Путь рыцаря

• Первый путь рыцаря, или воспитание оруженосца
• Оглавление саги о короле Эдане и его будущем оруженосце, названной в данном случае «Первый путь рыцаря»
• Заключение
• Список принятых сокращений
• Новый путь рыцаря, или покаяние сэра Джона

Первый путь рыцаря, или воспитание оруженосца

Посвящается Джону Буньяну и Джону Толкиену

Оглавление саги о короле Эдане и его будущем оруженосце, названной в данном случае «Первый путь рыцаря»

Обретение Дома

Глава I. О том, как сэр Джон был взят в плен Белым Рыцарем

Глава II. Где описываются первые впечатления о жизни в королевском доме

Глава III. Где рассказывается о драке сэра Джона, об уроках и государевом саде

Глава IV. Повествует о страшных неприятностях и жутких приключениях

Глава V. Раскрывающая важную семейную тайну и повествующая о военном Совете

Глава VI. О том, как король смотрел поединки малой дружины, а потом наградил победителей; также о подготовке к празднованию дня рождения принцессы Этальмунды

Глава VII. О праздновании дня рождения принцессы Этальмунды и о сложностях отношений с Берегондой Норской, которые косвенно привели витязя к крайним злоключениям

Глава VIII. Где государь сначала ругает сэра Джона, а потом принимает иностранных послов

Глава IX. В которой отец Дормидонт дарит свой двуручный меч — несравненный Авассколл, а Норемдан встречает на охоте Эремхейда Черного

Глава X. Рассказывает об экзамене, которому подвергся ленивый витязь, и о чудесном уроке короля

Глава XI. О подготовке к посвящению в рыцари

Глава XII. О посвящении в рыцари, а также о чудесном явлении сэра Мэльдипимпеля, который после скрывается в толще мраморной стены

Глава XIII. О том, как сэр Джон не удержался в одном отряде и был переведен в другой, а также о вторичном явлении конунга Атананга

Глава XIV. Рассказывающая о нелегком, хоть кратком, служении Норемдана оруженосцем у Эремхейда Черного

Глава XV. В которой описываются последние приготовления к отправлению в северный саарский поход против ардов и где конунг Атананг появляется в третий раз

Отъезд из Дома

Глава XVI. С этой главы начинается Вторая часть книги, хоть это нигде толком не указано, кроме, разве что, комментариев архивариуса Галактия Псевдо-Ореаса. Глава же сия повествует о нелегком морском пути на стрелку Саарского полуострова

Глава XVII. Повествующая о том, как король Эдан был приглашен в гости к коварной фее Евдалумейде и как он вскоре благополучно вырвался из тенет ее навязчивого гостеприимства

Глава XVIII. Рассказывает о лесном путешествии, и о том, как король Эдан лечил своих раненных витязей

Глава XIX. О том, как сэр Джон посетил подземное царство, и что он видел в гостях у эрла-дракона Виллиброрда

Глава XX. Рассказывает о хозяйственных и иных заботах, а также о возвращении сухопутной дружины

Глава XXI. Здесь повествуется о третьем визите к эрлу Виллиброрду в его подземный манор и о тех испытаниях, которым подвергся ленивый рыцарь от своих домочадцев

Глава XXII. О часовне Святого Георгия и о чудесах, совершившихся возле нее Глава XXIII. Повествующая о посещении братьями Змиевичами государя, а также о первой военной вылазке

Глава XXIV. В которой герой решается на отчаянный поступок в содружестве с бесстрашными диндами

Глава XXV. Где Норемдан совершает неслыханные подвиги

Глава XXVI. Где сэр Джон попадает в госте к бабе Анисе

Глава XXVII. Глава, отличающаяся особой мрачностью и философским настроением (во второй ее части)

Глава XXVIII. Где Норемдан приходит к бабе Анисе вторично, но до этого рассказ отличается мрачностью (в его первой части)

Глава XXIX. Где рассказывается нечто новое о государе

Глава XXX. Рассказывающая о том, как в шатре рыцаря появилась Елисава. Потом в повествовании чередуются рассказы о ратных играх и прекрасной пленнице

Глава XXXI. Чередование продолжается, но потом рассказано о кровных врагах Норемдана, их деянии и о несостоявшемся покаянии сэра Джона

Глава XXXII. В которой идиллия заканчивается, едва начавшись, а вместо нее приходит испытание

Возвращение Домой

Глава XXXIII. Здесь описывается прекрасное чудо исцеления раненого Гаральда Онесвейда, а также то совещание, которое молодые рыцари устроили в бане

Глава XXXIV. Повествующая о веселых танцах и игре на арфе как двух самостоятельных явлениях, поэтому эту главу надо было разделить на две

Глава XXXV. В коей повествуется об учениях и уроках снова и снова, но, между тем, описывается и новый подвиг сэра Джона

Глава XXXVI. Государь принимает Норемдана у себя, а оруженосец Хвёльви уезжает домой

Глава XXXVII. Рассказывающая о том, как праздновали Святки и день рождения сэра Джона

Глава XXXVIII. Здесь описывается нравственная катастрофа, постигшая рыцаря, а также впервые упоминаются волосы феи Морганы, которым суждено сыграть в жизни героя роковую роль (хотя об этом в этой книге речи не будет)

Глава XXXIX. Рассказывает о появлении мага Кеннана Виневийде, а также о государыне Альпи

Глава ХХХХ. Где рассказывается о похищении леди Евлампиды и ее достославном вызволении

Заключение. Где рассказывается о заключении, которое явилось закономерным итогом Первой книги о сэре Джоне. (Последний довесок дан, только чтобы дополнить раздрай до кучи)

* * *

1. Зазвонили в сумерках, и земля ответила, слегка погудев изнутри. Пора собираться к заутрене — подумает всякий в этот час. Сквозь туман проступили курганы на речном берегу, а за ними — белой каплей — церковь на холме. Это время прекрасно во всех отношениях: во-первых, застаешь восход солнца и, во- вторых, никого не застаешь в окрестностях. Конечно, если вы не любите уединения, вам все равно…

К слову. У меня был один приятель. Всегда предпочитал оставаться в одиночестве — так ему сподручней было размышлять о тайнах мироздания и о всем подобном, что он любил. Знаменитая фраза его была: оставьте меня в покое. Уже десять лет будет, как он преставился: убит в последнем сражении под Хилдарсборном. На тризне тогда собралось много вождей. Конунг даже — отец нынешнего — тоже там был. Приказал заколоть пятьдесят и четырнадцать (сколько это будет?) быков. Еще восемь баранов — или больше? Меду хмельного — всего не вспомнишь. Богатая тризна. Оплакали мы тогда двенадцать воинов из тех, что пришли с Амадальмом, и еще четверых — любимых дружинников нашего конунга. Среди них — и приятель мой. Так, поверите ли, когда подошел к его носилкам лучник Гарс — вы его не знаете — чтобы совершить возлияние вином в погребальный костер, этот мой знакомый рукой ему махнул: мол, оставьте меня в покое! Да! Было время! О чем, бишь, я? Ну да! Хотел рассказывать о другом, а потянуло на воспоминания.

В общем, представьте себе большую дорогу на рассвете. Колеи у нее глубокие — пробиты основательно. Сырость, туман. Месяц возле церкви еще виден — растворяется. Возле же самой дороги в довольно грязной канаве… Да что там грязь? Земля — разве ж это грязь? Она и накормит, и напоит, и спать уложит. Грех о ней с неблагодарностью отзываться; а хочешь, не хочешь — канава сырая, с глиной, с мохом. Может еще, что похуже, на дне есть. В той самой канаве напротив каменного столба, что стоит на перекрестии дорог в Старый Орган и Вилу, лежал парень — я бы даже сказал — отрок. На вид ему — не восемнадцать и не шестнадцать, а около того или поменее. Темные волосы изрядно длинные — значит, мирянин — лицо довольное и очень светлое. В целом, младенческий цвет, хотя над губой уже первый пух стал выступать. Одет в бархатную куртку малинового цвета, из-под которой была видна полотняная роба, вышитая черным шелком. Видно, — бархатный дублет довольно богатый, значит юноша из хорошей семьи. В общем, впечатление — не очень. Выглядел он в этой канаве, как фарфор на стерне. Кстати, замечу: если вы увидите юношу из хорошей семьи, лежащего в канаве, не удивляйтесь и — главное — не осуждайте. Ведь это со всяким может случиться.

Например, у меня как-то один приятель, но не тот, который пал при Хилдарсборне, а другой. Возвращался он ночью с пирушки — был студентом в Медефорде — это отсюда шесть лиг с четвертью и еще пол дня пешего пути. Возвращался поздно и подвернул ногу. Не смог идти дальше и заночевал в поле. А утром проходил подряд каменщиков (тогда, как и сейчас, строили собор св. Бригитты), они стали смеяться: вот, мол, школяры из Медефорде — пьяницы… Ты можешь сказать: он был навеселе, потому и подвернул ногу. Но что до меня — я не хочу в это вникать…

Едва забрезжил рассвет, он слегка приоткрыл глаза, но не мог смотреть на свет неба и закрылся своим малиновым рукавом. Тут до его слуха донесся голос певца, и слова песни были такие:

Оставь свой невод, и дом, и покой,
Пусть лодка другого ждет.
Тебя призывает, тебя зовет
иное, иная, Иной.
Не возвращайся взглядом туда,
Где лодка и невод твой.
Тебя призывает, как небо светла,
иная, иное, Иной.
Не спи, поднимайся, глаза открой —
Довольно мне воли одной.
Тебя призывает на подвиг, на бой
Тот, кто всегда с тобой.
Здесь меч закаленный и щит, и броня.
Возьми, и поедем со мной.
Тебя призывает тот отблеск огня,
Тот близкий и дальний Иной.
Тебя призывает тот отблеск огня —
Не гаснет курящийся лен —
Тот отзвук, тот возглас — отчетливей дня,
Невнятнее связи времен.
Не спи, поднимайся, открой глаза.
Вставай, и поедем со мной.
Тебя призывает, подъемлет от сна
иное, иная, Иной.

Внезапно песнь оборвалась, и он ясно услышал голос, который проникал до самых внутренностей, так он был хорош и приятен. Он затаил дыхание и, не различая еще слов, хотел услышать звук этого голоса еще раз. Прекрасный голос приблизился, и он смог различить слова.

— Остановимся ненадолго.

Потом последовала тишина. Наконец кто-то другой почтительно произнес:

— Государь, там на краю лежит человек.

«Ну вот, — подумал он, — не дай бог, подойдут с расспросами». Он попытался глубже спрятаться в канаву, но почувствовал, что левая рука онемела и утратила чувствительность. Грубая головная боль отдавалась где-то с правой стороны под ребрами. Там находилась та свежая ножевая рана, которую успел сделать Трувор при их последней встрече в пограничной пивной. Любое движение доставляло боль. Перед его мысленным взором встали воспоминания последней ночи. Совершенно красные глаза Трувора и его белые, как лен, короткие волосы. Он еще тогда подумал, что теперь знает, почему в сагах — «Эйрик Красноглазый» и «Гаральд Синезубый». Особенно среди варягов встречаются такие бесцветные, что сквозь бледный зрачок просвечивает внутренность головы, а она всегда красновата. «Гаральд Синезубый» — менее, конечно понятно. Наверное, много ел черники, и ледяные фьорды у него отражались в зубах… Мысли его смешались от боли, он слегка повернулся на бок.

— Это сэр Джон, — произнес прекрасный голос, — позовите его.

Один из странников спешился. Раздался легкий звук шагов. «Хуже, если догадаются, что я ранен, — подумал он. — В это неспокойное время обязательно пристанут с расспросами. Откуда, какая дружина, почему здесь, а не там… Лучше уж пусть думают … — пьяный». Он с усилием махнул рукой и сказал: «оставьте меня в покое», заметив юношу в воинской одежде и зеленом плаще, склонившегося над ним. Все стихло. Через некоторое время послышались слова:

— Государь, он не хочет подойти.

Прекрасный голос ответил:

— Я позову его сам.

Это уже было слишком. Сэр Джон приподнялся на локте и увидел, что по дороге с промерзшими колеями к нему приближается Белый Рыцарь. Он надвигался как-то сверху, как светлое облако. Молодой весенний лед под его ногой не издавал ни единого звука, и вдруг он сразу увидел над собою кроткое лицо Рыцаря. Сэру Джону даже показалось, будто ему знакомы эти необыкновенно мягкие черты, удивительный взгляд серых глаз. Ему вспомнилась его мама, хотя между ее внешностью и образом Белого Рыцаря не было сходства. Во взгляде таинственного Странника было столько участия без тени осуждения, что юноше захотелось заговорить с ним, оправдаться, рассказать о себе.

— Простите, сэр, но я выпил, неважно себя чувствую, не имею возможности… Но весь к вашим услугам. Последую за вами, как только представится…

В глазах его снова помутилось. Почему он сказал, что последует за ним? Кто этот человек? Но тут произошло нечто еще более неожиданное. Рыцарь сильным, гибким движением поднял пьяного юнца на руки и понес к своему коню, которого держали под уздцы два оруженосца в зеленом и красном. «Я не мог ответить ему “нет”, — думал сэр Джон. — Будь, что будет».

Между тем загадочный Странник легко поднялся в седло, и это было особенно удивительно видеть при его высоком росте, могучем телосложении и тяжелой броне, которую он носил поверх куртки из светлой парчи. Осторожно придерживая правой рукой сэра Джона, он легко тронул поводья левой. Оруженосцы поехали следом. Бражник стал постепенно приходить в себя. Ровнее сделалась дорога, над горизонтом стало подниматься солнце. Парни, окружавшие Рыцаря, были на одно лицо. «Наверное, братья», — подумал сэр Джон. Один вез копье и щит, другой — золотой штандарт. С ужасом пленник различил на нем семь светильников и меч — королевский герб. «Неужели это сам король Эдан?» — пронеслось у него в голове, и он почувствовал, как сердце его падает куда-то вниз. «Что делать? Может быть бежать? … Нет, это невозможно», — сказал он сам себе, поглядев на огромную десницу в серебряной броне, придерживавшую его сбоку. Он робко скосил глаза. Не решаясь посмотреть в лицо Белому Рыцарю, он остановил взгляд на русой пряди, доходившей до плеча и завивающейся волной. Она слегка подрагивала от ветра, отражаясь в светлых латах. Мелкие, как кольчуга, кольца светлой бороды тонко покрывали нижнюю часть лица и смешивались с мехом черного соболя, нашитым узкой струйкой на вороте под доспехами.

О цели поездки сомневаться не приходилось. «Раз уж мне выпал этот жребий, пусть судит меня», — сказал кто-то маленьким голосом глубоко внутри сэра Джона. Он представил, как может выглядеть тюремное подземелье в донжоне крепости на границе, куда они, по-видимому, ехали. «Любой приговор… Приму любой приговор — от него», — подумал он с горечью и снова украдкой посмотрел на русую прядь, завивающуюся волной. Он вспомнил свою жизнь и понял, что в ней не встречалось значительных просветов, начиная с того момента, как отец принимал гостей у них в доме в честь его двенадцатого дня рождения. Этот возраст считался у него на родине малым совершеннолетием. С этого времени мужчина имел право иметь своего коня и некоторые виды собственного боевого оружия. Охотничий лук и праща ему были подарены еще раньше.

Вскоре после пира в родном замке они поссорились с отцом. Не захотев вступить в отцовскую дружину, сын уехал из дома, напутствуемый слезами матери, которая не видела дурного ни в одном его поступке. Главная причина отъезда, конечно, коренилась в раздражительности самого сэра Джона. Он входил в гнев при первом удобном случае и после этого уже ничего и никого не слышал. Мама говорила, что такой нрав у него от отца, хотя юноша никогда не замечал, чтобы отец значительно повышал на кого-то голос или выходил из себя. О его недовольстве можно было судить по сильному приливу крови к голове, отчего у отца лоб покрывался пятнами. При этом воспоминании Джону почему- то стало грустно.

Потом последовала гульба, растрата денег. Их, правда, и сейчас оставалось довольно много. Несколько раз его отыскивал в кабаках любимый раб матери — Дан. Он был куплен еще во младенчестве. Происходил из хазар — ханская кровь. Мама ему очень доверяла. Дан был на три года старше своего молодого господина, но, как любил повторять отец, на десять лет благоразумнее его. Джон ни разу не написал матери, хотя невольник уверял его, что это сделать необходимо. Скрываясь от домашних около трех лет, он приехал на границу королевства, намереваясь примкнуть либо к дружине Сигурда-варяга, либо поступить на службу к тану Эреодульфу, чьи владения лежали у самого северного пролива уже на том берегу — на Большой земле.

Однако вступление в дружину откладывалось, и это само по себе, как он теперь начинал понимать, являлось преступлением. Потом он буквально попал в рабство к толстой и очень красивой Кримхильде. В нее он влюбился без памяти, потому что она прекрасно пела саги и сразу начала являть ему весьма откровенные знаки благосклонности. Трувор — его лучший друг — тоже сходил от нее с ума. Они стали ссориться…

— С кем только ты не ссорился, сэр Джон, — неожиданно произнес Белый Рыцарь с улыбкой, глядя на своего пленника.

Бражник покраснел сильнейшим образом и ничего не сказал. «Что можно сказать? — Ничего», — думал он. Он искал и не находил в своей самостоятельной жизни ни одного дня без вины. Не было и добрых поступков, не считая покупки золотого пояса для Кримхильды, который на ней не сошелся. Пожаловаться на него государю мог и отец, и все те, кого он обидел. Таких людей, несмотря на крайнюю юность беглеца, было очень много.

А всё потому — добавлю от себя — что маменькин запазушник, каковым являлся сей Джон, не может быть благонадежен ни при каких обстоятельствах. Не идите на поводу у своих детей: они потом будут плакать всю жизнь, а вы ничем не сможете им помочь, разве что, отдавая долги и оправдывая их перед домашними.

Теще своей скажете: Он с детства был недогадлив.

А свояченице: Ты же знаешь его, он так рассеян бывает.

А куме: Ты не смотри, что он такой, это у него все наносное.

А снохе: Это у него пройдет, испытай его снова, авось сдюжит.

А старшему зятю: Ты б за ним присмотрел когда, Адальберт.

А младшему зятю: Ты уж не бей его, Олаф,

он, может быть, образумится еще.

А своякам: Вы уж поймите меня правильно,

он никогда этого в толк не возьмет.

А сватьям: Что уж тут говорить, надо терпеть.

А шурьям: Вы бы его удержали когда, он бы и помолчал.

А дядьям: Вы бы его не неволили, он ведь и сам кое-что может.

А бабке своей любимой: Что поделаешь, госпоже моя,

нет на младенца управы.

А деду: Что делать, господине мой, трудно с детьми бывает.

А старшей тетушке скажешь: Не гневись, душа моя, все в руце Божией.

А младшей тетушке скажешь: Ох, Эдит, Эдит,

одна ты меня понимаешь.

А прабабке своей любимой: Помолись о нем, госпожа Меремхильд!

А прадедушке на ухо крикнешь: Все мы были молоды, господине мой!

А тестю иной раз намекнешь: И сам я в юности не был покладист.

Ох, горе, горе
Отцу строптивого сына.
Как бурное море,
Борет его кручина.
Пошел бы на пир,
Да всяк перстом указует;
Темнеет весь мир,
Очи мраком суровым связует.
Зовет ли гостей —
Изменяет ему сноровка —
Друзья, кумовья и сваты
Приглашеньем манкируют ловко.
В баню пойдет —
Во след ему вороги свищут.
Покой он найдет
Разве лишь на кладбище.
Крепись, человече:
Одна у тебя есть отрада —
Уйти на кровавую сечу
И пасть от руки супостата!

— Ну, нет, это ты уж слишком загнул, — раздалось за моим плечом ворчание брата Колумбана. — Если повесть твоя окажется мрачной с плохим концом, ее никто не захочет читать. И почему «вороги свищут» по дороге в баню? Баня разве стояла возле разбойничьего притона?

— Нет, — ответил я. Просто отец искал утешения и отдохновения и решил пойти в баню, а его недоброжелатели узнали об этом и свистали ему вслед, выражая свое пренебрежение.

— Да где ты видел, чтобы порядочные люди так себя вели на улице? Всё, что ты пишешь, ничем не кончится.

Брат Колумбан зажег светильники в трапезной и ушел, а моя история идет, не останавливается.

Всадники ехали по тропе вдоль глубокого оврага. В ложбине лежал густой туман. Всё было голо, только мохнатые почки вербы, как рой белых пчел, маячили над дымкой по склонам лощины. Дорога на Старый Ортан раздваивалась, и всадники взяли вправо. «Значит мы едем не к пограничному бастиону, а к берегу, в сторону Круглой Пристани», — с недоумением заметил про себя сэр Джон.

Круглая Пристань представляла собой две разнородные башни. Одна из них выступала в море. Дорога подходила к приземистому донжону, совершенно такому же, как Старый Орган. Они когда-то были звеньями одной крепости, которая и теперь наступала на берег темными валунами стен, протягиваясь на юго-восток. За донжоном на круглом выступе берега возвышалась гигантская ротонда с колоколами, перекрытая пологим шатром. В ней наверху находилась церковь, а внизу — склады и пристань. Донжон соединялся с ротондой каменным рукавом, где сидели продавцы речного жемчуга и цветной пряжи — в основном, монахи. Они всегда тянули четки и казались очень молчаливыми. Разговаривать с ними по воспоминаниям Джона было совсем не интересно. Он один раз гулял здесь во время осенней ярмарки, на которую народ съезжался во множестве.

Сейчас кругом было пусто и тихо. Дорога стала спускаться к берегу, и на горизонте выдвинулись приземистые очертания башни Св. Насты, служившей въездом на пристань. По сторонам дороги росло много прошлогодней полыни. Ее обледенелые стебли пестрели голубоватыми островками среди отдыхающего поля, окутанного туманом. Иногда из борозды вспархивала одинокая птица, встревоженная звуками копыт.

Круглая Пристань, по существу, являлась лобовым бастионом Королевского замка, находившегося на той стороне пролива. Туда по воскресеньям ходил паром для паломников, поскольку рядом с покоями государя стоял знаменитый храм Новая Палестина, где хранились реликвии ветхозаветных Боговидцев. Король и его приближенные не пользовались паромом, если не считать переправы лошадей, но, спешившись, переходили пролив по легкой деревянной анфиладе. Подвесная галерея протянулась между круглой звонницей и триумфальной аркой императора Тита, эпохи римских завоеваний, стоявшей на противоположном берегу. О благословенный берег Северной Ибернии кольтанов, взрастивший меня и моих богоспасаемых предков! Здесь же и правил великий и славный король Эдан, честь ему и слава. Аминь.

Между тем всадники спешились и, вступив под своды Св. Насты, пошли к пристани сквозь каменный рукав. В этот ранний час прохожих не было. Несколько монахов в домотканых хламидах по обыкновению продавали свое рукоделие. Завидев Белого Рыцаря, они с поспешностью встали со своих скамеечек и низко кланялись, благословляя государя и его отроков. В переходе царил полумрак. Свет пробивался сквозь небольшие окна под стропилами кровли, облепленные пустыми ласточкиными гнездами. Погудев в каменной трубе перехода, морской ветер залетал в эти окна и исчезал.

Мысли сэра Джона смешались окончательно. Он понимал, что если они не поехали в Старый Ортан, а собираются переправиться на земли королевского манора, всё может закончиться не просто заключением, но, скорее всего, казнью. Прошлым летом, когда он гостил у своего приятеля, жившего в Виле, он слышал историю о судьбе его шурина Мангольма, самовольно покинувшего войско тана Эреодульфа и бежавшего в Корнуолл со своим оруженосцем и двумя генитами, намереваясь купить там себе жену. Так получилось, что через сорок дней он предстал перед судом Эреодульфа и должен был быть обезглавлен. Приятель сэра Джона навестил Мангольма в заключении и даже пытался обсудить с таном размер вергельда за шурина. Эреодульф, однако, остался непреклонен. Тогда несчастный Мангольм снял с себя пояс, на котором были вытеснены все знаки его родового достоинства, и просил передать его тану в знак отречения от всех привилегий рыцарства и как подтверждение добровольного рабства. Эреодульф принял покаяние своего вассала благосклонно и повелел ему нести службу у себя в доме. По словам рассказчика, тан относился к своему новому рабу милостиво, но никогда не заговаривал с ним о свободе, о чем Мангольм не смел просить. Последний раз приятель Джона видел своего шурина на большом пиру у тана в честь помолвки его дочери. Мангольм выполнял обязанности виночерпия, был одет очень богато, но носил на шее мельхиоровую гривну с именем Эреодульфа. Он сам разливал вино и мед своему зятю, и они не успели перемолвиться ни единым словом, кроме обычного приветствия.

Странники стали подниматься по винтовой лестнице в церковную ротонду Св. Пятницы. Церковь поразила пленника своим великолепием. В просторной чаше купола было изображено шествие святых апостолов среди пальмовидных деревьев. Золотой фон мозаики казался подвижным и мерцал, как морская рябь на закате. Драгоценные колонны из египетского порфира опоясывали главный зал. Король Эдан вошел в храм и благоговейно преклонил колена перед алтарем, произнося в полголоса молитву. Его отроки скромно остановились при входе. Джон остался в притворе, с удивлением рассматривая рельефы из мрамора, представляющие фигуры ангелов и святых. Видно было, что оруженосцы не одобряли ни самого сэра Джона, ни того, как он ехал с ними. Но они старались ничем не выражать своих чувств, всецело подчиняясь воле своего господина. О их недовольстве пленник мог догадываться лишь отчасти по весьма косвенным признакам.

Конечно, он мог написать отцу с просьбой о помощи. По закону молодой воин, не достигший пятнадцати лет, мог откупиться от смертной казни, внеся за себя одну золотую или две серебряные гривны чистой пробы. Правда, Джону уже исполнилось пятнадцать в январе, но отец мог бы скрыть от короля его истинный возраст… Мысль о том, что ему придется обращаться к отцу с такой необычной просьбой, вогнала юношу в жар и краску. Он перекрестился на образ архангела Михаила и машинально последовал за своими спутниками к выходу на открытую террасу, где висели колокола, колеблемые морским ветром. Нет, он не сможет обратиться к отцу, тем более, — не вступив в его дружину, он ясно дал понять, что не признает за собой никаких вассальных обязательств.

Внезапно король оглянулся и окинул его с ног до головы внимательным взглядом, а потом, слегка улыбнувшись, отвернулся. Джона словно обдало теплой волной солнечного воздуха. Ему казалось, будто он видит лицо государя впервые во всей его поразительной красоте, благообразии и непостижимом достоинстве. «Нет, он не может не склониться на просьбу, — думалось ему. — Если я заслужил смертный приговор, я смогу склонить его сердце к милости». Оставалась еще одна возможность, о которой он сразу не подумал — возможность бедного Мангольма. Если бы государь согласился принять его в свой дом как раба, избавив его от смерти… Этот удел показался пленнику не только возможным, но желанным. «Я тогда бы смог доказать ему, что я не просто никчемный бражник, но что я могу быть преданным». В этом последнем сэр Джон был уверен совершенно.

Когда они проходили по деревянной галерее, она раскачивалась над водой, как колыбель. Сквозная резьба перил хранила следы старой позолоты. Они перешли пролив и стали спускаться в пилон триумфальной арки, оставленный полым еще при первоначальном строительстве. Внизу их ожидала многочисленная свита короля. Среди толпы выделялись девять благородных рыцарей в полном вооружении. Эдану и его оруженосцам подвели коней, доставленных паромом. Кавалькада двинулась в сторону замка. Сэр Джон пошел рядом, держась за королевское стремя. В цитадели был опущен подъемный мост. По сторонам стояли нарядные герольды с гербовыми штандартами. Когда король вступил на мост, они затрубили в рога. В наружном дворе замка многочисленная свита неожиданно рассеялась, и юноша снова остался наедине со своими спутниками. Не оглядываясь, государь сошел с коня и скрылся под аркой, ведущей во внутренний двор. Пленник обратился к оруженосцу в красном плаще (казавшемуся более суровым, но менее осуждающим), отстегнул длинный кинжал — его он носил как свое первое воинское оружие, и с поклоном передал королевскому отроку. Тот, учтиво ответив на поклон, принял у него оружие. Потом Джон украдкой взглянул на конвой, стоявший у входа, и, видя, что он не двигается с места, стал снимать с себя пояс.

— О, нет, — поспешно сказал отрок в красном плаще. — Оставьте это себе, сэр. Сейчас за вами придут. — Помолчав, он добавил:

— Меня зовут Меленхейм. Если вам что-нибудь понадобится, вы можете обратиться ко мне.

Юноша в зеленом плаще подвинулся ближе.

— Это мой младший брат — Геверхейм, — произнес красный оруженосец. — Он также к вашим услугам.

Геверхейм, слегка порозовев, бегло посмотрел на говорящего и склонил голову в знак согласия с его представлением. Молодые люди удалились. Пленник остался в одиночестве, если не считать стражников у дверей, которые не проявляли к нему никакого интереса и стояли на посту совершенно неподвижно.

Джон стал осматриваться. Двор был вымощен гладкими восьмигранными плитами. В центре находился фонтан под остроконечной сенью. Сквозь витые колонки сени были видны пенные потоки, омывающие мраморное изображение единорога, стоящего на щите. Беглец пригнулся к фонтану, чтобы напиться, и увидел свое отражение в воде. На него смотрело осунувшееся раскрасневшееся лицо с большим синяком на щеке. Темно-русые длинные волосы висели сальными сосульками. Пуговицы с ворота дублета куда-то исчезли. Рукав оторвался от плеча, и в дыру выглядывала полотняная рубаха, забрызганная черным пивом.

Со вздохом юноша стал умываться и пить. Вода показалась ему прекрасной на вкус. Она прохладила его воспаленное лицо, и он почувствовал себя лучше. Внезапно, он ощутил, что кто-то дергает его за волосы. Он с изумлением отпрянул от источника, резко выпрямившись. К своему ужасу он увидел, что в прядь его длинных волос вцепилась маленькая рука размером не больше цветка маргаритки. Вскоре, кроме блестящей изумрудной руки, которая сразу бросалась в глаза, он заметил полупрзрачного персонажа, одетого в короткую батистовую тунику, заколотую на груди темно-серой жемчужиной. Его пепельно-голубые волнистые волосы были собраны на затылке узлом.

— Как ты смеешь прикасаться к моему источнику, противный пьяница? — закричал ему незнакомец на ухо тонким голоском.

— Простите, господин, — в смущении ответил Джон, — я не знал, что источник принадлежит вам. Я думал, — он предоставлен общему пользованию.

— Предоставлен-то, предоставлен, — пищал представитель водной стихии, — но только такие, как ты, из него не пьют!

Полупрозрачный сначала качался, как маятник, уцепившись за прядь волос, но потом изловчился и сел на плечо сэра Джона.

— Фу, какой грязный, кругом этот запах пива! Какая мерзость! — воскликнул он, морща лобик и трепеща локонами.

Хотя парню было очень неловко, потому что плавники Полупрозрачного щекотали ему шею, он не был приучен перечить старшим, так как, несмотря на свои недостатки, воспитывался как джентльмен.

— Извините меня, — начал он.

— Извинения не принимаются, — пронзительно прокричал ему в ухо разъяренный незнакомец. — Здесь протекает вода святого Иордана. Я — его Голос, или — если угодно — его персонификация, или Хранитель, а прозываюсь Премудрым Йордааном, слежу за чистотой этого источника, чтобы из него не пили всякие проходимцы.

С этими словами он плюхнулся в бассейн, пуская круги.

— Кто же может из него пить? — спросил Джон, радуясь быстрому избавлению от скользского собеседника.

— Из него пьют только непорочные рыцари, подобные сэру Парсифалю — сыну несравненного Ланцелота.

— А откуда же пьют другие рыцари … менее достойные? — поинтересовался юноша, стремясь продолжить разговор, дабы не показаться неучтивым.

— Вы посмотрите на него! Менее достойные! Да ты где ночевал сегодня?

— В канаве, — смиренно ответил сэр Джон.

— Из нее и пей! — отрезал Премудрый и скрылся в нижних слоях воды, подняв в купальне маленькие волны с пеной.

Площадка с источником была окружена прямоугольным каре зданий с общей лоджией, объединявшей все строения. Над воротами во внутренний двор находилась узорная балюстрада, увитая ползучей розой. За ней открывался вид на плодовые деревья с полураскрывшимися почками, которые росли среди колонн верхней террасы, и, казалось, были частью жилого интерьера наверху.

— Иди сюда к нам, — раздался детский голос сверху.

Сэр Джон поднял голову и увидел маленькую девочку в одеждах из золотой тафты, отороченной мехом. Она стояла на цыпочках у перил. В руках у нее был голубь, привязанный за лапку шелковой лентой к поясу.

— Ты новый рында государя? — спросила девочка.

— Нет, госпожа.

— Очень жаль. Но всё равно, ты можешь подняться и поиграть с нами.

— Благодарю вас, госпожа, — ответил пленник, — но я не получил пока никакого приказа и должен ждать внизу.

— Вот у тебя уже есть приказ: я тебе приказываю, — с нетерпением сказала девочка.

— Этальмунда, этот молодой рыцарь нуждается в отдыхе. Он уже вышел из возраста пажей и играть с тобой не будет, — раздался женский грудной голос из глубины сада. Девочка отошла от перил.

В этот момент распахнулась дверь западного корпуса, и на площадку вышел мощный воин с почти квадратной фигурой. На нем была легкая кольчуга и широкий пояс из воловьей кожи с гигантской пряжкой из литого серебра. Сердце сэра Джона екнуло.

— Следуй за мной, — пробасил незнакомец и скрылся в проеме, показав мускулистую спину, словно наполненную перекатывающимися шарами. Сэр Джон вошел в дверь, которую тут же закрыл за ним быстрый мальчик лет десяти, одетый с большим изяществом и носивший на груди гербовой знак в виде рукояти двуручного меча в круге.

Джон оказался в коридоре, перекрытом крестовыми сводами. Капители низкой колоннады, украшавшей помещение с двух сторон, были изрезаны рельефами с различными листьями и иногда цветами. Коридор стал спускаться ниже уровня первого этажа. Сэр Джон старался придать себе бодрости и поддержать себя хотя бы хорошей осанкой, но ноги его едва шли. Вдруг коридор неожиданно оборвался, и пленник буквально вывалился в просторный зал с прямоугольным водоемом, от которого шел пар.

Плиты пола были зеркально отполированы. Стены бледно-опалового цвета покрыты водяными каплями. Внутри оказалось довольно жарко, и сэр Джон остановился у входа в нерешительности. В помещении сильно пахло розовым маслом, всё дышало роскошью и негой. Облик зала настолько не вязался с представлением о тюрьме, что юноша, не в силах преодолеть недоумения, переминался с ноги на ногу. Облик квадратного рыцаря, напротив, полностью отвечал тюремной теме, и контраст между его кряжистой фигурой и розовыми стенами сразу бросался в глаза. Он выглядел здесь, как краб, забравшийся в шкатулку с драгоценностями.

— Баня — сначала, все остальное — потом, — рявкнул он, насупливая свои кустистые брови. Джон подвинулся на полшага вперед.

— Ну, что стоишь, зараза? — загудел опять квадратный рыцарь, и голос его гулко отдался в голубом куполе зала, покрытом золотыми кувшинками.

Парень, ошеломленный таким обращением, сделал еще один шаг.

— Не хочешь мыться что ли? Думаешь, государь тебя примет в этом рванье с глиной в загашнике и ряской за пазухой? С тебя же земля сыплется! Поторапливайся! Тебя и так все ждут.

Тут только сэр Джон заметил, что неподалеку стояли трое молодых людей в белых хитонах. Один держал полотенце, двое других разводили что-то в мозаиковой амфоре. Юноша, чтобы избежать дальнейших понуканий, сорвался с места и с разбега нырнул в воду.

— Ну, то-то, — удовлетворенно прогудел квадратный рыцарь, развернулся и загремел по коридору. Сэр Джон вынырнул только тогда, когда убедился, что тяжелые шаги его вожатого затихли.

Старший из слуг обратился к нему по-саарски. Это был родной язык искателя приключений, хотя на кольтанском он тоже говорил неплохо. Звучание родной речи живо напомнило ему родительский дом, и он вполне покорился служителям, которые и терли, и мылили его от всей души.

— Сэр, вам надо немного поправиться. Разве такие худенькие могут нести службу? — сказал ему тот парень, который говорил по-саарски.

— Ты думаешь, я буду нести службу? — спросил Джон.

— Безусловно. Государь сейчас набирает воинов в младшую дружину. Только вы не очень похожи на воина.

Сэр Джон не обиделся. Он знал, что до тех пор, пока с ним не встречались в драке и не получали от его руки увечий и переломов, никто не верил в его способности на этом поприще. Он промолчал, но, вспомнив ночную драку с Трувором, с удивлением обнаружил, что ножевая рана, столько мучившая его, совершенно исчезла. Она была как раз с той стороны, с которой его поддерживал в пути Белый Рыцарь.

Еще в детстве он слышал от матери рассказы о короле Эдане, его мудрости, прозорливости, о его доблестных подвигах и целительной силе, исходившей от его десницы. Тогда он безусловно этому верил, но сейчас убедиться в этом воочию было и чудно, и страшно. Всё в замке представало в необычном свете: и Голос Иордана (вот странность!), и роскошные термы, и квадратный рыцарь. В какой-то момент ему показалось, что он сейчас проснется и увидит себя снова в кабаке «Саарская буйволица» на переправе Вилы. Но пробуждение не наступало. Русалки, конечно, встречались и в лесах Саарского полуострова, но поскольку Джону никогда не приходилось видеть собственными глазами голос какой-нибудь реки, тем более, наделенный столь суровой внешностью, сама мысль о его родстве с подводными нимфами казалась дерзостью. Красота зданий церкви Св. Пятницы, наружного двора замка и даже коридора с узорными колоннами, ведущего в термы, поражала воображение. Все было так великолепно, так чудесно!

Наконец мытье закончилось. Продолжительность этого действа вызывала одновременно удивление и скуку. Под конец его — совершенно измученного — посадили на короткое ложе, покрытое ковром, и стали растирать полотенцами. Один из служителей терпеливо держал перед ним зеркало, в котором отражался, прежде всего, огромный синяк на левой щеке.

— Неужели вы уже были в поле на занятиях с сэром Квартом, что у вас такой ушиб? — робко спросил на кольтанском служитель, казавшийся моложе других.

— Нет, а кто такой этот Кварт?

— Вы же с ним пришли. Он учит молодых дружинников воинскому делу, но занятия должны начаться только завтра.

— Нет, я пока ни с кем не занимался. Я играл в мяч, — соврал сэр Джон. На самом деле на щеке у него находился след от удара сковородкой, запущенной в него в тот момент, когда он пытался отстегнуть у поварихи Греты верхнюю юбку, чтобы повесить на ней Трувора. Эту последнюю мотивацию бражник не помнил, но удар сковородкой все же остался в памяти, так как после него мысли его изменили направление, и он обрушил на Трувора большую полку с посудой. Это тоже был один из запоминающихся эпизодов прошлой ночи.

Дверь приоткрылась, и в термы вошел тот самый паж, которого Джон видел при входе. Он нес на вытянутых руках опрятно сложенные одежды.

— Разрешите представиться, сэр, — сказал он важно, — меня зовут Хвёльви. Мне приказано показать вам ваши комнаты.

Служители тем временем надели на новобранца льняную тунику, вышитую золотистым шелком. Чтобы ускорить и без того затянувшееся банное действо, он сам стал натягивать на себя одежду, удивляясь красоте и добротности вещей. Застегнув свой пояс поверх наружной туники из толстого струйчатого атласа темно-палевого цвета, он поспешно вышел из бани и, пройдя знакомый коридор, оказался на улице.

Саар оказался прав. Никто не намеревался бросать сэра Джона в темницу, но то, что ему предстояла воинская служба, было очевидно. Хвёльви провел его через двор в южное крыло, где сразу стали встречаться сверстники. Все они происходили из благородных семей, судя по отделке поясов и оружию. Джон с беспокойством подумал о своем кинжале, отданном Меленхейму, когда, отвечая на учтивые приветствия проходящих по лестнице, почувствовал их любопытные взгляды. Он отнес это к отсутствию у него оружия, хотя могло быть и другое объяснение, связанное с увечьем на лице и саарскими рунами на поясе.

В подклете располагалась просторная трапезная с высокими окнами, доходившими до пола. Несмотря на огромный размер, они пропускали мало света, поскольку переплеты были заполнены не слюдой, а тонкими пластинами оникса. Из-за этого в помещении царил оранжевый полумрак. Увидев длинный обеденный стол, сэр Джон приостановился, хотя Хвёльви торопился скорее показать ему опочивальню наверху. Он только сейчас почувствовал, насколько голоден, и подумал, что здесь можно будет попросить хотя бы хлеба. Стол уже покрыли белой скатертью, но до трапезы, видимо, было еще далеко, поскольку в пустом зале находились только два служителя и рослый парень из дружины, сидевший за столом. Один из слуг растапливал камин, другой — развешивал на стенах гирлянды из свежих кипарисовых веток, перевитых лентами. Молодой человек был всецело увлечен поглощением большого куска баранины, отрезанного от целого печеного окорока и стоявшего перед ним на серебряном блюде.

— Приятной трапезы, сэр, — произнес новобранец, присаживаясь на край скамьи. Парень, не в силах что-нибудь произнести из-за набитого рта, молча подвинул ему блюдо и, не видя у него кинжала, подал ему свой рукоятью вперед. Джон отрезал себе гигантский кусок мяса и начал есть. Хвёльви разочарованно стоял в дверях трапезной, но решился ждать. Парень поманил его к столу.

— Нет, благодарю, сэр, — отозвался мальчик, тем не менее, приближаясь к едокам. — Я не голоден. Если бы здесь было что-нибудь… Рахат-лукум или орешки.

Рослый дружинник с усилием проглотил оставшийся кусок баранины и, обратившись к слуге у камина, попросил принести чего-нибудь сладкого. После этого он повернулся к сэру Джону, не без удовольствия наблюдая за тем, с каким проворством тот уписывает мясо.

— Сильно проголодались? — спросил он с участием, глядя веселыми голубыми глазами в упор на собеседника.

Джон утвердительно промычал что-то из-за окорока и продолжал есть. Его собеседник слегка улыбнулся, отводя от запотевшего лба белокурые завивающиеся волосы.

— Это Кварт что ли вам наставил такой … — он остановился, видимо, подыскивая выражение помягче, — фонарь, — закончил он, вытирая губы рукавом.

Джон отрицательно мотнул головой, вгрызаясь в баранью лодыжку.

— Едите хорошо, — удовлетворенно заметил его собеседник, — в пропорции с собственным весом, — добавил он и окинул довольно изящную фигуру сотрапезника смеющимся взглядом.

— Я не нуждаюсь в ваших оценках, — вспыхнул Джон, хватаясь за пояс, где раньше был кинжал.

— Простите, сэр, я не хотел вас обидеть, — мягко сказал белокурый дружинник. — Я просто думал, что вы только приехали и уже успели провиниться, поэтому Кварт велел вам сдать оружие, а за одно еще дал отеческую оплеуху.

— Он что же, дерется? — с беспокойством спросил новобранец, отерев рот прядью собственных волос. При этом он вспомнил, как мама всегда ему говорила, чтобы он никогда так не делал, если не хочет прослыть варваром. На собеседника этот жест, казалось, не произвел никакого впечатления.

— Случается. Конечно, в уставе этого не прописано, но не выдерживает старик. Трудно ему с нами.

— А вы откуда знаете?

— Я приезжал на сборы еще прошлым летом. Тоже и взыскание получал, и на башню в караул ходил, — спокойно продолжал он. — Седлал коня и забыл потник положить. Естественно, у коня под седлом все сопрело — натерло ему. Хороший боевой конь. Он и сейчас у меня — Корнталь зовут.

— Неужели здесь и этому учат?

— Да, всему. Ну, Кварт разошелся так, что я думал, живым не уйду. Потом еще в ночной караул послали на эту башню, будь она неладна!

— Какая еще башня?

— Башня Сиринов. Потом узнаете. Ну, будем знакомы! — весело воскликнул дружинник, поднявшись. — Гаральд, сын Онесвейда.

— Джон из Норемдана, — отозвался сэр Джон и протянул руку сотрапезнику. Они поцеловались в плечо по кольтанскому обычаю.

— Значит ты с Саарского полуострова. Норемдан — прекрасный, большой манор. Ты все наследуешь?

— Нет, — нехотя отвечал Джон. — Я — младший сын.

— Ну, тогда тебе здесь самое место. Дождешься посвящения в рыцари. Может быть, при государе останемся, — добавил Гаральд изменившимся голосом. — В дружине, кстати, еще двое саар и один — из кельтской Ибернии.

Гаральда кто-то окликнул снаружи, и он вышел.

Посвящение в рыцари! Он и не смел помыслить о таком счастье. Остаться при короле! Может ли быть что-нибудь лучше? Окрыленный этими мыслями, сэр Джон стал подниматься по лестнице в дормиторий вслед за пажом, который складывал в рукав оставшиеся орехи и изюм.

Сначала они поднялись в круглый просторный зал с римским инкрустированным полом, где стояли загородки для игры в мяч, скамьи, покрытые овчиной и простыми шерстяными коврами, на которых отдыхали дружинники, изредка переговариваясь. К удивлению и ужасу сэра Джона он различил также деревянные резные пюпитры, за которыми несколько молодых людей читали стоя. Один вид книг всегда приводил его в трепет. Он был чрезвычайно ленив к книжному учению. Отец кое-как выучил его из-под палки читать и писать по-саарски и кольтански, прибегая еще к помощи двух пресвитеров. Они приходили проверять задания и висели у парня над душой, вздыхая и перебирая четки, до тех пор, пока он не исполнит всех уроков, положенных отцом. Свою позицию отец объяснял тем, что для проверки заданий нужно ангельское терпение. Когда же мать с лаской уводила отца от больной темы, он говорил: «Пусть лучше преподобные отцы упражняются в терпении, а то как бы мне случайно не прибить совсем твоего запазушника, милая».

В круглом зале стояли изогнутые полумесяцем полки с книгами. На стенах было развешено оружие. В большом очаге догорали три сосновых бревна, сложенные шалашиком. Хвёльви провел сэра Джона через зал в аркаду, выходившую в маленький шестиугольный дворик, в котором в обогреваемых паром кадках росли кипарисы и низкорослые гранаты, уже покрытые ярко-алыми цветами. Аркада огибала двор до половины. Пройдя по ней, Хвёльви свернул в крайнюю дверь, и они оказались в прихожей, отделенной деревянной резной решеткой от комнаты. Здесь было светло и чисто. Свет падал сквозь проем в сводчатом потолке, забранный пластиной из кварца. Рядом с камином стояло кресло с кожаной подушкой и скамья, покрытая овчиной. У окна, выходящего в аркаду, находился широкий стоячий пюпитр с письменными принадлежностями и святым образом, перед которым горела лампада. Налево был проход в опочивальню. Справа — небольшая комната для хранения доспехов с одним спальным местом, предназначенным, видимо, для прислуживающего отрока.

— Вот вы и дома, сэр, — сказал мальчик с поклоном, собираясь уйти.

— Будь добр, милый, спустись опять вниз и принеси мне чего-нибудь выпить.

Хвёльви с готовностью пошел выполнять поручение. Между тем сэр Джон обошел свои владения, прежде всего, заглянув в оружейную. Здесь он сразу увидел на подоконнике собственный кинжал, вычищенный до ослепительного блеска, и новые сафьяновые ножны с отделкой. Рядом лежало его золотое запястье и небольшая наплечная фибула для плаща с изображением рукояти двуручного меча в круге.

То, что запястье положили вместе с оружием, было совершенно уместно, хотя вещь легко могла сойти за украшение. Толстая золотая пластина, изнутри укрепленная бронзой и покрытая сверху серебряной сканью, которая оплетала все изделие довольно плотной рельефной сеткой, изображала летящего дракона. Чешуя на его спине была отделана небольшими серебряными шишечками с гранатовыми каплями. Верхняя часть запястья имела выступ, частично закрывавший тыльную сторону руки. Джон любил красивые вещи, но этот наруч довольно часто использовался им как кистень, которым он за свой короткий век поломал немало костей. Он надел кинжал и запястье, а затем пристегнул на плечо верхней туники новую фибулу.

Спальня в его покоях показалась ему чрезвычайно нарядной. Просторная кровать была покрыта балдахином. Внутри лежало множество подушек и покрывало из лисьих шкур, подбитое камкой. В ногах на узорном аксамите стояла пустая кованая жаровня тонкой работы. В глубине комнаты располагался альков с умывальником из серебра и полотняными рушниками. Здесь же находилась дверь, ведущая в чуланчик с полками. На них стояли склянки с пряностями, лекарственная ступка с пестиком и какие-то коробочки, мази и большой сверток льняных бинтов. Через кладовку можно было попасть на деревянное крыльцо заднего двора. Сэр Джон спустился по скрипучим ступенькам и оказался рядом с конюшнями и сеновалом. Коней на месте не было. Большие тесовые ворота, судя по всему, выходили прямо на ристалище. Рядом с сеновалом была устроена холодная купальня, где стояли восемь высоких цистерн яйцевидной формы из серого мрамора. Вода в них постоянно обновлялась, сочась через край. Джон поднялся назад.

Мог ли он вчера подумать, что будет с ним сегодня? Все утренние впечатления теснились у него в голове. В опочивальне при входе он заметил кусок пергамента, укрепленного на стене в костяной рамке. На нем было написано на кольтанском и кельтском языках следующее:

Типовой распорядок дня на обыденный случай

Подъем в 6 часов (первый час по кельтскому времени)

Занятия бегом и верховой ездой

Молебен в нижней часовне в 9 часов (третий час по к.в.)

Завтрак в 10 часов

Стрельба из лука (арбалета)

Занятия по владению оружием

Рукопашный бой

Обед в нижней трапезной в 2 часа дня

Занятия по латинскому языку по четным неделям в 3 часа дня (девятый час по к.в.)

Грамматика и основы стихосложения по нечетным — в 4 часа дня

Занятие пением и игрой на музыкальных инструментах по четным неделям в 4 часа дня

Арифметика в 5 часов вечера по нечетным неделям

Отдых — с 6 часов вечера (двенадцатый час по к.в.)

(Игра в мяч, письмо и чтение по урокам)

Ужин в 8 часов вечера в верхней трапезной

Отбой в 11 часов

Ниже несколько крупнее была выписка из «Правды короля Инэ», представленная также на саарском языке.

«Если кто-нибудь затеет вооруженную драку в доме короля, пусть лишится всего своего имущества, и зависит от решения короля, сохранит он свою жизнь или утратит.

Если они побранятся на пиру и один из них будет держать себя терпеливо, то другой должен уплатить штраф 30 скильдингов (60 в серебряных колыпанских драхмах)».

Здесь было над чем задуматься. Более всего сэра Джона смутило упоминание о занятиях латинского языка и вечернем «письме и чтении по урокам». Он подошел к пюпитру в центральной комнате. Один вид отточенных гусиных перьев и чернильницы вызвал в нем внутреннюю судорогу. Но ход мыслей его изменился. Сегодня утром он не чаял остаться в живых. Впервые он задумался о своей прожитой жизни, когда увидел короля Эдана. Глубокое чувство вины не покидало его и теперь. «Если я был готов на смерть и даже на рабство, чем теперь я могу быть недоволен, если принят в королевском доме, как сын», — думалось ему. Он снова вошел в опочивальню и притворил дверь. Потом он тихо приклонил колени, желая произнести какую-нибудь молитву. Несмотря на безотчетное знание богослужения и Псалтири, он не мог выбрать нужного, поэтому стал собираться с мыслями. Слова, однако, не приходили. Только вдруг крупные слезы покатились у него сами собой по щекам.

Внезапно он услышал стук отворившейся двери. Он поспешно встал с колен и, отерев рукавом лицо, вышел в центральный зал. В двери показалась миловидная молодая женщина, сопровождаемая седым господином. На ней было простое розовое блио с шерстяным поясом, украшенным раковинами. В руках она держала шкатулку и ножницы. Ее спутник поставил на скамью оплетенную прутьями амфору и отошел к двери. Джон менее всего был готов к подобному визиту. Видя его замешательство, посетительница ловким движением поставила шкатулку на пюпитр и сказала с легким кельтским акцентом:

— Добрый день, сэр, леди Эстель к вашим услугам. Должна привести в порядок ваши волосы.

Несмотря на привычку к распутству, парень чувствовал большую неловкость с женщинами своего круга в домашней обстановке. С восьми лет он старался держаться общества отца и его окружения. Он всегда стремился свести знакомство и даже дружбу с молодыми людьми, намного превосходящими его по возрасту. С десяти лет его перестали пускать в гинекей, боясь, что он учинит там какое-нибудь досадное озорство. Женская прислуга к нему не приближалась с того же возраста, поскольку он к этому времени научился у старших рыцарей пить хмельную брагу и сквернословить.

Лучшее, что он мог сделать сейчас, это покориться всем требованиям незваной гостьи. Она усадила его в кресло и достала из шкатулки пучок корпии и чашу, куда ее провожатый налил из амфоры что-то красное, напоминающее виноградное вино. Эстель накапала в вино некие масляные составы, и комната наполнилась терпким запахом. Добавив еще порошки, она обмакнула кусок корпии в смесь и наложила большую примочку на побитую щеку сэра Джона. Затем взяла ножницы и начала подстригать ему волосы, уменьшая их длину в половину. Потом она стала расчесывать волосы гребнем, разделять их на прямой рядок и завивать концы щипцами. Когда всё было закончено, примочку сняли, и леди Эстель принялась укладывать свои инструменты и бутылочки в сундук. В это время ее спутник, приблизившись, стал снимать с новобранца мерку, как это обычно делают портные. Джон, с трудом подбирая слова, выразил леди Эстель признательность за ее труды. Она с улыбкой выслушала его спотыкающуюся речь и, глубоко присев в знак приветствия, вышла из комнаты со своим спутником.

В дверях с ней столкнулся Хвёльви с подносом в руках.

— Вода с медом, сэр, — объявил он, но, заметив тень разочарования на лице своего господина, которую тот всячески старался скрыть, отчетливо прибавил:

— Ничего хмельного не было.

— Я вовсе не думал об этом, — заметил сэр Джон, стараясь придать своему голосу естественное звучание.

— Да, конечно, — серьезно ответил Хвельви, но на его лице можно было ясно прочесть: «Я все понимаю, но ничем не могу помочь».

2. Дуйте, о ветры,
Дуйте в трубы рдяных зорь.
Одина дети
Сыны одинокие Данда
На весла сели
Славы сыны. Соли
Вам не стереть
С кровавых ладоней ветра.
Парус ревущий,
Грянули радостно струны
Победу воспеть
Неусыпного Отто Скьяви.
С ним добычу делили
На кровавом пиру в море
Лори и дан Харагальд
И Сноурри вышел на сечу.
Грозной валькирии вой
Их пьянил. Веселится Скьяви:
Путь кораблей озарился
Кровью врагов…

Струны продолжали звенеть под пальцами Кримхильд. Как быстрая рябь по морю, пробегала по струнам дрожь. Эта же дрожь пробегала и по его сердцу. Кримхильд, какая стать, какая сила! Пой, птица звездной Одина стаи, пой, моя госпожа, нежноокая львица песен.

Грянули радостно струны
Победу воспеть
Неусыпного Отто Скьяви.

Пой, моя госпожа, — повторял он. Хотел бы стать твоей арфой, чтоб вполне насладиться я мог музыкой уст громогласных. Хотел бы быть домом твоим, чтоб во мне звучали песни твои до утра.

Дуйте, о ветры,
Дуйте в трубы рдяных зорь.
Одина дети
Сыны одинокие Данда
На весла сели
Славы сыны.

Снова умолкла Кримхильд, но струны поют — пробегает по ним легкая рябь, как по морю проходит ветер. Но вдруг наступила тишина. И нет ее — Кримхильд — улетела белой птицей за море. Вместо нее — черный медвежий желудок сомкнулся над его головой. Темный влажный мешок. Нет, это корчма на переправе. Кто это? Отойдите, дайте вздохнуть. Он ясно увидел, что лысый Олаф подходит все ближе, смеется. С ним Трувор, но они не заодно. Трувор должен уйти, но с Олафом — трое других. Они крутят руки, выламывают суставы.

— Ты пойдешь с нами, мы уже дали вергельд за тебя.

— Я не пойду. Дайте вздохнуть, дайте глоток воды.

— Ты не достоин этой воды, лучше умри здесь.

И вдруг блеснул яркий свет, и он увидел клочок неба и светло-русую прядь, завивающуюся волной на плече. Потом Он едва приметно улыбнулся, и душный мешок исчез. Лысого Олафа нет.

— Я не просто никчемный бражник. Я докажу, что могу быть преданным. Внезапно над ним наклонился Геверхейм.

— Где ты ночевал этой ночью? — спросил он.

— Я не скажу, я открою это только Ему.

— Он тебе не поверит, ты ничего не сможешь. С тебя же земля сыплется!

— Нет, я пойду с вами!! — закричал он изо всей силы.

Внезапно лысый Олаф появился снова. Крутит руки, выворачивает суставы. Он, изможденный уже борьбой, разразился страшной бранью, надеясь словами отогнать его. Но тщетно. Тогда он закричал опять изо всей силы:

— Не уходите, сир! Не оставляйте меня одного! Не уходите! Не оставляйте меня!!…

— Господин, проснитесь, проснитесь же, — услышал он над собой детский голос. — Пора собираться на пир короля. Уже вечер.

Он открыл глаза, не понимая, где находится. Перед ним горел камин. Сам он уснул на овечьей шкуре здесь же. Страшный сон, казалось, еще продолжал витать над ним. Наконец, он увидел Хвёльви, трясущего его за плечо. Лицо мальчика выражало смущение и испуг.

— Почему ты здесь? — строго сказал Джон. — Тебе, наверное, уже надо идти спать.

— Вовсе нет, сэр. Я же — ваш эсквайр. Я буду все время при вас.

— Это еще что за новость? Разве я тебя прошу об этом?

