались в овине, а хозяйка, проходившая в это время через двор,воскликнула:

— Да ведь это сам государь Ибернии кольтанов, благословенный Эдан Садовник! — и упала бы в обморок, если бы Норемдан ее не поддержал.

Два дня пребывал король в гостях у графа Котелата, который почти совершенно оправился от ран и не мог наглядеться на обожаемого всеми государя. На третий день Эдан собрался со своим оруженосцем в дорогу. Когда они покидали замок, голосистая дюжина, вновь развешенная на ветвях каштана в плетеных мешочках, взывала вслед Иве то ли «пама-пама-пама», то ли «мапа-мапа-мапа». Что это значило, конечно, было непонятно: младенцы не всегда ясно выражают свои мысли.

Рыцари свернули на лесную дорогу и поехали мимо развалин Оставленного Города. Среди деревьев то и дело мелькали каменные арки и полуразрушенные лестницы. Эти места, когда-то были населены древним и мудрым племенем Дун, рассеянным полчищами диких хиври, пришедших со стороны офиманских болот. Истребительная сила нашествия смела с лица земли не только прекрасные города, но корень самого народа, который, угасая, смешался с офиманами, утратив даже собственный язык. Странники пересекли великолепный форум, окруженный колоннадой и вымощенный белоснежными плитами, отполированными, как зеркало, и углубились в лес. Сгущались прозрачные сумерки, деревья становились всё толще, они придвигались к дороге тесным хороводом, превращая ее в тропу. Лес казался светлым, поскольку золотые кроны тлели собственным сиянием, наполняя воздух тусклым огнем. Ива всматривался в чащу, тщетно пытаясь понять, куда ведет дорога. Когда в полумраке стали различимы только ослепительная холка и уши его белого коня среди темно-желтых сумерек, он решился спросить:

— Куда мы направляется, государь? После захода солнца мы можем сбиться с пути. Не заночевать ли нам здесь?

— Забыл тебя предупредить, что ночевать нам придется в разбойничьем таборе. Они скоро выйдут нас грабить, поэтому двуручные мечи нам лучше оставить в дупле дерева. — С этими словами король начал спешиваться.

— То есть как? Неужели ты считаешь, будто они нас победят?

— Извини, Ива, но мы не будем биться. Ты сам хотел ехать со мной, поэтому тебе придется либо принять мои правила, либо оставить меня, — промолвил Эдан мягко и взглянул на оруженосца испытующим взглядом. — Помнишь, ты предлагал сделаться ради меня разбойником?

— Ты собрался вступить в шайку, мой король?

— Нет, конечно. Проверь себя, хватит ли у тебя смелости не сопротивляться обидчикам, если я попрошу тебя об этом?

— У меня хватит смелости переколотить всех, даже, если их будет два десятка!

— Но речь-то о другом.

— Если ты приказываешь, я подчинюсь, — добавил Норемдан гораздо спокойнее, — но зачем тебе это? Неужели ты будешь бесстрастно смотреть, как они уводят наших коней или забирают у меня твой подарок — гладиус Алмазный Крест.

— Такие вещи, как Алмазный Крест, имеют обыкновение возвращаться к своему владельцу [47]. О конях тоже не беспокойся — они послужат немного в таборе и вернутся. Этим бедолагам сейчас действительно нужна материальная помощь — окажем ее! Ведь это так приятно — совершить доброе дело. Тем более, нам это будет совсем не затруднительно — они всё сделают сами. Если бы не одинокие путники в нашем лице, некоторые из их отряда неминуемо погибли бы от голода. Кони помогут им несколько раз съездить в город за предметами первой необходимости и лекарствами. Им нужно приобрести новый котел (старый вчера развалился), полотно для перевязок раненых и пеленания новорожденного разбойника — много еще чего.

— Они содержат в такой глуши новорожденных разбойников?

— Почему бы нет. В шайке есть женщины, и, поверь мне, они чрезвычайно жалки. Я рад, что вырвался на свободу. По нашей семейной традиции все Альпи в молодости обычно предпринимали веселое путешествие как странствующие рыцари. Основные цели такого паломничества — помогать обездоленным, защищать угнетенных, освобождать узников. Я был лишен возможности побыть странствующим рыцарем хотя бы две недели, когда, например, мой младший брат Эвкамильд посвятил такому путешествию три года: он много сражался, посетил святые места, совершил немало добрых дел. Теперь настал мой черед — лучше поздно, чем никогда. Ты готов последовать за своим королем, Ива- оруженосец?

— Готов, государь.

— И тебе не кажется мое поведение нелепым или придурковатым?

— Кажется, но что с того? Я сделаю так, как ты велишь.

— Раз ты так смел, приступим к маскировке наших главных рыцарских атрибутов.

Король взял свой двуручный меч, притороченный у седла, и уложил в узкое дупло столетнего вяза. Ива последовал его примеру, добавив к неприкосновенному запасу свою медицинскую рукопись.

— Теперь всё в порядке, и мы с легкостью можем предаться в руки лесных воров.

— Если они посмеют, помимо грабежа, поднять руку на тебя, я перебью их всех, включая жалких женщин с их наследниками, — проговорил Норемдан с выражением самодовлеющего убеждения.

— Твои слова жестоки, но сердце не сможет преодолеть жалости при виде наших новых знакомых. Вот и они! — воскликнул король, указывая на восьмерых рослых парней, появившихся из-за деревьев. Лохматый детина выступил вперед и насмешливо сказал по-кольтански, размахивая ржавой косой, снятой с древка:

— Благородные господа, заплатите пошлину за проход по нашим владениям.

Эдан не ответил, но остановился, придерживая Паладина за повод. Конь с негодованием заржал, косясь на детину.

— Боже мой! Какие кони — просто загляденье! Не уступишь ли своего скакуна, дуся? — обратился лохматый к Норемдану.

Ива хорошо смог рассмотреть его скуластое осунувшееся лицо и большие впалые глаза. Никакой жалости, вопреки уверениям Эдана, он не почувствовал, но — удивительно — и враждебности тоже. Он отпустил повод. Парус в ужасе стал жаться к нему.

— Успокойся, — ободрил своего коня Ива в полголоса. — Он ничего плохого тебе не сделает. «Ты слишком хорош для грубого обращения», — подумал он про себя.

Пока детина с ржавой косой уводил коней, другие ребята окружили странников плотным кольцом.

— Ты кто? — спросил один из разбойников Эдана. Он обратился к королю, пытаясь смотреть ему в глаза, и в его голосе вдруг зазвучал скрытый трепет: некая смесь боязливого недоумения и вызова.

Король не ответил, но снял со своей руки перстень и протянул его грабителю. Тот, видимо, никогда раньше не видевший таких драгоценных вещей, попятился и не решился взять подарка. Тогда другой парень одноглазый и со шрамом через всё лицо, придававшим его облику по-настоящему зверское выражение, собрался выхватить у Эдана перстень, но почему-то остановился и протянул руку. Казалось, он побоялся прикоснуться к деснице короля, которая светилась в полумраке едва ощутимым светом. Государь положил кольцо, на его грязную ладонь, где оно смотрелось, как звезда с неба.

— Что это такое? — спросил тот, рассматривая драгоценность с детским любопытством.

Поскольку Эдан не отвечал ни на один вопрос, оруженосец тоже помалкивал.

— Они не хотят разговаривать с нами! — проревел по-саарски из-за спин своих товарищей коренастый малютка в красном колпаке (его Ива сначала не замети) и грязно выругался с применением наиболее скверных кольтанских слов.

— Как видишь, Ива, саарские разбойники встречаются даже за границей, — промолвил король на латинском языке.

Норемдан ответил тоже по-латыни, с трудом подбирая слова:

— Почему ты молчишь, государь? Их это ведет во фрустрацию.

— Правильнее сказать: «приводит в замешательство» или «это вызывает у них раздражение». Повтори правильно.

Ива снова задал свой латинский вопрос уже без ошибок.

— Я не разговариваю с теми, кто ругается известными словами. Нет у меня охоты беседовать.

— Да это иностранцы! — воскликнул детина, получивший перстень. — Они ни бельмеса не смыслят по-нашему.

Как бы преодолевая себя, он протянул свою черную ручищу к Эдану. На его лице застыло сосредоточенное выражение: он что-то доказывал самому себе. Наконец, он сорвал с короля плащ. Это послужило ободрительным знаком для других разбойников. Они вдруг все разом накинулись на путешественников, завладевая их оружием и одеждой. Каждое новое приобретение сопровождалось радостными кликами. Наиболее восторженно были встречены мешок с сухой полбой и пояс Норемдана, в котором оставалось несколько золотых монет, уцелевших после хозяйственных преобразований в Тураноголе.

— Смотри сюда! — с увлечением кричал лысоватый юноша, потрясая кульком с крупой. — Теперь Бертрам не сдохнет от несварения.

— У них в лагере есть умирающий, который не может принимать мясной пищи, — пояснил Эдан по-латыни, вытаскивая из своей босой стопы колючку. — Думаю, они догадаются сварить ему разварную болтушку. Твоя запасливость пришлась очень кстати.

— Никогда не имею желания питать злодеев.

— Употреби прошедшее время.

Ива поправился.

— Тебе они понравятся, когда ты увидишь, как они живут, — заметил Эдан невозмутимо.

— Пойдете с нами, — заявил лохматый детина, вернувшийся после отвода коней. — Атаман говорит, что на поясе этого …, — он кивнул на Норемдана, — саарские руны.

«Догадались, все-таки», — подумал Ива с неудовольствием. Сначала он не хотел расставаться со своим поясом, где были начертаны знаки его родовой и клановой принадлежности, руны высшего воинского родства в четырнадцати поколениях. Даже собирался оставить его в дупле дерева вместе с большим мечом, но потом передумает. Еще раньше Ива замечал, что государь не носит клановых рун на своем поясе, вопреки священному обычаю ибернийцев, и решил тоже пойти на святотатство и расстаться со своим родовым амулетом.

— Что с того? Пусть убираются из нашего леса.

— Ты опять вместо атамана хочешь заправлять? — угрожающе проворчал лохматый, надвигаясь на разбойника со шрамом, сделавшего это замечание. — За них можно будет взять такой выкуп, что тебе со всем твоим сопливым отродьем хватит на две жизни.

— Ну, так отведи их в лагерь, — усмехнулся в ответ одноглазый.

Лохматый уверенно направился к путникам в сопровождении карлика в красном колпаке и лысоватого юноши, прижимавшего к себе куль с крупой. Последний жест выражал такую высокую степень нечаянной радости, что у Норемдана кольнуло в сердце. Он подавил это чувство и мрачно взглянул на грабителей. Взъерошенный разбойник в смущении остановился перед Эданом. Парень со шрамом засмеялся:

— Ну, что же ты, Ивас? Испугался? Ты же хотел отвести их в табор! — На его руке блистал королевский перстень, а на плечах красовался плащ Эдана. — Я сам заставлю их пойти с нами, а ты убирайся, раз перетрусил.

Было видно, что между этими двоими идет старая распря. Ивас выхватил откуда-то палицу, обитую железом, и напал на разбойника с перстнем. Тот отскочил в сторону, но потом перешел к наступлению, держа наперевес остро отточенный серп, прикрепленный к древку. Государь вздохнул и устало опустился на траву, наблюдая за дракой. Норемдан стоял возле него, собираясь дать отпор всякому, кто решится нанести королю какой-нибудь вред. Вскоре Ивас, обливаясь кровью, переломил оружие одноглазого и, свалив его с ног, принялся молотить по нему своей палицей. Король отвернулся и промолвил:

— Ива, будь добр, останови своего тезку, а то мы будем свидетелями убийства.

— Слушаюсь, государь, — ответил оруженосец с поклоном.

После этого Норемдан приблизился к лохматому разбойнику и отобрал у него оружие, покрутив у виска пальцем. Он, как и Эдан, не собирался разговаривать с бандитами, а своим жестом хотел показать, что сомневается в умственных способностях победителя. Ивас, ошеломленный силой, примененной к нему, стоял в растерянности над недвижным телом своего соперника. Норемдану, действительно, не составило большого труда справиться с исхудавшим от голода драчуном, несмотря на его мощное сложение и злость.

— Отдай дубину, ты — …, — проговорил лохматый осторожно.

Ива вопросительного посмотрел на короля.

— Нет, пусть сначала остынет, — ответил Эдан по-латыни и строго посмотрел на разбойника.

Тот сник и сделал вид, будто озабочен струйкой крови, испачкавшей ему шею и воротник рубахи. Он стоял перед королем, старательно вытирая рукавом шею и лицо.

— Ну, что же ты не ведешь их в лагерь, куриная печенка? — захохотал откуда-то с земли воскресший парень со шрамом. Он перекатился на другой бок и силился подняться. Ивас подскочил к нему и с ненавистью ударил ногой. Увидев очередные проявления злобы своих подопечных (именно так оценивал про себя Норемдан статус грабителей), государь укоризненно покачал головой. Ивас тут же остановился и снова подошел к Эдану.

— Пусть твой рында вернет мне дубину, — сказал он королю, от смущения переходя на саарский — видимо, свой родной язык — и опять начал вытирать лицо рукавом.

Убедившись в согласии Эдана, оруженосец вручил разбойнику его палицу и снова занял место рядом со своим господином. Тем временем одноглазый поднялся с земли и скроил Ивасу отвратительную гримасу. Тот не стал отвечать, но проговорил, обращаясь к королю и беспокойно озираясь на своих товарищей, скромно стоявших в сторонке:

— Пойдешь с нами.

Эдан не ответил и посмотрел на Иваса с едва приметной дружелюбной усмешкой. От этого разбойник почему-то пришел в полное замешательство. Он пригладил свои волосы, стоявшие дыбом и повторил с запинкой:

— Ты должен пойти с нами.

— Да он не смыслит по-нашему! — убедительно вставил карлик в колпаке, предпочитавший держаться от Эдана на почтительном расстоянии.

Король поднялся на ноги, отчего все грабители невольно подались назад. Ивас устоял но, не смея смотреть на короля, протянул ему руку со словами:

— Прошу тебя, пойдем со мной.

Эдан подал ему руку. Тот неловко прихватил его за запястье с видом человека, который завладел священным талисманом, но боится его испачкать, и осторожно повел короля в чащу. Норемдан последовал за ними, окруженный со всех сторон членами шайки, вероятно, впечатленными проявлениями его силы и опасавшиеся какой-нибудь подставы с его стороны.

Вскоре пленников привели на лужайку, когда-то служившую палестрой. Об этом можно было догадаться по песчаной почве и отсутствию мощения под травой. Мраморная колоннада подходила к прогалине с трех сторон. На свободном пространстве располагалась широкая лестница из ноздреватого песчаника, источенная дождями, которая никуда не вела. На ней находилось подобие трона, где восседал стройный, красивый молодец в морковных шароварах. Над ним была воздвигнута сень из рогожи, свисающая по сторонам длинными жгутами. От этого молодой атаман казался сидящим внутри усатой пасти. Неподалеку расположилась его побратимка — невысокая статная женщина с длинными косами, подвязанными сзади синей саарской фатой с мелкими монистами по краю. Она сидела на ступеньках, обтачивая оселком от косы огромный боевой топор. Вперед она вытянута ноги в мужских сапогах с узорными отворотами, проложенными медной канителью. Они были ей несравненно велики и подвязаны под изящными коленями лентами из розового струйного атласа. На ней блистала чья-то долгополая верхняя туника, расшитая шелком и бисером, из-под которой виднелись арданские черные штаны из тюленей кожи.

В середине палестры был разведен костер, поддерживаемый цельными сосновыми бревнами. Вокруг суетилось несколько человек. Норемдан сразу заметил больного, лежащего у костра на сухих ветках. Он выглядел как труп, не имел на себе почти никакой одежды и зиял на все четыре стороны страшными язвами бурого цвета. Лысоватый парень заботливо пододвигал его к огню и давал ему сосать мокрую тряпку, поскольку раненый не мог пить из кружки. Вид этого больного привел Иву в содрогание. Окружающие, казалось, давно привыкли к нему и относились, как к предмету, постоянно находящемуся возле очага. За колоннами угадывалось подобие палатки. Из нее появился парень со шрамом — бодрый, как никогда, и поблескивающий королевским перстнем. За ним из кущи робко выступила еще одна женщина — истонченная и грязная, словно грибница, вынутая из земли. Одежда ее и прическа не имели никакой формы. Она прижимала к нагой груди младенца — молчаливого и крошечного, как кусочек весеннего снега, невзначай задержавшийся на ветке. Сухоня села на парапет колоннады и принялась кормить своего ребенка, равнодушно поглядев в сторону пришельцев. Парень со шрамом что-то говорил ей, указывая на пленников. Она кивнула и хотела поправить на муже расползающуюся на плечах рубашку, но тот неожиданным резким движением толкнул ее в бок, игриво прихватывая за лохмотья истлевшей одежды. Сухоня едва удержалась на своем месте, но встретила этот знак внимания добродушный улыбкой, поймала одноглазого за руку и стала рассматривать перстень Эдана. Парень снял его и попытался надеть на руку возлюбленной, но поскольку кольцо было слишком большим для ее исхудавших рук, он привязал драгоценность к ее одеянию при помощи торчавших ото всюду волокон и с довольным видом скрылся в палатке.

Пленников подвели к возвышению, на котором находился главарь. Красавица с топором отложила свою работу и рассматривала странников с нескрываемым интересом. Потом она подошла ближе к пленникам и сказала высоким мелодичным голосом, словно, не замечая желания атамана говорить первым:

— Кто вы такие, и почему молчите, если сами из Саарны?

Поскольку вопрос обращался исключительно к Норемдану — государя она как бы не замечала — Ива ответил на кольтанском:

— Мы не из Саарны. Мой господин — странствующий рыцарь, а не разговаривает и не сражается, поскольку находится на каникулах — отдыхает от привычных дел.

— Почему же на твоем поясе такие руны, если сам ты не из королевского клана?

— Это не надписи, а куфический орнамент, — нашелся Ива.

— Ты мне не морочь голову, белоножка, — воскликнула красавица и начала грязно ругаться в течение нескольких тягостных мгновений.

Король болезненно поморщился. Норемдан, сраженный на повал этой несусветной бранью, исходящей от женщины, сначала ничего не мог сказать. Раньше он никогда не сталкивался с подобным явлением. Девушка, заметив произведенное ею впечатление, гордо приосанилась и насмешливо потрепала Иву по плечу:

— Что же ты так испугался, беленький? Ты привык к более нежному обращению?

— Почему ты не осадишь свою лялю? — спросил Норемдан атамана. — Брань ей совсем не идет.

Юноша в морковных шароварах, до этого неподвижно сидевший на своем троне, спокойно ответил:

— Я сам по себе, она — сама по себе.

— Ну, раз так, я скажу, — промолвил Ива, немного приходя в себя от потрясения. — Ты очень хороша собой, но, когда так ругаешься, кажешься не лучше противной лягушки.

Это замечание вызвало громкий смех компании, сидевшей у костра. Кровь бросилась разбойнице в лицо. Ива чувствовал, что она краснеет под его взглядом, но желает скрыть смущение напускным гневом. Она схватила топор и с неожиданной силой метнула его в гущу хохочущих сослуживцев. Те кинулись врассыпную, а секира плотно застряла в дереве, возле которого сидела сухоня с ребенком. Мать даже не повернула головы. Она держала на коленях своего молчаливого сына и старательно пеленала его туникой Эдана.

— Не тебе меня учить, маменькин заумник, — продолжала метательница топора, — я прикажу убить тебя, если окажется, что за тобой нельзя взять выкупа.

(Про Эдана разбойница не упоминала, словно его не было рядом, она также избегала смотреть на него).

— Красоты твоей будто нет, — не унимался Ива, — когда ты ругаешься. Кажешься ты мне во время брани такой же прекрасной, как навозная муха.

— Да замолчишь ты, или нет? — взвилась разбойница. — Я найду способ заткнуть тебя!

Норемдан боялся, что она опять разразился черными словами, но этого не произошло, тогда он добавил, чтобы уже дополнить до кучи:

— Вон та с ребеночком симпатичная, а ты — нет, потому что скверные слова лежат на тебе, как навоз.

Последнее замечание привело красавицу в ярость. Она медленно подошла к Норемдану.

— Сейчас я нарежу купитический орнамент на твоей процветающей морде, если ты не прикроешь варежку, — с этими словами она извлекла из-за пояса длинный нож, обычно применявшийся в Саарне для выделки шкур.

— Довольно, Мира, — перебил ее атаман. Оставь наших гостей в покое. Вон там можете переждать ночь, — добавил он, указывая на какие-то подозрительные подстилки у костра со стороны полуразрушенного портика.

Девушка сразу замолчала и, словно потеряв к пленникам всякий интерес, пошла вытаскивать из дерева свою секиру. Ей на помощь поспешили сразу несколько человек. Многих она отогнала пинками, исходившими от гигантских сапог, которые свободно вращались на ее стройных ногах и не улетали, лишь благодаря атласным лентам. Особой чести достать топор был удостоен верзила Ивас.

Король устроился на кошмах у костра, оруженосец сел рядом и стал смотреть на огонь. У него не было ни злобы, ни презрения к этим людям. Он слышал из темноты саарскую речь и вспомнил свои родные места, отца, дом. Ему не хотелось туда. Всё его существо полнилось невыразимой тишиной и чувством сладкого отдыха и свободы. Спать он не собирался, желая охранять Эдана, поэтому он придвинулся ближе к костру и от нечего делать стал плести из сухих травинок смешную корзиночку.

Вскоре сухоручка появилась возле палатки снова, но уже без ребенка. Грудь ее по-прежнему была открыта, а под мышкой на веревке висел королевский перстень, мерцавший, среди лохмотьев, как осколок луны, провалившийся в пашню. Она достала веретено и пук шерсти, закрепила его на мраморной колонне сухой бараньей кишкой и начала прясть толстую неровную нить. Вскоре из-за шатра появился лохматый Ивас, он немного посмотрел на рукоделие, а потом сел рядом, но вскоре посадил пряху себе на колени. Она восприняла это весьма благосклонно и, слегка причесав космы верзилы рукой, сказала:

— Тебя что-то беспокоит?

— Да, я по поводу этих, — тут он кивнул головой в сторону спящего Эдана. Он говорил достаточно громко по-саарски, считая, что бодрствующий Ива его не понимает. — Я сам не знаю, но у меня такое чувство, будто я ограбил церковь, когда мы забрали одежду у этого высокого.

— Он действительно необычный рыцарь, — согласилась его собеседница. — Слишком красивый и какой-то священный.

— Вот-вот, это я и хотел сказать! Я рад, что ты меня понимаешь.

— Теперь ничего не изменишь, — заметила женщина рассудительно. — Добычу разделили между всеми. Мы не сможем отдать ему даже худшую одежду взамен лучшей, потому что у нас нет ее. Вспомни, сколько зим Венат ходил без штанов — только опоясанный кроличьими шкурками. Не предлагаешь же ты их отдать этим рыцарям? Они, думаю, не смогут вынести даже их запаха.

— Да, ты права. Может, ты, конечно, начнешь смеяться надо мной, но мне страшно от того, что мы сделали. Вдруг этот высокий — Аполлон, а его спутник — Дионис. Они сошли на землю в человеческом облике и покарают нас за святотатство.

— Сколько раз уж я просила тебя, Ивас, не вспоминать свое язычество, раз ты принял крещение. В жизни много необъяснимого и без Диониса. Не обязательно всё сводить к твоим любимым кумирам.

— Да, конечно, Ливанда, прости. Но я подумал, может, вернем ему эту тунику, которую ты взяла для своего пацаненка. Мы ведь забрали деньги и драгоценности, коней. Я завтра съезжу в город и накуплю тебе полотна, сколько пожелаешь.

— Там были другие драгоценности, кроме этого кольца?

— Да, много, на одном только поясе этого Диониса золота и гранатовых камней на две жизни. Про кольцо не беспокойся, — добавил он ласково, — атаман сказал, что не собирается его разорять, а продать такое невозможно, как и меч — с настоящими бриллиантами в эфесе — ты представляешь?

— Да ну?

— Милкерис Короткий сказал. Ты же знаешь — он бывший ювелир. Так что клинок атаман себе оставил, но всё остальное можно будет продать по частям — так и дороже дадут. Здесь главное не продешевить.

— Я бы вернула тунику Аполлону, — раздумчиво заговорила Ливанда, подстраиваясь под мифологический стиль благоговейного разбойника, — но, возможно, ты будешь потешаться надо мной… ладно скажу тебе. Ты только не упоминай этого перед Бриром — он такой дерзкий, всё равно не поверит.

— Само собой. Этот твой Брир святого, сошедшего с небес на его глазах, разденет и не поморщится.

— Что делать? Все люди разные, — вздохнула Ливанда и отложила веретено в сторону. — Я что хочу сказать: когда я положила своего маленького в эту тунику, у него вдруг прошли судороги, которые столько сводили меня с ума. И потом — исчезла красная сыпь — помнишь, на ручках была, точно струпья какие, и спать он стал спокойно.

— Ты думаешь, туника волшебная?

— Не знаю, но я теперь с нею не расстанусь. От нее еще такой запах — будто цветы, или с кадилом прошли.

В это время из рваного шатра выполз одноглазый Брир. Норемдан предполагал, что между соперниками опять начнется разборка, но он ошибся. Ивас повернулся к нему и дружелюбно спросил:

— Можно я еще ее подержу?

— Можно, только недолго, — ответил одноглазый и скрылся за деревьями.

Ива не заметил, как забылся. Он проснулся от холодной росы до рассвета и увидел, что государь спит под куском истертой овчины, которую он вчера видел на Ивасе, а сам он укрыт рваным женским передником. Его удивляло, что он почти совсем не чувствует осеннего холода. Раньше он никогда бы не смог спокойно спать на земле без укрытия. Этот внутренний жар, согревавший его изнутри, появился после чудодейственного исцеления от ран кровью дракона, которое он перенес этим летом не без внутреннего и внешнего содрогания и ужаса. Сейчас ему было страшно об этом вспомнить, но эти воспоминания пришли сами собой, когда он проснулся утром на голой земле без одежды. Тогда было почти то же самое: он, измученный нечеловеческой болью, впал в забытье, которое перешло в обычный сон, лежа на дерновой скамье в келье отшельника, у которой было только три стены. Свежий ветер гулял в помещении, ночью было откровенно холодно, а на рассвете стал собираться дождь. Ива открыл глаза и ощутил, что больше не умирает: боль исчезла, а всё вокруг наполнилось новыми яркими, неведомыми доселе красками. Он вскочил на ноги, согреваемый изнутри захватывающим жаром жизни, увидел синюю реку с далеким туманным берегом, яркую траву, спящие в заводи кувшинки, величественные деревья с могучими стволами и почувствовал себя таким деревом или даже всеми деревьями сразу, плотно укорененным, неколебимо здоровым и непобедимым. Это радостное чувство вспомнилось ему так отчетливо, что он встал на ноги, чтобы оглядеться.

Возле потухающего костра понуро ползали обитатели разбойного скита. Умирающего Бертрама он не увидел на своем обычном месте. Зато Мира сидела возле котелка с кипящей водой и подгребала к нему угли обнаженным мечом.

— Замерз, наверное, бедолажка? — обратилась она к нему насмешливо, но не злобно. — Выпей кипятка, сразу согреешься. Наши перепились твоего вина и спят — не добудишься.

Норемдан действительно взял из Тураногола крепкого вина, которое понравилось ему при лечении ран мгновенным задубляющим действием и держал его на случай непредвиденных ратных неприятностей.

— Мне не было холодно, — ответил он, подпоясываясь передником, и подходя к котелку. — Сейчас ночи теплые — заморозков еще нет.

— Ну, ты даешь! Первый раз вижу такое, чтобы спать на земле, как последнему нищему, без привычки.

— Я сам себе удивляюсь, — улыбнулся витязь. — Но у вас здесь приятно, спокойно, поэтому и спится хорошо.

— Ты что совсем придурок?

— Нет не совсем. Капельку только.

Мира налила ему горячей воды в оловянный стакан. Заметив, что король проснулся, оруженосец попросил у девушки вторую кружку и собирался нести напиток государю. Эдан накинул на себя овчину и сделался похожим на Иоанна Крестителя.

— Твой господин — сам Мерлин? — спросила разбойница, с нескрываемым трепетом. Было видно, что она жалеет об окончании беседы с глазу на глаз.

— Нет, конечно. Он очень добрый странствующий рыцарь, привык жалеть нищих разбойников, — объяснил добродушно Норемдан.

В этот момент из античного мавзолея вышел атаман, блистая бриллиантовым эфесом новоприобретенного меча, заложенного за пояс наподобие ножа.

— Уходите сейчас, пока ребята спят, — сказал он Эдану серьезно. — Поторапливайтесь.

Государь отпил из стакана, предложенного Мирой, путники простились с атаманом и пошли по осеннему лесу восвояси, шурша опавшей листвой.

— Куда же мы теперь направляется, сир? — спросил Ива с наслаждением вдыхая воздух лиственной прели.

— Куда глаза глядят. Но в результате мы должны пересечь кольтанскую Офиманию — она здесь неподалеку, добраться до Западных островов и переправиться в Полунощную Ардану вместе с войском короля Гаспара — если успеем к моменту движения рати из земли Дун.

Путники шли на запад, а восходящее солнце грело им спины, словно окрыляя теплыми крыльями. В лесу было так хорошо, что Норемдан сказал:

— Государь, может, поселимся здесь? Я сделаю тебе избушку из бревен (топор попросим у кого-нибудь и огниво). Тут прекрасно.

— Чем же ты собираешься заниматься здесь, дорогой? Тебе не с кем будет подраться, и ты неминуемо заскучаешь. А потом я, в отличие от тебя, не дракон и не смогу зимовать без одежды.

— Я не дракон и не заскучаю. Может быть, ты сначала соблаговолишь учить меня медицине, а потом мы начнем лечить людей и они оденут нас.

— А как же битва со змеем?

— Он как раз подрастет, а мы, если тебе, конечно, это будет угодно, будем пока тренироваться. Кстати, мой король, неужели ты запомнил, где мы оставили мечи?

— Наше дерево дальше, на спуске.

Рыцари забрали свои двуручные мечи и снова углубились в лес. Эдан нес клинок под мышкой, мягко ступая босыми ногами по разноцветным лишайникам. Его лицо больше не казалось грустным, но задумчивым и спокойным. Овчина сидела на нем, как библейская милость, и хотя выглядела изрядно потрепанной, придавала его облику оттенок патриархальности.

Вдруг прямо навстречу путникам вышел с торжественным видом старец, лишенный одежды, облаченный в плетеный раструб из тонких веточек.

— Как, почтеннейший, тебя тоже ограбили разбойники? — с изумлением воскликнул Ива.

— Невозможно лишить достояния того, кто сам всего себя лишил, кто ищет путей не простых, но верных, совлечением всех скорбей, связанных с этой жизнью — ничтожнейшей из возможных жизней, а потому не заслуживающей никакого пристрастия.

— Речь твоя темна, честной отче, а наряд свидетельствует в пользу бедственного положения твоей головы. Не нуждаешься ли ты в помощи, которую могу оказать тебе я и мой господин, если ты укажешь нужное.

— Ни ты, ни твой прекрасный господин ничем не помогут тому, кто сам готов помочь страждущим добрым советом и вразумлением, на кого не до конца распространяются законы естества, кои он преодолел божественной помощью и собственным произволением. Однако, лицезря ваш трезвенный вид и не обременительное облачение сей предзимней порой, спешу утвердить себя в мысли, что и вы не чужды тех единственно здравых взглядов на жизнь, кои исповедуется всеми, ищущими истины.

— Если ты ищешь истины в этом лесу, возможно, ты сможешь указать нам, благословенный, где скрывается хотя бы некое подобие дороги, позволяющее выйти с западной стороны к какому-нибудь селу кольтанской Офимании.

— Ей, отрок и осмысленный, и резвый, отвечу я на твой вопрос, но не прежде, чем ты посетишь землю Блаженных, или, иначе говоря, остров Рахма- Нову, затерянный среди сих надежных и девственных чащоб.

— Что ты думаешь обо всем этом, государь? Должны ли мы последовать за старцем, или идти своим путем? — обратился Ива к королю.

— Не знаю даже, как поступить, — ответил Эдан по-латыни. — Этот человек зовет нас посетить скит наго-мудрецов рахманов, о которых я много наслышан. Однако, поскольку мой батюшка — король Эвкамильд IV запретил им селиться в Кольтане, считая их учение ложным, но, тем не менее, привлекательным для ленивых, бегающих исполнения своих прямых обязанностей, мой долг — проследовать мимо. Однако признаюсь тебе, что из-за моего пристрастия к философии вообще и античной философии в частности, ужасно мне бы хотелось взглянуть на рахманов, особенно в нынешнем моем положении летняя, бегающего от своих прямых обязанностей, благодаря невинным проискам своего находчивого оруженосца.

— Ах, государь, не устану виниться перед тобой в своей непростительной оплошности, отогнавшей тебя от твоего войска, но в чем же несостоятельно учение наго-мудрецов?

— Твоя латынь не так уж плоха. Ты иногда можешь говорить правильно, если думаешь прежде, чем откроешь рот. Про рахманов могу лишь сказать, что их мысленная земля Блаженных была открыта еще при Александре Македонском, который посетил их уединение на Краю света, однако корни учения лежат гораздо глубже и восходят к простодушному Диогену и его предшественникам. Отец же нашел последователей сего учения опасными для Кольтаны, поскольку у каждого четвертого кормильца собственной семьи, когда у него рождался четвертый ребенок, появлялось желание сделаться наго- мудрецом. Эвкамильд запретил рахманам проповедовать в Ибернии и на Саарском полуострове и, хотя никого не преследовал за убеждения, кроме, разве что тех язычников, которые увлекались человеческими жертвоприношениями, попросил их вести себя тихо и никого не зазывать в свои обители. Те не смогли исполнить его воли, и тогда он приказал им поселиться в королевстве Дун, в местах процветания древней античной философии, оставшихся пустынными после нашествия диких хиври.

— Раз тебе хочется послушать философов, почему бы нам не наведаться к ним? Не будем же мы задерживаться у них до бесконечности.

— Ты очень снисходителен к моим слабостям, гораздо более, чем я — к твоим. В любом случае, не собираюсь вступать с ними в словопрения, потому что этого бы не одобрил мой отец.

— Я вижу, вы колеблетесь между желанием узнать жизнь блаженных и последовать собственными путями, — вступил снова старец, когда Эдан замолчал. — Рад слышать звучание языка Цицерона и Сенеки, хоть и не разумею сказанного, поскольку не искушен в книжных науках, так как с детства считал это излишним.

— Это, безусловно, твой единомышленник, Ива. Не удивлюсь, если он показался тебе особенно симпатичным после своего сообщения, — заметил король.

Рахман между тем продолжал:

— Услышал я также, что ты именуешь своего господина «государем», посему предполагаю, что Рахма-Нова будет облагодетельствованна царственным посещением.

— Нет, многоблаженный рахман, — поспешил ответить Ива, — я называю так своего рыцаря, потому что он — государь моего сердца и воспитатель моей юности. Разговаривать с вами он не сможет, потому что поторопился дать обет молчания, но послушать проявлений вашей мудрости не отказался бы.

— Так я и думал, что характер и вид ваших облачений, или, точнее, их отсутствие, свидетельствует в пользу того, что учение высокочтимого Рахмы- Диогена набрало силу достаточную, чтобы привлекать гостей из-за границы.

С этими словами старец повел рыцарей вглубь леса без дороги и выбора пути, поскольку врубался в бурелом и кусты, мелькая на куртинах исландского мха своей колоколовидной корзиной, подобно жужелице на пепелище. Наконец сквозь плотные ивовые заросли проступили очертания стены из частокола. Рахман полез на липу, росшую рядом с крепостью, увлекая рыцарей за собой. На верхней ветке можно было заметить сложенную кольцом веревку, прикрепленную к дереву. Старец, ухватившись за нее, прыгнул вниз, устремляясь с налета в центр скита. Путники последовали его примеру и вскоре оказались в ровном и просторном загоне, в середине которого находился пруд с процветающим в нем гигантским лотосом. В чашечке цветка сидел щуплый философ со свалявшимся пучком седых волос на голове. Мудреца окружали его ученики.

— Этот лотос вырастил силой своей молитвы наш Главенствующий Диоген — рахман по прозвищу Шерстяной Клубок. В горостепенные диогены сидят рядом и внимают или высказываются сами.

Странствующие рыцари опустились на землю подле других слушателей, установив свои мечи рядом рукоятью вверх. Верховный рахман Шерстяной Клубок приветствовал их кивком головы и запел свою философскую песню:

— Коль хочешь ты свободным стать,

О Волли, о Г олли,

Ты должен скинуть жизни власть

В ее тревожной доле,

Забыв про все, о Молли.

Оденься наго-мудрецом,

О Нагли, о Гладли,

С печальным, как зола, лицом

Ты выживешь едва ли

В сосновом нашем зале,

Где все печали пали, О Радли! И т. д.

Примечание Тоно Визварда. Я не стал приводить всю эту песню целиком, потому что она отражала не столько собственно философские взгляды, сколько практику, направленную на достижение наслаждения минимальными средствами. Если вы спросите, в чем же здесь наслаждение, когда сидишь на земле без крова, не имея ни достойного одеяния, ни нищи. Отвечаю: первое и главнейшие наслаждение — это, конечно, чувство собственной исключительности и мудрости, которое посещает всякого, кто догадался презирать материальные основы бытия; второе — это возможность находиться в праздности, считая ее своим основным видом деятельности, а потому не чувствуя никаких угрызений совести по этому поводу; третье — возможность закалять свою телесную крепость неумеренной аскезой (не у всех это получится, но зато те, кто преуспел, обычно переживают изрядное ликование). Это еще не всё. С чем сравним то чувство свободы, которое возникает при освобождении от всякой ответственности? Ни с чем, разве что с полетом в открытом космосе без всякой оболочки, которая бы препятствовала ясным ощущениям тела, трущегося об эмпиреи.

В песне Верховного Диогена ключевыми словами, безусловно, являются метафорические поименования учеников. Здесь выделяются четыре основные группы терминов. Первая связана с наготой и лишениями — «совлечением всего», если использовать формулировки рахманов. Ей соответствуют такие наименования как Голли, Нагли, Гладли, Прострацли, Совлечелли, Отключли, Пустли, Простли и др. Вторая группа наименований раскрывает состояние свободы. Это имена: Волли, Произволли, Безудилли, Безуздалли, Распоясли, Анархолли, Безбашнолли, Бесшабашли, Третья категория охватывает термины, указующие на ликование философа, освободившегося от тенет условности. Во всех категориях соблюдается принцип иерархии: предположим, ты не можешь стать Безбашнолли, если сначала ты не удостоился, к примеру, поименования Пустли, и лишь затем, допустим, — прозвища Офигелли, которое приписывается лишь дошедшим до третьей ступени. Звания, которые мы здесь можем получить суть следующие: Радли, Ухмылялъли, Смехли, Улыбнулли, Ликовалли, Торжествилли, Офигелли, Торчелли. Не совсем понятен термин Молли, возникающий во втором куплете, но, думаю, он относится к поименованию четвертой ступени, где философ делается совершенным. Имена этой ступени не так широко известны, поэтому я не привожу их здесь полностью. Упомянут лишь: Мудрованли и Заумнелли.

Когда песнь Верховного философа была закончена, по обычаю, присутствующим предлагалось обсудить ее содержание, хотя, являясь корпоративным девизом, она всем была хорошо известна, за исключением ее второстепенного текста, который, в отличие от имен, всегда варьировался. Слово взял молодой рахман, отличавшийся мускулистой внешностью и не одетый, как другие, в корзинчатое платьице. Если бы он не сидел в скиту наго-мудрецов, Ива принял бы его за ограбленного рыцаря. На поверку он им и оказался. В тот час он спросил:

— Почтеннейший, не пробовал ли также совлечься лени и гордости?

— Нет, не пробовал, потому что это не приходило мне в голову, — смиренно ответил Главенствующий Диоген. — Но я подумаю над этим.

Поскольку с этим все вопросы иссякли, наго-мудрецы перешли к третьей части прений, когда называлась тема, а философы высказывались один за другим. Право указать область рассуждений было передано новым гостям. Так как Эдан продолжал безмолвствовать, Ива предложил поразмыслить над истоками вселенной и ее красотой — ведь этот вопрос неизменно находил у него горячий отклик. Слово взял философ первой ступени по прозванию Обалдойли (в первой ступени существовало гораздо больше имен, чем в других иерархических группах — ТВ):

— Прежде, чем рассужду о красотах земли, позволю себе обратиться к Первоначалам, ибо определяют вселенной лик именно они, открытые просвещенным очам. С чем сравним подноготную бытия? Не она ли нас лелеет в утробе? Не она ли обтекает, смеясь, все земли морем, словно внутренности тела, обтекаемые кровью? Влагой полнится и лист, и жила, и русло реки и глаз. Связана влага с природной жизнью, как с халцедоном хризопраз. Вода насыщает не только плоть, животворит и тогда, когда ее нет. Копится она в верхних сферах вновь и вновь, как мозг, клубящийся под костью семьдесят лет. Мозг, как и облако, влажен, тяжел и двойствен природой своей: с одной стороны, материей он вооружен, с другой стороны — не причастен к ней. Вода не просто — субстанции цвет, она — и ее причина, ибо без нее и жизни телесной нет, и бестелесный мир без Воды — смерти пучина. Едва Вода порождает мозг (как и всё, что в нем нуждается и им зиждется), тотчас вселенной наблюдается рост, хотя нет границы между ею и ее умными брызгами. Первоначалом ее назову — Воду не простую, но открытую умозрению. Ум же зреть начинает тогда, когда совлекается ума поверхностного. В чем же Первоначала состоит деятельность? Как оно себя ставит? Нет постоянства состояния в нем, иначе не было бы оно причиной изменчивой жизни. Вода то в хаос первородный перейдет — ведь в ней и начало, и конец обретаем — то космос упорядоченный произведет, который вновь в хаосе тает.

— Как же ты мыслишь тот переход, что от Первоначала к вещи приводит? Становления тайной назову я плод, — промолвил Радли — юный философ.

— Становления тайны не знаю я, но могу предложить гипотезу: едина вся множественность бытия, хоть не очевидно это философу. Первоначало единым ключом любую вещь отворит, потому что в каждой вещи — в облике и во всем — Воды лик метафизический скрыт.

— Тебе возразить здесь хочу, — Радли сказал. — Водой ты назвал Первоначало, но к другому я привержен ключу, открывающему мир множественности более умело. Вода любая, хоть простая, хоть метафизная — чужда становлению по-сути своей, ибо в ней заключена пассивность капризная, и по-женски она тождественна самой себе. Порождает — да, но не сама по себе: немощи и мощи хаоса нужен вожатый — лишь в совокупности с эмпирейным и умственным началом вполне она способной будет к истечению порядка. Ты думал — и хаос, и космос в ней — и дело лишь в наступлении нужной фазы, но я уверен: лишь эмпирей ей может дать обоюдоострый разум, способный к созиданью вещей. Эмпирейное начало, едва канет в Воде, утратит себя, смешавшись с нею. Вода не пребудет сама собой, но тоже изменится, чревата идеями. Получим мы Воздух — по сути своей он и прост и сложен, включая воду, но, вместе с тем, тонок и полон идей — они же и вещи, образующие природу.

Ива еще в военной школе познакомился с учением ранних милетских философов. Если быть откровенным, его утонченный приятель — сэр Энитумбур — просто плешь проел в свое время Фалесом с Анаксимандром и Анаксименом. Хотя услышанное отличалось от древней ионийской школы элементами платонизма, Норемдан настроился на беспредельную скуку и, засыпая, старался никого не обеспокоить собственным храпом, если таковой вдруг проявится от неудобной позы. К его разочарованию Эдан разбудил его толчком в бок, поскольку Шерстяной Клубок потребовал высказывания от новых гостей:

— А теперь, блаженный Радли, позволь изреченья представить другим. Пусть наши новоначальные рахманы заговорят о Первоначалах с поспешностью варяжских зим.

Иве пришлось открыть глаза. Пифагорейцы ему всегда нравились больше, чем ученики Фалеса, хотя он плохо понимал суть Числа, поскольку премудрый рыцарь Энитумбур, называя его почему-то живым существом, не объяснял, как Пифагор вообще дошел до этого и почему ему нравилось еще приписывать Числу то ли какой-то апейрон, то ли перон. Приятно было, что эти философы не просто рассуждали, а предлагали программу действия: они всё время хотели соединиться с Дионисом, разлитым по вселенной. Иве нравился этот момент, как своей практической стороной, так и сам по себе. Жалко только, что сэр Энитумбур сам не сливался с Дионисом и не мог объяснить, что при этом чувствуешь, хотя уверял, будто этого не узнаешь, если просто как следует нагрузишься крепкой брагой. Много непонятного, конечно.

— Коль выскажется из вас двоих кто-либо, — продолжал Главенствующий Диоген, — в согласье с тоном нашей беседы, заслужит он быть диогеном счастливым с именем Прострацли первой ступени.

Ива протер глаза и сказал:

— Первоначалом полагаю я огонь, ибо яснее всех он строит природу. Вода и воздух — суть земные жители, огонь же превосходит землю свободой. Не думаю я, будто есть вода на луне: не даром выглядит она, как сухая корка сыра. Солнце явно тоже безводно — ведь горит оно так, что больно смотреть. Воздушным не кажется мне Млечный Путь, скорее, он тлеет, как угли в золе. Марс — красным бывает порой: неужто он воздухом голубым оперен? Считаю Огонь превыше других основ: он и с лучшим, что бывает в жизни, сравним. Последним назову любовь. Она мне мнится превосходящей всё светом своим. Огонь и телесен, и вне вещей бывает, когда чувствуешь жар без огня, или настолько охвачен умом, что горишь пламенем, не чувствуя тела. Посему полагаю огненной природу ума, а вместе с нею и творческую силу, которая от единого к многому нас ведет, инструмент же перехода тоже назову. Не стал бы я связывать его с Числом, но связал бы, скорее, со Словом. Оно и смыслом полнится, и силой, а для творчества это и нужно. Сказал я всё, что хотел, прошу меня простить, коли досадил вам сею догадкой, готов ответить я на возраженья любые, но, с вашего позволенья, — довольно кратко.

Возражений не последовало, а Шерстяной Клубок с улыбкой промолвил, перегибаясь всем телом через лепесток своего лотоса:

— О юный Прострацли — имя сие ты заслужил — прекрасен твой выбор Первоначала. И хоть сначала выглядел ты, словно спящий Ахилл, воспрянул вдруг с завидной бодростью, разумения не теряя. Мудрость и язык змеи тебе присущ, рад я, что пополнились рахманы тобою. Живи здесь с нами среди чащобных кущ, и мудрость высшая тебя укроет.

Философы еще немного продолжили прения и беседы, наконец, предложивший совлечься лени сказал:

— Сожалею, но мне пора.

— Как, Тупоумли, ты нас покидаешь? — воскликнули с огорчением младшие диогены.

— Увы, друзья. Интересно было вас послушать, но я тороплюсь домой.

С этими словами атлет поднялся на ноги и прихватил из травы лежащий там плашмя двуручный меч.

— Мы тоже, наверное, пойдем, — промолвил Норемдан, переглянувшись с королем.

Когда рыцари вышли из скита наго-мудрецов, Эдан спросил:

— Как тебе понравились философы, Ива?

— Понравились, конечно, но их усилия не ведут ни к какой цели и это мне непонятно. Я не привык работать ради самой работы: если я лишился всего, недоедаю, недосыпаю, живу под открытым небом на голой земле, я должен знать во имя чего я так разоряюсь.

— Думаю, они так поступают из-за любви к мудрости.

— По мне этого недостаточно. Мудрость — это что-то твое личное; я, например, не могу стремиться к самому себе, изводя себя при этом до мочалы. Если я уже решил измочалиться, то сделаю это, ради кого-то — того, кого люблю. Они, по-моему, с умыслом не упоминают о Боге, и тем показали, что Он им неинтересен. А между тем, все их «совлечения» нормальный человек может предпринять только, ради Бога. В противном случае — это из катапульты по воробьям. Не отказался бы поесть, поскольку их рассуждения меня на апатию не вдохновили.

— Да уж, именованием Гладли тебя не назовешь. Чтобы поесть, нужно идти в город. А вы, дорогой сэр, — обратился король к рыцарю, удостоенному в скиту прозвища Тупоумли, — как вы находите рахманов?

— Не в восторге от них, дорогой сэр. Но пока находился с ними, многое понял. Я иду сейчас домой, чтобы начать новую жизнь.

— Вас ограбили разбойники?

— Да, я позволил им это сделать, потому что про себя помолился о том, чтобы моему любимому брату и его жене привалила какая-нибудь помощь и избавление от нищеты, даже если это будет ценой моего собственного благополучия. Когда появились грабители, я понял, что Господь меня услышал, и, не задумываясь, отдал разбойникам всё, а теперь иду в Тураногол к своему старшему брату, которого я оставил раненым и беспомощным, чтобы не только помочь ему, но самому тоже жениться и жить, как все люди живут.

Когда сэр Вонифат Котелат (а это был именно он) скрылся из виду, Рыцари вышли из леса и оказались у ограды, отделявшей пожатое хлебное поле от пастбищ.

— Милый Ива, — сказал король, — надеюсь, ты видишь вон тех двух замечательных пугал на поле?

— Да, государь.

— Чтобы выйти в город, нам следует одеться, поэтому прошу тебя, попроси у хозяина поля те дерюги — они и хорошей длинны, и с рукавами — принеси их сюда. Мы облачимся в них и пойдем в Лоднеп — город, принадлежащий кольтанской провинции Илюкан в Офимании.

— Слушаюсь, сир.

— Постарайся не ругаться с хозяином. Если ты будешь вежлив, он склонится на твою просьбу.

Ива действительно нашел хозяина поля, поправляющего ограду со стороны леса, вероятно, подрытую кабанами: кроме убранной уже пшеницы, здесь находился огород с корнеплодами, которые вполне могли заинтересовать диких поросят. Едва крестьянин увидел Норемдана, он замахал на него руками и погрузился в пучину жалобных восклицаний:

— Чур меня! Только не это, Господи! Только не это! Опять эти проклятущие рахманы! Нет на них управы.

— Почтеннейший, выслушай меня, — сказал Ива, приближаясь.

— Не буду я тебя слушать, нечестивец! Проваливай отсюда в свой лес, откуда вышел. Не желаю я знаться со всякими антихристовыми вонючками!

— Ты знаком с учением наго-мудрецов, что так их называешь?

— Нет. И знать ничего про них не хочу.

Лицо крестьянина показалось рыцарю добродушным, поэтому он сказал:

— Ты только хочешь казаться гневным и неприступным, на самом деле, нрав твой мягок, а сердце, думаю, сострадательно. Я хотел бы попросить тебя о помощи, в которой ты как христианин не захочешь мне отказать.

Услышав слово «христианин» хозяин поля прекратил свои грозные возгласы и нерешительно засеменил к краю своей делянки, держа мотыгу наперевес.

— Только не проси меня сделаться наго-мудрецом! Если ты будешь приставать с этим, я кликну своих четверых сыновей и тебе придется иметь дело с ними…, сэр рыцарь, — добавил он, внимательнее поглядев на Норемдана. Подобная проницательность удивила Иву, поскольку он оставил свой меч у Эдана и, по его мнению, ничто другое не могло выдать его происхождения.

— О нет, никакого нравственного насилия с моей стороны. Меня и моего господина ограбили разбойники, и мы хотели бы попросить у тебя в виде милостыни вон те одеяния из мешковины, в которые одеты твои пугала.

Крестьянин вновь посмотрел на Норемдана с подозрением:

— Почему же вы не дали отпор этим негодяям? Я же вижу, что ты из благородных. Наверняка был вооружен не стоеросовой дубинкой. Не иначе, решил заделаться наго-мудрецом, а чтобы замести следы, поддался головорезам.

— К чему такие изощренные подходы, благословенный? Если бы я хотел сделаться философом, я бы им стал без всяких головорезов.

— Знаю я таких, меня не проведешь! Был здесь один мельник. Тоже поддался разбойникам, чтобы потом жене было, что сказать, а сам — туда же — всё к этим рахманам. Просидел там год или два, на силу его умные люди вернули. А дома он твердил все время: у меня, мол, не было другого выхода.

— С грабителями не захотел драться мой господин. Можно сказать, что он находится под церковным обетом. Он до этого каялся сорок дней у отшельника и не захотел портить себе настроение разборками с какими-то проходимцами, которые только и думают как бы рассеять благочестивые помыслы и принудить к суете. Мы едем к войску в Ардану, и мой благодетель готовился к возможной смерти.

— Я тебя понял, — понимающе закивал огородник, сразу же сменив недоверие на сострадательное участие. — Ты погоди здесь, я тебе принесу лучшую одежду, чем эти холщевые хитоны.

— Не трудись, уважаемый, я возьму только то, что мне приказал принести мой рыцарь, а он указал именно на одеяния, выставленные у тебя в огороде. Думаю, это правильно, поскольку твоя одежда, если и подойдет мне, не сгодится ему: он крупен и высок ростом. А те старые хитоны, как я вижу, достаточно большие.

— Точно так, они никому у меня дома не подошли, а носил их раньше мой шурин, да он теперь с нами не живет.

Получив огородные дерюги, Ива еще долго выслушивал сочувственные напутствия хозяина поля. Они расстались друзьями.

Едва король и его оруженосец вышли на дорогу, облаченные в рубища, и зашагали по ней, закрепив за плечами свои великолепные двуручные мечи, они услышали за собой радостные клики, издаваемые слабым, но пронзительным голосом:

— Остановитесь, остановитесь, высокочтимые! Подождите меня! Немного замедлите свой стремительный шаг!

К удивлению путешественников они увидели на дороге бегущего разбойника, который еще вчера лежал у костра, покрытый страшными язвами и более похожий на труп. Теперь он мчался во весь дух по дороге, которая казалась белой, словно мука, в лучах полдневного солнца. На ее фоне он смотрелся, как сверчок на печной побелке. Он был одет в плащ короля Эдана, обвитый вокруг него многократно, наподобие савана. Многочисленные складки тонкого кожаного полотнища, окрашенного в синий цвет, вихрились вокруг него, как грозовая туча. Рыцари остановились.

— Я знаю, кто ты! — продолжал кричать радостно разбойник. — Ты — сам король Эдан, государь Ибернийской Кольтаны, милующий и исцеляющий всех!

— Ты не до конца прав, Бертрам, — ответил государь. — Я действительно Эдан, но я далеко не всех милую и исцеляю.

— Ты нарочно так говоришь, чтобы скрыться незамеченным! Я-то знаю, кто меня вылечил, меня не проведешь! Это сделал ты! — Сияние улыбки разбойника было больше, чем он сам, она светилась из клубящейся синевы его одеяния, подобно толстому месяцу среди весенних кущей. — Я прибежал сюда, чтобы благодарить тебя, и еще, чтобы служить тебе. Я очень хочу служить тебе!

Далее следует тэфёпис, но он потерялся.

«Да, я хотел бы служить ему, если бы это было возможно, всегда», — подумал Ива и поглядел в окно. Внизу под скалой расстилалась бескрайняя снежная равнина, иногда нарушенная точками далеких камней, каждый из которых превышал размерами конного всадника; на таком расстоянии они казались редкими черными горошинами, упавшими среди пространства неопределенного, как небо, закрытое туманом. Уже около недели воины Норемдана — воинственные саары из дружины его отца — удерживали взятую им крепость Микард, слывшую неприступной в этой части Полунощной Арданы. Войско короля Эдана до этого дважды потерпело поражение, и взятие этой твердыни было первой крупной победой, после удачной морской битвы у Западного Триглита. С наступлением зимы в дружине внезапно проявилась странная арданская цинга, развивающаяся стремительно у совершенно здоровых и еще не ослабленных походом и лишениями людей. Головокружение, кровоточивость во рту, слабость не проходили, даже от употребления в пищу сушеного винограда и вина. Недуг и холод сильно поколебали дух войска. Ива не хотел верить в возможность подобной болезни у себя, особенно, когда после второго тяжелого ранения старшего брата, Эдан поставил его во главе норемданских саар. При начальных признаках цинги Ива не пошел за помощью к врачам, но на первой же стоянке завалил лося и наелся сырого мяса. Болезнь больше не давала о себе знать, и он чувствовал себя сильным и способным на всё.

После смерти Кримхильд он перестал заботиться о том, как он выглядит перед другими, не интересовался ничем кроме сражений и приказов короля. Почти ни с кем не разговаривал, кроме своего раба, и на привалах проводил время, сидя у костра в полном молчании или ухаживая за ранеными в походной лечебнице. После странствия с Эданом по Офимании и земле Дун, Ива стал врачом, потому что король принудил его к этому и много учил на протяжении всего пути.

Эта обязанность лечить неотступно преследовала его и сейчас. Он снова посмотрел в окно, но не в сторону каменистой пустыни, тянущейся вдоль русла вставшей реки, а в сторону закрытого дворика замка, где среди снега и низкорослого хвойного сланца алели волчьи ягоды на обледенелых кустах. «Опять она здесь», — подумал он, увидев среди поросли гигантскую согбенную фигуру Ктаны. Валькирия, воровато озираясь и волоча по снегу раненое крыло, подобралась к кустам, ступая босыми ногами по снегу, и принялась есть ядовитые ягоды. Ива накинул шубу и стал спускаться вниз по винтовой лестницы из своих покоев. Когда он появился во дворе, Ктана отпрянула от куста и сделала вид, будто наблюдает за окрестностями.

— Рек ти, Ктано, и не единожды, не дерзай вкушать от сих плодов — ядовиты суть, — промолвил Ива по-старо-саарски и строго посмотрел на валькирию. Он встал в след ее босой ноги, который окружал его со всех сторон, как длинное снежное корыто, чтобы не углубляться в снежные заносы и смотрел на свою подопечную из-под руки.

— Ни, господине, не покушаюся аз на ягоды сии, горьки сущи, — оправдывалась валькирия, — токмо непщую, не буря ли снежна готовляется, яко тучи зельны зрях на небесех.

Ива покачал головой и направился к входу в угловую башню.

— Гряди на кухню и не смей приближатися к ягодам сим, — добавил он в который раз, — ибо не токмо от ран, но от потравы целити тя мне достоит, еще ослушаешися.

Ктана поплелась через сланец на задний двор, и подбитое крыло волочилось за ней, как черепичная крыша, покореженная ураганом.

Ива не стал подниматься в покои, но пошел в казематы под донжоном, где вчера нашел настоящие залежи мороженой терновой сливы, заготовленной с осени для домашней браги. Ктана начала страдать от цинги, поэтому ее тянуло к ядовитым ягодами, но здесь в запасе было нечто лучшее. Ива с удовлетворением осмотрел кладовую: здесь хранилось несколько замороженных быков, соленое тюленье мясо и страшное количество кислой, кроваво-красной сливы. Кормить раненую валькирию сырым мясом он не имел возможности, поскольку на днях должен был приехать Эдан со свитой, и в замке всё должно быть готово к его приему. Ктана же съедала одного быка за два раза. Норемдан перестал ей выделять еду из арсенала крепости, но посылал на скалы бить тюленей и обедать там. Сейчас ему хотелось избавить больную от цинги, поэтому он принялся за изготовление лечебного питья. Большой огородной лопатой он разбил смерзшиеся глыбы тернослива на кубы и стал закладывать их в пресс для орехового масла, который стоял в подземной части донжона и приводился в рабочее состояние двумя мулами. Живого скота в замке не было, но кедрового масла и сейчас оставалось еще достаточно — и на кухне, и в верхней кладовой. Микард со всех сторон был окружен кедровым лесом, поэтому семена являлись важной частью трапезы местных обитателей. После приступа, ардов в замке оставалось мало, и Норемдан не хотел иметь с ними никаких отношений. Он поселил их в нижней гостевой гриднице большого дома без оружия и больше про них не вспоминал. Когда ледяные кубы были загружены в пресс, Ива опустил на ягоды каменный жернов, поднятый веревочной лебедкой к потолку и занимавший половину помещения. Укрепив деревянный ворот, Ива взялся за конец и пошел по кругу, размалывая ягоды вместе с косточками. Сначала лед громко скрежетал под жерновом, но потом ворот пошел мягче и в нижнюю цистерну закапал вязкий сок. Ива ходил за воротом до вечера. Эта тяжелая работа немного облегчала ту боль, которую он чувствовал внутри себя постоянно с того самого времени, как не стало Кримхильд. Круглый бассейн под прессом заполнился красной кислятиной до половины. Хотя в подвале всё обледенело, Иве было жарко; с самого начала он оставил полушубок при входе, и сейчас от его туники шел пар. Он зачерпнул немного сока ладонью, казавшегося в полутьме сгустком свежей крови. От его терпкого вкуса Ива покривился: «То, что надо».

Вид красной жижи в руке снова возвратил его к воспоминанию, от которого он хотел бы уйти. Он зажимает ладонью раны Кримхильд, разговаривает с ней, но она его не слышит. Он был так уверен в себе после первого сражения, когда ему удалось защитить ее, несмотря на настоящую битву, разгоревшуюся вокруг Поющей, которая одним своим голосом приводила врагов в смятение. Когда ибернийские дружины отступили после неравного боя, где, несмотря на поражение кольтан, арды потеряли убитыми в четыре раза больше, чем рать Эдана, враги стали охотиться за певицей, ища возможности тайно умертвить ее в стане. Но Ива стерег возлюбленную день и ночь и знал о приближении убийц задолго до их появления. Он внезапно нападал на лазутчиков, заставая врасплох тех, кто сам стремился к неожиданности. Никто из ардов не мог приблизиться к шатру кифареды ближе, чем на расстояние трех арбалетных выстрелов. Кримхильда удивлялась его предвидению, а он не мог этого объяснить до тех пор, пока двум воинам Ирда не удалось, наконец, подойти ближе, чем другим, с подветренной стороны. Тогда Ива понял, что узнает о приближении врагов по запаху. В другое время его бы удивило это открытие, но не сейчас.

Вторая большая битва проходила для Ивы так же, как первая: он был неуязвим и непобедим, отбивая вместе с несколькими саарскими витязями ардов от Поющей с нечеловеческим хладнокровием, приводившим врагов в ужас. Тогда удача совсем отвернулась от Эдана и его войска: кольтаны были ослаблены болезнью, изнурены ранами и холодом, солдаты короля Ирда прибывали с новыми силами. Арданские стрелки бегали с молниеносной быстротой на лыжах по толстому насту, налетали, как смерч, и за два наступления выкосили половину войска. Они внезапно появлялись на снежном склоне, как языки пламени, поскольку их черные одежды были украшены красными вымпелами. Иву почти не трогали потери дружины — он отстаивал со своими воинами свой участок, и ему это удавалось. Потом явились валькирии — каждая высотой в два человеческих роста. Они с лязгом неслись по воздуху и обрушились бы на Кримихильд, если бы Ива со своими ратниками не сразил их: некоторые воительницы погибли сразу, уязвленные стрелами саарских лучников. В двух самых страшных Ива сам бросил топор и копье. Секира снесла на лету голову грозной деве, оперенной огнем. Копье вонзилось в утробу другой валькирии, пробило кольчугу и хребет и вышло с другой стороны. Она с шумом пронеслась над лесом и упала, как груда железной руды, ломая вековые сосны. Когда уже казалось, что валькирии не появятся больше, прилетела плешивая Ктана — жалкая двухсотлетняя юница с несколькими молочными зубами во рту — и выпустила в поющую Кримхильд железные перья из своего правого крыла. Как только кифареда замолчала, кольтаны обратились в бегство. Но Ива, убедившись в кримхильдовой смерти, обратился не к бегству, а к преследованию, охваченный жаждой мести. Он проскакал на Парусе сначала по трупам ратного поля, потом по насту, несущему арданских лыжников, потом по головам победоносного войска и по пленке льда, покрывавшей теплые источники. Он проехал над серными гейзерами и ржаво-рдяными скалами, припорошенными снегом, и настиг Ктану в ветвях древней лиственницы, помнящей еще битвы и беседы жителей Первого Витирима. Он выломал валькирию из ветвей лиственницы вместе с кроной, где она пряталась от него в надежде быть неузнанной, и стряхнул ее на скалы. Взмыла Клана от прибрежных скал, но Ива схватил ее за кожу плешивой головы и поволок по острым камням на восток. Он протащил ее по черным осыпям Валисаллы, проволок по замерзшему руслу Отисны, а на порогах, которые стали подобны каменным ступеням, бросал и бил молодой сосной по загривку. Он волочил ее за своим конем через все поле битвы и дальше — на восток к неприступным твердыням Тандары, где не было кольтанского войска, и где процветала нетронутая Ардана. Не смущали его стрелы, пущенные со стен Танды, от камнеметных орудий он Ктаной закрывался со смехом и скакал на восток через войско ардов, проходя по рядам, как серп по колосьям. Наконец, устав от ярости своей, но не насытившись местью вполне, срывает он цепь с подъемного моста Тандары и безжалостно истязает плененную Ктану. В ужасе содрогается конь под ним, не желая носить его дальше. Спешивается Ива — наземь он прянул — связывает пленницу окровавленной цепью и волочит за собой к саарскому стану, увязая в снегу по пояс.

Некоторое время валькирия лежала связанная у его шатра, сделанного из лапника и для тепла заваленного снегом, поэтому никто не решался подойти близко к его жилищу, но знаками издалека докладывал, если что-то было нужно. Именно так был передан ему приказ короля, чтобы он шел со своими воинами и взял бы для него непреступную крепость Микард. В то утро к его ложу подошел его любимый раб — Дамиан и смело сказал, полагая на подставку скальпель и медный таз:

— Господин, уже несколько дней зрачки ваших глаз красны, словно угли, что само по себе неестественно.

— Что ты предлагаешь? — спросил Ива глухо и повернулся к нему, потому что до этого лежал навзничь.

— Позвольте, я сделаю кровопускание, и вам сразу полегчает.

Ива молча протянул ему свою руку.

Через некоторое время Норемдан вышел на снег, чтобы посмотреть, какая погода будет во время наступления на крепость, и его взгляд упал на пленницу, лежащую в ржавых путах на ледяном настиле, образовавшимся под умывальником, укрепленном Даном на дереве. Валькирия посмотрела на него из-под заиндевелых ресниц и повернулась на другой бок. Ива плеснул ей в лицо теплой водой из обледенелого умывальника, а потом поднес к ее губам и сам кувшин, от которого шел пар. Клана выпила всю воду. Тогда Ива принес еще теплой воды в большом котле. Валькирия выпила эту воду также. Тогда Ива отрезал кусок от замерзшей лосиной туши и бросил ей. Узница съела подачку и продолжала смотреть на победителя заиндевелыми глазами. Но Ива больше не занимался ею. Он сделал смотр своей дружине и стал собираться к выступлению. Через два дня саары выступили на лыжах, походный обоз погрузили в арданские сани. Норемдан решил взять пленницу с собой, поскольку еще собирался ее мучить, и положил ее в свои сани поверх кож и бурдюков с перетопленным тюленьим жиром.

Когда дружина подошла к крепости, старшие советовали Норемдану наступать с трех сторон, чтобы разлучить защитников, которые уступали саарскому войску в численности. Но Ива приказал подойти со стороны главных ворот и поджечь горящими стрелами деревянную башню, которую было видно из-за стены. Дважды удавалось саарам приблизиться к стенам и даже подняться на них, но дважды отбивались арды, не обращая внимания на внутренний пожар. Наконец, когда бревенчатая башня рухнула, загорелось сено, сложенное у стены во дворе, и защитники покинули деревянную галерею у главных ворот, на которую перекинулся огонь. На оскудевшем участке сразу появились саары и стали бить по воротам тяжелым орудием. Но чрезмерно плотны были те западные ворота, куда ломились они, и не поддавались створки ни на йоту. Ива, дорожа кратковременной удачей (ибо когда еще доведется подойти так близко к цели с хорошим числом воинов и без должной защиты с арданской стороны), приказывает отвести стенобитное орудие в сторону и снимает ворота с петель. Вбегает он в крепость со створками в руках и уже готов крушить ими направо и налево, но, заметив смятение врагов, не желающих с ним воевать, сдерживается и обрушивает избыток своей мощи не на людей, а на деревянный сарай. Разносит он его в щепы и немного успокаивается. Тем временем саары вступают в крепость, тушат пожар и берут пленных.

Садится Ива со своими воинами за стол и пирует с ними остаток дня и часть ночи, но вина он много не пьет, только смеется шуткам своих захмелевших вассалов. Показывают ему богатую добычу, выводят к нему знатных арданских воинов и молодых женщин. Спрашивают, что он возьмет из добычи, и какую женщину он выбирает. Указывает Ива на драгоценную кольчугу и отменный шлем — Дану он их дарит — и на двух женщин. Велит отвести их к себе в опочивальню. Но на рассвете явившись туда, ложится и засыпает мертвым сном, не обращая внимания на пленниц. На рассвете он всё же их замечает и велит удалиться.

Слегка отдохнув от ратных трудов, отправляется он посмотреть Ктану, которую он запер на днях в хлебном амбаре. Всё так же лежала она на полу, связанная тяжелой цепью, как он ее оставил. Шел он сюда, чтобы мучить убийцу Кримхильды, но передумал. Снял он с нее оковы и приказал принести ей часть печеной бычьей туши. Сам налил ей в ведро кипятка, добавив в него красное вино, и оставил дверь открытой в надежде, что пленница уйдет. Но Ктана решила жить в хлебном амбаре, потому что Ива переломал ей правое крыло, и летать она больше не могла, а добраться до логова валькирий отсюда пешком возможно было лишь летом.

Норемдан набрал два полных ведра тернового сока и пошел искать Ктану. Хотя он велел ей идти на кухню, где было теплее, он знал, что она не послушалась и вернулась в амбар. У нее были обморожены некоторые части тела, и суставы постоянно ныли от перенесенных побоев и от холода. Конечно, ей следовало находиться в тепле, но она стеснялась арданского повара, который ничего не боялся и охотно готовил еду для захватчиков, а над валькирией посмеивался из-за ее плешивости. Норемдан несколько раз просил арда прекратить свои насмешки, однако, тот только делал подобострастный вид и продолжал свои шутки. Тогда Ива несколько раз сряду отказался есть его прекрасные блюда, которые тот готовил с большим искусством и увлечением. Повар так был этим потрясен, что вскоре перестал потешаться над валькирией, опасаясь неприятного конфуза. Ива всегда был благодарным едоком, которому не угодить было сложно, поэтому ард с самого начала почувствовал к нему большое расположение.

Ива зашел в амбар и поставил ведра с соком перед Ктаной, которая сидела на сене, подвернув под себя ноги, и что-то напевала. Завидев Норемдана, она тотчас смолкла.

— Питие сие зельно терпко есть, — пояснил он по-старо-саарски, — обаче, аще потребиши, уста твоя престанут кровити.

Валькирия молча посмотрела на него и взяла одно ведро двумя пальцами.

— Испей при мне, — добавил он строго, — яко дурити мне главу весьма обыкла еси.

Ктана попробовала питье и, выпив ведро до дна, потянулась за вторым.

— Добра отроковице, сладка девочко, — похвалил Ива валькирию и принялся счищать метлой коросту с ее раненого крыла.

Ее раны он лечил довольно сложным в приготовлении бальзамом, создание которого он освоил с большим трудом под руководством Эдана. Король во время путешествия, словно испытывал его терпение, обучая медицине. Этот бальзам ему запомнился надолго. После того, как они с государем были изгнаны из города Лоднепа его недоверчивыми жителями, заключены в тюрьму и побиты камнями, бальзамная эпопея набрала силу. Для начала Эдан велел оруженосцу тащить на себе двух наиболее злобных преследователей, в которых Ива, неспособный выполнить настоятельные приказы государя о благодушном терпении обид, метнул парой увесистых булыжников.

— Ты только можешь всё портить, — укорял его Эдан, когда они шли через каменистую пустошь от Офиманского Лоднепа к лесу. — Но, знай, то, что ты испортил — исправишь и немедленно.

Ива плелся рядом: на его спине был подвешен раненый горбун Павила, повредивший десницу Эдана острым камнем, а спереди в особой люльке находился рыжий брюзга Зигфинд, дерзнувший кинуть маленький камень в лицо государю. Они тогда остановились в роще, и король велел Норемдану строить шалаш для долговременной стоянки и ухода за ранеными. Он ставил на вид, будто не может исцелить их сам из-за поврежденной руки. Но Ива прекрасно понимал, что небольшой синяк на деснице государя не может препятствовать его чудесной врачебной силе, и что он явно собирается оттянуться на предмет медицины по полной. Тогда-то и началось приготовление этого капризного бальзама, из-за которого Норемдан первый раз крупно поругался с королем. Они ругались до заката, но потом Ива сдался и пошел готовить целебный филабелон в четвертый раз.

Сейчас он радовался, что научился этому, поскольку его восстанавливающая сила действительно была поразительной. Средство влияло не только на наружные ткани, но на кости, сокращая срок срастания переломов в разы. Здесь в Микарде он смог приготовить филабелон со второго раза и сразу применил его на крыле валькирии, предварительно зафиксировав трещины и разломы деревянной доской, которую он прибил к железным перьям надежными гвоздями. Заживление проходило стремительно, отчего между перьями постоянно выделялась толстая пена. Она могла спровоцировать новое воспаление, поэтому Ива тщательно убирал ее веником. Едва он брался за метлу, валькирия забивалась в угол и прятала больное крыло за спину. Ива, правда, потом научился неожиданно завладевать ее крылом, вставал в него и только потом доставал большую щетку или веник. Поскольку с лечением боль ослабевала, Клана вскоре перестала прятать крыло и позволяла Норемдану заходить на него и выметать коросту.

Оставалось только проверить, всё ли готово к приему государя. Прежде всего, Ива сходил посмотреть, полностью ли разобрали обломки того сарая, на котором он выместил свою ярость во время наступления. Он приказал разобрать его на дрова, а двор подмести, не желая, чтобы памятник бессмысленного разрушения стоял на видном месте. Его челядинцы уносили последние венцы. Сгоревшую башню воины после долгих уговоров согласились засыпать землей, которую приходилось возить на санях от горячего источника, бившего у реки за замком.

— Непонятная и тяжелая работа, милорд, — твердили старшие ратники, следившие за выполнением приказа, если встречали его во дворе. Рабы и младшие отроки, напротив, казались увлеченными этим делом, искренне хотели угодить молодому господину и не спрашивали о назначении насыпи, но только подолгу задерживались у гейзера, поскольку он был им в диковинку. Они устраивали вокруг него разные забавы и кидали друг во друга снегом и теплой землей.

Ива молчал, ему не хотелось ничего объяснять — место пожарища казалось ему некрасивым и оскорбляло его эстетическое чувство. Когда холмик насыпали, он принес из леса голубую ель, вырубленную из земли вместе с корнями, и посадил на рукотворной горке, предварительно облив ее горячей водой. Вокруг разместилось несколько елочек поменьше. На следующее угро кто-то из арданских женщин украсил елку разноцветными лентами, как было принято у сильфов и лаплийцев на Рождество. Хотя Святки уже миновали, горка снискала всеобщее одобрение. Ее припорошило снегом, и деревья ярко выделялись среди унылого каменного двора своей ядреной зеленью. Арды называли насыпь «садиком тана Иваса», а валькирия часто приходила смотреть на разноцветные ленты…

Ива в который раз поднимался на башню, чтобы посмотреть, не едет ли король. В понедельник он заметил небольшую стайку волков, пересекавшую русло Отисны в узком месте. Сейчас кругом расстилалась только снежная пустыня. Сколько хватало глаз, везде лежал снег. У реки начинались скалы и низкорослые кедры, с другой стороны тянулся лес, струящийся вдоль горизонта голубоватый змейкой. Окинув взором знакомые окрестности, Норемдан вернулся в свои покои. Камин был жарко натоплен, постель опрятная с чистым ковром сверху. Видно, что здесь побывал Дан. Нигде не было видно ни грязных следов, ни разбросанной конской упряжи. Едва Ива открыл дверь, Дамиан бесшумно выступил из оружейной и, не давая возможности наследить на ковре, стал счищать с ивиных сапог снег и землю. Норемдан дождался, когда он закончит, и прошел к столу у окна, где появилась латинская Библия. Дан беззвучно исчез, но потом появился снова с большим светильником, в котором горело восемь плошек с тюленьим жиром. Ива успел притерпеться к их запаху. Здесь в Ардане зимой без него было не обойтись. Невольник поставил светильню на стол. За окном смеркалось.

Сама собой Библия открылась на Книге Иова. Это была первая книга Святого Писания, которую Ива прочел сначала до конца сам. По Евангелию и Псалтири он учился писать, но узнал их полностью только когда жил около года в университетском городке в Медефорде. Про страдания праведного Иова он прочитал еще в детстве. Ему тогда не всё было понятно, но захватил сам поэтический строй книги. Он запомнил несколько понравившихся ему мест и пропевал для себя под арфу. Даже показывал свои сочинения матери. «Какой необычный выбор, душа моя», — сказала она тогда и прижала его к своей груди. Ласкала же дольше и не совсем так, как обычно. Потом он много раз перечитывал эту книгу, но любил начинать с конца, где Господь Сам разговаривает со Своим праведником и рассказывает о величии Своего мира, а потом возвращает Иову здоровье, семью и все другие радости.

В этот раз он не стал читать, но только смотрел на буквы и они ему казались частым лесом, стоящим в снегу. Он потерял Кримхильд, потому что был неправ перед ней. Он был виноват перед ней виной человека неспособного оценить высокое. Не имел он никакого права связывать себя с ней, тем более считать ее своей, поэтому у него и отнялось то, чего он не был достоин. Наверное, уж он последний человек, который может роптать после этого. Теперь, когда ее не стало, он понял, чего лишился, поскольку теперь было ясно видно, что он утратил больше, чем имел. Его отгораживала от настоящей Кримхильд его чувственность. Он не мог посмотреть на нее без желания, и внешняя красота ее лица и всего не давала возможности до конца увидеть главное. Теперь она находится вне тела, но она не стала от этого хуже. Он чувствовал это всем своим существом. Всегда подверженный страсти, он не узнал того, чего она не открывала, и это было именно то великое, чего он лишился. Конечно, когда она была рядом, и он мог слиться с ней, это было самое лучшее из земного, но сейчас он хотел ее и без этого, потому что она открылась ему совсем по-другому. И это другое было значительнее, слаще, выразительнее прежнего, потому что как-то связывалось с Богом, Который был Автором Кримхильды и оставил в ней Самого Себя.

Постепенно он стал думать о государе и понял, что здесь допустил ту же ошибку. Он был страстно привязан к нему и обращал внимание больше на внешнее. Но он был далек от него, поскольку не сливался и не совпадал с ним в главном. Эдан был милостивым, а он — жестоким. Эдан прощал, а он мстил. Эдан во всем показывал чистоту мыслей, созидательность, а у него было больше тяги к распущенности и разрушению. Эти две величины никогда не сойдутся. Еще раньше ему казалось, будто он осознает свою вину и вот-вот исправится, но сейчас он стал понимать, что слишком слаб для этого. То, что он уже стал презирать в себе, было сильнее его — это было его собственное естество, которое в чем-то уступало, но поддавалось медленно. Представить себе свою победу он не мог за ее удаленностью от театра военных действий.

Но здесь вступало другое. Эдан принимал его таким, терпел, прощал; любил, правда, отчитывать, наказывать даже, но это только приближало к нему- не отдаляло. Этим он показывал, что любит до ревности, а не просто благоволит. Ива стал приводить на память последние свидетельства расположения короля к нему. И убеждался в их правдивости и действенности.

Он вспомнил, как они оказались в Лоднепе без средств, одетые в рубища. Нигде нельзя было достать пищи, поскольку лес, который они покинули, не отличался богатством, и у них не было оружия, чтобы охотится, а деньги и вещи остались у разбойников. Эдан мог продержаться без еды еще долго, но Ива, непривычный к такому полному голоду, очень страдал. Он едва мог идти от головокружения, а внезапная слабость, настигшая его в самое неподходящее время, смущала его до отчаяния. Он не хотел признаваться в этом королю, но Эдан и так всё знал. Он невозмутимо направился на рыночную площадь и сказал:

— Если мы будем искать, где заработать, ты совсем ослабеешь. Позволь, я попрошу для нас с тобой милостыни.

Ива был сражен этим совершенно. Он чувствовал, что сам не в состоянии просить милостыни даже под страхом смертной казни, а представить себе, что государь ради него пойдет на такое унижение, казалось святотатством. Он убеждал короля отказаться от затеи, но в самый разгар полемики его закачало. Чтобы не упасть, он ухватился за Эдана.

— Вот что, душа моя, — воскликнул государь, — ты принимаешь всё слишком близко к сердцу. Спрячься вот здесь под навесом. Ничего страшного с нами не происходит. Через некоторое время мы сможем съесть немного хлеба, и твое настроение изменится.

После этого Ива сидел в своем укрытии и смотрел, как Эдан стоит на рыночной площади возле церкви с протянутой рукой. Некоторые, особенно женщины, подавали ему охотно. Он каждого благодарил низким поклоном. Кто- то бросал ему медяки в грязь. Он тщательно собирал их, отирал о рукав рубища и складывал в холщевый мешок у пояса. Какие-то парни стали потешаться над его мощным сложением и высоким ростом, но ничего не подавали, а только кричали: «Иди, битюг, поработай. На тебе же пахать можно, а ты здесь только всем глаза мозолишь». Они стали прогонять его от церкви. Эдан отошел в сторону, но обидчики не унимались. Увидев его кротость, парни принялись дергать его за одежду и пинать. Ива хотел вмешаться, но когда встал на ноги, его стало мутить. Тут подошла пожилая женщина и начала укорять шутников: «Несмысленные! Ни стыда, ни совести! Разве можно убогого обижать? Он и постоять за себя не может, детинушка безответный. А вы, нехристи, и рады! Вот я вас!» — и старушка замахнулась на мальчишек клюкой. Потом в церковь прошли паломники из воинов (многие были изувечены), каждый подал Эдану по медной монетке и было видно, что они просят его помолиться о них. Дальше Ива видел, как двое спорили о государе. Один хотел пригласить странника в свой дом, а другой возражал. «Разве ты не видишь — это благородный рыцарь под обетом покаяния. Он потому тут и стоит», — говорил один. «Вечно придумаешь небылицу. Это беглый монах, уже забывший место, где его постригали». Наконец для Ивы пытка закончилась. Король пересчитал деньги в сумке и направился к хлебной лавке. Булочница продала ему ковригу белого хлеба и еще подарила несколько сладких крендельков. Государь поблагодарил девушку низким поклоном и понес добычу своему оруженосцу.

Они сели в тени возле колодца, но Иве сначала казалось, что он не сможет подкрепиться этим священным хлебом, полученным такой ценой. Эдан, однако, сам разломил хлеб и стал кормить Норемдана из собственных рук. Потом на остатки сбора Ива предложил взять напрокат в балагане арфу и сел играть у постоялого двора и петь сначала разбитные песни (хоть их и слышал король), а когда собрался народ, привлеченный веселыми звуками, — тогда настоящие оэды и саги. Заработал кучу денег. Какой-то знатный рыцарь даже приглашал его петь у себя в трапезной, но Норемдан отказался, и они с Эданом пошли в хороший трактир и купили себе большой обед и вина…

Потом Ива вспомнил, как они жили с государем, рыжим Зигфиндом и горбуном Павилой в лесу. Эдан каждый день рассказывал про целебные коренья и травы, про составы и строение человека, а Ива лечил Павилу и противного Зигфинда. Горбун раньше, чем поправился, исполнился к королю и его оруженосцу любовью и благодарностью. Он никак не мог простить себе, что примкнул к их гонителям и, не решаясь спросить, кто они такие, относился к ним с благоговейным ужасом, хотя Эдан не показывал никакого чуда. Зигфинд, напротив всем был недоволен. Он сидел со своей сломанной в двух местах ногой в особом гнезде из мха — тощий и жалкий — и требовал себе внимания каждое мгновение времени. Ива совершенно извелся с ним, поскольку он то требовал, чтобы его несли на солнце, то чтобы прятали в тень; ему было то душно, то тоскливо, то голодно. Сегодня ему не подходила одна пища, а завтра уже была нужна другая. Свой перелом он пестовал, как любимого друга, и Норемдан при всем своем благодушии не мог ему угодить. Наконец, рыцарь покрыл своего питомца отборной саарской бранью и закрыл его гнездо шалашом из веток, чтобы зануду не было видно. Зигфинд стенал из-под шатра, жалуясь на духоту, но Ива был непреклонен.

Потом с охоты вернулся государь и приказал убрать балдахин и попросить у противного нытика прощения. Ива отказался, и они стали препираться с королем. Норемдан в сердцах повышал голос и предлагал многие аргументы, доказывающие, что он не только не должен просить у своего подопечного прощения, но вообще не должен был в течение двух недель исполнять его капризы. Тогда Эдан, изрядно побранившись в свою очередь, внезапно выхватил меч:

— Защищайся, — сказал он своему оруженосцу, — если проиграешь, сделаешь по-моему.

— Никогда не покорюсь, — отвечал Норемдан, тоже обнажая свой клинок.

Этот поединок Ива потом любил вспоминать как свидетельство особого расположения государя к нему. Эдан бился левой рукой, чтобы придать сражению тяжести. Норемдан сначала не хотел сражаться всерьез, чтобы случайно не поранить короля. Но потом Эдан его раззадорил. Он, правда, не мог прорваться к нему сквозь сияние клинка, которое, как только Ива разошелся, стало скрывать от него лицо государя. Он хотел преодолеть это сияние и увидеть Эдана, но у него ничего не получалось. Вот он уже бьется изо всей силы, однако, сквозь огромный радужный отблеск ничего определенного нельзя различить — только контуры. Как выглядел поединок со стороны неизвестно; Павила и Зигфинд смотрели, не отрываясь, и после делились впечатлениями, хотя сияния не видели. Наконец, Норемдан начал просить пощады, но государь не отпускал его.

— Я уже сдаюсь, мой король, — повторял оруженосец, — опусти свой меч, чтобы я мог опустить свой.

— Ты уже сдаешься, а я еще нет, — смеялся Эдан из сияющего облака.

— Государь, пощади, я не могу больше, — просил Ива.

— Если так, почему же ты продолжаешь битву?

Ива упал на землю.

— Настоящий рыцарь бьется до конца, — промолвил король. — Сделай хоть один удачный выпад.

Оруженосец послушался и вдруг поранил Эдану голень. Испуганный своим деянием, он выронил меч.

— Ты, правда, настоящий дракон, Ива, — смеялся государь откуда-то сверху. — Поразишь уж если не в главу, так в пяту.

Да, тогда весело было, спокойно и Эдан был рядом. Норемдан снова посмотрел в окно на снег, а потом в книгу.

«Господь отвечал Иову из бури и сказал: Где был ты, когда Я полагал основание земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? Или кто протягивал по ней вервь? На чем утверждены основания ее, или кто положил краеугольный камень ее, При общем ликовании утренних звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости? Кто затворил море воротами, когда оно исторглось, вышло как бы из чрева, Когда Я облака сделал одеждою его и мглу пеленами его. И утвердил ему Мое определение, и поставил запоры в ворота, И сказал: «доселе дойдешь и не перейдешь, и здесь предел надменным волнам твоим»? Давал ли ты когда в жизни своей приказание утру и указывал ли заре место ее, Чтобы она охватила края земли и стряхнула с нее нечестивых; Чтобы земля изменилась, как глина под печатью, и стала, как разноцветная одежда…»

Ива закрыл книгу, в комнате стало совсем темно. Дан принес ужин и стелил новую постель. Завтра будет новый день. Можно будет опять ждать Эдана.

Наступило воскресенье, Ива снова поднялся на башню и смотрел на снег. Сначала ему показалось, будто вдалеке — звериная стая, но потом он понял, что это люди. Арды всего один раз после взятия крепости подходили к Микарду и, видимо, не знали, что он взят. Норемдан приказал тогда стрелять со стен, а сам сделал вылазку со старшими воинами дружины. Ночью волки всё убрали, а утром выпал снег и снова стало казаться, словно люди в этой пустыне не появляются.

Ива стал вглядываться в горизонт. У ардов могло быть больше саней и лыжников, здесь он ясно различил всадников. Сначала он хотел послать стремянного на посты, чтобы лучники на стене приготовились к бою, но потом увидел, что кавалькада не особенно многочисленна, и что воины движутся по руслу Отисны — мирному санному пути. До второй битвы с ардами эта дорога была очень оживленной. Санный путь вел в Тандару, торговый Coper на перепутье дорог и Северную столицу Тордах. Ива стал смотреть, нет ли с воинами каравана на полозьях и флага мирной торговли. Он увидел только одни сани, а потом в первых лучах зари блеснул золотой стяг Эдана.

Ива сбежал со стены.

— Король едет, — сказал он стремянному. — Дай знать дружине.

Пока он бегал по дому с распоряжениями, на стенах затрубили позывной королевского Альпи. Проследив, чтобы в комнатах короля, где печи толпились постоянно, еще подожгли дрова в каминах, Ива устремился на кухню.

— Король едет, — сказал он арданскому повару.

— Наш или ваш? — осведомился тот, помешивая в кастрюльке особый омлет из диких мороженых яиц.

— Конечно, наш.

— Ну, тогда — биточки по-алантайски с кремовым соусом.

Ива еще раз взвился на стену. По руслу замерзшей реки скакали рыцари личной охраны государя. За ними скользили длинные арданские сани, в которых под оленьими шкурами сидел Эдан в черной одежде, расшитой серебром. На нем не было ни шлема, ни кольчуги. Во время Офиманского путешествия король, наконец, признал за благородным бароном Альбандреем и его витязями право открыто сопровождать его. Это произошло после того, как Эдан вместе со своим оруженосцем четырежды отбивали у арданского конвоя кольтанских пленных, но арды (те же самые), легко реабилитируясь после сражения с Эданом, нападали снова и снова. Хотя к тому времени странствующие рыцари уже вернули себе своих коней и приобрели снаряжение, битва с Эданом на офиманских дорогах только исцеляла противников, тем более, что король под конец уже не пользовался мечом, но только разгонял преследователей ударами пеньковой веревки. От этого враждебные рыцари неизменно приходили в неописуемый ужас и разбегались, но потом появлялись снова. Сами пленные не могли отстаивать своих прав на свободу, поскольку представляли собой сплошной лазарет, оставленный на попечение Норемдана, который не успевал следить за ранеными и помогать королю в битвах. Наконец, вперед выступил благородный сэр Альбандрей, который вместе со своими витязями всегда находился рядом с государем, но прятался в густых зарослях, опасаясь его гнева. Он дерзновенно победил всех ардов, после чего ивин лазарет возрос втрое, а король торжественного пообещал рыцарям собственной охраны, что больше не будет их притеснять и позволит открыто сопровождать его везде, где им только вздумается.

В Микарде открыли ворота, и Эдан со свитой въехал во двор, остановившись напротив холмика с голубыми елями. Ива и норемданские бароны приветствовали короля боевым возгласом клана Альпи. Государь изъявил желание сначала пойти в церковь на службу.

Всё утро радость от встречи с государем переполняла Норемдана. За трапезой Эдан посадил его рядом с собой и расспрашивал в официальном ключе о взятии крепости. Ива докладывал обо всем четко без лишних деталей и смущения. Это смущение, перед королем, которое было ему так свойственно раньше, уступило место более глубокому чувству. Раньше он робел и краснел, если знал, что совершил в отсутствие короля недостойные поступки, но сейчас у него больше не находилось силы для этого, потому что ему больше не казалось, что он вот-вот исправится. Напротив, он видел свою несостоятельность как преступную немощь, которую он не смог преодолеть в очередной раз. Внутренне он ожидал, что король наедине выразит свое отвращение по-поводу его издевательства над Ктаной, и готовился к этому с болью в сердце.

Но вот они остались одни, сели рядом у камина в покоях короля, и Дан подавал горячее вино с пряностями, а рыцари личной охраны стояли открыто снаружи в коридоре напротив королевской гридницы и радовались, тихо напевая свою любимую песню про Смелого Лесли:

Отважный Лесли не сплоховал,

Когда появились враги,

Но всех победил и всех раскидал

Одним мановеньем руки.

Не струсил он, встретив двух троллей в лесу,

Но тоже их победил,

А все потому, что любил он жену —

Прекрасную Лильду любил.