— Мне приказал государь! — трепетно отозвался Хвёльви.

Джон выпрямился на скамье, на которой заснул сидя, и пристально посмотрел на мальчика. Новый оборот дела ему совсем не понравился. Он не любил детей и старался их избегать.

Всегда сострадая слабости, он никогда не обижал младших, не позволяя себе даже грубого слова, поскольку дома ему было внушено, особенно на половине матери, что маленькие почитают взрослых, и нельзя обманывать их доверие, как и доверие всякого человека.

— Что тебя встревожило, малыш? — произнес он, окончательно приходя в себя.

— Я не малыш, — отозвался Хвёльви. — Мне уже исполнилось десять зим. Я не встревожен, я спокоен, — добавил он ровным голосом. — Просто… во сне вы так ругались, — и он посмотрел на сэра Джона большими глазами.

— Вот видишь, и зачем тебе было оставаться. Пошел бы поиграть куда-нибудь.

— Я уже взрослый, — с негодованием воскликнул мальчик. — И нет тут ничего такого… Я такие слова — похожие слова, — поправился он, — уже слышал.

«Боже мой, что же он слышал?» — с тоской подумал Джон.

— Сэр Кварт иногда так ругается, когда выпьет.

«Час от часу не легче», — вздохнул юноша про себя. Желая переместить разговор в другую плоскость, он спросил Хвёльви, чем он занимался.

— Я приводил в порядок ваше оружие для завтрашнего дня, — заявил тот с гордостью. Тут только Джон обратил внимание на разложенные за выступом камина двуручный меч средней величины, секиру, короткий меч и щит. Все было вычищено до блеска.

Они разговорились. Он узнал, как готовят обед по праздникам для паломников с Большой земли, кто заведует королевской конюшней и почему он никогда не отвечает на приветствия. Узнал, что стоит за привычкой виночерпиев всегда подшучивать и почему сэр Кварт — не страшный, хоть и боязно. Хвёльви рассказал, что племянница государя — принцесса Этальмунд иногда бывает просто несносна, как государь разводит сады, и что королю еще нравятся римские древности — он их изучает. Также было рассказано под большим секретом о том, что он — Хвёльви — уже влюблен в одну даму — ее он не может назвать — но будет предан ей всю жизнь, хотя она всего лишь приходит помогать ризничим раскраивать одежду…

— Вот ты тут пишешь, — вмешался опять брат Колумбан (он всегда появлялся неожиданно и в неподходящий момент), — что твой герой то был маменькин сынок, то время проводил с отцом; то был джентльмен, то ругался так, что его выдворили с женской половины. Как тебя понимать? В твоей истории слишком много противоречий.

— Если бы ты знал моего героя так, как я его знаю, ты бы понял, что в этом нет противоречия. Я не могу тебе этого объяснить, используя логику и схоластику, как ты любишь, но в жизни так бывает. Я сам всё это видел собственными глазами. Неужели я буду придумывать? То, что он мамин баловень — это точно, ведь ему в детстве позволяли всё. Все желания его выполняли, замечаний не делали. Потом — смотри сюда — он подрос и совсем распустился. Конечно, он считал ниже своего достоинства общаться с женщинами, по крайней мере, находясь в переходном возрасте. Искал дружбы с отцом, но тот был занят и всерьез его не воспринимал — редко им занимался. Замечаний тоже не делал. Разве что иногда даст оплеуху или стукнет, чем попало — разве это воспитание? Парень, естественно, рано научился пренебрегать всем этим. Если ничего не объясняешь, а только даешь тычки, человек грубеет. Может сделаться бесстрашным, наглым при упрямом характере. Своеволие при этом никуда не уходит. Но заметь, Колумбан, если ему становилось тяжело, он всегда мог получить поддержку у матери. Она его голубила, она его нежила. Для сына она была чем-то высшим, он научился жалеть ее. Отчасти и все женщины казались ему чем-то исключительным.

— Почему же он ей не писал? — не унимался Колумбан.

— На то он и блудный сын. Мне трудно тебе это объяснить. Понимаешь, в жизни не всегда следствия выходят такими, какие подразумевались в причинах. Не писал, потому что по-свински вел себя. Может быть, не хотел вспоминать о ней, чтобы от стыда не сгореть. А маменькин сынок — это не тот, кто не умеет постоять за себя или трусишка там какой-нибудь. Это, прежде всего, — неслух. Мужчину всегда отличает ровность и дисциплина, а своеволие и привычка принимать дикие решения, а потом им следовать — признак незрелой головы.

— Ну, понятно, — протянул Колумбан, разворачивая белую скатерть на столе.

— Видишь, как отбелили ее, — заметил он с удовольствием. — Это из золы как-то Бонифаций щелок получает. Ты, кстати, почему все время в трапезной сидишь со своей рукописью. Шел бы в келью, тут ты всем мешаешь. Сейчас еще братья придут полы мыть. Но я бы тебе посоветовал не повесть свою писать, а лучше доделывать то, что велел тебе настоятель. Чует мое сердце — ты к Богоявлению закончить украшение Сакраментария не успеешь.

— Успею, — ответил я, но сразу свернул рукопись. Колумбан был прав. Там оставалось еще нарисовать две заставки и восемь крестов. Два из них с плетеным орнаментом. Только на одну плетенку уходил день работы. Завтра уже Рождество. До Богоявления совсем мало осталось. Да, я забыл представиться. Меня зовут Иоаннис Пиктор. Пиктор — это прозвище — означает «рисовальщик». Но Колумбан считает, что я должен подписываться как Иоанн Пекатор. Правда, я манускрипты своей работы не подписываю. Зачем кому-то знать обо мне.

Подумать только, завтра уже Рождество! Всюду развесят ветки остролистника. В трапезной полностью зажгут большой хорос над центральным столом. Отменная ковка — кузнец из Медефорде делал. Двенадцать лилий и двенадцать гранатовых яблок, двадцать лунок со светильниками. Во втором ярусе — тринадцать лунок. Всего тридцать три светильника, не считая свечей. Такая красота! После службы придешь к себе, и так спокойно. И главное — тишина. И будто кто-то говорит тебе: что тебе суетиться, что бояться. Вот он Я — с тобой.

А за окном снег, снег и снег. Все бело крутом, сколько глаз хватает. За речкой лес и — ни души. Правда, прошлой зимой река замерзла, и к монастырю близко подошла волчья стая. Настоятелю это не понравилось, поскольку бедолаги начали выть и расстраивали поющих на клиросе. Они и так строй едва держат. Я имею в виду не волков, а поющих на клиросе. У волчьего брата как раз со строем все в порядке. Такой сильный, протяжный звук — заслушаешься! Настоятель вышел к ним. Я имею в виду, конечно, не клирос, а волков. С клиросом объясняться все равно бесполезно. Хорошо, что они хоть как-то поют. Бог им в помощь!

Вот вышел наш аббат к волкам и говорит: «Шум прошу прекратить, а если вы голодны, только вареное пшено предложить могу». Волки замялись, но не уходят. «Подумайте, братья, обсудите между собой. А если захотите потрапезничать, милости просим. С завтрашнего вечера на заднем дворе будет для вас приготовлено разварное пшено. Может быть, еще рыба и овощи, если у своей братии что-то от ужина останется. Приходите!» Волки послушались и за реку ушли. На следующий день являются. Правда, не в полном составе. Некоторые, видать, после ихнего волчьего веча охотиться в другие места ушли. Но часть все-таки вернулась. Не воют они, молчаливо чинно подходят к монастырю со стороны трапезной. А там уж для них сердечных все готово: разварное пшено — еще не остывшее в деревянном корыте и немного вареного топинамбура. Рыбы — самая малость. Овощи не все поели, а пшено понравилось. Стали они к нам наведываться, но не каждый день. У зверя — ты понимаешь — тоже своя деликатность есть. Видать, слишком отягощать не хотели. Всё твари Божии, прости Господи! О чем, бишь, я? Ну, ладно, повесть продолжу чуть погодя. Надо хоть пару плетенок нарисовать, а то, глядишь, Богоявление на носу, не оплошать бы в очередной раз.

Младшая дружина в полном составе собралась к вечеру внизу, чтобы идти на королевский ужин. Сэр Кварт появился в светлой одежде, которая делала его еще шире, и, не слова не говоря, повел молодых людей во внутренний двор замка. Издалека сэр Джон заметил храм Новой Палестины, который сиял в сумерках, как золотой кристалл. Откуда-то с юго-восточной стороны послышался шум листвы и запах цветов. Поскольку была ранняя весна, шум деревьев казался какой-то чудесной музыкой. Может быть, она и впрямь где-то звучала. В полумраке Джон различил с правой стороны двора как будто действительно сад, окруженный некой пеленой из радуги. Гаральд, шедший рядом с ним, объяснил, что это светятся подземные фонтаны, точнее, их брызги, повисшие над землей.

Покои государя находились с северо-западной стороны. Все поднялись по широкой лестнице и очутились в преддверии. У входа в Золотой триклиний стояла большая бадья, выточенная из дикого камня, куда следовало положить оружие. Рядом стоял высокий рыцарь с суровым выражением худого лица, следивший, чтобы никто не проходил к столу вооруженным. Когда Джон, сняв кинжал, хотел пройти, худой рыцарь остановил его в дверях.

— Наруч, сэр, — проговорил он раздельно и позволил двинуться дальше только тогда, когда парень расстегнул запястье и бросил его в общую кучу у входа.

Золотому триклинию предшествовала глубокая полуротонда, в которую выходило двенадцать бронзовых дверей, отполированных, как зеркало. В отражении двигались юноши в светлых облачениях. На нем, как и на других, была сияющая одежда. Собственное лицо он узнал не сразу: оно казалось странно посветлевшим и носило какой-то совершенно младенческий цвет, на фоне которого резко выделялись темные глаза и начинавшие уже расти усы. Следа от ушиба не было видно.

И вот все расселись за столы, и двинулись отроки с яствами небывалыми и невиданными. Здесь и чистейшие хлеба, подобные снеговым горкам, положены в изобилии на деревянные мисы. Здесь и медовые крендельки в виде пташек, либо оленят. Здесь от масла лоснятся покатые бока кулебяки с осетриной. А с одной стороны — стоят овощи неизреченные на хрустальных мисах, а с другой стороны — стоят пряники сахарные, пастила и другие закуски. А левее расставил ловкой рукой управдом запеченных рябчиков в тесте; А правее стольник поставил жирную дичь с черносливом. Сладкий изюм, напитавшись туком теловым, Частым дождем окружал к воеводам поставленну тушу — Тушу бычка молодого, покрытого рябью коричной. Пыль кардамона осыпала бок с подрумянкой — Вепря большого, добытого смелым Свенельдом — стольником царским. Там, где толпою учтивой рыцарей сонм окружает — Стол небольшой, но наполненный снедью заморской, — Там возлежат засоленные гады морские: Гордый лангуст, неприступный кальмар многорукий, Жирный и сладкий омар и креветки без счета. Всё в образцовом порядке сложил Редегонд — блюдоносец. Рядом приправы поставил в златых и затейливых плошках.

Там, где суровый сидел укрепитель границ государства — Грозный наружным врагам Медемонд величавый, — Для услажденья поставлен был овен, наполненный кашей. Мощной рукой отрывал Медемонд, не колеблясь, Четверть овна и в уста полагал с черным перцем. Левой рукой он крошил в жирный суп лепешку из проса, Правой рукой полагал на тарелку второе. Рядом, изящный, как дева, сидел Алкуин косоглазый. Блеском уклончивым взгляда он мерил столы, не стесняясь. Как голубая вода, словно узкие льдинки речные, — Были глаза Алкуина. Оправлены медною рябью — Рыжих ресниц. Он тянулся поспешно — К блюду, где высилась горкой вареная в браге севрюга. Здесь же — медлительный тан — северян всех надежда и гордость — Хладный, как лед, Бармальдан — саарского конунга шурин. Он наливал из корыта янтарного в кубок — Эль золотистый, все с сикером крепким мешая. Был, как луна, неподвижен лик Бармальдана лихого. Русые кудри вилися светлее зари заполярной. С ним восседает и конунг саар крепконогих — Быстрый на гнев Галахард, опоясанный славой. Ярким огнем на ланитах горевший румянец Всем говорил о горячности конунга бурной. Он, с увлеченьем склонившись над жареной козьей ногою, Куски отсекал тесаком, предусмотренным в утвари пира. Тут виночерпий рябой и проворством известный Агриппа — Мёд наливал Эремхейду, сидевшему рядом. Темен, как ночь, Эремхейд, обливался черною желчью, Грубо всех слуг он язвит и смеется раскатистым смехом. Мрачные шутки его, однако, друзей не смущают. Весело треплет его по плечу Милетон длиннозубый — Рыцарь достойный похвал, не знающий равных в сраженьи. Звал Милетон трубадура — задорного лирника Ланда — С ним разделить торжество и испить из единого кубка. Быстрой рукою в уста он кладет ему трюфелей горстку, Сам пастилой заедая чрезмерно соленую семгу. Подле, касаясь плечом многошумного Гунда, Тихо сидит стройный витязь — Аманд златовласый. Мощной рукой разрезает он голову сыра, Зубы вперяя в него, подобные молнии белой. Здесь же творог ароматный разложен по ярким фиалам: Радугой светлой горят плоскодонные чаши на ножках. Их, подвигая к себе и творог полагая на хлебы, Гунд говорливый веселую песню горланит. Эреодульф бледноликий у края стола восседает, — Дичью заправской наполнена тана тарелка. Темные рыжие кудри завязаны бантом на шее. С вербой процветшей венок на челе горделивом.

Ниже сидела избранная старших дружина. Четверо грозных вождей ее возглавляли. Первый десятник — насмешливый эрл Падимантус. С ним — десять воинов крепких из юго-восточного графства. Мина и Пинна, и Римма — единоутробные братья. Гёрлин, Дамас и Гаральд — сын Теодульфа. Хвёльви — сын Освальда, Хьёнги и дан Веригордон. Также, нахальством известный, Сигурда сын незаконный.

Десятник Мидан — то второй десятник по счету — Вел за собою другую когорту избранных. Вольга брадатый, барон Гирдаблюм и ломака — Локи шутник — сын синеусого Локи. Трое речистых детей Генемхельда варяга. С ними — побочный их брат — Солеант бледноглазый. Трувор — сын Осланда, Трувор другой — из Оркхейма. С ними певец и поэт — Эйрик — сын Гелунда скальда.

Третий десятник Итас — главой был над частью дружины, Что отличилась особо в кровавом бою под Нивонтом. Шесть сыновей Галахарда — тана саар крепконогих. Лучников метких таких — не видала Иберья кольтанов. Смелые дети Гудрун — одинокой княгини Олосса — Двое лихих силачей, мастеров двуострой секиры. Гарс и Матфей византиец, оставшийся в войске проездом.

Вещей вдове Хантасин подчинялся четвертый десяток — Юношей бодрых из племени гордого сильфов. Все состояли в родстве с Хантасин, но вассально ей подчинялись. Кровью валькирий заполнены грозной кудесницы жилы. Риддий и Мидс, и Мифнас, Лоридан и Менеф мощнолобый — Дружно пришли с Хантасин с берегов холодного Ирта. Динды, в палатках живущие, с ними отведали сечи. Пять сыновей молодых — из рода славного Диндов.

В младшей дружине заведовал всем пышнобровый — Кварт Отенальд — Оримарфа конунга дядя. На шесть частей молодая дружина дробилась. В каждой филенге четыре воина было. Тройкой филенг управлял Меленхейм ясноокий. Был Государем поставлен на это место недавно.

К первой филенге приписаны братья Освейги: Конрад и Лир мокроносый, простудой богатый. Лорда Жерома племянник — веселый сэр Джон из Ариса, Братец молочный его — предприимчивый сэр Энитумбур.

Громко филенга вторая шумела застольным весельем. Здесь светлоглавый Гаральд — сын Онесвейда. Из Норемдана сэр Джон, От отца бежавший постыдно. Нежный нравом Офир — лорда Глея печальный племянник. И скромный Эдвин- черпарь — эрла Торина правнук. Эдвин всегда с кратиром стоял У королевского места, Тихо в одежде простой вино подавая. Был виночерпием он назначен самим государем.

К третьей филенге приписаны гордые динды: Митис — Олифнаса сын, Дунгар и Тесло — кельт быстроглазый. С ними Эдилд Волкодав из юго- восточного графства.

Троицей прочих филенг Геверхейм заведовал кротко. Был государем поставлен на это место недавно. Двенадцать дюжих сынов тана Эреодульфа — В эти филенги вошли прославить имя отцово.

Чтоб усладить первый пир для малой дружины, — Лучшие яства несут и на стол полагают. Битое мясо ягнят и нежнейший пирог с голубикой. Ряженка в толстых стаканах и сладких вареников уйма. Рядом поставлена кадка с соленой капустой, — Что нежнорукой Эстель заквашена с клюквой и тмином. Лучшим повидлом намазаны слойки сдобные с сыром. Манная каша в ведре из чистейшего злата! Льется рекою вино, мешаясь то с речью, то с пеньем.

И вот все затихло. Спокойно и прямо, как высокий корабль в гавань, входит в Золотой триклиний король Эдан. Он поднимается на свое место, и герольды трубят в рога, возвещая начало праздника. На середину зала вышел лирник Ланд со своей арфой, и палата через мгновение наполнилась сладостной музыкой, как драгоценный бокал, — вином. Ланд пел без слов, и звуки арфы то рокотали внизу, напоминая шум бурного моря, то восклицали, как чайки перед бурей. Потом слышались в пении арфы бряцание оружия и грозные клики вождей. Потом в напеве потекла тишина, как весенняя река, напоенная умирающим льдом.

И сэр Джон увидел себя снова ребенком в доме отца. Вот мама берет его из колыбели, а на гладком сосновом полу лежит луч зимнего солнца. Вот он, смеясь, убегает от няни и выскакивает босиком на выпавший снег. Яркое солнце слепит глаза, отражаясь в сугробах. Ноги ломит, а по телу распространяются горячие искры. Вот он в большой лодке с генитами отца: шестеро на веслах, двое выбрасывают сети. Потом — поздний вечер, смеркается. С берега доносится запах костра, а под ногами скользкое серебро живой рыбы. Видит чешую на ресницах старшего брата. Они вместе рассматривают рыбу, берут ее руками, а потом прыгают с лодки в воду. Озерная вода, как парное молоко. Подплывают к берегу, а над лесом стоит туман, и месяц начинает показываться над елями. Одежда облепила все тело, и в воде теплее, чем снаружи. Слышен вечерний гуд комаров. Они бегут по ледяной росе босиком в сумерках.

Но вот арфа звучит иначе, и к ней добавляется легкий звон бубна и медных браслетов. С шелестом осенней листвы в гридню входят прекрасные девы. В косах их жемчуг, монисто на тонких запястьях. Они чередою скользят — длиннокрылые горлицы фьордов. Мерно вздымают главы, чуть приметно поводят плечами. То перейдут в хоровод, то опять потекут чередою. Девушки, не прерывая танца вполне, подходили к воинам и подносили каждому братину с медом. Все витязи пили из рук прекрасных дев, и сердца их наполнялись ликованием.

Потом быстрее играет Ланд, и слышится звон щитов. Гунд и Аманд медленно входят в общую пляску. Руки раскинув широко, вдруг резко на месте кружатся. Плавно и ровно идут, — как корабли на веслах. Снова метнутся вперед и назад подаются со стуком — праздных щитов. К ним выходит — Трувор — сын Осланда стройный. Трижды обходит он дев, и многажды в щит ударяет. Вот к хороводу пристроился Локи — витязь игривый: дев он пугает своими прыжками (ломака). Сэр Энитумбур в том ему помогает. И разбегаются девы, в страхе свой танец оставив…

На улице совсем стемнело. Усталые и хмельные гости по знаку государя стали расходиться. Дошла очередь и до младшей дружины. Они последними оставляют гридню, пропуская вперед старших себя по ратному полю. Редегонд и Агриппа начинают уже убирать со столов, а стольник Свенельд гасит светильники и говорит учтивые речи всем юношам, уходящим на покой.

Когда сэр Джон вернулся в свои комнаты, он увидел Хвёльви, спавшего на ковре у камина. Угли уже догорали. Он перенес мальчика в свою опочивальню и положил на кровать под балдахином. Сам он решил лечь в оружейной. Его волновал и радовал завтрашний день. Встать предстояло рано, и он думал, что Хвёльви может не разбудить его вовремя. Поэтому он решил лечь на узкой и жесткой скамье в оружейной, чтобы не разнежиться за ночь. На пиру государя он против обыкновения старался не пить много, поскольку всё время находился в каком-то восторженном напряжении в ожидании дальнейших событий. Правда, на стол младшей дружины не передавали ничего особенно крепкого. Ни черного пива, ни сикера здесь не было, только хмельной мед довольно слабый, но очень ароматный, и светлое вино. Он снял пояс и верхнюю тунику и прилег на скамью, закрывшись овчиной. Сразу же на него сошел благодатный сон, и он заснул крепко и безмятежно.

Его разбудил крик петуха, доносившийся откуда-то из-за конюшен. Ему ответил другой петух на переправе Вилы. Он тут же поднялся. Было еще совсем рано. Окно оружейной выходило на восток. Сквозь него виднелась внизу крыша холодной мыльни и сеновала, часть крепостной стены у ристалища и море. Над горизонтом уже появилась бледная полоса света. Из оружейной можно было попасть во внутренний двор по такой же деревянной лестнице, как и из опочивальни. Он вышел на скрипучее крыльцо. Оруженосцы некоторых юношей уже встали. Белобрысый парень нес подогретую воду, видимо, для бритья, поднимаясь по высоким ступенькам в углу двора. Другой перетряхивал на крыльце какое-то платье. Из купальни доносились плеск и хлюпанье. Он спустился вниз. В конюшне все восемь отделений были заняты боевыми конями. Их красота на мгновение приковала сэра Джона к месту. Из средней клети вышел мускулистый конюх с необыкновенно благообразным бородатым лицом.

— Рано поднялись, сударь. Не спится? — спросил он с улыбкой.

— Да я уж выспался, — отозвался Джон.

— Где ваш-то проживает, давайте покажу.

Работник поставил ведра, бывшие у него в руках, на землю, и они подошли ко второй клетушке, где стоял рослый и гладкий конь серой масти с черным переносьем и кротким выражением больших выпуклых глаз. Слегка переступая стройными ногами в темных чулочках, он потянул морду к новому знакомому, обдавая всё теплым дыханием.

— Вот твой хозяин, — ласково потрепав его по холке, сказал парень. — Конь со звучным греческим именем Динамит, северной породы, выносливый, с хорошим характером.

Джон тоже протянул руку и стал ласкать коня, ответившего ему тихим ржанием.

На крыльце справа показался еще один эсквайр, пытавшийся почистить всё оружие своего господина сразу и одновременно. Он то хватался за двуручный меч, вытаскивал его из ножен и ставил к стене; то ничком бросался на щит, словно уговаривая его подождать, и принимался чистить короткий меч голой рукой без ветоши, набирая из лотка мокрый песок. Его черные кудрявые волосы стояли надо лбом, как две скирды, побитые градом. Внезапно на крыльцо вышел сэр Энитумбур. Он молча взял парня за шею и пинком протолкнул его в комнату. Потом он неспешно достал из мешка за поясом ветошь и рукавицу и начал методично чистить двуручный меч, опертый на стену. В двери снова возникло растерянное лицо кудрявого оруженосца.

— Воды нагрей для умывания, — спокойно сказал сэр Энитумбур и со всей силой дал ему такого тычка, что было слышно падение какой-то мебели в комнате.

Сэр Джон с неудовольствием заметил, что все оруженосцы были взрослее Хвёльви. Собственно, и некоторые новобранцы, которых он видел на пиру, могли быть старше его на год или даже на три. Эдилд Волкодав вообще казался переростком, но его почему-то не брали в старшую дружину. В отряде Геверхейма, правда, находилось несколько совсем юных ратников, но это являлось исключением из правил. Он приблизился к купальне, думая умыться, и увидел молодого лорда Офира, пытавшегося нырнуть в высокую цистерну с водой. Его меланхоличное лицо не меняло выражения, но прыжки, целью которых было достичь края каменной амфоры, делались все менее упорядоченными.

— Да вы просто подтянитесь на руках, — участливо посоветовал сэр Джон. Он сам легко ухватился за край сосуда и оказался наверху, повиснув всем корпусом над водой. Из этого положения он слегка присогнул руки и опустил голову в воду, а потом, шумно фыркая и отряхиваясь, легко спрыгнул вниз.

— Боюсь, здесь не всё продуманно, — отозвался Офир. — Лучше было бы, если бы предусмотрели небольшую ступеньку.

— Да она совсем не нужна, — заметил Джон. — И так довольно удобно.

Но лорд Офир, видимо, не имел достаточно силы в руках, чтобы подтянуться, и продолжал стоять на месте. Сэр Джон отличался значительной силой рук, особенно в соотношении с собственным весом, и ему не приходило в голову, что такое пустяковое дело может вызвать затруднение. Увидев наконец неподвижно висящего на краю цистерны Офира, он подсадил его, и тот бухнулся в холодную воду, обливая Джона с головы до ног.

— Спасибо, сэр, — раздалось откуда-то изнутри сосуда.

— Не стоит благодарности, — учтиво ответил Джон и стал подниматься в свои комнаты.

Оказалось, Хвёльви не только встал, но уже проводил бурную деятельность. Старые угли лежали в жаровне, на которой грелась вода для умывания. В камине пылал огонь. Рядом с креслом стояла какая-то легкая закуска, а на скамье были разложены рубаха из сурового полотна, подшитая на предплечьях кожей, и простой поддоспешник без рукавов.

— Все готово, сэр, — объявил он бодро. — Вот здесь вода для бритья.

— Ты же видишь, — я еще не бреюсь, — сказал Джон с улыбкой, но, увидев разочарованное лицо своего помощника, поблагодарил его, убеждая, что теплая вода пригодится для умывания, хотя он уже и так был умыт с ног до головы. «Он исправный парень», — подумал сэр Джон и вспомнил, как в этом возрасте он сам не был способен выполнить даже незначительных обязательств. Однако, глядя на хрупкое сложение мальчика, он не без основания думал, что тот не сможет быстро переметывать тяжести, а значит, всегда будет подводить во время поединка при смене оружия или других подобных обстоятельствах.

К шести часам они спустились в трапезную, где за пустыми столами уже собралась вся младшая дружина. Три филенги Геверхейма заняли стол у окна. Отряд Меленхейма расселся у стены. Джон с интересом рассматривал всех присутствующих и подумал, что жена тана Эреодульфа должна была родить ему, как минимум, один раз тройню, не считая временами возникавших близнецов. Все двенадцать сыновей Эреодульфа, входившие в отряд Геверхейма, представляли молодых людей от самого допустимо юного возраста до двадцати лет. У всех были темные с медным отливом волосы и голубые глаза. В трапезную величественным шагом вошел сэр Кварт, чтобы сказать приветственную речь. Поскольку он всегда был немногословен, он пробасил:

— Ну, что, соколы, — тут он приостановился, видимо, частично исчерпав возможности красноречия, но потом добавил:

— И голубки, — при этом он почему-то посмотрел на Эдилда Волкодава, — за дело. Сначала — пробежка, все остальное — потом.

Укрепленные этим напутствием, все с шумом встали из-за столов и через конюшни вышли из замка.

— Крепость обежать кругом, — пояснил сэр Кварт, как бы отвечая на вопросительные взгляды некоторых.

Было ясное тихое утро. На прозрачном небе виднелись слабые перистые облака. Где-то далеко в верхних слоях воздуха парили белые чайки. С юго-восточной стороны крепости ветер почти не чувствовался из-за длинной стены, выстроенной вдоль Классиса по береговой линии. Бежать было легко и весело. Грудь дышала свободно. Слегка подмерзшая земля как будто выталкивала бегуна вверх, скрипя маленькими льдинками и брызгая лужицами. Сэр Джон бежал со своей филенгой. В нее входили лорд Офир, Гаральд Онесвейдов сын, с которым они уже коротко познакомились, и Эдвин-виночерпий. Гаральд, нагоняя Джона, заметил:

— Обычно всегда только до северной башни бегали. Если кругом бежать, думаю, до обеда как раз успеем.

Джон сбавил ход.

— Раз так далеко, значит надо бежать медленнее.

— Я на что и намекаю, — начиная уже тяжело дышать, ответил Гаральд.

Мимо них пронеслись братья Освейги. Они без остановки о чем-то болтали между собой. Эдвин всё время молчал и ровно бежал вслед за Гаральдом. Этот ратник еще на пиру привлек внимание сэра Джона. Он, казалось, одевался скромнее других, никогда много не говорил и, что более всего занимало, был приближен к государю. При этом, несмотря на внутреннее благородство и умение себя держать, он не удостаивался ни любезного обращения, ни улыбки. Эдан всегда говорил с ним сухо с некоторой суровостью во взгляде. Братья Освейги остались далеко позади. Лорд Офир остановился и сел на камень в изнеможении. Сильно раскрасневшееся лицо Гаральда покрылось крупными каплями пота, но он продолжал бежать и не снижал скорости. Джон старался от него не отставать, чувствуя уже значительную усталость. Эдвин несколько отстал, и на щеках его проступили багровые пятна, но он не останавливался и с усилием двигался за ними. Впереди уже была видна первая угловая башня замка, когда с ними поравнялся красный и потный Энитумбур и проворный ратник Тесло из третьей филенги.

— После поворота будет плохая дорога, — крикнул через плечо Тесло и прибавил ходу. К северо-восточной стороне крепости примыкал сосновый лесок и небольшой ручей. В нем крестьянские дети полоскали белье. Завидев бегущую дружину, некоторые закричали:

— Эй вы, шишаки с дырьями,

Шестопёр стырили!

— Эй, дружина, от кого убегаете?

— Меня с собой возьмите, а то вам некому и нюни обтереть, — кричал высокий загорелый подросток с мостков.

В это время Эдилд, передвигавшийся косолапой рысью, внезапно сделал петлю в сторону, подхватил под мышку первого попавшегося мальчонку и побежал с ним дальше. Дети бросились врассыпную. Из пролеска выскочила молодая пригожая женщина и пустилась вслед за Эдилдом, грозя ему суковатой палкой.

— Ах ты, бесстыдник, — кричала она, — отпусти младенца.

Парнишка, видимо, находился в глубоком столбняке и безмолвно висел на руке Эдилда, раскачиваясь в разные стороны, как мешок. Дружинник, переваливаясь, перескакивал кочки и, подпустив молодуху ровно на такое расстояние, чтобы она не достала его дубинкой, принялся вилять и забегать то слева, то справа. Женщина совершенно выбилась из сил, но пыталась отнять у него ребенка.

— Поцелуешь, тогда отдам, — пробасил Эдилд и прибавил ходу.

— Ах ты, медведь, да я — мужнина жена. Пусть тебя клюка эта поцелует!

Наконец, ей удалось съездить похитителя палкой по спине. Эдилд развернулся и, недолго думая, подхватил под мышку и молодуху. Не известно, сколько бы это продолжалось, если бы рядом не оказался Меленхейм на коне.

— Эдилд, оставьте ваши шутки, — закричал он, хмуря красивые брови. — Держите строй.

Ратник резко присел, ловко поставил на землю свою добычу и пустился догонять филенгу. Дорога действительно была очень неровной и каменистой. Все время приходилось смотреть под ноги. Северная башня приближалась. На подступах к ней из-за поворота показались старшие ратники из дружины Геверхейма, бежавшие навстречу. Этому отряду было велено огибать замок с противоположной северо-западной стороны.

— Хорошо бегут, — задыхаясь, сказал Гаральд. — От входа до северной башни по берегу расстояние больше, чем у нас.

Когда они приблизились к северной башне, сразу стали чувствоваться ледяные порывы ветра, несущиеся с моря.

— Это и есть башня Сиринов? — с вкрадчиво спросил Тесло, обращаясь к Гаральду. Тот утвердительно кивнул головой. Джон посмотрел вверх. В вышине маячил огромный, мрачный донжон. Из бойниц под застрехами кровли выдвигались странные железные крючья, ощетинившиеся пиками. Стена была сложена из рваных глыб серого гранита, позеленевшего от дождей. Бегуны обогнули бастион, и ледяной ветер стал валить их с ног. В этом месте замок подходил близко к морю. Отряду Геверхейма выпал более легкий путь, поскольку они преодолевали прибрежный участок по ветру. Несмотря на это, сэр Джон увидел отбившихся от строя младших ратников, которые спрятались от сокрушительной воздушной лавины в расселине скалы, составлявшей единое целое с крепостной стеной. К ним на полном скаку подъехал Меленхейм и, крича охрипшим голосом против ветра, приказал возвращаться назад коротким путем.

Джон сам не знал, как добежал до конца. Последние ярды показались ему невыносимыми, и от напряжения у него пошла носом кровь. Однако он не хотел сдаваться и, пересиливая себя, все-таки достиг главного входа в крепость, не останавливаясь, где уже стояли четверо старших дружинников из второго отряда и сэр Кварт.

— Молодцы, добрые витязи, будет толк, — кивнул сэр Кварт в сторону подбегавших Тесло и Джона из Ариса.

— Добрые витязи, будет толк, — сказал он также Эвину, Джону и Гаральду, с одобрением глядя на них из-под густых бровей.

— Ну, что, голубь мой, — обратился он вдруг к сэру Джону, — притомился? На вот, испей, — и он подал флягу с водой.

Юноша, заметив, что на него смотрят старшие ратники, сначала хотел отказаться, но в это время сзади неровной иноходью подбежал Эдилд и весело прокричал:

— Батя, мне воды дайте, я-то как притомился, еле дышу, — он тотчас разлегся на земле, прикрывая глаза рукавом.

— Вставай, вставай, зараза. Веселиться будешь в доме отца, когда я ему всё о тебе поведаю, — промолвил воевода и протянул флягу с водой сначала Эдилду. Тот, смочив губы, передал ее сэру Джону, удивленному этой неожиданной деликатностью. Юноша тоже немного отпил и, отерев с лица кровь, отдал флягу Кварту.

Молодые воины отца, среди которых сэр Джон проводил большую часть времени, живя дома, постоянно искали повода к насмешкам. Он настолько к этому привык, что, заметив первые признаки неуважения к себе, нападал. Он делал это стремительно и неожиданно, всегда нанося удары в лицо. Причем раньше, чем его противник мог что-нибудь сообразить, он успевал ударить несколько раз, зная, что если он будет медлить, возможности второго нападения может не представиться. Один раз он сломал кистенем нос лучнику Лердину в присутствии отца. Тот, ни во что не вмешиваясь, только сказал Лердину, смеясь: «Ну, что, получил?» Лучник не посмел дать сдачи Джону в присутствии своего глафорда, и потом некоторое время отцовские гениты не задевали ничем самолюбия подростка. Здесь же, в доме короля все отношения между дружинниками были другими. Сэр Джон смутно это чувствовал, понимая, что ему не доставало опыта общения с юношами равными ему по положению.

Вскоре подбежали Энитумбур, Дунгар и Митис. Братья Освейги тоже показались вдалеке, идущие шагом. Поскольку до молебна оставалось не так много времени, сэр Кварт повел отряд Меленхейма смотреть коней. Некоторые ратники уже знали своих коней, подаренных королем еще к летним сборам. Второй отряд ушел на ристалище, где Геверхейм что-то начал объяснять, постоянно указывая то в сторону моря, то в сторону дворца.

Сначала зашли в конюшни двух первых филенг. Конюх, которого сэр Джон видел утром, выбежал к сэру Кварту, отирая скребок о штаны. Волосы его были тщательно причесаны, а туника подпоясана новым кушаком. Он вывел из денника гнедого конька очень изящного и трепетного. Как потом оказалось, он предназначался для лорда Офира.

— Лошадь, — значительно произнес сэр Кварт, — друг рыцаря, поэтому она ему не безразлична: он интересуется ею. — Сэр Кварт остановился, видимо, оценивая, какое впечатление сказанное произвело на слушателей. — Он не бросает ее всецело на руки своему эсквайру, но, имея на то возможность, холит и лелеет ее — в свободное от службы время. Что отсюда следует? — обратился сэр Кварт к стоящему поблизости Дунгару.

— Следует то, что в не свободное от службы время он не лелеет ее, — без запинки ответил Дунгар.

— Нет, это, прежде всего, значит, что он умеет ухаживать за нею. А когда хочет ее оседлать, в точности знает, из чего состоит ее упряжь и для чего она применяется. Что он делает прежде всего, если собирается куда-то ехать?

— Он должен ее помыть.

— Напоить.

— Почистить.

— Покормить, как следует, — слышались ответы.

— Она должна быть правильно подкована.

— Он не должен забыть про уздечку, — робко промолвил лорд Офир среди общего шума.

— Нет, нет и нет, — сказал сэр Кварт. — У исправного рыцаря конь никогда не стоит в стойле нечищеный, непоеный, голодный и неподкованный. Это ясно? Всё, что ему надо сделать, — продолжал он, — это правильно оседлать своего коня. Что он должен положить сначала? — обратился он к Гаральду, строго глядя на него из-под бровей.

— Потник и чепрак, — ответил поспешно Гаральд, стараясь сдержать улыбку и потупляясь в землю.

— Пойди и положи, — приказал ему сэр Кварт.

Гаральд тотчас вынес из конюшен упряжь для коня лорда Офира и, взяв темно-голубой суконный потник, покрыл им коня, тщательно разглаживая все складки.

Потом сэр Кварт в деталях начал рассказывать, как надевать седло и подтягивать подпруги. Сэр Джон всё это знал, видимо, как и все присутствующие, кроме Офира. Юноши переминались с ноги на ногу, пока лорд Офир переспрашивал и задавал множество нелепых вопросов. Сэра Джона потрясло, что его не только никто не одергивал, но даже в выражении лиц ни у кого не читалось, ни насмешки, ни раздражения. Сэр Кварт также не выказывал нетерпения. Все стояли с серьезными и неподвижными лицами и слушали. Вопросы лорда Офира были настолько смешными, что Джон почувствовал, как у него дергается скула от сдерживаемого смеха.

Через некоторое время новобранцы выехали верхом из замка, поскольку Меленхейм хотел показать ближайшую дорогу к Итне — большой полноводной реке, впадавшей в пролив. По реке уже шел лед. Голубые глыбы, размягченные солнцем, сталкивались в воде и, крошась друг о друга, плыли в сторону моря. Некоторые напоминали каких-то фантастических зверей, другие — прозрачные сказочные дворцы с острыми башнями. Все эти движущиеся груды льда горели, как огонь, или показывали на просвет иссиня-фиолетовые или изумрудные кристаллы. Медленное движение плывущих глыб завораживало. Лир Освейг заметил на льдине зайца. Это привлекло общее внимание, и Лир с Эдилдом, спешившись, бросились его ловить.

После прогулки юношам велели переодеться и собираться в часовню и трапезную. Хотя молебен не был особенно длинным, сэр Джон еле достоял до конца. Трапезная, однако, его нисколько не разочаровала: всего было много. Поев, он почувствовал себя совсем другим человеком.

После завтрака начались занятия на ристалище. Дружинники разделились на филенги, и Меленхейм показывал им шесть основных учебных упражнений для овладения техникой боя двуручным мечом.

— Сначала — отработка первого и второго мулине, — скомандовал он. Подойдя к мишени, он несколько раз показал круговое движение из положения кварты в обе стороны. — Обе руки вытянуты, меч направлен вперед, одна рука тянет, другая — толкает, — объяснил он. Проходя по ряду, он стал следить за выполнением задания.

— Правая рука — у гарды, левая — на навершии. Одна тянет, другая толкает, — твердил Меленхейм то и дело, прохаживаясь вдоль линии. — Меч выше, руки вытянуты, — повторил он несколько раз Лиру Освейгу, который не мог удерживать меч на значительной высоте слишком долго.

Сэр Джон не получал каких-либо замечаний. Он смотрел, как выполняет мулине, стоящий с ним рядом Гаральд, и старался делать так же, особо следя за тем, чтобы в начале и в конце вращения меч был направлен вперед, и чтобы держать оружие на вытянутых руках. Отработка первых упражнений продлилась довольно долго. Лорд Офир в изнеможении опустил меч.

— Меняем тактику, — крикнул Меленхейм. — Рубящие наклонные удары по сторонам головы противника. И он, с силой рассекая воздух, клинком показал оба удара на кожаной мишени, стянутой железными обручами.

Чрез некоторое время показался сэр Кварт и приказал надеть шишаки и нагрудники. Хвёльви подал Джону легкий шлем с нащечниками и кожаный полудоспех, закрывавший плечи и грудь. Нужно было отдать ему справедливость: он принес все мгновенно, видимо, зная заранее эти требования, и умел застегивать ремни на снаряжении с редкой быстротой. Последним вышел на линию Энитумбур, терпеливо ждавший, пока его оруженосец найдет его нагрудник среди разложенных на скамье доспехов и сбегает в палатку за шишаком.

— Так, соколы, — обратился сэр Кварт к дружине. — Косой удар в плечо — в натуре.

Это последнее добавление принесло легкую тень озабоченности на лица некоторых ратников. Сэра Джона поставили в паре с лордом Офиром, потому что они подходили друг другу по возрасту и весу. Гаральд встал с Эдвином.

— Смотрим, как делать, — прокричал страшным басом сэр Кварт, привлекая всеобщее внимание. — Плавное и мягкое движение сначала идет довольно проворно, — сказал он, со свистом махнув мечом, — но потом оно замедляется и — раз — удерживаем на месте. Противник парирует удар снизу. Плавное и мягкое движение в другую сторону. — Он повел мечом над головой Энитумбура. — Движение красиво замедляется — р-раз — остановка — удерживаем. — Сэр Кварт остановился в позиции, задержав клинок на плече молодого ратника. — Ну, что стоишь, зараза, — крикнул он ему, — парируй!

Энитумбур отвел его клинок отработанным движением.

— Выполнять!

Джон, подражая движениям сэра Кварта, имитировал удар и задержал меч над плечом Офира. Пока тот соображал, что нужно делать, он стоял в позиции и удерживал меч на вытянутых руках. Когда, наконец, Офир парировал удар, сэр Джон повторил то же в обратную сторону и опять застыл в стойке, с напряжением удерживая меч. Это продлилось довольно долго, поскольку левосторонняя координация Офира оставляла желать лучшего, и, пока он вспоминал, как парировать, руки Джона стали дрожать.

— Поменялись, — скомандовал сэр Кварт, приближаясь к ним.

Лорд Офир поднял меч, но не удержался и опустил его с силой свободного падения на плечо противника. Полудоспех защитил от удара плечо, правда, поскольку Офир не держал клинок прямо, лезвие скользнуло и слегка задело шею сэра Джона сбоку. «Начало хорошее», — подумал он. Стараясь следить за своим лицом, он отработанным движением отвел удар, частично избегнув более серьезного увечья.

Офир поднял меч снова. Джон, видя, что дело опять идет не к выполнению упражнения, а к рубке, уловил первые признаки обрушения быстрее и парировал резче. Это оказалось полной неожиданностью для Офира; он отпустил свой меч, и двуручник шлепнулся в пыль. Заметив кровь на одежде напарника, он вскрикнул и отступил куда-то в бок.

— Что здесь у вас происходит? — поинтересовался Кварт, подходя к ним. — Сколько раз можешь отжаться? — обратился он к Офиру. Тот, не понимая о чем его спрашивают, молчал. — Так, отойди в сторону, … ворона, — рявкнул ему сэр Кварт. — Джон Норемдан, сколько можешь отжаться?

Джон положил меч на траву и послушно стал отжиматься, надеясь, что как-нибудь пронесет. Несмотря на некоторую усталость, от земли он мог отжиматься довольно долго. Кварт, однако, его не останавливал. Вокруг них стали собираться зрители. Видя это, воевода скомандовал прекратить и встать с Гаральдом.

Здесь дело пошло на лад. Гаральд прекрасно двигался. Все движения его были точные и ловкие. Они стали увеличивать скорость. Под конец сэр Кварт велел Эдилду Волкодаву составить пару ему самому и, подозвав других, сказал:

— Только косые удары в плечо — и больше ничего, — и вдруг резко атаковал Эдилда.

Начался поединок. Сокрушительные удары сыпались градом. Эдилд сначала все время парировал, но потом стал наступать. Сэра Джона поразило, с какой легкостью и даже грацией двигался громадный клинок в руках молодого ратника. Они постепенно стали увлекаться. Кроме широких рубящих ударов, стали появляться какие-то перехваты за лезвие меча, что приводило к сближению противников.

— Держись на расстоянии, — проговорил сэр Кварт, второй раз попадая по левому плечу Эдилда, который, казалось, стал терять выдержку. Отступив в сторону палаток, он вдруг резко изменил тактику и нанес низкий горизонтальный удар огромной силы. Сэр Кварт отпарировал и сказал:

— Только косые удары — и больше ничего, — и снова поразил Эдилда в то же место, что и раньше. Было видно, как кожаный доспех, многократно порубленный в одной точке, разошелся, обнажая плечо.

— Больше не могу, сэр, заканчивайте, — взмолился молодой ратник.

— Ну, еще немного, потерпи, — отозвался Кварт. — За ногами следи, не приседай так, ты от этого устаешь. Плохо! Сильнее отбрасывай, … еще сильнее.

Клинки свистели в воздухе, так, что захватывало дыхание.

— Ты сегодня вялый какой-то… Работаем, работаем — не останавливаемся. Все смотрели на поединок, не отрываясь.

— Батя, больше не могу, пощади.

— До твоего первого удара, — ответил Кварт. Они снова пошли на сближение. Кольцо зрителей придвинулось ближе.

— Держись на расстоянии, за ногами следи. Работаем, не останавливаемся.

Наконец, дружинник из последних сил сделал отчаянный выпад и слегка задел рукав сэра Кварта.

— Ну, ладно, свободен, — пробасил тот, опуская меч.

После обеда назначался урок латинского языка. Сэр Джон хотел скорее переодеться и идти, но Хвёльви настоял на том, чтобы обработать его рану. Джон покорился, хотя считал это дело вполне бессмысленным. Если бы парень был старше, он бы просто стукнул его в лоб и даже слушать не стал. Обидеть же малолетнего оруженосца он не хотел, поскольку тот не мог ему ответить. Кроме того, Хвёльви не был его генитом, но юношей очень благородного происхождения: приходился праправнуком Торину Старому — эрлу земли сильфов — и племянником Эдвину-виночерпию. Джон хорошо помнил эрла Торина. Они вместе с отцом и старшим братом были приглашены на его стосемидесятилетие в составе дружины саарского конунга Галахарда. Если бы сэр Джон служил в земле сильфов, он года через четыре должен был бы принести Хвёльви вассальную присягу.

Хвёльви мастерски промыл рану и вынес из кладовки какие-то мази. Та из них, которую Хвёльви посчитал нужным использовать, щипала, как щелочь с уксусом. Высвободившись в конце концов из-под опеки своего оруженосца, Джон вышел в общий зал. Вскоре все отправились во внутреннюю часть замка. С замиранием сердца витязь смотрел на чудесный сад короля, который в дневном свете показался ему еще краше. Светлая радуга, как и прежде, опоясывала его полукругом. Сквозь решетку были видны большие деревья в полном цвету.

Занятия латинского языка вели несколько пресвитеров. Юношей разделили на два отряда по двенадцать человек. Все соседи сэра Джона по общежитию были собраны в большой библиотеке дворца. Никогда прежде он не видел столько книг. Они лежали на полках, столах и пюпитрах, громоздились на деревянной резной антресоли. Некоторые — совсем маленькие с сафьяновым переплетом и драгоценными застежками — заполняли подоконник. Большие фолианты, оплетенные толстой кожей, таинственно поблескивали глубоким тиснением. На особом столе расположилась книга величиной с небольшую кровать, рядом с ней стоял кивот, заполненный старинными свитками, которые лежали в полках, как березовые дрова в поленнице. Но особенно понравилась Джону небольшая рукопись, открытая на странице с прекрасным изображением. Он приблизился, чтобы рассмотреть лучше. На бархатистом пергаменте нежно-янтарного цвета были изображены разноцветные линии и круги. Они складывались в удивительный по красоте и сложности орнамент. Бегущие по краю восьминогие свастики в виде цветов переливались струйками волнистых линий в кресты в форме обоюдоострой секиры. Под ними как бы на внутреннем фоне виднелось более тонкое кружево с узелками и запятыми. Приглядевшись внимательнее, он заметил, что узелки и запятые складываются в миниатюрные живые фигуры сплетающихся шеями птиц. Крылатые рептилии розовато-пепельного цвета змеились на зеленом и сиреневатом фоне. От разнообразия цветовых оттенков рябило в глазах. На расстоянии страница казалась мозаикой из мельчайших лепестков и чешуек. Вблизи многоцветный ковер превращался в поток движущихся атласных и матовых шнурочков. Джон смотрел на рисунок, как зачарованный, и не замечал, что в комнату уже вошел учитель и остановился подле него.

— Вам нравится этот манускрипт, — услышал он ровный голос за своим плечом. Не в силах оторваться от прекрасного зрелища, витязь ответил не сразу.

— Что это такое? — сказал он наконец. Его вопрос был настолько наивен и задан с таким благоговением во всей интонации, что по тонким губам пресвитера прошла едва заметная улыбка.

— Это «Слово архиепископа Дрого к юношам».

Сэра Джона не интересовало содержание рукописи.

— Нет, — сказал он нетерпеливо. — Это что? — и указал на изображение. Казалось, пресвитер был поставлен в тупик подобным отношением к книге.

— Это изящнейшее изображение призвано напомнить о красоте Божьего творения, — сказал он ровно и посмотрел на юношу тяжелым взглядом грустных темно-серых глаз. — Вы можете сесть, дитя мое, — произнес он с ударением. Джон сел подальше от пресвитера рядом с Гаральдом и, бесцельно открыв чернильницу, заглянул в нее. Там смеркалось, как в дымоходе. Он очень надеялся, что дело обойдется чтением и переводом, но был обманут в своих ожиданиях.

Пресвитер бесшумно опустился в кресло и обратился к аудитории по- латыни. Единственное слово, которое показалось Джону знакомым, было слово «экспектабамус», встретившееся в речи несколько раз. Правда, он твердо не помнил его значения. Поговорив какое-то время, учитель ободрительно посмотрел на слушателей.

— Чего он хочет? — прошептал Джон, обращаясь к Гаральду.

— Я сам не очень понял: вроде бы представился, поприветствовал, обрисовал перспективы. Теперь просит высказываться.

Со своего места встал лорд Офир и тоже разразился какой-то речью. На этот раз повторилось довольно знакомое слово «глориа». Учитель одобрительно кивнул головой, но что-то требовательно возразил в ответ.

— Чем он недоволен? — спросил Джон.

— Говорит — добавь риторические фигуры.

— А что это такое?

— Это украшение речи. Долго объяснять.

Лорд Офир снова стал говорить. Теперь он многозначительно останавливался, делая ударение на словах.

— Перфекте, — отозвался пресвитер и перевел взгляд на Лира Освейга. Лир встал и, протянув руку вперед, произнес какую-то фразу с восторженным выражением лица. Потом подумал и зачастил, глядя в одну точку на потолке. Его речь была более краткой, чем у Офира.

— Оптиме, — кивнул ему пресвитер и замолчал в ожидании. Выступили еще двое. Рассказ их оказался довольно сбивчивым, и преподаватель делал исправления и просил повторить несколько раз.

К счастью этот опрос был приостановлен. Латинянин перешел на кольтанский язык и объявил, что ради тщательности обучения, он будет заниматься с обеими группами розно. Потом он что-то сказал тем юношам, которые выступили с устной речью. Те поднялись и вышли. Среди них, кроме Офира, были братья Освейги и Энитумбур.

— Это он перфекционистов себе выделил, — объяснил Гаральд. Преподаватель опять сказал про риторические фигуры и стал читать из манускрипта на столе. Все разогнули вощеные доски или куски пергамента и принялись записывать. Сэр Джон уже ничего не спрашивал. Он тоже открыл доску и взял в руку стило. Гаральд, заметив его замешательство, шепнул ему:

— Просит выписать риторические фигуры из текста на слух и перевести. Джон продолжал сидеть неподвижно. — Если слышишь обращение, — опять прошептал Гаральд, — ну, там «благородные юноши Галлии, приклоните свой слух» и так далее — это может быть риторическим оборотом.

Сэр Джон стал усердно слушать и выписал все фразы, где учитель повышал голос и делал особые ударения на словах. Потом он подписал над некоторыми словами перевод по-кольтански. Два слова в конце были переведены по-саарски, потому что он не знал к ним кольтанского эквивалента. Посмотрев в пергамент Гаральда, он убедился, что у них не было единого мнения по поводу этих риторических оборотов. Между тем, латинист ходил по рядам и просматривал записи.

— Эдвин, тоже придете ко мне с первой группой завтра до обеда, — монотонно произнес пресвитер и двинулся дальше. Эдвин, оставив доски на столе, вышел. — Хорошо, — сказал пресвитер остальным, посмотрев все работы, — жду вас завтра в это же время. А с вами, дитя мое, — обратился он к сэру Джону, — я хотел бы позаниматься отдельно. Приходите завтра после шести.

Сердце Джона упало.

— Может быть я все-таки приду с другими? — робко спросил он, ища взглядом поддержки у Онесвейда и Ариса.

— О нет, — ответил преподаватель, — я многое должен вам объяснить и уже сейчас хотел бы попросить вас выполнить задание. Здесь вы найдете небольшой текст, — произнес он раздельно, разгибая маленький пергаментный бинион — тетрадь из четырех листов. — Его необходимо перевести на кольтанский язык и уметь пересказывать по-латыни в прошедшем времени с упрощением сложных конструкций.

Сэр Джон стоял, словно пораженный громом, он взял из рук пресвитера бинион и медленно пошел к двери. Ему почему-то сделалось так тяжело, словно на сердце у него лежали две свинцовые гири. Он не смог себя заставить пойти на урок музыки. Ему хотелось остаться одному. Он вернулся в свои комнаты и спустился в конюшни. Здесь всегда можно было найти успокоение от забот. При виде коней он забывал про все свои горести. Надо сказать, что лошади чувствовали его сердечное отношение к ним, поэтому в доме отца он слыл лошадиным кумиром. Даже норовистые кони его всегда слушались, а некоторые готовы были бегать за ним едва ли не с собачьей преданностью. Он вошел в денник, где стоял его серый конь, и начал его оглаживать. Как только он прикоснулся к его холке, тяжесть с сердца ушла. Он стал медленно разбирать пальцами гриву, положив голову на шею коня. Тот, видимо, польщенный такой лаской, тихо заржал. Сэр Джон провел рукой по шерсти на спине и боках — проверил, хорошо ли вычищено. После утренней поездки его чистил все тот же знакомый конюх Итис. Все было чисто. Джон снял со своего пояса большой конский гребень — он сам иногда им причесывался — и принялся приводить в порядок челку и гриву, хотя в этом не было большой необходимости. Конь стоял неподвижно, как будто тоже увлеченный этим действом.

Джон чувствовал себя очень уставшим. Это происходило потому, что в последнее время он не только не занимался ратным делом постоянно, как в доме отца, но жил в разных местах, обычно не досыпал из-за частых пирушек и довольно много пил хмельного. Все это, конечно, вело к потере силы и формы, как он сейчас это чувствовал. Правда, нельзя сказать, чтобы он пил беспробудно — он находил кроме этого и другие удовольствия. Тем более, Кримхильд не допускала его к себе пьяного. Кримхильд — женщина-менестрель — не была простой девушкой. Она принадлежала к династии северных скальдов Андадидов. Вся ее полная фигура и величавая внешность напоминала о ее славных предках. Живя при дворах конунгов и танов, Андадида получала за свое искусство оплату золотом. Прошлой зимой она покинула гостеприимный кров тана Эреодульфа и перебралась в большой каменный дом в Виле вместе со своими четырьмя рабами и прислуживающей ей девушкой. Джона всегда удивляло, как она определяла его состояние издалека и не позволяла даже пройти в сени, если он был пьян. В ее доме просторные сени соединялись с лестничным залом. Когда сэр Джон стучал в дверь и вступал на порог, Кримхильд появлялась на лестнице в другом конце зала и говорила:

— Прочь отсюда, — едва взглянув на своего посетителя. Тут же выходили ее рабы и буквально на руках выносили незадачливого поклонника на улицу. Сперва он пытался оказывать им сопротивление, но потом перестал. Они обычно несли его на сеновал за домом и там оставляли. Однако подобное случалось лишь, если он только слегка был навеселе. В этих случаях он просыпался утром, и Кримхильд разрешала ему войти в дом и даже играла и пела для него, но только за очень большие деньги. Благодаря этому, он в первый месяц знакомства с нею отдал ей большую часть того золота, которое взял из дома. Если же он бывал пьян по-настоящему, кримхильдовы гениты волочили его вплоть до корчмы «Саарская буйволица», где он оставлял за собой комнату. После основательной пьянки он не мог прийти к ней по два, а то и по три дня. Наконец, осознав преимущества быть хотя бы иногда трезвым, сэр Джон почти поселился у Кримхильд и слушал ее пение с утра до ночи совершенно бесплатно. Она охотно соглашалась быть с ним из-за его страстной любви к музыке. При этом Кримхильд обладала удивительной способностью вселять чувство надежности и успокоения. С ней он чувствовал себя, как корабль на волнах в хорошую погоду…

Беспокоила также эта ужасная латынь. Особую горечь придавала любовь государя ко всему древнеримскому, включая латинский язык. Юноша решил про себя, что он будет стараться делать все, что угодно его высокому покровителю и глафорду.

Сэр Джон обошел денник и осмотрел сбрую и принадлежности для ухода за конем. Все было разложено в прекрасном порядке. Он машинально взял мягкую щетку и скребницу и подошел опять к своему Динамиту. Ему хотелось еще что-нибудь сделать, и он решил немного почистить корпус и шею серого, поскольку ему показалось, что он видит на шерсти какие-то пылинки. Привычным движением он проводил несколько раз по шее и спине Динамита, обирая из щетки редкую пыль скребницей. Это занятие его настолько успокоило, что, когда он стал обтирать влажной суконкой корпус лошади, хорошее настроение вернулось у нему снова.