Эдан казался в этот вечер нестерпимо милостивым. Он благодарил Иву за доблесть в самых задушевных выражениях, рассказал как Бармальдан с северянами вошел в Тандару, надеялся на скорый и благополучный исход войны. Беседа завязалась, и одна тема сменяла другую. И вот король уже говорит о Кримхильд и рассказывает о ней то, чего Норемдан не знал. Увиденная глазами Эдана, она предстала лучшей, достойнейшей. Король описывал черты ее мужественного характера, незнакомые Иве, рассказывал случаи из ее жизни — смешные и невероятные или печальные. Но всегда она поступала мудро и смело, и Норемдан понимал, что ей не нужно стыдится своих поступков. Этот разговор не усиливал ивиной скорби он, казалось, рассеивал ее, наполнял представление о возлюбленной — скорее, о близком и дорогом друге — новым смыслом. Государь упомянул о ее погребении и тех воинских почестях, которых она удостоилась. В тот вечер Эдан еще говорил о прибытии в замок кольтанской части войска (сильфы и динды встали вокруг Тандары). На днях ожидали подкрепления из Офимании, поскольку по слухам войско короля Бальтазара после долгих приготовлений вступило на перешеек.

— Я хотел бы дать тебе важное поручение, — промолвил король грустно. При этом его лицо было настолько печально, что у Ивы сжалось сердце. Король хотел послать его в Тордах на переговоры с арданским королем вместе с лордом Эремхейдом Черным.

— За чем же дело стало? Думаю, мы справимся, сир. Граф Норский хорошо говорит по-ардански, а я прекрасно помню старые условия Великого Северного раздела, когда лаплийский берег и Белые Арды находились под властью саарской короны.

Эдан засмеялся в ответ, но глаза его были чрезмерно синими для такого веселого смеха. От их взгляда у Ивы заболела переносица.

— Ты не должен меня обвинять потом, что я — потомок вещих конунгов — не предвидел исхода. Мне Господь многое открывает о людях, которые отвечают на мою любовь. Я не могу знать всего, не должен. Надеюсь, что твое присутствие на этих переговорах… Впрочем, не буду рассуждать о том, что скрыто от меня.

Они еще долго разговаривали, но не о войне, а о приятных вещах, и еще больше просто молчали вместе. Король потом читал какую-то книжку, а Ива только смотрел на огонь. Дальше таких вечеров было много, и один был лучше другого. И так продолжалось до тех пор, пока не пришел Эремхейд Черный с большим кольтанским войском.

Микард едва вместил всех, несмотря на то, что являлся самой крупной сторожевой крепостью в этой части полуострова. Все комнаты и помещения были заняты, и Норемдан не раз пожалел о разрушенном им сарайчике. Пленных ардов пришлось определить в амбар, но они боялись валькирии, и собирались жить на улице. Ива достаточно долго уговаривал их на ломаном арданском (он немного освоил язык во время похода), убеждая в безвредности Ктаны.

— Только не дразните ее, и тогда всё будет хорошо, — заключил он.

Для спокойствия пленных он приказал отделить Ктану загородкой. После этого выздоравливающая валькирия часто стояла у забора и смотрела, чем занимаются арданские воины в своем углу. Они вскоре привыкли к ней и махали ей в знак приветствия утром и вечером. С наступлением февральской оттепели она улетела.

Ива собрался в дорогу быстро и, когда они с Эремхейдом сели в сани, у него в голове ничего не происходило. Чувство глубокого отдыха и умиротворения, возникшее от общения с королем, наполняло все его существо. Государь превозносил перед другими воеводами его победу, говорил, что взятие Микарда — переломная точка всей войны, и Норемдан радовался, что его служба у государя принесла хотя бы один понятный и действенный результат.

Сначала они ехали молча, лежа в длинных арданских санях под оленьими шкурами. Езда казалась быстрой и веселой. Они неслись по гладкому руслу реки прямому, как кисейное полотно. Можно было на ходу смотреть, как мелькают наверху россыпи мелких облаков. В этой части Арданы небо почти всегда было гладким и либо затягивалось сплошной снеговой тучей, либо блистало нестерпимой космической синевой. Сейчас, когда начались редкие оттепели, наверху стали появляться облака, но они представлялись незначительными, точно нитки жемчуга. Вечером еще в крепости Ива несколько раз видел северное сияние, но оно было совсем слабым и бедным, слегка мерцающим зелеными переливами, как развевающаяся на ветру шелковая ткань. Но на подступах к Сорегу северное сияние сделалось богатым, словно перламутровая раковина. Ива больше не лежал под шкурами, но сидел, чтобы лучше видеть. Эремхейда, казалось, эта красота не трогала. Он угрюмо лежал на спине и мех голубого песца, окружавший его лицо, делал его профиль темно-охряным, а глаза — небесно-сумеречными.

За Сорегом русло стало плавно поворачивать на восток. Первую ночь пути послы провели в санях, над которыми слуги Эремхейда раскинули кожаный шатер. Коней распрягли, покрыли их долгополой меховой одеждой и поставили под другим похожим навесом. На утро со стороны Тордаха пришло несколько арданских всадников и воины на лыжах. Граф объяснял, что так встречают посольство, но Иве это показалось странным. Потом он, правда, подумал, что Эдан мог предупредить о прибытии своих людей на переговоры письмом. Норемданские саары, принадлежавшие его свите, тоже выразили недоумение, но Ива успокоил их, процитировав часть положения о ведении переговоров из Правды короля Илиса. Оруженосец Эремхейда поменял штандарт Далемнор на мирный зеленый флаг, и Арды принялись запрягать в посольские сани оленей, которых привели с собой.

Путешествие по Большому санному пути продолжилось. На второй стоянке Эремхейд стал требовать лучших условий ночлега. Причем его каприз бросились удовлетворять арданские воины, бежавшие на лыжах позади поезда. Ива с любопытством смотрел, как они начали строить настоящий ледяной дом из слежавшегося снега. В кольтанском стане обычно сначала устанавливали шатер, потом покрывали его со всех сторон еловым лапником и сверху засыпали снегом. Здесь же вскоре среди пустыни появился круглый снеговой ковчег, напоминающий купол без основания. Норемдан был убежден, что внутри будет холодно, как в проруби. Эремхейд посмеялся его удивлению и после некоторых приготовлений пригласил зайти. Внутри были разложены шкуры и драгоценные ковры, а в середине устроен костер, дым от которого уходил в отверстие в крыше. Чаши с тюленьим жиром давали дополнительный свет и тепло.

— Располагайся, — промолвил Эремхейд, — чувствуй себя, как дома.

Ива снял оружие и опустился на ковер. Возле огня было жарко, поэтому он расстегнул свой соболиный полушубок и прилег под горящей плошкой, которая сразу напекла ему голову. Молодой саарский барон Альгарна появился, стоя на четвереньках в проеме, и спросил, нарочито обращаясь исключительно к Норемдану, не прикажет ли он принести ужин. Ива отказался, потому что от огненного жара его совсем разморило и потянуло в сон.

— Что-то ты потерял свой первозданный аппетит, Норемдан, — усмехнулся Эремхейд с другой стороны костра, — а я думал, что только у меня в дороге отбивает всякое желание застольного общения.

— Вы же всегда любили застольные общения, милорд, — ответил Ива сонно, — могли бы и сейчас побаловать себя.

Он с самого начала обратил внимание на то, что граф очень тревожен, словно постоянно изводит себя мучительным мыслями. Желая, чтобы он высказался, Ива добавил:

— Если вас что-то беспокоит, то это от недостатка солнца. Я тоже, когда долго его не вижу, делаюсь раздражительным, как тещина прорва. — Он повернулся на бок лицом к огню. Сквозь прозрачные нитки пламени проступала сумрачная тень Эремхейда с острыми скулами. Его глаза казались особенно большими из-за глубоких теней, которыми было изрыто его жесткое худое лицо. Он засмеялся на ивины слова мелким беззвучным смехом. Словно желая переменить тему, он сказал вполне дневным голосом, который появился у него впервые после полунощных интонаций, не нарушаемых в течение всего их краткого путешествия:

— Что тебе приказал передать Эдан? Каковы условия с нашей стороны?

Ива достал из-за пазухи свиток и безмолвно протянул его собеседнику через костер, слегка опалив шерстяной раструб вязаного рукава.

Эремхейд лихорадочно развернул пергамент и жадно пробежал его глазами.

— Но здесь нет почти никаких требований. Только мирный договор на двенадцать лет и обмен пленными. — Эремхейд казался озадаченным.

— Только это. Государь больше ничего не приказывал, — проговорил Ива безмятежно и закрыл глаза.

— Значит, ты думаешь, — сказал граф напряженно, и от этого напряжения в его голосе Норемдан совершенно проснулся, — ты думаешь, мы едем в столицу, чтобы подписать договор об обмене пленными?

— Я — да, — отозвался Норемдан. Он продолжал лежать и смотрел широко открытыми глазами на ноздреватую поверхность льда, которая проходила прямо над ним зеленоватым сводом, не принявшим от огня даже испарины, но слегка расцветшим кристаллами свежего инея.

— Зачем же еду я? — спросил Эремхейд жестко, ища взгляда собеседника.

Норемдан приподнялся на локте и посмотрел ему прямо в глаза, а потом сказал то, что вдруг почему-то стало ему понятно с неотступной очевидностью:

— А вы едете, чтобы остаться жить в Ардане и служить королю Ирду, милорд.

Эремхейд сильно вздрогнул, и пламя костра зашевелилось в другом направлении, чем раньше.

— Откуда ты знаешь? — спросил он ночным голосом. — Это тебе Он сказал?

— Нет, государь мне сказал, что он ничего про вас не знает, потому что Бог открывает ему только о тех, кто отвечает ему на его любовь.

Поскольку Эремхейд молчал, Ива добавил, чтобы быть более понятным:

— Вы для него темная лошадка, милорд, это я хочу сказать.

Граф усмехнулся; он выглядел смущенным, из-за этого в его чертах приступило нечто неуловимо детское.

— Что ты все время твердишь «милорд, милорд». Мы ведь ровня с тобой. Ты даже превосходишь меня своим родством.

— Я говорю так, поскольку вы превосходите меня возрастом, а потом я — младший сын моего отца.

— Но твой отец погиб, как я узнал недавно, а старший брат лежит на смертном одре.

— Он лежит на одре, но не на смертном, — ответил Ива спокойно. Цинизм и отсутствие малейшего представления о деликатности в Эремхейде его нисколько не удивили. — Я сам занимался его ранами и имею о них исчерпывающее представление.

— Тем более, раз ты младший брат, неужели тебе не хотелось бы возвыситься до королевского достоинства, которое тебе свойственно по рождению, как и любому из Норсмданов. Но это достоинство справедливо унаследует только наиболее доблестный. Неужели бы тебе не хотелось?

— В обход моего дяди Галахарда и старшего брата — нет.

— Это потому тебе так кажется, поскольку ты не испытывал той сладости, которую дает настоящая власть.

— И что же она такое дает, чего бы я не мог получить и без нее?

— Всё. Что ты, например, любишь больше всего?

— Лежать с красивой девчонкой, — не задумываясь, ответил Ива.

Эремхейд взорвался заразительным смехом, который звучал странно в тесном пространстве сугроба, где они сидели.

— И это всё? — спросил он, немного успокоившись.

— Из земного, это — всё.

— А что, у тебя есть и небесное? — проговорил граф надменно.

— Не знаю, небесное ли это, но оно превосходит всё лучшее в разы. Я узнал о нем, когда стал лечить людей, но не просто из-за них — это как-то связано с Его Величеством.

— Ах, вот как ты Его называешь.

— А потом, почему вы так уверены, что сотрудничество с королем Ирдом принесет вам славу? По-моему, он надует и нагадит, как всегда.

Казалось, лексика Норемдана и его спокойствие, немного выбила графа из его полунощной колеи. Его щеки приобрели более теплый оттенок, он с живостью возразил:

— Неужели ты думаешь, будто эта бездарная война принесет Эдану победу? Дважды его кольтаны бежали после битвы. И сейчас у него нет ничего, кроме Микарда.

— Ну, во-первых, кольтаны бежали только один раз, а сначала они вполне осмысленно отступили. А потом, Бармальдан взял Тан дару.

— То есть как?! Эдан ничего мне об этом не говорил! — Это заявление прозвучало настолько наивно, что Норемдан понял, что застал своим известием врасплох.

— А почему, собственно, он вам должен всё докладывать, — промолвил он с миролюбивой обыденностью в голосе, — вы же и сами не всё ему рассказываете. Наверное, он, к тому же хотел, чтобы вы услышали это от меня в наиболее подходящий момент.

Эремхейд стал нервно кусать губы, и Норемдан понял, что он заколебался.

— Послушайте, ваша светлость, да наплюйте вы на этого забубённого Ирда: пусть он идет под откос, со своим мировым господством. Не ездите к нему совсем. Завтра прямо садитесь на коня и вернитесь, пусть он потом шлет вам эпистолу за эпистолой. А проведу переговоры я один, в точном соответствии с волей нашего короля, и мы вернемся домой и будем жить долго и счастливо.

— Но здесь его люди, — ответил Эремхейд дневным голосом, заражаясь от Ивы его тоном ни с чем не сравнимой уверенности, — и я не могу просто так вернуться.

— Подумаешь, эка важность. Вас смущают мелочи, милорд. Этих парней — по-моему их не больше двенадцати…

— Четырнадцать.

— Да я их сейчас свяжу так, что они и не заметят, положу в санки, и отправим их в надежное место. А вы, если стесняетесь государя, поезжайте не в Микард, а в Тандару к Бармальдану. После сделаете вид, будто всё так и было задумано.

— Ну, ты ловок на советы! — усмехнулся граф.

— Мировое господство лезет вам в голову, милорд, поскольку вы неженаты. Женитесь, и вся эта химера вылетит из головы, точно она там никогда не ночевала. Только не берите робкую, а посватайтесь к задиристой, например, к леди Эстель. Чем не пара для такого, как вы? Она быстро приведет вас в чувство: будет вам ставить пиявки после похмелья…

Эремхейд, задушенный смехом, который охватил его с внезапностью эпилептического приступа, замахал на него рукой.

— А что, — продолжал Ива невозмутимо, — я сам могу посвататься от вашего имени. Уломаем ее, и не такие, как вы, находили себе пару под стать. Она ведь такая милашка, а своими издевательствами и придирками продлит вам жизнь на десять лет, вот увидите.

— Ладно, хватит, уморил уже так, что сейчас концы сдам, — отмахнулся от него Эремхейд.

— А если Ирду, что-то объяснить хотите, то, пожалуйста, я передам ему, что, мол, лежит граф Эремхейд раненый, поэтому приехать не может, а не выздоравливает, потому что жить не хочет.

— Как ты сказал?

— Да, какая разница? Ну, там жить он хочет, но приехать не может, потому что лежит раненый, но не настолько, чтобы после этого еще жить. Как-то так.

— Ладно, я буду спать, а ты как хочешь, — сказал Эремхейд, прерывая разговор.

— Ну, как — уже идти мне вязать арданских парней, или обождать?

— Скотина ты, Норемдан, все-таки.

— Ну, тогда спокойной ночи, милорд.

— Чтоб тебе провалиться.

Следующая часть пути прошла для Ивы не так радостно, как первая. Всю дорогу Эремхейда бил озноб и он просил Норемдана не сидеть, глазея по сторонам, а лечь под шкуры, чтобы ему было теплее. После этого Иве почти не была видна дорога и северное сияние, а Эремхейд начал его доводить разными ядовитыми шутками. Наконец, тот согрелся и заснул, а Ива остался на некоторое время предоставленным самому себе. Ему была видна только ровная пелена совершенно серого неба, по которому не пролетало ни одной птицы.

То, что беспокоило графа, было старо, как Саарское королевство. Эта идея Великого Витирима, объединяющего под триумвиратом правителей из клана Кирк Полунощную Ардану, Норские и Кольтанские земли и Саарский полуостров с прибавленной к нему Белой Арданой и северо-восточным Лаплийским берегом, будоражила не одно поколение норских и арданских государей. При Полунощном короле Иордане Властном образ легендарной империи почти осуществился, но тогда слабину дали Великие герцоги Нор, которые постоянно нарушали принятые договоренности и довели своей безалаберностью саарского и арданского правителей, до очередной распри и затяжной войны, после которой половина Арданы отошла Саарне, а земли Нор заселились арданскими баронами.

Ива ломал голову, как отослать назад свою свиту, не вызывая подозрений. С ним ехали лучшие рыцари его брата, верные вассалы его отца, и он не хотел их гибели. Можно было придумать какое-нибудь поручение или даже наврать, будто Эдан призывает их для чего-нибудь, или Горан поправился и желает их видеть. Последнее показалось Иве наиболее приемлемым, он даже подумал, что смог бы подделать почерк Горана, если бы в Тордахе ему дали хотя бы час свободного времени. Он стал прикидывать, что написать в мнимом письме брата и проверил, лежит ли его последняя записка у него в поясной сумке. Небольшой кусочек пергамента с печатью был на месте. Печать можно будет осторожно снять, а почерк сфальсифицировать, как раз плюнуть, показать письмо графу Терсу или даже барону Альгарне — и дело сделано. Это соображение снова настроило Иву на умиротворенный лад. Он прорезал кинжалом окошко в борте саней и стал сквозь него смотреть, как мимо проносятся, то кедровые стволы, то обледенелые камни. Иногда можно было видеть ограненные со всех сторон стелы из черного базальта, посвященные арданскому перуну — богу Главду, которому поклонялись некогда все народы древнего Витирима, а теперь — только северные арды.

Столичный прием был поразителен по своей роскоши. Ива не собирался предаваться унынию раньше времени. «Может, всё и обойдется», — думал он, садясь за стол с королем Ирдом, где он наелся вдоволь своих любимых и незнакомых, но потрясающих блюд, и от сердца смеялся выступлению забавных скоморохов и комических музыкантов. Эремхейд был чернее тучи, он не участвовал в веселье и разговаривал с Ирдом надменно и кратко, но Ива обратил внимание, что при дворе много его людей, причем не из свиты, а едва ли не всё норское войско, часть которого была слита с гарнизоном города. Когда саарские рыцари заметили это (они, правда, в отличие от Норемдана, не знали некоторых геральдических тонкостей, поэтому не понимали, сколько воинов графа находятся в Тордахе, принимая норские гербы, за символы короля Ирда), они стали холодны и нелюбезны с рыцарями из ближайшей свиты Эремхейда. Ива решил воспользоваться этим, поскольку его ни на минуту не оставляли одного, и он сомневался, что афера с письмом пройдет.

Во время очередного застолья он подкараулил момент, когда вспыльчивый и молодой барон Альгарна сказал какую-то явную дерзость старшему стремянному графа Норского. Тот не ответил на оскорбление и хотел сгладить недоразумение шуткой, но Норемдан сделал вид, будто возмущен до глубины души и гневен, и довольно громко потребовал через стол, чтобы Альгарна «взял свои гнилые слова назад и подавился ими». Тот с независимым видом молчал, тогда Ива, небрежно извинившись перед королем, словно был у себя дома, вышел из трапезной и отправился в свои покои, повелев позвать туда своих баронов. Когда он шел через весь зал с видом вепря, раздраженного засильем соперников, он слышал, как за столами с улыбкой говорили: «Ничего удивительного — эти саары всегда, как из деревни», «Святая непосредственность», «У них слишком молодой предводитель», «Сейчас достанется кому-то на орехи», «Эленгейм Буйный так же вел себя, говорят».

В покоях, отведенных Норемдану, было полно иноземных слуг. Он, нисколько этим не смущаясь, сел на возвышении в большое кресло и принялся бранить всех своих рыцарей в отстойнейших выражениях при большом количестве свидетелей. Он упрекал их в том, что они сеют разлад между своими в военное время и дошел до того (особенно когда появился родственник Тареибунда, герцог Тоно Аршвальд), что схватил графа Терса за грудки, слегка отрывая его от пола.

— Прошу вас, успокойтесь, ваша светлость, — промолвил с улыбкой родственник короля, не в силах побороть приступа веселости после одного витиеватого определения, которым Ива наделил главного виновника ссоры — барона Альгарну.

— Я не успокоюсь, — проревел Норемдан, пока это свора бездельников не отбудет в Саарну прочь с моих глаз.

— Но, милорд! — смущенно пролепетал благородный граф Терс.

— Не смей мне возражать, паскуда! Поверь, в гневе я страшен. Прочь отсюда!

Свои последние слова он произнес с таким видом, что сомневаться в их достоверности не приходилось. Рыцари затеснились к выходу. «Что за напасть на нашу голову», — слышал он с лестницы. — «Вылитый отец, покойный тан Эгехарт в молодости, Царство ему небесное». Убедившись, что саарских рыцарей никто не задерживает и что они расселись по саням, предоставленным услужливыми арданскими челядинцами, Ива вернулся за стол и провел прекрасный вечер с королем Ирдом, чье остроумие не знало границ.

Ни днем, ни ночью его не оставляли одного. С утра до вечера он вынужден был участвовать в застольях и развлечениях, а после полуночи был окружен потрясающими невольницами. Они были так красивы и так искусны в своей привлекательности, что он не только не находил в себе сил прогнать их, но даже заставить себя желать этого. Между тем, он понимал, — Таренбунд своими пирами и девчонками хочет довести его до скотского состояния и сломить его волю. Ива, однако, безмятежно плыл по течению. Он только отказывался пить много вина, а в остальном не противился пагубному гостеприимству. Через некоторое время даже ему стало казаться, будто он наигрался с красавицами на всю оставшуюся жизнь. «Смерть его была также гадостна, как и биография — напишет его мемуарист», — думал он про себя в третьем лице, лежа в объятиях очередной гурии. Иногда у него появлялась мечта из области несбыточных: появляется Эдан со своей веревкой и разгоняет всю честную компанию вместе с ее предводителем. Но это так, из области несбыточного. Днем он тщетно искал уединения и всерьез занялся поисками придворной церкви или часовни. Когда капелла нашлась, она оказалась закрытой и не разрушенной лишь в силу того уважения, которое Ирд испытывал к своему отцу — христианскому королю Ивасу Длинноволосому.

Потом прошла полоса торжественных приемов, Иве дали возможность выразить требования кольтанской стороны, но вместо прямого ответа и собственно переговоров Таренбунд стал углубляться в историю старого Витирима и рисовать красочные картины своей воображаемой империи, где Норемдану отводилось достойное место. Еще на уроках в Альпи Ива проходил тему «Значение исторических утопий в истории», когда отец Дормидонт предлагал аргументы к развенчанию различных ложных образов империи у римлян и византийцев, мифов о короле Теодорихе как наследнике ромеев и о возрождении Нового Витирима. Всех высказываний по последнему поводу Ива не помнил, но ему запало только утверждение о невозможности витиримского мифа из-за различия вер. Когда страны Северного моря были едины в своем язычестве, тогда еще эта идея могла иметь некоторые основания, но сейчас христианским государям Иберны и поклонникам бога Главда, которыми сделались правители Полунощной Арданы уже в нескольких поколениях, не сойтись.

Ива слушал вполуха и дремал. На то, что он спит, первым обратил внимание кельтский маг Кеннан Виневийде, которого Ива видел раньше на фестивале у Морганы. Он почему-то находился при дворе у Таренбунда и старался делать вид, будто он советник короля. Ирду самому было невдомек, что его красноречие не встречает бурного восторга у одного из его слушателей, и он попенял Норемдану на его невнимательность. Ива принял это к сведению, и стал спать на ирдовых симпозиумах с открытыми глазами. (Ночью он играл с девчонками, а днем ел и спал). Наконец, даже у Таренбунда стали возникать опасения, что это может продолжаться сколько угодно, поэтому он прервал свои познавательные мероприятия.

В тот же вечер Ива был представлен принцу-Дракону. Эта встреча действительно была яркой и запоминающейся. Для начала, Норемдан был обманут во всех своих ожиданиях. Он предполагал, что увидит какое-нибудь страшное чудовище, поскольку Эдан называл этого змея Древним Ужасом. На худой конец — драконьего младенца, держащегося за юбку матери, и лепечущего на ломаном арданском. Вместо всего этого в гридницу вошел стройный юноша, приятный и изящный, даже слишком приятный, как показалось Иве. При его появлении Норемдану вдруг сделалось понятно, почему он Древний Ужас. В его взгляде и звуке голоса было столько притягательной силы, что Ива в первые мгновения испугался за свой рассудок. При одном взгляде на принца он почувствовал себя в его власти с невозможностью противостоять или отрицать эту власть. Вокруг молодого Таренбунда едва различимыми контуром курился подлинный образ змея, но это был лишь ореол, слабо уловимое облако, которое Ива не сразу заметил. Ему было не до этого, поскольку при появлении Дракона и первых звуках его голоса Норемдан стал прикидывать сам про себя, рехнулся ли он и насколько. Озадаченный этими соображениями, он машинально протянул руку для приветствия, но раньше, чем наступило прикосновение, он столкнулся в воздухе с невидимой ледяной чешуей, которая делала змея недосягаемым.

— Ах, простите, всегда забываю про эту свою особенность, — промолвил змей и приложил простертую было руку к своим губам. — Могу лишь послать воздушный поцелуй своему брату.

Из разговора с молодым Таренбундом Ива, наконец, узнал, чего от него хотят. Поскольку граф Норский уже перешел на сторону арданского короля со своим войском и баронами, то и Норемдан должен сделать то же самое: брат его при смерти, после славной победы дружина боготворит своего младшего предводителя, именно саарам принадлежит слава двух значительных завоеваний — Микард и Тандара покорились совсем не Эдану и не кольтанам, а саарскому войску, которое теперь вполне может выступить в Тордах, для упрочения своей победы и для получения достойной награды. Норемданским саарам Ива должен отдать приказание сам. Галахардовы саары под командованием Бармальдана тоже устремятся в Тордах, когда Галахард узнает, что его сестра Королева Эдит умирает и хочет его видеть, а Бармальдану будет представлены доказательства того, что брат его сэр Оланд Ёсли жив, но умрет, в случае его отказа от союзничества. Сначала Иве подали письмо к Галахарду, написанное от имени Ивы Норемданского. Оно было составлено столь хитроумно, что Норемдан соскучился на середине и не смог дочитать до конца. Понял он только двойственность изложения: представлялось, будто Галахард вроде бы идет единолично завоевать последний оплот Арданы — Тордах со всеми своими саарами, включая бармальдановых людей, чтобы утвердить за Саарной принадлежащую ей одной победу, то он вроде бы уже и сам понимает, будто его сестра Эдит при смерти, и только его присутствие во дворце арданского зятя может прекратить напрасное кровопролитие, упрочить мир, поднять с одра королеву и т. д. и т. п. Иве очень понравилось лукавство стиля и ему стало жаль, что конунг не сможет прочесть эту эпистолу и посмеяться над ней со своими рыцарями, поэтому он даже хотел подписать внизу: «Дядя, прочтите это, вы просто умрете со смеху. Ива Норемдан из Полунощных Ардан». Когда он уже стал так подписывать, Кеннан Виневийде отобрал у него бумагу и значительно сказал, что ее следует подписывать по-другому. Потом ему вручили его приказ к дружине, стоящей в Микарде, где следовало вписать имя воеводы, который остался в крепости за старшего и поставить собственную подпись. Ива порадовался, что так легко выпроводил из столицы графа Терса, которому подобное письмо как раз и могло быть адресовано.

— Здесь всё так умно, что выходит глупо, — объяснил он свое нежелание подписывать вторую бумагу, — я бы никогда не смог так сочинить. — Потом под взглядом принца-Дракона он почувствовал непреодолимое желание угодить ему хотя бы на словах и добавил:

— Переделайте как-нибудь по-другому и я поставлю подпись.

— Возможно, вы сами напишете вашим доблестным воинам, ваша светлость, — с тонкой улыбкой промолвил герцог Аршвальд.

— А я — почти безграмотный, — ответил Ива, стараясь не смотреть на принца.

— Полноте, милый брат, — пропел змей своим чарующим голосом, — вы клевещите на себя из скромности. Всего несколько слов вашей рукой — долго ли составить приказ.

Его голос словно заползал в сердце и распространялся оттуда по жилам, как кровь. Ива чувствовал себя в таком безусловном и полном порабощении, что он на всякий случай еще раз окинул мысленным взором свой рассудок и, с сомнением убедившись в его относительном благополучии, решил немного помолчать в надежде, что ужас очарования как-то минует. Однако этого не происходило. Ему с отталкивающий силой нравилось в принце все: как он говорит, двигается, смотрит. Желание угодить ему охватило его с новой силой, несмотря на то, что страсть расположения смешивалась в его душе с отвращением превосходящим по накалу всё, что он когда-либо знал о человеческом отвращении. Эта странная двойственность и то насилие, которое он почувствовал над собой, стало перерастать в нем в тяжелую форму негодования. Он негодовал на занудного Ирда, на вкрадчивого мага Кеннана, на то, что вынужден был оскорбить своих рыцарей, что уже около недели ел какие- то непонятные блюда, неизвестно из чего сделанные, что он больше не вернется в Саарну, не увидит Эдана, не сможет исповедаться перед казнью, а все из-за какого-то Ирда, который не в состоянии насытиться властью, «чтоб он ею подавился». Не мог он осуждать только ночных красавиц: «девчонки всё равно хорошие, они сделали, всё. что могли, бедняжки». В конце концов, они были его единственными друзьями при арданском дворе. Не касалось негодование и змея. «Вдруг он действительно ищет моей дружбы, ведь мы с ним так близки». Ива продолжал молчать, но гнев в нем нарастал.

— Вы молчите, мой друг, — ласково улыбнулся Дракон, — я не буду вас торопить. Мне будет приятно, если ваше согласие будет исходить от сердца. Оставьте нас одних, — приказал принц присутствующим. — Оставьте нас и вы, отец, — добавил он тихо, обращаясь к королю.

Когда Ива остался один на один со змеем он вдруг вспомнил то ощущение, которое появилось у него, когда леди Эстель впервые лечила его ссадины кровью дракона — давно еще в Альпи: сначала этот ужасный смрад тления — курганной ржавчины и дегтя, и примешивается что-то еще — словно бы запах перекисшего вина, еще сладкий аромат — притягательный, как не знаю что. «Я не могу сказать ему “нет”», — подумал он. Крупная испарина выступила у него на лбу. Одна капля сорвалась и потекла по виску.

— Ну, я уже вижу, вы согласны, милый брат, — тихо проговорил принц и посмотрел Норемдану в глаза.

«Почему я должен ему что-то», — вдруг подумалось Иве, и гнев против всего этого противоестественного ужаса и несправедливости внезапно заполнил его существо. «Я знаю то, что в сто раз лучше этого принца, лучше самой жизни даже, и они хотят у меня это отнять».

— Вы согласны?

— Нет, — ответил Ива, прямо глядя змею в глаза.

Его ответ поразил принца, отчего его невидимая змеиная оболочка сразу материализовалась; Норемдан ясно увидел перед собой целую стену — громаду чешуйчатой брони, которая простиралась до потолка без видимого завершения. Через несколько мгновений Дракон пришел в себя и снова стал казаться человеком, но его ореол сделался ярче и выступал во мраке комнаты более резко. Ива теперь мог рассмотреть правую лапу змея, которая стояла ближе к нему, напоминая неровный каменистый кряж, и была украшена золотыми кольцами с рубинами и топазами, каждое из которых сверкало, как огненное колесо садовой шутихи. (Такой фейерверк Ива видел один раз на празднике в замке тана Эреодульфа).

Принц дважды хлопнул в ладоши. На его зов явились Кеннан Виневийде и Toho Аршвальд.

— Мне нужно переговорить с отцом. Брат пока свободен, — проговорил Дракон, милостиво кивнув Норемдану.

Ива понял, что все пошли в зал Совета, однако, в этот раз его туда не пригласили, но проводили в отведенные ему покои. Там семь юных прислужниц готовили для него купание, высыпая в теплую воду бассейна лепестки живых роз из оранжереи. Завидев его, русая Алдора — она ему нравилась больше других — приблизилась со своими ласками.

— Ты легко могла бы мне оказать одну услугу, — сказал он ей по-ардански, нежно ее целуя.

— Хорошо, я конечно исполню, всё, что ты пожелаешь, солнце моей молодости, если это в моих силах, — ответила девушка.

— Проводи меня к залу Совета, окольным путем, незаметно, я хотел бы послушать, о чем там толкуют.

Его интересовала собственная судьба и сроки ее исполнения; не успеет ли Эдан подойти к столице, пока эти умники умничают.

— Хорошо, с радостью, — согласилась Алдора. — Я прекрасно знаю этот дом и провожу тебя туда, где многое слышно, если говорят не слишком тихо.

Она оделась в широкую ризу из золотой парчи и меха, покрывавшую ее с ног до головы и они вышли из опочивальни в темный боковой коридор. Через потайные лестницы они достигли зала Совета, и оказались с обратной стороны его купола, над которым лепились кирпичные арки, и наружная кровля простиралась пологим парусом. Сквозь слуховые окна, огибающие основание, на площадку намело немного снега. Было очень холодно, и сквозь световой фонарь крыши виднелось совершенно черное небо, покрытое ослепительными звездами. Голоса внизу звучали слишком приглушенно. Ива только один раз разобрал слова мага Кеннана, говорившего на повышенных тонах: «Как вы не понимаете, государь, его высочество не сможет убедить его, поскольку князь Норемданский сам — дракон. Они с принцем ровня в этом отношении: на него не действует то, что безусловно подчиняет человека. Я узнал об этом по звездам и не могу ошибаться». «Что ты предлагаешь?» — взвизгнул король. Потом снова раздался гомон приглушенных голосов. Ива уже хотел идти, как вдруг ясно разобрал среди общего шума голос своего школьного приятеля Тесло Виневийде — кельтского арфиста. Он не смог понять содержания сказанного, но после этого открытия у него на душе стало совсем скверно. Этот прекрасный высокий тенор невозможно было ни с чем спутать.

— Вот что, родная, — обратился он к Алдоре, которая дрожала под своей меховой накидкой. — Если ты так легко проводила меня сюда, может быть, ты подскажешь мне, где находится выход, чтобы мне уйти отсюда совсем.

— Я знала, что ты спросишь об этом, мое солнце. Единственный выход, который тебе доступен, это выход через крышу. Я могу его тебе показать, но побег, скорее всего, будет невозможен, поскольку дорога слишком трудна.

Она провела Норемдана по узкой лестнице, витиеватой, как кривая пружина, и они вышли на вторую окружную площадку, опоясывающую другой купол. Здесь слуховые окна располагались выше, но не все находились над отвесной стеной. Два из них выходили на конек цельно-бревенчатой кровли. Они попрощались. Ива полез в окно, предварительно разогнув железные перемычки. Пока он поднимался наверх по деревянным ребрам купола и ломал металлический ставень, Алдора стояла внизу и смотрела. Когда он протиснулся в проем, подтянувшись на руках, он увидел ее, далеко внизу, словно маленькую блестящую горошину на дне золотомойного желоба, и слышал, как она прошелестела мехом по снегу и скрылась в воронке лестницы.

Кровля была покрыта тонким слоем инея и снега, но была слишком острой. Ее скаты шли почти отвесно, поэтому Ива лег на живот и пополз по коньку крыши вперед. Ниже сразу показались другие строения и деревянный водосток из цельного ствола молодой лиственницы, спускающийся косо на смотровую площадку нижнего терема. Отсюда стала видна снежная равнина и стена города, на которой торчали голые ветки терновых кустов, посаженных вдоль стрелковой площадки на всем протяжении укреплений так, что Тордах казался опоясанным терновым венцом. Ива искал подходящего спуска. Сначала он не видел возможности покинуть нижний терем и собирался уже перебраться на соседнюю крышу и искать спуска там. Но вдруг справа от него открылся круглый шлюз, который он принимал за странную дверь в отвесной стене, и в искусственное русло, казавшееся до этого мощеной улицей, повалила теплая вода из дворцовых бань. Каменный простенок быстро заполнился густым паром и водой. Ива понял, что в термах меняют воду в большом бассейне. Он спрыгнул со смотровой площадки в поток и вода понесла его к открытому каменному устью, выходившему в обледенелый черный двор. Ива упал на лед, захлебываясь напором воды, валившей сверху, и некоторое время барахтался среди пара и нечистот, которыми был заполнен дворик. От постоянного слива горячей воды, здесь были видны проталины живой земли, и пока Ива выбирался оттуда он приобщился и земле, и воде в достаточной степени. Выход нашелся сразу: это была маленькая лестница, ведущая в сторону кухонь. Здесь находилась новая смогровая площадка и новый спуск. Он проходил по пандусу из черного базальта, доступ к которому преграждали деревянные ворота, сложенные из крестообразно положенных бревен, сцепленных между собой обоюдными деревянными пазами. Ива вынул одно бревно, протиснулся сквозь зазор и пошел вниз по пандусу. Одежда на нем сразу обледенела, но он почти не чувствовал холода, только задубевшая ткань язвила шею и запястья, и почти сразу натерла до крови. Пандус переходил в дорожку, облитую черным битумом поверх брусчатого настила, выходившую за пределы дворца. Здесь в наружной стене находилась крошечная калитка, которая была открыта. Норемдан очутился в городе, на улицах было безлюдно. Ночь казалась светлой из-за ярких звезд и величественного сияния, разливавшегося на западе, как переливчатая песня. Ива пошел вдоль стены, но его заметили часовые дворца. Он понял, что наверху поднялась тревога, и побежал, не зная нужного направления. Пленник хотел добраться до городского укрепления в надежде как-то преодолеть его, попасть на равнину и либо спрятаться там в снегу, либо зайти в один из языческих склепов, которые он видел со смотровой площадки. Погоню он слышал постоянно, но преследователи не знали, куда стремиться, поэтому все бежали по собственному усмотрению. Ива, виляя по подворотням, наткнулся на нищего мусорщика с тележкой.

— Куда, сынок, так торопишься? — спросил он участливо. — Ищешь, где спрятаться, воришка?

— Да, дедушка. Помоги, если можешь. Милость твою до конца жизни не забуду.

— А заходи в гости, здесь недалеко, — засуетился старичок, пристально рассматривая Норемдана, когда услышал его неправильную речь с иностранным выговором.

Мусорщик провел рыцаря в свою хижину и посадил у огня. Ива сквозь оконце видел, как по улице пронеслась стража. Вскоре все стихло.

— Можешь теперь идти, не бойся, — проговорил старичок, высовывая на улицу свою седую головку на худой шее. — И вору тоже иногда и покушать хочется, и обновки себе купить, не все же в сточной канаве валяться. Правильно я говорю, сынок?

— Правильно, батенька, пусть Господь будет к тебе щедр и милостив. — С этими словами он протянул своему спасителю кошелек, расшитый золотыми и сапфировыми низанками.

— Нет, что ты, я ворованного не беру, а потом за милость не платят.

— Я это не украл, это мне мама дала. Он пустой, но сам по себе дорого стоит. Конечно, это не плата за милость, я просто хотел бы у тебя купить вон ту длинную веревку. Без нее мне не выбраться из города.

Старик уступил, и Норемдан, поблагодарив еще раз, направился к городской стене.

Примечание истинного Иоанна Пекатора.

В тексте иногда предлагаются такие параллели и соответствия, которые делаются значимыми только при знакомстве с тем рукописным свитком, который я составил на основе повествования о юности Норемдана. Он вел себя сначала по отношению к отцу, как блудный сын, а для этой истории символическими атрибутами является кошелек (символ растраченного наследства) и сточная канава (знак беспутной жизни). Эти два образа появляются здесь снова и, хотя они, по-видимости, не меняют смысла (так их воспринимает рыцарь, обвиняя себя снова и снова — поэтому он и не оправдывается перед стариком), но со стороны понятно, что, несмотря на свои грехи, он прошел большой путь и стал другим, хотя не замечает этого.

Наверху он услышал дозорных, но наугад стал подниматься в том месте, где кладка была выпуклой и позволяла сделать это. Преодолев небольшое сопротивление солдат на стене, Норемдан стал продираться сквозь терновник, вскоре вышел на наружное кольцо укреплений и смог закрепить веревку у основания бойницы. Пока он спускался вниз, заметил воинов короля Ирда, ожидающих его снаружи у городских ворот. Ива спрыгнул в снег и побежал, чтобы принять бой на расстоянии, недоступном для городских лучников. Преследователи устремились к нему. Норемдан остановился на твердом месте, где снег не был слишком глубоким и начал битву. Дни, проведенные в доме короля Ирда, отяготели на нем, непосильной тяжестью, и он не хотел добавлять к ним еще убийства, поэтому он отобрал у одного из ратников тяжелый щит и отстаивал свое право на свободу со спокойной осторожностью, которая теперь могла легко приходить во время сражения, если он хотел щадить противников. Вскоре всё пространство вокруг Ивы покрылось поверженными арданскими воинами.

— Это же эри. Как вы не видите? — закричал один из изувеченных парней. — Нам не справиться с ним!

Ива, пользуясь замешательством, отбросил щит и опять побежал. Он достиг наледи озера, где проходили последние подводные заграждения Тордаха — торчащий изо льда частокол — и уже собирался перемахнуть через него, но вдруг почувствовал, что не сможет этого сделать. Похожее с ним уже случалось в замке у Морганы. Зачарованные кольцо пустоты не пускало его дальше. Он ударился о воздух и упал на лед. Внезапно он увидел рядом с собой принца- Дракона. Он стоял на замерзшей глади озера и смотрел на Иву своими изнуряющими глазами.

— Чары моего отца препятствуют вашему бегству, брат. Покоритесь, в этом нет ничего плохого.

Ива поднялся на ноги. Его окружили со всех сторон вооруженные воины.

— Вернемся во дворец, — мелодично продолжал Дракон. Потом он улыбнулся и добавил: — Да с вас земля сыплется! Где вы ее только здесь нашли — прямо первозданный Адам какой-то. — И он засмеялся.

Ива уже второй день находился в тюремной камере Тордаха без еды и питья. Он радовался, что наконец остался один. Это уединение само по себе было так сладостно, что мысли его не сразу стали притягиваться к теме голода. Ему вспомнилось, как они с Эданом попали в городскую тюрьму Лоднепа за бродяжничество, и король показывал ему какие-то мхи на влажном камне и говорил: «Ива, посмотри все-таки какая красота: маленькие голубоватые звезды раскинули свои лучи среди этого сумрака, чтобы порадовать нас своим присутствием». Ива и на новом месте обитания нашел похожую зеленоватую плесень. Он рассмотрел ее близко, и она показалась ему красивой, как галактика в миниатюре. Действительно, от центра отходили тончайшие лучики, каждый из которых нес несколько крошечных узелков. Узелки шли на разных уровнях, и утолщения ворсинок везде были различны. Этот перемежающийся каскад опоясывал центральный нерв, как радужка. Она была совершенно округлой правильной формы, и красота этого тонкого бисера и волосяных струек была просто неописуемой. Ива нашел у оконной отдушины немного снега и растопил его в небольшой каменной выемке карниза, куда по капле сочилась вода от испарины, выступавшей на заиндевелой стене. «К завтрашнему утру воды наберется на целых три глотка», — думал он с удовольствием, немного отпив из своего водохранилища. Во время путешествия они с королем попадали в темницу дважды — второй раз, когда освободили неких благородных девиц из заточения, устроенного им одним нечестивым рыцарем. А потом опекун этих самых девиц запер короля и его оруженосца в своем донжоне, упрекая их в том, что они только освободили его воспитанниц, но никак не отомстили обидчику. Ива тогда сказал: «Мой король, мы попадаем в тюрьму уже второй раз; с твоего разрешения я разогну здесь решетки, чтобы нам уйти, наконец». «Да, ты конечно, правильно подметил, наши приключения не столь разнообразны, но это потому, что я по жизни неудачник, как и мой любимый племянник — лорд Перси. Однако представь, как будет замечательно, если через четыре дня наш обидчик, раскаявшись в своей несправедливости, предстанет перед нами, признает свою вину и выведет нас на свет Божий, принося свои извинения. Разве это не прекрасно?» «Это очень даже прекрасно, государь, — ответил тогда Норемдан, — но ждать целых четыре дня скучно. Может быть, мы все-таки лишим себя удовольствия видеть покаяние барона, и пойдем восвояси?» Иве стало весело от этого воспоминания, мысли об Эдане всегда приводили его в хорошее настроение. В тюрьме Лоднепа, чтобы создать королю домашнюю обстановку, Норемдан продел в камеру с улицы через окно молодую рябину с ягодами, которая росла во дворе. Государь радовался этому почти так же, как лорд Перси, и говорил: «Теперь у нас дома настоящий сад». Ива еще спрашивал у него тогда об их дальнейшей судьбе в Лоднепе и Эдан невозмутимо ему заметил: «Пусть это тебя не беспокоит. Законы в отношении бродяг здесь достаточно мягкие: их либо ставят в разгар торгового дня к позорному столбу, либо дают на площади два десятка палочных ударов и выпроваживают из города». Ива смутился тогда до последней степени, а государь сказал: «Я, конечно, мог бы предвидеть, что ты будешь бояться подобных неприятностей, мой верный оруженосец, но, поверь, для меня это тоже будет новый опыт. Может быть, Господь нас и помилует, ибо я вижу, ты очень смущен. Неужели ты боишься чего-нибудь, когда я с тобой?» Ива тогда устроился на сене поближе к королю и заснул, поскольку государь стал разглаживать его спутанные волосы и от прикосновения его руки все страхи прошли.

Муки голода начались раньше, чем предполагалось. Ночью после первого дня, проведенного в темнице, Иву стало мутить так, что ему вспомнились утренние часы после пьянки в его ранней юности. Главное, было непонятно, отчего это может происходить, если в желудке совершенно пусто. Он промучился до рассвета и, весь покрытый испариной, как заледеневшая стена, возле которой он лежал, немного забылся, с трудом найдя то положение, при котором боль и дурнота одолевали меньше. К утру боль утихла, но появился мелкий озноб. Он почти не беспокоил, лицо, грудь и руки стали гореть, от сухости во рту было тяжело дышать, а сердце билось в груди, как молот. От этого гула Ива задыхался. Он немного намочил губы в той каменной лунке, где копилась вода. «Монахи иногда не едят по три, четыре дня, как раз плюнуть, Эдан ничего не вкушал сорок дней. Почему-то я не могу провести достойно и одних суток», — подумалось ему. Потом мысли его пошли в другую сторону: «Правильно, наконец-то ты получил то, что тебе полагается. Хоть иногда отдохнуть от обжорства тоже можно». Он растянулся на сене. «Мне хорошо, никто меня не беспокоит, свежий воздух, мышей нет, тишина, спокойствие, что еще нужно? Я могу молиться или думать об Эдане, сколько угодно». У него тотчас появилась мечта — из области несбыточных: входит Эдан и кормит его хлебом из собственных рук и, самое главное, приносит с собой кубок святого Иордана, где находится достаточное количество прекрасной воды. При воспоминании о воде Ива сел, опираясь на стену. Впервые он подумал о хрупкости и уязвимости тела. Его собственная мощь всегда казалась ему чем-то непреложным. Здесь было, над чем задуматься. Он прошелся по камере и несколько раз подтянулся на руках, ухватившись за железную решетку отдушины. От этого усилия у него потемнело в глазах. «Ничего особенного. Прекрасно себя чувствую, хватит запала и не на один допрос». Он снова сел среди сена. Оно было совсем старым и почти утратило запах травы, но он немного чувствовался и Иве вспомнился сенокос в Норемдане…

Вдруг дверь в камеру отворилась, и в нее вошел Тесло. Узник нисколько не удивился, потому что был готов к приятным неожиданностям. А эта неожиданность действительно была приятной: ведь на Тесло были кандалы и это говорило о том, что он — не предатель.

— Какими судьбами? — весело воскликнул Ива из своего угла. — Рад тебя приветствовать.

Видимо, Тесло еще не привык к мраку. Он продолжал стоять на лестнице возле двери и только повернулся на звук. Его светло-желтые волосы светились в темноте, как полумесяц.

— Норемдан, неужели ты здесь? Не ожидал тебя здесь встретить.

Он осторожно стал спускаться на ощупь, держась за стену и лязгая своей цепью.

— Этот ирод сковал тебя? Вот зараза! — проговорил снова Норемдан. — Устраивайся здесь, я сейчас сниму с тебя кандалы, если получится.

Тесло приблизился и сел. Он был бледен, как полотно, и дрожал всем телом.

— Эти умники и тебя что ли морили голодом? — спросил Ива, ломая крепление и разгибая железный наручник на посиневшем запястье приятеля.

— Нет, — ответил арфист, неотрывно глядя на руки Норемдана.

Ива открыл второй наручник и отложил цепь в сторону.

— Это только два первых дня тяжело, если совсем не есть, — проговорил Тесло, продолжая пристально смотреть на друга, — а потом отпускает, и почти ничего не чувствуешь. Я один раз хотел поститься, как отец Дормидонт, ничего не ел. После трех дней — вообще нормально, вот увидишь.

— С чего ты постился-то, скажи на милость? Ты же не крещен?

Вместе ответа музыкант начал плакать.

— Ты чего, кельтская душа, совсем сдурел? Ты чего? Что с тобой? — недоумевал Норемдан, вне себя от удивления и жалости.

Орфист ответил не сразу, но заговорил, не отвечая прямо на первый вопрос:

— Это слезы страха, слезы страха. Вот, что это такое.

— У тебя нет причин для беспокойства, — уверенно возразил Норемдан. — Самое большее, что с тобой может сделать Таренбунд, это убить. К чему же расстраиваться? Ведь это с каждым может случиться.

Тесло исходил слезами и молчал.

— Плач изматывает твои телесные силы, которые тебе могут понадобиться, — начал снова Ива. — В смерти ведь нет конца, только начало. Я в последнее время много думал о ней; как бы ты ни жил, ее следует встречать спокойно. Сам этот переход — торжественная вещь, неужели делать его кое-как.

— Меня страшит не сама смерть, потому что меня будет убивать не король Ирд, а верховный жрец кельтских друидов — мой отец.

— Вот те, нате! Он тоже здесь? Может, он все-таки изменит свою точку зрения? Поразмыслит хотя бы капельку, прежде чем рубить с плеча.

Тесло застучал зубами и прижался к Норемдану.

— Мне холодно. Можно я погреюсь? От тебя прямо жар идет, смотри, возле тебя даже стена оттаяла.

Ива действительно не чувствовал холода. Он собрал вокруг трясущегося Тесло горку сена и стал греть его руки в своих.

— С тобой тепло, и страх будто уходит, — продолжал кельт, обращая свое мокрое лицо к товарищу. Он был очень бледен, только красивый нос слегка порозовел, воспаленные глаза казались больше и длиннее обычного.

Всё это было непривычно. Норемдан знал своего приятеля как человека с железным характером. По его лицу никогда нельзя было узнать его настроения; он всегда разговаривал с выражением шутливого лукавства, независимо от темы разговора. Эта непроницаемость касалась не только повседневной жизни, но всего того, что находится по ту сторону любой обыденности. Дважды Ива видел кельта на поле битвы, и здесь он выглядел, как дома со своей арфой. В жизни Норемдан не только не замечал у него плаксивости, но любых внешних проявлений гнева, раздражения или унылой меланхолии. Он владел коротким римским мечом с таким же совершенством, с каким владел лирой. Иве вспомнилось, что еще в военной школе известный распространитель новостей Джон Арис рассказывал ему красочную историю о том, как Тесло отрекся от христианского оглашения (а он был оглашен ко крещению, несмотря принадлежность к клану друидов), для того чтобы применить магические уловки при игре в кости со странствующими колдунами. Они тогда продулись в прах, поработились хитроумному Тесло и около месяца выполняли его таинственные поручения на женской половине королевского замка. Судя по косвенным свидетельствам, кельтский музыкант пожалел о своем отречении. И тогда началась история его дружбы с суровым отцом Дормидонтом, который, взяв на себя какие-то непосильные духовные подвиги, смог вернуть Тесло его предполагаемое христианское достоинство, неоднократно омрачавшееся, однако, неуемными любовными прихотями последнего.

Кельт тем временем зарылся в сено и затих. Ива подумал, что от утомления он забылся, и сам погрузился в размышления об Эдане. Вскоре сквозь отдушину в камеру стал проникать яркий дневной свет. Тесло, не поднимаясь из гнезда, устроенного для него Ивой, заговорил. Он говорил долго и сбивчиво. В этом потоке выделялись только две точки, вокруг которых слова кружились, подобно хаотическим частицам внутри орбит. «Нечистому сердцу Господь не дает победы, поэтому я не смогу умереть как христианин». «Я откладывал крещение, чтобы мне простились все грехи, но теперь я проклинаю свое промедление». Когда вся эта фантасмагория отчаяния пошла по четвертому кругу, Ива вынул арфиста из сена, отер его слезы тыльной стороной руки и сказал:

— Помолчи хотя бы минутку и успокойся. Мне Эдан тоже говорил нечто подобное о победе. Но пойми, чистое сердце и настоящую победу может дать только Господь: не в человеческих силах это. Я стал понимать это только сейчас. Не отчаивайся и ты.

— Я не крещен, и в самое черное свое мгновение испугаюсь и принесу жертву идолам, как мне велит сделать отец… Но я не хочу этого, я хочу быть смелым, отказаться и принять смерть, но знаю, что не смогу.

— Ты не можешь этого знать, а крестишься прямо сейчас.

Ива выговорил это с трудом и сомневался, что он решится на такое. Няня в Норемдане много раз с гордостью рассказывала ему в детстве одну и ту же историю о том, как она помогала принимать роды у жены сокольничего и ловко покрестила младенца мирским чином, заметив его слабость и тщедушие. Мальчик действительно умер через несколько часов, а няню Мариду потом все превозносили до небес за ее предприимчивость. «Святой Дух всё сделает, — успокаивал он себя, — почему парень должен гибнуть, если перед смертью рядом с ним оказался христианин, у которого правая рука не знает, что делает левая?»

Тесло замер и смотрел на Иву широко раскрытыми глазами. Тот продолжал:

— Каждый христианин может покрестить человека мирским чином, а помажет тебя миром уже Христос в раю. Как ты на это смотришь?

— Здесь нет воды.

— Есть, — торжественно проговорил Норемдан и показал на каменную выемку, полностью закрытую водой. — Тут не менее трех глотков, — добавил он с удовольствием.

— Что для этого надо? — спросил Тесло, поднимаясь, губы его дрожали.

— Ничего. Ты ведь давно хотел и веруешь в Святую Троицу — Единого Бога. Выходи сюда на свет и называй имя святого, которое собираешься носить.

— Не знаю, не думал об этом … ничего не идет в голову.

— Федор Стратилат тебе подходит? Тоже был воин, замучен язычниками — ничего не боялся. Добро?

— Добро.

Тесло выдвинулся в узкий белый луч, струившийся сквозь щель отдушины, и встал в полосу света. От этого его длинные светлые волосы загорелись, как расплавленное серебро. Он выпрямился во весь свой высокий рост, распрямил широкие плечи, лицо его остановилось, как озеро во время безветрия.

Норемдан осторожно зачерпнул немного воды.

— Крещается раб Божий Теодос во имя Отца. Аминь.

Водяные капли покатились по ослепительным прядям, как бисер. Ива набрал в ладонь вторую толику.

— Сына. Аминь.

Быстрые струйки блеснули на челе рыцаря, но задержались на его тонких бровях, поскольку пригоршня была слишком мала.

— И Святого Духа. Аминь.

Последняя капля оказалась такой незначительной, что она осталась лежать на темени Теодо круглой хрустальной плашкой. Он пошевелился, и вода, пробежав по его виску, как пламя, скатилась на плечо.

После этого Норемдан видел, как Теодо поднимался в урочище древних богов Витирима при большом стечении народа во время великого праздника Нис, на который его отец собственно и приехал по приглашению короля. Теодо был одет в священные одежды друидов и его отец встретил его у подножия истукана бога Главда с закрытым лицом и жертвенным ножом в руках. Младшие жрецы подали рог, наполненный маслом для совершения возлияния. Теодо принял его, но бросил на землю, выкинув за пределы капища, и верховный жрец заклал его.

Норемдана выводили смотреть на все это. На празднике присутствовали, кроме друидов из кельтского клана Вине, принц-Дракон и ближайшие слуги короля. Ни его жены — королевы Эдит, ни лорда Эремхейда с его рыцарями Ива не видел. Кеннан Виневийде держался особняком от своих кельтских родичей, постоянно сопровождая Таренбунда, а от того, что он внезапно перестал быть блондином, его сходство с Норемданами сделалось особенно заметным. Последнее приводило Иву в бешенство, он, правда, легко скрывал свои чувства, потому что голод и жажда, которые он испытывал, отнимали ту часть умственной силы, которая нужна для бессмысленных поползновений.

На следующий день его снова вывели из темницы, обрядили в какие-то арданские аксамиты и повели в зал Совета. Здесь Ива впервые за долгое время увидел лорда Эремхейда, который сидел со своими баронами на почетном месте, и волосы на правой стороне его головы были совершенно седыми. Сначала король Ирд говорил что-то с необыкновенной теплотой и задушевностью. Иве было неинтересно, поэтому он не слушал. Королю поддакивал Кеннан, при этом маг проникновенно заглядывал Иве в глаза, упорно называя его своим племянником. Наконец король о чем-то спросил.

— Нет, — сказал Норемдан.

После этого выступил еще герцог Аршвальд, несколько знатных приближенных Таренбунда, а под конец — даже принц. Хотя Ива узнал его сразу, на этой встрече он выглядел уже не как изящный юноша, а как молодой человек могучего телосложения и высокого роста. Причем локоны и борода у него были светло-русыми, прямо, как у Эдана, хотя внешность Таренбунда или тетушки Эдит не могли способствовать этому. После выступления Дракона принесли два письма, и слово снова взял король. Он говорил грозно и торжественно, вскидывая то и дело худую руку вверх. Вскоре он снова задал некий вопрос, величественно глядя на Норемдана.

— Нет, — сказал Ива.

— Да он вас не слушает, сир, — резко воскликнул Кеннан и быстрыми шагами приблизился к пленнику. — Ваша светлость, — строго проговорил он на повышенных тонах, — с вами разговаривает государь Полунощной Арданы и всех северо-восточных Белых земель Витирима, вы слышите, что вам говорят?!

— Нет.

— Полноте, мой юный друг, просыпайтесь уже, от этого зависит ваша жизнь.

— Совершенно трезв, — серьезно ответил ему Норемдан, глядя прямо в глаза.

При этом ответе лорд Эремхейд залился смехом, скрючившись на своем возвышении так, что волнистая седая прядь упала на подлокотник.

— Кто бы в этом сомневался, — с усмешкой ответил Кеннан, с укором глядя на графа Норского.

Иву снова проводили в камеру. На этот раз его оставили стоять прикованным к стене, а световую отдушину закрыли снаружи железным ставнем. Среди ночи узник услышал, как отворилась дверь и кто-то осторожно стал спускаться по ступенькам. На середине пути во мраке затлела гнилушка и Норемдан увидел на лестнице двоих. Наверху у двери явно стояла девушка, а спускался вниз какой-то парень, одетый в черное. Поскольку Ива смог оторвать одну цепь от стены и освободил правую руку, он не стоял, а сидел на высоком троне из сена, на котором хорошо спалось. Шум у двери, однако, его разбудил, и он вглядывался в темноту.

— Сэр Джон, — услышал он тихий шепот, — это я — ваш бывший пленник Илисборн, если вы меня помните.

В предыдущем саарском походе у Ивы в шатре действительно жил молодой арданский воин, захваченный людьми эрла Виллиброрда, которому Норемдан позволил уйти к своим во время первого крупного сражения. Ива с интересом рассматривал своего старого знакомого. Он держался, как и тогда, несколько надменно и как бы отчужденно. Его черные волосы были коротко острижены, а на груди блестел серебряный герб придворной гвардии. В руках он держал большую круглую чашу с водой. Не говоря ни слова, он поднес подарок к ивиным губам. Пока узник пил, девица у двери стала проявлять признаки беспокойства.

— Сделай быстрый подношение и скоро назад! — сказала она на ломаном кольтанском.

По голосу Ива узнал последнюю подружку погибшего кельтского арфиста, с которой тот уехал из Альпи к войску Эдана еще прошлой весной.

— Это всё, что я могу сделать, — мрачно сказал Илисборн, — очень жалею, что не остался тогда служить Эдана. — С этими словами он быстро удалился вместе со своей спутницей.

На следующее утро Норемдана пытали огнем. Сначала он настолько был гневен на Таренбунда, за его аксамиты, познавательные симпозиумы и языческие мерзости, что не чувствовал боли. Негодование переполняло его и казалось чем-то реальным — оно окутывало, как броня. Вскоре его внимание привлекло неуклонное истребление красоты его тела. Оно действительно было исключительно красиво — Ива знал об этом и пожалел о нем. Тогда же он понял и смысл той боли, которую испытывал. Потом ему пришло в голову другое: у меня нет причин для беспокойства — мою красоту оценили многие прекрасные, добрые и хорошие девчонки, а то, что признано, то не тщетно. Тем более, все это так — временно … вон как оно горит.

Ирд придумывал то одно, то другое и каждый раз говорил: «Испытаем и дальше мужество этого рыцаря». Ива, однако, не чувствовал никаких изменений: боль была сильна и была одна и та же. Он насмешливо смотрел на короля сквозь пламя, поскольку тот подошел ближе, чтобы лучше видеть. Ива еще заметил, что тот подслеповат. Таренбунд вскоре, видимо, обиделся на ивину насмешливость и велел прекратить пытку и отнести его в камеру. «Ему нужно время, чтобы придумать какую-нибудь новую мерзость», — подумал Норемдан. Он не спал ночью, но старался вспоминать о Боге и мысленно звал Его, причем сразу почувствовал, что Он здесь и слышит его.

На следующий день было всё то же самое. Некоторое разнообразие добавило появление тех девчонок, с которыми Норемдан проводил время во дворце. Им приказывали плакать, но они не плакали. Лица их были неподвижны и исполнены сочувствия. Русая выдвинулась вперед и ободрительно улыбнулась Иве. Невольниц тут же прогнали. «Если даже девушки показали такую выдержку и рассудительность, — подумал Норемдан, — я тоже должен быть не хуже». Когда он убедился в том, что его тело безнадежно и необратимо испорчено, оно перестало его волновать. Он сказал себе: «Правильно, наконец- то ты получил, что тебе полагалось. Иногда можно и расплатиться за ассирийский разврат. Этот огонь не горячее того пламени, которым я горел всю мою жизнь, почитая это еще за высшее наслаждение». Мысль показалась Иве верной. После того, как он все так правильно рассудил, ему не нужно было даже делать усилий, чтобы терпеть, он просто ждал окончания, не в силах сдержать невольной улыбки при виде смущения Таренбунда. Тот действительно стал выходить из себя, и было видно, — он уже не надеется, что Ива подпишет свитки, — это теперь не представлялось возможным, — но продолжает его мучение просто так. «Это ведь победа», — подумал рыцарь.

— Почему он не теряет сознания?! — пронзительно прокричал Таренбунд прямо у него над ухом.

— Я говорил вам, сир, что это не человек, а дракон, нам не одолеть его так просто. Успокойтесь, оставьте его. — Слова мага оказали на короля положительное действие. Огонь загасили, а Норемдана снова отнесли в темницу.

Он чувствовал, что умирает, и радовался, что испытание его мужества оказалось кратким. Он не жалел ничего из того, что когда-то было таким красивым и мощным, а теперь стало бессильным и неузнаваемым, но запел песню воинов клана Кирк, которую они обычно пели перед смертью. Голос его был почти таким, как всегда, и в его звучании во всей полноте выражалась сила, свойственная ему раньше. Темница наполнилась звуком, гулко и грозно отдавался он в сводах, и наполнял сердце Ивы твердостью и надеждой на прощение. К завершению песни явился Ирд Таренбунд, он нес в руках магический яд, спрятанный в базальтовом песке. Бросив в Норемдана песок, который облепил все раны рыцаря твердой паутиной, он скрылся, хлопнув в раздражении дверью. От волшебных чар Ива потерял голос и способность шевелиться. Рук и ног он не чувствовал совсем, но только тяжесть, окружающую его грудь и голову, как озеро. Ему вспомнилось, как в Норемдане он много раз купался ночью, лежал на воде и смотрел на звезды. Тогда тоже было такое чувство, будто тела нет, а ты сам летишь, потому что зеркальная гладь воды отражала те же звезды, наполнявшие всё вокруг. От этой утраты тела боль не проходила, но усилилась, словно была чем-то самостоятельным и живущим собственной жизнью.

Неизвестно, сколько прошло времени, только он стал различать шум большого сражения. Он всё нарастал, делался отчетливее и вот он услышал тяжелые шаги многих воинов в верхнем переходе. Потом шум говора и среди него знакомый и дорогой голос: «Мой верный оруженосец, где ты? Я здесь и иду вызволить тебя». Ива не мог ответить, но только слушал. Возле двери кто-то сказал: «Он не отвечает, государь. Наверное, сэр Джон погиб».

— Нет, он не погиб, он здесь, потому что я слышу звук его сердца.

И вот дверь отворилась, и в темницу вошел король Эдан — такой, как обычно, в белой одежде, сияющий, как солнце и луна. Он сбежал по лестнице и осторожно поднял Иву с земли, обернув его своим плащом, как пеленами, и понес на свет. Когда рыцарь оказался в объятиях своего государя, он почувствовал себя лучше и сразу заговорил — правда очень тихо — приветствуя его и спрашивая о победе. Король объявил, что Тордах пал, Таренбунд повержен, а все его приспешники, кроме принца-Дракона взяты в плен.

Эдан отнес своего оруженосца в высокие светлые покои дворца и положил там среди подушек, завернутым в белый плащ, мягкий, как молоко. Он не развивал своего плаща, но приказал приоткрыть окно, чтобы в комнате было много воздуха и принести достаточно прекрасной воды для питья и немного той еды, которую он готовил сам. Потом он сел рядом, и стал поить и кормить спеленатого Иву, но не разрешал ему много разговаривать и двигаться.

— Подожди немного, — говорил король, — всё вернется, но не сразу. Наберись терпения, мой прекрасный герой, мой неустрашимый воин. — Сказав так, король ушел готовить лекарства, а Ива заснул и проспал до вечера.

Когда он открыл глаза, полог над кроватью показался ему таким похожим на убранство его собственной комнаты в Норемдане, что сделалось понятно — он находится дома. Вчера они до упада играли с братьями в виргату, и он свалился с лошади и сильно ушибся. Бок и шея до сих пор болели — не повернуться даже на левую сторону.

— Мама, — позвал он.

Тотчас раздались быстрые шаги и слабый шелест льняных риз. Леди Илария приблизилась к постели и склонилась над ним, с беспокойством ощупывая его ушиб на шее своими нежными пальцами.

— Почему ты снял повязку, мой свет? — спросила она с неудовольствием.

— Она мне мешала, — ответил он и закрыл глаза.

— Как ты себя чувствуешь, солнышко?

— Очень плохо.

Ива услышал, что мама склонилась совсем низко и касается кончиком своего покрывала его щеки. Он неожиданно выпростал руки и прижал ее к себе, утыкаясь лицом в ее льняные переливчатые завесы.

— Боже мой, как ты меня напугал, сынок. Отпусти, ты делаешь мне больно.

— Нет, не отпущу, — ответил Ива, приникая лицом к ее груди, — ты теперь будешь жить здесь, прикованная ко мне.

Леди Илария, всё так же низко пригнувшись, расправила его челку и поцеловала в лоб.

— Хватит баловаться, Ивушка. Мне, правда, неудобно так.

Ива неожиданно вскочил с постели и надел маме на голову берестяную плетёнку с полевыми цветами, которую вчера принесла двоюродная сестра для Горана.

— Теперь ты моя царица, — продолжал Ива, усаживая мать на высокое кресло. — Царствуй, а я буду тебе поклоняться. — С этими словами он начал ползать у ее ног и усердно целовать мамину туфлю.

— Перестань, мой свет. Ты уже взрослый, а ведешь себя, как маленький, — промолвила леди Илария, снимая с себя цветы. — Я слышу, отец идет сюда, перестань дурачиться.

Ива вскочил на ноги и нырнул под одеяло. В горницу вошел отец, слегка пригибаясь в двери, чтобы не задеть за косяк. Он казался особенно квадратным из-за темно-синей верхней одежды.

— Как там наш раненый герой? — спросил он без улыбки и, прищурившись, посмотрел на сына.

— Ему лучше, Эгехарт, — ответила мама, но пусть он позавтракает здесь.

— Ну, уж нет, поднимайся, паршивец. Хватит валяться.

Ива зарылся глубже в подушки и не отвечал. Отец стал вытаскивать его из-под овечьего одеяла. Ива начал бороться с ним, и в это время в комнату вошел Горан.

— Папа, там приехал дядя Дайн, — доложил брат. — Он спрашивает разрешения поставить своего гнедого в нижнем деннике.

Тан, освободившись от Ивы, ответил:

— Я сам к нему спущусь. Прикажи накрыть на стол в большой трапезной.

— Хорошо, милорд.

Отец быстрыми шагами направился к выходу.

— Подожди меня, — закричал Ива, устремляясь за отцом без обуви.

Пока он бежал, ему подумалось: жалко, что он не дружил с Эданом и не совершал подвига, но радость от встречи с отцом хотя бы временно могла возместить эту утрату.

— Твой нрав доведет тебя до гнусный переделка, и ты не соберешь ни единый кость, — услышал он возле себя недовольное ворчание с сильным кельтским акцентом.

Это была Ада — любимая девушка погибшего Тесло — она отказывалась называть арфиста его новым именем, но часто говорила о нем и была приставлена иногда присматривать за Норемданом. Во сне он метался и сбил повязки.

— Где государь? — спросил Ива, поднимаясь на локтях.

— Государь приказывать тебе лежать, как мышка, а ты забуянить — не выйдет.

Ада тихонько оперлась ему в грудь ладошкой и принудила лечь, оправляя под головой постель. Ива уже около недели находился во взятом Эданом Тордахе. Всё войско, включающее норемданских саар и припозднившегося короля Бальтазара, который выехал со своими дружинами лично, стояло в Северной столице и в ее окрестностях вплоть до Сорега. В Микарде и Тандаре были оставлены сильфы под командованием вещей Хантасин. Западный и южный Триглит удерживали офиманские воины короля Мельхиора. По рассказам Эдилда Волкодава, который первым из бывшей младшей дружины прорвался к больному, при взятии Тордаха не последнюю роль сыграла часть войска графа Норского. На стороне Эдана бились далеко не все, но содействия меньшинства хватило для полной и сокрушительной победы кольтан. Ирд Таренбунд пал во время битвы (порубленный таном Бармальданом), а его сын скрылся. Предполагали, что он направился в Северо-восточную столицу к лаплийскому берегу. Ива просил узнать о графе Норском и ему ответили, что Эремхейд был тяжело ранен во время взятия крепости, причем никто не мог точно сказать, на чьей стороне он бился. По слухам он лежал где-то рядом в этом же самом дворце под надзором леди Эстель, которая явилась сразу после распространения вести о решающих победах.

— Принеси мне («о чем бы ее попросить»), принеси мне тот вкусный лимон, который ты давала вчера. Где вы их берете?

— Это у Эдана всюду начинает расти лимон и апельсин, — сказала Ада с недоверием глядя на раненого рыцаря. — Схожу, но если ты без меня забуянить, знай — не прощу.

— Я не буду, иди.

— Наврать ты можешь, и глаз не моргнуть, но я узнавать и докладывать королю.

Девушка поднялась со своего места и вышла из комнаты с гордым видом. Как только ее шаги стихли, Ива сначала сел на кровати. Ноги его не могли двигаться совсем, но в руках, благодаря лечению Эдана, он чувствовал прибавление силы. Король не смог исцелить его быстро, как после обычных ран, потому что вред, нанесенный чарами Таренбунда, был очень значителен. Ива взялся за деревянную перемычку, на которой крепился полог. Сначала он заставил себя подтянуться на ней два раза. Было очень тяжело, почти невозможно. «Ничего, я буду много упражняться, — успокаивал он себя, — и всё постепенно восстановится. Может, не так скоро… Но я буду просто очень много упражняться». Он снова лег, потому что силы оставили его. «Немного отдохну». Прислушавшись, он опять сел. Грудь его стягивала плотная повязка, а руки были свободны — Эдан только вчера снял с них свои бальзамы. В них теперь не было видно никаких наружных повреждений. «Хорошо иметь такого короля, который может вылечить всё, что угодно». Он спустил ноги вниз. Рядом находились два дубовых стула с высокими спинками. Ива притянул их к себе, оперся на них, как на костыли, и бессильно повис. «Интересно, смогу я добраться до окна, или нет». Он плотно прихватил обе спинки и, слегка касаясь безжизненными ногами пола, стал продвигаться к окну. Добравшись до подоконника, он приоткрыл створку, забранную слюдяным кружевом в тонких переплетах, и выглянул на улицу. Ему показалось, что в воздухе февральской оттепели чувствуется приближение весны. Внизу в уютном дворике были видны кольтанские караульные. Они весело переговаривались и строили из влажного снега высокую бабу с копьем и щитом, сделанными из большой сосульки и оплывшей льдины. Потом из башни вышел сэр Аманд. При виде молодого командира, ратники выстроились вокруг своего произведения. Воевода что-то проговорил и скрылся. Как только он исчез, дозорные засмеялись. Ива ясно слышал их смех, и на душе у него стало легко. Он прикрыл окно и собирался вернуться назад, но вдруг услышал в коридоре шаги короля. (Их легко узнаешь по звуку). Эдан всё это время не отходил от своего оруженосца, не позволяя другим помогать себе. Он не только сам менял повязки, но носил его в случае нужды на руках, сидел с ним ночью. Первое время Ива хорошо спал, только если держался во сне за руку короля. Все эти бессонные труды, казалось, ни капли не утомили Эдана. Напротив, он выглядел бодрым и помолодевшим. Конечно, Иве не хотелось быть пойманным с поличным, но вернуться быстро на свое место он не мог, поэтому он достиг середины комнаты и остановился. Дверь буквально отлетела в сторону, и король оказался на пороге.

— Что же это за непослушный такой ребенок? — промолвил он мягко, подхватывая обессилевшего Иву под мышки. — Почему ты на ногах, чадо, когда твой врач — то есть я — приказал тебе лежать.

Ива виновато улыбнулся:

— Ты ведь сделаешь так, чтобы я мог ходить?

— Я с этим и пришел, но вижу, что утонченность моего лечения под угрозой вандалистического срыва.

В комнату вошел отец Дормидонт с каким-то дымящимся жбаном в руках и терапевт Метафистий с полотенцами и бинтами.

Ива потом много раз вспоминал этот день. Король сначала заявил, что будет мыть бездвижные ивины ноги в каких-то лекарственных составах. Норемдан стал пререкаться с ним, выставляя на вид, что этим может заниматься только раб и он не допустит подобного нарушения субординации. Конечно, король и раньше нарушал все представления об иерархии, когда собственноручно занимался перевязками, но поскольку он всё представлял как урок по медицине, много рассказывал о лекарствах и заставлял Иву следить за его действиями и повторять рецепты составления мазей, Норемдан не решался ему противоречить. Теперь Эдан поставил бадью с какой-то зеленой водой у кровати, уверял в возможности исцеления лишь при его непосредственном участии и потом много раз повторял свое лечение вплоть до того времени, как Ива начал ходить — не только ходить, но бегать.

Когда силы вернулись к оруженосцу, они с Эданом еще около недели оставались в Северной столице. Именно тогда лорд Эремхейд завещал Норемдану все свои земли, но не захотел принять исцеления от Эдана, и умер. Как рассказывали очевидцы, король в его последний день подошел к нему и хотел возложить свою десницу на его изувеченную голову. Но тот взвился и сказал что-то — «не прикасайся ко мне», как-то так. Король ему: «Почему же, я ведь простил тебя. Ты в самом расцвете возраста, зачем тебе умирать». А тот: «Не хочу, мол, жить, не смогу смотреть тебе в глаза, уйди». Так всё и закончилось. Илисборн, приносивший Иве в темницу чашу с водой, просил Эдана взять его на службу и был приписан к рыцарям личной охраны. Благородный барон Альбандрей впоследствии оказывал ему всемирное покровительство.

Выздоровление само по себе, конечно, было радостным событием, приближалась весна, и войско выступило в сторону лаплийского берега. Но Ива не мог быть счастливым, поскольку видел, как с приближением ко второй столице Эдан мрачнеет, утрачивает ту бодрость, которая у него появилась в Тордахе.

Однажды ночью, когда войско стояло в предгорьях Большого Восточного хребта, Ива выходил из шатра, чтобы проверить посты. Король приказал ему находиться со своей дружиной и жил в своей палатке один. В ту ночь Норемдан решил подняться вверх по склону, чтобы посмотреть на лагерь сверху — ему показалось, будто он слышит вдали подозрительный шум. Убедившись, что это ратники князя Медемонда разожгли большой костер и веселятся, он хотел сойти вниз, но вдруг заметил в темной лощине Эдана, сидящего на камне. Государь был один, он сидел, согнувшись, низко опустив голову. Предполагая, что он молится, Ива остановился в отдалении. Некоторое время он стоял неподвижно, стараясь не выдавать своего присутствия. Эдан посмотрел в его сторону. Норемдан приблизился.

— Хорошо, что ты здесь, — проговорил король далеким и незнакомым голосом. — Выслушай, что я тебе скажу о том последнем подвиге, который нам предстоит.

Он повел его на край лощины и они углубились в молодой лес. Снег на склоне во многих местах растаял, и в проталинах была видна живая земля и камни, покрытые мхом. Светало, но ночь висела над горами прозрачным колоколом и была настолько непроницаема, что слабое дыхание рассвета казалось несуществующим. Они вышли на поляну, окруженную с одной стороны скалистыми выступами, а другой стороной спускавшуюся к ручью, который невнятно журчал под толстой коркой растворяющегося льда.

— Вот оно это место, — сказал король. — Теперь смотри, что я буду тебе показывать.

Внезапно пространство, где они стояли, раздвинулось, и взору открылось та же поляна, но только летом в пасмурный день. Среди камней виднелась сочная трава иноземных очертаний и редкие бледные цветы — тоже незнакомые. Скорее всего, это цвела та же самая трава. Накрапывал дождь, но Ива не чувствовал его, только видел, как он мельтешит в воздухе. Сначала послышалось тихое урчание, и на полянку выползло странное существо. По всему видно было, что это человек, но он передвигался на четвереньках, выкапывал травяные корни длинными ногтями и поедал их с довольным урчанием. На голове его возвышалась шапка спутанных светлых волос, которые сбились и свалялись настолько, что крошечная сойка устроила в них себе гнездо и сидела на яйцах, по временам вертя головкой и высовываясь из копны. Страшилище развернулось и поползло в ту сторону, где стояли король и его оруженосец, и тут Норемдан понял, что это существо — Эдан. Он узнал его лицо, но оно изменилось до неузнаваемости выражением бессмысленным, лишенным всякого человеческого очарования. Вдруг со стороны ручья Ива увидел самого себя, идущего широкими шагами вдоль русла в сторону поляны. На нем была богатая лаплийская одежда, оружие. Иву удивило то достоинство, которое имела эта фигура. Тот Норемдан явно был намного старше, но ни в бороде ни в волосах не было седины, а по лицу нельзя было определить возраста. Его выражение было суровым, и черты казались отточенными и определенно выраженными в неподвижном спокойствии силы. Тот Ива начал лысеть со лба, но над бровями не было видно ни одной морщины — лоб оставался младенчески гладким, хотя простодушное выражение, которое Норемдан презирал в себе, исчезло.

При виде того Эдана тот Норемдан остановился. В лице его не было заметно изменений, но Иве показалось, что он слышит едва различимый приглашенный стук, который стал явно слышен, только, когда тот Ива заметил уничиженного Эдана. Лысеющий Норемдан приложил руку к груди и почтительно поклонился чудовищу. Потом Ива услышал свой собственный голос, со стороны он звучал странно:

— Сир, ваши лорды изъявляют желание видеть вас.

В это время в траве зашелестел какой-то полевой зверь, и бессловесный Эдан с необыкновенным проворством устремился на ловлю. Потом видение померкло. Ива снова увидел снег, проталины с замшелыми камнями, скованный неверным льдом ручей и государя, стоящего рядом, прекрасного, как сама Любовь.

— Что это было?! — спросил Ива, еле дыша от ужаса.

— Это один из возможных вариантов моей судьбы после победы над Драконом. Господь открыл мне, что видит уже сейчас во мне малое семя той гордости, которая может сокрушить меня. Он, правда, не соблаговолил открыть, является ли она исполнением древнего пророчества о прекращении славы рода вещих конунгов Альпи, и явил только то, что касается меня лично. Господь показал мне, как я побеждаю Дракона, опираясь на всесильную и всеблагую помощь свыше, как меня все прославляют. Я царствую над землями Ибернии и Белой Арданы, понимаю свою опасность и хочу бежать, но не в силах. Потом я отдаюсь искушению власти и славы с нарастающей страстью. Сначала я хотел показать тебе и это; как я принимаю непомерные почести и поклонение от своих подданных, приказываю воздвигнуть в свою честь великие здания… Но нет, я не в состоянии этого сделать — в этом моя слабость, то малодушие, которое я не в силах преодолеть, потому что это уже работает то самое семя гордости, тяжелое и мрачное, как планета, затаившаяся с обратной стороны луны…

— Но ты мог не показывать и предыдущего зрелища, мой король. Оно явно не для слабонервных.

— Нет, здесь я исполнил свою обязанность перед тобой как твой воспитатель. Мне давно не нравится та степень привязанности, которую ты испытываешь ко мне. Я рад, что имею в твоем лице преданного друга, но тебе будет легче жить, когда меня не станет, если ты будешь знать меня с худшей стороны, не считать меня идеалом и понимать, насколько для меня важен последний исход битвы и каким он будет.

— Значит это еще не решено? — с надеждой спросил Ива.

— Проявлено недостаточно, я бы сказал. Когда я увидел свою жизнь после победы, даже не то, что показал тебе, а другое — поклонение моих подданных и как я его принимаю, я стал просить Господа изменить свое намерение в отношении меня.

— Ты прямо так говоришь с Ним?

— Нет, я молюсь, как все, не вижу его обычным зрением, но Он Глафорд всех Альпи и иногда подходит действительно близко. Христос сказал: «Ты понапрасну боишься Моего суда. Гордого человека не могут исцелить ни люди, ни ангелы, их обычно учит Господь. Я Сам смирю тебя, и ты потом будешь снова царствовать, но у тебя прибавится новой мудрости, что очень хорошо для вещего конунга».

— Ничего себе.

— Он сказал: «То же самое Я сделал в свое время с царем Навуходоносором. Ему это пошло только на пользу. И потом, ты не единственный из Альпи, кому выпадает подобное испытание. Вспомни, что Оригуда Христадорант — твой далекий пращур — попросил небесных даров для несвятых людей. Простому человеку сверхъестественные дары вредны — он сразу впадает в гордость и гибнет. Даже святые подвижники несвободны от этого, что же говорить о простых королях? Поэтому Я особенно пристально слежу за теми Альпи, которым что-нибудь давал, и сразу их смиряю, если они вредят сами себе. Ты ничего об этом не знаешь, поскольку это их внутреннее дело. Твой отец Эвкамильд IV — не исключение. Его царствование потому и было таким кратким, и ты принял корону при его жизни».

— Почему? Он ведь умер, когда ты взошел на престол.

— Нет, он только всем сказал, что умер, а сам ушел в странствие.

Примечание Тоно Визварда.

Всё было именно так. Как об этом написано в одной колътанской Хронике, в одно прекрасное утро эсквайр короля Эвкамилъда IV пришел к нему, чтобы услышать распоряжения на текущий день. Он, однако, нашел государя в гробу, хотя тот не обошел его своим вниманием, и, несмотря на трупный вид и неподвижность уст, известил его о своей смерти и отдал последние приказы в отношении дружины и престолонаследия. Причем эсквайр всё записал в свиток. Никто не решился допытываться у короля, зачем он это сделал, и его похоронили, полагая, что у вещих Альпи бывают иногда свои странности.

— Король Эвкамильд жил еще долго после этого. После расставания мы виделись дважды, и он выглядел очень счастливым. Мой небесный Глафорд мне еще сказал: «Битва с Драконом тебе действительно не по силам. Но Я назначил тебе этот подвиг и помогу тебе».

— Может, в этом нет ничего плохого, государь? Ты бы тогда остался жив. А твое обитание в лесу по примеру Навуходоносора действительно выглядит неважно, но ведь это не навсегда.

— Я не боюсь наказания и готов принять его прямо сейчас, но я не хочу пережить то, чего тебе не показал — лучше смерть. Именно на этом месте, где мы стоим, Господь должен настигнуть меня в зените моей гордыни, когда я намеренно вернусь сюда с моей дружиной и слугами, чтобы воздвигнуть в Долине Дев памятник самому себе. Эта долина здесь совсем рядом — в ней завтра произойдет битва со змеем.

— Значит, ты попросил Христа, чтобы тебе погибнуть во время сражения, предварительно убив змея?

— Да, я хотел бы этого, потому что Дракон в любом случае должен быть повержен. Этот человек — я имею в виду змей — стал способен на действительно большое зло, и Господь хочет его остановить.

— Он — антихрист?

— Ну, что ты, Ива. До антихриста еще есть время, тем более, его победит Христос. — Норемдан заметил, что щеки короля залились яркой краской, когда он говорил это. — Последний богоборный царь потому назван в Писании змеем, чтобы все вспоминали первое искушение от змея в раю и остерегались. Напрасно говорят некоторые, будто вот — испортится погода, лед растает, всё будет затоплено, а сверху свалится несколько больших звезд и всё будет раздавлено — вот и наступит конец света. Конец света это не лед и даже не звезды — это изменение в душе человека, для которого этот мир был создан. В ней мера беззакония может быть так велика, что земля не устоит. Высочайшая мера человеческого беззакония — это конец света, а не изменения погоды, которые Господь всегда может поправить, особенно, если будет иметь здесь Своих единомышленников.

— Значит, Дракон — простой рыцарь, и ты погибнешь от его руки?

— Да, он — простой рыцарь, но предельно уклонившийся от Бога и наделенный большой силой. Господь мне сказал так: «Если Я увижу, что в начале поединка ты слишком испугался змея, и не можешь сделать даже того, что можешь, Я сражу его Сам твоей рукой. И тогда, прости, но тебе придется жить и принять то, что Я судил. Если ты покажешь большую доблесть, в середине сражения Я немного отниму Свою руку, и ты умрешь, как просил, а Дракона мы победим вместе…»

— Ты остановился, мой король, однако, так, будто есть что-то третье.

— Третье есть, но к чему об этом упоминать, если оно настолько маловероятно, что как бы не существует.

— Расскажи и о нем, ибо я хотел бы знать историю твоего подвига до конца.

— Я выйду на битву со змеем и покажу достаточную доблесть для того, чтобы Господь отнял Свою руку во время сражения, но я буду продолжать битву паче чаянья и паче надежды, познаю во время нее свою немощь и не остановлюсь, пребывая во тьме богооставленности. Тогда Господь сделает вместе со мной последний решающий удар, а я не умру во время битвы и не возгоржусь впоследствии, потому что память о познании собственной немощи пребудет со мной до конца моих дней.

— Что ж, это было бы здорово. Ну, а что в это время должен делать я?

— Два дела сделать ты должен постараться для меня и для нашей общей победы, поскольку твое присутствие и помощь имеют к ней прямое отношение. Я начну бой большой секирой, а ты встанешь у источника с ковшом и, по возможности, будешь прохлаждать меня водой, поскольку змей будет сражаться не только оружием, но огнем. Когда секира придет в негодность, в самый разгар схватки ты должен будешь подойти прямо ко мне и подать двуручный меч.

— И это всё, государь?

— Это всё, но поверь, что сделать даже первое будет непросто, не говоря уже о втором, поэтому ты тоже участвуешь вас этом подвиге.

— Значит, мы не будем брать вторую столицу и останемся стоять здесь у хребта Валисаллы?

— Да, но я никому не говорил об этом. Змей нападет внезапно, и победа над ним предаст нам всю Ардану, но под ибернийской короной будут находится, как встарь, только Белые земли и Лаплийский берег, а над Черной Арданой останется королева Эдит — твоя троюродная тетка. Она жива, находится в добром здравии, и, думаю, всегда сможет рассчитывать на поддержку своего родного брата — саарского конунга Галахарда Смешливого. Тебя же как наследника твоего отца и приемника графа Норского поставят наместником Белой Арданы, я написал об этом лорду Меленхейму и будущей правительнице Ибернии — Этальмунде.

— Но почему не может управлять твоя трижды благословенная матушка, государь? Этальмунд еще так молода и неопытна. И потом, я вовсе не хочу быть конунгом. Уж лучше лечить кого-нибудь, как мы с тобой всегда делали.

— В последнем, о чем я упоминал, тебе придется покориться, несмотря на твое упрямство, хотя учиться медицине и исцелять ты, безусловно, будешь. А к Этальмунд ты несправедлив. У нее большие правительственные задатки и нет никаких даров вещих Альпи. Королева мать, напротив, имеет их с избытком и не собирается управлять по той же причине, по какой я теперь умираю.

Утром наступающего дня Великой битвы рассвет медлил, будто не хотел покинуть своего туманного ложа где-то за далеким горизонтом. Над заснеженным влажным полем стелилась дымка, и король и его оруженосец шли в тумане по пояс. Ночной сумрак уже миновал, но до рассвета нужно было еще дожить — казалось, он никогда не наступит. В воздухе теплое удушье смешивалось с холодными дуновениями от верхнего ледника Валисаллы. Эдан зябко поводил плечами и кутался в плащ.

— Тебе холодно, государь? — Ива тащил с собой оружие и бочку для воды.

— Ничего, — улыбнулся король одними губами, — сейчас согреюсь.

Пока Норемдан набирал воду в полузамерзшем горном каскаде, струящимся из-подо льда тонким полотном. Король рассказал ему историю о Далине Дев, про то, как сводные сестры жестокого короля Тондарда пришли издалека искать у него покровительства, а он не пустил их на порог своего дома, но подарил большой шатер и мешок проса. Скиталицы раскинули палатку в долине в предгорьях Валисаллы, но ночью сошла лавина и погребла дев под собой. С тех пор это скорбные место пользуется дурной славой, и путники никогда не останавливаются в Долине Дев на ночлег.

Долго ждать Дракона рыцарям не пришлось. Едва рассвет показал свое бледное лицо, противник явился на поле боя. Эдан уверял, что змей надеется быть внезапным и собирается перед решающей битвой сокрушить часть войска, поэтому он снял плащ и встал с секирой среди тумана, напряженно вглядываясь во тьму. Сначала небо померкло, оборонив свой новорожденный рассвет в бездну, и по нему пошли огненные всполохи. Король громко воскликнул, и голос его был подобен урагану:

— Тебе придется сойти вниз, государь-Дракон Валлавульдир, ибо я не разрешаю тебе пройти дальше этой Долины без сражения со мной.

От дуновения крыльев великого змея туман был разметан, как клочья овечьей шерсти, и весенняя земля обнажилась своей чернотой, усиленной неотживашим еще снегом. Откуда-то с высоты, подобный комете, прянул Валлавульдир, и Долина закачалась, как колыбель под рукою кормилицы, грохот далекой лавины потревожил утреннюю тишину. И вот, стоит перед Эданом король-Дракон в образе грозного рыцаря, но его истинные границы простираются далеко по Долине: виден прозрачный чешуйчатый панцирь, повисший, подобно туману, в окрестностях и окружающий своего хозяина едва примерным ореолом. Чело же Эдана сияет, как луна среди полунощной тьмы, как чистая роса, озаренная летним солнцем. Распрямляет он плечи и делается выше ростом — подобен он белокаменной башне — чертогу солнца, воздвигнутому для защиты от тьмы. С учтивой речи начал рыцарь-Дракон и приветствует он мощного соперника взмахом обоюдоострой секиры. Не отвечает ему ибернийский король — щит и милость угнетенным и слава кольтанов — не спешит воздать учтивостью на учтивость, но подъемлет боевой топор, сверкающий, как заря.

Когда сошлись в поле смертельной сечи Дракон-Валлавульдир и Эдан Вещий Садовник, затрепетали камни, точно спеленатые младенцы, желающие вырваться из тенет, заплакали скалы слезами, подобными мутным потоком, огласился дол гордым ревом змея и ответной тишиной, исходившей от Эдана и задержавшей восход у его основания. Оцепенел рассвет в гнезде потрясенного горизонта, очарованный громоподобной тишиной подчиняющей себе всё живое и неживое.

Искусен Дракон в умении владеть оружием, непреклонен Эдан, и мощь его ударов и искусство ведения боя превосходит всё мыслимое и немыслимое. Валлавульдир скрывается в расщелинах скал, быстрой рекой ускользает из-под руки Вещего Садовника, а потом обрушивается всей своей тяжестью сзади, опутывает ноги ибсрнийского короля, утягивая за собой вниз по склону.