Оставив коня, он поднялся к себе и заглянул в пергаментный бинион, лежавший на пюпитре. Текст действительно был небольшой и не такой сложный. Он причесал волосы тем же гребнем, которым обхаживал серого, и со спокойным сердцем пошел на урок музыки, погруженный в свои мысли.

Игра на арфе проходила в одном из очень красивых залов королевского дома. Когда он вошел, техническая часть урока уже закончилась, и все слушали игру и пение. Каждому из дружинников предлагалось исполнить песню на свой вкус. Арфа находилась в руках у Тесло, который пел нечто очень медленное на кельтском языке. Джон не очень хорошо понимал этот язык. Он сел рядом с братьями Конрадом и Пиром. Его удивляло, что они так непохожи между собой. Конрад отличался высоким ростом, — жилистый, мускулистый, со смуглым лицом и копной черных волос. Лир, напротив, — небольшой полноватый юноша без всяких признаков растительности на лице. Тонкие светлые волосы были острижены коротко и гладко причесаны. Это могло объясняться происхождением от разных матерей. У саар (братья считались земляками Джона) вторая жена, если рождала сына, почиталась равной хозяйке. Такие женщины всегда приходили в дом как награда воину в удачном походе, и никогда не были по рождению рабынями. Сыном второй жены мог быть именно Конрад — он оказывал Лиру некоторые знаки вассальной принадлежности: всегда пропускал брата вперед и никогда не высказывался первым, дожидаясь сначала, чтобы Лир выразил свое мнение. Несмотря на саарский обычай, отец сэра Джона был мужем одной жены и на других женщин даже не смотрел.

Весь ход этих размышлений прервал внезапно появившийся ражий парень, предложивший на саарском языке объяснить лады кольтанской арфы. Витязь вышел с ним в преддверие. Здесь была устроена небольшая кладовая для рунических цифровых нот и музыкальных инструментов. Парня звали Одо. Лирник Ланд считал его своим помощником. Поскольку Ланд сидел с другими в большой комнате, технические объяснения поручили Одо. Норемдан умел хорошо играть на саарской арфе. Она была больше по размерам, чем кольтанская, имела объемный корпус и низкое звучание. Хотя инструмент, устройство которого объяснял Одо, походил на саарский, разница все же существовала. Сэр Джон взял арфу в руки, слыша объяснения как бы сквозь туман от усталости. Он хотел сыграть для разминки несколько мелодий из восьми гласов, предложенных папой Григорием для пения в церкви, но, пройдясь по струнам, случайно порвал две тонкие жилы. Это его вернуло к действительности. У него были большие руки с квадратными пальцами, непропорциональные фигуре. Ладонь со шрамами от рыбной сети казалась твердой, как подошва. Эти руки на тонкой кольтанской арфе смотрелись вполне чужеродно. Он в смущении отодвинул от себя инструмент.

— Подай лучше саарский мадбол.

Одо принес ему лиру с большим гулким корпусом и толстым грифом, законченным двумя отполированными турьими рогами. Джон в задумчивости прошел в общую залу. Арфа на этот раз была в руках у Дунгара. Он пел:

Ты не плачь, госпожа, понапрасну,
Что на сечу твой витязь стремится,
Он с тобою, как сокол в неволе,
Ты его близ себя не удержишь.
Ты его близ себя не удержишь
Ни объятием жарким, ни лаской,
Отпусти же во чистое поле
Молодецкую силу потешить.
Ты отпустишь ли в бранное поле,
Золотое оставишь ли стремя,
Чтобы мог со своим побратимом
Он соперника гордого сведать?
Не кори, не удерживай стремя,
Рукавом отирая шелковым
Голубые ненастные очи
И ланиты, что снега белее.
С ним не слезы твои, ни стенанья,
Но отцовское благословенье:
Меч, познавший кровавые битвы,
И шелом со стихом из Псалтири.
С ним не слезы твои, ни стенанья —
Материнское благословенье:
Стяг, расшитый шелком заветным,
И рубаха для пира и тризны.
С ним не слезы твои, ни стенанья —
Брата старшего благословенье:
Из серебряных сиклей подвески
Для невольниц из вражьего стана.
С ним не слезы твои, ни стенанья,
Но сестры ненаглядной подарок:
Кубок длинный на ножке янтарной
Для вина цвета вражеской крови.

Дунгар закончил и передал арфу Джону из Ариса. Он запел:

Ой, люлюшки, люли,
Жили две бабули.
У одной — клячонка,
У другой — мальчонка.
Сел тогда мальчонка
Да на ту клячонку
На базар поехал —
Бабкам не до смеха:
Как бы не свалился,
В мох не провалился.
Ах, ты, лихо,
Сиди тихо —
Лишь бы не убился.
Ой, люлюшки, люли,
Плачут две бабули:
Что же будет, коли
Встретит в чистом поле
Лиходея
Да злодея
В горемычной доле?
Встали две бабули,
Латы натянули,
Шишаки надели,
Весело запели:
«Не дадим в обиду
Даже и для виду
Ни клячонку,
Ни мальчонку
Не дадим в обиду»!
Кинулись вдогонку
Помогать мальчонке
С топорами,
Тесаками —
Отойди в сторонку.
Ухватили бабки
Ратников в охапки:
«Где клячонка,
Где мальчонка? —
Отвечайте бабкам».
Ратники смутились,
Все засуетились:
Где клячонка,
Где мальчонка? —
Видно заблудились.
Ратников те бабки
Били в ребра скалкой,
Палицей — в загривок,
Тесаком — в затылок:
Знать клячонку
И мальчонку
Вы свели в могилу.
Выезжал мальчонка
Да на той клячонке:
Не горюй, бабуля,
О своем Микуле.
Одолжила б
Для дружины
Ты свои ходули,
Костыли и палки,
Тесаки и скалки.
Одолжила б
Для дружины,
Коль тебе не жалко.
Вышли тут бабули
С ратью в карауле.
Ах, ты, лихо,
Сиди тихо —
Всех они пугнули.
Поступайте, бабки,
В нашу рать прибавкой:
Нам без ваших
Дел отважных
Век сидеть под лавкой.

Немало все посмеялись этой удалой песне. Подошла очередь сэра Джона Норемдана. Он, играя на саарском мадболе, запел так:

Что рыцарь печально сидишь на пиру,
Что сердце тревожит твое —
Тебе не по вкусу еда и питье,
Не радуют песни Гудрун?
По вкусу мне песни, и брашно и мед,
Кудрявая люба Гудрун,
Но сам я не знаю, — на этом пиру
Чего-то недостает.
Что рыцарь с тоскою на поле глядит —
Не видит победных знамен,
Не слышит поверженных ратников стон,
И кровь у него не кипит?
Нет, виден мне стягов победных полет,
Кровь в жилах пылает огнем,
Но все же средь битвы и славных знамен
Чего-то недостает.
Что дома так грустно ты смотришь в окно —
Строптивых ты выбранил слуг,
Казна разошлась, обветшало гумно,
Покинул тебя лучший друг?
Нет, денег довольно, друг в доме живет,
И слуги учтивы со мной,
Но мне не по нраву домашний покой —
Чего-то недостает.
Оставлю пиры и воинственный труд,
Пойду я, судьбою храним,
Сквозь горние звезды простой пилигрим
Туда, где давно меня ждут.

— Да, у саар часто грустные песни, — сказал Энитумбур.

— Песню Дунгара тоже веселой не назовешь, — отозвался Джон Арис.

— Но почему же, — возразил Гаральд, — это песнь о победе.

Когда поздно вечером сэр Джон возвратился в свои покои, его взгляд упал на латинский бинион, и он понял, что не сделал задание к завтрашнему дню. Зато вечер прошел очень весело. Сначала они играли с Гаральдом и Эдвином в мяч. Потом в общей зале он присоединился к обсуждению каких-то философских вопросов. Речь шла о понятии Единого у Платона. Сэр Энитумбур, восседая в изящной позе на скамье, и окруженный с двух сторон слушателями, развивал какую-то совершенно непонятную для Джона теорию. Он был одним из самых красивых ратников дружины: обладал на редкость благородной внешностью и был очень гармонично сложен. Едва он остановился, Джон спросил у него, кто такой Платон. Хотя все не только знали, но и читали Платона, никто с истинно рыцарской вежливостью не обнаружил признаков удивления. Энитумбур обратил к Джону свое спокойное лицо и начал что-то усердно толковать, в связи с Платоном. Из всего объяснения сэр Джон понял лишь то, что Единое связано с чем-то божественным, и что Лир трактует понятие ошибочно, опираясь на какого-то комментатора средней руки, но что он — Энитумбур — предлагает гораздо более адекватное толкование, близкое античному тексту. Когда сэр Джон узнал, что Платон, хоть и грек, но доступен, в основном, на латинском языке, он потерял к нему всякий интерес.

Потом они бегали по крепостной стене на перегонки и бросали горящую паклю в море. Вечером пришел Эдилд и стал очень похоже представлять сэра Кварта, и все смеялись. Дальше все ходили смотреть, в какой части замка находятся покои Кварта и Меленхейма, куда осторожной походкой водил всех Тесло. Был ужин в трапезной короля, и весь вечер светлый образ государя неизменно вспоминался сэру Джону во всех подробностях. После ужина, однако, никто не захотел угомониться, и началась игра в жмурки в хорошеньком дворике с цветущими гранатовыми деревьями. Чтобы усложнить задачу, жмунарей было двое и они сидели один на другом. Также устроились и остальные играющие. Джон сидел на спине Гаральда и они носились по двору, как угорелые.

Наконец, из лечебницы, открывавшейся в гранатовый дворик, вышла раздраженная леди Эстель и сказала: если шум не прекратится, за мазью для ушибов можно будет не приходить, поскольку «буйные невежи могут обойтись без медицинского обслуживания». Джон Арис предложил перейти в центральный двор с фонтаном. Там они встретили Меленхейма с влажными волосами и полотенцем на шее, который сказал, что дополнительное время перед сном дано не для того, чтобы безобразничать, а чтобы помыться и сходить в церковь на вечерню.

В конце концов, все разошлись. Когда сэр Джон вошел к себе, Хвёльви уже дожидался его и показал дополнения к расписанию на завтра, которые он намеренно ходил узнавать. В числе особых распоряжений был приказ дружинникам с утра седлать коней самостоятельно и выезжать к построению на ристалище. Витязь хотел лечь, как вчера, в оружейной, но Хвёльви воспротивился и доказывал, что оружейная — это его исконное место, и он его никому не уступит. В это время сэру Джону показалось, что у мальчишки воспаленный вид. Он потрогал у него лоб рукой и почувствовал жар. Тот, видимо, простудился утром, пока ждал на ветру возвращения ратников с пробежки. Не желая его обидеть, снисходительный Норемдан не стал настаивать, но просил, чтобы парень перенес в оружейную жаровню и лисье покрывало. Хвёльви продолжал возражать. Тогда Джон решил прибегнуть к испытанному средству. Он представился сердитым, нахмурил брови и сказал:

— Хвёльви, сын Ведлимонда, вы слышали, что вам приказано? Я не привык повторять дважды.

Это подействовало.

— Слушаюсь, — пролепетал Хвёльви и потащился в оружейную устраиваться на ночь.

Сэра Джона начинала беспокоить болезнь мальчика. «Этого только не хватало», — думалось ему. Он сам перенес покрывало и жаровню, предварительно положив в нее угли. Хвёльви с ужасом смотрел, как он брал раскаленные угли голыми руками, быстро и озабоченно складывая их в жаровню.

— Неужели вам не горячо, сэр? — спросил он наконец.

— Нет, милый, — рассеянно отозвался уставший витязь, — если быстро нести, не успеваешь обжечься.

Хвёльви с недоверием посмотрел на него и пошел на свое место. Сэр Джон велел ему лечь, сам закрыл его покрывалом и придвинул к кровати угли. «Хорошенькое дело, — удрученно думал он, — что будет завтра? Не разболелся бы парень совсем, а то — хлопот не оберешься». Он осторожно коснулся его щеки — мальчик весь горел, и его бил озноб.

Сэр Джон решил спуститься к леди Эстель за каким-нибудь снадобьем. Он вышел в гранатовый дворик, и тихо постучал в дверь лечебницы. В нижней комнате горел свет. Ему открыла сама Эстель и строго осведомилась о цели его прихода.

— Простите меня, миледи, — смиренно сказал он, стараясь говорить тише. (Мама всегда ему пеняла, что у него слишком громкий голос. «Душа моя, ты не в поле», — говорила она, входя в столовую замка, когда в ней собирались все домочадцы, и смех Джона был слышен в другом крыле дома). Предельно заглушив свой голос, он продолжал:

— У моего оруженосца сильный жар, как бы не расхворался совсем. Может быть, у вас найдется какое-нибудь лекарство?

Леди Эстель пригласила его войти и провела через узкую комнату, заполненную разноцветными склянками, в кабинет. На столе горела большая светильня с девятью масляными плошками. Рядом стояли крошечные весы с серебряными гирьками. С одной стороны лежали части какого-то сушеного корешка, с другой — квадратное грузило, напоминающее мелкую кольтанскую драхму. Рядом в тигле нагревалась зеленоватая смесь в конической стеклянной колбе. В комнате чувствовался запах полыни и древесной смолы. Лампы отбрасывали причудливый свет на потолок, где на цепи было подвешено чучело варана. Перед весами лежала карта созвездий и книга с кельтским календарем в виде круга.

Леди Эстель порылась в ящике стола. Беглые струи огненных отблесков пробежали по ее зеленоватым глазам. В этом было нечто пугающее. Она извлекла двумя пальцами маленькую серую облатку, которая лежала в морской раковине, запечатанной воском.

— Вот, — произнесла она, — прекрасное средство от жара и простуды. Она осторожно поместила облатку в треугольный рожок, свернутый из березовой коры, и закрыла его кусочком льняной корпии. — Вы можете мне вполне доверять, — сказала она, — я думаю, здесь все внушает доверие, не правда ли? — и она с усмешкой передала сверток сэру Джону.

— Вне всякого сомнения, миледи, — учтиво ответил он. В это время из-под стола, гремя когтями, показался настоящий голубой щитовидный дракон. Они водились во множестве в болотах Саарского полуострова и никогда не достигали значительных размеров. Норемдан с поклоном направился к выходу, слыша за собой клацанье драконьих когтей по керамическому полу.

III. На следующее утро сэр Джон проснулся, когда уже совсем рассвело. Он немедленно вскочил и первым делом побежал посмотреть Хвёльви. Эсквайр уже исчез, но было видно, что мальчик встал недавно, поскольку постель еще была теплой. Сэр Джон вышел на крыльцо, и его внимание сразу же привлекла довольно грубая брань, доносившаяся с другой стороны двора. Он сбежал по ступенькам вниз и увидел Хвёльви и Освальда Эреодульфа из шестой филенги. У него на глазах Освальд дал Хвёльви несколько затрещин и, продолжая ругаться, схватил его за ухо.

Сэр Джон быстро подошел, с силой вырвал Хвёльви из рук обидчика и, не говоря ни слова, ударил Освальда в челюсть. Тот упал на мешки с овсом, на его скуле показалась кровь. Он тут же вскочил на ноги и схватился за короткий меч, который висел у него на поясе. Сэр Джон бесцеремонно выхвалил меч из ножен Тесло, стоящего рядом. Началась драка. На звон оружия сбежались другие юноши. Дерущихся стали разнимать. В результате сэра Джона держал сзади за руки мертвой хваткой Энитумбур, а Освальда — мрачный и невыспавшийся Конрад.

Оказалось, что Хвёльви, почувствовав себя значительно лучше после лекарства, отправился утром нагреть воды для умывания, а излишки случайно выплеснул на голову Освальда, который пришел в их двор вместе с Тесло по какому-то делу. Среди общего шума Джон Арис сделал знак рукой, прося тишины.

— Дорогие сэры, — начал он, — прошу вас выслушать меня спокойно и вникнуть в ход моих рассуждений. — Все окончательно затихли. Было слышно только тяжелое дыхание драчунов. — Вести сейчас поединок — более, чем неблагоразумно. Если сэр Кварт узнает об этом, наказанные будут отправлены в караул или под арест. А из этого следует, — продолжал он, выразительно глядя на Освальда, — что они на некоторое время не будут допущены к занятиям. Первые же две недели на сборах (и Тесло это вам подтвердит) — самые важные. Если вы уходите под арест в это время, догнать остальных бывает очень трудно.

— Я согласен с сэром Джоном Арисом, — промолвил вкрадчиво Тесло, — Эдилд Волкодав постоянно получал взыскания, именно поэтому его так долго не переводят в старшую дружину.

— Предлагаю также беспристрастно разобраться в ситуации, — добавил Джон Арис. — Сэр Освальд пришел к нам в гости и принялся бить чужого оруженосца за незначительный проступок. Так ли? — Освальд, выпрямившись и успокоившись, ответил первым.

— Да, видимо, так, господа.

— Нет, не «видимо», а точно так, — убедительно сказал Джон Арис. — Конечно, реакцию сэра Джона Норемдана можно назвать несколько … поспешной, и я бы даже сказал провокационной.

— Да уж, именно «несколько провокационной», — сдерживая смех, отозвался Энитумбур, продолжая крепко держать руки сэра Джона сзади. Как Джон узнал впоследствии, у Энитумбура с Арисом шло своеобразное соревнование по выдумыванию разных эвфемизмов и книжных оборотов речи. Они изощрялись в создании речевых конструкций уникальной вежливости и стремились перещеголять друг друга либо в подборе точных и смешных выражений, либо в сочинении витиеватых и туманных оборотов.

— В общем, ребята, надо мириться и идти заниматься делом, — нетерпеливо заметил лорд Офир.

— Я готов извиниться, — сказал Освальд, высвобождаясь из рук Конрада. — Сэр Джон, я был не прав, простите меня.

Джон, пораженный таким благородством, смягчился. Энитумбур отпустил его. Он подошел к Освальду, и они поцеловались в плечо по кольтанскому обычаю.

— Дорогие сэры, одна маленькая деталь, — обратился вновь ко всем Джон Арис, — нужно будет как-то объяснить Кварту природу того повреждения, которое теперь имеет на своем лице сэр Освальд.

— Я могу сказать — упал и ушибся.

— Ну, нет, такое наивное объяснение его не устроит, — вмешался Гаральд. — Когда падаешь, синяки бывают в другом месте, если, конечно, не нырять в термах в пустой бассейн.

— Можно сказать, будто мы играли в мяч, — предложил сэр Джон. Лир Освейг строго ему заметил:

— Мячом нельзя так изувечить.

— Спросите лучше Тесло, что он думает, — раздался откуда-то сзади голос Эдилда, который пошел искать своего приятеля и попал как раз к концу разборки. — Кельты, они такие — все знают, — добавил он, подмигнув. Тесло дождался тишины и сказал:

— Думаю, нужно сказать, что Освальду отскочил в лицо крюк от катапульты, когда он был на крепостной стене. Это вполне правдоподобно. Сэр Кварт в худшем случае скажет: «А зачем ты шлялся по стене, чтобы я тебя там больше не видел», — этим дело и кончится.

Все согласились с остроумием этого решения и стали расходиться.

— Простите меня, сэр, — запинаясь, проговорил Хвёльви, когда они вернулись в комнаты.

— Не расстраивайся, лучше полежи еще. Встретимся за обедом.

Одевшись для учений и умывшись, Джон отправился в денник седлать Динамита. «Да, этот мальчишка, конечно, — большая обуза, — думалось ему, — хорошо бы отделаться от него, но как»?

Возле конюшен он застал лорда Офира, который не мог надеть уздечку на своего коня, стоявшего по соседству с Динамитом.

— Недоуздок сначала снимите, — заметил ему сэр Джон, дивясь его недогадливости. Избавление от недоуздка не изменило положения. Конь отворачивал морду и не давался. — Плотнее за переносье возьмите, — сказал Норемдан снова. Офир продолжал стоять в растерянности с уздечкой в руках. Наконец, Джон не выдержал. Он подошел, схватил своей ручищей гнедого за переносье, потом привычным жестом надел уздечку. Но едва он отошел к себе, из денника лорда Офира послышались слабые восклицания и звуки нетерпеливого копыта. «Ну его, — подумал Джон, — пусть сам разбирается». Он оседлал Динамита и вывел его из денника. Лорд Офир продолжал возиться в своей клетушке. Было видно, что его конь до сих пор не оседлан, и что на холке у него лежит чепрак, покрытый сверху потником. Норемдан подошел, положил потник вниз, пристегнул к седлу чепрак, быстро оседлал и натянул подпруги.

— Благодарю вас, сэр, — с чувством произнес лорд Офир, — я у вас в неоплатном долгу.

— Не стоит благодарности.

Наконец, все выехали на ристалище и выстроились в линию. Появился сэр Кварт на приземистом вороном жеребце. Сначала он проехал по ряду, осматривая, как оседланы лошади. Некоторым он делал мелкие, но довольно разносторонние замечания. Кому-то даже выговорил по-поводу личной одежды и прически. Он подъехал к концу шеренги, где находились сэр Джон и Офир, и остановился.

— Сам седлал коня? — спросил он строго лорда Офира. Тот покраснел, как девушка, и еле слышно ответил:

— Нет, сэр.

— Громче. Сам седлал коня?

— Нет, мне помогал сэр Джон Норемдан, — произнес Офир несколько громче в глубоком смущении. «Не мог уж соврать», — с неудовольствием подумал Джон. Кварт обратил на него свой грозный взгляд.

— Ты что, — в каждой бочке затычка, что ли? Отвечай! — пробасил он ему.

— Нет, сэр, — ответил юноша, недоумевая, как можно еще ответить на подобный вопрос. Кварт отъехал от них в обратную сторону. «Кажется, пронесло», — подумал Джон. В это время воевода заметил разбитую скулу Освальда Эреодульфа.

— Откуда увечье на лице? — спросил он его.

— Вчера отскочил крюк от катапульты, когда был на крепостной стене, — невозмутимо отрапортовал Освальд.

— А зачем ты шлялся по стене? Чтобы я тебя там больше не видел… зараза, — рявкнул на него сэр Кварт. Свидетели утреннего происшествия многозначительно переглянулись. На окончание фразы некоторые удовлетворенно кивнули.

На ристалище было установлено несколько препятствий в виде деревянных барьеров. Все они не казались особенно высокими, не считая последнего. Каждый всадник должен был пройти эту полосу заграждений.

— Джон Норемдан, известный как непревзойденный коновод, — прокричал Кварт, — выйдет первым и покажет свое мастерство.

Сэр Джон выехал на середину ристалища и пустил Динамита сначала в легкий галоп. «Будь он неладен этот Кварт», — подумал он с гневом. Динамит шел легко и ровно. Наездник, слегка пожав коленями, послал на убыстрение. Чуткий конь прибавил ходу. Джои с удовольствием ощущал гладкость движения и особенную спокойную стать своего Серого. Он мысленно называл его именно так, потому что «звучное греческое имя» Динамит ему мало нравилось. «Повезло с конем», — думал он, любовно пригибаясь к шее лошади и изготавливаясь к первому барьеру. Конь, чувствуя его одобрение, еще немного прибавил скорости и незаметно, как бы между прочим, взял три первых барьера. Следующее препятствие оказалось несколько выше и, как увидел всадник на лету, значительно шире предыдущих. После него нужно было сразу повернуть и пройти другие барьеры в обратную сторону. Сэр Джон решил не делать резкого поворота, хотя это выглядело бы более эффектно. Он слегка коснулся правым стременем бока лошади, повел на небольшой круг, затем плавно развернулся и приготовился к следующему препятствию. Заграждение было выше предыдущего, но Серый перелетел его с необыкновенной легкостью. «Ладный конь», — думалось сэру Джону. Ему не нравились лошади с неуверенным характером, склонные к нелепостям. Дома у него был именно такой скакун — быстрая, но своенравная рыжая кобыла Тетёрка. Она никогда не чувствовала, где кончается очевидное и начинается невероятное. В самых тривиальных ситуациях она вела себя достаточно оригинально, хотя в действительно суровых условиях проявляла себя на редкость самоотверженно и деликатно. На ней он и уехал из дома, но весьма скоро проиграл ее в кости Трувору.

Далее следовали три умеренно высоких барьера, и в конце показалось заграждение, которое производило впечатление сложности. Норемдан знал, что сомнение седока передается коню, поэтому старался быть хладнокровным. Как- то дома он позволил себе одну наглую выходку по отношению к отцу. Однако, увидев рассерженное лицо своего родителя, решился скрыться с места преступления. Он вскочил на свою кобылу и обратился в бегство. Разгневанный отец пустился за ним в погоню. Мальчишка хотел уехать в деревню и спрятаться там у кузнеца, который всегда оказывал ему покровительство. По пути надо было перепрыгнуть через забор, ограждавший деревенское пастбище. На подступах к ограде парень почувствовал большую неуверенность. Тетёрка смутилась и остановилась перед изгородью. Тут же подъехал отец и, стащив его с лошади, устроил ему потрясающую по убедительности трепку. Сейчас он был уверен в себе и своем Сером, но чтобы совершенно успокоиться, представил себе Кримхильд и ее белую полную руку, когда она клала ее ему на грудь. Конь спокойно перемахнул последнее препятствие, и сэр Джон вернулся в строй.

После этого все стали проходить полосу по очереди. Некоторые проходили только первый ряд и возвращались. Оказывается, вторая сторона не считалась обязательной. Другие проходили всё, но пропускали последний барьер. Лорд Офир прошел в бешеном темпе обе полосы, резко подняв коня на дыбы на повороте, и красиво перелетел все преграды, включая последнюю. «Лихой наездник, — подумал сэр Джон. — Он не умеет некоторых вещей, поскольку привык к слугам».

На учениях по рукопашному бою Джону приходилось нелегко, потому что у Гаральда была тяжелая рука — каждый его удар валил с ног. Младший витязь даже начинал бояться, как бы Онесвейд не посчитал его недостойным противником и не ушел к Конраду или Энитумбуру. Этого, однако, не происходило, поскольку удары сэра Джона, видимо, не казались Гаральду слабыми. В самый разгар занятия к ним подошел Меленхейм. Он посмотрел на беспрестанные падения одного из участников схватки и, отправив Гаральда отрабатывать удары с двуручником, подозвал Норемдана к себе. «Наверное, поставит с Офиром, — подумал Джон, — или начнет отчитывать за то, что не держусь на ногах». Молодой воевода, однако, не увидел в его поведении ничего предрассудительного.

— Вы не правильно падаете. Если вы этому не научитесь, вскоре ушибы дадут о себе знать, и вы не сможете свободно двигаться.

— Как же быть, милорд? — Юноше не приходило в голову, что даже падениям надо учиться.

— Я вам всё покажу, — улыбнулся ему принц и указал на лужок рядом с ристалищем. Меленхейм состоял в близком родстве с королем и занимал вместе со своим братом высокое положение при дворе. Оказалось, они не были постоянными оруженосцами государя, но командовали дружиной и заседали в Совете. Норемдана удивила простота обращения его начальника.

— Когда вы падаете, надо собраться в ком. Научитесь легко перекатываться, но не в расслабленном состоянии, а напряженно. Всё подбирается, и получается опрятный кувырок. — После этого объяснения Меленхейм камнем упал вниз и, упруго перекувырнувшись через руку, снова оказался на ногах. Джон попробовал сделать так же. Они некоторое время кувыркались на лужайке. Причем лицо воеводы сохраняло царственную неподвижность.

— Очень полезна также чехарда, — заметил Меленхейм, когда его верхняя одежда в достаточной степени покрылась травяными пятнами. Он показал прыжки через спину напарника на бегу с переворотом. Подбежав, он уперся руками в спину Джона и, прыгнув ныряющим движением вниз, перекувырнулся через голову и сразу же принял вертикальное положение. Чехарда, когда они поочередно прыгали и кувыркались, доставила Джону немалое удовольствие. Внезапно на краю луга показался король Эдан. Меленхейм сразу прекратил игру и направился к королю. Юноша последовал за ним, поскольку ему очень хотелось снова увидеть государя вблизи.

— Я вижу, вы нашли себе прекрасное занятие, — сказал король, улыбаясь одними глазами, так что было не понятно, говорит ли он серьезно или шутит. — Но как бы это времяпрепровождение не было приятно, от него придется отказаться. Хотя бы на время, — добавил он и окинул молодых людей лучезарным взглядом.

— Я жду ваших приказаний, сир, — ответил воевода, нисколько не смутившись и не изменившись в лице.

— Позовите брата и придите ко мне. Я хотел бы узнать ваше мнение по одному вопросу.

— Слушаюсь, государь.

— Возможно, военные действия придется начать раньше, чем мы думали, — обратился король к Норемдану, — сегодня гонец привез важное сообщение. С этими словами государь удалился. Меленхейм последовал за ним.

О приближении урока латинского языка Джон думал с холодным ужасом. Наконец, этот час наступил. Он взял свой бинион, доски и стило и отправился в библиотеку. Отец Дормидонт — так звали учителя — уже его дожидался.

— Пойдемте лучше в мою келью, — предложил пресвитер, — здесь слишком шумно. — И он указал на погруженных в самозабвенный спор Лира и Энитумбура. Дормидонт провел своего ученика по узкой винтовой лестнице из библиотеки наверх. Они оказались в темном переходе, который соединял главный корпус королевского дома с боковым. Норемдан видел этот переход в виде арки с улицы, когда они прошлым утром бегали вокруг замка. В коридоре было холодно, как в колодце. Над ними бесшумно пронеслась летучая мышь. Слева послышался приглушенный звук церковного пения, и Джон понял, что они проходят на уровне хор придворной капеллы, где уже началась Вечерня. Отец Дормидонт свернул направо и остановился. Сквозь узкое окно, больше напоминавшее бойницу, свет упал на его лицо. Усталое и печальное выражение этого лица заставило шевельнуться где-то в глубине души незадачливого юноши далекую струну человеческого участия. Пресвитер постоял перед дверью своей кельи, словно отдыхая или мысленно произнося молитву. Джон тоже сказал про себя: «Господи, помоги», — и они вступили в комнату.

В келье было довольно светло и холодно. Большое окно, заполненное слюдой, выходило на юго-восточную сторону в направлении леса и ручья. В комнате почти не было вещей и мебели. Возле письменного стола стояли два стула. В углу располагалась узкая постель, покрытая вместо одеяла шерстяной конской попоной. Но особенно привлек внимание невольного гостя большой двуручный меч, висевший на стене. Сталь на клинке — прекрасной выделки — светилась в тусклом свете, как зеркало. Плавная линия лезвия, имевшая едва приметную кривизну, подобную листу осоки, приостанавливалась на изящном выступе недалеко от основания гарды, предназначенном для лучшего парирования, и переливалась в эфес. Рукоять была обтянута потемневшей кожей, а навершие отделано простыми металлическими кристаллами с блестящей огранкой. Видя, что его ученик рассматривает оружие, отец Дормидонт спросил, нравится ли ему меч.

— Неужели это ваш двуручник? — удивился Джон, переводя взгляд с голубоватой стали на тяжелые, как свинец, глаза пресвитера, казавшиеся в этом свете синими.

— Да, дитя мое. Меч принадлежал мне, когда я еще был воином — до принятия сана.

Изумление юноши не знало границ. Он по-новому посмотрел на высокую статную фигуру бывшего рыцаря.

— Сядем, — отчетливо произнес тот и указал на два места у стола.

— Я не подготовил задания, — поспешил признаться Норемдан, желая побыстрее избавиться от неприятного объяснения.

— Почему же? — ровно спросил отец Дормидонт.

— Мы сначала играли в мяч, — начал Джон, — потом ходили в трапезную. Я как-то не подумал… не вспомнил о задании, пока не наступил вечер, и нужно было ложиться спать. «Хорошенькое объяснение, — подумал он про себя, — но что есть, то есть».

— Да, игры приличествуют вашему возрасту и кажутся занятием более привлекательным, чем чтение. Я сам в молодости думал так же.

Сэр Джон снова пристально посмотрел на своего собеседника. Отец Дормидонт был и сейчас еще достаточно молод, но сказать, сколько ему лет, было невозможно. Его лицо могло казаться юным в гладкости и отточенности всех линий (при этом вспоминалась плавная красота клинка, висевшего на стене). С другой стороны, тяжелый взгляд и небольшие вертикальные морщины на лбу как будто говорили о старости.

— Вы ушли из дома? — вдруг спросил пресвитер.

— Да.

— Поссорились с отцом?

— Да.

— Я когда-то сделал то же самое, — спокойно произнес отец Домидонт, — правда, потом, чтобы принести покаяние, мне понадобилось всё время моей теперь уже до половины исчерпанной жизни.

«Начало хорошее», — в тоске подумал юноша.

— Но не будем об этом, — сказал учитель, слегка улыбаясь и стараясь придать своему голосу более живые интонации. Улыбка очень шла ему. От нее его образ как бы сразу переходил в какое-то другое измерение.

По его требованию Джон сначала прочитал текст вслух. Потом перевел его через пень колоду. Отец Дормидонт слушал его терпеливо и внимательно, не прерывая. После этого пресвитер начертал на обороте биниона таблицу, показывающую, как образуется в латинском языке прошедшее время. Попросив сначала обратить несколько глаголов в простое прошедшее, он велел пересказать текст с начала до конца с изменениями. Джон повиновался.

— Хорошо, на сегодня закончим, но вам придется выполнить новое задание. Надеюсь, что его подготовка пройдет у вас более успешно.

Сэр Джон со вздохом принял у него новую тетрадь. На этот раз это был уже квартенион из восьми страниц с отрывками из «Галльской войны» Юлия Цезаря. Уходя, Норемдан снова с восторгом посмотрел на меч.

— Если хотите, я могу вам его подарить, когда вы примете посвящение, — сказал отец Дормидонт. («Сейчас прибавит: если вы будете хорошо учиться»). Но пресвитер ничего больше не сказал и тихо закрыл за Джоном дверь.

На следующий день после утренних занятий Джон и Гаральд отправились гулять в гавань. Ее все называли Классис на латинский лад. Сначала они рассматривали длинные черные варяжские корабли. Гребцы сошли на берег, чтобы обменять ворвань на хлебные припасы. Неподалеку шла оживленная торговля. Двое дюжих парней продавали у пристани быков. Здесь же сидели торговец рыбой, меняла и ювелир.

— Пойдем на другую сторону, там больше чаек, — предложил Гаральд, — их можно кормить: они хватают хлеб прямо налету.

Они обогнули замок с южной стороны и вступили на узкую полоску суши, которая, теряясь в тумане, шла параллельно крепостной стене. Свинцовые шумные волны тяжело падали на берег, волоча за собой серебристую кольчугу пены. Далеко, куда хватало глаз, простиралось море. Друзья шли по песку и плотной гальке в сторону Северной башни. Сильный западный ветер гнал тучи и трепал одежду и волосы. Среди песка встречались маленькие белые раковины и обточенные камешки, в основном, зеленого и охряного цветов. Они сели отдохнуть на камень, возле которого плескался прибой. Волны иногда обдавали их брызгами и откатывались с шумом назад, увлекая пенистую сеть с галькой.

Заговорили о разном, но, в то же время, об одном. Гаральд сказал, что он представляет себя в другое время и в другом месте. Как будто он уже старик, возвращается домой из последнего похода и женится на молодой.

— Потом представляю: все сидят дома, и много детей, внуков.

— Если ты стариком женишься на молодой, ты можешь не дождаться внуков, — резонно заметил сэр Джон.

— Почему же, — я буду жить сто семьдесят лет, как эрл Торин. Проживу даже больше, — весело ответил Гаральд, — проживу и двести лет, если понадобится.

— Зачем столько лет?

— Ну, что ты, столько всего! Я бы, когда уже закончилась война…

— Война никогда не закончится, — убежденно воскликнул Норемдан. — Она, по-моему, идет все время и перерывов в ней не бывает.

— Все равно. Представим, — война закончилась. Я бы ходил по лесу и рассматривал каждую былинку, каждый цветочек. Потом бы подзывал своих внуков и говорил им: «Хлодвиг, Гаральд, посмотрите, как красиво».

— У вас в семье было имя Хлодвиг?

— Да, так звали моего деда и старшего дядю по материнской линии. А ты бы что хотел?

— Я даже не знаю. Наверное, хотел бы стать рыцарем и служить королю Эдану. Вот начинается самая большая битва в моей жизни, и я бьюсь храбро, но умираю. И государь, видя это, благодарит и прощается со мной.

— Да, твоя мечта тоже хорошая. А я иногда вижу себя не стариком, а молодым витязем, и тут же мои дети. Я каждого помню по имени, хотя их много. И обязательно есть дочери: две, даже, может быть, четыре.

— Сколько же ты собираешься иметь детей?

— Человек двенадцать — не меньше. Столько нас было у отца, не считая меня. Я — тринадцатый в семье.

— Почему же твои братья не приехали с тобой? Они бы образовали целый отряд, как дети Эреодульфа.

— Ну, во-первых, они все намного меня старше. Самому первому из них сейчас было бы уже за сорок.

— Но пусть бы шли в старшую дружину или в большое войско…

— Я не договорил, что — во-вторых, — прервал его Онесвейд, — они умерли.

— Как, неужели все?

— Да, наш манор был разграблен викингами, и они все убиты в сражении.

— А твои родители?

— Да, и родители тоже. Остались только две сестры, но они прошлым летом обе вышли замуж в Галлию.

— Значит, ты совсем один.

— Да, с десяти лет. Я уцелел, потому что во время набега сопровождал женщин нашего замка в аббатство. Мы возили пожертвования и подарки. Не грусти, Джон, — воскликнул он, улыбаясь, заметив сочувственное лицо своего друга, — я стал единоличным хозяином манора. Все, кто остался в дружине, и слуги — все меня слушаются. Живи — не хочу. Можно жить во всех комнатах одновременно. В комнате старшего брата — оружие. Там, где покои сестер, — там книги. На половине матери — светёлки. Я пригласил туда мастериц, они ткут полотно для всего дома. Потом и ратники стали в дружину приходить. Помощник у меня тоже был — стремянной отца. Он все знал — и по дому, и по дружине. Никто не унывал. А ты как жил? — спросил он оживленно, — у вас большой дом?

— Да, — неохотно ответил Джон, — тоже свой манор. Мой отец состоит в родстве с саарским конунгом Галахардом, он — тан, служит своему конунгу.

— Значит у тебя знатная семья, — с интересом отозвался Гаральд, — а сестра есть?

— Нет, только один старший брат.

— Ну, это даже лучше. А твой отец, это он послал тебя сюда? До меня — ты уж извини — дошла басня, будто бы ты чуть ли не поругался с отцом и отказался от наследства.

— Нет, от наследства я не отказался, — мрачно ответил Норемдан, — я взял его с собой, когда уехал из дома. И то, что ты слышал, не слух — так оно и было.

— Ты хочешь сказать, — ты взаправду поругался с отцом? — удивленно и взволнованно воскликнул Гаральд.

— Да, мы ругались с ним постоянно и, по-моему, всегда взаправду. Наконец, мне все это надоело, я собрался и уехал.

— Ну, ты даешь! — протянул Онесвейд и машинально бросил горсть камней в море. — Ты ведь вернешься к нему?

— Думаю, нет. Ведь я отказался вступить в его дружину. Значит, я больше не вассал ему.

— Ты хорошо устроился: наследство взял, а служить не стал.

Эта мысль раньше никогда не приходила в голову сэру Джону, и сейчас, высказанная с такой простотой, она поразила его.

— Ну, ты брат, не смотри, что я так говорю, — примирительно продолжал Гаральд. — Всё перемелется. В жизни всё к лучшему. Чем же ты не доволен дома, раз уехал?

Джону было трудно ответить на этот вопрос, потому что — если говорить беспристрастно — ему дома нравилось. У них был хороший дом и дружина. Наконец, он нашелся:

— Отец все время прорабатывал: то ему не так, это — не эдак.

Это было не совсем точно сказано, поскольку отец редко надоедал ему нравоучениями, считая, что лучший путеводитель — личный пример. Он, правда, не скупился на тумаки, а в некоторых исключительных случаях — на побои. Это, пожалуй, действительно называлось «проработкой».

— По-моему, это в порядке вещей, — заметил Гаральд. — На то он и отец. Хуже, если на тебя никто не обращает внимания. Я, когда сюда приехал первый раз, захотел остаться. Мне нравится, если сэр Кварт или лорд Меленхейм уделяют мне внимание.

— Даже когда Кварт бьет по шее? — изумился сэр Джон.

— Да, даже тогда. Я не обижаюсь, потому что вижу, — он хочет, как лучше.

Они помолчали. Ветер усилился, и волны стали выбрасывать на песок клочки водорослей, слегка касаясь ног. Они снова встали и пошли по берегу дальше. В стене росло два тонких дерева. Они уцепились корнями за камни и каким-то чудом росли, постоянно кутаясь в ветер, как в дорожный плащ.

— Вот мы говорили, — вдруг сказал Гаральд, — будет то и это. Сбудется твоя и моя мечта. Но знаешь, я иногда вот так остановлюсь и кажется мне: ничего никогда не было. И не будет. И что меня будто бы нет, и ничего нет.

Джон посмотрел на его порозовевшее от ветра лицо с голубыми глазами. На фоне ненастного неба профиль его одинокого друга выделялся как-то особенно ярко и отчетливо. Светлые, как березовая кора, волосы бились спутанными завитками на ветру.

— Пойдем назад, — сказал Джон, — холодно становится.

После этого разговора на душе у витязя стало неспокойно. Его сжигало чувство вины, хотя он не знал в точности, по отношению к кому: к отцу ли, к матери, к государю ли, к пресвитеру Дормидонту, ко всем ли юношам, которые его окружали и были во всем душевном лучше него; к Хвёльви, старавшемуся ему услужить; к леди Эстель с ее плошками и драконом, к оскорбленному Хранителю Иордана, живущему в роднике… Виноват он был и перед хозяйкой харчевни, и перед Трувором: словом — перед всеми. Чувство было велико и неопределенно, и он не знал, как его удовлетворить. Если он выберет возвращение к отцу, то что будет с его обещанием вассальной преданности королю? Если все время заниматься латынью, чтобы Дормидонт не смотрел так тоскливо, будет ли он тогда хорошо исполнять свои воинские обязанности в поле? Охваченный этими мыслями, он решил пойти во внутренний двор замка, посмотреть на королевский сад.

Сад по-прежнему стоял, окруженный полукружьем радуги. Вдруг, сквозь узорную решетку он увидел государя в светлой одежде, ходящего по саду. Юноша приблизился, чтобы лучше его рассмотреть, но король скрылся за кустом цветущей сирени. Вдруг он услышал его голос:

— Сэр Джон, иди сюда, посмотри, какие гиацинты выросли за эту ночь. Ты не видел таких цветов.

Джон с поспешностью вошел во влажное пространство радуги и оказался в саду. На белой песчаной дорожке стоял король Эдан. На нем была простая домашняя одежда. В своих больших прекрасных руках он держал серебряную лейку. Всё лицо его светилось изнутри какой-то теплой нежностью. Витязю снова вспомнилась его мать. Он приблизился с поклоном, и ему снова, как раньше, захотелось оправдаться перед ним, рассказать о себе. На грядке у их ног распустилось несколько гиацинтов: странные оранжево-желтые и розовые. Цветы источали слабое благоухание.

— Я знаю, что тебя тревожит, — сказал государь, — и его голос проникал до последних глубин сердца, — не унывай. Есть дела и поступки: они стоят, как наполненные кувшины, и их нельзя вылить и заполнить вновь. От этого иногда приходит заслуженная печаль. Но пока человек живет, он надеется; когда вырастишь новое вино в других сосудах, про старые никто не вспомнит. Я написал твоему отцу, — продолжал Эдан, жестом руки словно успокаивая порывистое движение сэра Джона при этом известии. — Он еще не получил письма, но мне известно, как он ответит. Ты хочешь знать это?

— Да, сир, — ответил юноша, и у него перехватило дыхание.

— Он напишет:

«Мой благородный Государь и нелицемерный покровитель всех моих детей, получив Ваше милостивое послание, я возрадовался всей душой, так как узнал, что Вам было угодно принять моего младшего сына в Ваш дом и зачислить его в ряды Вашей доблестной дружины. Пусть он послужит Вам, как послужил бы мне.

За сим, высылаю золото на его содержание, но спешу уведомить Ваше королевское Величество, что сын мой, хотя и не был замечен ни в чем, что может запятнать честь воина (имею в виду, прежде всего, лукавство и трусость), нуждается всечасно в весьма твердом увещевании вплоть до своего полного совершеннолетия, а, возможно, и далее. Поэтому прошу содержать его в строгости, а за проступки подвергать примерному наказанию, не взирая на родство и тонкое сложение, которое, впрочем, не замедлит перемениться. Должен со смущением объявить моему Государю, что сын мой сей не имеет в голове своей достаточного рассуждения, приличного его возрасту и званию, посему нуждается в узде тогда, когда другие уже сами начинают налагать узду.

Преданный моему королю и Глафорду сердцем и оружием

Эгехарт, сын Горана Кирка, тан Норемданский.

Писано седьмого апреля сего года в замке Атли-Кирк, что на Нижнем Ирте».

Сэр Джон выслушал это послание с краской на лице. Стараясь не встречаться взглядом с королем, он рассматривал песок на дорожке.

— Как твои успехи в латинском? — спросил его Эдан, принимаясь поливать грядку.

— Не хорошо, сир. У меня нет способностей к книжному учению.

— Не думаю. Просто ты ленив и не привык делать то, что тебе не нравится.

Один лентяй откладывал сбор урожая в поле до тех пор, пока не пошел град и не погубил все колосья. Видя хлебные зерна, лежащие на земле вместе с шариками льда, он сказал: «У меня не было способностей к земледелию, поэтому мои колосья породили льдинки вместо зерен».

У него также были дети, за которыми он не следил, поскольку говорил себе: «У меня нет способностей к воспитанию детей».

Под конец ему пришлось явиться на суд, где его сыновья судились за разбой, но одни совершили сами дела, а другие только стояли рядом. Тогда судья сказал: «Поскольку у меня нет способностей судить, не разберу, кто здесь разбойник, а кто сообщник. Не легче ли осудить того, кто их всех породил». И лентяй отправился в тюрьму на долгое время.

— Может быть, он ничего не имел против, — заметил Джон, — ведь там его ничего не заставляли делать.

— Не думаю, — ответил король Эдан.

Они пошли по дорожке в сторону беседки, увешенной виноградом. Мимо пробегал ручей по полупрозрачным белым камешкам. Под водой также встречались иногда маленькие кусочки гравия черного цвета, и издалека русло ручья выглядело, как зерна риса, пересыпанные маком. Через канавку был перекинут крошечный мостик. Они перешли на другую сторону и стали подниматься на пологий холм, примыкающий к ручью. Здесь вдоль тропинки, вымощенной галькой, ползли улитки с полосатыми раковинами. Одна из них — самая большая — напомнила Джону сэра Кварта в броне.

— Вот здесь на холме — мои любимые деревья, — сказал король, — кедр, кипарис и певга. — На склоне стояли три маленьких деревца, от которых исходил приятный запах смолы, вытопившейся на солнце. Мимо прошел павлин и оглянулся, с удивлением посмотрев на сэра Джона. Они пошли дальше.

— За этой оградой находится лавр, коим некогда венчался сам Юлий Цезарь, — с удовольствием заметил государь.

На склоне можно было видеть деревянную ограду с шариками по краям, где росло два лавра. Один был широколистный, другой — узколистный.

— Именно этот с широкими листьями нравился Цезарю: он не любил, чтобы солнце пекло ему лысину и всегда надевал на голову пышный лавровый венок.

Джон сразу вспомнил про «Галльскую войну» отца Дормидонта и вздохнул.

— А вот это — Дафна, превратившаяся в лавр. — И король указал на стройный кустик с узкими листьями. Помнишь, как у Овидия:

Первая Феба любовь — Пенеева Дафна; послал же

Деву не случай слепой, а гнев Купидона жестокий.

Ранив до мозга костей, уязвил Аполлона стрелою:

Он полюбил, а она избегает возлюбленной зваться.

«Нимфа, постой! Так лань ото льва и овечка от волка,

Голуби так, крылом трепеща, от орла убегают».

— Что же, Дафна убежала от Аполлона? — с интересом спросил сэр Джон.

— Нет, у нее не хватило силы убежать, и она превратилась в лавр.

Волосы — в зелень листвы превращаются, руки же — в ветви;

Резвая раньше нога становится медленным корнем.

— А что это за стихи?

— Это «Метаморфозы» Овидия.

— И они написаны по-латыни, — сдержанно спросил витязь. Эдан весело ответил ему:

— Конечно. А вот здесь — редкое дерево, привезенное из земли славов — яблоня, приносящая молодильные яблоки. Она всегда цветет, но плоды на ней редки. А вот это деревце — яблоня Гесперид, которую когда-то искал Геракл. Такие деревья обычно растут на краю света, но здесь ей созданы все условия.

Они подошли к винограднику, оплетавшему высокую беседку на двенадцати витых колоннах. Внутри находился восьмигранный бассейн с чистейшей водой. На парапете лежал золотой ковш. Когда они приблизились, сэр Джон увидел в воде хранительный Голос Иордана, сидящий в розовой плавучей раковине.

— Добрый день, господин, — вежливо поздоровался витязь.

На Хранителе был длинный бледно-зеленый хитон, застегнутый у ворота одной ярко-красной песчинкой.

— А, это ты, грязнуля, — пропищал он, — хорошо, что наконец помылся: так ты выглядишь гораздо лучше.

— Пусть он немного выпьет из источника, — промолвил король и зачерпнул Премудрого ковшом вместе с водой и раковиной.

— Не очень-то хочется мне его подпускать, — неуверенно произнес Йордаан, приглаживая полупрозрачные усы своей изумрудной ладошкой и поглядывая на короля, — он вчера дрался у тебя в доме. Распалился так, что страшно было смотреть. До мечей дело дошло. Насилу умные люди разняли.

— Это правда? — спросил король, слегка нахмурившись. При этом его глаза не изменяли веселого выражения.

— Да, правда, — признался Джон, и сердце у него забилось очень часто.

— Ты всегда собираешь по всем канавам и перепутьям какой-то сброд, — продолжал капризно Хранитель, обращаясь к Эдану, — и тащишь сюда.

— Ах, как тебе не идет такая сварливость, — с упреком заметил государь. — Что же сказал на это сэр Кварт? — поинтересовался Эдан, поворачиваясь к своему гостю.

— Он не узнал, — с запинкой сказал Джон, и сердце его буквально стало выскакивать из груди.

— Ну, посмотри, как он испугался, — обратился король к Йордаану, — прямо сам не свой. Позволь ему напиться, он больше не будет, ведь так? — И он взглянул на витязя долгим проникающим взглядом, от которого у того стали подкашиваться ноги.

— Я постараюсь сдерживаться, — ответил он.

— Видишь, он смеет отвечать тебе уклончиво! — взвился Полупрозрачный, подрагивая локонами.

— Вовсе нет, — ответил король, — он просто хочет быть честным передо мной, зная за собой несколько довольно скверных привычек, от которых трудно отстать сразу.

— Ты слишком снисходителен. Выгони его взашей, — посоветовал Йордаан.

— Нет, я уже написал его отцу, а потом, это ты чрезмерно суров: ведь сам ты постоянно бранишься и не хочешь отстать от этого. А Джон со старшими всегда ведет себя, как джентльмен, и ты не можешь этого отрицать.

Премудрый наконец смягчился:

— Ну, ладно, пусть пьет. Только не мути там, — крикнул он юноше, — это все-таки иорданская вода. Выпил — и отошел.

Джон приблизился к источнику и, зачерпнув в ладонь немного воды, сделал глоток, а потом прохладил лицо, которое горело огнем. Как только влага коснулась его губ, сердце его перестало отчаянно биться, и по всему телу распространилось тонкое чувство блаженства и тишины.

Король Эдан вернул Голос в источник, а сам принялся подрезать виноградник садовым ножом. Некоторые лозы были совсем голые, на других виднелись раскрывшиеся почки, на третьих висели незрелые ягоды.

— Ты можешь мне помочь, сэр Джон. Возьми вон там ножницы и подойди сюда.

Растерянный гость повиновался, и они какое-то время работали. Вскоре на дорожке показалась огромная белая птица, идущая шагом.

— Это Харадр — вещая птица, — пояснил Эдан, — он очень любит зеленый виноград и хочет, чтобы его угостили.

Вслед за Харадром на дорожку вышла маленькая принцесса Этальмунд в легком платье цвета тигровой лилии, на ее лазурном поясе трепетал голубь.

— Дядюшка, ты здесь! — прокричала она издалека и побежала к Эдану, но, увидев постороннего, остановилась.

Это была миловидная смуглая девочка с черными волосами. В ее оттопыренных карманах лежали опавшие лепестки черёмухи и яблоневый цвет. Внезапно, голубь сорвался с привязи и улетел.

— Как только я добуду себе голубя, ты его тут же отпускаешь, — произнесла она нежным голосом, обращаясь к королю.

— Если хочешь, я позову его назад. — Король обернулся к кусту сирени и ласково позвал: «Паламанд, вернись», — голубок тотчас вылетел из кустов и сел Эдану на плечо с громким воркованием.

— Почему он тебя слушается, а меня — нет? — спросила девочка.

— Я не знаю, — с улыбкой ответил король.

— Нет, ты всё знаешь, но прикидываешься, будто бы тебе ничего не известно, — в запальчивости крикнула Этальмунд.

— Ели ты хочешь кого-нибудь удержать, никогда не привязывай, потому что, если сердце его не с тобой, он все равно улетит, но если ты будешь любить его и ждать, он может вернуться.

— Я хочу поиграть с этим рыцарем, — повелительно промолвила девочка и указала на Джона.

— Если он захочет, то пойдет с тобой.

— Я весь в вашем распоряжении, — ответил витязь и, с сожалением оставляя короля, пошел за Этальмундой по дорожке.

Принцесса привела его в ту часть сада, где было много травы, и деревья казались особенно высокими.

— Давай поиграем в лошадок. Я буду фея Моргана, а ты — мой волшебный говорящий конь. Я поехала на войну, а ты объясняешь мне дорогу, идет? — весело проговорила она, снимая с себя пояс и изготовливаясь использовать его как уздечку.

— Как вам будет угодно, моя госпожа, — ответил Норемдан и, пригнувшись, посадил принцессу себе на шею.

— Но-но-но, моя лошадка! — звонко крикнула Этальмунд, и Джон осторожно понес ее по саду. Принцесса накинула ему на лоб свой пояс, изображая вожжи. — Быстрей, мой верный конь, — приказала она, — что ты видишь в той прекрасной долине?

— Я вижу там несметное войско, — отвечал сэр Джон на бегу, — они машут флагами и стучат штыками.

— Я кину в них молнии и стрелы. — С этими словами Этальмунда зачерпнула из кармана лепестки черёмухи и подкинула их вверх. — Что ты видишь, мой добрый конь, за тем бугром?

— Я вижу, собирается другое войско — больше прежнего. Они бьют мечами в щиты и готовятся к яростной сече.

— Я метну в них мои огненные перуны и дротики. — Этальмунда захватила из другого кармана яблоневый цвет и бросила его в сторону. — Наконец-то я победила два войска. Ну, а что теперь там видно?

— Виднеется рать несметная, простирается она с востока до запада и с севера до юга. Все воины вооружены до зубов: они трубят в трубы и звенят доспехами.

— Я нашлю на них огненного дракона. — Принцесса, смеясь, взяла из обоих карманов пригоршни лепестков и кинула их перед собой.

Так они играли довольно долго. Наконец, это наскучило покладистому витязю, тем более, рана на шее давала о себе знать.

— Что там вдали виднеется за изгородью? — спросила его снова Этальмунда.

— Там прекрасный молодой рыцарь раскинул свой шатер и приглашает мою госпожу сойти с коня и посетить его в этой уединенной пустыне, — сказал сэр Джон, снимая с закорок принцессу.

— Я принимаю приглашение рыцаря. Где же он?

— Он здесь, — произнес Джон, уже изображая рыцаря. Он забежал за куст, а потом вышел величавой поступью к Этальмунд. Затем он приклонил колено и поднес край ее шлейфа к своим губам. Девочке такое продолжение очень понравилось.

— Веди меня скорее в свой шатер, — сказала она.

В это время среди зарослей цветущей облепихи показался Хвёльви. Он чинно приветствовал принцессу, подошел к Норемдану и важно отрапортовал:

— Милостивый государь, вас вызывает сэр Кварт.

— Я должен идти, — сказал Джон Этальмунде.

— Нет, останься, я приказываю тебе, — закричала девочка.

— Но я передаю военное распоряжение, — вмешался Хвёльви, — он не может ослушаться.

— Ну, ладно, — досадливо перебила Этальмунд, — пусть идет.

Юноша с некоторым облегчением оставил принцессу, ломая голову, зачем он мог понадобиться сэру Кварту. Как только они вышли из сада, Хвёльви рассмеялся.

— Никто вас не зовет, сэр. Я просто хотел вызволить вас.

— Ты настоящий друг, — с чувством поблагодарил его Джон.

IV. Дни проходили за днями, и сэр Джон стал привыкать к распорядку королевского дома. Единственно, что его мучило — это латынь. В рядовом расписании она стояла только по четным неделям, но, поскольку Норемдан занимался в другое время, он ходил на уроки постоянно.

Отец Дормидонт оказался совершенно несгибаемым человеком в деле обучения. Он тщательно продумывал все уроки и, отличаясь большим практическим реализмом, неизменно назначал доступные и выполнимые задания, не требующие чрезмерного напряжения даже при низком уровне подготовки. Зато он никогда не отменял их и требовал точного и неукоснительного исполнения. Он оказывал на своего ученика некое гипнотическое действие; юноша не мог ему противиться ни вблизи, ни на расстоянии. Причем казалось, что он каким-то чудодейственным образом находит и вытягивает из него те способности, которых прежде не было. Сэр Джон совершенно терял дар речи в его присутствии и был в состоянии говорить с ним только на ломаной латыни: учитель терпеливо ее выправлял, повторяя иногда одно и то же замечание до восьми раз. Фрагменты «Галльской войны» Юлия Цезаря снились парню во сне, а когда он просыпался утром, обращался к Хвёльви по-латински. Отец Дормидонт не гневался, не повышал голоса, но Джон чувствовал, что он с некой чудовищной силой исторгает из него то, о существовании чего он даже не догадывался.

Однажды отец Дормидонт сказал:

— Я вижу, вы не любите латинский язык, но я тоже должен объяснить свою позицию. Конечно, для воина некоторое невежество вполне допустимо, но у всего есть предел. Не зная языка, вы своевольно отметаете от себя все плоды мудрости, поэзии, исторической науки. Я не представляю, чем может заниматься рыцарь в походе в свободное время. Правда, он может прочитать сто раз «Устав кольтанского воинства» или многократно прослушать одни и те же песни менестреля.

— Еще есть «Моление заключника Декдафильда» и «Похвала оружию» на саарском языке, — заметил Джон.

— Ну, разве что. Но это — чисто риторические сочинения. Они ничего не дают ни уму, ни сердцу. Однако голова воина должна же быть чем-то занята. Он не может думать только о войне и выпивке.

Эта проблема отца Дормидонта была совершенно чужда Норемдану. Он сам мог целыми днями валяться где-нибудь в траве на солнце или смотреть на реку, ровным счетом ничего не делая.

— Кроме того, я выполняю приказ моего короля, — продолжал пресвитер. — Мие было велено учить юношей латинскому языку с тем, чтобы они могли им воспользоваться и на досуге, и при дворе. Если государь вас приблизит к себе, предположим, назначит своим оруженосцем. Неужели вы думаете, что будете только сопровождать его и носить оружие?

— А что же еще надо? — с нескрываемым интересом спросил Джон.

— Иногда король устает и просит одного из приближенных кратко ответить на формальные письма, иногда захочет послушать чтение на ночь. Неужели вы думаете, что этим будет заниматься лорд Меленхейм или конунг Галахард? Конечно, нет: это прямые обязанности оруженосца. Полагаю, после вашего посвящения, эту должность займет Эдвин виночерпий из вашей филенги. Он достойный и скромный юноша. Думаю, сможет выполнить все предполагаемые поручения. Кроме того, он хорошо владеет латинским и пишет по-кольтански без ошибок.

— Как вы думаете, отец, почему государь так строг с ним?

— Это вам только кажется. Безусловно, он не оказывает ему знаков внимания при посторонних, но на этом особо настаивал прадед Эдвина — эрл Торин. Он воспитывал своих внуков в довольно суровых условиях.

— Именно поэтому Эдвин так просто одевается?

— Да, в их семье это принято: они носят только шерсть и лен, окрашенные дубовой корой. Хотя при этом у них приняты отдельные чрезвычайно драгоценные вещи. Вероятно, вы увидите, когда родственники Эдвина приедут сюда на торжество посвящения в рыцари.

— А они собирались приезжать по этому случаю?

— Да, Эдвин живет при дворе уже два года. За это время я видел огромный сонм его родственников, посещавших короля четыре раза.

— Зачем они это делают? Ведь земля сильфов находится так далеко отсюда.

— Они каждый раз приезжают засвидетельствовать свое почтение королю, поблагодарить его и узнать, достоин ли Эдвин своего назначения, или нет.

Этот разговор остался в памяти Джона, но полюбить латынь, а главное — свои занятия с отцом Дормидонтом он не мог.

На учениях каждый день отрабатывалось много нового, и через две недели молодым ратникам было предложено вести поединки. Правда, боевые двуручные мечи при этом пока не разрешалось использовать. Всем выдали деревянное оружие, набитое для тяжести свинцовыми пломбами. Эти игровые мечи в местной традиции назывались спадонами, поскольку они превышали размерами обычные боевые клинки. Настоящий боевой спадон был по силам одному Эдилду Волкодаву, и можно было видеть, как он им отрабатывает удары на мишени. Другие ратники пользовались оружием менее громоздким и тяжелым. Деревянные спадоны, однако, всем полюбились. С ними было веселее и свободнее, чем с боевым оружием, для которого нужно одевать кольчугу и специальный доспех.

У сэра Джона многое получалось неплохо, но и здесь не все шло гладко. Гаральд однажды открыл, что Джон хуже парирует низкие удары, чем высокие. С этих пор благополучие Норемдана на военной площадке закончилось. Он постоянно получал удары по ногам деревянным спадоном, и в редких случаях мог им противостоять. Иногда ему удавалось избегать прямого попадания прыжком, но впоследствии прыгать стало неудобно, потому что им было приказано тренироваться в кольчугах.

Особенные неприятности ожидали сэра Джона в поединках со сменой оружия. Они всегда сначала сражались легким оружием, а потом переходили на более тяжелое. Такой порядок, хотя и противоречил турнирной практике, был заведен на ристалище в целях постепенного разогрева. Дружинники надевали кольчуги и показывали владение коротким римским мечом — гладиусом — и щитом. Потом по команде оруженосцы меняли гладиус на деревянный спадон, и поединок продолжался на двуручниках. Поскольку спадон, набитый свинцом, был даже несколько тяжелее среднего боевого двуручника, Хвёльви не успевал его подавать с надлежащей быстротой, так как вообще не отличался ни ростом, ни силой, даже для своего возраста. Из-за этих задержек Джон терял баллы в поединке и всегда подвергался отчиткам сэра Кварта, с которым отношения делались все более натянутыми. Наконец, сэр Джон решил отказаться от услуг Хвёльви и стал закреплять спадон в особых ножнах на спине. Из-за этого, правда, ему приходилось носить во время поединка двойную тяжесть и выдерживать вес кольчуги и двуручника, но зато он не пропускал очки и часто стал выигрывать.

Последней каплей стали занятия по строевой подготовке. Меленхейм поставил их сначала рядами по филенгам, и получалось построение глубиной в три ряда и шириной в четыре. Бился только первый ряд. Остальные во время настоящего боя должны были сменять убитых и удерживать строй от бегства. На учениях сэр Кварт или Меленхейм называли по имени того, кто должен выбыть из строя, и ратник падал, изображая раненого. В это время оруженосец должен был вынести его с поля. На место выбывшего становился дружинник из следующего ряда и так далее. Поскольку во всех филенгах силы распределялись неравномерно, отряд Геверхейма, выстроенный не по филенгам, а по силовым качествам, одержал победу два раза подряд. Впереди стояли старшие братья, затем — средние, в конце — младшие. Тогда Меленхейм тоже решил изменить порядок и сделал построение в четыре ряда глубиной. В первый ряд попали Энитумбур, Эдилд и Конрад Освейг. Причем Эдилд шел по центру с деревянным спадоном. Во втором ряду: Эдвин, Гаральд и сэр Джон. В третьем — Джон Арис, мрачный Дунгар из земли диндов и Тесло кельт. Замыкали строй лорд Офир, Митис — сын Олифнаса и Лир Освейг. Хотя динды Дунгар и Митис держались несколько особняком от всех, они были хорошие воины, и Меленхейм часто ставил их в центр линии.

Этот порядок обеспечил отряду сэра Джона несколько красноречивых побед, но вытаскивание «раненых» оказалось делом весьма изнурительным. Кварт, следя за сражением, обычно стремился выпроводить из строя сначала Эдилда, чтобы лишить первый отряд безусловного преимущества и уровнять силы. Однако это было не так просто сделать, потому что Эдилд не терял ни одного очка — то есть, по видимости, не получал даже легкого «ранения». Тогда в отряде Геверхейма установилась традиция нападать на Эдилда вдвоем. Этим занимались два старших брата Тор и Дисло, стоящие в центре. Если им удавалось задеть его хотя бы за рукав, сэр Кварт сразу кричал: «Эдилд выбывает». Его место занимал Гаральд, и Норемдан продвигался в центр. Несколько раз его задевали именно в этот момент. Кварт сразу давал команду «Джон Норемдан убит», и Хвёльви вытаскивал его с площадки, что становилось всякий раз настоящим бедствием. Хвёльви задание было положительно не по силам.

— Оруженосец Хвёльви, плохо! — и мальчик из последних сил волочил сэра Джона по земле в сторону заградительного барьера. Джон сначала пытался ему помогать и двигался сам, но воевода неизменно осаживал его словами: «Мертвякам приказано угомониться».

Наконец, витязь решил не перестраиваться в центр, но стремился не выбывать. Это какое-то время действовало, пока сэр Кварт не начал отправлять его из строя без малейшего «ранения». Это казалось совершенно несправедливым, но Джон собрался всё это терпеть, считая, что начальник за что-то к нему придирается.

Однажды, измучившись от постоянного волочения по земле и тщетных попыток отстоять свои баллы, которых он не терял, но все равно должен был выбывать, Норемдан вернулся к себе в комнаты с твердым намерением избавиться от Хвёльви. Ему вспомнился его земляк Одо — помощник Ланда менестреля. Он тут же отправился к Меленхейму и поделился с ним своими соображениями. Лорд Меленхейм, казалось, не возражал, поскольку он тоже смог вполне оценить несостоятельность Хвёльви. Однако его смущало, что мальчик назначен Джону лично государем, и думал, что в этом может таиться какой-то скрытый смысл. Поскольку сэр Джон стал настаивать, воевода неохотно склонился на его просьбу и велел позвать к себе Одо. Парень тут же явился и обнаружил большую охоту к новому назначению. Хвёльви был отправлен в покои своего дяди — Эдвина-виночерпия, а Одо водворился в оружейной Норемдана.

С этого дня все пошло, как по маслу. В быту никаких ограничений больше не было. Вскоре к сэру Джону вернулась его старая привычка к сквернословию, потому что он частенько ругал Одо со свойственной ему горячностью. Одо все воспринимал добродушно, искренне хотел услужить, и, поскольку они говорили между собой на родном языке Джона, они очень сблизилось. На поле Одо был безупречен: он отличался высоким ростом и сильным сложением и мог перемётывать витязя из одного конца поля в другой без всякого напряжения. Он проворно подавал тяжелое оружие. Всегда был весел, шутлив, и его новый хозяин всё время чувствовал себя превосходно.

У Норемдана давно имелось желание раздобыть где-нибудь хмельного, и, хотя Гаральд утверждал, что через Эдилда Волкодава легко достает требуемое, он не пользовался этой возможностью из-за того, что малолетний Хвёльви жил с ним. Как только его не стало, Эдилд, Гаральд, сэр Джон и Конрад Освейг собрались вместе в комнатах Гаральда, достали черное пиво и эль и принялись веселиться. Уже было довольно поздно, когда они, распив последний полубочонок, стали по очереди петь развеселые песни под саарский мадбол, доставленный Одо.

Первым выступил Конрад. Он пропел такую песню:

Я пошел к своей любимой —
Дверью к ней хотел попасть,
Но навстречу с плеткой длинной
Вышел брат ее Гаральд:
Ты не шляйся, не шатайся,
Уходи к себе домой —
Моя милая Брюнгильда
За такого не пойдет.
Я пошел к своей любимой —
Сквозь окно хотел пролезть,
Но навстречу мне с дубиной
Вышел вдруг ее отец:
Не шатайся, не ломайся,
Уходи к себе домой —
Мою доченьку Брюнгильду
За другого я отдам.
Я пошел к своей любимой —
Сквозь забор полез во двор,
А навстречу с хворостиной
Ее дядя Христофор:
Ты проваливай отсюда,
Уходи к себе домой —
К нам давно соседний конунг
Высылал своих сватов.
Я пошел к своей зазнобе —
Через погреб лезть хотел,
Тетка вдруг ко мне выходит
И наводит самострел:
Не ломайся, не брыкайся,
Уходи к себе домой —
Наша славная Брюнгильда
Не нуждается в тебе.
Я пошел к своей подружке,
Пробираясь наобум,
А навстречу с колотушкой
Свояки ее и кум:
Не брыкайся, не лягайся,
Уходи к себе домой —
Для тебя Брюнгильда-душка
Будет слишком хороша.
Я пошел к своей девчонке,
Пролезая сквозь овин,
Только бьет меня в печенку
Ее Крестной старший сын:
Не брыкайся, не ругайся,
Уходи к себе домой —
Ведь пригожая Брюнгильда
Не под стать тебе, толстяк.
Я пошел к своей заветной,
Проползая сквозь гумно,
А навстречу с арбалетом
Ее нянюшка Марго:
Не ругайся, убирайся,
Уходи к себе домой —
Нашей девочке Брюнгильде
Еще рано под венец.
Я пошел к своей любимой,
Пролезая сквозь подклет,
А навстречу мне с секирой
Вдруг выходит старый дед:
Убирайся прочь отсюда,
Уходи к себе домой —
Моя внученька Брюнгильда
За богатого пойдет.
Я — бесстрашен и отчаян —
Лезу к ней сквозь дымоход,
Та внизу меня встречает
И совсем не узнает:
Кто ты, кто ты, незнакомец,
Я тебя не узнаю —
У тебя фонарь под глазом
И на корпусе синяк,
Нет руки, волос немного,
Ноги кренделем сплелись,
Глаз подбит, на шее рана —
Ну-ка, быстро удались.
Не шатайся, не ломайся,
Лучше сразу удались.

Все немало посмеялись этой задорной песне. Тогда мадбол взял сэр Джон и спел так:

Лежу я под лавкой
В таверне сырой,
В руке — камилавка,
Карманы с дырой.
Покинув в субботу
Обитель свою,
Теперь на свободе
Я песни пою.
Веселый расстрига
Я эль выпивал,
Легко с забулдыгой
Делил свой бокал.
Приди же, подружка,
В объятья ко мне,
Бездонную кружку
Утопим в вине.
Забудем с тобою
Пустую печаль:
Ни битвы с судьбою,
Ни жизни не жаль.
Целуй меня крепче,
Коль я тебе мил:
Я льстивые речи
Тебе говорил,
Тебе подарил я
Кольцо и платок,
Тяжелую гривну
И пряжи моток.
Тебе я поклялся
Быть верным всегда,
Увидишь, что клятву
Сдержу без труда.
Поверь мне, смуглянка,
Сдержу я обет,
Мой опыт изряден,
И спору в том нет.
Смотри, как привержен
Я к кружке моей:
Пусть утро забрезжит,
А я все же с ней.
Я верность делами
Являю друзьям:
Они под столами,
А я еще прям.
Смотри, как я предан
Любимой корчме:
Ей отдых не ведом —
Не ведом и мне.
Тебе тоже, душка,
Себя отдаю
И эля кадушку
За здравие пью.

На последнем куплете в комнату вошел Тесло, привлеченный звуками музыки, с дополнительным кувшином эля. Он тоже захотел принять участие в пении. Предварительно выпив треть всего эля, который оставался, он взял мадбол и запел на кельтском языке какую-то песню с упоительной мелодией. Сэру Джону очень нравилось его пение, поскольку Тесло пел высоким уже вполне сформировавшимся тенором, и низкое звучание саарской арфы волшебно сочеталось с его голосом. Не все присутствующие понимали слова. Было только ясно, что песня о любви. Однако Гаральд, слушая это страстное пение и, видимо, лучше других понимавший текст, сначала стал покрываться румянцем, а потом резко поднялся со своего места и объявил, что пора расходиться.

На следующее утро все участники веселья выглядели по-разному. Эдилд и Тесло не претерпели никаких изменений; по их виду нельзя было даже допустить мысли о выпивке накануне. Конрад прятал глаза, создавая вид мрачной деловитости, и старался ни на кого не смотреть. Гаральд был бледнее, чем всегда, и, казалось, особенно сосредоточен на тренировке. Джон чувствовал себя прекрасно, но находился в некотором возбуждении и становился раздражительнее обыкновенного.

Рукопашный бой доставил ему немало удовольствия, потому что ему удавалось в этот раз чаще удерживаться на ногах, а падать с перекатом он научился в совершенстве. Хуже всего было валиться с высоты своего роста на спину, но и здесь существовал маневр, облегчающий приземление. Кроме концентрации и напряжения, нужно вовремя ударить выпрямленными руками о землю. Этот прием, смягчающий удар при падении, ему вместе с перекатами еще раньше показал Меленхейм. Бой на деревянных спадонах пошел, как обычно. Сэр Джон сначала атаковал, то и дело подпрыгивая, чтобы избежать ударов снизу, но потом, утомившись, начал получать подсечки по ногам. Все они приходились по местам старых ушибов. Он пытался парировать, но не всегда успешно. К ним подошел сэр Кварт и обратился к Гаральду:

— Ты чего-то бледен сегодня, голубь мой. Плохо почивал?

— Благодарю вас, сэр, — ответил Гаральд, — я спал хорошо, — при этом голос его звучал как-то глухо.

— Пойди-ка поработай у мишени, — сказал ему Кварт, забирая у него деревянный спадон. — Норемдан, смотри сюда, еще раз показываю, как парировать нижние удары. Атакуй!

Сэр Джон сделал широкий рубящий удар, воевода парировал, и спадон вылетел из рук юноши.

— Ну, что ты за зараза? — хмуро пробасил Кварт, пристально глядя на него. — Держи оружие.

Джон поднял меч и встал в позицию.

— Сейчас атакую я, — продолжал воевода. — Ты чего вниз-то отбиваешь? У тебя что в руках?

— Меч. — (Он чувствовал, что начинает закипать).

— Меч? А я думал — мухобойка. Ты им как бы зачерпнуть должен. Ведешь снизу — и резко наверх. Ты понял?

— Понял. — (Он произнес это сквозь зубы, едва подавляя гнев).

Кварт опят начал наступать. Сэр Джон пытался отразить удар, но его спадон соскользнул, и он получил сокрушительный удар по ногам. Он не смог удержаться и упал на одно колено.

— Ворона! Снизу цепляй, в замок возьми!

Поединок возобновился. Норемдан старался повторить при парировании те движения, которым хотел научить его воевода, но он не мог сосредоточиться на этом. Голова его гудела, волосы прилипли ко лбу, капли пота мешали смотреть. Учитель не унимался, и Джон снова получил несколько подсечек по ногам, одна из которых свалила его на землю. Он проворно вскочил и стал атаковать.

— Резче движения! Руки дальше, не прижимай к себе! — командовал Кварт.

Сэр Джон чувствовал, что больше не может. Всё тело его ныло, перед глазами стояли красные круги. Он отскочил в сторону и опустил меч.

— Всё, я больше с вами не бьюсь, — сказал он, задыхаясь, — уйдите!

— Каков гусь, — удивился воевода, — отдохни немного, если хочешь, и продолжим.

— Ничего я не хочу! — в ярости воскликнул разъяренный витязь. — Я не собираюсь выполнять ваши приказы, отойдите!

Сэр Кварт угрожающе надвинулся на него.

— Ты как разговариваешь, щенок?

Джон, усмотрев в этой брани оскорбление своего родства, неожиданно ударил сэра Кварта своим тяжелым наручем в грудь, с нескрываемым намерением сломать ключицу.

— Ты что, пострелёнок, делаешь? — воскликнул старый воевода, хватая наглеца за шиворот.

Норемдан разразился чудовищной бранью и собрался ударить второй раз. (Сэр Джон никогда не ругался односложно, но всегда строил фразы). К месту происшествия подбежал лорд Меленхейм. Он слышал последние слова, и всё его благообразное лицо залилось густой краской.

— Сдать оружие, — прокричал он с дрожью в голосе.

Увидев Меленхейма, юноша отчасти опомнился, отступил назад и, тяжело дыша, принялся снимать с пояса кинжал. Он отдал наруч и кинжал Меленхейму, но свежее чувство обиды ослепляло его настолько, что он ничего не видел перед собой. Он понимал, что его ведут куда-то, ног не мог сосредоточиться ни на чём. Он только вспоминал насмешливые замечания сэра Кварта и перебирал в уме те ругательства, которые можно было бы еще высказать.

Они вошли во второй двор замка и стали подниматься по центральной лестнице. Кварт шел впереди, а Меленхейм конвоировал пленника сзади. Они вошли в какие-то комнаты.

— Подождите здесь, — строго сказал лорд Меленхейм, и они с воеводой скрылись во внутренних покоях.

Сэр Джон огляделся. Роскошь убранства навела его на мысль, что он находится на половине короля. Эта догадка привела его в трепет и недоумение. Спустя несколько минут, он услышал в соседней комнате звук шагов и взволнованный голос лорда Меленхейма:

— Всё это было ни на что не похоже… Такого у нас никогда не случалось… Простите нас за это вторжение, сир, но мы хотели сначала посоветоваться с вами, прежде чем принимать какое-нибудь решение.

— И это очень правильно, — послышался прекрасный и знакомый голос.

Джон опустился на стул — он не мог больше стоять. Едва он услышал этот голос, весь поток гневных мыслей в его голове вдруг совершенно иссяк и остановился. Он не знал, как ему жить дальше и хотел только одного — умереть здесь же на месте, чтобы у этой истории не было продолжения.

— Как всё произошло? — промолвил король. — Я подозреваю, сэр Кварт, что ты, возможно, слишком резко с ним разговаривал.

— Не без этого, государь, — раздался смущенный бас воеводы, — так, самую малость.

— Но я, кстати, давно замечаю за тобой, что ты порой злоупотребляешь грубоватой манерой выражения, усвоенной в ходе полковой жизни.

— Но, государь, — вмешался Меленхейм, — Джон употребил по отношению к сэру Кварту такие выражения, которые я бы не решился повторить под страхом смертной казни.

— Полноте, Меленхейм, вы меня пугаете!

— Истинная правда, сир. Я даже не представляю, где подобное можно услышать.

— Почему же, я очень даже себе это представляю, — сказал король, — например, от сэра Кварта я иной раз слышал весьма нелицеприятные высказывания.

— Помилуйте, государь, — продолжал Меленхейм, — это невозможно. Такого вы точно не слышали. Это не лексика сэра Кварта, это — нечто чудовищное!

— Позвольте вам заметить, дорогой, — ответил король, — что я имею гораздо более полное представление о лексике сэра Кварта, чем вы.

— Но при юношах я никогда не говорил ничего такого, мой король, — смиренно начал воевода.

— Я понимаю, — ответил Эдан, — возможно, они иногда и нуждаются в назидании довольно энергичном, но не следует перегибать палку. Если вы хотите употребить какие-то сильные выражения, вы можете, например, сказать их на латинском, и тогда содержание высказывания не пострадает, а форма смягчится. Например: «Кво вадис, пестиленциа».

— Я не очень силен в латыни, государь, — проговорил сэр Кварт.

— Меленхейм, переведите!

— «Куда прешь, зараза», — с готовностью перевел принц.

— Как ты еще его назвал?

— Назвал щенком.

— Да, для молодого человека это довольно обидно. В данном случае я бы рекомендовал более мягкое слово «каникула».

— Но, государь, — с негодованием перебил лорд Меденхейм, — сэр Джон ударил вашего воеводу, своего воспитателя и начальника кистенём в грудь, и вас это не беспокоит?

— Нет, напротив, это меня очень беспокоит. Ударивший Кварта Отенальда ударил меня, — произнес Эдан раздельно. Последовала долгая пауза. — Он, конечно, очень виноват, и для начала он должен извиниться перед тобою, Кварт.

— Я не буду принуждать к этому мальчишку, — отозвался воевода, — по- моему, он вообще не способен к таким поступкам. Можно было бы отправить его в караул на башню Сиринов, но мы обычно туда посылаем либо старших ратников, либо парней с другой весовой категорией.

— Пусть идет в дозор, — сказал король, — возможно, это послужит ему на пользу.

Все остальные события проплывали перед сэром Джоном, как в тумане. Он не помнил, как вышли из королевских покоев, как его вели по стене к северной башне. Он все время слышал только одни и те же слова: «Ударивший Кварта Отенальда ударил меня».

Когда он пришел в себя, был уже вечер. Он находился на круглой площадке с деревянной крышей, окруженной со всех сторон каменной стеной с зубцами. В проемы было видно море, почерневшее, как деготь. В сумерках проступала небольшая светлая линия над горизонтом. На далекой полосе берега за замком виднелись черные сосны. На земле кое-где лежал снег. Стало очень холодно, но сэр Джон не замечал этого. Вокруг никого не было. Слышалась только поступь часового на стене за закрытой дверью. У входа стояла секира, и лежал шлем. Вскоре раздались шаги, и на башню вошел ратник. В руках у него была теплая подбитая мехом куртка и еда.

— Ну, что, сударь, — обратился он ласково к Джону, — провинились, это не беда. На, вот, поешьте. И он поставил в проеме стены кувшин с горячей водой и хлеб. — Больше ничего не дали. Сегодня как раз пост начался.

— Я ничего не буду, — ответил сэр Джон.

— Эх, сударь, не горюйте, все перемелется. Потом вспомните это время, захотите вернуть, да куда гам. Поешьте и оденьтесь; я объясню, как нести караул в этом месте.

Юноша, убежденный доброжелательным тоном ратника, накинул меховую куртку и принялся есть. Хлеб показался ему очень вкусным. Он съел все и запил водой, от которой шел пар. Часовой объяснил ему, что северная башня постоянно подвергается нападениям сиринов, прилетающих со стороны острова Оссолон. В последнее время их нашествие стало всех беспокоить; король повелел укрепить на зубчатой стене острые копья и нести на северной башне караул каждую ночь.

— Чем же могут повредить эти птицы? — спросил Норемдан.

— Это очень опасные твари. Раньше они только проникали в донжон и набивались под крышей. Когда кто-нибудь шел в арсенальную комнату — она прямо под нами — они неожиданно вылетали и не давали войти туда и взять оружие. Один раз сирины появились во время рейда викингов, и осажденные замка оказались в трудном положении, поскольку хищники нападали на лучших стрелков.

— Неужели птицы воюют с людьми?

— Это не обычные птицы, вы увидите. Они находятся на службе у полунощного короля Ирда Таренбунда, с которым скоро должна начаться война. Он уже захватил часть Суомии и приближается к нам.

— Почему его называют полунощным королем?

— Земля ардов лежит у полярного круга, и там почти всегда темно. Правитель же любит повторять: «Арды — самые лучшие воины и самые лучшие люди, и, хотя Бог поселил их на окраине мира, они смогут силой своего оружия показать, где их место». В его королевстве очень много рабов из разных земель, и действуют жестокие законы. Все арды мрачны нравом и нелюбезны в разговоре. Рыцарь Эремхейд Черный — если вы его знаете, из числа девяти избранных витязей короля — имеет в себе немного ардской крови. Вот уж сердитый человек! Всегда всем не доволен. Я удивляюсь, что такой государь, как наш, его так приблизил к себе.

— В чём состоят обязанности дозорного?

— Чтобы сирины не подожгли башню (а в последнее время они дошли и до этого), следует постоянно отгонять их отсюда секирой, и с рассветом они улетят. А теперь, сударь, самое главное: не слушайте, что они будут говорить или петь, иначе вы не сможете с ними биться. Здесь лежит шлем, он отчасти заглушит звуки, но не вполне, поскольку, если вы совсем не будете слышать, вы не поймете, с какой стороны они нападают. Нужно просто пропускать все мимо ушей и стараться поразить их секирой по крыльям. Вот и вся премудрость.

— А ты откуда это знаешь?

— Наш отряд несет здесь караул постоянно: по очереди ходим на башню. Когда из дружины шалунов присылают, нам, конечно, легче. Иной раз и отдохнуть можно.

Джон надел шлем и стал прохаживаться с секирой в ожидании загадочных птиц. С наступлением глухой ночи ему показалось, что он видит вдали приближающиеся огни. Внезапно он увидел в проеме стены огромную птицу с головой воина. На груди у него была кольчуга, на голове — шлем. Бородатое лицо его было очень красиво, а глаза печальны. Сирин хотел опуститься в проеме стены, но витязь ударил его секирой в крыло. Пришелец заговорил. Сэр Джон, стараясь его не слушать, ударил второй раз. В этот момент из темноты вынырнули три сирина в металлической броне. На верхних концах крыльев у них были острые когти, а на головах — железные короны, в которых пылали раскаленные угли. Норемдан довольно легко отогнал их, потому что они были невесомыми, как листва.

От уст их исходил шелест, подобный ропоту моря. Порыв ветра принес новое быстрое пламя — и восемь огненных сиринов бросились к проемам стены. Но он разил секирой направо и налево — и птицы со вздохом уносились вдаль. Пара других в тяжелых шеломах и латах — влетели на башню и застучали когтями в закрытую дверь. Их он ударил, и взмах блеснул в темноте, — как лезвие месяца в быстрой воде. Один с отсеченным крылом к ногам его падает, страшный — крик раздается из тьмы. — Налетают свирепые снова. В белом, как снег, блестящем, как сталь, опереньи, — с огнем в волосах и с кинжалом в лапе когтистой — явился их конунг, отчаянно в бой призывая. Из уст посиневших струился холодный родник повелений, — и вой безобразный огласил ночную мглу. Крылатые воины вихрем на месте кружатся, — средь них воевода с длинными прядями рыжих волос. Сплетенная в косу брада над грудью его поднялась, — а белые зубы со скрежетом в кровлю вонзились. Он рвал и метал, разгрызая древесные балки, — но часовой и его отогнал тяжелой секирой. Вдруг появился на пепельных крыльях юноша нежный, — в прекрасных устах — сладкозвучного пенья цветок. Он в лапе держал кифару из льда голубого, — был гриф из моржовой кости, а струны из кожи тюленьей. Запел звонким гласом сирин младой, во мраке качаясь, — и вторили мощно ему все вой когорты пернатой. Как ропоты моря, как вздохи земли потрясенной, — был голос певцов, и дол им ответил, и лес — восшумел вдалеке неестественным шумом. Их песня неслась над землей, как тяжелая птица, — как туча стальная гудящих язвительных стрел. Подобно дракону, та песня в ночи распласталась, — и давящей силой вошла и в глазницы, и в мозг.

Сэр Джон на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание, но трубный неотвязный голос проник в него, как сталь длинного клинка. Он опустил руки, очарованный пением. В это время к нему подлетели восемь птиц в звенящих кольчугах и, впиваясь ему в плечи и грудь, подняли и понесли прочь от замка. Он увидел внизу, как они миновали последние укрепления королевской крепости, темный бор тоже вскоре скрылся из виду. Они пролетели над голыми скалистыми утесами, и сэр Джон слышал, как морские волны ударялись о гранитные глыбы. Они полетели вдоль русла узкой реки Ол — северного притока Итны. По берегам можно было различить деревянные избы и охотников, идущих с луками к месту глухариного тока. Потом мелькнул остов сгоревшего замка Кин, разоренного викингами, и обожженная земля графства Нор. Наконец, они полетели над морем, и в предрассветном тумане показался пустынный остров Оссолон, прорезанный фьордами и пронизанный пещерами. Сквозные пещеры гудели на ветру, как эолова арфа. Сирины опустились в высоком месте и потащили сэра Джона в каменный дом, устроенный в расселине скалы. Они влетели в большой выточенный ветром зал и бросили пленника на пол, усеянный острыми перламугровыми раковинами. Он вскочил на ноги и хотел бежать, но перед ним, как из-под земли, вырос огромный седой сирин с палицей в когтях. В другой лапе он держал серебристые шнуры, напоминающие змей. Седовласый сбил Норемдана палицей с ног и накинул на него живую сеть, как будто сделанную из скользких угрей. В одно мгновение их движение остановилось, и живая сеть оплела сэра Джона, не позволяя двинуть, ни рукой, ни ногой. Путы блестели, как ртуть, иногда от них исходило змеиное шипение. Воевода подошел к витязю и сказал:

— Наш конунг Атананг желает говорить с тобой.

В это время в палаты вошел конунг, сверкающий белым оперением. На голове его была диадема, покрытая гранатами и рубинами. За крыльями висел плащ из шелка цвета паутины. Он приблизился к пленнику и грозно молвил:

— Ты служишь королю Эдану Садовнику?

— Да, — ответил юноша, рассматривая перстень с головой Медузы на лапе конунга, которая поднялась над его головой.

— Тогда ты сможешь сказать, сколько у него войска.

— Я не знаю, — ответил Джон.

— Если ты расскажешь всё, что знаешь, я подарю тебе этот перстень, и мы отнесем тебя в землю ардов, где тебя ожидает почет.

— Благодарю вас, милорд, мне не интересна земля ардов.

Тогда конунг ударил его лапой в лицо и сказал:

— Ты не можешь сохранять верность Эдану, потому что ты еще не рыцарь и не вассал ему.

— Я еще не рыцарь, но я вассал ему и собираюсь нести службу при нем до конца моих дней.

— Твои дни приблизились к концу, и ты не можешь сохранять ему верность, потому что он лично тебе не повелевает, но поставил над тобой других — недостойных своих приспешников.

— Я служу королю и подчиняюсь тем его вассалам, которых он поставил надо мной, и среди них я не знаю ни одного недостойного.

— Если ты так упрям, то скажи, по крайней мере, сколько человек в личной дружине короля. Каким числом исчисляются избранные витязи, сколько рыцарей в старшей дружине, а сколько — в младшей. Как зовут по имени всех воевод, и кто из них поведет в поход войско против великого короля Ирда. Если ты скажешь это, мои кудесники вырастят тебе крылья, и ты будешь летать, свободный, как ветер, и полетишь в землю ардов, чтобы получить там золото и драгоценности.

— Благодарю вас, милорд, но мне не нужно золото ардов.

Тогда конунг ударил его когтями в грудь и сказал:

— Ты очень упрям, но знай, что ты не уйдешь отсюда живым, если не скажешь, сколько в крепости укрепленных донжонов, и в котором из них находится родник. Где хранятся хлебные припасы, и сколько катапульт стоит на стенах. Где находятся уязвимые ворота, и где стоят во время боя отборные лучники. Если ты откроешь это, я дам тебе сладкого вина сиринов, и ты забудешь все свои горести.

— Я не скажу этого, милорд, потому что смерть для меня — сладкое вино, а горестей нет у меня, поскольку я слишком юн.

— Юность твоя обратится в ветхость, и кожа твоя истлеет на тебе, как негодная одежда, когда я отнесу тебя в рабство в страну ардов, и тиун свирепого тана Канглара запряжет тебя в свою колесницу.

С этими словами конунг отошел от своего пленника, и свита сиринов удалилась. Оставшись в одиночестве, Джон сначала вспомнил свою мать, потом — короля Эдана; его веселый, полный милости, взгляд. Потом ему представился одинокий профиль Гаральда на фоне ненастного неба, и как он говорил, что ничего никогда не было и не будет. При этом воспоминании ему стало спокойно, он закрыл глаза и заснул.

Разбудили его звуки суетливой возни. Норемдан сначала подумал, что пора вставать на учения и что он проспал время подъема, поскольку в лицо ему ударил яркий дневной свет. Но тут же ему вспомнились события вчерашнего дня, он сел на месте и огляделся. По комнате гулял ветер, утренняя заря окрашивала перламутровый пол в розовые и золотистые цвета. Неподалеку он увидел трех молодых сиринов, которые пытались привязать его правую ногу к какой-то огромной круглой корзине. Джон пошевелил ногой, сирины в ужасе кинулись врассыпную и укрылись в углу комнаты.

При дневном свете их можно было хорошо рассмотреть. Один из них толстенький и маленький с веснушчатым лицом и короткими крапчатыми крылышками, видимо, играл роль старшего. Двое других — очень молодые и растерянные — выступали в качестве помощников. На них были надеты кожаные куртки без рукавов с серебряными пряжками, а волосы стянуты разноцветными шнурками.

— Ты заходи слева, а ты — справа, — скомандовал толстяк, выходя из угла.

Сэр Джон осведомился у них, чем они заняты. Они, несколько смущенные его вопросом, сбивчиво объяснили ему, что он полетит в землю ардов в той круглой корзине, которую он сразу заметил в комнате, и что им поручено привязать его к ней для транспортировки. Поскольку у сиринов, естественно, не было рук, они пытались завязывать узлы лапами и небольшими коготками, находящимися на верхней стороне крыльев. Они опять принялись суетиться вокруг правой ноги витязя. Причем один из них с черными кудрявыми волосами живо напомнил Джону оруженосца сэра Энитумбура. Малютка то кидался к веревкам и пытался распутывать их коготками своего крыла, то он подтягивал лапами корзину, трепеща крылышками на лету и боязливо поглядывая то на пленника, то на конопатого толстячка, предпочитавшего держаться от связанного юноши на почтительном расстоянии. Норемдану было так забавно на них смотреть, что ему захотелось продлить удовольствие. Поэтому он дожидался, когда они поставят корзину в нужное положение, расправят веревки и примутся накидывать петлю ему на ногу; в этот момент он резко привставал, отбрасывал корзину пинком в угол и смотрел, как его тюремщики в ужасе разбегались в разные стороны. Он это проделывал несколько раз, с неослабевающим интересом наблюдая за ними. Наконец, те поняли, что Джон не собирается содействовать их предприятию. Толстенький сирин выступил на середину комнаты, видимо, храбрясь, и сказал:

— Эй, ты, угомонись и полезай в корзину, как тебе приказал наш конунг.

— Если бы вы были научены вежливости, сэр, — ответил ему Джон, еле сдерживаясь от смеха, — то вы бы не обращались ко мне «эй ты», а называли бы меня с учетом всех моих титулов и званий.

— Это каких еще титулов? — удивился толстяк, — извольте объясниться.

— Вы бы сказали, — продолжал Джон, увлеченный игрой, — о, достопочтеннейший представитель славного рода саарских конунгов из дома Кирка, прекрасный и лучезарнейший из сыновей тана Норемданского Эгехарта, не благоизволите ли вы всемилостиво погрузиться в эту корзину, предназначенную для вас нашим славным конунгом вместо воздушной колесницы.

— Ты что-нибудь запомнил? — наивно спросил толстяк своего напарника. Тот отрицательно мотнул своими кудряшками. — Такое обращение — слишком сложное дело, сэр, — промолвил, наконец, собеседник Джона, — предложите какое-нибудь более краткое наименование.

— Тогда вам придется изменить законам рыцарского вежества, — веско заметил витязь, — а подобное в нашей ситуации не желательно.

Этот ответ поставил незадачливых тюремщиков в тупик. Чтобы подбодрить их, сэр Джон сказал, что прощает им некоторую невежливость, вызванную походными условиями. Но что, если они хотят его содействия, то им необходимо развязать ему руки. Это заявление привело сиринов в замешательство. Они направились в угол и принялись шепотом совещаться. Наконец, командир снова приблизился к пленнику и сказал:

— Мы готовы освободить вам руки, сэр, но только в том случае, если вы дадите рыцарское слово не вредить нам и не сопротивляться, но сядете в корзину и сами привяжете к ней ваши ноги.

— Договорились, — отозвался Джон, — даю рыцарское слово: не буду вам вредить, но сам заберусь в корзину и помогу завязать вам все узлы.

Толстяк достал правой лапкой из-за пояса маленький кинжал, напоминающий ивовый лист, и, подойдя к юноше, перерезал путы на его руках. Раздалось злобное шипение, и несколько зеркальных скользких змеек, блеснув в лучах восходящего солнца, скрылись в расселине скалы. Джон распрямил руки, пододвинул к себе корзину и, сев в нее, принялся разбирать веревки. При этом он не смог удержаться, чтобы немного не пощекотать зазевавшегося сирина с курчавыми волосами. Тот отбежал подальше, а командир обратился к Норемдану с упреками:

— Вы дали слово не вредить нам и тут же пугаете моего оруженосца своим фамильярным поведением.

— Простите, сэр, коли так, но я не думал, что такое незначительное прикосновение может восприниматься, как вред. Когда я давал свое слово, я имел в виду, что не буду пытаться вас хватать за крылья, а потом сжимать в руке, пока вы не потеряете сознание.

Это высказывание повергло сиринов в неописуемый ужас. Пока они стояли в столбняке, снаружи послышались шумные шаги, звон оружия и знакомы голоса.

— Куда они могли спрятать его, эти заразы, — проговорил густой бас.

— Здесь еще есть одна пещера, — ответил кто-то.

— Облазили с десяток этих дыр, и нигде его нет.

— Они могли его убить, пока несли. Если он сорвался…

— У тебя всегда бывают неподходящие мысли в самый неподходящий момент, Меленхейм, — пробасил первый голос.

— Не надо было его отправлять в башню, можно было просто запереть в равелине.

— Ничего, в следующий раз так и сделаем.

— Да, если найдем, — рассудительно заметил кто-то.

Вдруг в проеме появилась громоздкая фигура сэра Кварта.

— Здесь он, голубчик, — крикнул он с нескрываемой радостью и бросился к Джону.

Сирины, увидев вооруженных людей, вылетели в окно. Вслед за воеводой в пещеру вбежал Меленхейм со следами недавних слез на лице. Вошли также саарский конунг Галахард, с которым отец сэра Джона состоял в родстве, и несколько ратников из охраны замка.

Кварт снял последние путы, подхватил витязя на руки и пошел быстрыми шагами к выходу из пещеры.

— Сэр, позвольте мне идти самому, — сказал юноша.

Кварт, однако, так торопился, что спустил его на землю только на берегу, где их ожидала большая весельная ладья с парусом. Они быстро отчалили от острова и пошли на веслах вдоль берега в сторону королевского замка. Джон сел на весла вместе с другими ратниками. Весельные лодки с детства были его стихией. Лицо сэра Кварта светилось неподдельной радостью; Норемдану, глядя на него, стало совестно, и он, отвернувшись, стал смотреть на воду.

— Может, тебе — того — отдохнуть, — пробасил сэр Кварт, — ты весь ли цел?

Этот вопрос был задан с такой отеческой нежностью в голосе, что у парня внутри вздрогнуло. Дома с суровым и молчаливым отцом он ничего подобного не переживал. Не оставляя весла, он ответил:

— Нет, благодарю вас, сэр, со мною все в порядке. И еще, — добавил он и остановился, как бы собираясь с духом, — простите меня. Я жалею о том, что сделал. Обещаю вам, ничего подобного не повторится.

Сэр Кварт, казалось, смутился не меньше Джона при этих словах.

— Ладно, ладно, я не сержусь, — отмахнулся он, — со всяким бывает.

Часа через три лодка подошла к пристани у королевского замка. Норемдан хотел идти к себе, но сэр Кварт остановил его и велел сначала сходить к леди Эстель.

— Пусть она что-нибудь сделает с твоими ссадинами, — сказал Кварт.

— Это еще зачем? — возразил сэр Джон, — всё заживет само.

— Ну, что ты за зар…

— Пестиленииа, — поспешно подсказал Меленхейм, находившийся рядом.

— Да-да, пентиливец он самый и есть. Кому-то нужна в государевой палате твоя расцарапанная рожа. Быстро отправляйся — одна нога здесь, другая там. Королю, наверняка, придется давать объяснения.

— У тебя всё идет слишком гладко, брат Иоанн, — промолвил Колумбан, расставляя цветы в трапезной (завтра день рождения аббата, а он любит полевые гвоздики и ромашки), — от этого приключения с сиринами я ожидал большего. Слишком быстро героя твоего спасают. Видно, так и не дождаться настоящего потрясения, чтобы оно захватило.

— Пойми, дорогой брат, потрясения внутри обретенного Дома невозможны: эта колыбель окружена психологическим комфортом, который не нарушится даже в случае наказания главного героя — для этого он сюда и попадает, а не для жутких потрясений, в которых, по крайней мере, на данном этапе нет никакого смысла. Главные потрясения происходят внутри человека, внешние приключения — ничто.

— У тебя свое мнение, у меня — своё.

— Ты ведь не жил в Альпи, поэтому не знаешь, как приятны даже воспоминания о нем, а поскольку сам чрезвычайно кроток нравом, не понимаешь, как трудно самоуверенному признавать свои ошибки и просить прощения даже и у благодушного человека. Вот, где главное потрясение.

V. Посетив леди Эстель, Джон вышел из замка и, побродив немного у моря, повернул назад, чтобы сгладить неприятное впечатление, навеваемое кудесницей. Он пошел в свои покои через ристалище и конюшни. Первый, кого он увидел на заднем дворе, был Гаральд, занимавшийся чисткой всех конюшен.

— Ты тоже взыскание получил? — удивился Норемдан.

— Да, представь себе. Как только сэр Кварт вернулся после разборок с тобой, он начал мне показывать разные приемы рукопашного боя. Причем держал меня с этим долго. Тут я понял, что он испытывает меня и, видимо, хочет наказать за пьянку. Я уже потом так ему и сказал: «Вижу, мол, — хотите наказать, так накажите».

— Так прямо и сказал?

— А как быть? — со вздохом ответил Гаральд. — Заниматься с ним рукопашным боем до обеда у меня, ты сам понимаешь, сил не было. Мы ведь позавчера еще поздно легли. Спать охота, голова раскалывается.

В это время из сеновала раздался голос Эдилда:

— Просто Кварт имеет в виду, что если выпивка на тебе как-то отражается на следующий день, ты должен пить меньше.

— Эд, ты здесь. А к тебе, он не приставал? — спросил Джон с интересом. — Ты ведь тоже гулял с нами.

— Было немного, — признался Эдилд, — но на меня-то пирушка не повлияла — имею в виду, в худшую сторону, потому что я постарше вас, да и не пил столько черного пива, сколько Норемдан, например. А эль — это разве питье?

— А Конрад? Тоже получил взыскание? — спросил Джон.

— Нет, пронесло. Представь, он не дрогнул и весь урок сэра Кварта выдержал — даже не пикнул.

— Меня интересует, как воевода догадался про пьянку?

— Ну, на это у него глаз наметан — будьте спокойны, — ответил Эдилд. — Опыт большой, да и на младшем брате всё сразу видно.

Сэр Джон стал помогать Гаральду с уборкой; тот совершенно выбился из сил, поскольку его наряд продолжался уже второй день. Джон после ночного сна и морского путешествия чувствовал себя отдохнувшим. Они довольно быстро управились, и Норемдан поднялся к себе в комнаты.

На подоконнике в оружейной лежали его кинжал и наруч. В большой комнате дожидался ризничий с новой одеждой. Он узнал, что ему велят быстро переодеться и идти в зал Малого Совета, где будет необходимо ответить на некоторые вопросы.

Новая одежда оказалась очень красивой. Нижняя туника из тончайшего полотна красно-коричневого цвета была расшита мелким речным жемчугом. Верхняя одежда из темно-синего бархата застегивалась сквозными золотыми пряжками. Хотя всё немного тянуло в плечах, юноша оделся, причесал волосы и пристегнул кинжал к поясу. Фибулу с королевским гербом он всегда носил на коротком плаще. Новый плащ имел лишь художественное значение, так как был сделан из тонкой гладкой ткани на бледно-голубой подкладке и обшит снизу мехом черного соболя.

Через несколько минут в комнату вошел бывший оруженосец Хвёльви — ему поручили проводить сэра Джона в зал Малого Совета. Когда они очутились во внутреннем дворе, витязь заметил, что королевский сад словно окутан туманом, сквозь который не видно ни радуги, ни цветущих деревьев. Они стали подниматься по центральной лестнице, и в сердце Джона болезненно отозвалось воспоминание вчерашнего утра: позорное шествие по этой лестнице с Квартом и Меленхеймом. В этот раз они не свернули во внутренние покои, а пошли прямо по коридору через широкую двусветную оружейную галерею в зал Совета.

Когда Норемдан вошел в залу, почти все члены Малого Совета были в сборе. Справа от короля сидел одетый в золотую парчу Меленхейм, просматривавший какие-то письма. Близ него в большом кресле поместился конунг Галахард. Его величественная грузная фигура выделялась темным силуэтом на фоне окна. Иссиня-черные густые волосы были расчесаны на косой пробор, а на щеках играл яркий румянец. Он нетерпеливо покусывал ус и теребил шелковую кисть на поясе. Рядом, с совершенно неподвижным лицом, сидел его белокурый шурин Бармальдан. Огромного роста с мощными, спокойно лежащими на подлокотниках руками, он словно принадлежал некой легендарной действительности. Слева от центра сидел эрл Падимантус, управлявший юго- восточной частью Ибернии. Он явился в Совет в кольчуге и, немало не смущаясь этим, выказывал настроение веселой беспечности и довольства. Место по соседству пустовало, а далее можно было видеть Эремхейда Черного из графства Нор. Он казался мрачным, как туча. Его смуглое желчное лицо странно контрастировало с той простодушной открытостью, которая разливалась в чертах эрла Падимантуса.

— Сэр Джон Норемдан, — объявил Хвёльви. Никто, казалось, не обратил внимания на приход молодых людей. Джону не предложили приблизиться, и он остался стоять у двери.

— Ждем только Оримарфа, — промолвил король.

Государь сидел в центре на возвышении. На нем была простая домашняя одежда светлого цвета, но не та, что Джон видел на нем в саду. На голове у него сверкала диадема с бледно-зелеными изумрудами. Яркость камней подчеркивалась золотистым тоном волос, которые при этом освещении казались темнее. Лицо его виделось издалека неясно, но в нем не угадывалось прежнего выражения сосредоточенной нежности и мягкости. Лицо короля снова показалось сэру Джону еще прекраснее, чем раньше, но теперь в нем отражалась застарелая усталость и отстраненность.

Наконец, в залу вошел конунг Оримарф — правитель округа диндов и третий наместник земли сильфов. Здесь он выступал соправителем эрла Торина Старого и воительницы Хантасин. Первым заговорил Меленхейм, так как ему было поручено на правах секретаря объяснить присутствующим цель собрания. Из его слов Норемдан понял, что государь получил послание от короля Бальтазара — союзника Ибернии по северной военной компании. Везде царило напряженное беспокойство, и последней новостью стали наступательные действия короля Ир да Таренбунда в Суомии, совершаемые без объявления войны.

— Поскольку речь идет о действиях вполне непредсказуемых, — закончил свою речь Меленхейм, — некоторую важность приобретают сведения, полученные по стечению обстоятельств. Сэр Джон Норемдан, государь интересуется событиями прошлой ночи и желает узнать о причинах вашего плена, поскольку ранее подобного не случалось.

Джон объяснил, что, насколько он понял, целью конунга Атананга Сирина было получение сведений об охране королевского замка Альпи, количестве его гарнизона, составе войска и военных машинах. Также были предложены вопросы о выступлении кольтанского войска в северном направлении.

— Из этого следует, — заметил эрл Падимантус, — что, возможно, Таренбунд хочет нанести удар не со стороны берега сильфов, как мы думали, а со стороны Альпи.

— Вы можете быть свободны или остаться по своему желанию, сэр Джон, — промолвил Меленхейм.

Юный витязь поклонился и встал за креслом Галахарда.

— Каков же был ваш ответ конунгу Атанангу Сирину? — слегка нахмурившись, проговорил Оримарф и высокомерно посмотрел из-под опущенных век на Норемдана.

— Я ответил конунгу, что не располагаю всеми этими сведениями, милорд.

— Наверное, конунг поленился вас спросить обо всем более тщательно, — желчно усмехнулся граф Норский.

— Мне так не показалось! — резко перебил его впечатлительный Меленхейм.

После этого последовало обсуждение ключевых моментов военного похода, к которому все давно готовились. Стали даже назначать дату выступления и роды войск. Сэр Джон понял, что уже летом планируется переброс части дружины к северной оконечности Ибернии. Предполагалось оставить гарнизон и в замке Альпи. Причем около часа присутствующие спорили о его составе. Во время этой беседы конунг Галахард то и дело выходил из себя и говорил на повышенных тонах с королем и другими лордами. Его шурин ограничивался редкими и вескими замечаниями. Король, однако, неоднократно просил высказываться мрачного Эремхейда. Граф делал это с неохотой, точно оказывая любезность. В его суждениях присутствовало некое мрачное остроумие, представляющее всю ситуацию как бы в ином измерении, чем она виделась другим. В отношении возможных маневров Таренбунда он высказывал довольно неожиданные соображения, которые, однако, произнесенные вслух, сначала начинали казаться логически закономерными, а потом, учитывая характер и пристрастия короля ардов, единственно возможными.

Во время Совета государь ни разу не посмотрел на Норемдана, словно его не было в комнате. Джон очень страдал от этого, но не смел даже внутренне роптать, так как знал, что заслужил такое отношение. Ему думалось, — после оскорбления им любимого воеводы короля, он может больше не рассчитывать на милости, тем более, на внимание с его стороны.

Однако он даже не мог себе представить, до какой степени немилость короля изменит его пребывание в замке. Жизнь утратила для него всякую прелесть, всё представлялось в сером свете. Он сделался мрачен и молчалив и направил всю свою энергию на воинскую подготовку. Латынь он забросил, дерзнув даже не выполнить заданий отца Дормидонта два раза сряду. На третий раз, однако, он попросил помочь ему с латинским языком лорда Офира, оказавшегося в этом плане совершенно безотказным человеком. Джон возложил на него выполнение заданий, а сам вечером всё заучивал наизусть и на следующий день являлся к отцу Дормидонту и повторял урок, как автомат. У сэра Джона была очень хорошая память, поэтому обучаться таким образом не составляло для него особого труда.

Музыкой он не занимался. Нельзя сказать, чтобы Норемдан не обладал нужными способностями; напротив, он играл на всех инструментах, на которых в свое время играла арфистка Кримхильд, и по слуху мог повторить едва ли не каждое произведение из ее репертуара. Он прекрасно владел мадболом, мог играть церковные гимны на псалтири — особых гуслях. Кольтанская арфа была известна ему несколько хуже. Ее строй отличался от мадбола, но сэр Джон всё равно мог аккомпанировать себе и на ней в любимых тональностях. Неудобными ладами он старался пользоваться реже. На кольтанской лире он обычно играл в дорийском и ионийском ладах. Мрачные военные песни хорошо шли под фригийскую линию сопровождения. Однако уроки музыки во дворце предполагали не только игру по слуху, но совершенное владение всеми ладовыми построениями и тональностями на нескольких инструментах, знание специальной терминологии, что вообще казалось непосильным, и утомительную отработку техники самой игры при помощи упражнений. Термины и упражнения Джон считал невыносимой пыткой, поэтому он находил способы уклоняться от уроков. Поскольку лирник Ланд был весельчаком с очень легким характером, он не принуждал ленивца ни к чему. К несчастью, он преподавал также арифметику, которая, в силу этих обстоятельств, выбыла из личного расписания разочарованного в жизни молодого ратника. Задав Джону несколько осторожных вопросов по поводу его пропусков, Ланд вскоре совершенно утешился изучением нескольких лихих саарских песен, преподанных догадливым учеником.

Немного хуже дело обстояло с грамматикой и стихосложением. Этот предмет вел престарелый пресвитер Алкуин. Правда, и здесь печальный витязь нашел обходной маневр. Составив несколько отвратительных трехстиший (особую гадостность им смог придать остроумный Тесло), он убедил старика в отсутствии у него всякого таланта к стихам. Единственный выход в сложившейся тупиковой ситуации виделся, по словам Джона, в копировании достойных образов высокой поэзии. Отец Алкуин полностью доверился своему ученику, и с этих пор сэр Джон на всех уроках грамматики и стихосложения переписывал в особую тезрадь части поэтического переложения «Песни о Ролланде» одного именитого кольтанского барда, называемого отцом Алкуином «классиком современности».

Свободное время Норемдан проводил на площадке с Эдилдом или Тесло, которые освобождались от аудиторных занятий, поскольку были несколько старше других новобранцев. Сразу после приключения с сэром Квартом Джон думал, что в дружине будут обсуждать его действия, и готовился к вопросам и даже насмешкам. Но, к его удивлению, слух не распространился. Правду знали только Гаральд и Эдилд, видевшие всё собственными глазами, но молчали. Остальные думали, что Норемдан был наказан за старую драку с Освальдом или за хмельную пирушку накануне. Расспросов никто не делал: в среде юношей это считалось неприличным, а к пересудам в войске относились плохо. Это особенно изумляло сэра Джона. Он помнил, как в окружении отца ратники каждый раз узнавали о его детских выходках и обсуждали их вслух, передавая друг другу особенно смешные подробности. Увидев, что никто не знает о его постыдном поведении, парень несколько успокоился.

Его утешал Эдилд, проявлявший к нему особое участие. Он часто приходил с полубочонком эля, который они выпивали за вечерней беседой. Однажды, Эдилд сказал:

— Думаю, с Квартом ты погорячился. «Ворона, зараза, гусь и щенок» — это вообще не ругательства, а скорее, — ласковые названия. И тебе, по-моему, это должно быть понятно, как никому другому, судя по твоему опыту в этой области.

— Меленхейм сказал, будто всё это выглядело дико, и якобы такого в дружине никогда не было.

— Это выглядело дико, — согласился Эдилд, — но подобное случалось. Меленхейм потому не знает, что он получил назначение недавно, а до этого состоял оруженосцем при государе, вообще на площадке не появлялся. Я один раз подрался с Квартом, но, замечу тебе, его словарный набор был тогда богаче.

Джон принял этот разговор к сведению и усилил свои тренировки в неурочное время. Он делал это с тайным намерением привлечь к себе внимание сэра Кварта; после досадного инцидента воевода стал с Джоном очень сдержан — он, видимо, боялся его задеть и больше не называл его ни «вороной», ни даже «заразой». Последнее казалось особенно странным и, как понял Норемдан впоследствии, несколько обидным. Новых латинских слов в лексике воеводы не появилось, и по отношению к другим он был по прежнему шутлив и бранчлив, но Джону он говорил «сэр» и «ты»; других названий, особенно негативных, у него не находилось.

Однажды сэр Кварт увидел Джона, отрабатывающим на мишени удары двуручником в гордом одиночестве. Он подошел и молча стал смотреть. Юноше только это и требовалось.

— Ты слишком вертишь кистью, — проговорил, наконец, воевода, — захват потверже должен быть.

Он взял меч у Джона и принялся ему показывать. Тот сразу вынес деревянные спадоны и сказал:

— Сэр Кварт, мне кажется, что вы изменились ко мне. Но я бы хотел, чтобы прежнее вернулось. Еще раз прошу вас простить меня за всё. Я так и не научился парировать низкие удары.

Воевода посмотрел на него из-под бровей долгим, веселым взглядом и сказал:

— Я простил тебя сразу, едва ты закончил свою ругань и впал в ступор. Но пойми, ведь в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Ты уже совершил свой подвиг, когда признал свою вину тогда в лодке при всех гребцах и конунге. Позволь и мне совершить свой подвиг тоже. Государь прав, мне иногда надо быть более сдержанным. Он мне много раз говорил об этом.