— Ты устал, государь кольтанов, — речёт змей с приятной улыбкой, возникшей из бурана, — прервемся на одно мгновение, чтобы ты мог испить воды у источника.

Отпрянул в сторону Эдан, с быстротой молнии подбегает к нему его оруженосец с глубоким ковшом воды в руках. Прохлаждает лицо и пьет вещий король, но грозный противник не дает ему времени завершить, со смехом выбивает он братину из рук Норемдана — князя саар быстроногих и славы древних властителей Кирк — жарким дыханием змей стремится его отогнать. Твердой рукой поднимает князь Ива обороненный ковш, вновь подносит его к устам своего короля.

— Тебе не утолить жара, который охватит тебя с новой силой, едва ты приблизишься ко мне — человек из рода Вещих Конунгов Альпи, — опять улыбнулся Дракон из угольной тучи, — тебе не жить больше половины этого дня.

Не отвечает Эдан на насмешки Валлавульдира, но его тишина сильнее насмешливой речи. Вновь сошлись соперники в поле — оттаяло поле от снега и стало вязким, как пашня от поглощенного льда и пролитой крови. Светлые ризы Вещего Альпи поблекли, как весенний снег, выступила на них черная окалина от дыхания Дракона. Ранен он лишь единожды в плечо смертоносной секирой, но от яда рана все глубже — чернеет, словно борозда под плугом пахаря. Единожды ранен змей — отметина ярой секиры, на груди его, порушив кольчугу, блестит сгустками крови, которая не имеет привычки истекать от ран, но застывает сразу, точно смола на холодном ветру.

Ива следил за ходом битвы от источника, который оттаял и превратился в поток. Он ясно видел, что Эдан бьется со змеем-человеком, но оболочка Дракона сгущается вокруг соперников. Король Альпи держит секиру левой рукой и удары его сокрушительны. Только всё ярче в воздухе выступает броня дракона, вот она уже подобна горному хрусталю и прозрачном льду, вот она уже как дымчатый топаз и мутный халцедон. Вот уже не видно битвы: тело дракона закрыло ее непроницаемой завесой. Уже не видит рыцарей Ива, — только одного змея, подобного Древнему Ужасу, раскинувшего хвост свой в русле ожившей реки, а крыльями подпирающий ледники Валисаллы. Но вдруг блеснул среди мглы как бы серп луны — это секира Эдана рассекает утробу змея, как ветхий шатер. Прянул Эдан из чрева Дракона, но не узнать его — страшен его лик печатью решимости и измождения, покрыты ланиты кровью, в дрожащих от напряжения руках — обломок секиры. Возопил змей стенанием десяти бурь, оплакивая свою рану, но смыкается рана, хотя не перестает медленно кровоточить. Обращает он к Эдану свое лицо — лицо Дракона ничем уже не скрытое. От ужаса поднимаются волосы на Ивиной голове, но хватает он мощной рукой двуручный меч и ковш и летит с быстротой стрелы к своему королю. Опрокидывает он на него братину с водой и влагает в его шуйцу Великий Меч. Смотрит на князя Иву Дракон взглядом пленительным и дерзким, и холодеет Норемдан Кирк, подобно камню, под этим взглядом. Не в силах он двинуть, ни рукой, ни ногой, застыли члены, не слушаются отчаянного приказа. Свыше возможного рванулся он из плена, но не хочет оруженосец отойти совсем, мечтая сражаться вместе со своим королем.

— Ива, ты не сможешь мне помочь, — речёт государь прекрасной Иберны, и пока он говорил, на его устах показалась кровь, — это моя битва и тебе не дано в ней ни одного удара, отбеги к источнику и приготовь последнюю толику воды для моего погребального омовения.

Повинуется оруженосец, и на глазах его выступают слезы страдания и бессилия. Удерживает Вещий король свой Великий Меч, овеянный тайной — имя же его никому неизвестно — одной левой рукой и продолжает сечу.

Ясно видит Ива Норемдан, как блещет прекрасный клинок в шуйце короля, но всё медленнее взмах руки, тяжелеет Эдан, изнемогая от ран. Подобно лучу в неистовстве грозовых туч рассекает Великий Меч тьму, жало его увлечено поисками змея. Но исчезает змей и вновь возникает, бегает под землей и появляется с неба. Бледен, как снег, Вещий Садовник от потери крови, не в силах он больше держать двуручный меч одной рукой. Помогает он своей десницей истомленной левой руке, но целительная сила правой не дает нанесенным ранам быть смертельными. Зарастает под клинком Эдана раненый змей — смыкаются и исцеляются его раны, как иссохшая земля, вдруг насытившаяся дождем. Смеется из каменной вьюги Дракон, дождем разбитых в вдребезги скал он сечет умирающего короля.

— Не совладать тебе со мной, конунг Альпи, напрасно твое упорство и доблесть, не можешь ты теперь разить, не исцеляя, битва с тобой принесет мне хорошее здоровье и настроение.

Врывается Ива с ковшом воды в самую гущу битвы, но исчезает вода одним сгустком пара, плавится ковш и проливается серебро быстрой струйкой на камни. Эдан же едва владеет дыханием, обе руки его опалены и обуглены сверху, весь он, как корень, долго вырываемый из земли мотыгой — иссечен с ног до головы. Лик его отуманен преддверием смерти, очи ввалились, уста запеклись чернотою, прежде лазурный взгляд стал темным и осененным кровавой патиной. Из последних сил мчится обожженный Ива к источнику, но исчезает река перед ним легким паром, тогда срывает он ледяную глыбу со склона и, бросив в широкую бочку, летит с нею снова в бранное поле. Плавится лед в деревянном хранилище, но не успевает исчезнуть: омывает Ива короля в последний раз одним мощным броском большого потока свежей воды. Зашипела вода, точно масло на жаровне, соприкасаясь с грудью Эдана. Благодарит государь оруженосца милостивым и прощальным взглядом, однако, не может Ива удалиться к источнику, тело изменяет ему, расслабленное скорбью, хочет он принять смерть рядом со своим королем и опускается на колени в пашню, напитанную кровью Дракона. При взгляде на него и Вещий Альпи хочет опустить оружие, но закричал Норемдан, выходя из порогов собственного голоса:

— Нет, король, делай свое дело, не смотри на меня! Не оценивай змея, его цену устанавливаем не мы!

Взбодрился Эдан Садовник от голоса своего верного оруженосца. Двумя руками он поднимает меч, но наносит удар только левой рукой по глазам Валлавульдира. Затупившись о его череп, ломается Великий Меч, и побежал по чешуе поврежденный глаз змея, будто огненный ручей.

— Рази еще, мой король! — восклицает Ива. От жара не может он встать с земли, но подползает снизу и подает государю Альпи свой меч — Авассколл. Не так славен этот клинок, как Великий Стальной Луч, истребленный битвой, но есть в нем немалое достоинство — как бы скромность выносливого и стойкого бойца. Мощным мановением выхватывает у него из рук Эдан новый двуручный меч и легко отбрасывает своего оруженосца прочь с поля битвы к оскудевшему потоку. Плюхнулся Ива в грязь от вновь натаявшего ледника, не сразу отер он лицо и обратился в зрение, но когда это произошло, уже ничего не было: поле было пустынно, но до краев наполнилась Долина Дев драконовой кровью.

Поскольку влага от ледника хорошо Норемдана прохладила, встает он на ноги и зовет короля, но не получает ответа. Рассеиваются клубы гари, и вдруг ясно стало видно солнце и голубое небо, Долина же продолжала дымиться, но ни души не было на ней, только пустота темной глади как бы нового озера.

Ива прочитал вслух часть погребального псалма и подошел к краю Долины. Очень желал он найти благословение тело государя и самолично приготовить его к погребению, а также устроить подобающую тризну. Поэтому он отломил от горы низкорослое кедровое дерево и, ощупывая им дорогу, вступил на равнину. Ноги его увязали в земле, словно в тучной пашне, и глубина озера не везде была одинакова. Сначала он устремился на то место, где последний раз видел Эдана, здесь глубина доходила до пояса. Старательно он проводит молодым кедром по дну, надеясь зацепить им тело короля, но тщетно. Потом он подумал, что сильный ветер от дыхания Дракона мог прибить Эдана к противоположному берегу. Осторожно он ступает по камням, неоднократно принимая обломок скалы за страстно желаемое к обретению тело. Здесь глубина доходила оруженосцу до груди, тяжелый запах озера его почти не беспокоил, он находил его даже бодрящим, хоть и чрезмерно острым. Дважды пересек он Долину с севера на юг и с запада на восток, везде вздымая озеро сначала кедровым бревном, а потом просто ногой, поскольку поначалу влага казалась ему чрезмерно горячей, а потом он свыкся с жаром и ему казалось, будто стопой он может вздыбить гораздо большую волну, чем кедровым стволом. Долго он ходил и мутил озеро, под конец вовсе не чувствуя его прикосновения, потому что и грудь стала нечувствительна к этому болоту — но стала сильно блестеть в лучах заходящего солнца, как чистое золото, а сердце билось в ней огромным молотом, будто оно предназначалось не для Норемдана, а для кого-то другого — покрупнее. Ива подумал, что та стальная кольчуга, которая была на нем во время битвы Эдана, могла закалиться от жара и изменить цвет. На закате под лучами солнца влага начала створаживаться, поэтому Ива, чтобы не завязнуть окончательно, выбрался на берег, взмахнул мощными крыльями и взлетел.

Он поднялся в небо достаточно высоко и увидел под собой заснеженный восточный хребет и возбужденное кольтанское войско, которое было приведено в боевую готовность. В стане трубили в рога, и потом множество конных устремилось к Долине Дев. Сверху Норемдану было видно, что лошади не смогли подойти к Долине из-за жара и смрада. Кавалькада вернулась в стан. При этом далеко на северо-востоке Ива различил других всадников с флагом мира, скачущих со стороны лаплийского берега. Ива понеся ввысь, чтобы распрямить уставшие члены и отдохнуть в верхних потоках воздуха. Он поднялся над грядой облаков, которые напоминали большую снеговую гору и лег там на струю прохладного эфира. Чувство мощи и отдохновения переполняло его, он дышал полной грудью и любовался небесным простором. Когда облака рассеялись, он вновь посмотрел вниз — там голубой пленкой расстилалась море и виднелись северные фьорды Саарского полуострова, неподалеку — скалы Белой Арданы. Он взял южнее, пронесся над Анитанией, вдоль Китовой Стельбы и заглянул сверху в Тандарскую крепость, которая стояла, как каменный стакан, среди весеннего половодья. Конная дружина сильфов выступила на северо- восток. Норемдан видел войско храброй Хантасин, ползущее змейкой среди пегих холмов с куртинами снега. Ива вернулся туда, где раньше был стан, но войско уже снялось и у Долины Дев было пустынно. Он опустился на месте, где проходила битва. Здесь теперь ничего не росло, хотя кругом на горах шумел летний лес. Долина напоминала обгоревший котел, залитый битумом. Норемдан не понимал, как так быстро могло наступить лето, но он продолжал искать тело короля, надеясь увидеть какие-нибудь признаки его пребывания сверху. Он действительно нашел обломок Великого Меча, застрявший среди битума, и долго разрывал когтями землю на этом месте, поскольку думал, что если тело неподалеку, оно могло сделаться подобием мумии от этих смоляных составов, разлитых повсюду. Он сорвал с земли асфальтовую корку, словно она была покрывалом, и коснулся своей сизой лапой земли, подобной пеплу. «Нет, здесь всё горело, тело Эдана, наверное, все-таки потребилось». Несмотря на тщетные поиски, Ива радовался, что нашел меч короля. Он собирался похоронить его на родине Эдана с соответствующими почестями, а пока до времени укрепил его у себя на груди, подоткнув под наиболее толстые щитки чешуи. Поскольку окрестности Валисаллы ему показались красивыми и достаточно уединенными он решил временно остановиться здесь, чтобы молиться за Эдана, находясь неподалеку от места его гибели. Жилось в горах спокойно и привольно. Единственная неприятность касалась охоты на диких козликов и арданских оленей: звери издалека замечали яркие пурпурные крылья Норемдана и убегали. Пропостившись некоторое время — Иве приходилось питаться листвой и хвоей (тоже кстати вкусно) — он решил поселиться в Стельбе, где надеялся поймать рыбу и немного разжиться дождевыми грибами. С неохотой он оставил обжитое место и отправился в Теплые Луга. Мирная земля приняла его гостеприимно. Он много плавал в море, гоняясь за льдинами (они снова стали появляться, как и снег), и научился устраивать крыльями небольшую бурю и подгонять косяки рыбы к берегу. Получалось выбрасывать ее в достаточном количестве на траву. Но действительно удачная рыбалка получалась, когда Иве удалось подружиться с рыбаками. Это, конечно же были лаплийцы и саары; анитанцы и суомы такие трусы, что с ними не удавалось сказать ни слова. Они только кричали: «Новый дракон опять сидит в Стельбе на яйцах. Спасайтесь, здесь его гнездо!» Арды появлялись на перешейке редко. Один раз Ива спас двух парней, потерпевших крушение от зимней бури. Он увидел их сверху, когда носился по воздуху и гонялся для развлечения за чайками, вынул из моря, и повесив на палец, понес в Теплые Луга. Когда они очнулись, наиболее смелый спросил: «Государь, неужели вы живы?» «Ты обознался, милый, ответил Норемдан на ломаном арданском, — я не Валлавульдир, а другой, но давно бы хотел исповедаться, так что сходи за христианским пресвитером к лаплам, а я, когда ты вернешься, подарю тебе золотую чешуйку, чтобы ты мог купить себе новый дом». Парень пообещал, но не вернулся — видимо, все-таки струсил, или пресвитера не нашел подходящего. «Придется, видно, самому лететь в южную Лавру», — подумал Норемдан. От этих благочестивых размышлений его отвлекло прибытие саарских рыбаков. Он нагнал крыльями много рыбы в их сети и потом вежливо попросил подарить ему одну сетку с добычей. Первый раз парни испугались и бросили весь улов у берегов Китовой Стельбы, так что Норемдан наелся на три дня вперед. К его радости те же самые саары через пару недель появились снова и робко легли на дрейф возле перешейка, заметив, что Ива дома и валяется на траве во влажной котловине. Норемдан услужливо поднялся в воздух и нагнал им в сети кучу рыбы. Парни в этот раз не стали сбегать, но поблагодарили и поделились уловом. Их Норемдан уже не стал просить о присылке священника, но с появлением первоцветов сам полетел в Кильдевойтову отмель к празднику Пасхи. Чтобы не потревожить Лавру раньше времени, Ива лег на дрейф в воздухе над храмом и прослушал всю ночную службу и колокольный перезвон с большой радостью. Когда часть паломников удалилась в ладьях, он осторожно опустился на выгон за черным двором и тихонько постучал крылом в келью настоятеля — отца Метафраста. Аббат тут же вышел на зов и, как истинный монах, не проявил никакого смущения при виде Ивы. Он спокойно осенил себя крестным знамением и промолвил:

— Если ты — демонское видение — то пошел вон. Если нет, то — Христос Воскресе!

— Воистинну воскресе! Я не демонское видение, отче, но прилетел на праздник и хотел бы исповедаться.

— Хорошо, чадо, — ответил настоятель. — Сейчас я надену епитрахиль, а ты подожди меня на лугу за мельницей.

Ива пошел туда, куда ему сказали, хотя мельник и его жена при его приближении, покинули свой дом и спрятались в лесу. Вскоре аббат появился со священной Книгой и Крестом и строго сказал:

— Если ты — тот самый Дракон, который убил короля Эдана, а теперь хочешь покаяться, Христос, конечно, примет тебя, но имей в виду, чадо, из-за тяжести содеянного тебе придется понести суровую епитимью.

— Я не тот Дракон, а другой, но если мои грехи покажутся тебе тяжелыми, я не откажусь от епитимьи, которую ты соблаговолишь назначить.

Отец Метафраст выслушал ивин рассказ о его нечестивом времяпрепровождении при дворе короля Ирда, а также о жестоком обращении с валькириями. После этого прозвучало длинное наставление настоятеля о том, как некоторые, не до конца понимая всю тяжесть собственных грехов, готовы впадать в них снова и снова. Ива слушал, переминаясь с лапы на лапу, и вспоминал Эдана с его красноречием. С каждой новой тирадой молодому дракону казалось, что та епитимья, которая его ожидает, будет сугубой и бесконечной. Самое меньшее, что он мог себе представить, это пешее путешествие в Палестину с преодолением моря вплавь. Аббат, утомившись, наконец, от своей проповеди, дал умеренную епитимью в виде троекратного прочтения покаянного канона и допустил к причастию, повелев явиться в Лавру в Воскресенье апостола Фомы. Заметив удивление Норемдана, монах заметил: «Епитимья — не наказание за грех, она нужна для процветания души». Норемдан с детства знал покаянный канон наизусть, поскольку еще тогда часто произносил его, когда хотел чего-нибудь выпросить у Господа. Вернувшись в Стельбу, он трижды прочитал канон и решил подготовиться к причастию и внешне.

Совершенно убежденный, что после причащения его внешний вид может и должен коренным образом измениться, Ива, дабы избежать неприятного конфуза, решил проделать все изменения заранее. Здесь я хочу заметить, любезный Колумбан, что драконья оболочка не отражала его нравственного состояния, она явилась простым природным физиологическим изменением и одновременно образом древней воинской славы его рода, которой он не изменил. Норемдану, конечно, не следовало так долго находиться в озере с кровью дракона. Он не придал большого значения собственной метаморфозе, поскольку был поражен скорбью утраты. Почти всё это время он чувствовал внутри себя как бы пустое выжженное дупло, и пока оно зияло, он не мог ни о ком думать, кроме Эдана. Ты скажешь, что он предался унынию, вопреки приказу своего короля. Это не так. Он не унывал, но потерял счет времени и хотел найти Тело, поэтому задержался. Месяцы и недели действительно путались: ему все время казалось, будто идет одна и та же ранняя весна, поскольку он замечал только, если появлялся туман от оттепели и снеговые куртины, как тогда во время Великой битвы. Но это были уже другие весны, а зимы и лета он помнил лишь отчасти, к тому же принимал зиму за раннюю весну. После посещения монастыря Ива, однако, решил принять человеческий облик. Конечно, ему было легче молиться за Эдана в своем нынешнем обличье, поскольку тело дракона словно связывало его с днем Великой битвы, когда государь еще был жив. Однако теперь он ощутил ход времени и стал беспокоиться, не нарушил ли он последний завет короля. Решительно замахав крыльями, он устремился в землю Дун у Офиманской границы — туда, где возлюбленный государь проходил свое последнее уединение перед подвигом. Отшельника уже не было в живых, о чем можно было догадаться по благоуханию мира, исходившего от его мощей из подземной крипты. Но образ Святого Георгия, поражающего дракона, всё так же стоял на пригорке под маленькой тесовой крышей. Норемдан преклонил колена перед часовней и в последний раз попросил у Бога об Эдане из живой и воплотившейся в нем самом реальности Великой битвы, которая окружала его со всех сторон яркой золотой чешуей, пурпуром мощных крыльев и пепельно-сизой каменистой броней конечностей. И тут явился Христос. Ива не видел Его обычным зрением, но почувствовал и осознал в одновременности ума и сердца, что Он стоит рядом и близок, как раньше никогда не был. Он был несравненно лучше и прекраснее Эдана и всего истинно хорошего, что Ива знал и даже не знал, но мог помыслить. И всё же вещий король далеким отблеском был похож на Него, как луна, воспринимающая свое сияние от солнца, или солнце, пылающее огнем по воле своего Создателя. Иве было радостно, что он служил своему королю, и он почувствовал всем умом, что Христос одобряет его служение и хочет преподать благословение. Когда Господь удалился, Ива стал торопиться с преображением.

Признаться, еще у Лавры его покоробила нечаянная встреча с братьями Змиевичами — сыновьями эрла Виллиброрда, которых он крестил как восприемник из купели и которые после крещения покинули драконьи оболочки и стали людьми. Братья сразу узнали своего крестного и сообщили, что прибыли в Лавру, продолжая свое паломничество после окончания университета. Норемдан еще подумал, как они могли за один год закончить курс, но потом по их рассказу начала понимать, что потерялся во времени. Молодые люди безмерно хвалили новый норемдановский облик и восхищались: «Вот как мог выглядеть доисторический король королевства Нор! Древний Ива Дракон имел такую же золотую чешую на груди, серые лапы и вишнево-красные перепончатые крылья, покрытые, однако, нежными перышками! Эта мощь так идет тебе, крестный! Оставайся всегда таким красивым и могучим!» Восторги младшего брата перебил рассудительный Медли-Хью. Он сказал: «Стыдись, братец Ай, ты уже давно носишь человеческий образ и ничего, кроме радости, от него не воспринял. Зачем же восхищаешься в других тем, что сам с таким нетерпением оставил?» Норемдан выслушал все это и поблагодарил, но он не был рад встрече со старыми знакомыми. После этого разговора он почувствовал беспокойство упущенного времени и промедления в исполнении своего долга. «Я уже давно должен был вернуться в Альпи и продолжить там свое воинское служение. Как я мог так замешкаться?» Охваченный вновь этими мыслями, Ива спустился от часовни к озеру. Здесь еще до странствия с Эданом он спрятал под берегом чудесный кубок Иордана, подаренный королем, и яблоко из его сада. Он положил всё это в воду, чтобы источник сделался святым. Он ни сколько не сомневается, что войдя в новый Иордан, сделается человеком. «Крови дракона во мне не больше, чем крови вещих Альпи», — думал он, вспоминая свое лечение от смертельных ран в хижине анитанского отшельника Видукинда. «Я не желаю быть драконом и не буду им: меня ничто не связывает с подобным древним родством». С этими мыслями он хотел приблизиться к озеру, но заметил, что в нем купаются офиманские воины. Ива спрятался в роще, дожидаясь, пока юноши уйдут. Тут его взгляд упал на красный плащ, брошенный на берегу вместе с другим снаряжением. Ива выпростал кончик крыла, на котором рос маленький коготок, и украдкой стянул красный плащ. Чтобы не быть причастным воровству, он оторвал от своей груди крупный золотой щиток и положил его на берегу. Парни долго удивлялись исчезновению плаща, и Норемдан слышал, как они радуются обретению золотого слитка.

Наконец, подошла и его очередь окунуться в новый Иордан. Он немного волновался, тихой походкой вышел из укрытия, положил плащ на берегу и приблизился к тому месту, где оставил под берегом кубок.

— Высокочтимый Хранитель святого Иордана, — начала он, прокашлявшись, — дозволь мне войти в воду — я недавно был на исповеди и хотел бы пойти в воскресенье в церковь.

Маленький Блюститель святой реки мгновенно возник на поверхности озера. Он плавал по ней в перламутровой двустворчатой раковине с темной эмалью с обратной стороны. Слегка приподняв серебристое весло, Иордаан тут же его уронил, поскольку всплеснул руками:

— Боже мой, Ива Оруженосец, что ты себе позволяешь? На кого ты похож?

Поскольку, когда Ива нервничал, у него холодели ноги, он обдал их для смелости огненным пламенем изо рта и ответил:

— Уверяют тебя, это — временное явление. А сейчас я тороплюсь домой и хотел бы принять более благообразную форму.

— Конечно, конечно, — заторопился Иордаан, — заходи. Для этого и нужны святые источники.

Норемдан зашел в воду и окунулся три раза. Каменная и золотая шелуха легко отпала, и он вышел на берег человеком. (От этого дно в озере стало чрезмерно каменистым, а река, выходящая из него сделалась золотоносной). Завернувшись в красный плащ и забрав из-под берега чашу и нетленное яблоко, он направился быстрыми шагами в деревню, чтобы расспросить о ближайшей дороге в Виян. Здесь все его принимали за паломника и складывали свою милостыню в королевский кубок. Норемдан надеялся встретить в городе знакомых или попросить покровительства у короля Мельхиора, чтобы снарядиться в дорогу домой.

Купив на полученную милостыню простую одежду, он отправился пешком в Лавру. При перелете это занимало совсем мало времени, но пеший переход продлился всю Святую Неделю. Когда он подошел к причастию, священник у чаши спросил его, был ли он у исповеди.

— Да, отче, я исповедовался настоятелю днем в Пасхальное воскресенье.

Это показалось пресвитеру столь невероятным, что Иву не причастили, пока не появился игумен Метафраст.

— Это я — Ива-Дракон, ваше преподобие, — объяснил Норемдан, — неужели вы меня забыли?

Аббат с невозмутимой прозорливостью истинного монаха сразу признал в рыцаре бывшего дракона.

— Ах, дитя мое, я конечно помню тебя, я даже уверил братию, что в Фомино воскресенье у нас будет гостить большой крылатый змей, и распорядился привезти пять дополнительных подвод с хлебом для твоего угощения.

Ива был очень тронут заботливостью настоятеля, принял причастие, но не стал долго задерживаться в гостеприимной Лавре, сел на корабль и отправился морем в Виян.

Здесь, едва он достиг королевского дома, его тотчас признали, но с неким радостным недоумением, уверяя, что князь Норемданский погиб вместе с королем Эданом восемь лет назад. Немного успокоив королевских слуг, Ива добился приема у государя Анитании Мельхиора. Тот заметно постарел и, памятуя об Эдане, хотел воздать его знаменитому оруженосцу разнообразные почести, что и было исполнено. Здесь Ива заказал себе новое оружие — двуручный меч Амилавдур (Путь Скорби и Радости) и кинжал Мелидареми (Светлая вода). В одеянии он предпочитал свои мрачные геральдические цвета — пепельный и темно-кровяной. Избрал он ткани наиболее темные, чтобы в Альпи он мог носить постоянный траур по Эдану, но не казаться при этом невежливым. Для путешествия выбрал он, однако, совершенно черную одежду и мощного коня гнедой масти, подаренного Мельхиором. Снарядившись таким образом, он поскакал в сторону Ибернийской границы к морскому проливу.

Здесь он не стал задерживаться, поскольку перед поступлением на службу собирался заехать домой в Норемдан и не хотел долго смотреть на траурный флаг, развевающийся среди других знамен над крышей королевского дворца. Переправляется он на пароме в Кольтанские земли и скачет во весь опор по знакомой дороге. Не останавливается он на постоялых дворах, потому что жизнь в Китовой Стельбе приучила его к свежему воздуху. Только в родной Саарне задержался он на два дня у хозяйки рыбачьей харчевни — грозной Марвиты, которая блистала новой сединой и несокрушимым здоровьем.

И вот скачет черный рыцарь по дороге в родной Норемдан. Достигает он развилки, где монахи из обители Святого Спиридона имели обыкновение зазывать в аббатство паломников. Расспросил он их, как оправились они после последней войны, и есть ли еще скотная ярмарка в Мивне, и продолжал свой путь вдоль реки. Наконец, увидел он знакомый луг перед своим домом и две башни неравной длинны, возвышающиеся над ним. Спешился рыцарь и пошел по деревянному настилу, который огибал заливной луг с правой стороны. Кругом земля была влажной и душистой, сильный привкус ольхи смешивался с запахом воды. Здесь у источника незнакомый мальчик поил своих коз, он встал с завалинки и приветствовал рыцаря поклоном. Ива направился через сухую часть луга прямо к дому и вдруг увидел свою прабабку — графиню Норскую, гуляющую в саду с большой свитой. Ива приблизился к ней и хотел поздороваться, поцеловав руку. Старица нисколько не удивилась. Она была осаниста и бодра, как раньше, Ива даже не приметил в ней никаких изменений. Лик ее осветился радостным светом.

— Ну, наконец-то, Эгехарт! Где ты всё пропадаешь? — сказала она медленно. — Эти путаники, уверяли меня, будто ты умер. Но я знала, что это враки.

— Я не Эгехарт, бабушка, я твой младший правнук — Ива, — заметил рыцарь среди возбужденного гула удивленных голосов.

— Хватит! — строго прервала его графиня. — Еще ты мне здесь будешь морочить мозги! — с этими словами она подняла посох.

Ива, невольно повторив движение своего отца, склонил голову, чтобы прабабушка, если вздумала бы ударить, попала по шее, а не в лоб.

— Ну, я же вижу, что это Эгехарт — живой и здоровый! — с радостным удовлетворением в голосе повторила графиня, опуская палку. — Что вы стоите, сонные тетери? — прикрикнула она на слуг. — Бегите скорее накрывать на стол.

В это время с лестницы камнем скатился Горан. Братья обнялись. Старший мало изменился с тех пор, как они виделись последний раз в Ардане. Он был всё таким же любящим и внимательным братом, сильно напоминавшим отца и отличавшимся от него только мягким выражением карих глаз и постоянным румянцем на нежных щеках. Ива был счастлив видеть его таким; в Ардане, страдая от тяжелых порубов на руках и груди, Горан утрачивал часть своей природной красоты, но прибавлял в нежности характера и благодарном терпении невзгод. Пока Ива ходил за ним, старший брат выразил ему столько признательности и любви, сколько невозможно было получить ни от кого другого в такие короткие сроки. Сейчас он находился в расцвете молодой зрелости, немного прибавил в весе, но это его не портило. На висках у него Ива заметил редкую седину. Несколько удивляло, что рядом с ним младший Норемдан чувствовал себя более крупным, поскольку явно превосходил старшего брата ростом и мощью сложения.

Не успели братья произнести между собой нескольких слов, со всех сторон стали сбегаться домочадцы: слуги, отроки из дружины, прислужницы леди Иларии, которых Ива помнил молоденькими девушками. Среди поднявшегося шума раздалось громкое ржание, и на поляну вылетел Парус — ослепительный, как снега Валисаллы. Вслед за конем бежал Дан. Не зная к кому броситься в первую очередь — к коню или к любимому рабу — Ива предпочел остаться в объятьях брата и приветствовал всех домашних поклоном и взмахом руки.

Горан повел дорогого гостя в комнаты, Дан неотступно следовал за ними, ожидая приказаний. Когда наступило относительное затишье, младший Норемдан проворно обратился к своему верному служителю и боевому товарищу и заключил его в свои медвежьи объятья, сдавив его, пожалуй, чрезмерно. Дан стоически выдержал это проявление его расположения, а затем отправился готовить для своего господина покои, которые принадлежали ему с детства.

Когда Ива вышел к столу, он хотел занять место среди ближайшей дружины брата, как младший сын, растративший свое наследство и не имеющий больших прав в доме отца, но Горан посадил его рядом с собой и начал расспрашивать, прежде всего, не об Эдане, что Иву очень удивило, а о нем самом. Скитальцу было удивительно видеть столько людей, любящих его. Несмотря на то, что все домочадцы знали о его скверных привычках, присущих ему с юности, и о его ссоре с отцом, было понятно: все, вопреки здравому смыслу, любят его. Эта атмосфера теплоты и радости по поводу его возвращения была настолько явной и ощутимой, что Ива не знал, куда себя девать. Его закадычные враги Лердин и Кнут отогнали всех других претендентов на место рядом с ним и прислуживали Иве за трапезой с двух сторон, по временам сталкиваясь лбами. Наконец, Горан велел им отойти, поскольку своими услугами парни вносили в беседу присущий им беспорядок. Ива кратко рассказал о взятии Тордаха, о продолжении похода в предгорьях Восточного хребта и заговорил об Эдане. Чтобы передать историю его победы над Драконом более ярко, он попросил лиру и спел ту песню, которую однажды пел мне. Я, конечно, не мог бы ее запомнить в точности, поскольку она не отличалась краткостью. Повествовала же именно о победе, и в ней не было ни одной печальной ноты. Здесь я привожу часть оэды, составленной так называемым Ардом-Огнепоклонником из Виса. Этот вариант сказания был широко распространен в западной Динаде, хотя он далек от правды и отличается несколько наивной степной поэтикой и мрачностью, которая бы у кольтан не прошла. В любом случае, этот извод сказания кажется мне достаточно выразительным. Слишком известна эта песнь о Битве Эдана с Драконом, чтобы я дерзал предлагать читателю еще какие-то варианты дословно. В самых известных изводах Оруженосец не участвует в битве и даже не присутствует на ней, находит тело короля и предает его погребению сожжением в корабле. После этого приводится заплачка по осиротевшему дому Альпи. Так принято петь у ардов. Наиболее близка правде лаплийская сага, где упоминается о том, как Оруженосец подает королю свой меч, когда «были истерзаны девять секир и девять двуручный мечей», не находит короля во время битвы, превращается в чайку и улетает в море, чтобы плакать об Эдане. Кольтанской и сильфийский изводы больше подчеркивают собственно победу, но не рассказывают о судьбе Оруженосца, хотя он с самого начала песни называется Ивой Драконом. И так далее, и тому подобное.

Кожаный плащ в крестах оловянных

Мне подарил мой государь.

Девять сестер короля ненаглядных

С волосами — морской янтарь,

Шили его из воловьей кожи

Девять ночей и девять дней.

Грубый плащ — последнее ложе

Крещеных доблестью королей.

Псалмы Давида, тесненные бережно,

Вьются на нем — для красоты.

Молились и плакали сестры нежные,

Пришивая к плащу кресты.

Плащ для подвига и для битвы,

Он впитает солнце и дым.

Носил мой король его — ведь молитвы

Звучат во сне, если спать под ним.

Прилетел в наши земли дракон,

Сея боль и страх —

Боль и страх

В спящих холмах.

Глаза его — два моря, Ночь в глубине глазниц.

Почило черное горе

На копьях его ресниц.

Шестнадцать чешуйчатых башен,

Шестнадцать живых ветрил.

Он пил реки наши,

Как прильнувший к цветку мотыль,

Долы оделись кровью,

Скалы оплыли, как воск,

Задымилась земля от горечи,

Затуманилось небо от слез.

Угас наш праздник,

Зарыдали жены с забрал.

Рыцари без боязни

Погибали у белых скал.

Развалины черного — замка Клут

Стояли на белой скале,

А огненный змей жил внизу

В туманной Долине Дев.

Мой государь — светлый Эдан

Взял копье — стеная.

Скорби жестокой предан,

Седлал для него коня я.

В тяжелой и бледной грусти

Опоясался он мечом.

Меч Авассколл я в устье

Чистил речным песком.

Шлем — для славных битв

Взял он рукой проворной,

И свой трехцветный щит —

Белый, красный, черный.

Красный — любви обет,

Черный — цвет смерти и стали,

Белый — гордый цвет

Невинности и печали.

Эдан в колчан взял стрел,

Взял свой лук Гибаред.

Эдан мне не велел

Ехать за ним — вслед.

Шестнадцать прошло дней —

Не вернулся — король мой.

Я двух белых коней

На поиски взял с собой.

Один под седлом — был

С уздечкой, при стременах,

Другого я покрыл

Плащом в оловянных крестах.

В Долине Дев блуждая,

Я звал короля. Следом

Отвечало мне эхо, тая:

Эдан, Эдан, Эдан.

У подножия скал — среди валунов

Я тело дракона нашел. — Слов

У меня не хватало, чтобы — звать

Вновь короля. Здесь погибла рать. —

Все те рыцари, проигравшие битву,

Лежали здесь. Прочитав молитву,

Я пошел среди лиц и лат.

Искать короля — на речной скат.

В пустынных холмах — в вечер ненастный.

Полынь голубая сделалась красной,

Крови напились под ветром злаки,

Родила земля только алые маки.

Я по ним бродил среди ночи,

Каждому воину заглядывал в очи.

Я звал короля — черный плат

Стоял над долиной белых лат.

Мутным утром, когда небо светлело,

Я нашел государя тело.

Полился по рекам мой плач,

Звенеть обреченный.

Я положил тело в плащ —

Белый, красный, черный.

Красный — любви обет,

Черный — цвет смерти и стали,

Белый — гордый цвет

Невинности и печали.

Примечание истинного Иоанна Пекатора.

Текст, конечно, очень спорный. Здесь искажены все трезвые представления о геральдике и именах оружия. В частности, белый цвет, присущий дому Альпы, смешивается здесь с черным и червленым — клановыми цветами Криков. Королевский Меч назван Авассколл (Острый клинок, старо- кельтск.), хотя имя Великого Меча неизвестно — в поэзах его называют иногда Луч Битвы, но это не имя, а прозвище. Гибаред — это не лук, конечно, а фамильный клинок лорда Перси, доставшийся ему от отца. Девять сестер были не у короля Эдана, а у лорда Персифаля и т. д.

Со вниманием все выслушали героическую песню, а после ее окончания долго еще царила за столом тишина: витязи обдумывали смысл и величие победы короля Эдана.

Вскоре беседа повернула в обычное русло. В это время Ива обратил внимание на нескольких мальчиков, присутствующих за трапезой. Двое из них вели себя особенно дерзко — бранились между собой и были грубы со слугами до нелепости. Иву это очень рассмешило — он отметил в них сильное сходство с братом и порадовался про себя, что бесплодная, как думали, Матли, подарила ему, наконец, сыновей. Еще не переставая смеяться наглым выходками близнецов, он обратился к Горану и сказал:

— Это ведь твои сыновья на том конце стола ведут себя так бодро?

— Нет, что ты, это же твои сыновья, Ива. Разве этого не видно?

— То есть как? — смешался Норемдан. — Ты шутишь, это Матли родила тебе таких славных близнецов.

— Нет, Матли бесплодна. Но в этом нет большой беды, когда есть такие племянники. — И Горан с выражением бесконечной снисходительности посмотрел на безобразные выходки двух парней. — Разве ты забыл свою красавицу Елисаву, доставшуюся тебе в первом походе. Когда она добралась до дома отца, она была беременна от тебя и разродилась вскоре после твоего внезапного приезда в Норемдан, когда ты не захотел даже зайти в дом.

От неожиданности Ива потерял дар речи. Когда он узнал, что это его сыновья ведут себя столь безобразно, настроение его испортилось, и он тотчас перестал смеяться, хотя какая-то загадочная радость стала переполнять его, вопреки здравому смыслу. То, что до этого ему казалось забавной шалостью, теперь представлялось отвратительным. Он отвернулся от детей и спросил про Елисаву.

— Она, конечно, здесь. Но ты ее не заметил, поскольку у тебя появилась какая-то новая манера ходить мимо женщин, набычившись и не глядя. Если бы ты знал, как ты бываешь похож на отца в это время!

Ива обвел взглядом ту часть стола, где сидела госпожа Матли со своими девушками. Прямо рядом с ней он увидел какую-то совершенно ослепительную женщину с синими глазами в драгоценном уборе, но она не была похожа на ту девочку, которую он знал. Она не могла быть Елисавой хотя бы потому, что отличалась приятной полнотой, величественной осанкой и ярким румянцем. Ива с недоумением посмотрел на брата. Тот рассмеялся.

— Ты меня удивляешь! — воскликнул он. — Неужели ты настолько беспамятлив к девушкам, которые показали тебе столько расположения!

— Я не могу угадать, где она, если она присутствует, — ответил Ива, обводя пристальным взором всех молодых женщин, сидевших в правой части трапезной. Под его взглядом многие стали улыбаться, потупляясь и перешептываясь.

— Да вот же она! Прямо перед твоим носом, сидит рядом с моей женой.

— Эта полненькая?

— Да, конечно, это твоя невит, которую я привез из похода. Она родила тебе первых сыновей, поэтому по всем законам является полноправной хозяйкой в этом доме, наравне с Матли.

Ива не нашелся, что сказать и вновь посмотрел на Елисаву. Она, казалось, почувствовала его взгляд, но не ответила на него, продолжая какую-то неспешную беседу с Матли. Единственно, что мог понять Норемдан из всего, это только, что она просто ослепительна — таких красивых женщин просто не бывает. В этом выводе, казалось бы, не было ничего интеллектуального, но он оказался сильнее многих умственных доводов, которые приходили Норемдану в голову по пути домой, когда он размышлял о собственной судьбе.

— Прикажи, чтобы эти двое подошли сюда, — сказал он брату, пристально рассматривая сыновей.

Горан сначала послал Дана на правый конец стола. При его приближении, Елисава величаво поднялась со своего места и направилась к детям. Завидев ее, близнецы притихли, приосанились и спрятали под скатерть руки, испачканные до локтей кленовым сиропом. Мать приблизилась к ним плавной походкой и что-то сказала, слегка улыбаясь и указывая взглядом на возвышение во главе стола. Братья тут же поднялись и, подпирая и подталкивая один другого, подошли к Горану.

— Нет, с дядюшкой вы уже виделись, — заметила Елисава с полуулыбкой. Это выражение спокойного благоволения украшало ее неописуемым образом. — Подойдите к отцу, который вернулся из похода и желает вас благословить.

Близнецы с сомнением посмотрели на мать.

— Сюда подойдите, — сказал Ива, бесцеремонно притянув к себе наиболее наглого за поясок. Второй брат по инерции потянулся следом. — Как ты их назвала?

— Тондард и Ивас, господин, — ответила Елисава, глядя открытым взглядом ему в лицо.

— Вот этот — сверхъестественно нахальный, я думаю, Ивас, — проговорил Норемдан и принудил одного из братьев подойти совсем близко, так что тот коснулся грудью его колена.

— Это Тондард, а Ивас — другой. — Елисава обняла другого близнеца за плечи, наклонилась к нему исполненным грации движением и поцеловала его в темный завиток возле уха. Ивас прижался к матери, пачкая ее светлые льняные одежды своими липкими от меда и варенья руками.

— Не бойся, подойди к отцу, — сказала она, отстраняясь от сына с видом властной мягкости.

— Эти поедут со мной, — сказал Ива без всякого перехода, но заметив выражение растерянности на лице своего брата, добавил: — Имел в виду — один поедет со мной. — Горан и Елисава выдохнули.

— Который же? — произнесла мать и посмотрела на Иваса, который продолжал стоять рядом с ней и с самого начала производил впечатление более осмысленного человека, чем его брат. Ива сразу стал их различать. Тондард был несколько более угловат и как бы шире Иваса. Глядел прямо, и от этого его лицо производило впечатление большей открытости. Ивас казался более изящным, в губах у него, наверное, иногда могло бы проступить выражение некоторой плаксивости, если бы не сама форма этих губ — довольно крупных, красиво очерченных — в сочетании с обещающим быть квадратным подбородком. Ива искал и не находил в лицах близнецов хотя бы отдаленных черт, напоминающих мать. Всё — и широкий лоб с соединенными над переносицей бровями, и крупные черты лица, и цвет карих глаз — всё было его. «Могла бы хотя бы глаза сделать другими», — подумал он, бегло скользнув взглядом в сторону Елисавы и почти ничего не увидел, кроме синевы ее очей. Сходство с нею, безусловно, было, но оно выражалось не в отдельных чертах, а в оттенках выражения. Сильнее это проявлялось у более смирного.

— А поедет со мною в королевский Альпи тот.., — промолвил Ива, смеясь, и остановился. Близнецы затаились, Елисава слегка коснулась плеча Иваса. — Кому больше нужна отцовская плетка, — закончил Норемдан и посадил набычившегося Тоио к себе на колени.

Тондард, видимо, польщенный его вниманием, решил показать характер. Не сходя с ивиных колен, он проворчал недовольным голосом:

— Ма, я не хочу ехать с этим вельможей. Пусть лучше Ива едет в королевский замок.

— Это не просто вельможа, а твой отец, — строго прервала его Елисава, но в этой строгости было столько женской теплоты и ласки, что подобное сочетание, казалось, могло обезоружить любого. — Он вернулся с войны и едет на войну, а тебе делает честь, приказывая его сопровождать.

Ива, осознавая, что дети выросли без него и пока ничем ему не обязаны, кроме самого рождения, примирительно заметил:

— Конечно, тебе непривычно мое присутствие. Если хочешь, можешь называть меня пока не «отец», а, скажем, «господин Ива» или «сэр Джон».

— Ты тоже Ива, как и брат? — удивился Тоно. — Разве так бывает?

— Что за «сэр Джон»? — возмутилась Елисава. — Ты должен говорить отцу «батенька» или «милорд».

Глядя на другого близнеца, который во время этого разговора выдвинулся вперед, Норемдан добавил:

— Если ты действительно не хочешь ехать, Тоно, пожалуй, я возьму с собой Иву.

Ивас посмотрел на отца с надеждой; было видно, что он хочет быть выбранным. Тондард устроился поудобнее на ивиных коленях и сказал небрежно:

— Ну, ладно, раз ты приглашаешь, я поеду с тобой, … отец.

От его последнего слова Норемдан почувствовал, как кровь прилила к его груди. Он спустил сына с колен и с усиленным равнодушием сказал:

— Добро, собирайся тогда, пусть твой дядька соберет тебя в дорогу.

— Нас собирает обычно в дорогу мама, — робко заметил Ивас.

Рыцарю не приходило в голову, что у восьмилетних детей еще может не быть слуг среди мужчин. Он сам после семи лет старался держаться окружения отца, в это же время (даже раньше) расстался с няней и имел в услужении двух отроков из дружины и отцовского стремянного в виде воспитателя на каждый день. «Какие-то новые порядки», — подумал он, нахмурившись.

— Не обессудь, брат, — виновато начал Горан. — Их действительно пора уже было поселить со мной, но я медлил, сам не знаю почему.

— Пусть тогда сегодня перейдут на мужскую половину. Я уеду через пару дней, но до этого посмотрю, как они владеют оружием.

При этих словах Горан оживился:

— Я уже около года сам занимаюсь с ними. Ты не будешь слишком разочарован.

Иве было неловко слышать этот извинительный тон брата. Он поцеловал его руку и сказал:

— Ты самый лучший брат в мире, всё, что ты сделал или не сделал — хорошо. Всегда буду чувствовать себя виноватым перед тобой и перед отцом. Мне нечем оправдаться перед вами.

Видя, что Елисава хочет увести детей, Ива благословил обоих близнецов и сделал вид, будто не обращает на них больше внимания. На самом деле он смотрел, как они прошли на свое место, как о чем-то спрашивали мать. Он не мог налюбоваться на сыновей. Они действительно были прекрасны.

Весь день все в доме делали вид, будто помогают младшему Норемдану отдыхать с дороги. Если кто-то шел в его покои, появлялся купленный отрок Селевальд, которого Ива знал еще мальчиком, и громогласно объявлял, что молодой хозяин почивает и он — Селевальд — не разрешит, чтобы его тревожили. Пришельцы под разными предлогами прорывались сквозь кордон и проскальзывали в заветную комнату. Первым явился мажордом Матфис, который «пришел лишь затем, чтобы узнать, когда господин прикажет топить баню, а вообще-то исчезнет, не заняв времени больше, чем птичка, прилетевшая поклевать голику проса». В результате старик задержался около часа, нависнув с расспросами, а потом рассказал полную историю о болезни и выздоровлении своей жены. Норемдан был счастлив его послушать. Отец отличал его среди других челядинцев, много советовался с ним, Ива же помнил его как добрейшего и снисходительнейшего человека среди всего Норемдана. Когда Матфис удалился, сквозь кордон пошли парни из дружины. Услышав в коридоре ни с чем не сравнимую брань, рыцарь догадался, что к нему прорывается лучник Лердин со своим побратимом — варягом Кнутом. Последний был моложе своего приятеля, но за эти годы преобразовался из белокурого стройного паренька в настоящего скандинавского верзилу. Не желая слушать подобные ругательства ни одного мгновения и опасаясь, как бы ратники не учинила расправы над домашним слугой, которым Селевалд, несмотря на свой рост и силу, как ни крути, являлся, Норемдан стремительно выскочил из своих покоев и застал тот момент, когда Кнут уже поднимал несчастного парня за ноги в воздух, а Лердин завязывал его руки рыбачим узлом.

— Перевязку отставить, — скомандовал Ива, после чего Селевальд грянулся об пол.

Ратники также требовали аудиенции, поскольку уверяли, будто должны подробно рассказать, в каких местах озера теперь клюет нормальная рыба. Ива выслушал и их, но в коридоре, поскольку не хотел, чтобы его комната пропахла заячьим клеем, которым Лердин имел обыкновение исправлять недостатки своего старого снаряжения. Он был мужик беспутнейшего поведения и после смерти отца о нем стали заботиться меньше. Тан имел какую-то необъяснимую слабость к смелым полубродягам, прибившимся к его войску, или отчаянным в битве, но распущенным челядинцам. Стрелок примыкал к последним. После пропития своего имущества он считался зависимым человеком в доме, но Горан не напоминал ему об этом, как, впрочем, и отец — на словах, по крайней мере. Надо признаться, что большинству своих порочных наклонностей Ива научился именно у него. В юности он считал лучника своим заклятым врагом, хотя в этом не было постоянства. Те прошедшие восемь лет, в существование которых Ива едва верил, отразились на Лердине значительным образом. Он не утратил бесшабашного вида, свойственного первой молодости. Но теперь эта лихость не вязалась с его обликом: он сильно сдал от пьянства. «Надо будет дать ему новое снаряжение, поддоспешник и наручи — прямо сейчас», — подумал Норемдан, рассматривая прорехи на одежде ратника. Деньги отец Лердину в руки не давал. Рыцарь вынес из комнаты несколько вещей, которые носил сам и получил в анитанском Вияне. Он мог их считать своими и отдал, не задумываясь.

— Что это, господин? — удивился стрелок.

— Это тебе новое снаряжение под доспех, а то смотреть на тебя противно в этом рванье.

Лердин не верил своему счастью.

— Вы прямо, как покойный наш господин Эгехарт, тоже — часто баловал меня ни за что ни про что.

Эта непамятливость на неприятности отличала характер стрелка. Насколько Ива помнил, отец действительно следил, чтобы отроки из его дружины были сыты и одеты не хуже свободных, но гораздо чаще, чем предлагал подарки, приказывал пороть непутевого ратника на полянке за сеновалом, где обычно проходили ратные игры. Лердин, однако, воспринимал это, как должное, стоял за тана горой и долго помнил только его милости. Норемдан подозревал, что стрелок так сильно сдал именно потому, что Горан перестал его наказывать за пьянство. Иве вспомнилось, как государь рассказывал про метаморфозы печени у любителей хмельного и о том, как внешне это проявляется в лице.

— Правый бок часто болит? — неожиданно спросил он Лердина.

Тот сначала не понял вопроса, но признался что «иногда, как ножом режет, а как вы узнали». «Если устроюсь на службу, возьму его с собой, — подумал Норемдан, — и подлечу, и выбью всю тягу к неумеренной выпивке». Вслух он сказал:

— Про рыбу ты хорошо объяснил, но я не собираюсь жить дома. Я принял рыцарские обеты в Альпи и поеду туда на службу как вассал теперь уже Великого герцога Меленхейма.

Стрелок выглядел очень разочарованным. Про Кнута и говорить нечего — он окончательно отпустил уползающего Селевальда и часто заморгал.

— Неужели свою хозяйку здесь бросите. Она и так уж достаточно вас подождала.

— Нет, конечно, если меня примут и не пошлют с дружиной на границу, она сможет жить либо в Пумельдале, если господин Горан разрешит, либо со мной во дворце.

— А про дружину свою — если можно, поподробнее, — с живостью спросил Кнут.

— Король обычно приказывает рыцарям из высоких кланов являться с обученным отрядом, а не в одиночку, но об этом я еще буду говорить с таном Гораном.

— Господин еще раньше, когда мы вас ждали, говорил, что даст вам большую дружину для Пумельдаля…

— Но потом, когда вас ждать уже перестали, он говорил…

— Он говорил, «вот, мол, если бы господин Ива был жив»…

— Нет, он не так говорил: «Если бы мой доблестный брат был жив…»

— В общем, если хотите, отправляйтесь со мною в Альпи, но думаю, не в этот раз. Вызову вас письмом.

— Мы же не умеем читать, — с беспокойством вмешался Кнут.

— Прочтем как-нибудь, — уверенно отозвался стрелок, — и так всё будет понятно.

Ива зашел в свои покои и закрыл за собой дверь. Эта комната была ему памятна, она переполнялась до краев образами его ранней юности. Он подошел к подоконнику и провел рукой по обратной стороне соснового бревна, выступавшего из стены, как консоль, здесь до сих пор были приколоты хорошие рыболовные крючки, которые мог ковать только его знакомый кузнец из деревни и которыми он дорожил в юности, больше, чем оружием. На стене над кроватью находился знакомый цветной ковер с изображением боевых стругов. Ива прошелся по комнате — широкие доски из вековой лиственницы тяжело заскрипели под его ногой. Он присел за стол. Здесь на столешнице находились вырезанные им в детстве письмена на его собственном иностранном языке, а под каменной пустой чернильницей он нашел сушеную бабочку, которую когда-то собирался подарить своей двоюродной сестре. Вспомнилось: входит отец с двумя пресвитерами, Ива еще раньше услышал его шаги и спрятался под кровать. Лежит и думает: «Надо было не под кровать, а под потолком на полку лечь, здесь найдут». Старается не двигаться и не дышать. Отец ходит по комнате, и вдруг его огромные руки появляются из-под покрывала и он вытаскивает сына на свет. «Батя, я не выучил тот урок, но я сделаю это завтра, можно и позаниматься завтра, пожалуйста». Отец держит его навесу у своей груди и насмешливо смотрит. Монахи садятся в углу и выкладывают книги на стол. «Нет, мой свет, сейчас пройдем дальше, а старый и новый уроки ответишь вечером». Ива садится за стол, на нем грубая туника и безрукавка из шкурки выдры, руки в ссадинах, испачканы железной окалиной. Отец садится рядом — такой квадратный и синий — и начинает излагать урок истории. Едва Ива отвлекается на свои мысли, тан замечает это по глазам и начинает задавать вопросы или переспрашивать, что сказал. «Если я начну вникать во всё это сердцем, я захочу остаться, а мое дело — служба». Он не сомневался, что лорд Меленхейм его примет, но ему казалось, что принц-регент чем-то строже покойного государя, поэтому «здесь надо приучить себя к внимательности в отношении приказов — и ничего лишнего».

Вскоре он услышал новый шум у кордона. Поскольку по голосам он понял, что идут девки из верхней светелки, он мысленно пожелал, чтобы селевальдова охрана сработала более плодотворно. Многих из этих молодых женщин он знал ближе, чем ему в настоящее время хотелось, особенно, при неминуемой встрече с ними. «За всё надо платить. Того, что сделано, не вернешь», — подумал он с неудовольствием, разобрав, что Селевальд сдается на бабьи посулы.

Дверь осторожно отворилась и комнату выглянуло румяное лицо Лавиды. «Ох уж эта Лавида, вредная девчонка», — подумал рыцарь, сурово глядя на красавицу. Он раньше много проводил времени в девичьей, а Лавида славилась тем, что вынуждала его к разным смешным и глупым выходкам, обещая за безумства награду, хотя не всегда бывала верна своему слову. Добиться от нее обещанного можно было, в основном, принуждением — она любила водить за нос. Сейчас она выглядела, как солидная матрона, не лишенная, однако, привлекательности. За ней следовало несколько совсем юных девчушек, которых Ива не знал, и две известные ему красавицы, наряженные в цветные одежды и кол ты.

— Здесь нужно поменять ковры на полу, господин, — усмехаясь, промолвила Лавида.

— Хорошо, буду очень благодарен, — ответил Ива любезно и вышел в соседнюю комнату.

Он слышал, как девчонки перешептываются и чему-то смеются. Он спустился в черные сени и прошел по бревенчатому переходу в каменную пристройку, где раньше был склад оружия, а теперь, оказывается, помещалась библиотека. Здесь он нашел «Утешение философией» Боэция на латинском языке с саарскими пояснениями в сносках и погрузился в чтение. Его вскоре нашла госпожа Матли и спросила, куда он приказывает поселить сыновей.

— Пусть они перебираются в мои покои. Там несколько комнат, есть класс и оружейная. Я ведь скоро уезжаю, это их законное место.

— Но не будут ли они вам мешать своим шумом? И потом вы должны остаться хотя бы на неделю, чтобы мы успели приготовить для вас снаряжение… Муж еще говорил, что собрать дружину тоже за два дня не получится.

— Я поеду сначала только с Даном и с одним из сыновей, поскольку не знаю своего назначения. Всё остальное сделаем позже, в соответствии с волей Великого герцога. Кроме того, я могу взять дружину из земли Нор — манор мне достался во время войны по завещанию. Не думаю, что мне будет трудно утвердить свои права — граф не имел прямых наследников.

Матли подивилась, покачала головой, разводя руками. Иве нравилось, как она это делает. Ближе к вечеру Горан позвал брата посмотреть новые укрепления, и они сходили на могилу родителей.

— Потрогай землю на склоне, — сказал Горан, раздвигая шиповниковую розу с южной стороны кургана.

— Мамины цветы, по-моему, окончательно сошли с ума, — заметил Ива, удивляясь буйству цветения.

— Могила теплая, ощути сам.

Горан встал на колени, а потом лег ничком в траву. Ива последовал его примеру. От земли шло странное тепло, с кургана не хотелось уходить. Братья некоторое время лежали на земле. Младшему казалось, что от этого у него прибавляется силы для новой — совсем другой жизни.

— Отчего так тепло? — проговорил он, обнимая склон.

— Меня это беспокоит. Здесь раньше не было теплых источников, но подземная река может подмыть погребение.

— Увидим, — лениво отозвался младший брат, вдыхая полной грудью запах богатой травы и буйных роз.

Вечером после пышного ужина Ива устроился спать на своей кровати, как и всегда, не раздеваясь. Он долго не мог заснуть, потому что вспоминал Горана, Матли и стал размышлять, где разместили близнецов. Дети должны были находиться где-то рядом в этих же покоях; он лежал, не двигаясь, чтобы никого не потревожить. Внезапно он услышал тихие шаги со стороны школьной комнаты и увидел в проеме фигурку в длинной светлой тунике. «Парни спят в таких забавных платьях», — подумал он и приподнялся на локте. Мальчик хотел скрыться.

— Тондард, ты? Почему не спишь?

Ребенок сначала направился к нему, но застыл в нерешительности.

— Подойди, подойди, я не кусаюсь, — проговорил Ива с насмешливой мягкостью.

— Можно я лягу рядом? Мне непривычно спать одному в комнате.

— Ивас разве не с тобой?

— У него другая спальня.

Ива откинул овечье покрывало и положил ребенка рядом с собой.

— Ты боишься темноты? — спросил он участливо.

— Вовсе нет, я ничего не боюсь, но иногда мне кажется, словно за занавеской стоит чудовище и будто оно будет видно только мне, а другие не узнают о его существовании, я не смогу ничего доказать, а оно будет приходить — пугать меня.

По позднейшим рассказам няни Ива знал, что Горан в детстве тоже боялся темноты. Хотя сам он спал обычно, как бревно — иногда совсем без снов и не добудиться, рассказ сына вызвал у рыцаря живое сочувствие.

— Смотри, я бросаю в занавеску свой нож, и чудовище больше никогда не будет нас беспокоить — оно погибнет. — С этими словами он вынул маленький Мелидареми из ножен и бросил его в стену, где для тепла были развешены шерстяные кошмы. Кинжал вонзился глубоко в одно из бревен и стал ярко блестеть в лунном свете среди красноватой ткани.

Toho посмотрел на отца широко раскрытыми глазами.

— Хотя ты спишь в одежде и даже с поясом, потому от тебя пахнет лошадью, но я хотел бы остаться всё равно с тобой, хотя чудовище убито.

То, что ребенок ищет у него покровительства, тронуло рыцаря. Он обнял сына, устроив его под своей рукой. В этой ночной рубашке он казался совсем маленьким.

— От тебя еще сильно пахнет костром, не только лошадью и еще дубильней.

— И это прекрасно. Представь, что мы лежим в летнем поле, наши кони пасутся рядом, а над нами расстилаются звезды, и впереди у нас дорога и много славных битв. Спи, ничего не бойся.

Парень пригрелся и заснул. Ива слушал его слабое и ровное дыхание, боясь пошевелиться. «Все-таки Господь не оставляет меня из-за моих грехов. Кто бы мог подумать? Бог нестерпимо милостив». Он приблизил свое лицо к сыну и слегка коснулся губами его плеча выступающего из-под овчины. От этого прикосновения всё его существо наполнились таким убеждением в собственном благополучии, которого он давно не испытывал. «У меня есть дом, и это хорошо, я не оторвался от своего дерева, я расту на нем, и оно меня принимает, но я не должен слишком пленяться этим, пока не утвердился на королевской службе». Он боялся, что смалодушничает и останется, сначала на пару лишних дней, потом — на неделю, потом — … «Нет, конечно, нет. Я отправляюсь послезавтра, я отправляюсь послезавтра». Тут ему вдруг представилась Давида в виде матроны и другие девушки, приходившие менять ковры. «Удивительно, что подобное может меня волновать сейчас после всего, что было. Человек все-таки очень изменчив и немощен. Предательство словно написано у него на роду». Сквозь полупрозрачные переплеты уже пробивался ранний рассвет погожего дня. Со своего места рыцарь увидел, как в часовне напротив загорелось окно. «Пресвитер начал утреню, как всегда». Отец обычно поднимался рано еще затемно и шел на службу. В юности Ива иногда только в это время возвращался с подвигов, забирался под одеяло и дожидался, когда в бледном небе загорится окно часовни. После этого он засыпал, зная, что родители дома и молятся за него. Вдруг ему пришла свежая мысль: «Если бы я сейчас обвенчался с Елисавой, я был бы свободен. У меня больше не было бы сложностей или смущения, а одно спокойствие — ведь всё было бы определено — и не заботился бы о выборе или никому не нужных возможностях, но просто исполнял должное и, главное, — то, что сам выбрал, а не случайно прихватил. То, что выбрал для меня Бог; здесь, кстати, Его совпадает с моим». Это открывало такой простор для неукоснительного исполнения его собственных убеждений и намерений, что он приподнялся на своем ложе. Норемдан осторожно и основательно закрыл сына теплым покрывалом и пробрался в другую часть покоев, чтобы посмотреть, как спит Ивас. Близнецы действительно были очень похожи между собой, но даже в полутьме он бы узнал Иваса по его несколько более тонким бровям и елисавиному выражению губ.

«Прямо сейчас найду ее и обвенчаемся сразу после литургии». Нужно было торопиться, пока еще идет утреня — быстро найти ее, но как? Самое простое — подняться в девичью и спросить там. Конечно, поднимут на смех и потом будут всем рассказывать. Врываться к брату и Матли ему не хотелось. Дан жил далеко — рядом с покоями дяди Дайна. «Ладно, сам найду». Ива отправился в комнаты матери на женской половине дома. Ему вспомнилось, как в детстве он часто бегал сюда поздно вечером, наскучив взрослыми хоромами, чтобы мама его приласкала. Он тихонько открыл дверь в залу, куда выходили двери нескольких покоев. Решив, что многое можно определить по звукам и запахами, Ива решил не торопиться с открыванием дверей, но действовать почти наверняка. У крайней двери он услышал негромкий храп. Его вполне приятный звук не отвечал тональности голоса Елисавы, поэтому он пропустил первую дверь. Дальше звуков не было слышно, но, постояв немного у скважины, которая находилась прямо напротив глаз, он стал чувствовать запах розмариновой настойки. Король раньше рассказывал, что ее в составе других трав иногда применяют как успокоительное средство при старческой бессоннице. Две других двери не давали никаких признаков, ведущих к путеводному истолкованию. В одной комнате явно горела лампада с льняным маслом, а в другой — слышались звуки поворотов на скрипучей кровати. Норемдан выбрал комнату с поворотами, поскольку обитательница комнаты с лампадой вполне могла бодрствовать и разбудить других женщин какими-нибудь восклицаниями при появлении рыцаря, в случае его ложного попадания. Заглянув в щель, он убедился, что спящая очень велика по размерам и, в данном случае, ему не подходит. Оставалась спальня с лампадой. Едва он приоткрыл дверь, ему бросилась в глаза его собственная икона, бывшая с ним в первом походе: святые Георгий Победоносец и Иоанн Креститель. Он зашел в комнату неслышными широкими шагами. Елисава сначала показалась ему спящей, поскольку лежала с закрытыми глазами, но когда он подошел ближе, она вдруг проснулась и села на кровати.

— Я думала, что ты можешь прийти, — сказала она, заливаясь краской.

— Я не за этим, а за тем, — объяснил Ива.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она с непередаваемым выражением нежности и какого-то покорного спокойствия.

Ива вынул ее из постели, обнимая, и она повисла у него на руках приятной тяжестью — необыкновенно домашняя, трепетная, излучающая тепло всеми своими тонкими и мягкими ризами.

— Я хотел бы обвенчаться с тобой сейчас после ранней литургии. Пойдем в церковь, там уже идет утреня. — Он очень торопился.

— Прямо сейчас? — удивленно спросила Елисава с выражением крайней степени счастья и растерянности.

— Да, — зачем откладывать? Одевайся быстрее и пойдем.

— У меня есть одежда, похожая на свадебную, я сейчас буду готова, но тебе придется подождать.

«Всегда они так, сейчас будет копаться, и мы опоздаем к началу службы». Он сел у двери на сундук, вытянув ноги на половину комнаты. «Маленькая комнатёнка, у мамы здесь жила прислуживающая девушка». Елисава тихо кликнула свою рабыню. К удивлению рыцаря, та появилась сразу. «Как только услышала?» Приготовления, конечно же, оказались довольно продолжительными.

— Если бы вы вышли за дверь, господин, дело бы пошло быстрее, — заметила ему прислужница. — А то всё время приходится переступать через ваши ноги — словно по бурелому бегаешь.

Ива остался на своем месте, поскольку, если видишь, на что потрачено время, время кажется более коротким. Наконец, его терпение истощилось.

— Всё, иди, как есть. Уже и так опоздали.

На Елисаве был старинный густо вышитый вийс — так он называется по- саарски — надетый поверх цветной туники, невольница заплетала предпоследнюю косу, чтобы затем закрепить все волосы наверху. Норемдан накинул на жену синюю фату, которая валялась у кровати, и повлек за собой.

— Дида, красную фату возьми в сундуке и иди с нами, — успела промолвить Елисава нежным толосом, устремляясь за Ивой.

В этот же день после венчания, Ива смотрел поединки близнецов с коротким мечом. По приказу Горана присутствовали мужчины из числа знатных родственников и избранные члены дружины. При Эгехарте в таких случаях обычно еще приглашалась миледи с ближайшей свитой, но Матли была так робка и труслива, что этой традиции больше не придерживались. Ива был против, чтобы сыновья сражались между собой, и велел молодому ратнику, едва достигшему полноты своего первого совершеннолетия, испытать их. В целом, парни смотрелись неплохо. «Это заслуга брата, а не моя. Я, как всегда, забираю всё готовое и уезжаю, — подумал Ива. — Видно мой крест — это вечный стыд». Он знал, что не имеет права ни на что в этом доме. Даже его имение Пумельдаль, дважды отданное ему деньгами задолго до того, как он мог считать его своим, по соображениям справедливости не принадлежало ему. На часть дружины Норемдана он, конечно же, не имел никакого права, поэтому он и собирался уехать поспешно, а в Альпи не быть воеводой, если это будет возможно. Единственно, на что он мог рассчитывать, это — бароны Норского графства и их воины. Но здесь он смутно представлял, что пока сделает из них вменяемую дружину, успеет состариться. Манор, завещанный Эремхейдом, не казался ему подарком — скорее, обузой: он прекрасно представлял себе, какой там царит беспорядок и разруха. Все эти мысли подгоняли его, поэтому, даже толком не простившись со своей нареченной женой, он стал готовиться к отъезду. Ива бы уехал без всякой подготовки, но Дан (а он отправлялся с ним) затеял чрезвычайно разумные и плодотворные сборы. Ива стремился ничего не брать у старшего брата — особенно коней и деньги. Эти намерения верный служитель угадал безошибочно, и Норемдану не в чем было его упрекнуть. Сам бы он никогда не собрался так хорошо и дешево. Единственно, что Ива счел своим долгом сделать из дорожных приготовлений, это выбросить из переметной сумы Тондарда его игрушки, которые были сложены туда попечениями заботливого Иваса. Рыцарь просмотрел сначала до конца всё действо детских сборов, незаметно устроившись за выступом камина у себя в комнате, откуда классная хорошо проглядывалась. Братья много препирались между собой, но рыцарь отметил про себя, что они все-таки очень дружны. Ивас выступал за старшего (он и оружием владел лучше, поскольку имел более холодную голову), перечислял, что нужно воину в походе. Маленький Тоно уверял, будто нормальные люди ходят в поход без вещей, а котелок и дрова обычно несет эсквайр.

— Но у тебя нет эсквайра. Господин Дамиан будет прислуживать Черному Рыцарю, а не тебе.

— Он женился на нашей маме, и теперь я его вассал, поэтому я соберусь так же, как он, а сюда он приехал без всего. Только большой меч у него был у седла и конь.

— Ну, конь у тебя будет. Если хочешь, можешь даже взять моего. Он тебе всегда нравился, и я тебе его уступаю, с условием, что ты будешь мне писать.

— Не буду я тебе писать — неужели я должен так мучиться с этим письмом, чтобы доставить тебе удовольствие?

— Ты можешь тогда прислать письмо в виде рисунка — без букв, — снисходительно согласился Ивас.

— Ты сам потом приедешь в королевский замок. Дядя говорил, будто мы станем ездить туда по очереди, а жить либо с Черным Рыцарем, либо дома.

— Да, мама и мне говорила, будто он может приказать и ей приехать в Альпи.

В результате торба заполнилась большой веревкой «для подъема на скалы», деревянными лошадками и тележкой с тремя колесиками «для хранения письменных принадлежностей». Поскольку доску для письма Ивас всучить так и не смог, назначение тележки осталось неизвестным. Потом братья уложили в мешок костяные ножики и любимые минералы Тондарда, найденные на берегу. Когда приготовления стали подходить к концу, Ива решил, что наступило время кульминации. Он вышел из своего укрытия и высыпал содержимое торбы на пол.

— Положи только смену одежды и ту священную книгу, к которой привык. Остальное будет у Дана, — сказал он Тондарду.

— Как это?

Близнецы были не на шутку испуганы его появлением, но так и было задумано.

— Две чистые туники и Псалтирь, — пояснил рыцарь и пошел искать Дана, чтобы тот оказал поддержку.

Выехали они на следующий день рано утром. Причем Дан явился до рассвета и хотел помочь Тондарду одеться.

— Пусть одевается сам, — насмешливо бросил Ива, — а ты оседлай для себя моего гнедого, а для меня — Паруса.

— А для меня — лошадь Иваса, — проговорил сонным голосом Тондард, пытаясь зашнуровать на ногах высокие пунты.

— Ты поедешь на моем седле, — невозмутимо заметил рыцарь.

— Неужели ты оставляешь меня без коня? — возмущенно воскликнул мальчик. — Ни один витязь не путешествует без коня!

— Ты — не витязь, а пони, на котором ты привык ездить, — не конь.

Норемдан собирался купить сыну большого коня, но не саарской, а изящной кольтанской породы, поэтому откладывал это до приезда в Альпи, где, к тому же, можно было поменять золотые вещи, пожалованные королем Мельхиором, на деньги. Об этом он не сказал, однако, ни слова.

Вскоре Toho в расстроенных чувствах, в наполовину зашнурованных лунтах, и в куртке, одетой наизнанку поверх распоясанной туники, спустился во двор. Поскольку было еще очень рано, провожать вышли только Горан, дядя Дайн, сэр Эван — стремянной отца, который теперь ходил, опираясь на палку, и двоюродный брат Ивы — сэр Артур.

Вскоре витязи уже мчались по дороге в Лампудареми.

Почти всю дорогу до Пивидама Тондард дулся и старался быть неразговорчивым. «Хорошо, что пока малыш меня побаивается, если бы мы встретились позже, даже не мечтал бы иметь на него какое-нибудь влияние». По некоторым примерам поведения сына Ива догадывался, что у него упрямый и тяжелый характер, бесстрашный и наглый. В отличие от Иваса, он позволял себе с дядей довольно свободную манеру обращения, вызванную бесконечной снисходительностью Горана, которую тот унаследовал от матери. Вспоминая свое детство, Норемдан никак не мог постичь, каким образом отец смог завоевать у него самого такой авторитет, и почему он сам, несмотря на страх перед отцом, даже в раннем детстве не боялся его. Он понимал, что в этом сам себе противоречит, но не мог вспомнить ни одного случая, когда бы он врал Эгехарту о своих проделках из страха перед ним. Конечно, он старался скрываться и ловчил, чтобы не выходить на прямой разговор. Но при прямом вопросе непременно давал прямой ответ, независимо от последствий. Может быть, это отчасти было связано с чертами его собственного характера: не умея говорить ложь убедительно, он не сомневался, что истина откроется, а позор быть пойманным не только на выходках, но еще на лжи из страха наказания, казался ему чем-то чудовищным. Он потому и выбрал Тондарда, что Ивас показался ему лучше приспособленным к общественной жизни: парень чувствовал, что уместно, а что нет, знал, как понравиться. Тоно в этом отношении был гораздо более нелепым и необузданным, но как-то проще во всем. «Я не боялся отца, поскольку чувствовал его привязанность ко мне, хотя он не обнаруживал своих чувств явно. Пожалуй, отец не просто любил, а обожал меня, и я это знал». Эта мысль раньше никогда не приходила Норемдану в голову: он все-таки не знал об этом. «Почему же сейчас я вдруг об этом знаю?» Жизнь не особо понятная вещь — в ней не всё выходит, как по писанному. Одно казалось ясным в их отношении с отцом — Эгехарт действительно очень любил его, но никогда не заискивал и подавал собственный пример в делах. «Какой же я сам подал своим сыновьям пример в делах? Тот, что не появлялся дома восемь лет и перевалил заботы о их воспитании на старшего брата. А сейчас еду на военную службу без денег и прихватил с собой малолетнего парнишку, чтобы тот сразу почувствовал, что такое не иметь ни кола, ни двора и скитаться то по чужим хоромам, то по шатрам. Конечно, Альпи — не чужое для меня место, но так было только, когда был жив Эдан». Ива немного приосанился в седле и плотнее обнял Тоно, сидевшего впереди. «Все равно мне. Зачем я буду рассчитывать и что вообще я могу рассчитать? Мое дело служить, где мне назначил мой государь, отец подтвердил это своим письмом, а сына я везу в Альпи, чтобы представить его там, поскольку он тоже вассал Эдана и будет служить его младшим родичам, как и я». Здесь он почувствовал такую нежность к сыну, в которой соединялось всё: и любовь к Эдану, и страсть к Елисаве, и кровная привязанность к милому Горану, его жене — простодушной Матли, к дяде Дайну… Всё было здесь. Он неожиданно бросил поводья, приподнял Тондарда над собой и развернул его лицом к себе. Конь замедлил ход, но не остановился.

— Почему ты выдергиваешь из седла? Хочешь выбросить…? — спросил Тондард с вызовом в голосе, но, посмотрев Иве в лицо, замолчал.

— Любуюсь на своего сына и радуюсь, что он со мной, — правдиво ответил рыцарь, осторожно прижал ребенка к груди и поцеловал его несколько раз в голову и обе щеки. Он знал, что Эгехарт никогда бы так не сделал, но «я же — не Эгехарт, я — другой».

В Пивидаме Ива купил Тондарду поясок с ножнами для маленького кинжала, сам кинжал и кольтанские сапоги без дурацких завязок. Когда они остановились в гостинице, он сам исправил все несуразности в одеянии Тоно, которые в ходе путешествия только усугублялись, показал, как отстегиваются и пристегиваются ножны, как накручиваются портянки для взрослой походной обуви. При этом он был так ласков, что мальчик сказал:

— Ты охорашиваешь, почти как мама — не хуже дяди Дайна. Черные Рыцари всегда так делают?

— По-моему, рыцари вообще так не делают: ни черные, ни синие, но у меня — свои правила.

До Классиса они доехали относительно спокойно. У Тоно, к счастью, не было капризов по-поводу неудобства в дороге. Они дважды ночевали в поле у костра и, хотя оба раза промокли после изрядного дождя, мальчишка не жаловался ни на усталость, ни на сырость. Норемдан боялся его простудить, поэтому роптать на холод не было оснований: парень спал в ворсистой шкуре на тройном еловом лапнике возле костра.

Ива говорил мало, занятый своими мыслями, но мальчик сам охотно пускался в рассказы о собственной жизни, и Норемдан многое понял о нем, узнавая отчасти самого себя. Это сходство его увлечений и ошибок с жизнью самого Ивы местами было просто поразительным. Норемдан сам рассказал несколько похожих историй из своего детства. Они были совершенно те же в начале, но разные в конце, поскольку в финале ивиных приключений стоял суровый тан Эгехарт, а у Тоно — снисходительный дядя Горан.

— Неужели ты жил в детстве там же, где и мы? — с удивлением спросил Тондард.

— Конечно, я же — родной брат дяди Горана, как ты — брат Иваса.

Это открытие, казалось, было для парня неожиданностью. Он некоторое время о чем-то размышлял, а потом сказал:

— Ты, конечно, похож на дядю, но не очень. Потому что ты — очень страшный и как бы добрый, хотя можешь нагрубить, а дядя совсем нестрашный, но он не всегда хочет быть добрым, потому что больше любит Иваса. Правда, он никогда не будет грубить — выбрасывать вещи или коня отбирать.

— Я тоже могу рассердиться и перестать быть добрым, а дядя любит вас одинаково. «Эта ревность к брату, сколько она мне перепортила крови, сколько ошибок я из-за нее сделал, и этот маленький в этом такой же, как я», — подумалось ему.

— Неправда, — воскликнул мальчик запальчиво, — одинаково нас любит мама, а дяде больше нравится брат.

— Я не уверен в этом, но даже, если бы это было так, не придавай этому большого значения. Мужчине обычно любовь надо заслужить, хотя родители могут любить и без этого.

— Я не хочу заслуживать любовь так, как это делает брат!

— Вот видишь, значит, брат не заслужил у тебя всей полноты твоей любви. Представь, что подобное может случиться и с тобой.

Тоно надолго задумался, а потом спросил:

— А твой отец тебя любил?

— Да, очень.

— Почему же тогда он был таким жестким и несговорчивым?

— Потому что любит не тот, кто только дает, но одновременно дает и спрашивает.

— Ты ведь ничего мне не давал, и тоже собираешься спрашивать?

— Ты потом увидишь, что последнее важнее первого.

У стен Альпи Ива приценился к коням на ярмарке у пристани и стал дожидаться парома до Вилы: все дела следовало делать утром; добиваться вечером встречи с лордом Меленхеймом было невежливо. Норемдан хотел остановиться в «Саарской буйволице» на ночь, а утром опять переправиться и идти во дворец.

Когда они сели ужинать, Тоно показал за столом характерные для обоих близнецов ухватки. Он бросал кости на пол, брызгался из своей кружки и под конец вошел в такой раж, что его не могла остановить даже хозяйка, которую он назвал «старой дурой». Ива был готов сгореть от стыда за сына, но он не чувствовал раздражения против него, только стыд за себя самого и за него. «Он ясно показал всем, каков я сам. Теперь в зрелом возрасте я пытаюсь скрыть от людей свои недостатки, но сейчас они выставлены перед всеми, и мне бесполезно оправдываться».

— Тондард, немедленно извинись перед госпожой Лавинией, — сказал Ива спокойно. Этот тон давался ему легко, поскольку он не чувствовал гнева, хотя внутри у него всё горело.

— И не подумаю. Пусть она знает свое место и не пристает к высоким господам с замечаниями.

— Выйди из-за стола, сын, — Норемдан не хотел скрывать своей причастности к происходящему, но принимал на себя полную ответственность за свой позор, — никому здесь не хочется смотреть на тебя дальше.

От страдания лицо рыцаря приняло такое выражение, что Тоно не посмел ослушаться. Он горделиво поднялся из-за стола и хотел подняться по лестнице в комнаты.

— На улицу выйди, сын, я сейчас тоже выйду для разговора.

Рыбаки, сидевшие за кружкой пива, переглянулись, провожая насмешливыми взглядами Тондарда, независимо прошествовавшего к двери. Монах, расположившийся в глубине комнаты, сочувственно посмотрел на Норемдана. Оскорбленная Лавиния озабоченно гремела посудой. Ива немного посидел за столом, чтобы прийти в себя, закончил ужин. Никто из присутствующих не посмел вступить с ним в разговор, поскольку Норемдан производил впечатление действительно знатного человека, причем этот образ никак не связывался с его одеждой. Поблагодарив хозяйку, рыцарь вышел на улицу и направился к коновязи, вдоль которой прогуливался Тондард. Ива невольно залюбовался им и остановился, чтобы посмотреть, как тот двигается. Тоно проходил легким шагом до стены сарая, резко поворачивался на пятках и каким-то лихим движением руки слегка поддразнивал на повороте собаку, которая хотела с ним играть, и не решалась подойти. В его движениях было столько непосредственной мальчишеской удали и озорной бессмысленности, что рыцарь с удовольствием продолжал наблюдать, ожидая, пока парень его заметит. Наконец они встретились взглядами.

— Если ты сейчас не извинишься перед хозяйкой, я выпорю тебя, — проговорил Ива строго.

Этот неожиданный поворот дела немного выбил парня из колеи.

— Я не буду просить прощения у нее, — ответил он надменно, — она ниже нас по происхождению, и я ей ничего особенного не сказал.

— О знатности происхождения свидетельствует умение себя держать. Ты слышал когда-нибудь, чтобы дядя Дайн грубо разговаривал с какой-нибудь рабыней у нас в доме?

— Только не надо нравоучений, я ими сыт по горло.

— Тогда приступим к делу.

Здесь Норемдан стал медленно снимать с себя запасную уздечку, которая была надета у него через плечо на случай покупки коня. Ему было нужно некоторое время, но он знал, что сделает это. Конечно, раньше он не думал, что это так трудно, и преисполнился уважением к собственному отцу, который стал наказывать его приблизительно с этого же возраста. Он даже вспомнил один случай, когда они поссорились из-за одной ивиной грязной выходки, и тан собирался устроить ему трепку. «Ты сам сделал бы то же самое на моем месте», — в сердцах крикнул Ива отцу. Эгехарт тогда был страшно расстроен, он отступил и изо всей силы ударил самого себя плетью по колену, а потом заперся в библиотеке и не разговаривал ни с кем три дня. Было видно, что Тондард смутился, но старается держаться. Норемдан поймал его за затылок и привлек к себе, чувствуя, как парень трепещет у него под рукой. В это время к коновязи подбежала сердобольная хозяйка. Ива знал ее с дней своей беспутной юности, хотя об их знакомстве почтенная женщина не догадывалась. Когда Норемдан пьянствовал и буянил в этой самой корчме, она относилась к нему с истинно материнской заботой и участием.

— Не наказывайте его, сэр рыцарь. Он еще такой маленький, смилуйтесь. Я уж простила. Как меня только не называли — и «хромой курицей», и «каргой», а один гулёна даже прозвал «пижмой занюханной». Прямо, представьте, так и говорит: ты мол, дорогая леди (он всегда так выражался — молоденький совсем, всё ему смешно) — «пижма занюханная и мимоза подколодная». Вот как!

Поскольку последние выражения были его собственные, Норемдан заложил уздечку за пояс, но, продолжая придерживать сына, стал ласково расправлять его волнистые волосы на макушке. Тоно боялся пошевелиться.

— Я просто хотел бы, чтобы он извинился перед тобой почтеннейшая. Он все-таки мужчина, и должен понимать, что не может так разговаривать с дамой, тем более, с хозяйкой дома, где он гостит, к тому же превосходящей его летами. Так что ему нужна не одинарная, а тройная головомойка.

Тондард, видимо, тронутый вмешательством трактирщицы, осторожно высвободился из ивиных объятий, которые тоже не совсем вязались с обстановкой, и подошел к Лавинии с выражением беспомощной растерянности на лице.

— Ну, что, маленький, — сказала она, добродушного улыбаясь, — у тебя снисходительный отец, и это хорошо.

— Прости меня, — проговорил Тондард едва шевеля губами.

Ива не сомневался, что их отношения после этого испортятся окончательно, но не прилагал здесь сердца, считая себя заслуженно обличенным в собственных типичных грехах. Они вернулись в комнаты, и Норемдан открыл книгу, чтобы почитать перед сном.

— Ты не думай, будто я испугался тебя и поэтому извинился.

— Я и не думаю, она ведь добрая, славная женщина, а ты на это тоже обратил внимание, правда? — Ива улыбнулся глазами.

— Правда.

— Мне она тоже нравится.

Казалось, мальчик ожидал какого-то другого направления разговора. Он подошел к Норемдану и сел на подлокотник его кресла.

— Если бы я не хотел чего-нибудь делать, а ты бы наказал меня, всё равно бы ты не смог меня заставить.

— Я не собирался тебя собственно заставлять.

— Зачем же ты хотел бить меня?

— Так, чисто для памяти, чтобы тебе быть в теме. Меня тоже батина порка не убеждала, но я потом долго помнил, из-за чего он особенно огорчался, и, хотя сам не всегда менял поведение, относился к делам, которые были ему противны, немного по-другому.

— Ты огорчился из-за хозяйки?

— Не только. Если ты где-нибудь за столом будешь оскорблять слуг, баловаться и бросать объедки на пол, как ты привык делать дома, я каждый раз буду тебя за это пороть, поскольку, если ты повторишь всё это, после нашего сегодняшнего разговора, это будет значить, что слов для тебя недостаточно.

— Дома я себя веду, как все.

— Как кто? Низшие ратники дружины, когда перепьются? Прекрасный пример. Кто-то сегодня говорил о неких высоких господах. Кто они такие и где живут?

— Ничего особенного с братом мы не делали, когда тебе тогда устраивался торжественный прием.

— Когда я посмотрел на вас, меня чуть не стошнило.

— Почему же дядя Горан никогда не говорил нам об этом?

— Потому что он видел вас во младенчестве и не догадывался, что вы уже взрослые. А потом дядя вам не отец, и он очень добрый.

— Ты тоже добрый, но делаешь вид, будто ты страшный. А игрушки ты тогда выбросил, потому что сам хотел поиграть с нами.

— Что верно, то верно, — ответил Ива без улыбки и посадил сына себе на колени. «Будет вить из меня веревки, как же, как дома из Горана, ну, ничего, что есть, то есть».

Спать они легли совершенно примиренные, Ива почитал немного вслух из своей книги, Toho это показалось скучным, но ему так понравились иллюстрации, что он до поздней ночи рассматривал их и просил Иву предлагать объяснения, что нарисовано. Поскольку на страницах были только орнаменты, ивино толкование изображений оказалось более, чем нетривиальным. Тондард слушал с широко раскрытыми глазами и переспрашивал, но вскоре заснул с книгой в руках. Ива снял с него сапожки и пояс и укрыл своим плащом, не желая тревожить разборкой постели.

Утром рыцарь велел Дану переправляться с лошадьми на пароме, а сам пошел с сыном к Круглой пристани; он хотел показать Тоно прекрасную ротонду Святой Пятницы, находившуюся там, и надеялся перейти на королевские земли по подвесной галерее, устроенной в узком месте пролива для домочадцев Альпи. Когда они подошли к перекрестку дорог, ведущих в Вилу и Старый Ортан, Ива остановился здесь у каменного креста, чтобы произнести какую-нибудь молитву. Он прочитал вслух свой любимый первый Псалом.

— Теперь твоя очередь, — сказал он сыну, — скажи и ты молитву, какую знаешь.

Toho произнес «Отче наш», и они пошли по дороге на Старый Ортан в сторону башни Святой Насты. И вдруг в лучах восходящего солнца Ива увидел Белого Рыцаря. Его конь шел медленно вдоль заросшей травой тропинки с восточной стороны, и свет утренней зари играл в светлых волосах всадника. Ива застыл на месте, а Белый рыцарь приблизился и начал спешиваться. Норемдан подбежал, чтобы придержать стремя, но остановился в нерешительности. Всадник легко спрыгнул на землю.

— Ива, здравствуй, ты не узнаешь меня?

— Кто вы? — спросил Черный рыцарь, теряя слух от оглушительного гула под грудиной. Он знал, что это государь, король Эдан, но он показался ему каким-то новым и незнакомым, поэтому он сомневался.

— Догадайся с трех раз, — промолвил король с улыбкой.

Ива приклонил колено и приник к руке государя. Эдан поднял его, обнимая и целуя в плечо по кольтанскому обычаю.

— Сир, разрешите мне представить вам моего сына — Тондарда Норемдана. Он приехал со мной для службы в Альпи.

— И это прекрасно!

Они достигли берега и, вступив под своды башни Святой Насты, пошли к пристани сквозь каменный рукав. В этот ранний час прохожих не было. Несколько монахов в домотканых хламидах по обыкновению продавали свое рукоделие. Завидев Белого Рыцаря, они встали со своих скамеечек, низко кланяясь и благословляя государя и его спутников.

— Ива, ты не должен удивляться всему, что увидишь в моем доме, — сказал государь, когда они вдвоем сели за трапезу в покоях короля.

— Как я могу не удивляться, сир, когда все в вашем доме не чаяли увидеть вас живым и постепенно сходят с ума от радости, всё более проникаясь мыслю о вашем возвращении.

— Не так уж много прошло времени. По меркам Альпи от Битвы до моего приезда — около двух лет.

— Мне тоже так представлялось, но когда я приехал домой, оказалось что моим сыновьям исполнилось восемь лет.

— Время, как говорится, относительно, но наша молодость у нас впереди. Я, конечно, тоже хотел тебя видеть — не в образе дракона, конечно — но не мог отказать себе в удовольствии уделить немного времени путешествию странствующего рыцаря, право на которое имели все Альпи, тем более, когда такая возможность, буквально, сама шла в руки.

Примечание Тоно Визварда.

Здесь государь говорит легко, будто ему самому ничего не пришлось пережить. Это в целом всегда было ему свойственно. Хотя я не знаю всей истории его страданий до конца (это Великая тайна), принято считать, что Оруженосец не нашел его после битвы, поскольку Эдан нанес свой последний удар Дракону под землей, и долго лежал там раненый и изнемогающий. Отчасти его это спасло, потому что, если бы он пролежал хотя бы несколько часов в огненном озере на поверхности, кровь Дракона истребила бы его. Она не причинила вреда только его Оруженосцу, если не считать его превращения в змея. Как Эдан смог выбраться и Долины Дев и кто помогал ему исцелиться остается Тайной, но после этого он действительно отправился в путешествие. Говорят, будто он ездил в Палестину, чтобы поблагодарить Бога.

— Наша Битва немного разрядила обстановку в рутинном круге моих обязанностей. Однако к рутине тоже нужно возвращаться — без нее жизнь теряет смысл, не правда ли?

— Не знаю, что вам ответить, государь. Никогда об этом не думал. Значит, вы познали свою немощь в Битве, и Господь вам даровал полную победу и жизнь?

— Боюсь даже в это верить. Думаю, всё именно так, как ты говоришь. Господь не только открыл мне глубину моей немощи, но даровал непреложную память об этом откровении. Кстати, это произошло, благодаря тебе. Сам бы я смог выгадать для себя только славную смерть. Но вернемся к твоим делам. Твой сын прекрасен, похож на тебя и замечательно развит для своего возраста и для того, чтобы быть воином.

— Да, государь, я тоже это заметил, но он не имеет в голове достаточного рассуждения, что несколько оправдывается его малолетством, поэтому я попросил бы пока не назначать его никуда на службу: я хотел бы временно избежать позора, хотя бы первые два года, пока он привыкает к новой жизни. Тем более, это не единственный мой сын. Второй — немного более рассудительный — вскоре мог бы приехать с матерью, если вы позволите.

— Всё будет исполнено по твоему желанию. Думаю, вы с женой могли бы занять покои лорда Меленхейма, которые принадлежали ему в его бытность воеводой. Но я, собственно, затеял этот разговор по особому случаю. В моем доме находятся сейчас твои родители — тан Эгехарт и леди Илария (живые) — я пригласил их в гости на праздник Пятидесятницы. Не хотел бы, чтобы ты первый раз увидел их в Золотом триклинии за трапезой и от неожиданности и волнения не смог бы хорошо поесть. Что ты молчишь, мой верный оруженосец? Я вижу, мои слова тебе не до конца понятны. Так ведь? Ну, хорошо, раз тебе трудно говорить, я постараюсь всё объяснить размеренно и дельно. Дан, принеси воды, ты же видишь, что твоему господину плохо. Да, уж! Я слишком поспешен и неосторожен в своих сообщениях. Стой, стой, где стоишь, не падай, пожалуйста. Дан, сам выпей воды, она прямо перед тобой.

— Они не могут быть живыми, у них есть их собственная могила, очень красивая.

Примечание истинного Иоанна Пекатора мелким курсивом на полях: Этот курган теперь представляет собой высокую земляную арку со сквозным проходом. Это сделалось во время воскресения тана и его жены. Они вышли из гробницы, взявшись за руки, а сквозь нее прошла новая речка. До сих пор имение Атли-Кирк называют Теплая Могила.