Такое суждение показалось парню более чем странным; у него сложилось другое представление о подвиге, и он запальчиво заметил:

— Но почему вы сдержаны только со мной, а с другими — не в такой степени. Это несправедливо. Чем я хуже других?

Такая постановка вопроса рассмешила старого воеводу, он потрепал своей жесткой ладонью Джона по волосам.

— Ну, будет. Становись в позицию. Ушибы на ногах у тебя, кстати, прошли?

— Конечно, давно уже, — ответил Норемдан, дивясь про себя, как это вообще может интересовать.

После этого случая в жизни сэра Джона наметился некий просвет, но он чувствовал, будто ему чего-то не хватает. После недолгого раздумья он решил, что ему не хватает черного пива[1]. Оно всегда нравилось ему на вкус, и он снарядил за ним Одо. Ловкий оруженосец где-то смог раздобыть необходимое количество напитка, и легкомысленный витязь поставил его у себя в комнате, но не на самом видном месте, поскольку младшей дружине его никогда не давали за трапезой, а значит — оно не полагалось по уставу. На следующий день пиво исчезло, но сэр Джон не придал этому значения, подумав, что выпил кто-нибудь из ребят дружины, не застав его дома, или Одо.

VI. Погода тем временем улучшилась. Уже припекало солнышко, и возле ристалища на обочине стали появляться желтые цветы мать-и-мачехи. Быстрое наступление весны радовало Джона, к тому же в эти дни им разрешили взять настоящее боевое оружие в поединках на двуручниках. Приходилось, правда, надевать кольчугу, нагрудный доспех и поножи — в них было жарковато. Новые поединки захватывали сильнее. Поскольку деревянные спадоны, начиненные свинцом, с которыми они тренировались весь последний месяц, были несколько тяжелее среднего боевого клинка, меч теперь казался легким и управляемым. На третье утро после смены оружия Меленхейм объявил, что государь выразил желание посмотреть занятия по стрельбе из лука и поединки.

Все еще только вставали к мишеням для стрельбы, когда на деревянной балюстраде над ристалищем показался король. С ним явились эрл Падимантус, Эремхейд Черный и принцесса Этальмунд с двумя своими дамами. Едва зрители сели, Кварт приказал начинать стрельбу. От волнения у Норемдана так сильно дрожали руки, что он не смог сделать ни одного приличного выстрела. В поединках на мечах каждая пара ратников выступала отдельно, приблизившись к балюстраде. Согласно условиям состязания, победивший в четырех поединках получал награду от короля. Перед государем лежало три красивых яблока. Одно большое и два других поменьше. Эдан объявил, что вручит их как дар чести трем победителям, если таковые будут. В этот момент на балюстраду зашли еще несколько рыцарей из старшей дружины. Государь встал со своего места и объявил громким голосом:

— Прежде, чем начнутся поединки младшей дружины, свое мастерство покажет один из лучших рыцарей старого войска для воодушевления присутствующих.

К удивлению Джона на ристалище вышел отец Дормидонт с мечом в руках. На нем поблескивала длинная серая кольчуга и шлем.

— Кто хочет биться с сэром Артуром из Корнуолла — в постриге монахом Дормидонтом — выходите на ристалище, — прокричал король.

Со своего места тут же поднялся эрл Падимантус и спустился на площадку. На нем по обыкновению были надеты доспехи. Меч и шлем ему стремительно вынес его оруженосец. Начался поединок. Сэр Джон никогда не видел ничего подобного. Дормидонт владел оружием с таким совершенством, что от него невозможно было отвести взгляд. Клинок блистал в его руках, как молния. Точные и быстрые движения завораживали, подобно виду огненного пламени. Его высокая стройная фигура казалась при этом почти неподвижной. Он высоко держал голову, спокойно глядя в лицо сопернику своим холодным взглядом. Победа его была быстрой и совершенной.

Вторым пожелал сразиться с отцом Дормидонтом лорд Эремхейд. Он сумрачно вышел на ристалище и, поцеловав клинок, поклонился королю. Приемы Эремхейда привлекли всеобщее внимание. Он вел бой чрезвычайно изощренно и предлагал много неожиданных комбинаций, которые трудно было предугадать. Его тактика отличалась расчетливостью и коварством. Сначала он не позволял себе атаковать, словно изучая подходы противника, и вдруг сделал свой первый наступательный выпад чудовищной силы. Отец Дормидонт, словно предвидя это, парировал его очень точно с молниеносной быстротой. В нем не было заметно никакой усталости или нетерпения, но он казался более сосредоточенным, чем в первом поединке, и в движениях его появилась скрытая энергия. Она внешне проявлялась мало, но отражалась на качестве удара и на том, как он держал оружие. Эремхейд, видимо, желая его утомить, сам подолгу не атаковал, уходил в защиту и выжидал. Наступал же всегда, казалось, в самый неподходящий момент и налетал на пресвитера, как смерч. Во время одной такой атаки Дормидонт выбил у него меч из рук. Король не позволил Эремхейду поднять свой клинок и продолжать поединок и засчитал Дормидонту вторую победу.

Следующим вышел Эдилд Волкодав. По тому, как повел битву Эдилд, стало ясно, что он получает большое удовольствие и не претендует на победу, но хочет дольше продержаться на ристалище, чтобы получить наиболее полное удовлетворение. Третий поединок явился самым продолжительным по времени, поскольку Дормидонт, словно угадывая желания своего противника, не торопился заканчивать бой. Он неторопливо разворачивал необыкновенно разнообразный арсенал различных ударов, подсечек, обманных приемов. Парировал каждый раз с новым оттенком смысла. В этом бою с его стороны было мало повторений и в жестах, и в тактике.

— Отец Дормидонт, хватит уже, — закричал ему со своего места король. — Дай выступить другим.

Бывший рыцарь, словно устыдившись этого упрека, сразу нанес подряд три разнонаправленных удара. Причем второй рассек на Эдилде шлем, а третий легко оцарапал ему кисть руки. Молодой воин опустил меч и, пошатываясь, отошел с площадки. На четвертый вызов сначала никто не откликнулся.

— Галахард, иди ты, — приказал конунгу государь.

Галахард вскочил со своего места и устремился вниз. Он хотел начать поединок сразу, забыв, что на нем нет шлема. Отец Дормидонт, держась от него на порядочном расстоянии, наносил короткие низкие удары, которые Галахард нетерпеливо парировал, стараясь наступать.

— Галахард, надень уже шлем, — прокричал король, — остановитесь же!

Дормидонт сразу опустил свой меч, но Галахард, видимо, в увлечении боем не смог быстро осознать перемены и нанес бы своему противнику колющий удар в грудь, если бы тот не отскочил с удивительной для его сложения быстротой и ловкостью. Подхваченный ураганом собственной боевой ревности, Галахард врезался в деревянный барьер. Скамьи со зрителями затряслись, и часть балюстрады обрушилась.

— Он нас всех сейчас перебьет, — воскликнул король, поправляясь на своем месте, дайте кто-нибудь шлем, наконец.

Оказалось, что Галахард отпустил своего оруженосца. Тогда сэр Джон поспешно подошел к конунгу и подал ему свой шлем. Поединок продолжился. Причем конунг все время атаковал, а Дормидонт ушел в защиту, и вся его фигура выражала невозмутимое спокойствие учителя, который ожидает окончания затянувшейся тирады своего ученика. Наконец, улучив момент, монах легко оцарапал Галахарду шею над доспехом. Несмотря на видимую легкость раны, кровь полилась рекой, и конунг, тяжело дыша, сел на свое место, прижимая плащ к царапине.

— Победителем первого состязания объявляется сэр Артур из Корнуолла в постриге монах Дормидонт, — провозгласил король.

Отец Дормидонт подошел к помосту и, поцеловав клинок, поклонился королю. Государь встал со своего места и вручил ему большое яблоко, предназначавшееся первому победителю.

Очередь на поединки малой дружины распределялась по жребию, и Норемдану выпал жребий биться со вторым победителем. Первыми вызвали лорда Офира и князя Митиса динда. Митис, вероятно, от волнения с самого начала стал пропускать удары и на третьей атаке соперника выбыл с площадки. Вторым вступил в бой Лир Освейг, он довольно легко преодолел сопротивление лорда Офира и стал вторым победителем. Наступила очередь сэра Джона.

Он, заметив, что принцесса Этальмунда беспокойно вертится на своем месте и смотрит прямо на него, приблизился к помосту, поцеловал свой клинок и поклонился ей.

— Это мой рыцарь, — воскликнула в восторге девочка, — я желаю ему победы!

Сэр Джон плохо знал тактику Лира, поскольку редко с ним работал в паре, поэтому он не нашел ничего лучшего, как взять в замок и выбить меч у своего противника, который вообще держал свой клинок довольно странно. Джону даже казалось, — если он выждет немного, Лир уронит меч сам.

Следующим по очереди был Гаральд. В последнее время Норемдан чаще вставал с Конрадом Освейгом, и Гаральд в поединке стал применять свои старые рубящие удары по ногам. Но поскольку к этому времени Джон уже сделался настоящим мастером по нижним подсечкам, Гаральд, увидев, как противник парирует с незнакомым переходом на атакующий удар, сменил тактику. В этой области он столкнулся с совершенно неизвестным бойцом, во-первых, потому что за последний месяц Джон немного вырос и значительно прибавил в силе и весе и, во-вторых, — на учениях Гаральд не составлял себе труда многократно пробовать то, что не приносило немедленных результатов. Победа Норемдана в данном случае была полной.

Дальше следовал по жребию Конрад Освейг. Его Джон считал сильным противником и понимал: прежде чем добиться чего-нибудь, его нужно порядком измотать. Про себя он также знал, что одним из его боевых качеств была редкая выносливость. Он занял оборону, с трудом отражая блестящие наступления Конрада. Однако он все же чувствовал, как начинает слегка уставать, и подумал, что, когда Конрад, вступивший в бой со свежими силами, утомиться, он к тому времени не сможет дать в бою нужной концентрации. Тогда он решил прибегнуть к дополнительному средству. Конрад, несмотря на суровую наружность, отличался большой смешливостью, и довести его до полного смехового изнеможения не составляло большого труда. Сэр Джон продолжал парировать, но принялся строить Конраду уморительные рожи, к чему у него вообще было призвание. Конрад пытался сдерживать смех и перестал смотреть сопернику в лицо. Тогда Джон начал делать вид, будто в ужасе убегает от Конрада, потом возвращался, комично носился вокруг него кругами, потрясая мечом. Некоторые зрителя, видя эти маневры, стали смеяться. Конрад, слыша смех других, сам всегда заражался немедленно, и, когда сэр Джон на бегу прокричал ему в ухо одну очень смешную прибаутку по-саарски, он прыснул, едва удерживая меч. В этот момент Норемдан начал атаковать. Конрад, уже порядком измученный нелепым поединком и душившим его смехом, защищался еле-еле. Джон смог нанести рубящий удар в плечо, тогда Конрад опустил меч и, согнувшись пополам, залился беззвучным смехом.

Последний поединок, который мог принести Норемдану победу во всем состязании, проходил с Освальдом Эреодульфом. После их давнишней ссоры отношения их не ухудшились, даже напротив. Но между юношами установилось постоянное довольно жестокое соперничество. Сэр Джон начал атаковать первым и наносил удары огромной силы. Поскольку это был решающий поединок, зрители стали подбадривать ратников. Со стороны старшей дружины кричали:

— Обходи его справа, Норемдан, поддай!

— Джон, держись, — слышался голос Эдилда Волкодава, — он не сдюжит.

В это время со стороны отряда Геверхейма тоже раздавались голоса:

— Освальд, сильнее наступай, вымотай его, он почти готов!

Младшие братья Освальда — двенадцатилетние тройняшки, которых не допустили до поединков, верещали так, что закладывало уши. Зигфрид Эреодульф — тринадцатилетний подросток, тоже не допущенный к состязаниям, сидел среди зрителей, надувшись и грозно сложив руки на груди крестом. Он кричал имитированным басом:

— Освальд, не посрами оружия!

Кругом поднялся шум, и разобрать что-либо было невозможно. Джон наступал с удвоенной силой, он решил дать всё в начале поединка. Освальд явно не ожидал от него такой прыти и долго не мог перейти к атакующим ударам. Вскоре Норемдану удалось задеть его по щеке.

— Вторым победителем состязания признается сэр Джон Норемдан, сын тана Эгехарта, — провозгласил король. — Пусть он подойдет, чтобы взять заслуженную награду.

Витязь передал оружие Одо и поднялся на помост.

— Я сама вручу награду, — заявила маленькая принцесса. Эдан передал ей яблоко. Конечно, сэру Джону больше хотелось получить его из рук государя. Он приблизился к Этальмунде и, опустившись перед ней на одно колено, принял из ее рук королевский приз и почтительно поцеловал край ее одежды.

— Садись со мной, — окликнул его саарский конунг Галахард.

Юноша с радостью занял на скамье место недалеко от короля и стал смотреть другие поединки. Подарок государя выглядел необычно. Это было живое яблоко, но внешне оно отличалось от всех плодов, когда-либо виденных Джоном. Небольшое, правильной круглой формы, оно переливалось розовым и бледно-зеленым, как будто под кожей двигались разноцветные соки. Изнутри плод светился желто-оранжевым блеском и напоминал янтарь в оболочке из шелка. От яблока исходил тонкий запах, который, казалось, проникал повсюду.

Последним победителем был объявлен Дисло Эреодульф, превзошедший Джона Ариса и Энитумбура. Тор, вынувший последний жребий, отказался от поединка в пользу брата.

Сэр Джон, вернувшись к себе, положил королевское яблоко на видном месте. Его комната сразу же наполнилась едва приметным благоуханием, напоминающим о государевом саде. Теперь каждый, кто заходил в комнату, сначала говорил:

— Господи, как у тебя тут хорошо, Джон.

Он постоянно любовался яблоком и, глядя на него, забывал и свои старые горести, и даже желание выпить черного пива. Он вспоминал ристалище, государя и его улыбающееся лицо, обращенное непосредственно к нему — Джону Норемдану. Наконец он решил попробовать чудесный плод, пролежавший с неделю и не обнаруживший в своем облике никаких перемен. Витязь откусил маленький кусочек: ничего более совершенного по вкусу он никогда не пробовал. При этом сердце его охватила радость, наполняющая мир звуками и красками. На глазах у сэра Джона откусанное яблоко сомкнулось с легким треском и снова стало гладким, хотя сделалось более маленьким.

Приближалась середина мая, когда ожидалось большое торжество — день рождения принцессы Этальмунды. Джон Арис и Тесло сочинили в честь нее кантату и требовали от всех непосредственного участия в ее исполнении. Необходимо было петь:

О, прекрасная принцесса,
Наша слава, слава, слава!
Мы тебя сердечно любим,
Не забудем никогда.
На войне ли, на охоте,
На коне или в пехоте
Прославляем мы тебя всегда.
Пой, играй,
Славу возглашай!
Несравненная принцесса,
Лучше нет тебя на свете,
О тебе пускай узнают
Все — и взрослые, и дети.
На войне ли, на охоте,
На коне или в пехоте
Прославляем мы тебя всегда.
Да-да-да,
Да-да-да!
Приходи к нам, ради дружбы,
Посмотри на нашу службу,
У твоей лихой дружины
К доблести есть все причины:
На войне ли, на охоте,
На коне или в пехоте
Прославляем мы тебя всегда.
Пой, играй,
Славу возглашай!

Эти слова были положены на музыку Тесло и Энитумбуром. Они даже ходили консультироваться с Ландом, и мысль об инструментальном аккомпанементе отпала.

— Невзирая на раболепный пафос сочинения, это будет мощный акапелльный хор, — уверял всех Джон Арис.

Он проводил бурную, но разнородную деятельность и на Святой неделе объявил, что с понедельника начинаются музыкальные занятия. Норемдан был не особенно рад этому сообщению, поскольку им и так на время приказали сократить привычное время учений и заниматься вместо этого кавалерийской строевой подготовкой и художественными репетициями парадных выездов. На Пятидесятницу из нескольких стран ожидалось по случаю войны большое иностранное посольство и предполагалось, что младшая дружина станет главным украшением этой встречи. Они были обязаны достичь совершенства в исполнении несложных маневров верхом. Все учились ездить строем. Лошади без конца поднимали определенную ногу по команде, в регламентированное время шли рысью или стояли часами на месте. Иногда им предписывалось скакать по очереди или отрядами, брать барьеры или показывать чудеса верхового искусства. Последнее поручили лорду Офиру, Дунгару и сэру Джону.

Лучше всех ездил Дунгар, потому что на его родине в земле диндов это искусство высоко ценилось. Большую часть года некоторые диндские кланы живут в палатках и пасут свои стада. У них распространены конные состязания со стрельбой из лука на ходу. Гости должны были стать свидетелями отчаянной скачки по диндскому обычаю. Все участники ехали без седла и уздечки. К этому призывались, в основном, динды из гарнизона замка и старшей дружины. Затем лорд Офир, Джон и Дунгар ехали с трюками. Дунгар скакал без седла и стрелял в мишень на ходу. Лорду Офиру предписывалось поднимать коня на дыбы и в этом состоянии подходить к трибунам и приветствовать гостей взмахами вымпела. Сэра Джона обязали пролезать под животом лошади и возвращаться в обычное положение. Конные выкрутасы связывались с представлением края диндов членам посольства.

Особое выступление подобало каждому округу. У сильфов главное внимание уделялось зажигательным танцам и стрельбе. Символизировать Саарский полуостров должны были бегуны и мастера рукопашного боя. Юго- восточное графство, или земля Пад выдвигала своих мастеров двуручного меча. Графство Нор представляло себя состязаниями по метанию двуострой секиры. Княжество острова Олосс давало театрализованную пантомиму. Завершал зрелище королевский округ Альпи выступлением лучших менестрелей и показом приемов соколиной охоты.

Репетиции и муштра успели порядком надоесть сэру Джону, тем более, что для всего этого были необходимы бесконечные переодевания. В ходе фестиваля предусматривались три смены наряда с разным геральдическим значением. Ризничий почти обосновался в верхних комнатах. Поскольку, как на зло, Норемдан стал стремительно расти и прибавлять в весе, мастеру пришлось полностью перешить первое облачение, расставить второе на плечах; третий набор одежды уже был сделан на вырост со складками, заложенными на груди. Все это держало Джона в накаленном состоянии. Ему казалось, будто он может взорваться всякую минуту. При виде ризничего он чувствовал, как внутри у него что-то трясется. Для самообуздания он стал носить за пазухой яблоко короля Эдана. Оно к этому времени стало совсем маленьким, и раздраженный витязь больше не вкушал от него, но держал при себе.

С утра они простаивали по три часа верхом на солнцепеке, отрабатывая синхронность поднятия правой ноги каждой лошади, или ездили шагом до умопомрачения, построившись в линию. К счастью, Динамит оказался мощным и адекватным конем. С ним было очень легко, и сэр Джон полюбил его за это еще больше. Когда он узнал про кантату Ариса, исполняемую всей младшей дружиной, и про двадцать четыре экземпляра нот, изготовленных Тесло, он пришел в ярость и собирался наговорить Арису грубостей, но смог сдержаться, опустив нос за пазуху и глубоко вздохнув.

Сначала запевали тоненькими голосами тройняшки Эреодульфы. Им вторил остальной хор, причем, кроме дискантов, действовали еще четыре партии. Поскольку у некоторых еще не сломались голоса, звучание было просто отвратительным. Тесло, дирижирующий всей этой какофонией, однако, не унывал. Партия Норемдана давала низкий бас. Поскольку ни у кого в младшей дружине больше не находилось такого низкого голоса, его принуждали к музыкальной самодеятельности, не шутя, несколько человек. Джон отказывался и говорил, что не понимает кельтские цифровые ноты.

— Не беспокойся, — обнадежил его Тесло, — я тебе всё объясню. — С этими словами он достал небольшой квадратик пергамента, на котором в одной строчке чередовались в одинаковой ритмической последовательности пара крючков, шесть единиц и две четверки со стрелочкой, направленной вниз. Над каждой цифрой стояла своя кельтская руна, большей частью, в виде перевернутой елочки. — Цифры обозначают номера ступеней шестистопного Атнийского лада, а руны — характер звукосочетания других голосов. Ты можешь на них не смотреть. Запомни — ты поешь только две ноты.

— Как же я должен их петь? — поинтересовался Джон.

— Очень громко, и ты это можешь.

Показать партию нижнего баса вызвался Конрад, но у него не брался нижний звук, обозначенный цифрой «четыре». Тогда Тесло пропел всю партию на пару регистров выше, и Норемдан понял музыкальные требования товарищей. Репетиции раздражали его до чрезвычайности. Он очень надеялся, что сможет иногда помалкивать. Но, как на зло, Тесло неизменно слышал, если Джон замолкал, и ему приходилось послушно пропевать свою однообразную линию. Его всегда удивляло, как Тесло среди такого количества разных голосов и поистине звериной какофонии распознаёт отсутствие одного единственного баса. Особое значение придавалось басу в припеве:

«Да-да-да,
Да-да-да!»

и

«Пой, играй,
Славу возглашай».

Через несколько дней кантата, правда, стала звучать вполне удовлетворительно, если не считать, что тройняшки Эреодульфы всегда пропускали свое вступление и начинали петь с середины строки.

VII. Долгожданный день наступил. В честь дня рождения Этальмунды предстоял большой пир с пляской. Кантата исполнялась в самом начале вечера и имела шумный успех. Сэр Джон любил танцы. У него на родине женщины редко принимали в них участие (кроме хороводной двилды и пары медленных свадебных танепов), поэтому он хорошо знал только мужские воинские пляски. Когда после пира началось веселье, первыми вышли в круг все юные девы, жившие в замке. Это был красивый медленный танец. Джон от души любовался прекрасными девушками, первый раз видя так много благородных дам в необыкновенных нарядах. Дальше последовали удалые прыжки со щитами, в которых он охотно принял участие. Потом играла быстрая музыка, и полагалось выбирать любую даму из круга. Поскольку среди девушек не было ни одной толстушки, Норемдан ни с кем не захотел пойти и остался стоять у стены. Он бы простоял там весь вечер, с удовольствием любуясь пляской, если бы не одно обстоятельство. Под конец по придворному кольтанскому обычаю объявили танец с венками, или танец благого пожелания. В нем сначала принимали участие только самые знатные девушки.

Они вышли на середину зала и в такт неспешной музыке заскользили чередой, как лебеди по глади воды. Каждая из них могла быть назавана прекраснейшею. Посмотри на дочерей эрла Падимантуса! Как две чистейшие лилии, как два лунных отблеска в священном озере Иаред они сверкают красой лица и простыми головными уборами с покровами, спадающими до земли. В руках у каждой — венок из вербены, на устах — привет рыцарям, которые удостоятся этих венков.

Можно ли отвести взгляд от трех внучек гордого Оримарфа? И кто опишет словами их стать, подобную стройности молодых сосен, подобную красоте корабля, идущего по полноводной реке? В их руках венки из водосбора и молодой полыни, и блаженны те витязи, которые удостоятся чести из рук прекрасных сестер.

Подобная стройной рябине и облаченная в огненный аксамит, звеня золотыми браслетами, выступает племянница славной вдовы Гудрун с острова Олосс. Словно белые утесы Олосса сверкает ее лицо, подобное снегу, а золотая коса развилась у бедра, как сноп пшеницы. В руках ее — венок из дикого папоротника и бузины. О, как блажен будет тот витязь, который увенчается им из ее прекрасных рук!

Стройнее нежной березы любимая дочь грозного правителя земли Нор — Черного Эремхейда. Подобны двум ночным озерам глаза смуглой девы, выступающей, подобно солнцу на весеннем небосводе. В руках ее — венок из остролиста и мяты, и счастлив будет тот рыцарь, который получит его в дар.

Выступают, подобно цесаркам, нежные племянницы вещей Хантасин — воинской славы земли сильфов. Сверкают яркими изумрудами их головные повязки, а тяжелые монисты на их груди подобны гроздьям богатого виноградника. Одежды из грубого небеленого льна только усиливают их стать, которую невозможно описать словами; лишь воскликну: это череда прекрасных лебедей садится на воду, распуская крылья. В их руках — венки из полевой гвоздики и тмина. О, счастье воинов, получивших этот подарок из прекрасных рук!

Блистают, как благоуханный мед в золотом сосуде, четыре правнучки славного Торина. Кто опишет их стать? Слов таких нет у меня! На поясах у них горят бесценные алмазы и бирюза, но очи прекрасных дев ярче. Они светятся из- под простой полотняной накидки, перехваченной на лбу золотым обручем. В руках у дев — венки из молодого вереска и листьев голубики. Как счастливы будут воины, получившие их в дар от прекрасных сестер!

Танец с венками привлек всё внимание Джона. В плавных движениях дев было что-то завораживающее, подобное очарованию воды, струящейся по утесам. Во время этого танца девушка сама выбирала себе витязя по ее вкусу и надевала ему на голову венок. Тот, кто удостаивался этой чести, выходил в круг и продолжал танец со всеми. Не все девы отдавали свои венки, многие продолжали кружиться в хороводе, не расставаясь с ними. Избравшая витязя, подводила его к своему отцу или старшему в роде, и тот должен был своей рукой вложить в уста молодого рыцаря угощение и высказать ему свое пожелание. Выбранный таким образом юноша считался потом связанным с домом девушки зароком верности.

Сначала долго не решались девы выйти из своего хоровода, но кружились на месте, как спокойная вода над омутом, богатым форелью. Но, наконец, прекрасная племянница Гудрун с острова Олосс выбирает себе витязя по собственному вкусу и отдает венок сэру Энитумбуру. Краснея, юный сэр Энитумбур входит в череду и окружается прекрасными девами, как высокий ясень, стоящий среди благоухающей поросли орешника. Вот отделяется от хоровода другая и приглашает в круг быстроглазого Тесло. С нею еще две выводят и одаривают златокудрого Аманда — гордость ближайших королевских воинов — и озорного Локи — украшение старшей дружины.

Но вот сэр Джон видит, — и к нему направляется одна из дев — смуглая дочь Эремхейда Норского и возлагает на него колючий венок из остролиста и мяты. В смущении он вступает в танец, ведомый за руку настойчивой Берегондой. Норемдан был очень удивлен выбору девушки и неловко молчал, начиная пляску.

— Вы всегда молчите, мой избранный витязь, когда сподобляетесь чести от дамы, — спросила Берегонда с улыбкой.

— Нет, моя госпожа, но в настоящее время я так ослеплен той красотой, что лишает меня зрения, что и язык связывается, подчиняясь немоте глаз.

— Отчего же вы не захотели танцевать сладостные и нежные танцы, но сохранили верность только щитам и неистовым прыжкам грубых воинов?

— Это оттого, госпожа, что в доме моей матери я видел только воинов, предающихся пляске, красота благородного танца дев впервые открылась мне лишь сегодня, поскольку самая яркая звезда из всего созвездия удостоила меня чести повести за собой. Я сохраняю теперь верность не только щитам, но и тем, кто защитит не от стрел, а от печали сердца.

— Отчего же вы так робки и не уверенны в движениях, если расстались с печалью сердца?

— Это потому, моя госпожа, что привычка к оружию сделала мою руку жесткой, как кора, и она не знает, как поступить, когда касается блестящего шелка волос, заправленного за пояс прекраснейшей из дев.

— Что же придаст уверенность вашей руке и походке, если робость взяла над вами верх и победила на ристалище, как отменный воин?

— Я не привык легко сдаваться на ристалище и потому попытаюсь возобновить поединок, но для уверенности мне нужно вино, предложенное прекраснейшей девой кольтанов.

— Что же это за вино, которого ты жаждешь, мой медлительный и спотыкающийся витязь, ибо у меня такое чувство, будто ты уже полон вином до краев.

— Я не вкушал от вина на пиру, госпожа, но через край плещет кубок моей души, наполненный сладостным звуком голоса прекраснейшей из дев. Чтобы перейти мне от томления к блаженству, еще бы попросил я другого вина у моей госпожи, превосходящее первое крепостью и силой. Хотел бы, чтобы моим кубком были ее уста.

— Ты слишком дерзок, мой добрый витязь, и легко переходишь от оцепенения к проворству. Осади своего коня, дабы он не сбросил тебя.

— Я не сделаю ничего неугодного моей госпоже. Я легко погружаюсь в приличную мне скромность, зная, что залог предпочтения самой прекрасной девы Кольтании возложен на меня ее свободной рукой.

— Не пора ли подвести вас к моему отцу, мой добрый витязь, чтобы вам еще с большей легкостью погрузиться в приличествующую вам скромность, услышав его пожелания вашей доблести?

Сэр Джон нисколько не сомневался, что пожелания Эремхейда Черного помогут ему погрузиться в скромность вполне. Граф Норский был известен язвительностью своей речи и мрачным характером. Берегонда подвела его к отцу, который сидел рядом с рыцарем Милетоном из числа избранных девяти государевых воинов.

— Почему ты избегаешь меня и предпочитаешь конунга Галахарда? — промолвил Эремхейд, поворачиваясь к сэру Джону. — Графы Норские также принадлежат роду Кирков, и наша ветвь древнее галахардовой.

— Я не занимался исчислением родства, милорд, — ответил Норемдан, — конунг Галахард внешне напомнил мне моего отца, поэтому я дважды присоединялся к нему, не без его желания.

— И это ты так вспоминаешь отца, от которого ты бежал самым постыдным образом, забыв долг сына и вассала, как я слышал.

— Да, этот слух верен, милорд, — учтиво ответил витязь, — я действительно покинул отеческий дом, в чем после раскаялся. Но отец написал государю, и я получил от него благословение служить здесь.

— Добро, — усмехнулся Эремхейд, — теперь — мое пожелание. Желаю тебе всегда служить доброму глафорду, — с этими словами он взял со стола ломоть белого хлеба, — чтобы девушки тебя любили, — и Эремхейд положил на хлеб большую ложку густого пчелиного меда, — ну, а это для того, — со смехом добавил он, густо посыпая все черным перцем, — чтобы дурь из буйной головушки выбивала бы только любящая рука. — Тут он вложил свое угощение в уста сэру Джону.

— Хорошо сказано, — одобрительно закивали рыцари, сидящие рядом.

От перца на глазах юноши выступили слезы. Он должен был благодарить за угощение, но сначала не мог вымолвить ни слова.

— Что же, Берегонда, смотри, — смеясь, сказал ей отец, — ты выбрала себе непутевого рыцаря, который не знает, где живет вежливость.

— Благодарю вас, милорд, — с усилием сказал Джон, — ваше угощение пришлось мне по вкусу, а подарок вашей дочери напомнит мне о моих обязанностях к дому графов Норских.

Когда Норемдан возвратился после пира в свои покои, его встретил взволнованный Одо.

— Сударь, — сказал он, — здесь в этом сосуде на камине видны маленькие живые змеи, более напоминающие драконов. Как видно сквозь стекло, они суетятся, и, боюсь, не принесли бы они нам беды. Что такое хранится в этой склянице?

— Это кровь одного родственного мне змея, — ответил мрачно Джон.

Он не хотел даже произносить этого, но сказал просто так, чтобы позлить себя; одно воспоминание о лечении ссадин у леди Эстель драконовой кровью приводило его в содрогание. Она проделала это при их последней встрече со многими издевательствами, и явно наслаждаясь его ужасом. При этом уверяла, будто чудодейственное и полное исцеление кровью большого крылатого змея особенно явно сказывается на прямых потомках короля Ивы Дракона, которым сэр Джон, как ни крути, являлся. Он вспомнил, что поставил подарок леди Эстель (отвратительную склянку со снадобьем) на каминную полку и забыл об этом. Он не собирался пользоваться волшебным зельем. Ему казалось, что лучше умереть, чем испытать на себе снова действие драконовой крови: снова ощутить странный тлетворный запах — отвратительный и притягательный одновременно — почувствовать, как под заживающими ранами будто бы увертливо проползает что-то. Однако, не желая обидеть леди Эстель, он взял подарок и не имел намерения его возвращать.

— Пойди к леди Эстель и спроси, где лучше хранить ее снадобье, — приказал он оруженосцу. Последний раз кудесница нагнала на сэра Джона такой ужас, что он не хотел идти к ней сам.

Одо уже собирался спуститься в гранатовый двор, как на пороге неожиданно показалась сама леди Эстель. Она сразу заметила черный пузырек, стоящий на камине.

— Вот она, саарская неотесанность! Кто же хранит кровь дракона в тепле?

— Как же ее нужно хранить? — Неожиданное вторжение было неприятно витязю.

— Должна стоять в темноте и холоде. — Эстель достала из рукава маленькую шкатулочку, словно специально приготовленную для этого, поставила в нее пузырек и, плотно закрыв, отнесла на подоконник в оружейной.

— Простите, миледи, я надеюсь… — начал Джон.

— Нет, не бойтесь, в инкубатор она превратиться не может, — успокоила его кудесница, — только, когда появляются шныряющие дракончики, лекарство делается более агрессивным, и если вы будете его использовать в подогретом виде, лечение будет очень стремительным и весьма болезненным. Это понятно? А теперь, исполню небольшое поручение, — продолжала она, вытаскивая из рукава кусочек исписанной бересты. — Эта записка адресована вам, — пояснила Эстель, — но я выполняю подобную просьбу первый и единственный раз — так и передайте своей любезной. — И она удалилась, шурша розовой тафтой.

Записка от Берегонды Норской предписывала сэру Джону прийти на следующий день на опушку леса за замком. Юношу это совсем не обрадовало. Он боялся, как бы Берегонда не вынудила его к учтивости, превосходящей обычную рыцарскую вежливость. Он не имел намерения свататься в доме Эремхейда, особенно в ближайшее время, а когда этого не предвидится, положено избегать сомнительных встреч. Нельзя сказать, чтобы Берегонда ему не понравилась. Она была очень хороша собой, а Норемдана вообще отличала слабость к женщинам, но девушка такого благородного происхождения требовала и соответствующего отношения.

Охваченный этими мыслями, сэр Джон лег спать, а на следующий день после обеда отправился к лесу с неколебимым намерением проявить любезность и твердость одновременно. Он сначала хотел надеть свою лучшую одежду, но потом рассудил, что если он придет в повседневном облачении воина, то есть в полотняной тунике и поддоспешнике, этим будет положено символическое отрицание их родового равенства, и покажет, что он видит себя в роли слуги, а не поклонника.

Когда он достиг ручья, он увидел Берегонду в окружении слуг, что-то высматривающую в воде. Слуги жались к берегу и водили по ручью палками.

— Сэр Джон, как хорошо! Вы оказались поблизости, — прокричала она ему издалека. — Я оборонила в воду ожерелье, а эти простофили не могут его найти.

Норемдан тут же вошел в воду, не снимая обуви или оружия, и нырнул с открытыми глазами. Осмотрев дно, он увидел длинные бирюзовые бусы, лежащие среди белых камней, покрытых илом. Он легко достал их и, вынырнув, вручил их Берегонде. Всё это было проделано как нечто само собой разумеющееся и так быстро и естественно, словно витязь просто поднял обороненную на прогулке вещь.

— Ваше усердие делает вам честь, — слегка краснея, сказала Берегонда.

— Я рад служить вам, моя госпожа. Я могу быть свободен? — спросил он, стараясь придать своей интонации обыденное звучание.

— Если вы так торопитесь, то да, — с досадой ответила девушка. — Но, может быть, в награду за ваше усердие вы возьмете на память вот этот камень? — С этими словами она отделила от ожерелья большой шарик зеленоватой бирюзы, оправленный в золотую сетку и крепившийся особо.

— Боюсь, я недостоин такого подарка, миледи, — сказал сэр Джон, — но я почел бы себя счастливым, если бы получил из ваших рук весенний цветок, который я мог бы носить в знак моего уважения к вам и как воспоминание об этой встречи до самого конца дня.

— Только до конца этого дня? — промолвила девушка.

Сэр Джон почтительно поклонился, не отвечая на этот вопрос. Берегонда сорвала цветок мать-и-мачехи и подала ему.

— Возьмите и идите, — произнесла она с непонятным выражением во взгляде.

Норемдан, радуясь, что так легко отделался от столь скользкого предприятия, весело зашагал по дорожке, огибающей замок, по которой они обычно бегали утром. Откуда-то из ельника его окликнули Тор и Дисло Эреодульфы. Братья собирались в село Альпи на праздник майских деревьев и звали его с собой. Он сразу согласился, поскольку еще дома очень любил деревенские игрища, хотя отец запрещал ему принимать в них участие, особенно в тех из них, где прыгали через костры и пели заклички прадедовским перунам. Отец говорил, что христианину не подобает принимать участие в праздниках, воздающих почести кумирам. Юноша пропускал всё это мимо ушей и ходил на весенние и купальские праздники в деревню.

В Альпи уже не первый день продолжалось большое веселье. Парни целовались с девушками через сплетенные березовые ветки, играли в горелки, а вечером прыгали через костры. Когда дружинники вошли в село, гулянка уже шла полным ходом. Два майских деревца были увешены разноцветными лентами, вокруг шла пляска, сменившаяся кулачным боем. Деревенские парни пробовали свои силы, Джон и Дисло вместе с другими драчунами отдали должное этой забаве. Потом пошли хороводы и игра в горелки, которая всегда нравилась Норемдану. Вскоре пришли старики и стали закусывать на поляне. Девушки запели, а парни целовали их через ветки майского дерева. Эль и пиво лились рекой. Джону подносили чарку сразу несколько крестьянских красавиц. Ввечеру на берегу Итны развели огромные костры, бросали венки в воду и прыгали через огонь. Соловьи неистово свиристели в лесу, и на землю спустилась первая теплая ночь.

Под конец дня сэр Джон был совершенно пьян и не хотел уходить с праздника. Он удалился бы в неизвестном направлении в окружении трех нарядных девушек, если бы его товарищи не отказались пустить его.

— Норемдан, не валяй дурака, — мрачно заметил ему Тор, — если мы тебя здесь оставим пьяного, ты уронишь достоинство дружины. Пойдем лучше домой!

Братья буквально вырвали гулёну из рук разочарованных красавиц и пытались его вывести за околицу, но тот оказался настолько пьян, что, выйдя из деревни, упал в старый оставленный с осени стог в полном бесчувствии. Эреодульфы, однако, не захотели его бросить и понесли в замок, взвалив на плечи. Поскольку парень сделался довольно тяжелым, и о хрупком сложении, свойственном ему три месяца назад, почти ничто не напоминало, братья, утомленные его переноской, притащаили его в замок и оставили на траве у ристалища.

Джона разбудил утром ушат холодной воды, опрокинутый на него разгневанным сэром Квартом.

— Поднимайся немедленно, негодник, что ты себе позволяешь?

Норемдан открыл глаза, не вполне понимая, где он находится. Увидев своего начальника, он тут же встал на ноги.

— Я всё доложу королю, — продолжал воевода, — пусть посмотрит на своего любимчика.

При этих словах парень совершенно протрезвел.

— Прошу вас, сэр, — взмолился он, — не доносите королю, я, что хотите, вам сделаю…

— Поговори, поговори еще. Сейчас же отправишься к Эдану, пусть он посмотрит, кого он зачислил в свою дружину.

— Сэр Кварт, ну, пожалуйся, ради всего святого! — умолял встревоженный витязь. — Я почищу вашу обувь, я отполирую всё оружие!

— Замолкни и следуй за мной, — строго сказал сэр Кварт.

— Я отремонтирую ваше любимое седло!

— Ишь, как тебя разбирает, — усмехнулся воевода.

— Сделаю всё, что пожелаете, только не говорите государю.

— Надо было раньше думать, … зараза.

«Ага, все-таки проговорился», — с удовлетворением подумал Норемдан.

— Сэр Кварт, ей-богу, я не пойду, — опять начал он и лег на землю.

— Вы только поглядите на этого забулдыжку! — удивился сэр Кварт.

— Я не пойду! — воскликнул Джон в отчаянии. — Вам придется тащить меня силой. И вас я тоже не пущу, — добавил он и обхватил ноги воеводы мертвой хваткой. Тот старался освободиться, и завязалась борьба. Кварт пытался тащить его за проймы поддоспешника, но сэр Джон стал перекатываться по земле, захватывая то одну, то другую ногу обескураженного воеводы.

— Нашел время играть, дурачок, — ворчал тот, видимо, подавляя смех, — государь тебе устроит. Выгонит тебя из войска, и дело с концом.

Внезапно, несмотря на ранний час, на ристалище показалась высокая фигура короля Эдана. Он, привлеченный шумом, проворно подошел к месту происшествия.

— Что здесь у вас происходит? — спросил он. Непутевый витязь сразу вскочил на ноги.

— Вот, полюбуйтесь, государь, на нашего сэра Джона, — объявил ему Кварт, — вчера напился до бесчувствия и сегодня валялся здесь, забыв о чести королевского ратника.

— Так-так-так, — промолвил государь, рассматривая Джона сияющими грустными глазами, — дайте-ка объяснение, сэр, что всё это значит?

— Да, какие объяснения, — примирительно заметил Кварт, — вы только посмотрите на него — он и двух слов сейчас не свяжет.

Действительно, на парня было жалко смотреть. Весь мокрый, с несчастным и совершенно детским выражением лица он стоял, прямо уставившись на короля.

— Отвратительный поступок, — промолвил король.

— Может быть, опять послать его в караул? — осторожно спросил сэр Кварт.

— Нет, я бы предложил что-нибудь получше, — ответил король. — Что если я попрошу вас проходить дополнительные уроки латинского языка, Норемдан?

— Только не это, сир! — вырвалось у Джона. По лицу короля прошла легкая насмешливая тень. — Пошлите меня в караул, в тюрьму, в конюшню, — сам удивляясь своей дерзости, запинаясь, просил витязь. — Я вымою всех лошадей, вычищу все конюшни…

Король отвернулся. Восприняв этот жест как знак непреклонности, сэр Джон продолжал:

— Я вымою большую королевскую конюшню. Отправьте меня туда, сир. Ваш конь будет, словно голубь, если я буду за ним ухаживать!

Видя, что король собирается уходить, он воскликнул в полном отчаянии:

— Я сделаю уборку в нижних казармах гарнизона. Я помою нужник!

— Ну, хорошо, — словно несколько смягчившись, сказал государь, — отправь его в королевские конюшни, Кварт, — пусть он там поработает, а потом видно будет.

Это решение очень обрадовало Джона, поскольку он более всего боялся, что его выгонят из дружины. Видимо, того же боялся и добродушный сэр Кварт. Когда король скрылся из вида, он, насмешливо взглянув на витязя, сказал:

— Повезло тебе на этот раз. Отмазался, зараза!

С этого дня Норемдан водворился в большой конюшне короля, которая находилась довольно далеко от покоев дружины. Он не приходил больше в свои комнаты, а на трапезу в королевских палатах его вечером не звали. Сэр Кварт, конечно, не освободил его от утренней муштры, но после того, как он простаивал урочное время в кавалерийской линии и выполнял установленное количество пролазов под брюхом своего коня на полном скаку, его оставляли в покое.

Его постоянным собеседником был конюх Злат. Он никогда ни с кем не здоровался и на все вопросы отвечал фразой:

— Видать, так вам на роду написано.

Он происходил из славов и говорил по-кольтански очень правильно, но весьма медленно. Единственная тема, которую он считал нужным развивать, касалась объяснения свойств напитков.

— «Сколько всего мы выделяем разных горячительных средств? Несмотря на их великое множество, остановимся на четырех основных, приличных северному краю. (Вино здесь я не рассматриваю как напиток эфемерный и, большей частью, недоступный). Эти четыре важнейшие ступени хмельного пития — я бы даже сказал степени — суть мед, эль, пиво и сикер.

Мед, как светлый, так и потемнее — это суть брага наинежнейшая, приличествующая возрасту как юному, так и вовсе престарелому. Разливается по всем направлениям и составам, она подобна легкому прикосновению некой небесной птахи. Вкусив, подожди, пока разольется волной и рассыплется тонким бисером — не сильно, а слегка по жилам. Если собираешься быть предприимчивым без малейшего отупения в голове, к тому же должен исполнить службу, воспользуйся этим первым средством. Оно тебя укрепит и поддержит в надлежащей веселости.

Тот мед, что потемнее, он может быть настоен на хмелю, но если добавить еще вереск, но лучше без патоки, то и вкус от того будет забористее и действие оного хмельного пития более выражено.

Возьмем эль — смотря какой — но здесь, добрый молодец, должен ты рассудить здраво — это не просто медовуха, но питье с характером. Выбирай эль по своим возможностям. Если ты хочешь и веселость соблюсти, и к хозяйке своей сходить, выбери светло-зеленый. Он хоть и ударит в головушку — да не слишком — разольется он таким огнем — пробежит и затихнет. Тут вторую чарку не бери. Прежде сходи к хозяйке, а довершить можно и потом на досуге, когда все дела переделаны. В доме все в порядке, гумно, скотный двор. Прежде дело — потом выпивка.

Есть эль бархатистый темно-карий — с ним осторожней — это коварная бестия — идет легко, будто ничего сам про себя не думает. Глядь, ан — он в ноги ударил — и висят на тебе гири — по два пуда каждая. Не смущайся, испей лучше еще одну чарку и пережди на сеновале, если после собрался на службу или по какому делу. Этот бархатистый хоть коварный, но не долгий.

Пиво, милый друг, ты принимай с осторожностью, особенно черное. Я бы сравнил его с дубиной, которая ожидает тебя уже после третьего выстрела. Здесь скрыть ты ничего не сможешь. Этот напиток требует предельной открытости и трезвости подхода. Ты знал, на что шел. Сядь с друзьями, закрой дверь и сделай так, чтобы рядом не было женщин. Теперь ты вполне можешь насладиться этим напитком. Оно сначала накинется, как стервятник, и головушка твоя пойдет кругом, а вместе с нею — и всё остальное. Не обращай на это внимания. Ты ведь сам того хотел! Выпей еще, и тебе откроются новые горизонты, о которых ты не имел никакого представления. Потом, несмотря на то, что тебе покажется, будто тебя придавил бурый медведь, можешь принять еще или сделать перерыв. Если же ты тверд головой и доволен своим ростом и после четвертого захода медведя еще не чувствуешь — смешай черное с сикером — это сочетание свалит с ног буйвола.

Если ты полагаешь, что сикер где-то крепче, чем черное пиво, знай — это не так. Послушайся слова, внушенного опытом. Сикер сладок, выразителен, стремителен, питателен, разогревает в мороз, развлекает в жару — всё это так. Но он не обладает ни оттенками черного пива, ни его поразительным действием при сохранении видения больших горизонтов. Сикер, выпитый особливо и в большом количестве, напоминает удар тупой секирой по селезенке, произведенный бездарной рукой. То забвение, которое он дает, не идет ни в какое сравнение с углубленным ступором, получаемым от черного, и с его богатыми красками. Никогда не предпочитай сикер черному! Это может делать только человек, лишенный воображения!»

— Ты зря не включил сюда еще описание вин, — заметил Колумбан. — Помнишь то вино, которое мы пили после посещения аббата Дезидерия?

— Как не помнить? Но если бы ты знал, что это было за вино, ты бы полюбил его еще больше, — ответил я.

Вино это мы попробовали, признаться, в трудное время. Нашу обитель разгромили викинги. Причем мы говорили нашему аббату: «Мол, отче, дадим отпор нечестивцам». Но он запретил и велел прятаться в лесу. Тогда — ранней весной — еды нигде не было. Мы только смогли выкопать из-под снега немного морошки и клюквы и варили с белым мхом такой клейкий кисель. Аббат еще сказал, что «если, — говорит, — братья, вам трудно воздерживаться — пойдите, настреляйте дичи». Кулики на болоте водились во множестве. «Но, что до меня, — говорит, — я в Великий пост скоромного есть не стану. А вы смотрите каждый по своим силам». Никто не пошел на охоту, стали переживать набег налегке. Ели молодую кору, корни. От голода все очень страдали. Потом викинги ушли, и мы вернулись в монастырь. Обитель было не узнать. Только стены церкви стоят да коровник каменный. Все деревянные кельи пожгли, колодец завалили. «Не огорчайтесь, — говорит аббат, — жизнь наладится. Будем жить все вместе в коровнике — это и теплее, и веселее».

В храме прибрались, стали служить. Кельи новые рубить принялись, но было все равно очень голодно. Все исхудали так, что одежда болталась, как на палке. Нашли немного зерен и клубни. За водой ходили в лес на родник. Но аббат говорил: «Потерпите, братья, после Пасхи разговеемся». На Святой пожаловал в нашу обитель аббат Дезидерий с богатыми подарками, хлебом, провизией. Мы к тому времени перебрались в свежесрубленные кельи, а гостя принимали в бывшем коровнике. Поставили там гладкий сосновый стол, на окна гирлянды из веток остролиста сделали. Гость говорит: «Какая у вас тут красота! Вижу, вы новую трапезную отстроили». И просит подать вина.

Тогда наш настоятель идет на кухню и говорит мне — я тогда там помогал: «Наполни водой ведра и отойди в сторонку — посмотри, не сгорел ли каравай в печи». Я ушел ненадолго, а потом вернулся и слышу, вроде как наш аббат заканчивает молитву и последнее благословение произносит. Я вхожу — в ведрах — красное вино. Мне настоятель и говорит: «Вот здесь нам еще вина прислали, понеси-ка в трапезную».

Дезидерий нам еще тогда подарил семисвечник из чистого золота, пожалованный королем. Многие думали, хотя бы частью его воспользоваться, подкупить хлеба, но настоятель не разрешил. Мы в храме золотой семисвечник поставили — такая красота. Там после викингов стены каменные почернели — это не отмылось, — но зато на их фоне семисвечник так и горел. Паломники после удивлялись, говорили, мол «у вас черный храм с золотым семисвечником» — других украшений долгое время не было.

— Я этой истории не знал до конца, — заметил Колумбан.

— Ты ведь пришел в обитель после великого разорения, откуда тебе знать? — ответил я.

Сэр Джон быстро освоился на новом месте. Поначалу Злат не позволял ему ухаживать за лошадьми, но только разрешал прибираться по конюшне и водить коней на реку. Однако, когда юноша прослушал четыре раза к ряду все подробности о хмельном питии, не вмешиваясь и не прерывая, конюх исполнился к нему большим доверием, и Джон стал также чистить коней, задавать им корм и даже седлать для рыцарей. Поскольку Злат не пил ничего, кроме воды, его повествования о напитках не вызывали у Норемдана сочувствия, потому что слова, не подкрепленные делом, весят мало.

Работая в королевской конюшне, сэр Джон сделался позорищем для всего двора. Здесь стояли кони девяти избранных рыцарей, самого короля, военачальников старшей дружины. Каждый день парень для кого-нибудь седлал, водил на перековку, иногда даже чистил в присутствии владельца. Как правило, эти встречи начинались со слов тана или рыцаря: «Ты до сих пор еще здесь, сэр Джон»? Норемдан успел привыкнуть к этому и неизменно отвечал: «Да, милорд, пока здесь. Благодарю вас», — быстро седлал, подводил коня, придерживал стремя. Все рыцари знали в точности, за что сэр Джон отправлен на конюшню и сколько он там уже находится.

Постоянно к нему приходили Эдилд и Гаральд. Они его звали хотя бы иногда приходить в покои младшей дружины, принимать участие в чтении, разных беседах, которые проходили по вечерам в общей зале. Норемдан отвечал уклончиво и только просил Гаральда принести ему из его комнат государево яблоко.

Один раз его пришел навестить весь первый отряд, к которому он принадлежал. Всех привел Меленхейм, показав дорогу в королевские конюшни. Все очень сочувствовали Джону, рассуждая, что он находится на взыскании чрезмерно долго — несопоставимо с его пустяковым проступком. Меленхейму, видимо, проступок сэра Джона не казался пустяком, но он пообещал поговорить о нем с государем.

Норемдан совсем не тяготился своей участью, ему было здесь спокойно. Единственно, что доставляло ему горчайшее страдание, это то, что он всё это время не видел короля; ведь его не приглашали по вечерам в большую трапезную. Государь почему-то не выезжал, и его кони стояли без дела. Сэр Джон часто водил их на реку, а когда его пребывание в конюшнях исчислялось уже парой недель, он стал их ежедневно выезжать, поскольку Эдан не появлялся, и он боялся, что кони застоятся. Всю свою страсть он излил на любимого королевского скакуна Паладина. Про его принадлежность Эдану опальный витязь знал, даже не спрашивая. Он помнил этого прекрасного жеребца с того дня, как приехал в замок.

Конь сиял белой мастью гладкого молочного оттенка. По хребту и особенно на крупе рассыпались маленькие светло-коричневые пятнышки, напоминающие крошки от кекса. Грива и хвост казались более темными с серовато-серебристым блеском. Паладин жил в такой холе после прихода сэра Джона, что все посетители неизменно обращали на него внимание. Он блистал некой сверхъестественной чистотой, хвост и грива были тщательно причесаны. От частых прогулок и купания в реке он выглядел бодрым и горячим. Конь очень привязался к сэру Джону, всегда приветствовал его веселым ржанием и охотно принимал от него ласку, протягивая к нему морду и утыкаясь губами в его руки.

Некоторые досады доставлял лорд Эремхейд Черный. Он выезжал часто, постоянно требовал, чтобы седлал Джон. Любил, чтобы коня дополнительно чистили в его присутствии, и, пока парень всё это выполнял, Эремхейд отпускал обидные шуточки весьма желчного свойства. Правда, к тому моменту, когда граф приучился непременно требовать услуг именно от Джона, хотя в конюшне, кроме Злата, работало несколько помощников, Норемдан настолько был парализован своей тоской по королю, что сделался совершенно бесчувственным.

Приближался день Пятидесятницы. Гаральд приходил рассказывать, как на больших кораблях прибыло иностранное посольство. В Ибернию приплыли три государя дружественных держав: короли Мельхиор, Гаспар и Бальтазар, чьи владения находились на Большой земле. В случае сухопутной военной компании, кольтанское войско должно было проходить через их земли. Красочное описание Гаральда не трогало сэра Джона. Конечно, может быть, он бы хотел посмотреть на корабли и на диковинную свиту черных лучников в белых шапках, которых привез с собой Мельхиор, но желание видеть короля Эдана превосходило все другие мысли и чувства.

VIII. Однажды утром, когда Норемдан только привел Паладина с реки и прохаживался с ним по солнцу, обсушивая ему шерсть и гриву, он увидел на лугу государя, направляющегося к конюшням. Эдан был без свиты и приближался быстрой и легкой походкой. Сердце Джона сильно забилось. Он, стараясь подавить волнение, принялся расчесывать гриву коня своим гребнем. Государь выразил желание выехать и приказал юноше седлать. Дрожащей рукой опальный витязь накинул уздечку, старательно оседлал, вывел коня к королю и взялся за стремя, чтобы придержать. Эдан легко вскочил в седло и посмотрел на него своими веселыми глазами. Этот взгляд словно ударил парня по сердцу, он — сам не зная, как это произошло, — вдруг приник головой к колену государя и заплакал большими беззвучными слезами. Он плакал упоительно, как в детстве, и огромные слезы падали на траву, прокатываясь по нарядному чепраку.

— Ну, полно, полно, мы действительно давно не виделись, я тоже успел соскучиться, но меня задержали дела, — сказал король и положил свою тяжелую руку на голову сэра Джона. Он несколько раз провел по его растрепанным волосам, и в этом прикосновении было столько нежности, что витязь стал плакать еще пуще. — Проедемся вместе, — сказал государь с необыкновенной теплотой в голосе, — возьми любого коня, кроме вороного, а то Эремхейд рассердится.

Сэр Джон взял королевского гнедого, к которому у него была особая слабость. Они выехали за ворота выгона и поскакали в сторону большой дороги, которая шла через поля. Когда они проезжали через овсяное поле, на горизонте показался всадник в богатой одежде.

— Это мой двоюродный брат, — пояснил король. Когда ездок приблизился, Джон увидел, что это высокий светловолосый рыцарь с русой бородой и голубыми глазами. При всем благородстве его внешности, у него не было ни малейшего сходства с королем. Норемдана всегда удивляло, что все близкие родственники государя, которых он знал, не имели с ним сходства. Ни Меленхейм со своим братом, ни принцесса Этальмунда не напоминали короля даже отдаленным образом.

— Здорово, Эдвард, — промолвил король, махнув рукой, — рад тебя видеть. Ты только на сегодня или на всё время?

— Я хотел бы остаться до отъезда посольства, — ответил брат короля. Заметив Джона, он сказал: — Что это ваш оруженосец так плохо одет, государь? Оденьте его получше. Если вас с ним увидит кто-нибудь из иностранцев, не известно, что подумают.

— Учту твое пожелание, — отозвался Эдан. — Ты можешь располагаться в своих покоях, я скоро вернусь, — с этими словами король пустил коня рысью. Норемдан последовал за ним.

— Я не стал объяснять брату, что ты — не мой оруженосец. Думаю, это было бы невежливо, раз он так заинтересовался тобой.

— Да, государь.

— И не думай, будто для тебя возможно подобное. Я собираюсь пригласить на эту должность Эдвина-виночерпия. Он не станет безобразничать и каждый месяц готовить мне новые сюрпризы, ты меня понимаешь?

— Да, государь.

— Такие, как ты, только и могут, что мутить воду и портить виноградник, который они не сажали.

— Да, государь.

— Они подобны облакам, которые бесцельно носятся, не давая ни тени, ни влаги. Ты меня слышишь?

— Да, государь.

— И очень хорошо, что слышишь. Это такие люди, за которыми нужен глаз да глаз, не то они принесут в твои хоромы свои правила и в чужой монастырь собственные уставы.

— Да, мой король.

— Я найду себе оруженосца, который не будет убегать от книги, как от скорпиона, и от полезного научения — как от чумы. Ты следишь за моей мыслью?

— Да, государь.

— Он не будет испытывать терпение каждого с утра до ночи и с ночи до утра, но будет мне помощью и утешением, а не мешком мякины, висящим на шее боевого всадника.

— Да, мой король.

— Он не будет гоняться за призраками, когда у него будет хлеб с моего стола и вино из моей трапезной, он не станет оскорблять моих слуг и требовать после этого для себя изящного обхождения.

— Но я не требовал этого, государь.

— И он не возражает тому, кто старше его вдвое и знает жизнь лучше.