— Поверь, она не красивее моего дома, тем более, они сами согласились вернуться. Маме твоей, конечно, трудно было согласиться на возвращение, а отец решился почти сразу.

— Ты хочешь сказать, что у них разная загробная судьба?

— Отличия есть, но не без надежды для твоего отца, за которого много молятся его бывшие воины. Он захотел вернуться, чтобы благословить тебя. Его не остановило даже то, что Илария, хотя согласилась его сопровождать, должна будет вскоре удалиться, и он не только должен будет прожить довольно долгую жизнь без нее, но под конец быть всецело преданным в твои руки во время тяжелой и затяжной болезни. И тебе, и ему это надо пройти, поэтому он здесь вместе с твоей матерью. Погоди, не вскакивай, сядь. Родители должны оправиться от потрясения, привести себя в порядок, отдохнуть, наконец. Отец назначил тебе встречу в шестом часу по кельтскому времени.

— Но они знают, что я здесь? Дан тоже захочет их видеть.

— Всему свое время. Когда я разговаривал с ними в ночь на субботу перед Троицей — это единственный день в году, когда я теперь могу возвращать мертвых при их согласии — я им сказал, что ты приедешь ко дню Пятидесятницы. Хотел и лорда Эремхейда позвать — ему там не очень сладко — но он, представь себе, отказался. Уверяет, будто за него сильно молится одна его бедная троюродная племянница, которой он дал достаточную сумму для вклада в монастырь, где она сейчас находится. Кроме того, обнаружилась настоящая когорта бедных родственниц и вдовиц, которым он, оказывается, помогал всю жизнь и милостней, и покровительством. «Не беспокойся, Эдан, — сказал он мне из полумрака, — они уже просверлили своими просьбами обо мне Небеса. Надеюсь на скорое улучшение. С тетками не пропадешь!» Вот его последние слова.

Ива вошел в сад, окруженный со всех сторон влажной радугой. Он был посажен королем, но в его отсутствие немного сдал. На некоторых деревьях были видны засохшие ветки, яблони с молодильными яблоками выглядели хилыми и бесплодными, голубая сирень, которая раньше цвела круглый год даже под снегом, выбросила кое-где несколько жалких сероватых букетиков, но было видно, что она сделала это только ради Праздника Пятидесятницы. Лавр, коим Юлий Цезарь имел обыкновение покрывать свою лысину, увял. Ива прошел по мощеной дорожке к винограднику; сад все равно был красив, несмотря на умаление его былого великолепия. «Ничего, скоро Эдан всё исправит». Вдруг среди высоких подсолнухов Ива увидел своих родителей. Они сидели на дерновой скамье и о чем-то разговаривали. Тан держал руки жены в своих. Ива настолько взволновался, увидев отца, что, вопреки первому и главному своему желанию, бросился сначала к матери, приподнял ее от земли и начал ласкаться.

— На меня, может, тоже обратишь внимание, паршивец, — проговорил тан, прерывая несколько затянувшееся действо.

Ива оставил мать и подошел к отцу.

— Ну, что стоишь, столбом? (Как он вымахал, Илария, ты только погляди на него!). Становись на колени. Или мое благословение тебе не нужно?

Ива остался стоять и смотрел на отца.

— Нужно или не нужно? И так ведь обойтись можно.

— Нужно, батя. Благослови меня, пожалуйста, и прости.

Ива встал на оба колена перед отцом. Эгехарт осенил его широким крестом, особенно сильно ударив при этом в лоб. Молодой рыцарь хотел поцеловать его десницу, но тан отнял руку и сказал:

— Прости и ты меня, я иногда не до конца был прав перед тобой.

«Чтобы не сказать, что по временам до конца был неправ», — подумал Ива, но вместо ответа снова взял десницу отца, сжимая ее в ладонях, чтобы снова не получить в лоб, и приложился к шраму между средним и указательным пальцами.

На пиру Эдана в День Пятидесятницы присутствовали его девять избранных рыцарей, кроме лорда Эремхейда, чье место занял славный Оланд Ёсли — доблестный родич саарского тана Бармальдана. Здесь же находились все двоюродные братья короля, включая Эдвина Рыжебородого, убитого в арданскому плену. Подобно яркой звезде блистала прекрасная принцесса Этальмунд — повзрослевшая и похорошевшая несравненным образом. Восседает рядом с державным дядей — лорд Меленхейм — украшение избранного общества и слава Кольтаны. Супруга его — леди Евлампида — неотразимыми величием и статью превосходит многих жен Ибернии. С другой стороны сидят нежный лорд Персифаль со своей матушкой и верный Оруженосец короля Ива-Дракон. Здесь же тан Эгехарт Норемдан и леди Хилари, сияющая поистине ангельским светом. Пирует с Эданом и молодой герцог Фаво Таренбунд — утешение Полунощной Арданы и ее будущий властитель. Скромно соседствует рядом с ним мрачный Илисборн — арданских витязь без страха и упрека и правая рука благородного барона Альбандрея. Здесь же и сам благородный барон, а с ним его птенцы — рыцари личной охраны государя, примостившиеся на скамейке рядом. Здесь неподкупный сэр Пит и добродетельный Гершензон, сэры Инна, Римма и Пинна — единоутробные братья, а также сэры Бенефант, Мёрдомар и Вериней, а с ними доблестные бароны Сметолеон и Боборван. Безусые бароны Фердифлёр, знаменитые своей юностью и дерзостью, и рассудительный граф Адамантий Лангобард, нужный им для совета, разместились поодаль — поближе к легким закускам. Окруженный своими новыми воспитанниками, пирует лучезарный Кварт-Аверисан Отенальд — нянька доблести и кормилица воевод. Неподалеку расположился сэр Артур — рыцарь из Корнуолла, он же — отец Дормидонт, вновь облачившийся в ризы, подобающие монаху, а с ним — суровый игумен Метафраст из Лавры Святого Кильдевойта, что на лаплийской отмели. Рядом белый пресвитер Довмонт (бывший барон Туринбот) со своей попадьей и дочерью. Сияет, как алмаз, сильфийский дом Таленир, среди которого, точно зарница, выделяется жена счастливого Эдвина из клана Оо — невозмутимая леди Берегонда. Торин Старый — древний патриарх этого рода, готов поднять кубок за здоровье короля. В числе приглашенных знатных баронов — добродушный Йонатан Брогвальд со своими сыновьями — Бенедиктом и Алиасом, а также непреклонный граф Вельдамур Котелат с благочестивой супружницей Леоной. Рядом с ними можно видеть молодого сэра Вонифата с его юной женой и сэра Гаральда Онесвейда в окружении малолетних детей, с которыми тот не пожелал расстаться даже на взрослом пиру, равно, как и с собственной нареченной избранницей Валентиной — племянницей удалого Эдилда Волкодава. На отдельной крошечной скамеечке, вознесенной, однако, на значительную высоту, поместиться сэр Мэльдипимпель — гордость рыцарского ордена Оружейных Шуликунов и отрада никем не вразумляемой юности.

На почетном месте всякий заметит великую кифареду Кримхильду Андадиду и, если не ослепится ее блистанием, то, по крайней мере, потеряет дар речи, услышав ее голос, поющий славу ибернийскому оружию.

— Государь, почему вы не изволили сообщить мне, что Кримхильда тоже здесь, — спросил Ива Оруженосец короля.

— Хотел тебя удивить. Она откликнулась на мой зов, не потому что ей было плохо, но потому, что у нее остались на земле неисполненные обязательства.

— Какие у нее могут быть обязательства, даже не могу предположить.

— Я точно не знаю, возможно, у нее здесь остался маленький ребенок или что-нибудь в этом роде.

— Не может этого быть.

— Почему ты в этом так уверен? — и король выразительно посмотрел на Норемдана.

Примечание Тоно Визварда.

Некоторые, вольно истолковывая это место рукописи, рассказывали различные небылицы, про двух жен Ивы-Дракона. Что он будто бы трижды сватался к Кримхильд после возвращения короля, наконец, получил согласие, в том числе, и Елисавино, и, как болыиинство саарских господарей, окружил себя множеством женских проблем. Это бессовестная ложь, имеющая своим источником лаплийские анекдоты про конунга Иву Норёмду (см. ниже). Саар, конечно, можно бесконечно упрекать (извините за тавтологию), что они, будучи христианами, сохранили у себя такой архаичный и нечестивый обычай, как двоеженство. Однако следует понимать: у древнего нечестия, как правило, бывают некоторые границы. Венчаться принято было только с одной женой, а невит могла при этом оставаться при доме. Обратите внимания, что больше двух женщин не дозволялось иметь, что до сих пор неприемлемо для некоторых христиан, которые даже саарами не являются, но почему-то ведут себя, как древние ассирийцы. Но это — в сторону. Не мое дело давать кому-то наставления. Ива обвенчался со своей невит и поэтому не мог по саарским законам иметь второй жены. Елисава всегда старалась держаться в тени (она происходила из славов, не сразу выучила кольтанский, мало знала о христианстве, поскольку крестилась в арданскому плену перед тем, как была предложена в качестве военной добычи), и сначала ее статус не был широко известен, но, уверяю вас, Норемдан сохранял ей преданность со свойственной ему в некоторых вопросах твердостью. И это закономерно, поскольку, хотя он это понял не сразу, Елисава являлась той единственной женой, которая ему подходила. Последнее не помешало ему всю жизнь дружить с Андадидой и даже приложить руку к воспитанию ее дочери. Иванна (так ее звали) своими талантами и силой пошла в отца — то есть Норемдана — это была все-таки его дочка (плод бурной юности, так сказать), с которой у него было полное взаимопонимание и прекрасный вокально-инструментальный ансамбль, когда они музицировали вместе.

Тесной чередой, подобно богатому, но перегруженному цветнику, сгрудились сестры принца Персифаля — Великие графини Филапунт: трепетная Амелит, задумчивая Амат, томная Асиль, статная Арамит, веселая Анабель, прекрасная Анна, юная Авалира, смешливая Адарь и, конечно же, нежная Атенида. С независимым видом возвышается на голубой подушке многоцелебная леди Эстель со своим верным сподвижником — терапевтом Метафистием. А рядом, опираясь на двуручный меч с ярким рубином, восседает Дан Аллалейх, сын Иосафата, окруженный наперебой угождающими ему молодыми служительницами, поставленными, чтобы разливать вино гостям, но уклонившимися от своих прямых обязанностей. И это так естественно, ибо найти витязя столь прекрасного и благородного, но сидящего на пиру в столь доступном, скромном и иерархически приземленном месте, не так уж легко. Среди ратников блещут оружием воскресшие восемь арданских воинов Бурого Драккара, понапрасну убитые Ивой-Драконом в пору его юности, но возвращенные к жизни королем Эданом. Словно сосна среди еловой поросли, возвышается среди них витязь ржаной копны — златоволосый Ивас Секирник со своим единоутробным братом Димасом. Неподалеку гремит кубками дружина веселых саар из Норемдана и дурно воспитанная, но старающаяся держать себя в рамках, дружина из графства Нор. Среди витязей кольтанской конницы и сильфийских лучников под началом воительницы Хантасин сидит и автор этих строк — смиренный рыцарь Тоно Визвард, хлебнувший, однако, лишнего настолько, что может издавать лишь одни нечленораздельные звуки, которые приводить здесь, мягко говоря, неуместно.

Комментарии Мармиона Давидашвили на книгу «Покаяние сэра Джона» (можно было назвать ее «Ива Оруженосец» по примеру Тоно Визварда (сильфийский извод) или «Ива Дракон» (тот же Тоно Визвард, но в лаплийском изводе) ну, да уж ладно)

Я — недостойный Мармион… и т. д. и т. п. — это вступление нужно, чтобы всё выглядело по-средневековски.

Когда оно сделано, признаюсь, что я не стал делить данную книгу про сэра Джона на главы. Пусть меня потом не упрекают: он, мол, смешал в одну кучу все средневековые рукописи, перевел их с ошибками и еще отказался придать всему этому структурный вид. Я тверд в своем намерении отсутствия дележа на главы. (Не слишком хорошо сказано, ну, и пусть — почему я должен отчитываться перед каждым первым встречным). Приведу один пример из жизни архивариуса Галактия Псведо-Ареаса, который предлагается в Кольтанской Хронике Придворного извода. Архивариус постоянно всё делил на главы. Однажды он решил разделить на главы застольную речь сильфийского эрла Арферойма Благочестивого. У него получилось двадцать четыре самостоятельных раздела. Но его потом упрекали, за чрезмерную самоуверенность и говорили так: Галактий всюду приложит руку, даже там, где этого не требовалось — всякому понятно, что здесь количество разделов совпадает с количеством тостов — совсем не обязательно было делать вид, будто идея деления на главы пришла в голову одному Ореасу.

Сначала я перевел с кольтанского первую часть Кодекса пресвитера Метафистия, где рассказывается о том, как сэр Джон ходил домой, а на обратном пути попал к фее Моргане и чуть не погиб. Не так уж хорошо я понимаю кольтанский, но я сделал этот непосильный труд для тебя, моя Лиза, чтобы ты знала, что я ни перед какими трудностями не остановлюсь и достигну своей цели вопреки здравому смыслу. Многие думают, будто пресвитер Метафистий, долго хранивший свой Кодекс в укромном месте, это есть тот самый терапевт Метафистий, который служил у короля Эдана вместе с Эстслью. Возможно, это и так, поскольку терапевт настолько долго и безнадежно был влюблен в Эстель, что под конец ему ничего не оставалось, как сделаться пресвитером. Имей это в виду, Лиза.

Вторая часть — это собственно книга Тоно Визварда, который был профессиональным воином, но иногда брался за перо. Именно поэтому в сильфийском изводе, который всем лучше известен, поскольку находится в Центральной библиотеке, так много описаний поединков и битв. Там подробно рассказывается о всём ходе похода в Полунощную Ардану (о «ходе похода» — не очень, — подумаешь, это еще что, — в курсовой Гоги Кобуладзе про вспомогательные материалы переводчика слово «аппендикс» с его однокоренными производными повторено 854 раза). Лаплийский извод, которым я воспользовался, лучше во многих отношениях. Во-первых, я не так уж прост, чтобы переводить с сильфийского — сразу догадался, что это под силу только такому ботанику, как Макс Фиалкин (учился на отделении прибалтийских языков, когда я заканчивал классическую филологию). Лаплийский язык гораздо проще, а потом извод, который я нашел в БАН (Безумные Анналы Ностальгамуса из традиционного набора саарских летописей) — на порядок короче этой сильфийской туфты (для вежливости «туфту» можно заменить на тэфёпис — это все-таки, как ни крути, филологический термин). Несмотря на то, что конунг Ива Норёмда — так его обычно называли лаплы — заведовал делами Белой Арданы сравнительно недолго — сразу после того, как она отделилась от Полунощной Арданы и примкнула к Саарскому морскому Союзу — он остался в народной памяти (не СмС, а конунг), которая выразилась, в основном, в виде сомнительных анекдотов. Поэтому лаплийский извод книги Тоно Визварда больше приближен к повседневным нуждам — там пропущено с десяток описаний поединков и два зануднейших представления о главных арданских битвах, написанных сильфийским гекзаметром (по 1002 стиха каждое).

Что же во-вторых? Там выше где-то встречалось «во-первых». А ничего. Больше нравится мне лаплийский извод по его списку из монастыря преподобного Кильдевойта (который не на отмели, а на Саарском полуострове находится). Этот список имеет одно достоинство и один недостаток. Достоинство состоит в том, что на полях рукописи остались замечания того самого Иоанна Пиктора, или Пекатора, который составил историю о воспитании оруженосца в саарском свитке Старого Винидульфа и владел лаплийской рукописью Тоно. Этот же самый Истинный Иоанн Пекатор — в отличие от Псевдо-Иоанна, именем которого по временам прикрывается рыцарь Тоно Визвард — оставил, кроме кратких замечаний, несколько стоющих примечаний и лирических отступлений, вшитых в рукопись дополнительно.

Недостаток Кильдевойтовского списка лаплийского извода состоит в отсутствии в нем центральной части, которая обычно называется «Странствие короля Эдана». Эта часть, вероятно, была оформлена как тэфёпис, вынута из рукописи, а потом утрачена. От этого книга Тоно Визварда только сделалась короче. Но мне от этого не хуже, а лучше, поэтому этот недостаток, скорее, можно считать достоинством.

Примечание Истинного Иоанна Пекатора

Тэфёписом у саар и лаплов обычно называют ту часть рукописи, которая может служить отдельным литературным произведением, но без которой можно обойтись. Тэфёпис оформлялся как вставной элемент с потенциалом свободного перемещения. Редко хранился отдельно от материнской рукописи, но и такое случалось.

Составляя эти комментарии, я конечно же не пытался подражать Псевдо- Ореасу: я не знаю в таком совершенстве кольтанскую литературу, чтобы городить огород. Нашел только небольшое сочинение какого-то Тербона «Основные генеалогии ибернийского рыцарства и похвала кольтанскому вассалитету». Отсюда я привожу краткие биографические справки о тех наиболее знатных или знаменитых рыцарях, которые упоминаются в Кодексе пресвитера Метафистия и у Тоно Визварда.

Рыцарь короля Эдана сэр Тесло Виневийде родился в кельтской Ибернии в семье верховного друида Северо-запада. Имя его отца, благодаря этому статусу, неизвестно, но в Хрониках Ирландии он упоминается как Великий Громовник. (Тесло во младенчестве имел брата-близнеца, который умер в раннем возрасте). Окончил школу друидов в годы Большого Варяжского разорения и прошел все ступени инициации для священного служения кельтов.

Покидает родительский дом в возрасте пятнадцати лет с тем, чтобы поступить в военную школу Альпи при дворе короля Эдана. Воинское достоинство было присуще сэру Тесло по материнской линии, поскольку жена Великого Громовника происходила из рода северных конунгов. Клан Виневийде сам по себе не был чужд воинской элите кельтов; он издревле принадлежал не только к высшему жречеству, но также знаменит своими ратными подвигами на службе у государей Британии и Корнуолла.

Тесло Виневийде — прославленный кифаред Иберны, и стяжал он эту славу еще в молодости, поскольку прожил короткую жизнь, исполненную славными подвигами. Имел награды на двух величайших состязаниях арфистов из всех стран Витирима (Северного моря) — что в колыпанских рукописях они называют «Северным морем», ума не приложу, но явно не то, что мы под этим понимаем М.Д. — проходивших на острове Олосс в Кольтане. Ему были пожалованы: золотая кадильница лучшего плакальщика на богатырских тризнах — за победу на соревновании в искусстве исполнения героических оэд, а также янтарный рог — за лучшие любовные песни на состязании лирников-пиролюбов.

Был посвящен в рыцари в возрасте двадцати лет королем Эданом Альпи Садовником. Участвовал вместе с ним в Северном Саарском походе, а также в зимнем походе в Полунощную Ардану. Именно тогда он был взят в плен приспешниками короля Ирда после поражения кольтан в болотах дикого Северо- запада и взятия ими крепости Микард. Казнен в плену. Перед казнью принял христианское крещение мирским чином с именем Тодор в честь великомученика Феодора Тирона от своего товарища по оружию — саарского князя Ивы Норемдана, находившегося в том же плену.

Эта притча и подобные ей взяты из сильфийской редакции книги Тоно Визварда. Правда, там их рассказывает король Эдан во время своего путешествия. В лаплийских списках «Странствие короля Эдана» выделено как тэфёпис, но вставных новелл, сказок и притч не содержит.

Сэр Эремхейд Далемнор, граф Норский. Единственный сын своих родителей, наследник тех земель, которые издавна считались королевским манором, принадлежащим Великим герцогам. Герцоги (после воцарения династии Альпи — графы) Далемнор состоял в родстве с древним королевским домом, принадлежа клану Кирк со стороны вещей Ашхатан — второй жены короля Ивы Дракона.

Лорд Эремхейд провел свое раннее отрочество и юность при дворе короля Эдана, в соответствии с волей своих родителей. Принял рыцарское посвящение от Эдана Альпи. После этого удалился в свой наследственный удел, где проводил жизнь, насыщенную яркой общественной деятельностью: при его дворе сформировался круг единомышленников — плеяда доблестных рыцарей, не знавших слова «страх», и погруженных в… (здесь в рукописи неразборчиво — М. Д.), крепящее их дружбу и не знавшее ограничений. Женился в возрасте тридцати лет на благородной леди Медаре Филапунт — третьей дочери князя юго-восточной Кольтаны Эмда Великодушного.

Участвовал в таких значительных военных походах вместе с королем, как битва под Нивонтом, прозванная в народе «Пиром смерти», в Северном саарском походе и в военных действиях против ардов зимой последующего года. Выполнял при Эдане Альпи важные дипломатические поручения: в частности, графу Норскому были поручены переговоры после поражения кольтан в морских болотах во время зимнего похода в Полунощную Ардану. Он длительное время находился при дворе арднского государя Ирда Таренбунда вместе со своим молодым родственником — князем Норемданским — славным отпрыском королевского рода Саарны. Роль графа в ведении этих мало удачных переговоров не до конца ясна историкам. Можно лишь с уверенностью сказать, что после победоносного вступления Эдана в Тордах, эти переговоры были, естественно, прекращены, а лорд Эремхейд скончался от тяжелых ран в ставке своего короля, сердечно оплаканный самим Эданом и своим молодым соратником Ивой Норемданским — оруженосцем государя. На смертном одре лорд Эремхейд завещал последнему свой Великий манор, а также титул принца Норского, который органично был присущ наследнику этих земель до воцарения Альпи, и вступил в силу, когда графство Норское вступило под эгиду Норемданов.

Вот несколько поэтических строк, посвященных Эремхейду саарским менестрелем и воином Викинтимом Нишутой. Он описывает его восседание на пире короля Эдана.

«Тут виночерпий рябой и проворством известный Агриппа

Мёд наливал Эремхейду, сидевшему рядом.

Темен, как ночь, Эремхейд, обливаяся черною желчью,

Грубо всех слуг он язвит и смеется раскатистым смехом.

Мрачные шутки его, однако, друзей не смущают.

Весело треплет его по плечу Милетон длиннозубый —

Рыцарь достойный похвал, не знающий равных в сраженьи».

Цитаты из Нишуты автор биографических сведений о знаменитых рыцарях Кольтаны Тербон приводить никак не мог, поскольку жил на тесть веков раньше и еще в эпоху конунгства Ивы Норёмды в Белой Ардане слыл «классиком современности». Викинтиму Нишуте, конечно, приписывают многое из того, чего он не писал, но жил этот саарский менестрель в последние годы правления конунга Тондарда Норёмды. Думаю, эти поэтические вставки — дело рук саарского переписчика.

«Драгоценный камень необыкновенной красоты и редкости. Чаще всего, синего или темно-голубого цвета. Голубые альдамизы наиболее часто встречаются в природе: их находят в предгорьях Эмильвы в западной Сильфане. Голубые камни никогда не достигают больших размеров. Наибольшую ценность представляют черные альдамизы. Самый знаменитый черный альдамиз, величиной с голубиное яйцо, принадлежал эрлу Торину Старому. Это самый крупный камень этой породы, известный в Соединенной Ибернии кольтанов. Он имел выраженный вишнево-черный цвет, а внутри светился фиолетовым сиянием. Этот камень подробно описывает Валикий Сильфийский Аноним в своем сочинении, посвященном символике цветов радуги в видении Праведного Ноя.

Важным свойством алъдамизов является перемена цвета и внутреннего мерцания, в зависимости от настроения владельца или интенции его судьбы. Эти перемены, как правило, связаны со значительными событиями в жизни и достаточно непредсказуемы с точки зрения их качества, поэтому назвать этот благородный камень хамелеоном нельзя: он изменяется только от катаклизмов и потрясений. Однако именно это свойство дважды спасало Торина от духовной катастрофы, к которой он устремлялся сам, пытаясь посвятить себя изучению магических приемов для выращивания человека из фрагмента лобовой кости черепа. Его третья жена (он дважды вдовел) взяла с него обещание оставить эти затеи, когда он первый раз покаялся перед ней в своем грехе, который имел искреннее намерение оставить. Через некоторое время гордая мысль увлекла его снова. Он втайне предался своим магическим занятиям, и альдамизовый камень, который он носил в своем венце, через три месяца упорных колдовских штудий изменил цвет внутреннего мерцания с фиолетового на иссиня-изумрудный. Верная супруга сразу догадалась о роковой перемене в его жизни и, застав его за нечестивыми опытами, умолила отказаться от пагубной страсти. Торин, застигнутый врасплох и тронутый ее слезными увещеваниями, пообещал ей не возвращаться к магии никогда и на ее глазах уничтожил все свои препараты и волшебное оборудование. Похожая история, однако, повторилась через несколько десятилетий. Но и в этом случае альдамиз выдал эрла его благочестивому праправнуку Ведлимонду Поэту. Юноша — он тогда еще не был женат на графине Метонской — упал в ноги патриарху своего клана, высоко им чтимого за мудрость, и без труда смог убедить совестливого эрла вновь оставить свое богомерзкое пристрастие. Он очень верно сказал тогда, как об этом удачно повествует Великий Сильфийский Аноним: «О Великий Торин, оставь свое душевредное предприятие не только потому, что магия удаляет тебя от Бога, но и потому — а ты это ведаешь прекрасно — что у тебя всё равно ничего не получится, поскольку Господь охраняет свое создание от вреда и не передаст ему знания, превышающего его возможности и полномочия в этом мире». После этого краткого обличения Торин сочинил покаянную молитву, предназначенную для тех, кто хотел создать человека из его части средствами волхования или других наук: «О, мой Создатель и милостивый Творец, прости твое создание — имярек — не сотворившего ничего доброго, но покусившегося на святыню, значения и величия которой он не понимает».

Камень лорда Эремхейда, о котором идет речь в тексте, также является знаменитым на всю Ибернию своей величиной и достоинством. Это не только большой черный альдамиз с первоначальным синим кольцеобразным мерцанием (этот вид мерцания уникален), но единственный камень, который менял свой цвет трижды по-разному, не возвращаясь к первоначальному облику (обычно, любой камень скрыто содержит только два цвета и их оттенки, проявляемые характером владельца). Первый раз альдамиз Эремхейда изменил цвет мерцания на темно-красный после его гибели. Второй раз — на серебристо-черный — когда князь Норемданский сделался свидетелем битвы короля Эдана с Драконом. Последний его цвет трудно определим, поскольку в черном камне установилось тонкое золотое сияние, и это произошло тогда, когда Норемдан снова вернулся на службу в королевский замок Альпи».

Данные сведения о камнях приводятся в сильфийском изводе книги Тоно Визварда — сильфы любят порассуждать про что-нибудь драгоценное и эфемерное. Думаю, эти подробности добавлены переписчиком — сильфом до мозга костей, потому что только они способны превратить военную повесть в лекцию по ботанике и минералогии. Ботаники немало и в лаплийском изводе (там сильфы тоже наследили), но длинноты собственно сильфийского списка неописуемы. Думаю, что Тоно Визвард неоднократно перевернулся в своем кургане, узнавая всё новые и новые подробности собственной повести, которая хоть и была создана на кольтанском, сразу же попала в алчные руки дотошных силъфийских переписчиков — известных фантазёров и безалаберных болтунов (благо Тоно долго жил среди них после последней Арданской войны) — М. Д.

Сэр Бармальдан Тандимор тан Северной Саарны и княжества Акол родился в очень знатной, но обедневшей семье. Его гербовой символ Олень указывает на принадлежность к старшей ветви древнего рода князей Тандимандов — ближайших соратников государей древнего королевства Нор в нескольких поколениях. Пращуры Бармальдана служили государям Саарны и всей земли Нор еще в эпоху Аденхарда Великого, Горана Кирка Простодушного и короля Ивы II Пятиженца.

Сэр Бармальдан был четвертым ребенком в семье и, кроме шести сестер, имел двух старших братьев, которые погибли во время варяжских войн. С самой юности тан был знаком не просто с нуждой, но с голодом и тяжелым ручным и ратным трудом, составлявшими его занятия на каждый день. С ранней молодости он сделался единственным кормильцем своих престарелых родителей и опорой и защитой для своих сестер, которых он смог выдать замуж с большим ущербом для собственной доли наследства, которое после трех первых свадеб оскудело настолько, что Бармальдан был вынужден отправиться ко двору короля Эдана за подаянием. Государь тогда принял молодого воина очень тепло, подарил ему необходимые деньги для жизни и заботы о сестрах. После двух последующих набегов викингов на Акол, тан лишился того, что было им отстроено на деньги государя после первой поездки в Альпи, и поехал к Эдану вторично. Король снова одарил доблестного, но нищего тана богатыми подношениями. Когда Бармальдану удалось выдать замуж свою последнюю сестру Белокурую Мелит (она сделалась женой самого конунга Саарны Галахарда Норемкирха Смешливого), он собрал дружину избранных витязей и отправился к королю Эдану в третий раз. При виде северян из Акола государь сказал: «Ты снова желаешь подарков, мой доблестный Бармальдан, или на сей раз задержишься несколько долее обычного, чтобы я мог, наконец, насладиться твоим обществом и всеми достоинствами твоей немногословной, но благородной беседы»? На это Бармальдан ответил: «Мой король, я прибыл со своими воинами, чтобы служить тебе, а также спросить, не желаешь ли ты присоединить к своему манору какие-нибудь земли княжества Акол, несмотря на их бесплодие». «О нет, благородный Бармальдан, — промолвил король, — я не приму от тебя столь великого дара, но могу поселить на твоих обширнейших пустынях ту породу коней, которые смогут пропитаться даже в Аколе и в будущем составят его славу». Бармальдан же сказал: «Ты можешь считать эти земли своими, мой государь, и поселить на них того, кого захочешь». С тех пор тан был причислен вместе со своим зятем конунгом Галахардом к числу девяти избранных рыцарей Эдана и стал служить в его ближайшей дружине вместе со своими воинами, получившими сразу прозвание «цвета северного рыцарства Саарны».

Бармальдан участвовал в битве под Нивонтом. Это его первое сражение в достоинстве рыцаря государя из числа девяти. Здесь он покрыл себя неувядаемой славой неустрашимого воина, в деяниях которого благоразумие шествует рука об руку с удачей. Славны были также его ратные подвиги во время Северного Саарского похода и Зимней войны с Полунощной Арданой. В последнем случае ему выпало на долю принять первенство над другими воеводами короля, включая конунга Галахарда, который находился под его началом, в том числе, и во время победоносного сражения под стенами неприступного Тордаха.

Вот, как описывает конунга Галахарда с его шурином Викинтим Нишута в своей оэде, посвященной пирам короля Эдана:

«Здесь же — медлительный тан —

Северян всех надежда и гордость —

Хладный, как лед, Бармальдан — Саарского конунга шурин.

Он наливал из корыта янтарного в кубок

Эль золотистый, всё с сикером крепким мешая.

Был, как луна, неподвижен лик Бармальдана лихого.

Русые кудри вилися светлее зари заполярной.

С ним восседает и конунг саар крепконогих —

Быстрый на гнев Галахард, опоясанный славой.

Ярким огнем на ланитах горевший румянец

Всем говорил о горячности конунга бурной.

Он, с увлеченьем склонившись над жареной козьей ногою,

Куски отсекал тесаком, предусмотренным в утвари пира».

Погиб сэр Бармальдан Тандимор во время четвертой Кельтской войны. Он пал в битве при Килторне, защищая крепость, где находилась ставка короля: его засыпало каменными глыбами от разрушившейся при пожаре башни. Славу поют этому воеводе верные сыновья Кольтаны и Саарны. Славься, великий блюститель чести Северного рыцарства! Веселись, несгибаемая ветвь Саарны, украшенная доблестными сынами, прославившими оружие отца новыми подвигами! Ликуй, адамант кольтанского воинства, его неколебимый вождь и первенец ратных почестей!

Концовка чисто в духе Тербона. Он не может обойтись без какой-нибудь славы в конце — М. Д.

Сэр Эреодульф, сын Эреодульфа Смелого принадлежал к могущественному клану Мидвин. Его родовое имя совпадало с именованием клана, что, по словам самого тана, предавало ему уверенности в завтрашнем дне и особого мужества в перенесении испытаний, поскольку он чувствовал в себе силу всех своих родичей в самые тяжелые времена своей необыкновенно долгой и плодотворной жизни. Плодотворность тана заключалась в его обильной миротворческой и законодательной деятельности и его собственных детях, которых под конец жизни великого законодателя насчитывалось до двадцати восьми человек. Все они были рождены единственной женой Эреодульфа леди Филориптой Великолепной, которой тан поставил при жизни памятник в своем саду и культивировал вокруг него пышные заросли вечноцветущего олеандра, подаренного королем Эданом. Возможно именно благодаря этому подарку государя, сад и манор славного Эреодульфа процветали долго и красочно.

Некогда владения Мидвин простирались далеко на юго-восток по нынешним анитанским землям, но после второго поражения кольтан при Хильдарсборне большая часть манора тана Эреодульфа отошла к Анитании. Тан смог тогда отстоять свое родовое гнездо и ту линию укреплений, которая отделяла его от морского пролива и королевского Альпи. Поскольку во время той последней Анитанской войны дружина Эреодульфа — многочисленная и хорошо обученная — приняла главный удар противника на себя, эта война, практически, не состоялась как военный поход, поскольку Эреодульф не пустил анитанцев на ибернийские земли, куда те стремились всей душой. Король, увидев, что великая и затяжная война, которая угадывалась в намерениях грозных соседей, сошла на нет, благодаря доблести единственного воеводы, наградил Эреодульфа новыми землями на прекрасных островах в кельтском море, которые исконно принадлежали юго-восточном графству и ассоциировались с землей Пад. Таким образом, доблестный Эреодульф обрел новые морские владения, хотя его собственный манор теперь стал представлять узкий лесистый полумесяц, ограниченный с одной стороны линий укреплений, тянущейся вдоль пролива, а с другой стороны — анитанской границей. При короле Мельхиоре анитанцы совершали неоднократные дружественные визиты в замок Эреодульфа по приказу своего молодого и миролюбивого государя, водившего дружбу с королем Эданом. Вскоре Мельхиор пожаловал на побережье сам и закрепил за всеми родичами тана право охотиться на его прежних землях и свободно пересекать новую государственную границу.

Скончался тан у себя дома в кругу своей семьи в возрасте стадвадцати лет от сильной простуды, которую он получил во время морского путешествия, когда ездил в гости к сыну на острова, чтобы присутствовать на крещении его второго внука, названного в честь деда Тором. Похоронили тана Эреодульфа рядом с его женой, представившейся на тридцать лет раньше, под олеандром короля Эдана.

Поэт Нишута описывает его присутствие на пиру государя в следующих выражениях:

«Эреодульф бледноликий у края стола восседает,

Дичью заправской наполнена тана тарелка.

Темные рыжие кудри завязаны бантом на шее.

С вербой процветшей венок на челе горделивом».

Сэр Ведлимонд Таленир из сильфийского клана Оо, иначе — Ведлимонд Поэт приходился праправнуком Торину Старому — Великому эрлу Земли Сильфов. Имел двух родных братьев — Эдвина (королевского виночерпия) и Турбана. Все трое братьев Талениров приняли рыцарское посвящение от государя Эдана Альпи и всю жизнь служили в его дружине.

Ведлимонд Поэт был женат на сестре Алкуина Метонского — графа Темпанского и Редисавского, чем утвердились его кельтские родовые связи. Более всего знаменит своими лирическими трехстишиями, посвященные темам доблести, славы и любви. Наиболее знаменитые из них прославляют леди Месимерад — Великую княгиню земли Пад и аббатису обители Святой Бригитты, которая была наставницей сэра Ведлимонда в ранней юности и обучила его многим светским наукам и церковной мудрости.

Лорд Меленхейм (Михаил) — Великий герцог Верданед, старший племянник государя Эдана Садовника являлся первым сыном родной сестры короля — несравненной Тарвиады Альпи. Воспитывался при дворе своето дяди вместе с младшим братом Геверхеймом (Гавриилом). Шесть лет провел на юридическом факультете в Медефорде, закончил обучение с отличием. Особую похвалу ученого Совета получил за дипломную работу «Достоинства и недостатки Правды короля Илиса I в контексте римского правового сознания».

Уже в молодости лорд Меленхейм отличался выдающимися полководческими талантами. Длительное время возглавлял занятия для молодых рыцарей в военной школе Альпи по владению клинком. Имел важные награды, отличающие воинское искусство на турнирах: Семизвёздная Секира на Большом Весеннем турнире в Тернилоте, Золотой Ятаган на Всеибернийском состязании в степях восточной Динады и Белая Роза (Высшее отличие) на соревновании мастеров двуручного меча в Юго-восточном графстве (земля Пад).

Еще при жизни Эдана II — своего дяди, был назначен его возможным приемником как регент при малолетней Этальмунде Альпи — единственной дочери старшего брата короля, лишившегося своего законного права на престол по воле собственного родителя короля Эвкамильда IV. Поскольку в Кольтане престолонаследие передавалось детям старшего в роде, в предполагаемом правлении Этальмунды Альпи не было ничего противозаконного. Другой племянник короля — лорд Персифаль, в противовес мнению тех, кто не знает кольтанских законов, никогда не мог бы иметь главенствующего права на престол как сын младшего в роде, поскольку после Этальмунды это право сначала могло быть предоставлено детям самого Эдана (как сыну, так и дочери), затем — сыновьям Тарвиады Альпи, и лишь затем — Персифалю.

По-моему, более запутанных представлений о престолонаследии, чем в Кольтане, просто не бывает. Думаю, они специально придумали такую абракадабру, чтобы потом правители могли выбирать себе приемников по собственному вкусу, в обход всякой упорядоченности и прямого родства — М. Д.

Сэр Офир Намандбор принадлежит к одному из знатнейших родов кольтаны — это род князей Эльсирских, издавна находившийся в ближайшем окружении государей из рода вещих конунгов Альпи.

Лорд Офир прибыл ко двору короля Эдана в возрасте семнадцати лет, обучался там в военной школе, был посвящен в рыцари и причислен к ближайшей дружине государя.

Его доблесть расцвела ранним первоцветом во время суровой Арданской войны (после которой белая Ардана была присоединена к Саарне) но здесь же угасла вместе с его жизнью, поскольку юный рыцарь пал в битве под стенами неприступного Тордаха, когда ему едва улыбнулась его двадцатая весна бледными снегами жалкой мартовской оттепели. Славу не устанут возглашать велеречивые струны скальдов тебе, о славный воин короля Эдана! Доблестный Офир — радость и утешение твой матери, гордость отца, веселье товарищей по оружию! Твой кроткий нрав блистает, словно лилия, изящество твоего обращения сияет твердым алмазом, укрепленном в касте твоего благородного и беспорочного нрава! Память о твоей доблести и благонравии надолго останется в памяти благодарных потомков.

Сэр Энитумбур Мервальди — представитель великого клана Тессаред, из которого происходили славные конунги земли Пад, когда она включала всё южное побережье Кольтаны и почиталась единым государством неустрашимых дивное, или дивневтов, поднявшихся до вершин собственного величия в V веке, а потом угасших.

Однако с оскудением народа дивнов клан Тессаред не унаследовал его заката, напротив, твердо утвердив себя в христианской вере и примкнув к ближайшему окружению Великого конунга Кольтанского и Падимантского — Эвкамильда II, славные Тессареды служили своему государю словом и оружием. В их рядах возрастали образованнейшие люди своего времени и, кроме воинского подвига, четырежды были причастны они лику епископов округа Пивидам, что в юго-восточной Кольтане. Из числа четырех, два епископа Пивидамских — Ульфред и Милтэд — носили родовое имя Мервальди.

Сэр Энитумбур — старший сын своего отца — Великого графа Падимантского принял рыцарское посвящение от короля Эдана II Альпи до зимнего Арданского похода. Участвовал во всех значимых сражениях своего времени. Был женат на леди Перпетуйе Альпи-Далемнор — родной сестре Евлампиды — августейшей супруги принца Меленхейма, Великого герцога Вердвнедского, чем породнился с королевским домом, усугубив тем самым своё и без того царственное родство.

В кольтанском изводе саарского свитка, некогда принадлежащего Старому Винидульфу, описывающему воспитание Ивы-оруженосца при дворе короля Эдана, присутствуют не совсем лицеприятные строки в отношении благородного сэра Энитумбура. Мы не обязательно должны доверять этому свидетельству, неизвестно кому принадлежащему. Но я привожу его здесь, дабы добавить живых красок в свое несколько суховатое повествование.

«Сэр Энитумбур всегда казался Норемдану немного заносчивым. Он выбирал для общения только наиболее знатных юношей из дружины. В его рафинированный круг входили, кроме его молочного брата Джона Ариса, с которым они постоянно упражнялись в красноречии и составлении шарад, Лир Освейг и лорд Офир. Причем родной брат Лира — Конрад, рожденный от второй жены князя Освейга — расценивался Энитумбуром как служебный герой. Это было, конечно, очень невежливо. Князь любил Конрада не меньше, чем Лира. Его так называемая вторая жена — на самом деле была первой по очереди и, как у многих саарских господарей, была невольницей, взятой в одной из значительных битв в пору его юности. Сыновья от такой жены не вполне уравнивались в правах с теми, которые были рождены от статусной супруги в браке, но и это всецело зависело от воли отца. Конрад вел себя с братом в соответствии со строгими правилами саарского этикета, подразумевающего ряд вассальных формулировок в разговоре, которых он мог бы и не придерживаться. Энитумбур, не чувствуя всех этих тонкостей, держал себя с Конрадом гордо и нелюбезно. Его угонченную компанию всегда можно было видеть, погруженной в беседу на отвлеченные темы. С Эдилдом Волкодавом Энитумбур почти не разговаривал, считая его человеком низкого происхождения и грубого стиля поведения. Рыцарь с родовым именем Норемдан, естественно, казался ему достаточно благородным, чтобы допустить его в свой круг избранных, и он любил оказывать интеллектуальное покровительство сэру Джону. Сначала Джон соглашался с этим, поскольку считал себя крайне невежественным, но потом он заметил, что в младшей дружине многие были образованы не хуже, чем сэр Энитумбур. Например, суровый Дисло — старший сын тана Эреодульфа — свободно владел пятью иностранными языками, прекрасно знал историю, разбирался в геральдике. Он был также знатоком новой и античной литературы, но сэр Джон никогда не замечал, чтобы он выставлял все это на вид. К Энитумбуру в целом в дружине все относились хорошо: его любили и ратники, и преподаватели, и даже его незадачливый оруженосец, ставший притчей во языцех из-за своей рассеянности. Норемдан стал отдаляться от всеобщего любимца, когда заметил его пренебрежение к Эдилду. Дунгар — один из наиболее знатных княжеских сыновей в дружине — тоже не проявлял к аристократической верхушке отряда большого интереса, если не считать, что он несколько раз, как бы между прочим, ставил Энитумбура в тупик в самый разгар изощренных философских споров. Дунгар любил восточную философию и даже Платона предпочитал изучать в арабских переводах с соответствующими комментариями. У него была довольно специфическая манера в разговоре: было не понятно, шутит он, или говорит всерьез. При этом сэр Джон никогда не видел, чтобы Дунгар улыбался, если даже намеренно говорил провокационную глупость. (Он вообще никогда не смеялся и не допускал даже слабой улыбки ни при каких обстоятельствах). Энитумбур несколько раз попадался на эти искусно поданные уловки, не замечая явного подвоха. Один раз сэр Джон, обладавший достаточным запасом здравого смысла, возразил Дунгару, обнаружив его издевательские маневры. В тот момент Энитумбур выглядел весьма глупо, что невозможно было не заметить даже наиболее преданным его поклонникам».

Сэр Алкуин граф Темпанский и Редисавский (см. упоминание о нем в примечании 7) — истинный цвет кольтанского рыцарства и грозный блюститель рубежей юго-восточной Иберны. Его замок близок проливу и пограничным областям, поэтому доблестный витязь являлся неусыпным стражем наших морских рубежей, несмотря на свое кельтское происхождение.

Напрасны утверждения некоторых о якобы лукавом нраве кельтов. В этом разубеждаешься, когда узнаешь графа Метонского. Тем более, между ибернийскими кольтанами и кельтами не существует такой уж разительной чужеродности. Обратись на себя, кольтанец по рождению, нет ли и в тебе той самой кельтской заносчивости и хитрости, о которой ты привык со смехом рассказывать!

На пиру Эдана премудрый Алкуин представлен менестрелем Викинтимом так:

«Рядом, изящный, как дева, сидел Алкуин косоглазый.

Блеском уклончивым взгляда он мерил столы, не стесняясь.

Как голубая вода, словно узкие льдинки речные, Были глаза Алкуина. Оправлены медною рябью Рыжих ресниц. Он тянулся поспешно

К блюду, где высилась горкой вареная в браге севрюга».

Переводится как «Берегитесь, это — эри» с юго-западного диалекта арданского языка. Кто такой эри, не знаю — забыл: в каком-то тексте мелькало это слово, но я сейчас не могу вспомнить. Наверное, какое-то воинское определение.

Ардана была тесно связана с Саарной торговым морским путем, некоторые этнические связи тоже существовали, поскольку саарский и арданский языки чем-то похожи. Иберния, правда, воевала с Арданой постоянно (Саарна вошла в состав Соединенного королевства Ибернии в 526 г. вместе со стенной Динадой; горная Динада присоединилась позже, а сильфы постоянно находились под покровительством сначала кольтанской, а потом ибернийской короны), но война, в основном, велась с юго-западной Полунощной Арданой — Белая Ардана редко участвовала в распре.

Сэр Аманд Адотимас граф Телеоборбис — истинный цвет кольтанского рыцарства из числа девяти избранных витязей государя. Столь знаменит своими подвигами, что даже попал в эпические песни. Так, например, поет о нем саарский менестрель Викинтим Нишута — сам доблестный воин и изрядный сказитель:

«Подле, касаясь плечом многошумного Гунда,

Тихо сидит стройный витязь — Аманд златовласый.

Мощной рукой разрезает он голову сыра,

Зубы вперяя в него, подобные молнии белой.

Здесь же творог ароматный разложен по ярким фиалам:

Радугой светлой горят плоскодонные чаши на ножках». (Из «Пиров короля Эдана»).

Сэр Аманд отличался столь утонченным и нежным нравом, что однажды проплакал весь вечер на приеме государя, заметив, что цветы, посаженные у парадного входа его покоев побило исполинским градом. Однажды, чтобы освободить птичку из когтей хищника, он полез в полном рыцарском вооружении вслед за котом на березу, но сорвался вниз. Его спас от верной гибели бесстрастный Бармальдан, который в это время случайно стоял под деревом и поймал сэра Аманда на лету, невзирая на его увесистую кольчугу, стальной нагрудник, секиру у пояса и двуручный меч за спиной.

У Тербона в его компиляции «Основные генеалогии ибернийского рыцарства и похвала кольтанскому вассалитету», которое я всё время цитирую, нет упоминания о многих славных рыцарях из саар или диндов (он увлечен только колътанами, кельтами и сильфами). Например, ни слова не говорится о бароне Довмонте Туринботе, рукоположенном в пресвитеры во время зимнего Арданского похода или о знаменитом воспитателе юношей — сэре Кварте (в язычестве Аверисане) Отеналъде. А всё потому, что первый — саар, а второй — динд.

«Эрла Падимантуса обескровленные страхом племянники, выступают также и с арфой, и с лирой, но ни одному из них не удается подобрать даже слабых подобий григорианских напевов, саарский мадбол же кажется им чуждым, словно соперник, стоящий во всеоружии у загородки ристалища.

Не каждому среди юношей было дано отличить кольтанской гекзаметр от сильфийского, но когда младший племянник эрла путает гекзаметр с пентаметром, встает разгневанный старец Алкуин со своего места и обращается с речью к королю, дабы прервать поток безбожных ответов сих молодых рыцарей. И вот водворяется тишина, и в ней раздается вдруг громкий шелест. Все поворачивают головы на восток и видят там красного, словно зарница, лорда Перси, украдкой достающего из-под полы аршинный свиток.

— Персифаль, убери свою шпаргалку, — речёт государь, и обращается к Норемдану и Аллалейху: — Приблизьтесь сюда, дорогие сэры, подошла ваша очередь отвечать.

Получает прежде Ива Норемдан кольтанскую арфу. Осторожно ставит он ее на край колена и полагает свои квадратные персты на тонкие струны, но не рвет их, ни калечит, ни тиранит, а неспешно играет напев третьего гласа без ошибок и без запинки. После пропевает аллилуйю сладкозвучно — в том ладу, в котором петь удобней. Хочет Ланд уже сменить задание, но король с улыбкою вдруг молвит:

— Пусть еще в ладу миксолидийском он сыграет весь напев сначала.

Замолчал, смутившись, мощный витязь, но с надеждою на Ланда он взирает. Менестрель, любя от сердца Иву и вполне поняв значенье взгляда, знаками на пальцах и гримасой ему признаки тональности рисует. Понял Норемдан его всецело и легко по слуху исполняет он напев в ладу миксолидийском, подобрав его от нужной ноты. Только лишь безмолвье воцарилось, раздается громкое шуршанье: это Персифаль опять смущенно из- под туники громадный свиток тянет. Развился скоробленный пергамент, словно родственник большой змеи гремучей. Тут речёт король ему с досадой:

— Перси, убери свою шпаргалку.

Иве подает мадбол саарский — лирник Ланд с сочувственным киваньем. Рыцарь плотно лиру обнимает и поет воинственную сагу. Следуя монаршему приказу, дважды повторяет он начало — с разной сеткой игровых созвучий. Но, не зная вовсе их названий, каждый раз на Ланда он взирает. Менестрель усердною ужимкой под столом ему цифровку кажет. Тут же Норемдан без затруднений, так и сяк сменив сопровождение, сагу вновь с коленцами играет, коих в первый раз из скромности не делал.

Только смолк, вдруг — шорох раздается: это Персифаль, зардевшись розой, исподволь аршинный свиток тянет. Государь тут молвит принцу гневно:

— Перси, убери свою шпаргалку, удались и вовсе ты отсюда: переэкзаменовка на осень».

Приложение Один

Лаплийские анекдоты

Собрались арды, саары и лаплийцы в караулке на лаплийском берегу, чтобы выпить. А поскольку конунг запрещал пить на службе, налили брагу в самовар и угощаются. Приходит конунг Ивас Норёмда и говорит: «Спрячьте меня, ребята; старшая жена заподозрила меня в измене и гонится за мной с ухватом». Спрятали солдаты своего конунга под стол. Вбегает тут сварливая Андадида и ну все крушить. Арды от страха спрятались за печную заслонку, саары забились под пол, а лаплийцы не поняли, в чем дело спьяну и говорят: «Девушек не велено на пост пускать — конунг приказал». Пошумела Андадида и скрылась. Вылезает Норёмда из-под стола и просит: «Налейте мне чайку, а то от забот в горле пересохло». Делать нечего, налили они ему из самовара, он попробовал и говорит: «Невероятное рядом: лаплийцы отвагу показали. То, что чай в брагу превратился, в сравнении с этим даже чудом не кажется».

Сидит Ивас Норёмда в засаде и думает: если справа ударим — стрелки помешают, если слева — всадники вмешаться могут, эх, была не была, пойдем прямо, авось что-нибудь да будет. Арды думают: лучше идти направо — иметь дело с лучниками как-то привычнее. Саары тоже про себя думают: ну, конница нам не помеха, прорвемся слева. А лаплы ничего не думают — спят. Ринулся конунг вперед, арды побежали направо, а саары налево. Разбросал всех конунг Норёмда, победил и назад возвращается. Увидел лаплийцев и говорит: «Вот, кто меня с тыла поддержал!» И приказал отдать лаплам половину добычи.

Спит как-то конунг Норёмда на военном совете, и приснилась ему его жена — сварливая Андадида. Разволновался он во сне так, что даже вскрикнул. Обвалился от этого потолок в гриднице, тогда вещий король Эдан ему говорит: «Я сам возмущен лаплийской трусостью не меньше твоего, а обвал в комнате — знак свыше о том, что мы должны готовиться к выступлению». Повернулся конунг Ивас на другой бок, спит дальше. Снится ему его невита — сладкая госпожа Лисса. Обрадовался он во сне, даже вздрогнул от удовольствия. От этого свалился со стола договор о перемирии с Арданой. Вещий Эдан говорит: «Не могу не удивляться нашему единомыслию, я тоже рад известию о военной поддержке короля Мельхиора, а то, что мирный договор валяется на полу, только доказывает, что нам пора поставить Полуношников на место». Прим.: Полунощники — жители Черной Арданы. Проснулся Норёмда и говорит: «Не могу взять в толк, где только арданцы берут таких тупых парламентёров, которые приносят на подпись договоры в банный день и после обеда».

Мчатся король Эдан и князь Норёмда, сломя голову, верхом. Преграждает им дорогу воз с сеном, перемахнули они через него и Эдан говорит: «Точно так же, как легко перепрыгнули мы через телегу, надлежит тебе быстро собрать свою дружину и предстать передо мной для участия в походе». Подумал Ивас Норёмда и отвечает: «Не уверен, что смогу собрать Норских баронов в срок, может, отложим пока поход, государь». Несутся они дальше, преграждает им дорогу караван сильфийских коробейников. Перемахнули они через него, и Эдан говорит: «Точно так же, как легко мы перепрыгнули через караван, надлежит тебе с той же легкостью взять в плен стрелков кельтского вождя Муирдаха и привести их ко мне домой». «Нет, государь, только не это, еще вчера мы выпили с Муирдахом на брудершафт и он пообещал, что приедет ко мне в гости для продолжения». Помчались они дальше, а на дороге возвышается чья-то цитадель. Перелетел Эдан через крепость, а Норёмда не допрыгнул и свалился в мокрый ров, передавив по пути отряд кельтских стрелков, стоявших на стене, но до этого успел сказать: «Только не это, сир, ведь теперь Муирдах будет вне себя, когда узнает, что я попортил замок одного из его любимых вассалов». Эдан спешился и, сказал, доставая Норёмду из-под обломков: «Пусть и подмочены твои отношения с Муирдахом, но не со мной, ибо я всегда благоволил к молодым воинам, знающим, как исполнить волю своего короля даже вопреки собственным намерениям. Причем сделать это с такой лёгкостью и изяществом».

Приходит как-то Эдан Альпи к князю Ивасу и говорит: «Сегодня я назначаю тебя конунгом Белой Арданы, собирайся». «Только не это, сир, — отвечает Ивас Норёмда, — никогда не соглашусь на такую беспокойную работу». «У тебя нет другого выхода, — отвечает Эдан, — ведь у тебя куча детей и тебе их будет не прокормить, если я лишу тебя содержания в случае твоего неповиновения. Твои Норские владения тебя не спасут, поскольку деньги уходят на поддержание трезвости твоих баронов». «Всё это так, государь, но Белая Ардана слишком мала, чтобы разместить в ней всех моих детей и всех моих баронов. Назначь мне место попросторнее, чтобы было, где развернуться».

Когда Ивас Норёмда был маленьким, он так плохо учился в школе Альпи, что король Эдан часто сек его розгой. Однажды за этим занятием государя застала его сестра: «Стыдись, Эдан, — сказала она ему, — ты больше уделяешь внимания детям вассалов, чем своим собственным племянникам». Выглянул король в окно и видит, как принцы Михайло и Гервайло потащили топить маленького лорда Перси. Тогда Эдан говорит Ивасу: «Ступай и поскорее спаси Персифаля Альпи, за это я пожалую тебе звание народного любимца». «Ни к чему жаловать мне то, что я и так имею, — отвечает ему Норёмда, — пожалуй мне лучше трехлетний отпуск от всех уроков и оружие для охоты на крупного зверя».

Приходит как-то Эдан к Норёмде и говорит: «Собирайся, сейчас же поедешь в Белую Ардану, куда я назначил тебя конунгом». Ивас Норёмда ему отвечает: «Государь, дай мне два дня на размышление, а после этого, я исполню твой приказ». Проходит два дня. Является король и снова повторяет повеление. Просит у него князь новой отсрочки. Разгневался государь и говорит: «Не нужна тебе больше отсрочка, потому что ты только и думаешь, как бы потянуть время, чтобы наши отношения с Белой Арданой окончательно испортились, и надобность в саарском конунге отпала бы сама собой». «Ты прав, как всегда, мой король, — отвечает ему князь Ивас, — за это время я успел приударить за женами всех лаплийских вельмож, которых ты принимал у себя в доме, поэтому среди рыцарей Белой Арданы я сделался непопулярным, как никогда». «Ничего страшного, — сказал Эдан, — помехой это быть не может, поскольку в государственных делах Лаплийского берега тебе придется иметь дело не столько с вельможами, сколько с их женами». Прим. В Белой Ардане, действительно, женщины в политике забрали такую власть, что мужчинам до них далеко.

Спрятался как-то князь Норёмда от короля Эдана, чтобы не быть конунгом в Белой Ардане. Сидит в стоге сена и думает: «Нет ничего такого, чтобы заставило меня согласиться быть конунгом у арданских лаплийцев». Прим. Были еще саарские лаплийцы. В это время спряталась в том же стоге ютландская арфистка Андадида, которая скрывалась там от своих поклонников. Нашла оиа в сене Иваса Норёмду и говорит: «Не поверю, будто ты сидишь здесь просто так, наверняка где-то скрывается твоя подружка». Тут, как на зло, погрузили стог на телегу и повезли его в сторону лаплийского берега. Хотел бы Ивас убежать от жены, которая, к тому же начала щипать его за бороду, да боится, что заметит его король Эдан. Наконец не выдержал князь, вырвался от сварливой Андадиды, а навстречу ему король. «Спаси меня, государь, — взмолился Норёмда, — пригласи мою жену к себе во дворец для выступления». «Нет ничего проще, мой верный витязь, — отвечает король, — но надежнее всего скрыться от нее ты сможешь на лаплийском берегу, где музыкальные увлечения и другие утонченные утехи не свойственны жителям из-за простоты их нравов. Проще говоря, это тот медвежий угол, куда путь арфистам заказан, если они, конечно, не хотят разориться». «Если это так, то это место как раз для меня, — обрадовался Норёмда, — лучше делить кров с арданскими лаплийцами, чем со сварливой женой».

Подрался как-то конунг Норёмда со своими лаплийскими вассалами. А после того, как всех переломал, начал каяться: «Негодный я человек, что не пожалел собственных подданных. Недостоин я больше называться их правителем». Написал он слезное письмо королю Эдану: «Так, мол, и так, не вели казнить, но больше я здесь конунгом быть не намерен». Приезжает Эдан к арданскими лаплийцам для разборки. Встречают его хлебом и солью. Спрашивает король Эдан сначала у ардов: «Всем ли угодил вам мой наместник, или есть у вас какие-нибудь нарекания». Испугались арды, что поставит им Эдан вместо Норёмды желчного герцога Аршвальда, или кого похуже, спрятали свои переломы под длинной одеждой, выходят к королю и говорят: «Всем угодил нам твой наместник, просто не придраться». Спрашивает тогда Эдан у саар, нет ли у них каких-нибудь жалоб на правительство. Испугались саары, что поставит на ними Эдан конунга Галахарда Смешливого, или кого похуже, завернулись поплотнее в плащи, чтобы скрыть ушибы и переломы, сделанные разъяренным Норёмдой, и говорят: «Премного благодарны, государь, наместник твой нам подходит, лучше не найти». Обращается тогда Эдан к лаплийцам с тем же вопросом. Они были простоваты и в политике не разбирались, один из них возьми да брякни: «Вон, погляди, какие синяки нам конунг наставил. То ли еще будет, если он таков, когда у него хорошее настроение. Что же будет, если он разгневается по-настоящему? Нам всем крышка». Призывает Эдан конунга Иваса для объяснений. «Тут все тобой премного довольны, — говорит, — только лаплы, видимо, подрались на ярмарке между собой, а на тебя всё свалить захотели». «Да сам я со всеми подрался государь, — отвечает Норёмда, — не достоин я больше управлять». «Так я тебе и поверил», — сказал Эдан и отчалил в Кольтану восвояси, а лаплы подарили своему конунгу в качестве извинения за свою излишнюю откровенность трон из дерева и резной моржовой кости, где было выгравировано: «Конунгу Ивасу от благодарных потомков».

Захотел как-то конунг Норёмда сбежать из Белой Арданы, поскольку надоело ему быть правителем. Нашел он сводного брата, с которым у него было некоторое внешнее сходство (а сводные братья у конунга были везде в Витириме), и говорит: «Поцарствуй пока вместо меня». Оделся Ивас в рубище, чтобы быть неузнанным, переправился в Саарну и преспокойно зажил в Норемдане: охотится, пирует с родичами и забот не знает. В это время как раз напали Черные арды на лаплийский берег. Сводный брат Норёмды продул две битвы и не знает, что делать. Посылает он в Норемдан невиту конунга — сладкую госпожу Лиссу, которая во время бегства мужа никуда не уезжала, поскольку предвидела, что тому придется вернуться. Как только увидел Ивас свою невиту, обрадовался и все, о чем она его попросила, исполнил. Напал он на Черных ардов со стороны Саарского полуострова с дружиной своего родного брата. Всех перебил, возвращается домой с победой, а на крыльце его встречает сварливая Андадида, только что вернувшаяся из концертного путешествия. «Так я тебе и поверила, что ты был на войне, — прокричал она, — ты шлялся по девкам, а теперь хочешь мне морочить голову». Испугался Норёмда и убежал от жены в Черную Ардану, а его сводный брат поехал вместе с ним и они там оттянулись по полной, поскольку неприятно, когда тебя обвиняют без повода, но последнее легко исправить.

Собрались как-то арды, саары и лаплийцы выпить. Сели в караулке на лаплийском берегу и угощаются. Приходит конунг Ивас и говорит: «Почему вы нарушаете сухой закон, который я установил для дозорных постов, крепостей и караулок?» Один из ардов встал и докладывает: «Мы не нарушили, а лишь слегка преступили, так что это почти не считается». «Ты что скажешь?» — спрашивает конунг у одного из саар. Тот отвечает: «Я согласен с нашими арданскими партнерами». Лаплиец же отвечает: «Вообще нарушения здесь не вижу, поскольку, когда конунг присутствует в караулке, она уже не является таковой, но должна называться «залом для аудиенций», а правительственных залов твой закон не касается».

Мчатся как-то король Эдан и его Оруженосец верхом, сломя голову. Эдан спрашивает: «Что ты видишь впереди?» «Вижу ладьи викингов». «Ну, это нас не волнует». «А справа что там мелькает?» «Это у короля Бальтазара день рожденья и он фейерверки пускает». «Ну а слева — никак войско Черных ардов нашу границу перешло?» «Нет это мои Норские бароны с именин моего дядюшки возвращаются».

Решил однажды утром Ивас Норёмда вылечить своих баронов от похмелья и собрать их на смотр войска, устроенный королем Эданом. Заварил им пустынника с душицей и много чего другого, залил в цистерну и говорит: «Подходите по одному с кружками». Встали рыцари в очередь, у всех головы болят, колени подгибаются. Выпили они целебного снадобья, немного взбодрились и стали в шеренги строиться. Приезжает тут король Эдан и говорит: «Единственно для чего мне была нужна твоя дружина, так это, чтобы твои воины помогли сдвинуть основание недостроенной часовни — мы ее не на том месте поставили — а на лошадях или быках двигать такую святыню в Кольтане не принято, и ты это знаешь». Пожалел Ивас своих рыцарей: видит, что не отошли они еще от вчерашнего и выглядят хилыми и никудышными. «За чем же дело стало, государь? Ни к чему и вассалов моих беспокоить: устали они от воинских учений, прямо смотреть жалко. Я и сам твою часовню вполне подвинуть могу». Перенес Ивас Норёмда часовню на другое место, а пресвитеров из нее высадить забыл, так, пока он нес, их укачало, и стали они не лучше Норских баронов.

Когда еще учился Ивас Норёмда в школе в королевском Альпи, не давался ему латинский язык, потому что он никогда не встречался с учителем. Король Эдан решил положить этому конец, взял розги и повел Норёмду в свой кабинет, чтобы преподать там ему хороший урок. Встречается им по дороге маленький лорд Перси, которого преследовали его двоюродные братья — Михайло и Гервайло. «Государь, задержи, пожалуйста, своих племянников, — попросил маленький Перси, — чтобы я мог пробежать к маме, и она бы меня защитила». «Не нужно тебе бежать к маме — отвечает король, — тебя защитит князь Ивас, которого я веду с собой и который уже сейчас показывает задатки хорошего воина: не может связать двух слов по-латыни, а как выглядят книги, знает только в общих чертах, да и то всегда принимал их за известковую плинфу для ремонта бани».

Изменил как-то конунг Ивас жене и боялся ей в этом признаться. Стал он звать на помощь короля Эдана. Но государь ему сказал: «Я помогаю только тем, кто заслуживает доверия». «Я добросовестно заслуживал доверие все эти восемь лет, но жена этого не заметила. Зачем я и дальше буду заниматься бесплодной работой, когда наша молодость у нас впереди?» Прим. Это лаплийское остроумие не всем понятно.

Вышел как-то конунг Ивас против ардов. Перебил всех и сжалился. Думает: надо подлечить. Перенес он ардов в свой дворец и занялся их ранами. Приходит сварливая Андадида и говорит: «Не потреплю, чтобы дом был превращен в вертеп». Обиделся Ивас и уехал в Черную Ардану, а раненых взял с собой, положив их на сорок подвод. Пока переходили они с подводами через хребет Валисаллы, разболелись у Норёмды зубы. «Почему я должен так страдать, после того, как жена меня к тому же выгнала из дома?», — подумал он в сердцах и бросил вниз кусок скалы. Тут же сошла снежная лавина и погребла всех ардов. Конунга потом обвиняли в жестокости и говорили: «Он, мол, в последнем походе совсем озверел — не брал пленных». «Вы бы тоже не брали пленных, — отвечал он своим антагонистам, — если бы жена каждые две недели выгоняла вас из дома и кормила одной ютландской пастилой, от которой потом зубы болят».

Завалил конунг Норёмда медведя и принес его домой. Видит, а сыновья его дерутся между собой. Расстроился конунг и решил уйти в монастырь. Идет он пешком в Лавру Святого Кильдевойта, нагоняют его сыновья и говорят: «Батя, не уходи, нам без тебя скучно. Мы в твоих покоях убрали и даже шкуру твоего последнего медведя на пол постелили. А драться мы больше не будем». «Вот это да, — удивился Норёмда, — невероятное рядом: а я то думал, что только король Эдан мною еще как-то интересуется».

Приложение Два, составленное в форме Тефёписа

Толкование на иллюстрации Псалтири, оформленной в каллиграфическом саарском стиле Тулъбаш, предложенное князем Ивой Норемданским своему сыну

1) Смотри, сынок, эта страница кажется скромной, но простота эта обманчива, поскольку начальный лист дает представление о всех будущих рисунках и начертаниях, которые встретятся дальше. Хотя на виду только простые линии — они-то и говорят о всей будущей истории, но в сжатом виде. Посмотри, вот эта розетка с петельками — дорога Рыцаря, представленная в плане и находящаяся у него в сердце. Она там была скрыта в самом начале, но не обнаруживалась, как восковая печать, прикрытая сверху специальной крышечкой для сохранности. Вот, кстати, и она — этот маленький свод сбоку — это молитвы мамы Рыцаря. Они охватывают всю его дорогу теплым шатром.

— А молитвы его папы ты тоже здесь предусмотрел?

— Да, само собой. Они сначала не бросаются в глаза, подобно верхнему своду шатра, но если ты приглядишься, то заметишь, что папины молитвы находятся не снаружи, но внутри: они как бы вьются вдоль всей дороги Рыцаря, пронизывая весь его путь.

— Почему так сделано?

— Мама, конечно, очень любила Рыцаря и окутывала его своей любовью как бы целиком и в общем, но после пяти лет она уже не знала путей своего сына, поскольку тогда у Рыцаря уже была своя собственная дорога, которую его мама не проходила. Отец же хорошо понимал, в чем состоит дорога его сына, она не была для него тайной — он видел ее, как на ладони, поэтому не просто покрывал Рыцаря своей молитвой, но вился за ним его кривыми и извилистыми тропами, понимая их направление, как опытный охотник, идущий по следу своей добычи.

Вот эти бутоны на стебельках внутри того же плетения — это ожидание подвига и намерение к нему подготовиться. Немного отступив от наружной границы, дорога делается особенно узловатой, чего не было заметно в самом начале. Это произошло оттого, что в поисках своего Дракона, с которым он должен был сразиться и тем самым спасти молодую и прекрасную Леди, он заблудился. Хотя, может быть, он сделал типическую ошибку всех рыцарей, и искал с самого начала не того, с кем он должен сразиться, а того за кого он хотел бы воевать, то есть несравненную Леди.

— По-моему, это правильно. Ведь, если сражаешься, должен представлять, ради чего ты это делаешь и как будешь награжден.

— Здесь ты не прав. Может, это хорошо для торговца, отправляющегося в плавание, но не для Рыцаря, для которого Подвиг — цель жизни. Именно через него он оправдывается перед Богом, Который, собственно сделал его именно Рыцарем, а не коробейником или клоуном. Здесь он должен относиться к своему Создателю как верный вассал, а не перетолковывать и непереиначивать Его задумки о себе на свой лад.

Итак, когда истинный Рыцарь едет на подвиг, он не думает о награде, потому что победа — дело наживное, а награда есть следствие победы. И потом, он ошибался, полагая, будто можно найти собственную несравненную Леди в отрыве от собственного Дракона — это невозможно. Совершенно ясно, что как бы не были прекрасны разные леди, которых мы можем найти, они не наши, если перед этим мы не совершили подвига, причем не любого (какого попало), а именно того, который должны были совершить. То есть на рисунке, где особенно витиевато. Рыцарь сбился с пути: он ищет не то что нужно — несравненную Леди, вместо Дракона, не понимая, что она прилагается к Дракону, а не наоборот.

— Она здесь тоже будет?

— Тебе это интересно? Конечно же, но это нарисовано дальше. Я и так слишком много говорил об этом первом изображении, но, ничего не поделаешь, оно является магическим кристаллом судьбы, и на нем действительно можно немного задержаться. Там, где кривые тропы пресекаются — это место важной встречи.

— Он встретил несравненную Леди?

— Нет, ты не очень внимателен; свою Несравненную он не мог встретить без Дракона. Он встречается с мудрым и великим Кудесником, который был послан Рыцарю по молитвам его отца, проследившего весь путь сына вплоть до встречи с Премудрым. Ты же знаешь, что всякий рыцарь по временам наставляется опытным Волшебником?

— Наподобие Мерлина?

— Да, что-то вроде того, но гораздо более добрым и мудрым. Я поэтому и буду называть его здесь Премудрым, потому что он превосходит Мерлина и всех ему подобных в разы. После этой встречи его пути выравниваются. Вот эти лучики, стремящиеся к центру, это указательные стрелы на пути к Подвигу. А в центре в виде небольшой мохнатой козявки, — нет, скорее, это солнышко с лучиками или звезда, напоминающая цветок, — сама Битва вместе с победой и наградой.

— Ты имеешь в виду эту крючковатую точку в центре?

— Именно. Так нарисовано, потому что нам с высоты плохо видно — это же узел дорог, показанный с высоты ястребиного полета. То, что находится в центре, нам просто не разобрать с такого расстояния.

2) Расскажи дальше! Что это такое?

— Ну, здесь нам нужно вернуться в начало, поскольку в предыдущем кружочке заключался полный обзор повести, а дальше можно посмотреть и на саму историю вблизи. В книге после начальной розетки шло вступление, мы его пропускаем. Что же нарисовано на следующей странице? Вот! Это начало пути.

— Почему оно такое квадратное?

— Потому что это уже не дороги, показанные в виде картограммы, а ворота. Видишь, они имеют две опоры и перекладину, это сделано, чтобы текст книги свисал с притоки, как тканое полотнище. Рыцарь стоит у самого начала пути и в ворота еще не вошел. Но они ему понравились, потому что напоминают триумфальную арку императора (в остготской интерпретации). Вот эти листики, похожие на вылезающих из кокона гусениц, это победные лавры. Несколько тонких ресничек с каждой стороны вот этого и того цветка — терновые колючки, сквозь которые Рыцарь должен прокладывать себе путь. На опорах видна плетенка из ремней, но это не упряжь, а виноградные лозы.

3) Переворачиваем несколько страниц. Обрати внимание на закорючку в виде якоря у основания текста. Здесь Рыцарь уже подошел к перепутью и должен выбрать дорогу. Одна стрелка указывает, где искать Дракона, другая, где находятся замки прекрасных Дам.

4) То, что на развилке Герой выбрал неправильную дорогу, я уже намекал, и это доказывает следующее изображение. Эти милые волнистые линии — садик Первой Дамы, куда забрел неопытный Рыцарь.

— Она была красивой?

— Конечно, но не настолько, чтобы задерживаться здесь долго. Видишь, вот эти ягодки символизируют те пиры и развлечения, которыми блистал Первый замок, а завитки (их здесь везде много) — это первые усы рыцаря (еще очень маленькие) на которые изливаются заморские благовония.

5) Другое изображение — замок Второй Дамы. Судя по всему, она была коварной и ехидной, о чем свидетельствуют стрелки черемши, пронизывающие истлевшие осенние листья. А остроконечные тычинки у основания этой — я бы сказал — волнушки — это хитрые взгляды ее узких глаз, которыми она и прельстила незадачливого Героя.

— Как же выглядела Третья Дама?

6) Это будет чуть погодя, потому что вот здесь наш Воин свалился в глубокий ров, расставленный на его пути коварным Мерлином и попал в царство гномов, которые потащили его в свое логово, чтобы там мучить и забавляться, как своей игрушкой. Здесь, собственно изображен сам провал и голодные ящерицы, грызущие Рыцаря, пока он летит к гномам.

7) Вот здесь нарисован тот столб, к которому он был привязан, и те крапивные шарики, которые глумливые гномы бросали ему за шиворот. Возле этого же самого позорного столба присобачены ковшик и помазок: при помощи них хозяева подземного царства мазали его грязью. Вот этот листок, изображенный отдельно — это та колючка, которую он имел на завтрак, обед и ужин.

8) Дальше он ползал на четвереньках с костью тролля в зубах для потехи гномов. Этих костей здесь представлено достаточно, так же, как и шпор, которыми его колол Верховный Гном, ездивший на нем по вечерам и занимающийся этим до поздней ночи.

— Но почему он соглашался со всем этим и не пытался удрать?

— Он думал, что это невозможно, поскольку сам видел, что упал слишком глубоко: долетел почти что до ядра земли. А потом, чем-то ему всё это нравилось.

9) На вот этой ромбовидной заставке как раз показано ядро земли и что ему было так жарко, что он регулярно пил из козлиного копыта, которое гномы выточили из черного обсидиана, заполнили выжимкой чертополоха и отстойными соками и подносили ему, как награду за его службу.

10) Далее стеблистая линия показывает, что он вырастил длинный колос из зерна, который случайно остался в кармане его куртки, куда раньше мама регулярно клала ему завтрак, если он надолго ездил на охоту. Этот завтрак был обычно хлебным (мясо на охоте ведь всегда можно достать), и иногда в самих булочках или сверху запекались цельные зерна пшеницы. По всем понятиям такие зерна должны были бы умереть, но одно зерно — вот здесь оно изображено — не умерло. Оно дало всходы сначала у него в кармане, когда он стоял у позорного столба, а потом вытянулось в стрелку, когда он отдыхал от своей службы, лежа в удобном корытце под балдахином из сырой свинячей шкуры. Он это заметил и посадил росток в укромном месте. Однажды ночью стебель вырос настолько, что рыцарь решил подняться по нему вверх, чтобы уж если не бежать, то, по-крайней мере, посмотреть на царство гномов отстраненно и сверху. Подниматься было очень трудно, поскольку стебель был слишком гладкий и Рыцарь все время соскальзывал.

11) Тогда он вдруг нащупал у себя под курткой постулаты своего отца. Они забились за подкладку, и он раньше не знал что они там. Вот здесь они нарисованы в виде таких маленьких гирек на цепочках и просто без них. Эти гирьки сделали стебель не таким скользким, и он благополучно вылез на поверхность. Ты не устал слушать?

12) Нет, рассказывай дальше. Что значит вот этот многогранник с тонкими усиками?

— Это соты многих замков прекрасных Дам, изображенные как собирательный образ в форме единственной вакуоли. (Дамы, в данном случае, уподоблены пчелам, потому что они предлагали Рыцарю мед, но и часто жалили его при этом; он конечно, не обижался на них, потому что был настоящим мужчиной и не одной не сказал: «ты — старая дура», не только потому, что все они молоды и прекрасны, но и потому, что в его лексиконе не было такого слова как «дура»).

13) Следующий цветок — ты видишь, что он раскидистый, словно дерево — не связан с ульем. Это замок Третьей Дамы, с которой он хотел остаться подольше. Но она ему сказала: «Если ты не оставишь эту гнусную гномью привычку по вечерам ползать на четвереньках и хлебать из козлиного копыта, я с тобой не буду дружить».

— И Рыцарь отказался от этой странной привычки?

— Как тебе сказать? Не совсем. Он ползал на четвереньках, когда Дама его не видела, а приходил к ней исключительно на ногах. Хотя Дама догадывались, что он тайком все равно предается тем глупым утехам, которым научили его гномы, она прощала его и научила некоторым основам доблести. Конечно, всем самым лучшим основам доблести его учил дома папа, но они проявились как осязаемые качества только в замке Третьей Дамы, хотя этих проявлений было немного. Они здесь как раз изображены: вот эти плюгавенькие росточки, больше напоминающие личинки стрекозы, и есть эти материализовавшиеся основы.

14) В этом месте обозначен конец извилистых путей рыцаря, и этот рубеж отмечен здесь небольшой канавкой, которая сразу перерастает в красивый сад. В этом саду Герой повстречал мудрого Кудесника, и тот пообещал научить его всему, что нужно для успешных поисков Дракона и победы над ним.

15) Премудрый повел его в свою заветную пещеру, выточенную из горного хрусталя. Вот она эта пещера нарисована здесь в виде треугольника с дрыпками по углам; так обозначены сапфировые сталактиты, представленные здесь в своем сечении. Как только Рыцарь увидел волшебную пещеру, ему расхотелось ползать, и он стал всегда ходить на ногах и слушать своего Учителя. Надо признаться, не всегда он это делал с равной охотой: ему больше нравилось, чтобы Премудрый играл с ним, рассказывал сказки или угощал чем-нибудь вкусным, например нектаром с цветов, которые под старость стали небесными звездами. Если же требовалось долго и внимательно слушать о рыцарских науках или много тренироваться на волшебном ристалище, специально оборудованном для учеников мудрых кудесников, он быстро утомлялся и искал, как бы избежать лишних тренировок или слишком сложных уроков.

16) Дальше нарисованы три фигурные кляксы, разделяющие колонку текста — так изображены укромные уголки, где он прятался от своего Учителя, чтобы не идти на урок.

— Мы тоже с братом прячемся от дяди, если он хочет преподавать кольтанское чистописание два дня подряд.

— Два дня подряд — это, конечно, жестко, но если представить, что чистописание — это пытка, назначенная бесстрашному рыцарю в плену у гоблинов, во время которой он не должен показать ни раздражения, ни конфуза, если не хочет, конечно, прослыть девчонкой и трусом, это спокойно переносится. Я даже позже дам тебе возможность испытать себя. Поэтому не удивляйся, если однажды утром мы начнем наш день с игры в гоблинов и я покажу тебе в лицах, как выглядит один из них.

17) Следующая заставка в форме прямоугольничка открывает новый раздел текста, но у нас идет всё еще старый раздел, потому что так изображено волшебное ристалище.

— Расскажи, в каких видах он упражнялся.

— Всё, как у нас дома. Вот здесь стоят мишени для стрельбы. Тебя, кстати, кто учил стрелять — дядюшка или сэр Эван?

— Сэр Эван, но он всегда при этом был грустным, тогда Ивас у него спросил, неужели он так не любит стрельбу, а он слегка заплакал и ответил, что не может забыть, как учил нашего отца в детстве.

— То есть меня.

— Выходит, он говорил о тебе?!

— А о ком же? Что ты так удивился?

— Почему же он плакал?

— Он думал, что я погиб, и мы с ним больше не увидимся.

— Нам про то, что наш отец герой, и он погиб говорили, но не дядя и не мама. И они во всех случаях имели в виду тебя?

— Да, а сэр Эван учил стрельбе точно так же, как вас: сначала ставил близко узкую палочку и говорил…

— Попади в прутик с трех раз, и я дам тебе за это маковый кренделёк!

— А потом отодвигал дальше и говорил: «попади с шести раз». Потом — опять, а когда я переставал попадать, устанавливал в этом месте досточку пошире.

— А потом далеко — весло!

— Потом ставил к мишени…

— Ты всё знаешь, будто был тогда с нами!

— Конечно, и у Премудрого Кудесника тоже были мишени — они стоят здесь с краю (напоминают чечевицу в разрезе). Вот это волшебные пеньки, пораженные специально продуманной трухлявостью, на которых можно отрабатывать удары двуручным мечом. Здесь загородка для рукопашного боя.

— А это что за квадратики?

— Это место нарочно удалено: здесь бросают диск и секиру, чтобы никому не повредить.

— У нас дома этого нет.

— Нет еще вот этих барьеров — это, чтобы бегать здесь в тяжелой кольчуге и кувыркаться.

— А это что?

— Это пограничная перекладина. Сюда воевода, то есть Кудесник я хотел сказать, отправляет, если что-то нарушил: опоздал, например, пришел в грязной рубахе или забыл побриться (но тебя это пока не касается), если щит оставил в оружейной, или коротким мечом резал сало, а потом не помыл. Мало ли что? Здесь нужно отжаться много раз, чтобы развить силу в руках.

— Я могу отжаться на весу до двенадцати раз, а ты сколько?

— Не считал. В общем, это ристалище, где он занимался.

18) А дальше изображена лень нашего Рыцаря в виде жирненькой букашки.

— Какая же это букашка? Это огурец какой-то.

— Нет, именно букашка — она ведь движется. Вот здесь под брюшком находятся ее ножки, а хвостик завивается, наподобие скорпионьего. А сам Рыцарь представлен сбоку в образе маленького стручка.

19) Дальше изображены святые наказания Премудрого Кудесника, причитающиеся за лень. Вот здесь, например, изображено бдение, во время которого нужно созерцать звезды и слушать музыку сфер. Она тут нарисована в виде нескольких волнистых струн.

20) Дальше следовало возделывать волшебные овощи в кудесническом парнике и беседовать там с неродившимися бутонами на пчелином языке. Бутоны эти изображены справа. Иногда Учитель так уставал от Рыцаря, что просто ставил его в угол.

21) А это что? По-моему, это уже было?

— Точно такого рисунка не было. Это опять пещера Премудрого, здесь Герой пишет сочинение о воинских добродетелях. А тут в уголке уже не сапфировый сталактит, а Рыцарь, поставленный туда Кудесником и показанный сверху. Наконец, Премудрому надоело, что его ученик любит только играть и слушать сказки, а когда доходит до дела — отлынивает, и выгнал его из чудодейственной пещеры. Герой пошел восвояси, хотя ему следовало попросить прощения у своего Учителя и вернуться, но он рассудил иначе: «Хотя я и не закончил курса и могу считаться недоучкой, моей главной ошибкой было избрание ложного пути, если я пойду по правильной дороге, авось, что-нибудь да будет».

2а) Поэтому дальше опять изображены те же ворота, которые мы уже видели. Здесь рисунок совершенно такой, как в начале книги. Рыцарь выбрал дорогу для поисков Дракона и здесь он устремился к собственному подвигу непосредственно.

22) Вот здесь он освобождает прекрасных Дам от злодеев. (Злодеи представлены в форме репьев). Как видишь, Дамы встречались ему и на другой дороге.

23) Это битва с гоблитроллями. Она закончилась поражением последних, но Рыцарь не взял с них дани, а только попросил сходить на другую дорогу и поклониться той Третьей Даме. Никаких других Дам для поклонения гоблитроллей он не выбрал, потому что Третья, будем ее в дальнейшем называть Терция, была настолько смелой, что ее подобный инцидент не только не смутил бы, но, пожалуй, развеселил. В этой заставке изображены те раны, которые были нанесены чудовищам.

24) Потом он встречается с несколькими небольшими драконами (они были Подосланы Премудрым для тренировки), но после победы над ними Рыцарь попадает в плен к злому волшебнику Мерлину.

25) Он был полной противоположностью Доброму Кудеснику: его пещера (она здесь изображена в виде ромба) была сделана из черного диорита, в ее углах стояли сталактиты из малахита, и она вся насквозь провоняла драконами. Рыцарь здесь оказался в тяжелом рабстве: его заставляли носить воду вместо ломовой лошади, помогать на кухне, ремонтировать каменные заборы, которых у Мерлина было, как собак нерезаных. Все это было сделано для того, чтобы Герой забыл уроки Премудрого, сломался и снова стал бы увлекаться беготней на четвереньках и другими гномьими забавами. Этого, однако, не произошло.

26) Рыцарь чудом вырвался из плена и вышел непосредственно на тропу войны со Змеем. (Она здесь представлена в виде фигурной линии. Светоч, который горит в конце, это новая встреча с Премудрым, который сжалился над своим учеником и решил ему помочь в его подвиге).

27) На этой розетке изображено их взаимное доверие и привязанность. И здесь же можно видеть несколько их совместных подвигов: они освобождают целый город от нашествия древних кентавров (одного здесь видно, но он изображен схематично), сеют и собирают тройной урожай в голодный год, кормят и лечат всех нуждающихся.

28) Это их участие в походе их собственного Прекрасного Короля. Они сражались доблестно, но никого не убили, только делается. ранили. Я потом покажу тебе, как это

— Почему они так делали?

— Видишь ли, Премудрый был очень милостив и предпочитал лечить, вместо убивания. А Рыцарь тянулся за ним. Он хотя был сначала немного кровожаден, потом смирился и стал стараться делать так же, как Премудрый.

29) Тут они покорили триста тридцать городов и одну деревню (эта чешуйка с коготками вот здесь слева и есть деревня). Враждебный король им подсыпал яд в стакан, но это не подействовало (стакан это — трилистник). Они связали короля, за то, что тот убил прекрасную Терцию (она тоже ходила с ними в бой). Посадили его в драконью яму.

30) И напрасно они это сделали, потому что злобный король превратился в того самого Дракона, с которым надлежало биться. (Вот он тут прямо в середине в образе каракатицы). Он убил Прекрасного Короля и, вместе с тем, взял в полон ту самую Несравненную Леди, которую надлежало вызволять.

— Как она выглядела?

— Каракатица или Леди?

— Конечно, Леди. Ты стал говорить более кратко и сбиваться.

— У меня язык уже заплетается, спать охота. Ты и сам уже сидишь с закрытыми глазами, как ты видишь, что нарисовано?

— Я вижу внутренним зрением, и потом я по временам смотрю. Какая она?

— Как твоя мама.

— Расскажи, какая она.

— Она подобна чистой бирюзовой чаше, в которой находится молоко и нектар. Стать ее превышает красоту лучшего клинка из тайников сильфийских кузнецов. Голос ее подобен пению цевницы…

— Что такое цевница?

— Это такая райская птица, типа цесарки, но лучше.

— А что было потом?

— А потом Прекрасный Король, который оказался одновременно Премудрым Кудесником, позвал своего Оруженосца (Рыцарь им стал во время их веселого путешествия), и они сели на коней и поскакали по цветущему полю на восток, чтобы больше никогда не разлучаться.

[26] Тесло кельт

[27] Первая притча Дана Аллалейха

[28] Лорд Эремхейд

[29] Сильфийский альдамиз

[30] Воевода Бармальдан

[31] Тан Эреодульф

[32] Ведлимонд Оо

[33] Принц Меленхейм

[34] Лорд Офир

[35] Энитумбур

[36] Алкуин Метонский

[37] Меня всегда спрашивали о природе фей и других подобных существ, встречающихся в Ибернийских землях (в основном, в Саарне), интересуясь их соотнесением с мировой иерархией существ ангелов, людей и демонов. Конечно, их следует отнести к миру людей даже — кроме фей — шуликунов, сиринов и драконов. Это, в силу специфических природных и исторических обстоятельств, сложившихся в Ибернии, — человеческие народы, но имеющие свой неповторимый облик. Только уклонение их воли ко злу делает их причастными мрачным силам. А так, они живут в своих странах — реальных и эфемерных (так уж сложилось) — и никому не мешают. Иное дело русалки и чудовища — они близки природным стихиям и первоэлементам, поэтому это существа, лишенные человеческой души: они должны будут исчезнуть вместе с глобальными преобразованиями природы, но могут подчиняться человеку, в том числе, выполняя его злую волю. Исключение здесь составляет только нимф Иордаан — блюститель святого Иордана. Это, конечно же, ангел с хранительными полномочиями, только, в кольтанских и, особенно, саарских текстах он описывается без должного почтения из-за легкомыслия их авторов.

[38] «Лааминту, дите — эри» (арданск.).

[39] Сэр Аманд

[40] Этот фрагмент про брата Иоанна я сам написал, чтобы соблюсти единство с книгой Тоно Визварда (по лаплийскому списку), где размышления Псевдо-Иоанна появляются в тексте, а заметки Истинного Иоанна — на полях.

[41] Здесь и далее приводится очередная притча из тэфёписа к книге Тоно Визварда. Пусть не думают, будто я сочинил это сам, и смешал времена и лета. Если же некоторые имена показались вам знакомыми, здесь я ничего не могу поделать: уверяю вас, это совсем не те рыцари, про которых вы подумали.

[42] Это стихотворение относится к той эпохе, когда Нико Вирсаладзе (мы тогда жили с братом в Кутаиси) захотел сделаться логопедом. У него, однако, ничего не получилось, потому что первые же испытуемые отказались декламировать начальные стихи «Евгения Онегина» со ртом, набитым до отказа болтами от старого велосипеда, поскольку утверждали, что им не к лицу поминать лукавого (а это случается невольно, если проговорить весь стих «Мой дядя самых честных правил» до конца), даже и с подачи несравненного Пушкина.

[43] Многие утверждают, будто этот Винидульф и есть тот самый Старый Винидульф, живший больше ста лет и содержавший у себя на хранении первоначальную саарскую редакцию истории о том, как Ива Норемдан воспитывался при дворе короля Эдана. Не думаю, что это так. Этот тернилотский гусляр — темная личность — о нем почти ничего неизвестно, а Старый Винидульф — почтенный человек, всеми уважаемый. Провел в окрестностях Тернилота последние годы своей жизни и занимался, преимущественно, ботаникой и садоводством. У него покупал в свое время рассаду даже государь.

[44] То, что Эдан придавал больше значение музыке и другим оэдическим наукам, доказывает сильфийский извод книги Визварда, в котором возвращение Ивы к королю сопровождалось немедленным экзаменом по стихосложению и игре на арфе, устроенным для наиболее нерадивых витязей младшей дружины, к которым был отнесен и возвратившийся Норемдан. Здесь в самом начале рукописи (из Придворного собрания) читаем:

[45] Поскольку в лаплийском списке не объясняются эти обстоятельства ни здесь, ни позже, обратимся к сильфийскому списку из королевской библиотеки. Там указано, что арды из прибрежных крепостей в начале похода короля Эдана действительно не обратили внимания на проходящую мимо рать Бармальдана, поскольку в Южном Триглите скоропостижно скончался знатный воевода — родственник короля Ирда. Согласно арданскому обычаю (этой же погребальной традиции придерживаются также сирины и лаплы), после совершения большой тризны не принято приступать к заботам бранного поля в течение четырнадцати дней. Исключением является только дело кровной мести.

[46] Прошу обратить на это внимание тем, кто носит фамилию Оригуда: их далекие предки имели кольтанские корни, поэтому пусть не говорят, будто античная и средневековая Кольтна нигде не оставила следов.

[47] Согласно сильфийскому изводу Книги, обретение меча Алмазный Крест совершилось при следующих обстоятельствах: когда король и его оруженосец усмирили лесных кентавров в земле Дун и сели пировать с их вождем, тот с улыбкой вручил Эдану Алмазный Крест и сказал: «Никогда ранее не видел я столь доблестных и мудрых рыцарей, подобных тебе и твоему сподвижнику. Прими же в дар этот прекрасный клинок, который я считал достойным трофеем, взяв его в битве с одичавшими племенами хиври, кочующими среди непроходимых болот разлива Мифарели».

Пред. страница К оглавлению

Жанры и темы

Проза, Фантастика, Современная литература

Другие книги автора

Комментировать

Пожертвовать