Когда Эдан говорил все это, он смотрел на витязя своими сияющими глазами с таким явным выражением благосклонности, что Джон не знал, чему больше верить, этому ли взгляду или суровым словам. В это время они ехали пшеничным полем, и на горизонте показался другой всадник в роскошной одежде.

— Это мой двоюродный брат, — сказал король.

— Здорово, Эдгар, куда путь держишь?

— К вашему двору, государь, — ответил всадник, замедляя ход. Это был высокий рыцарь со светлой бородой и русыми волосами. — Я хотел бы остаться до окончания приема послов.

— Добро, — отозвался Эдан, — ты можешь отправляться и занимать свои покои, я скоро приеду.

— Сир, простите, что я говорю об этом, — продолжал брат короля, — но ваш оруженосец нуждается в хорошей одежде. Вам неприлично ездить с ним в таком виде.

— Непременно учту твои пожелания, — сказал Эдан и, улыбаясь, взглянул на сэра Джона. Когда всадник ускакал, король проговорил: — Я не собираюсь разуверять его, раз уж он обратил на тебя внимание, но знай, что тебе не бывать моим оруженосцем. Я возьму на эту должность Эдвина-виночерпия после посвящения в рыцари. А ты прежде должен подумать о себе. Поскольку, когда человек бьет своих товарищей и напивается, невзирая на лица в юности, он готовит себе глупую старость и осуждение от внуков.

— Да, государь.

— Учить такого, это то же, что писать вилами по воде и плавать в лодке без дна. Разговаривать с ним — это бросать слова на ветер и ждать у моря погоды. Ты внемлешь или уже заснул?

— Как можно, государь, я слушаю вас.

— Давать такому советы — искушать судьбу, а посылать к нему учителей — это значит заставлять почтенного человека поливать сухой пень.

— Вы имеете в виду отца Дормидонта?

— Конечно. С тех пор, как он стал заниматься с тобой, он похудел на четыре фунта, поскольку твое нерадение побуждает его к покаянной молитве и усиленному посту.

— Я не знал этого, сир.

— А что ты вообще можешь знать, если твоя юность сама возглашает о твоем невежестве? Но, несмотря на это, ты позволяешь себе входить в гнев по каждому пустяку, будто бы ты не отрок, не достигший полного возраста, а умудренный битвами воин, сделавшийся грубым от пролития крови. Всё ли ты понимаешь, сэр Джон Норемдан, сын тана Эгехарта?

— Всё, мой король.

— Но тогда потрудись запомнить, что тот, кто привык лазить в дом через окно и не хочет от этого отстать в юности, он будет всё равно вынужден ходить через дверь, но когда он этому научится, он уже будет посмешищем своих же присных.

— Да, государь.

— Такой не скажет никому «спасибо», но будет подобен бесплодной яблоне, на которую расточены все силы усталого садовника, но безрезультатно.

— Да, государь.

— Хорошо еще, что у этого малолетнего есть время на исправление. Но не обольщайся оно пройдет незаметно, и другого тебе уже никто не даст.

— Да, сир.

В это время на дороге показался новый всадник. Они ехали мимо ржаного поля и остановились.

— Вот, я вижу моего третьего двоюродного брата, — объяснил Эдан. — Здорово, Эдвин! Не к нам ли ты пожаловал?

— К тебе, к тебе, мой король. Надеюсь, ты оставишь меня у себя в доме, пока не уедут гости. Хотел бы посмотреть на чужестранных владык.

— Милости просим, — отозвался Эдан, — проезжай до замка, а там для тебя уже все готово. Прикажи мажордому открыть твои покои и принести из погреба лучшего вина. Оно привезено с Иберийского полуострова и дожидается тебя с прошлой Пасхи. Есть еще отменная телятина и лосось.

Третий брат короля был рыцарь высокого роста с русыми волосами и рыжей бородой. Он говорил, а уста его улыбались. Собравшись ехать, он тронул поводья, но остановился и сказал:

— На кого похож твой оруженосец, Эдан? Или ты потратил все свои деньги на садовые затеи и теперь заставляешь парня сопровождать тебя в этой дерюге. И перестань его бранить, — сказал рыцарь со смехом, заметив яркий румянец на щеках сэра Джона. — Твои наставления уже всем надоели, лучше одень его, как следует, и дай поесть.

— Я учту твои пожелания, любезный брат, — ответил Эдан, обращая к Норемдану свой сияющий взгляд.

Когда брат короля скрылся из вида, Джон ждал, не продолжится ли речь государя дальше. Несмотря на нелицеприятное направление беседы, юноше хотелось бы услышать от него еще что-нибудь, но Эдан замолчал. Они прокатились по окрестностям, заехали на реку и, когда возвращались обратно, устроили скачки наперегонки.

— Вернись теперь к себе, — сказал Эдан, когда они подъезжали к выгону, — приведи себя в порядок и попроси леди Эстель, чтобы она тебя подстригла. Вечером тебе нужно быть в трапезной. Приходи к началу и встань у моего места. Кстати, — после этого приема тебе придется возобновить уроки латинского языка, но этим я займусь сам.

Сэр Джон пошел в свои покои, охваченный непривычными мыслями. Он, конечно, никогда даже не дерзал думать о том, чтобы быть оруженосцем короля. Но, поскольку этим утром тема поднималась неоднократно, он вспомнил, что, в соответствии с древним обычаем, оруженосцем мог быть назначен молодой человек либо из дома Альпи, либо из клана Кирк. Кроме Меленхейма с братом сэр Джон знал только одного близкого родственника короля, которому полагалось это место. Это лорд Персифаль Альпи — племянник государя — еще очень молодой человек, потерявший отца во время битвы при Хилдарсборне. Он почему-то не жил при дворе и не состоял в младшей дружине. По всем канонам он должен был бы считаться наследным принцем, но Джон слышал, что это не так. Двоюродные братья короля не имели детей, поскольку в доме Альпи было принято жениться поздно.

Род Кирков был древним королевским родом, откуда происходили правители королевства Нор еще до объединения всех ибернийских земель, и клан саарских конунгов мог даже оспаривать престолонаследие, чего, однако, не происходило при воцарении династии Альпи. Древнее королевство Нор включало, кроме Саарского полуострова, всю центральную часть страны вплоть до южного берега и простиралось на Большую землю далеко на юг за проливом. В настоящее время от старого королевства остался манор Альпи, к которому с севера примыкало графство Нор. Саарский полуостров считался отдельным государством. Вопреки этому, еще прадед Галахарда не захотел называться королем, но, приняв титул конунга, принес клятву вассальной преданности королю из рода Альпи. Галахард имел шесть сыновей, но ни один из них не мог быть назначен оруженосцем, поскольку четверо происходили от второй жены, а двое других уже сами имели семьи и служили в королевском войске. Эремхейд Черный имел единственную дочь, а старший брат Джона собирался жениться. Из всего этого следовало, что именно сэр Джон имел право на должность оруженосца после лорда Персифаля. Всё это раньше не приходило ему в голову, но теперь предстало с новой силой.

Другой стороной его размышлений, естественно, стало упоминание государя об уроках латинского языка, которые он собирался вести самолично. Норемдан подумал, что он легко может вспомнить, чему его учил отец Дормидонт. Кроме выученных наизусть отрывков из «Галльской войны», представленных в прошедшем, настоящем и будущем времени, он довольно хорошо помнил многие вопросы отца Дормидонта по тексту и варианты ответов на них. Он также сообразил, что отец Дормидонт свою речь строил с тем расчетом, чтобы в ней повторялись одни и те же грамматические конструкции, которые сэр Джон, сам того не ведая, отрабатывал в речи. Ему вспомнилось до восьми таких оборотов. («Можно всё записать в отдельную таблицу и вспомнить на каждый оборот несколько примеров»). Уповая в этом деле на помощь лорда Офира, витязь с нетерпением предвкушал наступление спокойного дня, когда представится возможность сесть и привести все материалы по языку в порядок, чтобы король не считал, будто он совершенно не способен к обучению.

Занятый этими мыслями, он вошел в свои комнаты. Первый, кого он увидел там, был Хвёльви. Сэр Джон, неожиданно для себя, очень обрадовался этому.

— Ты пришел меня навестить или перебрался навсегда? — спросил он его весело.

— Я не мог бы этого решить сам, — сказал юный оруженосец, учтиво вставая со своего места, — но государь повелел опять назначить меня к вам.

Говоря это, Хвёльви был трепетно серьезен, словно боясь упреков со стороны Норемдана. Джон заметил, что парень сильно изменился за это время. Он выглядел повзрослевшим и строгим. В нем, казалось, стало меньше улыбчивости и открытости, но появилась какая-то смиренная твердость.

— Я очень рад, что ты вернулся, — признался Джон, — мне тебя очень не хватало.

— Тогда я принесу обед сюда, сэр, — с готовностью сказал Хвёльви, — трапеза дружины закончилась полчаса назад.

Поев, Норемдан решил сразу идти к ризничему и отложить неприятный визит к леди Эстель на потом. Швейные мастерские находились рядом с лечебницей. Войдя туда, он увидел четырех девушек, раскраивающих что-то на столе, и ризничего. Тот, заметив юношу, в отчаянии опустил руки со складным метром.

— По-моему, он опять вырос! — воскликнул он, обращаясь к кому-то за ширмами. Из-за ширмы появилась леди Эстель с большими ножницами и розовым лоскутком шелка. — Эстель, в этом есть нечто чудовищное, — добавил портной усталым голосом и присел в кресло.

— Вот, поистине точное определение ситуации, — ядовито усмехнулась леди Эстель, — но я не вижу здесь ничего необычного — это очень характерно для этой серпентарно-андроидной породы… Я имела в виду, — это ваша фамильная черта, дорогой сэр Джон.

Портной поплелся в другую комнату и вышел с третьим костюмом Норемдана, изготовленным месяц назад. Он распустил на нем все складки, заложенные на груди и со вздохом стал отпарывать рукава. В это время одна из девушек, в которой Джон признал даму сердца Хвёльви (тот когда-то ее упоминал в одном из своих романтических рассказов), начала снимать с витязя мерку. Когда с этим было покончено, Эстель снова подрезала ему волосы и завила концы щипцами, хотя в этом теперь не было особой необходимости, поскольку волосы сэра Джона с легкой руки кудесницы стали виться сильнее, чем это полагалось им от природы, и держали ту форму, которую она им придала при их первой встрече.

В установленное время сэр Джон нарядный, как павлин, появился в большой королевской трапезной, где уже совершались приготовления к приему посольства. На столах появилась необыкновенная посуда, и вся гридница была увешана зелеными ветками. У столов продолжалась работа по установке драгоценной утвари.

— Скорее сюда! — послышался голос Меленхейма, доносящийся из-за трона.

Джон подошел к королевскому возвышению. За гобеленовыми занавесями слышался шелест передвигаемой мебели и торопливые звуки беспрестанно падающих вещей. Юноша обошел трон и оказался за занавеской в торцовой части зала. Там Меленхейм и Эдвин-виночерпий занимались одновременно тремя различными делами. На широком пюпитре были разложены обрезы тисненой кожи, предназначенные для официальных писем. К ним по временам подбегал Меленхейм с видом встревоженной птицы, не желающей оставить свое гнездо. На полу сидел Эдвин с необычной прической, но в простой шерстяной тунике, подпоясанной, правда, сплошным пластом из бриллиантов и изумрудов, и сшивал на живую нитку какие-то мешки, видимо, принесенные с гумна. Посуда для вина стояла здесь же на полу особо.

— Ну, наконец-то! — воскликнул Меленхейм, вытирая со лба пот. — Эдвин, давай сшивать буду я — у меня получится аккуратнее, а ты пока иди, расставь кубки.

Эдвин схватил поднос с серебряной посудой и выскочил в гридницу.

— Сэр Джон, мы просто зашиваемся — в прямом и переносном смысле, — говорил Меленхейм, быстро орудуя иглой. — Сделайте милость — заполните хотя бы десяток приглашений там на столе. Эти письма должны быть отправлены сегодня — сейчас. — Он бросил свое рукоделье и подбежал к окну. — Гонец еще, слава Богу, во дворе. Он ждет уже около часа! Всё надо ему отдать сегодня.

— Как же писать эти приглашения? — с беспокойством спросил Норемдан.

— Всё очень просто. Текст везде один и тот же. Только не перепутайте: в письмах к дамам обращения везде должны быть разными. Если один раз встречалось: «благородная госпожа, отрада короля и надежда земли сильфов», то другой раз может быть, например: «несравненная госпожа, утешение короля и гордость дома Оримарфа».

— Откуда же мне знать, как называть каждую? — удивился Джон.

— Образец висит над столом. В первой графе — все виды определений к слову «госпожа», во второй указано, чем она является для короля, в третьей — чем она является для своего манора или округа. Вот здесь всё есть. — С этими словами Меленхейм высыпал на стол три бронзовых стила, перья и брусок прессованной сажи, вставленный в серебряный колпачок. — Чернила разведите здесь. Когда будете писать, нажимайте — на коже должен оставаться рельеф. Ну, с Богом! — С этими словами Меленхейм выбежал в трапезную, волоча за собой мешок.

Витязь подошел к пюпитру. На нем стоял кусок пергамента, разделенный на две части. На одной из них было написано:

«Государь соединенного королевства Северной Ибернии кольтанов и августейший конунг герцогства Альпи и суверенного удела Нор, почетный соправитель независимых княжеств Саарского и Диндского и подвластных ему земли Сильфов и юго-восточного округа Пад, просит почтить его вселюбезным посещением в день Пятидесятницы и накануне — на празднике в честь приезда высокого посольства государей южных лесных земель Анитании, Офимании и королевства Дун. Дата».

На другой странице находились три столбца, которые выглядели, приблизительно, так:

Благородная Несравненная Наидостойнейшая Прекрасная Всемилостивейшая Вселюбезная Любезная Лучезарная Благолепная Достохвальная Богохранимая Достопочтенная

Отрада Утешение Радость Веселие Услада Упокоение Светоч Нелицемерная любовь Несомненная приверженность Ревнивая забота Любимое попечение Всегдашнее помышление

Надежда Гордость Упование Оплот Твердыня Крепость Жемчужина Бесценный перл Твердый адамант Наитвердейшая опора Неисповедимое сокровище Беспримерная слава

Джону таблица понравилась. Он даже подумал, — что-нибудь подобное можно составить по латинскому языку. У него был хороший почерк, поскольку он любил красивые вещи и к письму относился, большей частью, как к предмету роскоши. Первые два приглашения он написал унциалом, но потом решил, что шрифт плохо сочетается с орнаментом тиснения. Далее уже писал округлым минускулом. Правда, в некоторых местах он надавил слишком сильно, и замкнутые буквы выпали, поэтому некоторые послания оказались выполненными в ажурной манере.

Когда лорд Меленхейм вернулся, часть писем была закончена.

— Прекрасно, думаю, — всё это можно отправить сейчас. Вы можете очень красиво писать, только сильно нажимаете — вся кожа в дырах. Ну, ничего, уже, как есть. А это что? — воскликнул он, прочитав одно послание. — «Неисповедимая госпожа, наитвердейшая жемчужина короля и беспримерное веселие сильфов». Вы здесь напутали. «Лучезарная опора короля и вселюбезный адамант манора Альпи».

— Ничего не поделаешь, — сказал Эдвин, входя с пустым подносом, — уже времени нет переделывать. Трапезная заполнилась.

— Да, ты прав, — ответил принц и, собрав все приглашения, положил их сэру Джону за пазуху.

— Спуститесь, пожалуйста, вниз и передайте курьеру. И еще — если увидите короля Бальтазара со свитой (он наверняка идет заранее), задержите его.

— Но как? — удивился Джон. Он чувствовал, — его деятельность в этот вечер предполагает довольно широкий круг обязанностей.

— Нет ничего проще, — отозвался Меленхейм, укрепляя мешковину на каких-то гигантских корзинах, — скажите ему, будто вам поручено показать ему новую оранжерею… Это — вместилища для подарков, — пояснил он, заметив недоуменный взгляд Норемдана, устремленный на три корзины, обитые холстом, и одну деревянную бадью, которую втащил Эдвин. — Король Бальтазар — такой толстенький, в маленькой красной шапочке, — прокричал он вслед уходящему витязю.

На лестнице Норемдан увидел короля Бальтазара. Он, не спеша, поднимался по ступенькам. При нем находилась огромная лохматая собака, а следом шли двенадцать отроков с секирами.

— Государь, наш король приветствует вас в его доме и приглашает осмотреть новую оранжерею, которая, без сомнения, вам понравится, — выпалил Джон, придерживая письма, которые начали вываливаться на ковер. Король прекрасно понимал кольтанский язык. Он благосклонно посмотрел на юношу и с улыбкой стал медленно разворачиваться, чтобы изменить направление. Он всё делал чрезвычайно медленно и основательно. Пока он спускался, сэр Джон успел выбежать во двор и вручить письма курьеру. В это время возле входа показался король Мельхиор. Норемдан узнал его, поскольку он был окружен черными лучниками в белых шапках. Витязь подбежал к нему, также приглашая в оранжерею. Пока короли любовались цветами, прошло довольно много времени. Наконец появилась возможность препроводить всех назад в трапезную.

Когда они вошли, все рыцари были в сборе. К государям сразу же подошел мажордом и усадил их за высокий стол во главе гридницы. Норемдан встал возле королевского кресла. Эдан уже находился на своем месте и сердечно приветствовал гостей. За столом на возвышении справа от него сидели иноземные монархи и их свита, слева расположились его двоюродные братья. Эдвин Рыжебородый со всех сторон окружил себя многочисленными закусками и кубками. Рядом с ним было место Меленхейма, сидевшего на своем кресле так, будто бы под столом о его ноги терся дикобраз. Немного поодаль восседал юноша, которого Джон видел впервые.

Его розовое улыбающееся лицо слегка расширялось к низу, и в его выражении присутствовало нечто комическое. Небольшие, немного раскосые голубые глаза контрастировали с крупными и округлыми чертами лица. Тонкие волнистые волосы золотистого оттенка были заправлены за уши. На его нежном подбородке пробивалась кудрявая светлая борода. В его облике доминировала простодушная благожелательность, несмотря на мужественное и мощное сложение.

— Это лорд Персифаль Альпи, — прошептал мажордом, проносясь мимо с огромным цветочным венком, — предложите ему отстегнуть меч, а то он забыл его оставить при входе.

Сэр Джон приблизился и учтиво предложил гостю избавиться от оружия. Лицо лорда Персифаля просияло.

— Да, конечно, благодарю вас, сэр, — промолвил он густым низким голосом и попытался отстегнуть свой меч. При этом его неловкие пальцы запутались в пряжках, он поранил руку и задел рукавом золотой бокал, стоявший с краю. Бокал прыгнул на пол, обливая Норемдана вином. Меч при этом так и не отстегнулся.

— Боже мой! — в испуге воскликнул Персифаль, краснея до корней волос, — я такой неловкий. Простите меня, сэр, я сейчас все исправлю. — С этими словами он поднялся со своего места, но задел ножнами меча зеленый венок, пришпиленный к скатерти. Запутавшись ногой в скатерти, он попытался освободиться. Если бы сэр Джон не подскочил вовремя, и не распутал его, все кубки Эдвина Рыжебородого оказались бы на полу. Норемдан сам отстегнул ему меч, удивляясь, что король, слыша возню и шум со стороны лорда Персифаля, даже не повернулся в эту сторону, словно ничего не происходило.

Торжественная встреча началась с краткого приветствия Эдана. Когда он закончил, слово взял Мельхиор. Он говорил по-латыни довольно долго и величаво в необыкновенно изысканной манере. В это время сэр Джон заметил, что Меленхейм делает ему тайные знаки приблизиться.

— Как только после Мельхиора заговорит Бальтазар, подождите около получаса, а потом подойдите к тому столику и уроните, как бы невзначай, бокал.

— Но зачем? — изумился Джон.

— Так советует мажордом, — с беспокойством ерзая на своем месте, прошептал Меленхейм, — если этого гостя не прервать, все смогут поесть только к четырем часам утра. Бальтазар слишком гордиться своим чистым кольтанским языком, чтобы позволить себе говорить кратко. — Произнеся всё это, принц встал со своего места и с усиленной улыбкой начал принимать от пажей Мельхиора дары, предназначавшиеся Эдану. Он чинно брал каждую вещь, подносил ее королю и потом с величественным видом удалялся за занавеску и возвращался уже без подношения. По большей части, это были тяжелые золотые предметы. Он брал следующий подарок, благодарил пажей поклоном и проделывал всё то же самое с неизменной размеренностью и изяществом. Когда он скрылся за занавеской восьмой раз, сэр Джон решил, что его час настал. Он быстро подошел к маленькому столику с закусками, стоявшему за спиной Эдвина Рыжебородого, и скинул с него небольшую граненую рюмку. Рюмка звонко покатилась по плитам пола. Бальтазар остановился на середине фразы. Как будто ожидая этого условного знака, Эдан с улыбкой обратился к нему с небольшой речью.

— Всё хорошо, — одобрил Меленхейм, — может быть, удастся его немного сократить.

— Неужели всё это приказал государь? — поинтересовался Норемдан.

— Ну, что вы, он слишком хорош для этого. Это всё уловки мажордома.

После высказывания короля Эдана Бальтазар вступил снова.

— Нет, видно, не пошло, — с досадой промолвил принц. Подождем еще немного.

Между тем большой и лохматый пес Бальтазара, видимо, не признававший за собой никакой вассальной зависимости, стал прогуливаться под столами вдали от своего господина. Через некоторое время он нашел лорда Персифаля и с удовольствием обосновался рядом, положив голову ему на колени. Простодушный Персифаль принялся сразу отдавать собаке всю свою еду, захватывая частично закуски Эдвина Рыжебородого. Государь знаком подозвал к себе сэра Джона.

— Будь добр, милый, — сказал он устало, — попытайся отогнать собаку от Перси, а то мой брат Эдвин останется голодным.

Норемдан, учтиво улыбаясь Персифалю, схватил пса своей мощной рукою за ошейник и выволок его незаметно в боковой выход. Поскольку пес сначала упирался, а потом вознамерился выть, сэр Джон замотал ему морду своей шелковой перевязью и прикрутил его к колонне запасным шнурком от арбалета. Не успел он вернуться, как его начал подзывать лорд Меленхейм, делая ему отчаянные знаки под столом. Витязю уже изрядно наскучили его занятия, и ему очень хотелось есть. В самом лучшем положении, как ему казалось, находился Эдвин-виночерпий, который с благостным лицом разливал напитки.

— Подойдите и ущипните сэра Медемонда сзади, — прошептал Меленхейм. Заметив сомнения своего собеседника, он добавил: — Не бойтесь, он не заметит, что это вы, он, по-моему, слишком много выпил.

Джон направился в другой конец трапезной и, ущипнув на ходу огромного сэра Медемонда, вышел в заднюю дверь с озабоченным видом. Сэр Медемонд издал оглушительный, но краткий рев. Король Бальтазар, который всё это время продолжал говорить медленным усыпляющим голосом, в замешательстве остановился. В это время со своего места поднялся Меленхейм и разразился некой приветственно-ответной речью от имени короля. Не останавливаясь, он обратился к королю Гаспару, который молчаливо сидел на другом краю стола с крылом куропатки в руке. Гаспар оставил куропатку и начал свою торжественную речь к Эдану. В это время отроки Бальтазара, которых сэр Джон видел с секирами, стали подходить гурьбой с подарками. Это были, в основном, драгоценные церковные благовония в необыкновенных ларцах и сосудах. Лорд Меленхейм без устали принимал дары, подносил их королю и, видимо, уже складывал их в бадью у входа, поскольку корзины были давно заполнены.

— Я вижу, что ты держишь своего оруженосца в черном теле, государь, — заметил Эдвин Рыжебородый королю, — пусть он поест, наконец.

— Да, угости его, пожалуйста, от твоих замечательных закусок, — промолвил Эдан, — только не давай ему много пить.

Сэр Джон присел на скамью рядом с братом короля, и они за приятной беседой вдвоем незаметно съели одного аппетитного барашка.

Вся церемония встречи заняла около семи часов, потому что после выступления королей началось вручение подарков от самого Эдана его гостям. Затем заиграла веселая музыка, и хор церковных певчих из придворной капеллы исполнил несколько хвалебных гимнов, посвященных лесным державам Анитании, Офимании и королевства Дун. После трапезы некоторые пошли на ночную службу храма Новой Палестины. Сэр Джон хотел помочь Эдвину- виночерпию с уборкой кубков, но в пустеющую трапезную зашел сэр Кварт и велел Джону идти спать, поскольку все конные выступления младшей дружины были назначены на завтра, и воевода считал, что перед мероприятием нужно выспаться.

IX. Следующий день прошел, как во сне. С утра на ристалище малая рать повторяла все свои маневры. Причем витязи старшей дружины вторглись в это же пространство и устроили разминку своих легких пехотинцев — участников предстоящего турнира. Они явились в своем полном составе в количестве сорока человек, не считая командиров. Хотя сэр Кварт пытался их выпроводить, они не уходили. Некоторые из девяти избранных витязей короля пришли смотреть. Десятник Итас, окруженный шестью сыновьями конунга Галахарда, принялся с криками доказывать, что ратники не могут занять луг за замком, поскольку там идут последние приготовления к воинскому празднику, и всё перегорожено палатками и помостами для зрителей. Объезжая пары разминающихся пехотинцев, участники конных трюков не имели возможности пустить лошадей на нужной скорости. В довершение ко всему, лорд Офир, поднимая своего коня на дыбы, сорвался с большой высоты, потому что седлал сам и плохо подтянул подпруги. Он не смог подняться без посторонней помощи и, сопровождаемый вескими определениями сэра Кварта, был унесен в комнаты.

— Сэр Джон, всё сделаешь вместо Офира.

Норемдану ничего не оставалось, как повиноваться. Пока он объезжал толпу чему-то смеющихся рыцарей старшей дружины, сэр Кварт на всё ристалище бранил его за то, что он не помог Офиру седлать.

— Вы противоречите сами себе, — прокричал ему юноша на ходу, вспоминая, что совсем недавно за такую помощь воевода назвал его затычкой во всякой бочке.

— Поговори еще, — отозвался сэр Кварт и погрозил ему пальцем.

— Будете угрожать, — со смехом проговорил Джон, — вам придется пролезать под конем самому.

— Ну, погоди, я доберусь до тебя еще, — ответил воевода, когда сэр Джон, прогарцевав вокруг него, ускакал на другой конец ристалища. Поскольку площадка была запружена народом, он дважды скакал через головы старших витязей.

— Что у тебя за сорванец в дружине? — спросил Кварта второй десятник Мидан, через голову которого Джон перемахнул на своем коне.

— Я просил вас уйти отсюда, — раздраженно заметил сэр Кварт, — вы не захотели, теперь терпите неудобства пехотной толкучки на ипподроме.

С противоположной стороны Дунгар методично разгонялся и на полном скаку стрелял в мишень из лука. Норемдан со своего конца видел, что все выстрелы были очень хорошие. Ему самому не составило труда сделать требуемое, и сэр Кварт остался доволен.

Само выступление началось в полдень. Ратники малой дружины были одеты в одинаковую светлую одежду, но каждому полагались цвета родовой геральдики. Сэр Джон носил перевязь клана Кирков темно-кровяного и пепельно-серого цветов, принятых для турниров. (На боевых щитах эти оттенки заменялись на червлёнь и чернь). Они строем выехали на луг и показывали слаженность кавалерийский действий, пока зрители рассаживались. На балконах балюстрады пестрели дамы, парившие над лугом, как большой цветник. В центре сидели короли и принцесса Этальмунда со свитой, состоящей из членов государственного Совета. Ее детская фигурка в светлом платье странно выделялась среди сонма бородатых рыцарей в яркой тяжелой парче. Над балюстрадой был установлен полотняный навес, покрытый разнообразными вымпелами.

После поединков старшей дружины (гладиус и щит), прошла волнительная скачка от округа диндов. Причем зрители так волновались за судьбу некоторых всадников, что одну из дам вынесли с поля. Конные трюки прошли очень быстро, ненавязчиво и с большим успехом. Особенно всех восхитила меткость Дунгара. Когда началось представление посольству земли сильфов, раздались душераздирающие звуки волынки и цимбалов, и на поле выскочили танцоры в воинской одежде, охваченные неистовством воинственной пляски. В это время Дунгара и сэра Джона пригласили подняться к центральному месту, потому что король Бальтазар захотел рассмотреть их поближе. Он подарил Дунгару в награду за его удаль большой перстень, а Джону сказал в своей замедленной манере:

— Молодой человек, ваше лицо кажется мне знакомым, но я не припомню, где мы встречались, — пока он это говорил, лохматый пес Бальтазара, почуяв Норемдана, с жалостным писком забился под трон.

— Возможно, вы виделись вчера в трапезной, — подсказал Эдан.

— Ах, да, конечно, — вы тот самый ловкий юноша, который спрятал моего барбоса так, что мы долго не могли его найти. Сэр Джон поклонился на это представление и, дождавшись удобного момента, вышел.

Зрелище продолжалось почти полный день, а вечером на лугу начались пляски и игры. Всё это развлекло и развеселило Норемдана. Он опять танцевал с Берегондой и несколькими другими девушками. Ему даже удалось дважды захватить себе красавицу с острова Олосс — золотоволосую племянницу книгини Гудрун, которую он буквально отбил у Энитумбура, а потом у пригожего рыцаря Аманда.

Несмотря на утехи прошедшего дня, последующее торжество полагалось главнейшим. Наступил день Пятидесятницы, и после великолепной службы в храме Новой Палестины был опять прием, который больше напоминал военный Совет. Сэр Джон неизменно присутствовал везде под видом королевского оруженосца. Он так привык за эти дни к этому, что после окончания Совета он решил для себя, — быть в действительности оруженосцем короля — цель его жизни.

В день Большого Совета перед очередным празднованием Норемдану пришло на ум навестить отца Дормидонта. Они давно не виделись. Пока Джон служил при конюшнях, он не ходил на занятия, а на празднике отец Дормидонт не появлялся. Еще месяц назад, когда наступили теплые дни, сэр Джон подумал, что окна кельи пресвитера выходят в сторону ручья и леса, и что по ночам ему, наверное, не дают спать соловьи. Ему казалось, — может быть, Дормидонту тоскливо сидеть в своей голой холодной келье одному и слушать оглушительные трели соловьев во время весенней бессонницы. Юноша много думал о нем, особенно после разговора с королем. Он сходил в поле и нарвал цветов, а потом направился в келью пресвитера с намерением поблагодарить его за уроки и как- то скрасить своим букетом пустоту его жилища.

Он слегка приоткрыл дверь и хотел войти, но увидел отца Дормидонта стоящим на коленях посреди комнаты и погруженным в глубокую молитву. Монах не слышал, как открывалась дверь, и не изменил своей позы, стоя перед аналоем совершенно неподвижно. Лучи солнца лежали на полу ровными узкими полотнищами и высвечивали каким-то ослепительным блеском русые пряди на лбу пресвитера и его длинные ресницы, которые против света казались сделанными из маленьких бликов. Лицо его находилось в тени, поэтому выражение было трудно уловить, но во всей его фигуре запечатлелось такое умиротворение и тишина, что сэр Джон с благоговением неслышно притворил дверь и решил подождать. Он простоял в коридоре у кельи довольно долго, наконец, ему послышался легкий шум и шаги. Он снова открыл дверь и вошел. Солнце заполняло комнату широкими квадратами лучей, разметанными по всему полу, а воздух был наполнен благоуханием государева сада, исходящим от чудесного яблока, подаренного Дормидонту за поединки перед младшей дружиной.

Он встретил своего гостя без удивления. Его лицо выражало спокойствие, а в чертах проступало что-то трогательно детское. Словно не желая нарушать тишины, он заговорил не сразу, но стоял в лучах солнца и смотрел на сэра Джона своими синими глазами, словно бы из какой-то неизвестной сладостной дали. Наконец, он прервал молчание.

— Это мне? — сказал он с едва заметной улыбкой, глядя на полевые цветы.

Норемдан вручил ему букет и сказал, что не приходил, потому что был наказан, а сейчас явился выразить свою благодарность и попросить прощения за все неприятности, доставленные его ленью.

— Не было неприятностей, дитя мое, — ответил отец Дормидонт, — мне не составляло большого труда заниматься с вами, поскольку у вас, безусловно, есть способности к языкам. Я слышал, — государь выразил желание продолжить ваше обучение. Это хорошо. — Видя, что сэр Джон снова рассматривает его прекрасный меч, висящий на стене, он сказал: — Вы можете забрать его прямо сейчас. Посвящение в рыцари состоится, я думаю, сразу после отъезда посольства. Это несколько преждевременно, но государь торопится выступить с войском, поэтому на соблюдение традиций не остается времени. — С этими словами он снял со стены меч, поцеловал клинок и отдал молодому витязю. — Это клинок по имени Авассколл. Он послужил мне верой и правдой, пусть теперь послужит вам.

— Но вы пойдете с нами на войну? — спросил юноша, еще не решаясь принять ценный подарок.

— Да, конечно, но меч мне не понадобится — я служу при лазарете. Полагаю, что государь хотел бы вас назначить своим оруженосцем, — сказал пресвитер, меняя тему разговора, — но это будет не сейчас.

— Откуда вы знаете?

— Мне так кажется. Он с самого начала оказывал вам знаки благоволения, теперь собирается обучать лично. Ваши с ним предки были связаны тесными узами воинской дружбы во многих поколениях. Клан Кирков всегда оказывал самую жертвенную поддержку королям из рода вещих конунгов. Ну, а почему вам не получить назначение при государе прямо сейчас, я думаю, вы об этом догадываетесь.

— Да, — краснея, ответил Джон.

Когда он собирался уже уходить, Дормидонт неожиданно спросил:

— В каких вы отношениях с лордом Эремхейдом Черным? Он, по-моему, тоже оказывает вам знаки внимания.

Норемдан рассказал о танце благого пожелания и недовольстве Эремхейда по поводу того, что Джон при дворе держался Галахарда.

— Меня не очень радуют эти известия. Вы связали себя пусть символическими, но всё же, обязательствами, накладываемыми этим старинным обычаем. Будьте осторожны с Эремхейдом. Он, безусловно, очень благородный человек и предан государю, но он невольно может причинить зло, поскольку ко всему относится со слишком большой страстью. В вас, кстати, это тоже есть, но последствия определяются направлением личности и характера.

Уходя, сэр Джон размышлял об этих последних словах пресвитера. Его удивило, что Дормидонт назвал графа благородным и преданным человеком. Судя по его внешнему виду и привычке к грубым и злым шуткам, он, по мнению Норемдана, мог быть отнесен только к отрицательным персонажам.

Витязь пришел в свои покои и повесил меч рядом со своим местом у камина. Ему казалось, будто вся комната от этого наполнилась каким-то сдержанным светом. Что проку описывать снова дивную стать этого оружия? Вы всё это знаете не хуже меня. Ну, да — сэр Джон не видел клинка краше Авассколла! Он был приятен в руке, хорошего веса, и в его облике сочетались свободная мощь и непередаваемое изящество. Это то, что называется статью у коня, но к оружию это слово иной раз подходит больше.

На следующий день назначалась большая охота. Король Мельхиор пригласил Эдана поискать дичи в тех лесах, которые находились на анитанской земле и лежали на границе государств. Норемдан хорошо знал этот лес и никогда не нуждался в особом разрешении, когда хотел поохотиться. В последние два года он постоянно пересекал границу и отправлялся на роскошные болота короля Мельхиора, наполненные бекасами.

Лес находился на другой стороне пролива, и участники королевской охоты переправлялись, большей частью, не у Круглой пристани, а на пароме, идущем в Вилу. На этом же пароме вместе со всеми отправился и сэр Джон. Когда вдали показался деревянный причал Вилы и знакомые деревья, раскинувшиеся среди старых курганов, у него похолодело под сердцем. Ему не хотелось видеть те места, где он проводил свою беспутную жизнь еще так недавно, но, вместе с тем, странное чувство манило его, и он, не отрываясь, всматривался в полосу берега, чтобы увидеть красные крыши харчевни «Саарская буйволица» и башни большого каменного дома, который четыре месяца назад занимала Кримхильд.

Вскоре все охотники сошли на берег. Здесь их встретили люди тана Эреодульфа, приглашая остановиться у него в замке, поскольку охота должна была продлиться несколько дней. Эдан не захотел уезжать так далеко от леса. Замок Эреодульфа составлял когда-то часть старых пограничных укреплений: длинная крепостная стена шла через донжон Старый Ортан с запада на юго- восток. Проходила через башню Св. Насты, где находилась Круглая пристань, через квадратную башню Вилы и сливалась со стеной треугольной крепости Эреодульфа. Укрепление когда-то продолжалось и дальше к югу от замка тана, и следующая башня в сторону границы называлась Хилдарсборн. В этом месте в нескольких последних битвах полегло много народу. Сама башня и стена были разрушены, и граница сместилась после поражения кольтанов к берегу, поэтому руины донжона Хилдарсборн теперь находились на территории Анитании. Старая кольтанская крепость простиралась еще дальше, описывая эллипс в анитанских лесах, но остатки цитадели здесь были едва заметны: всё зеленело папоротником, а сквозь старые камни проросла малина и молодые осины. За полустершейся границей старой крепости начинались клюквенные болота с огромным количеством дичи.

Решили остановиться в деревне на постоялом дворе, куда собирались отправить кухарей и слуг, чтобы они всё устроили для предстоящего ночлега. Поскольку лучшим домом в деревне считалась гостиница «Саарская буйволица», туда послали десятников Мидана и Итаса с несколькими дружинниками и обозом. Эдвин-виночерпий и сэр Джон тоже обязаны были ехать. С замиранием сердца подъехал Норемдан в числе других всадников к воротам знакомой корчмы. Возле входа суетились работники, и вскоре на крыльце показалась повариха Грета, которой хозяйка доверяла управление домом.

— Милости просим, господа, — приветствовала Грета всадников. При этом она встретилась глазами с сэром Джоном, но к его удивлению, не узнала. Он мог судить об этом по почтительному выражению ее лица, которое застыло на ней, как маска, и было обращено ко всем присутствующим, а значит — и к нему. Он не хотел себя чем-нибудь выдать и, отъехав, спрятался за спины своих товарищей. Но в это время его узнал хозяйский пес по кличке Паршута. Он с радостным лаем устремился к своему бывшему другу и, вскочив на задние лапы, стал к нему ласкаться и, подпрыгивая на высоту стремени, пытался лизать ему руку. Норемдан поприветствовал своего старого приятеля, но собака не унималась.

— Прочь, прочь отсюда, — заторопилась Грета и, переваливаясь, подбежала к коню смущенного витязя. Она уняла пса и снова посмотрела Джону прямо в глаза. — Не обессудьте, благородный сэр рыцарь, пес сегодня сам не свой. Давно не видел столько всадников. «Она меня совсем не узнает, — со смущением думал он, — мы, правда, с ней тогда мало общались».

— Спасибо, хозяюшка, — сказал он, — твой пес здесь не помеха. Покажи-ка нам лучше комнаты для государя и его гостей. Можно на втором этаже, — добавил он, поскольку знал, что там находятся лучшие покои, где всегда останавливались рыцари.

— Вижу, вы знаете нашу харчевню, сударь, — как ни в чем ни бывало продолжала Грета.

Сэр Джон спешился и вместе с Эдвином вошел в знакомый дом. Здесь всё оставалось по-прежнему. Скрипучая лесенка, добротные дубовые столы, покрытые воском, даже старая полка, которую вместе с утварью обрушил на Трувора прошлой весной Норемдан. Посуда на ней, правда, была выставлена другая. «Неужели всё тогда перебили?» — думал он про себя, поднимаясь по певучим ступенькам наверх. Прямо на лестницу выходила дверь его прежней комнаты. Он не удержался и заглянул вовнутрь. Всё казалось тщательно прибранным, но он заметил в углу свой собственный дорожный сундук, где были разложены его старая кожаная перевязь для боевого топора, сумка и его любимый мадбол с одной сорванной струной. Струна тоже лежала здесь, аккуратно свернутая и заложенная в лоскут, который он еще зимой в порыве страсти оторвал от платья Кримхильд и потом хранил у себя как ценную реликвию.

— Мы всё уберем, сэр рыцарь, если эта комната понадобится. Здесь зимой жил один баловень, но куда-то сгинул и больше не возвращался — вот его вещи. Денег он за постой малость не доплатил, ну, да Бог с ним, видно, отец его, наконец, нашел и приказал возвращаться домой. Так ему, видать, не до того было, чтобы еще идти долги отдавать.

— А что, у него строгий отец? — спросил сэр Джон, сильно краснея и с трудом сдерживая волнение.

— Да, говорят, очень суровый человек. Здесь, как этот непутевый исчез прошлой весной, опять приезжали люди его отца. Да я уж их не первый раз видела. Он еще, когда жил здесь постоянно, всё время от них прятался в сарае. Такой шабутной малый, просто страсть, — смеясь, рассказывала Грета.

Норемдана очень занимало то, что он остался должен хозяйке. Кроме того, он хотел бы забрать свою арфу, которую ценила за красоту звучания сама Кримхильд. Он вспомнил также про разбитую посуду и ломал голову, сколько она могла стоить. Наконец он сказал:

— А не продашь ли ты мне эту арфу? Я думаю, что парень уже не вернется, раз уж его до сих пор нет.

— Да, конечно, кому она здесь нужна. Правда, ее хотела взять себе наша знаменитая Кримхильд — великая сказительница из рода Андадидов. Да, да, сударь, — из семьи именно тех скальдов, которых знает весь крещеный мир. И она здесь бывала, даже пела для нас.

— Неужели? — отозвался Джон, и кровь застучала у него в висках, как молот. — Где же она теперь?

— Ну, не всё же ей, сердечной, по простым дворам ходить. Уехала, наверное, в гости к тану Эреодульфу или еще куда. Ее везде приглашали. Так что вы арфу можете взять хоть даром. Здесь никто играть не умеет. Витязь достал из пояса четыре золотых монеты и протянул их Грете.

— Ну, что вы, сэр, — отмахнулась она, — это же целое состояние! Разве стоит этот инструмент столько? Зачем столько платить?

— Считай, — я дарю это тебе за твои прекрасные глаза, — сказал Джон, подмигнув. По лицу Греты пробежала далекая тень. Но она только всплеснула руками и засмеялась.

— Ай, озорник, напомнил мне чем-то хозяина этой арфы. Тоже, бывало, старуху не оставит в покое — вечно выдумает разные шутки.

— Какая же ты старуха? — искренне возразил Норемдан. Грета была еще не старая женщина, очень пышная и миловидная, к чему Джон никак не мог быть равнодушен. — Возьми-ка денежки, и купите с хозяйкой на них красивую посуду, чтобы было из чего потчевать проезжающих рыцарей. — С этими словами он ловко бросил монеты ей за пазуху. Делая вид, что не замечает ее смущения, он стал расспрашивать про другие комнаты. Грета с охотой всё показала и, выслушав пожелания от Эдвина, ушла распоряжаться по хозяйству.

Сэр Джои забрал свой мадбол, прихватив и струну, завернутую в заветный лоскут. Когда дела были закончены, он вернулся к охотникам. Ему не терпелось пойти в лес и забыть все треволнения этого утра. Погода выдалась на удивление погожей, но юноша знал, что и охотиться поехали не в сезон, и время первого выезда неудачное. Надежда оставалась на завтрашнее утро, если встать пораньше. Несмотря на это, он все-таки пошел в лес, оставив Динамита на попечение Хвёльви. Многие поехали в лес верхом, но Норемдан догадывался, что они вернуться пустыми. В этих местах кабаны встречались редко, а стрелять птиц удобнее спешившись. Он взял с собой борзую охотничью собаку Гурию, которая бежала впереди и обыскивала болотные кочки.

Лесные запахи и звуки скоро его успокоили. Он стал спускаться в пойму ручья, высматривая сырые места. Собака подняла несколько птиц, он сделал пару удачных выстрелов. Арбалеты, изобретенные в Кольтане, он не любил: они казались ему уродливыми и шумными. Лук гудением тетивы напоминал ему арфу, и в руках его было приятнее держать — он наполнялся живым трепетом и ни в какое сравнение не шел с мертвой крестовиной арбалета. Сэр Джон стрелял неплохо, и ему в первый же день улыбнулась удача. Он собрал добытых птиц в сетку и решил пройти еще к так называемым Волчьим ямам, выпить воды из родника.

Волчьи ямы представляли собой участок леса на сухих мшистых холмах с глубокими впадинами, покрытыми буреломом. Он знал там одно место со скалистыми прогалинами, выступавшими из-под лишайника, где бил ключ с очень хорошей водой. Единственным недостатком местности оказывалось то, что здесь можно было легко наткнуться на рысь. Эти твари жили там в достаточном количестве, и витязь постоянно смотрел наверх, чтобы заметить пятнистую кошку, если она окажется у него над головой. Вдали он увидел одного из охотников. Подстрелить здесь какую-нибудь дичь было невозможно, поэтому Джона удивила нечаянная встреча. Подойдя ближе, он узнал высокую, худую фигуру Эремхейда Черного. Тот сильно хромал, припадая, как казалось, сразу на обе ноги. Он остановился передохнуть под деревом. В это время сэр Джон заметил рысь, готовящуюся к прыжку. Он кинулся вперед с намерением предотвратить беду, но было поздно. Дикая кошка прянула с ветки прямо на плечи Эремхейду. Еще одно мгновение, и это приключение могло бы иметь даже смертельный исход, однако, Норемдан налетел сзади и схватил рысь за загривок и за морду. Потом он сдавил правой рукой ее пасть, прижимая к шее, и переломил ей хребет.

Граф побледнел и дрожал всем телом. Одежда была разорвана и в крови.

— Как ты смог добыть столько дичи? — сказал он, усмехаясь. — Я видел, что ты стреляешь очень плохо.

— Я знаю места, милорд.

— При случае мне покажешь. А сейчас проводи меня до палатки. Я подвернул ногу и заблудился. Ты встретился очень кстати. — С этими словами он тяжело оперся на плечо Норемдана.

Джон сначала проводил его до родника, а потом кратчайшим путем вывел из леса. Оказалось, палатка Эремхейда стояла поодаль от постоялого двора на лугу за гумном. Он пригласил сэра Джона войти и приказал своим отрокам принести другую одежду и накрыть стол на двоих.

— Отдохни пока у меня и раздели со мной трапезу.

Норемдан поблагодарил, скинул лук и сетку с дичью при входе и сел на приготовленное для него место. Два тщательно причесанных отрока в темно- лиловой шелковой одежде накрыли на стол с молниеносной быстротой, видимо, боясь вызвать гнев своего глафорда. Их служение было настолько слажено и безупречно, что сэр Джон подумал, — такая выправка, видимо, достигнута долгими упражнениями под постоянным страхом расправы. Когда один из них поставил перед гостем серебряный кубок, Эремхейд нахмурился и велел поменять на золотой. Юноша сделал перемену с большой поспешностью, и сэр Джон заметил, что у того дрожат руки.

Другой в это время надевал своему господину новую одежду. У Эремхейда было смуглое и мускулистое тело, а раны, полученные в лесу показались Норемдану в высшей степени нехорошими.

— Не на ту петлю застегиваешь, — сказал Эремхейд с таким выражением, что отрок, побледнев, как полотно, выронил гребень, который держал в другой руке. — Выйди вон, — сказал ему Эремхейд тихо. Юноша, не смея поднять гребень, выбежал в наружное отделение палатки. Граф, словно не желая замечать недоумения гостя по поводу его домашних привычек, принялся есть и наполнил бокалы вином. Сэру Джону вся еда очень понравилась, и он отдал ей должное наравне с хозяином.

— Мне нравится, как ты ешь, — усмехаясь, заметил Эремхейд. Будешь еще вино?

— Нет, благодарю вас, милорд. Боюсь, — и так выпил слишком много.

— Да, видимо, пребывание на конюшне на тебя подействовало благотворно.

Джон, желая переменить тему, сказал:

— Мне кажется, ваши раны нуждаются в некотором внимании. Они очень глубокие и нечистые. В доме моего отца одного нашего генита порвала рысь. Все ссадины загноились, и он лежал в горячке около восьми дней на грани жизни и смерти.

— Прекрасное начало для застольной беседы, — язвительно ответил граф, — что же ты предлагаешь? Я не собираюсь сейчас ехать в замок.

— С вашего позволения, милорд, у меня есть хорошее средство от ран, которое для вас может оказаться особенно действенным.

— Что еще за средство?

— Кровь дракона, — будничным тоном ответил Джон.

— Как?! Она дала ее тебе? Я, сколько ни просил, не получил ни капли. Это лучшее, что может быть для воина из клана Кирк.

— Я могу послать за средством. Еще до вечера мой оруженосец доставит его, и вы убедитесь в его силе.

— Какая все-таки мерзавка эта Эстель! — воскликнул Эремхейд, не обращая внимания на изумление молодого витязя при этом высказывании. — Она тебе нравится? — вдруг он спросил с усмешкой.

— Леди Эстель? Да, она красивая, но с ней неприятно находиться.

— Много ты понимаешь! Мне она тоже нравится, — с мрачностью промолвил Эремхейд, — но это дело вкуса. Что ж, пошли тогда за средством своего пацанёнка.

Сэр Джон выглянул из палатки и сразу увидел Хвёльви, который, думая, что может быть полезен, последовал к жилищу Эремхейда, но, естественно, боялся приблизиться к нему больше, чем на расстояние выстрела. Витязь попросил его отнести на кухню своих птиц и съездить в замок. Поскольку для этого нужно было взять Динамита — а на него Хвёльви всегда смотрел с завистью — мальчик с радостью побежал исполнять поручение. На лугу неподалеку расположились девушки-ризничие с венками. Одна из них считалась дамой сердца Хвёльви, и, когда он собрался уходить, девочка махнула ему вслед цветком и пожелала скорейшего возвращения. Когда Норемдан вернулся в палатку, стол был убран и на ковре расставлены сладости и вино. Эремхейд прилег на подушки. Джон заметил, что его лихорадит.

— Если бы я предложил тебе быть моим оруженосцем? — спросил граф, в упор глядя в глаза собеседнику.

— Благодарю вас за честь, милорд, но мой отец препоручил меня королю и в своем письме написал, чтобы я служил государю, как ему.

— Я знал, что ты скажешь что-нибудь подобное. Прими, кстати, от меня подарок, — с этими словами он снял со своей руки необыкновенный перстень с черным камнем и надел его на руку Норемдану.

— Я не могу принять такой дорогой подарок, — сказал Джон, рассмотрев драгоценность лучше. Это был массивный перстень из белого золота, изображавший миниатюрные виноградные лозы, чудесной выделки. В этой оправе находился камень с огранкой — совершенно черного цвета со странным мерцанием в глубине. Именно этот камень определял цену вещи. Чрезвычайно редкий черный альдамиз, встречавшийся только в земле сильфов. Он менял цвет, в зависимости от обстоятельств жизни, характера и настроения своего владельца. Эти камни обычно считались фамильными драгоценностями, передававшимися по наследству. У матери сэра Джона были альдамизовые серьги синего цвета, подаренные ей к свадьбе бабкой сэра Эгехарта.

— Нет, возьми, я так хочу, — нахмурившись, сказал Эремхейд. Мы же состоим в родстве. Я не стал бы дарить такие вещи посторонним. Кстати, не понимаю, почему бы тебе не послужить сначала мне. Если ты думаешь стать оруженосцем короля, то знай, — на это место уже в августе будет поставлен Эдвин-виночерпий. Уже решено.

— Я знаю, — ответил Джон, — я не думаю быть обязательно оруженосцем короля, я просто хотел бы служить ему.

— А я для тебя не достаточно хорош? — смеясь, спросил Эремхейд.

— Нет, вы хороши в своем роде, — не задумываясь, ответил Джон, — но государь лучше.

— Мне нравится твоя искренность, — весело отозвался Эремхейд, — но я думаю, ты не понимаешь, — служить ему непросто. Ты думаешь, он ограничится только отправкой на конюшню. Ты его плохо знаешь. Он изведет тебя наставлениями, будет требовать невозможного и так привяжет к себе, что просто вынет из тебя сердце. — Тон сказанного был чрезвычайно серьезен.

— Но вы сами преданы ему, — вдруг заметил Джон, — почему же вы не признаете за другими права чувствовать и желать того же?

— Если ты сам это понял, то ты повзрослел раньше возраста, — ответил граф, и на его бледных щеках стал проступать яркий румянец. — Да, я предан ему, — заговорил он с жаром, — потому что по-другому невозможно! Я не могу не любить его. Он во многих вызывает это чувство. Конечно, это характерно для короля из рода вещих конунгов Альпи.

— Этот дар присутствовал у всех? — Поскольку разговор стал склоняться к его любимой теме, Норемдан оживился.

— Нет, далеко нет. Его прадед Эдалитор обладал пророческим даром. Он знал людей и видел будущее, как настоящее. Но исцелять, подобно Эдану, он не мог. Эдалитор так завладевал волей других, что его невозможно было предать. Он порабощал всех.

— Но у нашего государя нет этого, — воскликнул витязь. — Я чувствую, что сам хочу быть с ним. И я это несомненно узнал при нашей первой встрече.

— В этом-то всё и дело! Этим он меня и победил. Я сам страстно желаю быть при нем — никто меня не мог бы принудить. Но всё равно, разве это не рабство? Пусть я сам хочу этого. Но разве я могу не хотеть, не любить его?

— Мне кажется, что в этом нет рабства. Он удерживает не какими-то чарами, а любовью.

— О, да. Она побеждает всё, — иронически протянул Эремхейд и замолчал.

— Если бы ты служил у меня, ты был бы свободен.

— Я и так свободен, — удивился Джон.

— Это ты называешь свободой, если ты не можешь после службы ни повеселиться с друзьями, ни даже поругаться в свое удовольствие.

— Ну, ругаться, может быть, и не обязательно, — неуверенно промолвил Джон, — да и без выпивки тоже можно обойтись, — сказал он с еще большим сомнением в голосе.

Эремхейд, уловив эти ноты, засмеялся громким смехом.

— Да нельзя без нее обойтись, — сказал он с убеждением. — Когда тебе грустно или тоскливо, выпей вина, и всё пройдет. Вино дает и сладость, и забвение. Иногда к нему можно прибегнуть, это лучший друг.

— Я согласен с вами и не сумею возразить. Даже и пытаться не буду — я не силен в риторике или доказательствах. Но что-то мне говорит, что я не всё знаю, и наступит такое время, когда я смогу посмотреть на жизнь иначе.

— А тебе это надо?

— Думаю, да. Когда я поступил на службу сюда, я узнал много нового. И я понял, — я судил обо всём не то что неправильно, а с какой-то своей стороны. Если бы я был уверен, будто другой стороны просто не существует, я был бы спокоен. Но теперь я знаю — эта другая сторона есть, и я не могу быть прежним.

— Философ! Как же ты попался в лапы к Эдану?

— Он привез меня в свой дом и позволил остаться, — сказал Джон, краснея.

— Где же он тебя нашел?

— Я не хотел бы рассказывать об этом, милорд.

— Нетрудно догадаться. Нашел где-нибудь смертельно пьяного и потащил сначала в свой сад, а потом — на уроки латинского. Если бы ты служил у меня, ты бы в праздники мог напиваться до любых пределов, и с латынью никто бы не привязывался.

— Перспектива, конечно, заманчивая, но я всё это уже пробовал, и я не сказал бы, будто это много давало. Что-то в этом, безусловно, было, но сейчас мне гораздо лучше. Латынь, понятно, мне не привычна, но тот, кто пренебрегает знанием языка, отметает от себя все плоды истории, философии и искусства, — тщательно проговорил сэр Джон готовую фразу, уже начиная уставать от разговора.

— Хорошо рассуждаешь! Но оставим это, — словно уловив его настроение, промолвил Эремхейд.

— Государь так молод, — заметил Норемдан, — но он столько знает и про людей и в науках.

— Он старше, чем ты думаешь.

— Ему должно быть около тридцати двух, поскольку он сказал мне, что старше меня в два раза.

— О, это его любимое изречение, только имей в ввиду, он его говорит всем. Когда я был значительно моложе, Эдан выглядел точно так же, как сейчас. И в свое время я слышал, как он говорит Кварту: «Не возражай мне, потому что я в два раза старше тебя и лучше знаю жизнь».

— Да, именно это он говорил и мне. Неужели сэр Кварт ничего ему не ответил?

— Как же, ответил. Но смешался, точно мальчишка, и сказал: «Да, государь».

— И только?

— И только.

Они еще поговорили об Эдане. Для сэра Джона это была самая усладительная тема. Разговорившись, Эремхейд всё больше стал обнаруживать не только преданность, но настоящее пристрастие к государю. Его ироничность куда-то исчезла, и он рассказывал о короле, то и дело заливаясь румянцем и стараясь подбирать нужные и — надо сказать, — прекрасные слова, в которых светился огонь увлеченной захваченной врасплох души. Огонь, который невозможно было скрыть, хотя рассказчик и пытался сделать это.

Уже вечерело, а Хвёльви с лекарством всё не возвращался.

— Твой парень где-то застрял, — заметил Эремхейд, с гримасой боли переворачиваясь на спину. — Когда вернется, выпори его как следует.

— Не могу, — ответил Джон, — он приходится праправнуком эрлу Торину.

— Экая досада! Если хочешь, оставайся на ночь. Здесь места хватит.

Поскольку сэр Джон не хотел возвращаться в поселок из боязни встретить знакомых, он согласился.

Прогулявшись немного за деревней у реки, он, когда стемнело, опять вернулся в палатку к Эремхейду и лег в наружном отделении у входа. Впечатления дня мешали ему заснуть, но едва он начал забываться, его разбудил сначала стон и проклятия Эремхейда, а потом и он сам, поскольку, пробираясь на улицу, он задел Норемдана краем одежды.

— Вам не спится, милорд?

— Да, проклятая кошка. Ты, видимо, был прав. Меня лихорадит, как… — здесь Эремхейд, видимо, опять хотел выругаться, но передумал.

— Если хотите, я поиграю вам на мадболе, чтобы скоротать ночь. Утром, думаю, Хвёльви вернется — наверное, он не успел в замок до подъема мостов.

— Ну, если ты так любезен, валяй, — согласился больной рыцарь и сел на камень у палатки.

Сэр Джон достал из сумки свой старый мадбол, подстроил его немного и привязал сорванную струну. Он решил не петь любовных стихов, хотя знал их много, потому что они травили ему душу. Он решил исполнить несколько сказаний из репертуара Кримхильд. Он не помнил их в точности, но хорошо знал весь план сопровождения и все мелодические фигуры. Саги о героях обычно пелись с импровизацией, нужно было только знать традиционные поэтические обороты и обязательные определения для легендарных витязей и их оружия. Он спел сначала свою любимую лэ «Об отчаянном Гильдерихе Норском», потом «Песнь о смешливом Сноурри и его битве с князем Довмонтом». Далее последовали краткая сага «О ревнивой жене конунга Бёлла» и заплачка «Жалобы и смерть Тристана». Эремхейд, видимо, слушал с удовольствием.

— Мне нравится, что ты так низко забираешь — ты мне напомнил мою юность — мой отец брал в походы скальда Оталда. Он всегда пел на тризнах. У тебя похожий голос. А про сватовство Ивы Дракона знаешь?

— Только по-саарски.

— Я понимаю по-саарски, может, споем?

Эту песнь сэр Джон знал хорошо в нескольких вариантах. Он выбрал второй, где более кратко описывается битва за золотоволосую Асиль, но дается красочное описание свадебного чертога Ивы Дракона и сама сцена сватовства. Когда он дошел до того места, где Ива Дракон спрашивает красавицу, пойдет ли она за него, Эремхейд стал подпевать.

— Ты пойдешь ли за меня
Златоволосая Асиль,
Ты ответишь ли сватам,

Медноволосая Асиль? — пел сэр Джон басом.

— Как ответить мне сватам,
О мой грозный король,
Я не знаю таких слов,

Чтобы им отвечать, — вторил высоким баритоном Эремхейд Черный. —

Все слова мои
Запеклись, как кровь,
Словно кровь моих
Братьев, павших в бою.
— Ты пойдешь ли за меня,
Моя Асиль?
Я и молчаливой горлицей
Тебя возьму.
— Как пойти мне за тебя,
Мой грозный король,
Когда не у кого мне
Благословенья спросить.
Батюшка лежит во чистом поле,
А все витязи его — рядом с ним.
Матушка лежит во глубоком рву,
И все братья ее — рядом с ней.
— Ты пойдешь ли за меня,
Златоволосая Асиль?
Я и бедной сиротой
Тебя возьму.
— Как пойти мне за тебя,
Мой грозный король,
У меня и ризы нет
Под венец идти.
Некому и косу девичью
Мне развить —
Все подруженьки мои
В постылом плену.
— Я и сам одену тебя
В подвенечный наряд,
В подвенечный наряд
Шелку ярого;
Я и сам разовью
Твою косу девичью
Гребнем яхонтовым.
— Мне ли ехать с тобой,
Мой король, под венец:
Нет коней у меня,
Колесницы нет.
-Ты пойди за меня,
Моя Асиль,
Я и сам тебя
Под венец отнесу.
Сядешь ко мне
На горбатый хребет,
На горбатый хребет
С золотой чешуей.
Я одним крылом
Призакрою тебя,
Чтобы ветры Асиль
Не тревожили.
А другим крылом
Высоко полечу,
Полечу за моря
В церковь белую,
Что во граде моем —
Стольном Хольберне
Зодчий Одо
Из мрамора выстроил.
— Не поеду с тобой
В стольный Хольберн-град:
Мне тута-печаль
Сердце застила.
— Отчего ж печаль
Так тебя гнетёт,
Аль не люб тебе
Ива Дракон?
— Уж бы люб ты мне,
Ива король,
Только где рука твоя,
Что меня поведет,
Поведет к алтарю
При народе честном?
— Вот десница моя
Вся в алмазной броне
И с заветном кольцом
На мизинном когте.
— Уж бы люб ты мне,
Ива Дракон,
Только где ж твое
Высоко чело?
Высоко чело,
Чтоб венец возложить?
— Вот мое чело,
Благородный лоб,
Он огнем горит,
Пышет пламенем,
А глаза на нем,
Как два озера —
Как два озера
Лазоревых.
— Люб ты, мил ты мне,
Ива Дракон,
Ива Дракон —
Молодой государь.
Я во очи твои лазоревые
Всю тугу-печаль
Повыплачу.

Постепенно стало светать. Охотники не везде спали. Недалеко был виден костер, возле которого сидели несколько рыцарей и деревенские парни с девушками. Они тихо переговаривались и слушали пение. Наконец из утреннего тумана вынырнул Хвёльви на сером коне.

— Простите, сэр, не успел до поднятия мостов, — отрапортовал он.

Джон взял у него шкатулочку Леди Эстель и передал ее Эремхейду. Тот с интересом осмотрел пузырек и его содержимое.

— Вы можете всё взять себе, — сказал Норемдан.

— Да ты испытывал его в деле?

— Испытывал. Впечатляет, но как-то не по себе.

— Так рассуждать может только юнец, не побывавший ни в одной большой битве, — заметил Эремхейд. — Я немного бы взял для себя, но то, что останется, не вздумай кому-нибудь отдать. Это очень большая ценность. — С этими словами он удалился в свой шатер.

Сэр Джон подсел к костру. Хвёльви, не спавший всю ночь, сразу же заснул, положив голову ему на колени. На следующий день витязь попросил у короля разрешения вернуться в замок, потому что окрестности Вилы нагоняли на него тоску. Он успокоился только тогда, когда они сели с Хвёльви у камина в их любимой комнате и, запивая молоком пирог с сушеными грушами, разговаривали или молчали по своему вкусу.

X. Первое, чем занялся сэр Джон, вернувшись домой, была латынь. Он раздобыл несколько листов хорошего пергамента и записал вопросы по тексту «Галльской войны», какие помнил. Чтобы достичь большей точности, он решил прибегнуть к помощи лорда Офира, лежавшего в своих покоях после падения с коня. Его состояние считалось удовлетворительным, хотя при подъеме у него начиналось головокружение. Леди Эстель велела ему лежать и иногда приходила посмотреть, не нарушает ли юноша предписанный режим. Больному это даже не приходило в голову до тех пор, пока не появился сэр Джон со своим манускриптом. Лорд Офир очень скучал без общества, поскольку все уехали на королевскую охоту, и был очень рад.

Норемдан рассказал про охоту, про то, как государь оценил приграничные леса, кто оказался самым удачливым охотником, и почему король Мельхиор не подстрелил дичи, хоть и старался. Когда тема охоты была исчерпана — а Офир слушал всю эту болтовню с большим интересом — сэр Джон плавно подвел разговор сначала к рассуждениям о скучающем на охоте рыцаре, а потом вплотную подошел к теме читающего на охоте рыцаря. Развив немного этот момент, он достал из-за пазухи свой пергамент и ненавязчиво предложил лорду Офиру несколько вопросов. Тот оживился, поднялся на подушках и стал с усердием помогать приятелю в его попытках восстановить пройденное с отцом Дормидонтом.

Внезапно в комнату вбежал Хвёльви, стоявший до этого в карауле на случай прихода леди Эстель.

— Каве канем! — в полголоса объявил он по-латыни и полез под кровать.

Сэр Джон поспешно спрятался за занавесью. Леди Эстель вошла в комнату, с подозрением огляделась и сказала строго:

— Я слышала здесь некие довольно громкие разговоры.

На ней было шелковое платье нежно-розового цвета, подпоясанное зеленым поясом, а на прекрасно заплетенных и убранных волосах сверкала жемчужная сетка.

— Нет, миледи, — не моргнув глазом, ответил лорд Офир, — я думаю, что разговоры проходят где-то за стеной. По-моему, из поездки вернулся оруженосец сэра Энитумбура; он советовался с конюхом по каким-то вопросам.

Сэр Джон за занавеской мог вполне оценить бесстрастие своего товарища, благообразное поведение которого никогда не допускало мысли, что он способен на такое чисто исполненное враньё. Леди Эстель покачала головой:

— Вам нельзя напрягаться. Лягте, пожалуйста. Если вы будете нарушать режим, вы не успеете поправиться ко дню посвящения в рыцари.

Лорд Офир послушно опустился на подушки, и леди Эстель удалилась. Джон вышел из своего укрытия, а Хвёльви снова занял свой пост у двери в коридор. Стараясь говорить тише, Норемдан изложил свою главную проблему: выявление разных типов грамматических конструкций, которые отец Дормидонт, не называя, отрабатывал с ним на уроках. Лорд Офир без труда по характеру записанных Джоном вопросов смог восстановить весь план обучения. Они внесли четыре основных оборота в особую таблицу, и Офир стал подыскивать примеры, просматривая отрывки из «Галльской войны», принесенные Норемданом. Но тут Хвёльви снова пробежал с предупредительным возгласом и скрылся под скамьей, покрытой ковром. Сэр Джон едва успел спрятаться, как вошла леди Эстель с мокрым полотенцем, предназначенным для больного.

— Вижу, мои увещевания на вас не действуют, — сердито сказала она, заметив на столике «Галльскую войну». — А таким громким басом в этом доме может говорить только Джон Норемдан, которого я сейчас найду и выдворю отсюда, — добавила она и решительно направилась к занавеске. Обнаружив там сэра Джона, она взяла его за ухо и вывела из укрытия, сопровождая всё это тычками и потоками упреков.

— Пощадите, я больше не буду, — с комическим ужасом пробасил витязь с высоты своего роста. Увидев его физиономию, лорд Офир засмеялся неудержимым смехом, зарывшись в подушки, а сэр Джон высвободился от Эстель и пустился наутёк по комнате, спасаясь от ее мокрого полотенца. На бегу он переставлял мебель, преграждая ей путь. Его разгневанная преследовательница перешла в своей брани на кельтский язык, что еще более развеселило лорда Офира, который также по-кельтски пытался походатайствовать за своего друга, бегавшего по комнате и пролезавшего под столами с видом глубочайшего смятения. Когда Эстель проносилась мимо скамьи, где прятался Хвёльви, она была неожиданно остановлена захватом за конец пояса.

— Да здесь еще один! — задыхаясь, вскричала она, выволакивая упирающегося Хвёльви.

— О, только не это, миледи! — воскликнул Норемдан, спеша на помощь. — Этот оруженосец мне слишком дорог, чтобы вы могли с ним так обращаться. Это, можно сказать, — мой талисман, — сказал он, подхватив Хвёльви и в очередной раз ныряя под стол.

— Забирайте свой талисман и вон отсюда! — прокричала ему она.

— Я должен забрать также свои вещи, — отозвался Джон, на бегу закладывая за пазуху «Галльскую войну». Одной рукой он придерживал перекинутого через плечо Хвёльви, а другой схватил маленький столик и загораживался им от леди Эстель, как щитом. Неожиданно он водворил стол на место и, ловко поставив на него ошеломленную кудесницу, устремился к выходу во двор. Пока она слезала со стола, сэр Джон спрыгнул с крыльца и скрылся в переходах нижнего этажа.

Когда они с Хвёльви отдышались, оруженосец веско заметил:

— Теперь просить врачебной помощи нам не придется.

— Это точно, — подтвердил Норемдан. Они пошли в свои комнаты окольным путем через сеновал и конюшни.

Содействие лорда Офира в изучении латинского языка оказалось очень значительным. Несколько дней сэр Джон повторял всё пройденное, причем Хвёльви также оказал ему неоценимую услугу, постоянно задавая ему вопросы по тексту «Галльской войны». Он без устали занимался этим и вечером у камина, и утром, когда приносил воду для бритья, и за обедом. Норемдан был ему благодарен, поскольку Хвёльви довольно хорошо знал язык и при случае вообще мог переходить на латынь в быту.

Наступил день возвращения королевской охоты. Хотя посольство еще находилось в замке, жизнь вошла в обычное русло. С удвоенной силой возобновились тренировки. Предполагалось, что после посвящения в рыцари войско выступит в поход. В замок постепенно начинали съезжаться родственники и домочадцы юношей, составлявших малую дружину, в ожидании торжества посвящения.

В один из жарких июльских дней оруженосец принес Норемдану известие о том, что государь требует его к себе. Джон захватил с собой отрывки «Галльской войны», являвшиеся в последнюю неделю его настольной книгой, и последовал за Хвёльви в покои короля. Когда он увидел государя в кресле у стола и пресвитера Дормидонта, стоящего рядом, он понял, что предстоит экзамен. Хотя он, по видимости, был к нему готов, ему не удавалось преодолеть волнение.

В этой комнате он ранее никогда не бывал. Одна часть помещения представляла собой просторную экседру, окруженную витражными окнами из прозрачных бледно-розовых и золотистых стекол. Внутри было очень светло. Лучи летнего солнца рассыпались радужными каскадом по полу, отделанному светлым деревом. Здесь же находился письменный стол и полупрозрачная сфера из загадочного материала, представляющая карту небесных созвездий. В другой — затемненной части кабинета — стояли резные вместилища для книг и свитков, наполненные рукописями.

Эдан сидел в просторном кресле у окна. На лицо его падала тонкая тень от шелкового экрана на высокой ножке, прикрепленного к книжной полке. В руках он держал большое белое перо, тщательно оттачивал его лезвием и сметал соринки в открытый ящик. Его лицо показалось юноше строгим. Он знаком пригласил Джона приблизиться и произнес приветствие по-латыни. Норемдан ответил ему той учтивой латинской фразой, которой его научил лорд Офир на случай беседы с королем. Офир придавал большое значение этикету и подробно объяснил Джону, какие обращения предусмотрены для рыцарей и их свиты, высокопоставленных клириков, дам и самого государя в случае официальной беседы.

Король, видимо, был удивлен ответом сэра Джона и, отложив перо, обратился к отцу Дормидонту с просьбой начать экзамен. Отец Дормидонт, стараясь говорить четко и выбирая наиболее простые формы высказывания, задал первый общий вопрос по тексту «Галльской войны» Цезаря. Норемдан дал полный ответ с использованием одной из тех конструкций, которым был научен. Привел наизусть уместную, по его мнению, цитату из текста. Пресвитер недоуменно переглянулся с королем, как бы ища у него поддержки, и задал другой вопрос, построенный более сложно и требовавший при ответе применения прошедшего времени несовершенного вида. Джон ответил и на этот вопрос, стараясь произносить чисто, и ясно выговаривая окончания глаголов. Государь оставил свои письменные принадлежности, задвинул ящик стола. Он повернулся к юноше, и сам задал несколько вопросов, а затем предложил пересказать один отрывок своими словами. Норемдан ответил на все вопросы. Потом начал пересказывать снившийся уже ему по ночам текст, части которого Хвёльви еще имел обыкновение предлагать ему за завтраком. Король и пресвитер снова переглянулись, и Эдан сказал, обращаясь по-кольтански к Дормидонту:

— Мне кажется, мой дорогой отче, что твои отзывы о слабом преуспеянии твоего ученика грешат чрезмерной скромностью.

— Я удивлен не менее вашего, государь, — ответил Дормидонт.

— Я конечно знал в тебе максималиста, — продолжал король, — но не предполагал, что это качество доходит до таких степеней.

— Уверяю вас, сир, подобные ответы я слышу от этого юноши впервые.

— Полноте, мой милый Дормидонт, после того, как ты научил несколько лет назад Эдилда Волкодава риторическим фигурам, у меня уже не оставалось сомнений в твоих педагогических возможностях.

— Благодарю вас, государь, — ответил пресвитер, краснея от удовольствия. Сэра Джона удивило выражение искренней радости, освещавшее изнутри все лицо Дормидонта. Он никогда не думал, что этот внешне холодный человек мог придавать значение его учебным успехам или принимать его неудачи близко к сердцу.

Король позволил отцу Дормидонту удалиться и указал витязю место у стола. Здесь был разложен большой лист тонкого пергамента бархатистой выделки — прекраснейший белый пергамент из кожи ягненка, какой только возможно себе представить. Рядом в особом поставце находились две граненые чернильницы. Одна из них — каменная — содержала растертую и разведенную киноварь, а другая — керамическая, проклеенная голубым бисером — темные чернила. Подле лежали измерительные приборы, письменные принадлежности и тонкие кисти. Обилие всех этих инструментов поразило Норемдана. Он с интересом рассматривал маленькое тростниковое стило с разветвленным краем и восковой шишечкой на ручке, разные виды перьев с разнообразной заточкой, рамку с натянутыми струнами для разлиновки страницы, различные ножички и острые спицы для письма и рисования.

— Я обязательно выдам новое задание, — с энтузиазмом сказал Эдан, — но не по «Галльской войне». Лучшее чтение для получения пользы и наслаждения это, конечно же «О небесной иерархии» Дионисия Ареопагита с комментариями Иоанна Эригуэны. Посмотри, как прекрасно сказано: «Материальный свет — равно тот, что природа порождает в небесных пространствах, и тот, что творится на земле с помощью человеческих умений и навыков, оба — суть образы умного света и, прежде всего, самого света Истины». «Imagines sunt intelligibilium luminum, super omnia verae lucis», — задумчиво повторил король и замолчал.

Хотя сэр Джон не разделял его увлечения возвышенными предметами, он тоже был погружен в созерцание, вызванное звучанием голоса государя и сиянием его взгляда на непривычно близком расстоянии. Эдан сидел рядом с ним, одной рукой опираясь на стол, а другой листая манускрипт, озаглавленный «Ареопагитики». Он объяснил смысл нового задания и выразил надежду, что с помощью Хвёльви Норемдан справится с ним не хуже, чем с предыдущим.

— Теперь же я хотел бы показать тебе разные виды письма с тем, дабы твои способности к каллиграфии могли бы усовершенствоваться. Сейчас я напишу ту латинскую фразу, которую ты слышал, одним из видов унциального письма, а ты следи за мной внимательно, чтобы повторить. Сначала «железное письмо» — унциальный шрифт, типа Мигнальгира. В древности создавался металлическим острием на камне. — С этими словами Эдан взял одно костяное стило гладкой и совершенной формы и, обмакнув его в киноварь, изобразил на белом пергаменте жесткие угловатые насечки латинских букв треугольных и ромбовидных очертаний.

Строка словно растворила белую поверхность, и в образовавшиеся прорезы юноша увидел движение большого огня, бегущего по равнине. Через мгновение это видение исчезло, и он снова оказался на поверхности пергамента, как бы рассеченного стройными взаимосвязанными штрихами. Их концы были тонкими и иглистыми, а в середине находились округлые утолщения, напоминающие формы живого стебля. Красота самих букв и той руки, которая их создала, приковали всё внимание восхищенного витязя. Он не мог оторваться от дивной вязи и хотел бы увидеть весь путь ее творения еще раз.

— Теперь еще один вид благородного унциала, — продолжал Эдан, — «каменное письмо», или Лагдагир. Все символы напоминают каменные здания, стоящие обособленно, но всё же образующие тесное единство.

Эдан взял гибкое перо с концом, отточенным в виде маленькой лопатки, и написал часть предыдущей фразы: «super omnia verae lucis» квадратным маслянистым почерком. Буквы сначала контрастно сверкали на пергаменте своей ослепительной чернотой, но потом сквозь них, как сквозь портики античных зданий, проступили необъятные морские пространства и голубая даль, увитая водой, как плющом. Когда видение исчезло, строка выровнялась, словно шеренга воинов, и все члены букв, исполненные твердой определенностью и при этом гибкой нежностью, затрепетали, словно ивовые листья под слабым дуновением речного ветра.

— Такая красота присуща буквам, поскольку в их формах запечатлевается творческая сила слова.

— Я не понимаю этого, государь, — ответил Норемдан, с усилием выходя из своего блаженного состояния.

— Это легко объяснить, — сказал король. — Человек, не владеющий словом, не может и думать, поэтому я бы не относился к языку так легкомысленно, как иные философы, которые дерзают утверждать, будто язык мог придумываться постепенно теми, кто никогда не умел говорить. И что якобы из бессловесной твари человек возвысился до твари словесной простым знакомством с вещами, существующими в природе. Если даже не рассматривать всей сложности устройства всякого языка — наличия в нем абстрактных символов, подобных артиклям или вспомогательным словам, уникальной тонкости различий слов, обозначающих предметы, качества или действия, — но просто взять наименования; даже и тогда мы будем поставлены в тупик загадочностью известных явлений. Предположим, я не хочу пока говорить, но только желаю дать наименования. Посмотри на устройство этих имен, и ты поймешь, что они не могли быть выдуманы постепенно, но органично присущи всякой вещи, как неотъемлемая ее энергия. Также, как ей присуща форма, без которой ничего не существует. Если я называю, я не придумываю от себя, а только выявляю уже заданное.

— Я не знаю, почему имя — это та же форма, государь.

— Имя, подобно форме, имеет глубинную связь с сущностью. Наименование выявляет нечто сокровенное о предмете, называя его. Оно дает даже больше, чем форма, ибо форма обращена лишь к нашим чувствам, но не может себя объяснить. Ее смысл понятен лишь Тому, Кто ее создал. Но едва у вещи появляется имя, форма как Божественная печать больше не безмолвна — она имеет своего глашатая, который доносит необходимое толкование тем, кто самой формы не создавал, но хотел бы насладиться ее красотами вполне.

— Но имена одной и той же вещи в разных языках различаются, как же они могут говорить об одном и том же?

— Если бы ты читал исследования ученых мужей о словах, ты бы знал, что в разных языках существует сходство в отношении корневой основы многих слов. Конечно, корень слова мерцает, точно капля меда на солнце. В нем иногда мягкое и скользкое «л» заменяется на более волевое и мужественное «р», подобно тому, как быстрая рыба, покинув воду, взмывает в воздух, ощетинившись всеми плавниками. Но это та же самая рыба, и мерцание корня не меняет его сущности. Пусть там «т» заменяется на «д», или «б» на «п» — это лишь дыхание жизни, но не изменение ее основы. Сходство словесных корней в языках доказывает лишь то, что когда-то язык был один, и мерцания в нем не являлись так контрастно, как сейчас, и дан он был вместе с умом, а не после него. Отсюда и сделаю вывод: раз высшим формам материального свойствен ум, не существующий без словесной силы, то и вся материя управляется Словом.

— Неужели я могу приказывать стихиям, и они послушают меня?

— Это также возможно, но более обыденный опыт лежит в глубине состава всякой ткани. Текстура воды или листа неоднородна. Вспомни учение Демокрита о маленьких частицах.

— Я не знаком с этим учением, государь.

— Обязательно почитай Аристотеля или Секста Эмпирика с их рассуждениями о Демокрите. Лучше, конечно, обратиться к главному сочинению этого философа к «Великому мирострою», но, боюсь, — оно не переведено на латинский язык.

Всё видимое состоит из мельчайших частиц. Самые тонкие и высокие из них по своим действиям напоминают слово, и при создании своем, внимали повелению Слова с особым тщанием.

— Что же это за высокие частицы?

— О, это умные частицы материи, о коих ты ничего не знаешь, но можешь догадываться, когда получаешь голубые глаза от матери или густые брови от отца; когда тебе достается сила голоса твоей бабушки или быстрота памяти от дяди.

— Неужели всё это переносят эти умные частицы?

— Да, это именно те частицы, которые подобны по своему действию слову — они дают форму, проявляют печать создания. Они же более всего при творении зависели от Слова, они же оказываются и самыми творческими частицами материи. Поверь, ты никогда не проникнешь в их устройство и значение, как, впрочем, и в глубинное значение простых наименований предметов или корней тех же слов. Всё это тайна, но к ней можно прикоснуться. Давай сделаем это с особым старанием. Письмо показало тебе хотя бы отчасти красоту и высокое значение слова, поэтому, я надеюсь, — ты теперь понимаешь, что всякий человек, увлеченный грязной бранью, растлевает жизнь, разрушает ту красоту, которой не понимает, в силу своей грубости, граничащей со святотатством.

— Да, государь.

— Теперь внимательно смотри, как возникает минускул. Это округлое связное письмо многогранно, но я покажу только два прекраснейших вида. Это переливчатый минускул Иолингир и перловидное письмо Перлингир. — С этими словами король Эдан взял со стола тростниковое стило с острым концом и, погрузив его в киноварь, написал третью строчку округлыми буквами, переливающими друг во друга красную влагу, словно маленькие амфоры и кратиры. Сквозь них стала видна богатая и тучная пашня с землей, напоминающей мокрый мак или тяжелые волосы девы из вольного племени диндов. Земля манила к себе и будто говорила: «Прикоснись, погрузись в меня, и ты узнаешь, что такое покой, что такое отдых». По красным жилкам строки прошла испарина, и в воздухе стал чувствоваться запах живых корней и черноземной влаги.

— Наконец, перловидный минускул. Самый изящный и неуловимый.

Эдан набрал на высокое белое перо черную краску и быстрым мелким движением бросил на лист маленькую виноградную лозу с изящными усиками и завитками. Они с шумом распахнулись, и Норемдан увидел ветер, несущийся среди перистых облаков, и розу восьми других ветров, завивающуюся, подобно лилии, попавшей в водоворот.

— Если бы ты освоил эти четыре вида каллиграфии, то можно было бы посчитать, что ты не зря продолжил у меня в доме свое книжное обучение. Начнем с простого. Возьми вон то маленькое черное перо и темными чернилами изобрази прелестную букву «омикрон» в виде небольшого сплюснутого кружка, напоминающего, скорее, семечко люпина.

Эдан написал ниже букву омикрон. Она напоминала живую каплю и сразу поползла куда-то в край страницы.

— Куда ты отправилась, омикрон? — сказал ей Эдан строго. — Займи свое место в начале строки, ведь тебе придется подчиниться некоторой иерархии.

Омикрон послушалась и засеменила к началу строки, где и остановилась, слегка опустив пухлые щеки и накренившись в сторону продолжения письма.

— Попробуй написать другую омикрон немного пониже. Джон взял перо и написал букву «о» в виде маленького кружка.

— Нет, это, конечно, совершенно не то, — остановил его Эдан. — Твоя буква совершенно ровная. В линии нет ни утолщений, ни сужений. Она всегда будет неподвижна, словно колесо телеги, отброшенное от своей оси и всей структуры своего родового подчинения. Так сильно давить на пергамент и создавать такие безликие образы — это убивать буквы. Видишь, как она ошарашена? Она не хочет верить, что ты создал ее такой безжизненной и безобразной. Попробуй еще раз, но постарайся, для начала, варьировать нажим, а, когда росчерк завершится, вздохни слегка верхней частью своей груди, дабы выпустить последний усик завитка на свободу.

Витязь чувствовал, — у него никогда не получится ничего подобного. Всё, что от него требовалось, было для него также невозможно, как плести кружева или низать бисер.

— Государь, я думаю, это искусство слишком высоко для меня. У меня не может получиться ничего, даже отдаленно напоминающее ваше письмо.

— Чтобы я от тебя этого больше никогда не слышал, несносный ленивец, — сказал ему Эдан сурово, — не так уж это трудно, если разобраться.

— По-моему, это очень трудно и совершенно невозможно, — воскликнул юноша с убеждением. — Я даже не представляю себя за этим занятием!

— Ты мне сейчас напомнил Эдилда Волкодава в пору его ранней юности. Конечно, это труднее, чем ругаться поносными словами — всё хорошее трудно. А ты только одно и можешь, что размахивать мечом да дразнить бедняжку Эстель, у которой и без тебя множество дел. Одни игры на уме! Кто только может вытерпеть такое нерадение, подобное камню, лежащему на пути и не желающему сдвинуться ни на йоту. Вот, возьми образец и эти перья и, смотри, разотри нормальные чернила — не жидкие и не прозрачные, а с настоящим интенсивным цветом черного. Никто не помешает тебе упражняться, если ты вообще хочешь чего-нибудь достигнуть в жизни. — С этими словами король вручил Норемдану два пера — большое и совсем тонкое, вправленные в серебряные муфты, и небольшую буковую дощечку, где неким острым инструментом были выжжены четыре каллиграфических образца, необыкновенные по совершенству исполнения.

— Ступай к себе и займись, наконец, делом, чадо. Научись писать букву омикрон и приходи показать, что получилось. — Здесь король встал со своего места.

— Слушаюсь, государь, — ответил Джон.

Ему, конечно, очень не хотелось уходить, но занимать более время короля он не имел никакого права. Он пошел к выходу, задержавшись в дверях, чтобы еще раз посмотреть на Эдана.

— Иди, иди, — махнул ему рукой король, — своими умильными взорами ты меня не разжалобишь.

В лице государя было столько благоволения и ласки, что, казалось, его слова выражают другое: «Приди, приди ко мне, мой свет, душа моя, радость моя, чтобы я мог согреть тебя, уставшего от суровости, окружавшей тебя с детства. Здесь у меня есть место, предназначенное для тебя. Давно ожидал я тебя, давно тосковал, зная, что со своими недоумениями и ошибками ты оставался совсем один на долгое время. Тебя принимаю я в своем доме, но дом твой — я сам; потому что я послужу тебе защитой и ты будешь находиться со мной, как в крепости, как в неприступной твердыни, которой не коснется печать уныния, пока я с тобой. Пока гостишь у меня, не узнаешь усталости или разочарования, потому что я озабочен тобой, увлечен твоим преуспеянием в добром. Милость мою ты узнаешь непосредственно, словно бы передавалась она от сердца к сердцу, как вино, переливаемое из одного кубка в другой. Меня не тревожит то, в чем я упрекаю тебя, нет во мне печали о том, в чем успел я тебя разбранить, потому что я знаю тебя лучше, чем ты сам. Вижу, что твои детские промахи передо мной и моими присными — ничто, поскольку подобное младенчество тебе вообще будет не свойственно, когда ты пойдешь по своей дороге, а не по чужой». Сэр Джон почувствовал, как солнечные лучи, наполнявшие комнату, одевают его мягким коконом, и под ним — он, как младенец под теплым куколем; свиваются лучи блестящим руном зари, а среди них — Млечный путь горит. Мерцает он далекой прохладой, но близким крылом ласкает и улетает, вновь рассыпаясь прекрасным садом. О нем лишь воспоминанье пронеслось — веселое, как виноградная гроздь. «Эдан, ты — лучше всех, ты самый простой и понятный мне сейчас. Оставайся таким всегда, чтобы мне было к кому прибегнуть». Здесь ему показалось, будто он дома с батей со своим в самое лучшее их время. Все его расположения к отцу сильны, томительны и прежние, но будто отец не такой, каким он его знал: он не молчаливый, не суровый, не отгонит, если поищешь у него ласки, но какой-то необыкновенный — и знакомый, и в то же время новый, таинственный, милующий. Он не ждет пока малыш сам подойдет и начнет целовать его руку или упорно заползать ему на колени, когда Эгехарт снимает его прочь и отправляет к матери. Он прижимает его к груди и держит на ней долго-предолго — столько, сколько этого хочется маленькому, а огромной своей рукой придерживает его, словно колыбелью.

Сэр Джон с сожалением открыл дверь, бросая последний взгляд на рассыпанные по полу блики солнечного света и статную фигуру короля в белой одежде, окруженную радужным сиянием.

Когда Норемдан вернулся к себе, первое, что его неприятно поразило, была его старая арфа, привезенная из Вилы. Она показалась ему грязной заплаткой на новой одежде. Чтобы больше никогда ее не видеть и не возвращаться воспоминаниями к тому, с чем она связывалась, Джон отнес ее в музыкальный класс и оставил там в кладовой инструментов. С лоскутом от платья Кримхильд он тоже решил расстаться. Сделать, правда, это было труднее, но он решил, что, хотя Кримхильд и прекраснейшая из женщин и лучше нее он никогда больше не встретит, незачем притягивать к себе воспоминания о ней.

Он бы, не задумываясь, посватался к ней сейчас или позже, если бы знал, где она. Однако не всё желанное возможно, поскольку и искать ее он, находясь на службе короля, не мог и был не уверен, что она примет предложение. Он не сомневался в ее чувствах к нему, но думал, что может не знать особенностей жизни женщин-менестрелей, ведь ему никогда не приходилось слышать об их замужестве. Обдумав всё это, он бросил заветный лоскут в огонь и вышел из комнаты, чтобы не видеть, как он горит.

На подоконнике оружейной витязь устроил себе рабочее место для письма. Здесь обычно царила тишина, наполненная ровным дневным светом, словно кубок — вином. Сюда не долетали звуки из общего зала или гранатового двора, которые улавливались в большой комнате. Слышно было, что делается в конюшнях, в мыльной и на сеновале; но главный шум всегда происходил здесь утром, когда он и сам принимал в нем участие. Джон тщательно приготовил чернила, растерев их весьма тонко, в чём ему содействовал верный Хвёльви. В определенное время он положил каждый день заниматься переводами, заданными государем, и письмом, и решил, что, если даже не достигнет должных результатов, никто не сможет его упрекнуть в бездействии. На подоконнике он установил буковую дощечку с образцами каллиграфии. Там четыре раза была повторена та же фраза о свете Истины, которую государь исполнял в его присутствии. Занятия с королем бывали не чаще одного раза в неделю, и про успехи письма Эдан не спрашивал. Несмотря на это, сэр Джон не мог не признаться себе, что к письму у него есть гораздо больше склонностей и способностей, чем к латинским чтению и переводу. Ему так нравились представленные в образце шрифты, что он иногда их подолгу рассматривал и считал это увлекательным и приятным времяпрепровождением. Занимаясь сам, он писал отдельные слова, точно копируя оригинал, или изображал многократно отдельные буквы. Во время письма Хвёльви иногда зачитывал ему отрывки из «Ареопагитиков», и он, не отрываясь от прописи, пересказывал, отвечал на вопросы или сам учился придумывать и строить фразы. Новое сочинение было написано более сложным языком, чем «Галльская война» и, хотя юношам оно казалось менее интересным, чем записки Цезаря, они так привыкли к своим занятиям, что не оставляли их даже ради игры в мяч.

Букве омикрон уделялось особое внимание. Сэр Джон исписал ею целый лист, но ее физиономия не менялась к лучшему. Ему, правда, удавалось теперь регулировать нажим, и она получалась не вполне однородной, хотя в ее начертании все-таки не было той выразительной грации, которая чувствовалась в надписи образца. Когда Норемдан уже решил, что эта, по-видимости, простая буква явила ему все возможные негативные стороны своего характера и на поверку оказалась самой коварной буквой алфавита, у него кое-что получилось. Одна из многочисленных омикронов, унизывавших строку, точно зерна нескончаемых четок, вышла немного более стройной по силуэту с небольшим хохолком наверху и красивым утолщением на брюшке. Однако не успел он еще отвести перо, как новая буква поползла по странице в неизвестном направлении, ступая, буквально, по головам своих собратьев.

— Куда ты, омикрон? Остановись! — сказал ей изумленный каллиграф.

Но омикрон проигнорировала его возглас и с едва заметным сопением и похрюкиванием скрылась за границей листа.

Сэр Джон побежал к королю со своим пергаментом.

— Государь, — сказал он, входя в покои короля без стука, — посмотрите, что у меня получилось.

Король по обыкновению сидел, читая, за столом. Юноша знал это время его дневных занятий, поэтому не сомневался, что Эдан его примет. Эдан с улыбкой оторвался от своей книги и взял у Норемдана пропись.

— Вот здесь находилась одна похожая буква, государь, — объяснил Джон, — но она куда-то ушла.

Было видно, что на строчке оставалось одно пустое место, причем соседние буквы все стояли с помятыми физиономиями.

— Хорошо, это большой успех, — серьезно сказал Эдан, глядя на щербатую строку. — Она ушла, я думаю, потому, что творение оказалось похожим на своего создателя. Сейчас я ее попробую позвать. — Немного возвысив голос он сказал: — Блуждающая омикрон, выйди на минутку. Я всё равно знаю, где ты прячешься.

Из-за левой границы листа сначала показался узенький хохолок, а потом и вся верхняя часть буквы. Она выглянула, как бы осматриваясь, но, увидев Эдана, снова скрылась за кромкой пергамента.

— Она действительно выглядит неплохо, — заметил король. — Омикрон, перестань прятаться, — сказал он снова, обращаясь к беглянке. — Прошу тебя, оставь эти выкрутасы и займи место, которое для тебя предусмотрел Джон.

Омикрон снова появилась на краю прописи. На этот раз она показалась полностью. Ее округлое брюшко слегка колебалось от порывистых движений. Издав едва слышное пыхтение, она остановилась на полях, видимо, не намереваясь двигаться дальше.

— Что такое? — снова сказал Эдан. — Как тебе не стыдно не слушаться и так испытывать нас своим упрямством. Встань, пожалуйста, на свое место.

Омикрон нехотя поползла к своей прорехе, оставленной в строке, и устроилась недалеко от нее между двух строчек.

— Боюсь, — это самое большее, на что она способна, — сказал Эдан. — На ее воспитание нужно время. Ну, ничего, поздравляю тебя с первым успехом. Продолжай свои занятия сам. Следующий раз принеси примеры Мигнальгира, написанные тобой, мы их разберем отдельно.

Норемдан, ободренный этой встречей, несколько дней писал только Мигнальгиром, и даже сэр Энитумбур — общепризнанный мастер каллиграфии в кругах молодых ратников — выразил положительное мнение о его трудах.

XI. Это спокойное времяпрепровождение вскоре было нарушено приготовлениями к посвящению в рыцари. Воинские учения теперь устраивались также после обеда, и казалось, — целесообразнее спать прямо на ристалище, не снимая доспехов, чтобы не тратить лишних сил и времени. Сэр Кварт напоследок, видимо, решил показать, на что он способен и, намереваясь до посвящения научить всему, требовал невозможного. Никто не роптал, но все старались выдержать этот последний рывок.

Однажды утром, когда ристалище было застлано облаками клубящейся пыли, в которой проходили поединки рукопашного боя, на нем появился сэр Персифаль Альпи — племянник короля. Его высокую фигуру Норемдан заметил сразу, поскольку при его приближении Эдилд Волкодав как раз кинул Джона, применив незнакомый прием. Тот отлетел на десять шагов и, покатившись, врезался в лорда Персифаля. Принц не удержался на ногах и свалился в пыль в своей белой одежде.

— Простите, милорд, — извинился Норемдан.

— Ну, что вы, не стоит извиняться, — добродушно отозвался лорд Песифаль, вставая и отряхиваясь, хотя последнее было бесполезно. — Я сам хотел принять участие в занятиях, поскольку тоже надеюсь быть посвященным в рыцари в начале августа.

К ним подошел сэр Кварт.

— А, Перси! Какими судьбами? Почему не явился на сборы раньше?

— Не позволяли домашние дела, дорогой сэр Кварт, — сказал, улыбаясь, лорд Персифаль. — После смерти отца столько забот, что не принадлежишь себе.

— Понятно, — отозвался воевода, — у тебя ведь еще девять сестер. Всех выдал замуж?

— Пока нет. Оказалось, — это не так просто.

— Ну, ладно, иди тогда хотя бы сейчас сюда. Вон, попроси Гаральда постоять с тобою в паре.

Гаральд Онесвейд вышел на зов сэра Кварта из пыльной тучи, потирая ушиб на шее.

— Вот тебе новый противник, — сказал воевода и скрылся в облаке.

— Да, хорошо, — ответил Онесвейд и, не выходя из того боевого состояния, в которое был погружен, сразу же, ничего не говоря, ударил лорда Персифаля в челюсть.

Тот, благодаря внезапности нападения, опять оказался на земле. Это его, однако, нисколько не огорчило и не смутило. Он вскочил на ноги и вступил в бой. Поскольку сэр Джон с Эдилдом занимались рядом, им были видны подробности поединка. Персифаль обладал значительной ловкостью и силой. После его второго удара противник потерял равновесие, причем лорд подскочил к нему, стал помогать подняться и рассыпался в извинениях. Поскольку подобное повторилось несколько раз, Гаральд стал просить его продолжать поединок без извинений. Но первое оказалось невозможным, поскольку нежные кулаки лорда Перси разбились в кровь после начальных выпадов. В дружине никто не надевал в рукопашном бою перчаток. Руки Персифаля показались Гаральду настолько странными, что он подозвал Эдилда для совещания. Эдилд предложил надеть на правую руку принца кожаный наруч, который слегка прикрывал верхнюю часть кисти. Лорд не возражал, но, не умея завязать на руке шнурков, предоставил это сделать сэру Джону. Пока Джон затягивал завязки на его мягкой совершенно девичьей руке, он беспрестанно говорил, обращаясь то к Норемдану, то к Эдилду, благодарил, улыбался, в общем, вел себя, как ребенок. Онесвейд, устав от разговоров, хотел скрыться с поля боя, но был возвращен на место сэром Квартом.

Поединок продолжился при нем. Несмотря на разбитую губу, из которой кровь лилась буквально рекой, лорд Перифаль продолжал вести с соперником учтивую беседу.

— Перси, помолчи хоть минутку, — окликнул его Кварт, — и направляй удары в голову, а то он разобьет тебя раньше, чем ты выведешь его из строя своими тычками.

— Я не могу ударить человека по лицу, сэр, — улыбаясь, отвечал лорд Перси.

— Это какие-то твои новые выдумки, — ответил Кварт, — делай, как тебе говорят.

— Не могу, сэр, — отозвался лорд, — при всём желании не могу — рука не слушается, даже когда пытаюсь.

— Ох, причудники вы мои, — крякнул воевода, глядя на Перси с выражением матери, следящей за младенцем. — Ну, всё, всё — прекратили, — скомандовал он вскоре, вытирая лорду Персифалю разбитый нос чистой ветошью.

— Посиди там вон на скамеечке, посмотри, что делают другие.

В последнее время особенно в рукопашном бою у сэра Джона стало появляться новое ощущение легкости и какой-то всевозможности. В разгаре схватки он переставал чувствовать боль и хотел только продолжать битву дальше и дальше. Его силы в эти мгновения были напряжены до предела, но он не осознавал этого напряжения. Во всем его теле присутствовало явное ощущение мощи, которому он не мог противостоять. Он с наслаждением отдавался этому чувству силы настолько, что иногда ему казалось, будто его душа не может участвовать в этом, и находится во время битвы в другом месте.

Сэр Кварт тоже заметил в нем эту перемену. Он чаще, чем обычно, подходил смотреть поединки, в которых участвовал Норемдан, иногда останавливал их на самом интересном месте. Если же витязю было не остановиться, что тоже случалось, наготове стоял Хвёльви с ведром холодной воды. По приказу воеводы он окатывал сэра Джона с головы до ног; лишь тогда боец начинал слышать, что ему говорят. Наконец, после того, как Норемдан значительно покалечил на тренировке Конрада Освейга и Дунгара, его стали ставить с Эдилдом Волкодавом, от которого ему сильно доставалось, поэтому с ним он реже впадал в свои неуправляемые состояния.

Кроме учений, нужно было еще подумать о приеме посетителей. Поскольку в замок съезжались родственники всех членов малой дружины, дом короля заполнился гостями. Молодым людям было приказано вести себя за пределами ристалища тихо, регулярно ходить в баню и одеваться опрятно и нарядно. Норемдану опять стала мала его одежда, но он не ходил к ризничему, поскольку боялся показаться на глаза леди Эстель, а встретить ее в швейной мастерской было более, чем возможно. Хвёльви предложил ему, как он сам выразился «простой и элегантный выход». Оруженосец отпорол рукава от всей его ратной одежды и немного распустил и закрепил на ней боковые швы. По его мнению, рукава можно было носить отдельно, свободно пришнурованными к пройме. Он уверял, что таким образом при дворе будут представлены иноземные модные тенденции. Хотя Джон никогда не видел ни у кого таких тенденций, ему пришлось согласиться.

К этому времени внешность его претерпела значительные изменения. В нем уже ничего не оставалось от юноши, приехавшего в королевский дом ранней весной, кроме простодушного выражения на младенчески светлом лице. Он сильно вырос и расширился. Поскольку в высоту он не превышал средних показателей, его фигура казалась приземистой из-за чрезмерной ширины плеч. Во всей его внешности было нечто телячье: гладкий широкий лоб, большие светло-карие широко расставленные глаза, русые брови, красиво соединяющиеся над переносицей пушистой звездочкой.

Совершенно неожиданно ко двору приехал его старший брат Горан, с которым они не виделись более трех лет. Джон заметил его еще со стены, когда прогуливался там вечером с Эдилдом и Гаральдом. Он издалека увидел, как по вересковому полю со стороны земли Нор едет кавалькада всадников в круглых саарских плащах. Он сразу заметил на штандарте свои родовые геральдические цвета червлёнь и чернь. Когда всадники приблизились, он понял, что во главе отряда скачет его старший брат, и что отца нет с ними. Он быстро спустился со стены и подбежал к главным воротам. Кавалькада должна была еще обогнуть крепостную стену и появиться слева из-за башни со стороны Классиса. Прошло около четверти часа, которые показались Норемдану вечностью. Наконец из-за поворота показалось несколько конных рыцарей. Впереди ехал Горан со своим оруженосцем. Джон узнал его по осанистой посадке и характерной мощной фигуре — широкой в плечах и узкой в поясе. Брат был старше его на восемь лет и, как отец, коротко стриг волосы и носил бороду. Джон с замиранием сердца вышел на подъемный мост. Казалось, — всадники заметили его, поскольку Горан пришпорил лошадь, пуская ее в галоп. Приближаясь, он стал спешиваться на ходу. Младший бросился к нему, чтобы поддержать стремя.

— Это я — Джон, — сказал он брату глухо, — ты узнаешь меня?

— Боже мой, конечно, но ты сильно изменился, повзрослел, — ответил брат, обнимая его.

Горан отличался миролюбием, с ним невозможно было поссориться даже при вспыльчивости сэра Джона. Он постоянно защищал младшего брата перед отцом и никогда его ни в чем не осуждал. Джон любил его, но отношения с братом в доме отца отравляла ревность, к которой младший был склонен в высшей степени. Он всегда завидовал — не мог простить брату того, что отец относится к нему ровно, проводит с ним много времени и советуется по важным вопросам[2].

На подъемный мост вышли другие встречающие — конунг Галахард с сыновьями и мажордом с целой толпой отроков, обязанных позаботиться о лошадях и показать гостям комнаты. Младший Норемдан пошел вместе с братом, чтобы рассказать ему о планировке замка и посмотреть, как устроили домочадцев; им были отведены роскошные покои на втором этаже в северо- западном крыле. Джон сам помог брату снять оружие и расстегнуть ремни поддоспешника. Он сбегал за вином в трапезную, принес еду, а потом воду для умывания; хотел, чтобы все отдохнули с дороги, поэтому боялся задерживаться с разговорами. Однако Горан, казалось, не мог насмотреться на младшего, не хотел отпускать его от себя и стал расспрашивать о службе. Юноша постарался передать основное наиболее кратко и правдиво; упомянул еще о возможности переговорить с воеводами.

То, что за это время младший дважды подвергался взысканию, Горана нисколько не удивило, он только поинтересовался, всё ли он выполнял в соответствии с приказом и не перечил ли начальству. Сэр Джон чувствовал, — он хочет сказать больше. Может быть, дать совет или сделать замечание, но сдерживается. Это его очень огорчило, но он понимал манеру старшего брата в вышней степени. Горан усвоил себе такой стиль поведения уже давно, зная, что сэр Джон ни от кого не терпит нравоучений, и намеренно не заводил речи об отце, дожидаясь, когда младший брат сам спросит о чем-нибудь.

— Отец и мать здоровы? — наконец спросил сэр Джон.

— Да, слава Богу.

Водворилось неловкое молчание.

— Отец ничего не приказывал мне передать?

— Нет, ничего. Ты ведь сам не писал ему, не рассказывал о своей жизни. Он не знает, как ты к нему относишься.

— Да, я понимаю. Но это он послал тебя сюда, или ты сам собрался?

— Нет, я поехал сам, узнав из письма государя, что твое посвящение в рыцари состоится в августе. Кроме того, я и так был обязан приехать, поскольку мои люди идут в военный поход в этот раз в составе дружины Галахарда.

— Понятно. Но отец не отговаривал тебя ехать?

— Нет, конечно. Ты же его знаешь. Он, по возможности, старается ни во что не вмешиваться.

— Ну, а мама?

— Матушка просила тебе передать, чтобы ты верно служил королю и не имел привычки пить много вина.

— Она прямо так и сказала?

— Да, это ее собственные слова. Еще она просила меня благословить тебя вместо отца.

— Но отец не посылает мне своего благословения?

— Не думай об этом. Что это обсуждать? Пусть будет, как есть. Пока человек жив, он может всё поправить.

— Прости меня, брат.

— За что же?

— За всё. Я очень виноват перед тобой … перед всеми.

— Ты бы написал матери.

— Я не могу этого сделать из-за стыда. У меня не найдется для нее никаких слов. Передай ей только, что я считаю себя недостойным ее.

— Хорошо, пусть будет, как ты хочешь. Что ж, подойдешь под благословение? — спросил Горан, вставая со своего места.

Сэр Джон приблизился к брату, и Горан перекрестил его один раз. Джон поцеловал его руку, желая уйти.

— Подожди, пока я переоденусь, и представь меня своим воеводам. Я хотел бы с ними поговорить.

Сэр Джон подумал, что, возможно, отец тоже хотел бы знать мнение начальников о его службе. Может быть, он даже велел Горану их расспросить, но он не решился снова спрашивать об отце и опустился на скамью у двери в ожидании брата.

— У тебя какие-то смешные рукава на дублете, — заметил Горан. — Видно, тебе их оторвали в свалке, и ты теперь вынужден прибинтовывать их к плечам?

Сэр Джон рассказал о своих недоразумениях с леди Эстель и про напряженные отношения, установившиеся с ризничим в начале мая. Горан всему этому очень посмеялся. Когда он смеялся, то особенно сильно напоминал отца. У него также поднималась одна бровь, и слегка краснели уши, как у тана Эгехарта.

— Возьми мою одежду, — сказал он и приказал слугам достать из сундука несколько вещей.

Младший обрадовался этому предложению, и, когда пришло время идти к сэру Кварту, Джон был одет в просторную и добротную одежду домашней выделки. Полотняная камиза и куртка были вышиты рукой его матери. У них дома носили насыщенные, но темные цвета, в отличие от светлых и ярких королевских расцветок. Джон показал брату покои сэра Кварта, находившиеся в этом же крыле, но не вошел с ним туда, предпочитая ждать на улице. Через довольно продолжительное время Горан вернулся, сопровождаемый по лестнице Меленхеймом.

— Сэр Кварт тебя хвалил, — сказал старший брат, когда они остались одни, — и лорд Меленхейм очень высокого мнения о твоих воинских способностях. — Как бы предугадывая тайную мысль Джона, он добавил: — Я всё передам отцу.

Братья расстались только поздним вечером. Когда Норемдан вернулся к себе, на сердце его было спокойно, и ему стало казаться, что жизнь его наладилась, и дальше всё пойдет только к лучшему.

На следующий день ко двору прибыли сильфы. Шествие стало видно из окон замка с раннего утра. Часть гостей ехала морем, и, когда солнце поднялось над горизонтом, к Классису пристала ладья Торина Старого, а у стен его уже ждали младшие домочадцы в повозках и верхом. Сильфийские гости сначала собрались перед главными воротами, и лишь тогда, когда последние повозки и всадники достигли входа, стали обнаруживать намерение торжественно войти в королевский замок. С этим промедлением встречающим со стороны короля пришлось смириться. Они около часа ждали на стенах, потом столько же во дворе, стоя там со всеми отроками и невысказанными приветственными речами. Сильфы тоже стояли, но снаружи, не проявляя никаких признаков спешки или беспокойства.

Наконец, во двор спустился король Эдан со своей свитой, чтобы встретить дорогого гостя, но и ему пришлось стоять в воротах около получаса, ожидая, когда из ладьи выйдут сначала сыновья Торина с подарками, потом правнуки со свитками приветствий от всех клановых вождей, а потом внуки, несущие самого Торина в открытых носилках. Женщины прибыли особо в отдельном корабле. Их выгрузка осуществлялась вручную: каждую выносили из ладьи на руках, начиная от престарелой сестры Торина Атиниры, напоминавшей маленькую восковую куклу с неподвижными голубыми глазами, и — заканчивая тремя младенцами пяти или шести лет — пра-праправнучками, наряженными в высокие головные уборы и платья со шлейфами. Когда на берег вышли внуки Торина Старого, несущие на плечах трон со своим величественным дедом, на стенах замка особые воины затрубили в рога и забили мечами в щиты.

Трон Торина опустили на землю, он медленно сошел с него, и, опираясь на плечо мальчика — видимо, праправнука — направился к королю. Не доходя до него, он, однако, остановился и по обычаю сильфов начал вставать на одно колено, опираясь одной рукой на обнаженный меч, а другой — на голову отрока. Эдан, зная обычай, не приближался и не останавливал эрла, ожидая, когда он с довольно приличного расстояния выразит знаками свою приверженность королевскому дому, воздевая троекратно меч рукоятью вверх. Когда это было исполнено, праправнук Торина, оставив своего пращура стоять в коленопреклоненной позе на прибрежных камнях, медленной поступью направился к Эдану и произнес от имени эрла древнее клятвенное уверение в преданности на старо-сильфийском языке. Помолчав минуты три, — при этом король и его свита также хранили молчание — мальчик повторил то же уверение на древне-кольтанском. После не менее протяженной паузы Эдан произнес традиционный ответ на том же языке нараспев, выделяя голосом рифмованные окончания строк. Затем братья короля и лорд Персифаль отделились от королевской свиты и, приблизившись к Торину, который всё это время стоял, приклонив колени среди гальки, помогли ему подняться и подвели к королю. Эдан и Торин обнялись, целуясь в плечо по обычаю кольтанов. В это время из сильфийской лодки раздались пронзительные звуки волынки и цимбал, и оттуда повалили домочадцы эрла, одетые в домотканые хламиды бледно-бежевого цвета.

Сэра Джона, стоящего вместе с братом среди воинов Галахарда, удивило, что все сильфы, кроме детей, одеты в одежды, напоминающие дерюги: либо шерстяные короткие туники цвета пыли на отроках, либо длинные льняные одеяния, наподобие далматика, окрашенные луковой или дубовой корой, которые носили совершеннолетние члены рода. Старейшины были облачены в просторные плащи, связанные из крученой овечьей шерсти и задрапированные по образу античных гиматиев. К этому костюму прилагалось оружие в простых кожаных чехлах и сверх-драгоценные пояса, оплечья и диадемы.

На поясах сильфов блистало такое количество алмазов и изумрудов, какого сэр Джон не видел никогда. Он, правда, в детстве ездил вместе с отцом поздравлять Торина с его стосемидесятилетием в Иабад — столицу сильфов — но от той поездки ему запомнилось очень мало, потому что еще в самом начале пути он был наказан и ехал не верхом рядом с отцом, а в крытой повозке вместе с матерью. После прибытия, его из-за малолетства не взяли на торжественный прием, хотя он и видел Торина во время трапезы. Всё время пребывания отца в Иабаде он играл на заднем дворе дворца с младшими отроками в орлянку.

Поскольку участие в сильфийской церемонии предполагало наличие большого количества свободного времени, в стоящей без дела свите, а потом и дружине, началось тихое, но подробное обсуждение гостей. Из этих разговоров сэр Джон узнал, что Торину исполнилось сто семьдесят девять лет, и что государь очень привязан к нему, так как, будучи его сверстником, воспитывался, играл и обучался с ним в доме его отца Арферойма Мудрого в Иабаде до своего совершеннолетия. Эрла и короля с тех пор связывала тесная дружба, и Торин всегда посылал своих детей, а потом внуков ко двору Эдана. У короля на службе находилась избранная дружина сильфов, составленная исключительно из воинов клана Оо, к которому относился сам Торин и его внучатая племянница Хантасин, служившая воеводой в старшей дружине.

После окончания церемонии приема, часть гостей отправилась в охотничий дом графа Норского через выжженную викингами пустошь, поскольку они не помещались в королевском замке. Торин и его приближенные заняли все покои короля. Полагая, будто на этом официальная часть дня закончилась, сэр Джон отправился на половину младшей дружины. Каково же было его удивление, когда он увидел, что весь общий зал заполнен сильфами, которые сидели и стояли повсюду, занимая даже огороженную площадку для игры в мяч. Из-за цвета их одежд вся комната напоминала некое великое пристанище ночных мотыльков или моли, среди которого там и тут мерцали яркими всполохами бриллианты и сапфиры.

Оказалось, — вся эта делегация явилась вместе с Торином навестить его любимого правнука Эдвина-виночерпия. Не решаясь пройти в свои комнаты, сэр Джон остановился у окна и увидел, что несколько сильфов расположились еще во дворе под гранатовыми деревьями. Через некоторое время из двери показался юный Эдвин с порозовевшими щеками и туманным взглядом. Рядом с ним выступал с суровым видом Торин и несколько его ближайших домочадцев. Торин, видимо, расспрашивал Эдвина о его жизни при дворе и его воинских успехах. Всё сонмище устремилось в покои сэра Кварта. Джон с облегчением отправился в свои комнаты, надеясь немного отдохнуть от тяжелых утренних мероприятий, занявшись своим конем. Однако при входе его встретил бледный, как полотно, Хвёльви, одетый в серую короткую тунику и подпоясанный кушаком из белых изумрудов, покрывавших его живот и часть груди, наподобие кольчуги. На голове его был обруч из чистого золота. Он дрожал всем телом.

— После посещения сэра Кварта и лорда Меленхейма прапрадедушка придет сюда, — сказал он слабым голосом и умоляюще посмотрел на Джона.

— Это еще зачем? — с беспокойством спросил Норемдан.

— Он захочет узнать, хорошо ли я выполнял при вас обязанности оруженосца.

Сэр Джон совсем забыл, что Хвёльви — племянник Эдвина-виночерпия, конечно же, состоял в родстве с Торином Старым и принадлежал к тому же клану Оо. «Вот незадача», — подумал витязь.

— Что же я должен делать? — нерешительно спросил он своего оруженосца.

— Прапрадедушка сам задаст вам вопросы, сэр. И вы просто должны будете на них ответить, — сказал Хвёльви упавшим голосом.

Они оба сели у потухшего камина и погрузились в томительное ожидание. Не прошло и трех часов, как со стороны лоджии раздался шум шагов. Хвёльви поднялся со своего места с суровостью жертвы, готовой ко всему. В залу вступили сначала отроки, а потом Торин, опиравшийся на плечо одного из младших родственников. За ним следовали другие домочадцы, среди которых было немало женщин. Поскольку посадить всех гостей не представлялось возможным, сэр Джон встал со своего кресла, предоставляя своим посетителям выбирать для себя место, в соответствии со своими обычаями. Надеясь, что эрл всё же сядет, он немного подвинул в его сторону большую скамью. Однако Торин остался стоять среди комнаты и обратился к витязю так:

Эрл Торин: Здравствуй, благородный сын Эгехарта Норемданского из доблестного клана Кирк, пусть дорога твоей юности озарится светом воинского преуспеяния и славы — для чести твоих родителей и утешения твоих детей.

Норемдан: Будь бодр и здрав на долгие годы, о эрл великой Земли Сильфов, Торин, сын Арферойма Мудрого, наследник славы воинственного рода Оо.

Э. Тор.: Явился я с одной лишь целью,

И цель сия — не может быть порицаема

Ни за неуместное новшество,

Ни за неподобание.

Нор.: Нет и мысли у меня,

Чтобы цель твоя была неподобной,

Или порицаемой — но благородство ее

Мне известно. — И правомерность ее

Мне очевидна, хоть я лишь

О ее значении — догадываюсь.

Не откроешь ли ты мне,

О эрл Земли Сильфов,

Причину той чести,

Которую имею я —

Младший сын моего отца —

Удостоившись твоего прихода

В столь подходящий момент

Этих суток?

Домочадцы: Ответь ему обстоятельно, — Эрл Торин,

Его внешность и учтивая речь — показывает,

Что он достоин этого.

Э.Тор.: Пришел я к тебе, добрый витязь,

Не для того, — чтобы только занять твое время,

И не затем, — чтобы лишь представить моих домочадцев,

Поскольку к роду славных Кирков — они не безразличны,

И к вассалам конунга Галахарда — не равнодушны.

Но появился я здесь,

Имея в виду одно,

И пришел к тебе,

Помышляя единую мысль:

Не поведаешь ли ты мне,

Сын Эгехарта,

Не расскажешь ли ты,

Отрасль Норемданова,

О моем пра-правнуке Хвёльви Эмильвийском,

О сыне правнука моего —

Ведлимонда Поэта?

Нор.: Что же хочешь слышать ты,

О, слава Земли Сильфов?

О чем же вопрошаешь ты,

О, Торин, — гроза варягов и ардов?

Что желаешь узнать

О пра-правнуке Хвёльви,

Что я должен поведать

Твоему благородному величию?

Э. Тор.: Расскажи, как проходил он

Здесь служение свое,

Как исполнял он пред тобою

Всё, что подобало ему.

Домоч.: О, ответь ему обстоятельно,

Доблестный Норемдан,

Он со вниманием внемлет тебе,

Молодой Кирк.

Э. Т.: Поднимался ли твой

Оруженосец с зарей

И будил ли тебя вовремя

Для ратного труда?

Не лежал ли он на подстилке

До вторых петухов

И не пренебрегал ли возможностью

Обрадовать твое лицо свежей водой?

Н.: О, нет, — мне не в чем его упрекнуть.

Он вставал с зарей

До первых петухов

И бежал проворной ногой

В хозяйственный двор,

Приносил оттуда

Ключевой воды,

Доставляя ее с быстротой,

Приличной птенцу орла.

Он будил меня

Упорною рукой,

Не отходя до тех пор,

Пока не вскакивал я,

Усердьем его

Пробужденный вполне.

Всё исполнил прекрасно — и более того:

Он заранее знал

Расписание дня,

Всё докладывал в точности,

Что повелел государь.

Э.Т.: А скажи-ка нам,

Молодой Норемдан,

Слава саар

И гордость твоего отца,

Подавал ли Хвёльви —

Наследник Эмильвы —

Тебе чистый рушник

И гребень тонкой работы,

Надевал ли тщательно

Льняную камизу,

Не забывая

Про нарукавные завязки?

Помогал ли

Облачиться и далее,

Легко затягивая

Все ремни поддоспешника?

Или, может быть,

Этот Хвёльви —

Сын правнука моего —

Ведлимонда Поэта,

Вечно не знал,

Где разбросаны все вещи,

И часами искал

Щербатый гребень,

А потом с насмешкой

Грязною тряпицей

Утирал чело

Своего господина?

Может быть,

Он рваную сорочку,

Разорённую мечом

Во время схватки,

Не спешил

Скорей нести в починку,

Но напяливал

Небрежною рукою

Прямо гак —

С прорехами, ремками?

Н.: О, нет, — мне не в чем его упрекнуть.

Он все вещи держал

В образцовом порядке

И всегда знал,

Где рушник, а где — гребень.

Все ремни он стягивал

Столь мощною рукою,

Что не нужен был мне

Ни корсет, ни пояс.

В поле выходил я

В чистой камизе,

Мастерски заштопанной

Во всех местах надежной нитью.

Всё исполнил прекрасно — и более того:

Всю одежду мою

Он носил провеять,

Каждый день

Вытряхивал на солнце,

А потом

Сухим лаванды цветом

Шерстяные туники осыпал.

Дцы: Нам приятно слышать

Такой отзыв,

Но ответь еще

На два вопроса.

Э. Т.: О, ответствуй нам скорее,

Добрый витязь,

Хорошо ли был почищен

Славный меч

Отборною мякиной

И речным песком?

И была ль секира

Заточена вполне,

На покрытии щита

Лоснился ли тюлений жир?

Не бросал ли Хвёльви —

Наследник Эмильвы —

Кровавый клинок

В кладовку, не глядя,

А потом с раздраженьем

Приклеенный к ножнам

Не тянул ли его при тебе

С громким проклятьем?

Может быть,

Он бранною секирой

Сначала колол

Дрова для растопки,

А когда ты спрашивал,

Почему она такая тупая,

Отвечал, что так и было,

Голосом неробким.

Доставал ли

Бальзам целебный

Хвёльви всякий раз,

Как ты был ранен,

Промывал ли

Он вином порезы,

Закрывал ли всё

Отменными бинтами?

Или делал вид,

Что ничего не замечает,

Когда явно

Ты страдал от ушибов,

И бежал играть

Со своими друзьями,

Оставляя тебя

Едва жива?

Н.: Нет, — мне не в чем его упрекнуть.

Он всегда оружье

Держал в чистоте:

Уже с вечера слышал я

Скрежетанье песка,

Еще с вечера растоплен был

Тюлений жир.

Выходил я в поле

Со столь острой секирой,

Что взмах ее

Свистел, подобно стае птиц.

И мне говорили,

Когда еще лежал снег:

Слышно скворцов —

Весна ранняя в этом году.

Никогда не бросал он

Меня одного,

Если ранен был я

Или даже оцарапан,

Но усердно

Разводил бальзам,

Нанося на ушибы

Толстый слой.

Всё исполнил прекрасно — и более того:

По приказу воевод

Легко он нес

Меня от ристалища

На своих плечах.

И всегда окатывал

Студеной водой,

Если слишком

Распалялся я.

Дцы: Что за чудные признанья слышим мы?

Приятен нам твой рассказ.

Но еще немного тебя мы займем

Расспросами — не слишком большой длинны.

Э. Т.: Мне ответствуй правдиво,

Мой добрый сэр,

Хорошо ли

Чистил коня

Этот Хвёльви —

Поэта сын?

Хорошо ли расчесан был

Пышный хвост твоего скакуна?

Все ль песчинки

С хребта сметены,

Все ль ворсинки

Разняты скреблом?

Или конь твой

Голодный стоял,

Тщетным воплем

Прося воды,

А когда тебе ехать пора,

Было видно,

Что грива в репьях,

На боках —

Колтуны с лишаём,

На копытах —

Засохшая грязь?

Н.: О, как можно?

Что вы, милорд!

Конь мой был,

Словно лебедь, чист,

Так ухожен,

Так выхолен был,

Что от радости

Страшно смотреть.

Грива вся —

Волосок к волоску,

Хвост — ровнее

Девичьей косы,

Шерсть блестит,

Словно жемчуг речной,

Блеск копыт

Вам напомнит янтарь.

Он купал

И лелеял коня,

Словно это —

Его брат родной.

Всё исполнил прекрасно,

И мне

Упрекать не престало его.

Даже сделал и больше того:

Так проворно

Коня он седлал,

Что на нем

Раньше всех выезжал

На ристалье я

Ранней порой.

Дцы: Приятно слышать это от тебя,

И для слуха нашего ответы твои —

Усладительный мёд.

Но ответь еще — на вопросы нам,

Не могут они тебя утомить.

Э. Т.: Мне скажи,

Благородный Норемдан,

Не скрой правды,

Эгехарта сын,

Терпеливо ли

Сей оруженосец твой

Все взысканья

Твои сносил?

Принимал ли он укоры

И молчал,

Глядя в землю,

Когда ты говорил,

Или нагло

Тебя прерывал

Потоком оправданий,

Полноводным, как Ирт?

Или, видя,

Что недоволен ты

И хочешь его наказать,

Он скрывался

На три дня без следа,

Так, что бесполезно искать?

Смело ли

Вступался за тебя,

Если встречался ты

С кровным врагом,

Или прятался

За спину твою

И прочь устремлялся бегом?

Вел ли он тебя

Добродушно домой,

Если пьяным тебе

Случалось быть на пиру,

Или небрежно

Под скамьей оставлял:

«Авось сам притащится к утру».

Н.: Нет, — мне не в чем его упрекнуть.

Никогда он

Не бегал от меня,

Будь я в гневе

Или тих и ровен,

Но всегда

Со скромностью внимал,

Если в чем-то хотел

Я наставленье дать.

Храбро он

Вступался за меня,

Не щадя

Своих юных сил,

И, не брезгуя ни капли,

Меня провожал,

Если от хмеля

Заплетались ноги мои.

Всё исполнил прекрасно — и более того:

Пред начальством

Часто меня защищал,

А когда от простуды

Я лежал в жару,

Ночь во бдении он проводил.

Безупречен сей

Ведлимондов сын

Хвёльви —

Наследник Эмильвы.

Благодарен я вам,

Мои добрые сэры,

Что такого молодца вырастили!

Закончив так свои похвалы Хвёльви, сэр Джон надеялся, что новых вопросов не последует. К счастью, он не ошибся. Торин приказал Хвёльви приблизиться и благословил его. Потом из толпы родственников отделился худенький молодой человек со взъерошенными на затылке волосами, одетый в дерюгу, унизанную на плечах громадными рубинами. Он поцеловал Хвёльви и также благословил его. Это был отец мальчика — Ведлимонд Поэт. После него к Хвёльви подошла юная леди с длинной косой и с тяжелой диадемой и колтами из сапфиров. Она также поцеловала и благословила его, вытирая мешковиной своего рукава слезы на прекрасном лице. Это была мать Хвёльви. Потом к нему подошли два рыцаря в длинной одежде. Плащи их закалывались золотыми фибулами, величиной с тарелку. Это были дядья Хвёльви — братья его матери. Каждый из них преподал свое благословение. Далее вышел Эдвин-виночерпий. На волосах он носил бриллиантовый обруч. Он также благословил Хвёльви, так как был родным братом его отца. Лишь только эти благословения закончились, гости с поклонами стали расходиться. Когда из вида скрылись последние домотканые хламиды, и звон бриллиантов окончательно стих в коридоре, сэр Джон и его верный оруженосец с чувством выполненного долга уселись на крыльце на солнышке, решив посвятить остаток дня отдыху и развлечениям.

Следующие дни, хотя и запомнились Норемдану на всю жизнь, не отличались для него друг от друга. Весь замок пришел в движение перед торжественным посвящением в рыцари. Возвратившись утром после учений в свои комнаты, — а он в последнее время находился в смешанном состоянии одушевления и раздражения — витязь столкнулся на своей половине с разгромом великой уборки. Всё в комнатах было перевернуто вверх дном. Несколько босых рабов мыли полы и трясли ковры. На заднем крыльце его дожидался герольд, а из королевской оружейной прибыл щит с его гербовыми цветами. Хотя сэр Джон знал расписание праздника — его к тому времени знали все — даже дети, прислуживавшие на кухне — герольд, в соответствии с обычаем, заходил к каждому ратнику малой дружины, лично перечислял мероприятия и то, что надлежало делать будущему рыцарю.

Джон еще раз услышал, как примет участие в турнире с такими-то и такими-то противниками, будет биться такими-то видами оружия. Хотя оружие и виды поединков уже давно были известны и постоянно отрабатывались на ристалище, Норемдану пришлось выслушать длинное перечисление, изложенное со всеми правилами придворного этикета. С этикетом только не вязались ползающие всюду с тряпками и щетками отроки, и сам сэр Джон, стоявший перед герольдом в мокрой одежде, облепленной пылью, и приставшими ко лбу влажными волосами. Главное из всего сказанного (большую часть церемониального обращения он пропустил мимо ушей) было то, что турнир уже назначен на завтра. Это известие привело его в такое замешательство, что после ухода герольда, он стал спускаться вместо своего конного двора в соседний гранатовый дворик. Вовремя одумавшись, он вернулся к себе и сел на мотки ковров возле двери.

На последних учениях неизменно присутствовал его старший брат Горан. Он пристально во всё вникал и с одобрением наблюдал за действиями Джона на ристалище. И, хотя было видно, как он доволен успехами младшего брата в ратном деле, Джона его присутствие напрягало до последней степени. Мнение Горана о нем и то, что он всё должен будет передать отцу, приводило Норемдана в такое волнение, какого он раньше не испытывал никогда, даже в присутствии короля. Известие о первых торжествах, а значит турнирах, назначенных на завтра, повергло его в настоящее оцепенение. Он не мог себе представить даже промаха со своей стороны во время турнирных поединков на глазах у старшего брата, не говоря уже о поражении в каком-нибудь из видов оружия. Это чувство смущения и страха было так неожиданно и ново, он так боялся любой неудачи на турнире, что ему даже пришла мысль внезапно уйти из королевского замка и больше не возвращаться, или отказаться от посвящения, чтобы не участвовать в поединках перед зрителями.

Сэр Джон привел себя в порядок, как мог, хотя из чистой одежды он нашел только несколько тонких шерстяных туник довольно странного охряного цвета. Все его вещи были куда-то убраны, Хвёльви не оказалось на месте, поэтому он вымылся в холодной цистерне, надел то, что нашел, и решил впервые за долгое время сходить в церковь по собственному желанию.

Всем рыцарям в эти дни полагалось побывать у исповеди и подготовиться к причастию, поэтому в храме Новой Палестины по его расчетам могло быть много народа, в том числе, женщин. Он решил спуститься в военную часовню, где юноши обычно слушали утром молебен, и поискать какого-нибудь пресвитера, чтобы облегчить перед ним свою душу.

Он не обманулся в своих ожиданиях. В часовне почти никого не было, но у исповеди находились отцы Алкуин и Дормидонт. Сэр Джон увидел Эдвина- виночерпия, исповедующегося у отца Дормидонта, и небольшую очередь ратников младшей дружины к пресвитеру Алкуину, который преподавал у них стихосложение и славился своей снисходительностью. Норемдан хотел сначала подойти к нему, но в этот момент Эдвин закончил свою исповедь, и отец Дормидонт освободился. Было понятно, — он совершенно не ожидает, чтобы у Джона мог быть к нему разговор. Он часто исповедовал в паре с Алкуином и почти всегда стоял один у своего аналоя, в то время как возле отца Алкуина собиралась очередь. Эту ситуацию не меняло даже обыкновение государя исповедоваться у Дормидонта. Молодого пресвитера все члены дружины побаивались, и он не пользовался популярностью, подобно благостному учителю стихосложения.

Дормидонт продолжал стоять у своего аналоя и, потупившись, взялся за четки. В этот момент Джон почувствовал к нему такое расположение и симпатию, что решился подойти. Его образ показался витязю по-настоящему родным, и, действительно, он проводил с пресвитером больше времени, чем другие, когда занимался латынью. При его приближении, лицо монаха выразило удивление. Сэр Джон, собравшись с духом, перечислил все свои грехи со времени бегства из родительского дома. Всё это стояло перед его мысленным взором очень ясно, поэтому он не задумывался о словах, тем более, что не искал себе оправдания. Из-за этого вся его исповедь не заняла много времени. Он многократно бывал виноват в одном и том же и не считал нужным входить в подробности или повторять дважды уже сказанное. Потом он рассказал Дормидонту о своем малодушии и страхах. Ему было трудно в этом признаться, но он решил довести принятое дело до конца. Отец Дормидонт внимательно его выслушал и спросил:

— Хотите епитимью?

— Нет, — ответил Норемдан.

— Хорошо, — отозвался пресвитер спокойно и стал читать разрешительную молитву. — Будьте мужественны, — добавил он, — не думайте много о предстоящем, но просто исполняйте, что должно. Ничего плохого не произойдет. — Говоря это, он слегка улыбнулся. Улыбка очень красила его, и сэр Джон, приняв благословение, ушел успокоенный.

XII. Утром он встал с ясной головой и твердым намерением идти к своей цели без особых размышлений. Хотя он обычно одевался сам, в этот день он в рассеянности позволил Хвёльви помогать ему и долго не мог попасть в рукава нового дублета, сделанного в честь торжественного случая сердобольным ризничим, взявшим в переделку всё его платье.

Яркое солнце било в окна, намытый пол блестел от воска. Хвёльви украсил всю комнату цветами, и от их запаха сэру Джону стало дурно. Есть он не мог, как Хвёльви его ни уговаривал, и сразу после завтрака, за которым он выпил только воды, отправился к своему коню и уехал на турнирный луг за замком. Витязь явился слишком рано. Зрителей еще не было, но участники турнира уже прибыли и заняли свои палатки. Он сразу заметил свой шатер с красно-черным штандартом. Не рассчитывая кого-нибудь встретить, он спешился и собирался зайти, чтобы посмотреть, всё ли приготовлено правильно. Внутри суетились ратники его старшего брата, которых он знал с детства. В их числе был и лучник отца Лердин (ему сэр Джон когда-то переломил кистенем нос). Увидев их, Норемдан сначала не хотел войти, потому что над ним довлели детские воспоминания о насмешках и обидах от этих самых людей.

— Пришел молодой господин, — услышал он тихий и сдержанный голос одного из воинов.

Все присутствующие сразу обернулись к нему. На их лицах было столько почтения и радости, что сэр Джон не посмел уйти, тем самым к тому же показав свое волнение, но, выпрямившись во весь рост, спокойно вступил в палатку и произнес довольно сухо вежливое приветствие. Ратники переглянулись. Их замешательство, однако, продолжалось недолго. Они оживленно и наперебой стали предлагать ему свои услуги. Он учтиво их поблагодарил, осмотрел свое оружие и шлем и, сделав распоряжения, вышел на луг.

Норемдан окинул взглядом пространное поле, которое переходило в вересковую пустошь и обрывалось у леса белой пеной дудника и тмина, стоявших в цвету. Небо было гладким, как кисея, и в его голубовато-золотистой глубине на громадной высоте парила одинокая хищная птица. С другой стороны виднелись нарядные навесы и помосты для зрителей. Над ристалищем, покрытым травой, реяли флаги всех цветов королевства. Летний знойный ветер приносил запах полыни и вереска. В траве неумолчно стрекотали кузнечики.

Джон видел, как к палатке сэра Энитумбура подошли его отец со слугами и юная сестра — девочка лет двенадцати в светло-зеленом платье. Этот цвет ярко выделялся на фоне красного шатра, напоминая молодой месяц, отразившийся в воде во время заката. Сэр Энитумбур вышел из палатки, девочка бросилась к брату и обвила ему шею своими тонкими руками. Отец что-то говорил сыну, ласково трепля его по волосам.

Со стороны дороги всё явственнее слышался шум копыт лошади, пущенной в бешеный аллюр. Среди вереска показался клуб пыли, приближающийся со скоростью смерча. Неподалеку стояла зеленая палатка Дунгара дин да. Он вышел и смотрел против солнца на дорогу. Через несколько мгновений можно было различить изящного всадника, который несся через поле на горячем скакуне, низко припав к луке седла. В это же время из-за шатра братьев Освейгов показался сэр Кварт и направился к Джону. Между тем всадник приблизился, и стало видно, что верхом скакала маленькая женщина с длинными, черными косами, заправленными за пояс. На ее голове была шапочка с серебряными монистами, а у бедра — хлыст и кривая сабля. Длинные кожаные поножи пестрели звериным орнаментом и бисером, а красная туника, едва покрывавшая колени, напоминала лепесток розы. Всадница спешилась, почти не замедляя ход коня, у зеленой палатки, прянув с седла, словно дикая кошка.

— Княгиня Эвитун, мать Дунгара, — пояснил сэр Кварт, наблюдавший, прищурившись, за лихой всадницей из-под руки.

Княгиня подбежала к сыну, стоявшему у своего шатра, и, отчаянно жестикулируя, стала что-то кричать ему на диндском языке.

— Поздно послал письмо с приглашением, — продолжал воевода. — Я говорил ему поторопиться. Видишь, в каком мыле мать прискакала, едва успела, теперь ругается.

Сэр Джон видел, как мать Дунгара, исчерпав все свои доводы, принялась награждать сына звонкими затрещинами. Дунгар воспринял эти знаки материнского гнева весьма благосклонно. Он спокойно смотрел на нее, слегка склонив голову, чтобы ей легче было до него дотянуться. Во время паузы он ей ответил. Княгиня опять принялась браниться и, оставив сына, пошла к своему коню. Она снова взвилась в седло с ловкостью пантеры. Дунгар что-то прокричал ей в след, но она, не ответив, погрозила ему хлыстом и скрылась в облаке пыли.

Через некоторое время таким же буйным аллюром подъехал отец Дунгара — тучный человек громадного роста. Его косматые локоны выбивались из-под остроконечной бархатной шапки, закрывавшей затылок. Он носил протяженные усы, змеившиеся по бешмету, покрытому отделкой из полос куньего меха. За спиной у него висели колчан со стрелами и огромный лук. Конь был весь в мыле и скакал из последних сил. Из-за тяжести своего седока благородное животное находилось при последнем издыхании.

— По-моему, конь сейчас падет, — заметил Кварт.

Отец Дунгара сбавил ход и проехал мимо, махнув сыну рукой в виде приветствия. Дунгар безмолвно указал в сторону, куда ускакала княгиня.

Воевода пригласил Норемдана зайти в шатер.

— Ну, что, батя твой не приехал? Может, так оно и лучше, а то родители в этих случаях волнуются больше детей.

Эта мысль понравилась Джону, хотя она никогда не могла бы прийти ему в голову.

— Что у вас здесь за толкотня, добрые молодцы? — пробасил Кварт ратникам, наполнявшим палатку. — Ну-ка — марш отсюда. Двое могут остаться — ты, например, — сказал он Лердину.

Убежденные непреклонностью его тона, отроки покинули шатер к большому облегчению витязя. Лердин и его побратим Кнут остались. Поскольку воевода обходил всех своих подопечных, высказывая им напутствие перед турниром, он обратился к Джону, внимательно глядя на него из-под бровей:

— Что-то ты бледен, мой свет, ты ел с утра?

Услышав отрицательный ответ, он покачал головой и с добродушной бранью отправил отроков за едой.

— Сейчас же поешь. Ты будешь тогда спокойнее. Я вовсе не хочу, чтобы ты сначала не попадал по мишени из-за того, что спишь на ходу, а потом бы в раздражении начал всех ломать в поединках.

Я давно хотел тебе сказать одно соображение и скажу сейчас, поскольку обучение твое у меня закончилось. Сегодня старайся держать себя в руках. Не пытайся никому ничего доказывать. Смотри противнику в лицо, всегда помни, кто перед тобой. Если ты будешь с ним встречаться взглядом, ты будешь вести себя более осмысленно. Не нужно ничего чрезмерного. Начни с защиты, а потом выбери время и попробуй наступать. Если ты начнешь выходить из себя, ты никогда не сможешь показать красоты и чистоты исполнения, что сегодня особенно желательно. Я сейчас пока не могу тебе этого объяснить — ты слишком мало видел, но в настоящем бою подобная выдержка тоже нужна, хотя цели у нее другие.

Я думаю, выиграть два поединка всякий может. Выиграй их и ты, не стремись к большему. Если что-то не получится — не думай об этом. Не забудь про учтивость. Если будешь выбит из седла со второго ли, даже и с первого раза, не смущаясь, поднимись и не с ожесточением уходи, занимаясь только собой, а отдай сначала честь, поклонись королю и только потом спокойно отойди. Если повезет дойти до третьего поединка — хорошо. Помнишь ли, что в случае выигрыша, должен дважды объехать ристалище с приглашением сделать последний вызов?

— Помню, сэр.

— Ну, и сделай так — только не с мрачным видом медведя, вылезшего из берлоги, а со светлым лицом, с любезностью во взгляде. Под конец, если удачлив будешь и здесь, сможешь выбрать одну из королев турнира по своему вкусу. Помнишь, что нужно делать?

— Должен отдать венок самой красивой, — ответил Джон.

— Да, но сначала следует подъехать к королю, салютовать ему клинком, спешившись, подойти — шлем в левой руке. Принять награду и венец и потом не просто кинуть первой попавшейся, но объехать ристалище дважды, приветствовать всех дам и потом с приятным видом копьем положить венец к ногам одной из них. Ты слушаешь меня?

— Да, конечно, я про эти правила забыл.

— Ну, будь молодцом… Где тебя носит? — грозно обратился сэр Кварт к появившемуся в проеме Хвёльви. Ты уже давно должен стоять на этом самом месте и помогать облачаться.

— Простите, сэр, — пролепетал оруженосец. На нем была туника с геральдическими цветами Норемдана.

— «Простите» говори не мне, а сэру Джону. Опять будешь, точно сонная тетеря, на ристалище? Повтори, что будешь делать!

— Сначала подвожу коня и отдаю шлем, — запинаясь, начал Хвёльви.

— Шлем ты всю дорогу держишь у себя. Придержал стремя. Как только всадник сел, подаешь шлем.

— Да, сэр.

— Потом что, увалень? Будешь стоять считать ворон?

— Потом после первой сшибки, если выбьют из седла, должен помочь подняться.

— Дальше?

— По-моему, подаю меч.

— Ничего ты не подаешь. Если начался пеший поединок, отводишь коня в сторону. Двуручник приторочен у седла. Сэр Джон сам его возьмет, если ты, конечно, до этого не уведешь его у него из-под носа.

— Да, сэр.

— У тебя просто аховый оруженосец, сэр Джон. Как тебе удалось его так распустить? Потом что?

— Гладиус и щит.

— Что ты с ними делаешь?

— Подаю, — неуверенно ответил Хвёльви.

— Щит — на шее, меч — в левой руке. Правой принимаешь двуручник, левой подаешь гладий, приклоняешься — рыцарь берет щит.

— Да, сэр. Я хотел еще спросить. Если дойдут до рукопашного боя, мне с ведром воды стоять или нет?

— Да, конечно, стоять и поливать сэра Джона на глазах короля и всех дам. Не забудь раздобыть ведро с гербом клана Кирк.

Хвёльви, не понимая, что с ним шутят, выглядел очень озадаченным.

— Где ты только нашел себе такого молодца? — удивлялся воевода. — Сколько раз уже ему повторяли, а он всё. как будто вчера родился.

Глядя на испуганного Хвёльви, Норемдану стало смешно. Настроение его улучшилось. В это время подоспел Лердин с едой. Он бегал к лесу, где в больших ямах пеклись целиком быки и туры, и принес мясо.

— Это твоему господину только на один зуб, — заметил сэр Кварт.

Парень собрался сходить за второй порцией.

— Нет, Лердин, благодарю тебя. Того, что ты принес вполне достаточно, — вежливо улыбаясь, сказал Джон.

Ратник, удивленный таким обращением, не знал, как ему себя вести дальше. Норемдан украдкой рассматривал знакомое лицо лучника и небольшой шрам и вмятину со стороны носа. «Слава Богу, тот удар его не настолько изуродовал», — подумал он, и чувство вины и отвращения к самому себе накатилось ему на сердце и, казалось, обожгло всё внутри.

Воевода отправился в палатку Дунгара, а сэр Джон поел и стал собираться к выходу. Все последующие приготовления прошли перед ним, как мираж. Он очнулся только тогда, когда вышел на ристалище вместе другими для стрельбы из лука. Зрителей он старался не видеть. Особенно он пытался избегать взгляда в сторону подмостков, занимаемых людьми Галахарда. Боковым зрением он видел красновато-синее пятно слева от конунга — это был его старший брат. С усилием он заставил себя смотреть только на мишень. По знаку герольда все сделали несколько выстрелов. Несмотря на внутреннее смятение, все движения сэра Джона были уверенны и спокойны. У него даже создалось такое впечатление, будто его телесная форма действует самостоятельно по изученному ей за долгое время плану. Все выстрелы оказались хорошими.

Точно так же проходило состязание по метанию секиры. Норемдан в этой области считался общепризнанным мастером. Он трижды поразил турнирную мишень, практически, в одном и том же месте по центру. От третьего броска она раскололась на две равные части. Этот момент вызвал шумное одобрение зрителей, как, впрочем, и первый бросок Эдилда, когда секира, пущенная боковым замахом по горизонтали, рассекла деревянную мишень, как воду.

Поединки начались с конного заезда. Вооруженный копьем и щитом всадник должен был выбить противника из седла. Тяжелое вооружение у кольтанов, как и у их кельтских соседей, не было принято. Основные доспехи составляли кольчуга и открытый шлем с защитной стрелкой по центру. Копье — довольно легкое, а щиты — в основном, деревянные, покрытые кожей и иногда проложенные медью.

Первый заезд оказался для сэра Джона удачным. Конрад Освейг был выбит им из седла и мог продолжить участие в турнире, только сели захотел бы сделать вызов одному из победителей в трех схватках. Сэр Энитумбур — второй противник — удержался в седле оба раза, как и Джон. В случае подобной ничьи, поединщики должны были спешиться и показать владение другими видами оружия. Норемдан решил вести бой размеренно и по совету сэра Кварта начал с защиты. Энитумбур, зная привычку соперника атаковать с большой силой с самого начала и не встретив этого маневра, сам стал энергично нападать. Джон довольно вяло отражал его бурные наступления и погрузился в это занятие с методичностью человека, обосновавшегося в этой позиции надолго. Зрители стали проявлять нетерпение. Поскольку надежда Энитумбура на скорое окончание поединка не оправдалась, он решил беречь силы и действовать осторожнее.

— Норемдан, ты спишь что ли? — кричал Эдилд со своего места у боевого барьера.

— Сэр Энитумбур, атакуйте! — воскликнули молодые леди со стороны верхнего королевского балкона.

Джон, считая, что он достаточно времени посвятил защите, решил дать несколько действительно красивых выпадов, которым его научил в свое время Эдилд. Выбрав подходящий момент, он провел эти атаки, стремясь, прежде всего, к точности и чистоте рисунка. На ристалище по обычаю проходило одновременно два поединка, но соседи давно закончили, и сэр Джон с Энитумбуром остались на поле одни. Их схватка оказалась самой протяженной из всех выступлений праздника. Энитумбур бился блестяще, многократно заслуживая общее одобрение. Норемдан не отставал от него. Его взгляд случайно упал на брата, и он заметил, какое напряжение выражало его лицо. Поединок производил впечатление того затяжного действа, когда противники, взаимно утомляя друг друга, идут на ничью. Обманчивость этого образа раскрылась, когда Норемдан внезапно стал атаковать с такой мощью и быстротой, словно он только что вышел на поле с новыми силами. Эта неожиданность, вызвавшая общее удивление, взволновала зрителей до последнего предела. Сэр Энитумбур не мог предложить даже и трети тех сил, которые нужны были хотя бы для защиты и, совершенно изможденный, упал на оно колено, показывая знаком, что признает поражение.

Герольды предложили поменять оружие, но Энитумбур отказался и, отдав честь королю, удалился с поля. Норемдану снова подвели коня, и он вместе с парой других поединщиков выехал на ристалище в третий раз. Его приветствовали веселыми криками одобрения. Следующим противником был Тесло, известный как прекрасный наездник и непревзойденный воин в технике короткого меча. В первой сшибке сэр Джон промахнулся, потому что Тесло в самый последний момент лег на луку седла, и копье прошло мимо. Зато Джон получил такой удар в грудь, что потом скакал в другой конец поля, практически, лежа на крупе своего коня. Однако он удержался в седле, и вторая сшибка принесла ничью.

В бою на двуручниках клинок Тесло распался на части, благодаря изрядной силе удара противника. Норемдан про себя подумал, что такие удары с его стороны возможны, благодаря исключительным свойствам его прекрасного меча, подаренного отцом Дормидонтом. Пресвитера он также заметил в первом ряду у самого выхода. Дормидонт смотрел турнир, стоя, спокойно наблюдая за ходом сражения.

После смены оружия, Джону предстояло встретиться с одним из лучших мастеров гладиуса в их отряде. Он решил не думать об этом и начал с довольно прямолинейной и несколько туповатой по характеру атаки, лишавшей соперника возможности проявить изощренность тактики. Тесло этот подход не смутил. Он уворачивался с проворством ящерицы и, как бы между прочим, делал на ходу короткие выпады, направление которых Норемдан сначала не успевал отслеживать. Весьма скоро он был ранен в ногу пониже колена. Он боялся, что эту рану зачтут как поражение. Позже, правда, он узнал, что в турнирных поединках допускается до трех таких ран без замечаний со стороны герольдов. Легкие раны всегда его сильно возбуждали, он стал уменьшать дистанцию и увлекаться. Через некоторое время его щит раскололся. Он отбросил его и продолжал бой. По правилам его противник тоже мог отказаться от щита, но это зависело от его желания. Сэр Джон получил еще одну царапину в плечо и в ярости нанес колющий удар такой силы, что щит Тесло был пробит насквозь, а клинок, пройдя сквозь дерево и кожу, оцарапал Тесло подбородок и шею. Рана оказалась довольно глубокой, и кельт отказался продолжать поединок, видимо, не желая встречаться с сэром Джоном в рукопашном бою.

Норемдану снова подвели коня и он, сопровождаемый восторженными кликами, стал огибать ристалище, неся на копье свой штандарт. Победителя имел право вызвать на бой один из присутствующих. Во время этого объезда сэр Джон вдруг заметил на среднем балконе среди зрительниц певицу Кримхильд из рода Андадидов. Она сидела на высоком месте в окружении своих рабов величественная и спокойная, как ледяная гора в полдень. Ее тяжелые волосы струились блестящими петлями с высокой прически на плечи, словно масло и мед. Уста ее были присомкнуты и округлый подбородок неподвижен. Совершенная линия бровей и благородство высокого чела подчеркивались сложным узором подвесок и колтов, спускавшихся с золотого венца. Ее полная рука лежала на грубых перилах, как снег или лилия на камне утеса. Другой рукой она опиралась на подлокотник, и пальцы ее были покрыты жемчугом. Увидев ее, Норемдан совершенно забыл, где он находится. Он остановился бы напротив ее места в полной неподвижности, если бы конь не показал больше трезвости, чем его седок. Несмотря на желание сэра Джона остановиться, Динамит плавно продолжил свой путь по ристалищу. Джон, прикованный взглядом к Кримхильд, развернулся всем корпусом, чтобы ее видеть. Заметив это странное поведение победителя, Кримхильд слегка ему улыбнулась, но по тону этой улыбки он решил, что она не узнала его.

— Не вертись, свалишься с коня, — сказал кто-то негромко из толпы избранных ратников короля.

Наконец, вызов предложил рыцарь старшей дружины красавец Аманд Адотимас граф Телеоборбис. Они как-то поссорились с Джоном из-за племянницы княгини Олосса, с которой Норемдан хотел непременно танцевать вместо Аманда. Сэр Джон принял вызов знаком опущенного копья и отъехал на противоположную сторону ристалища. Последний поединок пошел совсем иначе, чем предыдущие. Победитель не хотел больше драться, он хотел скорее закончить и еще раз увидеть Кримхильд, поэтому после второй сшибки, заметив, что Аманд слегка съехал в бок и потерял левое стремя, Джон с быстротой молнии спрыгнул на землю и стащил своего противника вниз за ногу. Герольд протрубил один раз в рог, оценивая это действие как незначительное нарушение правил. В четвертый поединок обычно никто не вмешивался, и он мог проходить менее строго, чем три других. Не дожидаясь пока Аманд придет в себя после такого бесцеремонного обращения, сэр Джон выхватил свой двуручник, прикрепленный у седла. Заметив, что его противник до сих пор не вооружен, он всучил ему свой меч, а сам присвоил клинок Аманда, предварительно так напугав его лошадь своим стремительным приближением, что она вырвалась и понеслась на противоположную сторону поля. Оруженосцы Аманда кинулись ловить коня под оглушительные крики и топот зрителей. В это время Норемдан наносил двуручным мечом удар за ударом, всё больше стервенея. Сообразив, что ему совершенно не нравится меч Аманда он, улучив момент, схватил рыцаря одной рукой за нагрудный щиток кольчуги и ударил его в барьер с такой силой, что меч выпал у него из рук. Завладев снова своим клинком, сэр Джон вложил в руки ошеломленного Аманда его собственный двуручник. Желая скорее продолжить схватку, Норемдан сам поднял Аманда на ноги вместо оруженосца и принялся опять нападать.

— Поединщики, отойдите от барьера, — скомандовал один из герольдов.

Аманд проворно отбежал от заграждений к немалому облегчению зрителей, находящихся за ними. Сэр Джон помчался следом, и они сцепились опять. Норемдан все время шел на сближение и, наконец, взяв в замок, вырвал у противника меч едва ли не с руками. Оруженосец Аманда подскочил с гладиусом и щитом. Сэр Джон тоже отбросил двуручник, но поскольку Хвёльви замешкался, он вступил в бой без оружия. Он отнял у Аманда щит и, действуя им, как ударным инструментом, стал атаковать. В это время герольд протрубил два раза, считая такое ведение боя очередным нарушением. Сначала Норемдан почти оглушил своего противника ударом по голове, а в ходе следующего выпада щит нанизался на гладий сэра Аманда, как грибная шляпка на вертел. В это время Хвёльви подоспел с оружием. Джон, схватив короткий меч, собрался нападать, но заметил, что Аманд не может отделить свой гладиус, застрявший в щите. Тогда сэр Джон разрубил щит в дребезги, и, пока рыцарь наклонялся, чтобы поднять меч, он в нетерпении свалил его с ног подсечкой из арсенала пехотного рукопашного боя. Драка некоторое время продолжилась на земле, причем оба противника были уже без шлемов, но продолжали держать в руках мечи. Со стороны мест, занимаемых дамами, раздались возгласы ужаса, заглушаемые ревом толпы, увлеченной зрелищем.

Боясь, что король велит остановиться, Джон отпустил своего противника, встал на ноги и отбросил меч. Сэр Аманд сделал то же самое, и они сошлись опять. Многие присутствующие встали со своих мест, чтобы лучше видеть. Сэр Джон схватил Аманда своей огромной рукой за шею, но наполовину задушенный рыцарь отбросил от себя Норемдана мощным ударом. Джон вскочил на ноги и, как разъяренный бык, помчался на своего противника. Он с разбега ударил его головой в живот, причем при этом разбил себе лоб щитком его кольчуги. Не чувствуя боли, сэр Джон подхватил Аманда и поднял над собой, намереваясь бросить о землю. В это время его взгляд упал на сэра Кварта, вставшего со своего места. По движению его губ он узнал реплику: «Что творит, зараза». Устыдившись при виде старого воеводы, Норемдан остановился, держа Аманда над собой и упираясь в его корпус затылком. Зрители замолчали. Видя, что сэр Кварт сел на свое место и показывает ему из-под балюстрады кулак, Джон поставил сэра Аманда на ноги. Тот со смехом повернул к нему свое потное раскрасневшееся лицо и протянул ему руку в знак примирения. Сэр Джон поцеловал Аманда в плечо, они обнялись. Герольды протрубили окончание поединка и присудили победу Норемдану.

Кроме сэра Джона, было еще два победителя в тройном и четверном поединках: это Дунгар и Эдилд. Последний выступал четыре раза, как и Джон. Дунгар одержал победу трижды, потому что ему никто не предложил заключительного вызова. Все победители имели право выбрать королев турнира. Первому эта честь была оказана Эдилду Волкодаву — «лучшему поединщику и безупречному рыцарю в четырех схватках». Он, получив от короля венец, дважды объехал ристалище под дружные приветствия дам. Поскольку венец представлял собой четыре тонких драгоценных обруча, соединенных живым плющом и ползучей розой, он разделил венец на четыре части и отдал каждый обруч разным дамам, причем один из них достался пожилой и очень добродушной кастелянше — жене военного коменданта замка к ее крайнему смущению. Потом Эдилд свил ползучую розу и плющ в два разных венка и вручил их двум миловидным девушкам из свиты принцессы. После этого он подъехал к королю с вопросом, не найдется ли у него других дополнительных венцов. Эдан снял со своей головы праздничный венок из дикой травы и белых цветов тысячелистника и отдал его Эдилду. Тот опять дважды объехал ристалище и положил королевской венок к ногам Берегонды Норской. Сэр Кварт стал делать ему знаки, чтобы он угомонился. Эдилд повиновался и, отдав честь королю, отъехал к своей палатке.

Второе право выбрать королеву турнира присудили Дунгару — «искусному поединщику в трех схватках, совершенному стрелку из лука и безупречному рыцарю». Дунгар, не глядя по сторонам, объехал ристалище и положил венок к ногам своей матери. Право избирать своих родственниц имели витязи, не достигшие второго совершеннолетия. Сэр Джон был объявлен третьим победителем как «неподражаемый поединщик в четырех схватках и пламенный рыцарь». (То, что Норемдан был назван герольдом не «безупречным», а всего лишь «пламенным» рыцарем, говорило о том, как объяснил ему впоследствии Кварт, что его поединки оценивались ниже за то озорство, которое он позволил себе в конце).

Сэр Джон направился к королю. Его бурные чувства прошли, и он с трепетом думал, как государь мог отнестись к его последнему выходу.

— Шлем сними, — услышал он на ходу тихий голос сэра Кварта.

Норемдан машинально снял шлем и приблизился к государю, потупившись. Король вручил ему награду — небольшой золотой перстень с королевским гербом и венец из четырех обручей из золота и серебра с драгоценными камнями, перевитых живым вьюном с большими розовыми цветами.

— Нечего строить из себя красну девицу, — заметил ему брат короля Эдвин Рыжебородый, отличавшийся насмешливым нравом. — Все видели, на что ты способен.

Краска бросилась в лицо сэру Джону. Он покраснел до корней волос, не смея поднять глаз.

— Боже мой, как он краснеет! — продолжал брат государя. — Не даром герольды назвали тебя пламенным рыцарем.

— Не смейся над ним, Эдвин, — сказал король, — он всё сделал так, как у него получилось. Он еще очень юн.

Норемдан поднял глаза и увидел прекрасное лицо государя, обращенное к нему с выражением такой ласки и тишины, которая не имела отношения ни к турниру, ни к поединкам, ни первому или последнему выходу; но тишина эта была обращена прямо к нему в сердце, словно пронзительный звук трубы, звучащий в закрытой башне.

Витязь снова спустился на ристалище и дважды проехал по нему. Учтивее всего было бы предложить венок принцессе Этальмунд. Хотя он живо представил себе, как она может расстроиться, не получив ожидаемого подарка, он, затаив дыхание, подъехал к месту Кримхильды и остановился прямо перед ней. Ее красота была ослепительна. Она окинула его спокойным взором и опять слегка улыбнулась. Сэр Джон положил венок к ее ногам. Одна из служанок подняла его и передала своей госпоже. Кримхильда надела его поверх высокой прически с вуалью на нижнюю диадему с подвесками, которая уже была на ней. Рубины на золоте в одном из обручей, ярко блеснули на солнце, смешиваясь с сиянием ее желтых волос. Нежные цветы вьюнка упали на высокий гладкий лоб, отбрасывая прозрачную тень на ее лицо. Такой она запомнилась Норемдану на всю жизнь, и, когда он позднее думал о ней, она всегда представлялась ему в венке из розовых цветов и с косами, бегущими по плечам, как потоки небесной зари.

После окончания турнира сэр Джон хотел встретиться и поговорить с Кримхильд, но вскоре понял, — это невозможно. Она и раньше всюду ходила в сопровождении своих рабов. В королевском же замке без повода подойти к ней оказалось затруднительно. Здесь ее окружало восемь человек вооруженных слуг. Это объяснялось, конечно, не тем, что она опасалась кого-нибудь во дворце, где ее чтили как знаменитую кифареду, но нежеланием вести пустые беседы. Джон смог увидеть только шествие арфистки, окруженной свитой, в верхние покои, причем невольники не отступали от нее ни на шаг. Витязю казалось, что она не узнала его, поскольку на турнире его лицо отчасти было закрыто шлемом, а своего родового имени он ей никогда не называл. Норемдан оставил мысль повидаться с Андадидой с глазу на глаз. Он надеялся, что еще увидит ее поющей на пиру.

Войдя во двор Единорога в замке, он заметил Лердина и Кнута у фонтана. Они тут же подошли к нему с приглашением пройти в покои Горана и принять участие в пирушке, устроенной по случаю победы на турнире. Джон присоединился к ним, и они провели его в северо-западный корпус дворца, где в небольшой гриднице, примыкавшей одним концом к палатам Галахарда, а другим — к комнатам Горана, уже был накрыт стол, и сидели все его ратники и некоторые воины конунга. Во главе стола рядом с местом старшего брата находилось кресло для сэра Джона. Когда он вошел в гридницу, ратники приветствовали его бурными кликами и стуком тесаков и кинжалов о стол. Он совершенно отвык от такого поведения за трапезой, но их грубые голоса и веселые возгласы на саарском языке были ему приятны, поскольку напомнили об отцовском доме.

Он сел на приготовленное для него место, брат тут же налил ему в большой кубок вина, наполнив его до краев. Младший Норемдан, мысленно взвесив количество предлагаемого напитка, засомневался, должен ли вкусить всё или лишь толику. Брат встал со своего места и предложил испить за славную победу сэра Джона. Ратники издали троекратный боевой клич клана Кирк, опустошая свои бокалы. Шум не прекращался ни на минуту. Среди бурных возгласов Горан сказал:

— Ты совсем не пьешь вина. Что с тобой сделалось? Ты не болен?

— Нет, дорогой брат, но здесь малой дружине никогда не предлагают на трапезе ничего крепче меда или светлого эля.

— Так тебя здесь держали в ежовых рукавицах. Неужели государь так строг к своим воинам?

— Нет, что ты. Я не сумею тебе этого объяснить, но здесь порядки не такие, как у нас дома.

— Да уж, я вижу, ты очень изменился.

— Кроме военного дела, многие здесь заняты чтением. Король очень любит латинскую литературу, и нам кое-что преподавалось.

— Ты хочешь намекнуть, будто ты читаешь книги на латинском языке?! — воскликнул Горан, повышая голос и тем привлекая внимание пожилых воинов, сидевших рядом.

— Я бы, конечно, не стал читать сам, — оправдывался Джон, — но уклониться здесь от этого не представляется возможным.

Седовласые дружинники с любопытством прислушивались к разговору.

— Ума не приложу: как же нужно действовать, чтобы ты не смог уклониться от чтения? Тебя что ли сажали в кандалы и запирали в амбаре с книгой, привязанной к шее?

— Ты шутишь, как отец, — сказал младший брат, улыбаясь, — оказалось, — не все книги одинаковы.

— То есть как?

— Не все книги одинаково скучны. Я недавно стал читать «Метаморфозы» Овидия — они ничем не хуже наших сказаний о саарских героях и древних кумирических богах. Они написаны с большим воодушевлением, там много красоты в самих выражениях, правда, всё время рассказывается о любовной страсти.

— Ты меня удивляешь. И вино ты тоже теперь не пьешь, потому что его тебе заменяет латинская литература?

— Почему же, я пью вино, — ответил Джон, немного отпив из своего кубка, — но если я буду пить больше, чем здесь принято, меня выгонят из дружины. Один раз я сходил на праздник в деревню, и наши не оставили меня там, а приволокли назад. Король чуть было не выдворил меня совсем, но я отделался только взысканием, о котором тебе уже рассказывал.

— Чудны дела Твоя, Господи, — промолвил престарелый стремянной отца, знавший Джона с младенчества.

Разговор постепенно перешел на турнир, и обсуждение оживилось. Стали приводить на память подробности поединков и со смехом вспоминали выходки младшего Норемдана. Звуки смеха и шуток привлекли новых участников трапезы. Появились люди Галахарда и двое его сыновей, а потом и он сам в самом шутливом расположении духа. Конунг тут же стал изображать в лицах последнюю схватку, очень смешно представляя набычившегося Джона и растерянного Аманда. Сидя на своем месте, он размахивал огромной тарелкой перед лицом одного из своих ратников, а потом, чтобы показать, как щит нанизался на меч, со зверским видом проткнул окорок своим длинным кинжалом и преуморительно начал вытаскивать его назад, беспомощно озираясь по сторонам. Это представление сопровождалось дружным хохотом. Сэр Джон тоже смеялся, как не смеялся никогда. На минуту ему даже показалось, будто он опять дома в своих родных местах и никуда не уезжал. Его окружали знакомые лица и привычный с детства вид праздничных саарских одежд из синего и красно-коричневого сукна с ветвистой вышивкой и подвесками из серебряных монет. Пир продолжился до полуночи, но Джон незаметно для себя заснул за столом, потому что привык ложиться рано.

На следующее утро он проснулся в комнате брата. Он лежал на резной скамье, прикрытый собольим кафтаном отца, который теперь носил Горан. Над ним сияло тройное витражное окно с узкими проемами, заполненными слюдой и светлыми стеклами. Было раннее утро, сквозь стекло виднелась ветка рябины, покрытая несозревшими оранжевыми ягодами. Маленькая сойка с голубым перышком в крыле устроилась на подоконнике и, шелестя хвостиком, склевывала жесткие ягоды, плотно сидящие на своих черешках. Птичка повернулась к витязю и постучала клювом в окно. Джон воспринял это как приветствие. На сердце у него было легко. «Как хорошо жить, — подумал он. — Впереди еще должно быть так много хорошего». Судя по свету, было еще очень рано, но ему не спалось, потому что он обычно в это время всегда вставал, чтобы идти на ристалище. Он тихо спустил ноги на пол. На ковре у печки, покрытой синими изразцами в саарском стиле, сидела мышь и мыла лапками мордочку. Он бросил в нее кусочком хлебного мякиша, найденным за отворотом рукава. Мышка юркнула в щель под половицей. Вечером кто-то принес его сюда, снял с него обувь и оружие. Всё это лежало здесь же у лавки. Сэр Джон, не обуваясь, подошел к кровати Горана. Брат был погружен в глубокий сон. Рядом на полу спал его оруженосец, наповал сраженный хмелем. Джон остановился и стал смотреть на спящего брата. Он лежал на спине, слегка склонив голову к плечу. Его безмятежное, светлое лицо было осенено ярким румянцем. Горан спал, как в детстве, положив правую руку под голову, и ровно дышал.

Сэр Джон решил выйти на воздух и посмотреть, что делается в окрестностях. Он тихо обулся, чтобы никого не потревожить, и вышел в гридницу. Стол находился в большом беспорядке. Остатки еды и брошенная, как попало, посуда лежали и на столе, и на полу, где ими занимались две охотничьи собаки, не известно, откуда взявшиеся. Норемдан немного поел, но, не найдя нигде питьевой воды, вышел во двор Единорога и напился у источника. Хранитель Иордана не появлялся, и сэр Джон решил, что тот еще спит. Он зашел в свои комнаты. Там всё было чисто убрано, и кругом стояли цветы. Хвёльви еще вчера отпросился к своему дяде Эдвину. Витязь через конюшни спустился на ристалище. Динамит, почуяв его, приветствовал хозяина тихим ржанием из своего денника. Везде было пусто: в день принятия посвящения и присяги все занятия отменялись.

Джон вступил на взрытый копытами песок влажный от утренней росы, и обошел опустевшее ристалище. Было очень тихо, только у стены слышался шум прибоя. Он вышел к морю и, обогнув замок, направился в сторону турнирного луга и леса. Палатки уже убрали. В траве иногда виднелись клочки разноцветных лент, украшавших балюстраду, и маленькие недозревшие яблоки, которые были в большом ходу у детей, прислуживавших во время состязания зрительницам на балконе.

Норемдан дошел до берега Итны и повернул к лесу. Миновав опушку с осиной и низкорослыми елками, он оказался в березовой роще, наполненной ослепительным светом восходящего летнего солнца. Все деревья соединялись в одну молочную дымку. Их белая кора с розоватым налетом слегка отслаивалась тонкими полупрозрачными прядями, дрожавшими на ветру. Далеко за деревьями девушки собирали грибы. По их прическам рыцарь догадался, что они из замка, а не из деревни. Подойдя к берегу, он вдруг заметил Кримхильд, стоявшую к нему спиной и смотревшую на изменчивую речную воду. Она была в одежде цвета березовой коры, и сэр Джон мог ясно видеть огромную сложно заплетенную косу, ниспадавшую до колен, как золотой невод. Очарованный, он почувствовал странную робость, и не решился подойти. Поскольку она долго стояла неподвижно, любуясь красотой реки, стоял и он, не в силах оторвать взгляда от ее блистающих волос. Наконец, она повернулась и медленно пошла к лесу. Он увидел ее величавое спокойное лицо и еще долго любовался необыкновенной грацией ее походки и всей статью, свойственной ей одной. «Она — лучшая из женщин, — подумал он. — Не может быть никого краше и благолепнее ее».

Посвящение в рыцари проходило с большой торжественностью в центральном зале дворца. Государь сам касался своим клинком плеча каждого молодого воина, приносившего присягу верности. Потом был пир, и Кримхильд пела, но не совсем так, как раньше. Теперь звучали не воинские сказания, а простонародные стихи, наподобие тех, которые Джон слышал от своей няни по- саарски. В устах Кримхильд они утрачивали свой саарский язык и простонародность. Переложенные стройным кольтанским гекзаметром, зазвучали духовные оды о «Голубиной книге», «Страшном суде» и «Хождении Богородицы по мукам». Никогда раньше он не слышал, чтобы Кримхильд могла петь таким высоким голосом, необыкновенной чистоты. Обычно высокий женский голос волнует кровь и затрагивает нервы, но голос Андадиды нежный и бесстрастный, как зимнее солнце, парил, подобно гордой птице моря и словно звал за собой. Витязь не мог бы запомнить тех поэтических выражений, которые были у кифареды, но перед его мысленным взором сразу предстала его благообразная, старая няня в белом платке с вязанием в руках, часто певавшая ему на ночь «Сон Пресвятой Богородицы»:

Почивала Мати
Пресвятая Богородица
На море Окияне
на остове Плащане,
Мало Ей спалось,
много виделось.
Как на крутой горе
церковь каменна,
Церковь белая,
мурованная,
А во церкви той
древеса стоят,
Древеса стоят,
разговор ведут.
А и первое древо —
Кипарисное,
А второе древо —
Певго горенько
А за горьким Певгом
стоит лютое —
Древо лютое —
Черный Ливан.
Ты скажи мне,
древо Кипарисное,
Ты ответь мне,
Певго горькое,
Древо лютое
Черный Ливан,
Не видали ль вы
Сына Моего любимого,
Любимого Господа
Иисуса Христа?»

Пение Кримхильд уносило на могучих крыльях в далекое детство и, кажется, — еще дальше — на край света, за край бытия, где с небес падает Голубиная книга, где нет ни времени, ни пространства, но только одна Любовь.

Ночь все молодые рыцари проводили в церкви в бдении над оружием. В храме Новой Палестины было по двенадцать апсид сверху и снизу. Сам же храм напоминал золотой кристалл с широким парусом округлого купола, украшенного мозаикой.

В младшую дружину обычно зачисляли двадцать четыре ратника по числу приделов этого храма, но не всех Норемдан знал, поскольку младшие сыновья тана Эреодульфа были опять переданы в распоряжение сэра Кварта, и на их место поступили другие рыцари. Двенадцатилетние тройняшки были назначены на службу к королеве матери, причем сэр Джон никогда раньше не слышал о ней, даже о том, что она может быть жива. Оказалось, она всегда находилась в своих покоях и показывалась изредка. Но в какой части дворца могли располагаться эти покои, витязь не мог себе даже представить. Два других младших брата — Зигфрид и Эйрик — восприняли свое отчуждение от рыцарского звания трагически. Зигфрид заперся в своей комнате, куда только через два дня смог войти сэр Кварт, предварительно высадив дверь. Эйрик, которому уже исполнилось четырнадцать лет, считал все случившееся вопиющей несправедливостью и решил покинуть дворец, чтобы сделаться странствующим рыцарем. Тор и Дисло поймали его на переправе Вилы и водворили назад, написав отцу. Через несколько часов в замок приехал тан Эреодульф. Джон видел его редко, поскольку тан никогда не заседал в Совете, но все время сидел дома и, казалось, заботился только о преумножении своего семейства и домочадцев. Он увез Эйрика домой, но через неделю тот вернулся тихий, грустный и согласный на всё. Чтобы как-то его утешить, сэр Кварт назначил его оруженосцем к Эдилду Волкодаву, который был переведен в старшую дружину.

На место выбывших малышей пришли другие пять воинов из благородных семейств, не имевших возможности приехать на сборы весной. Кроме лорда Персифаля Альпи, к дружине присоединились трое племянников эрла Падимантуса (куда подевался четвертый племянник, история умалчивает) и сын конунга Оримарфа Отенальда, состоявший в родстве с сэром Квартом. Все они были посвящены в рыцари и остались на ночное бдение в церкви, после которого ожидалась ранняя служба.

Норемдану было приказано пребывать внизу в юго-западной апсиде. Здесь находилась часовня, посвященная древу Животворящего Креста. Всё оружие полагалось у входа: меч Авассколл, гладиус Данреполь — Алмазный Крест, подаренный королем; большой щит для конной битвы с гербом Кирков, легкое копье, секира и кинжал. На вопрос, что можно делать в этой часовне столь продолжительное время, сэр Кварт сказал, что нужно молиться Богу и ушел, оставив Джона одного.

Сидеть здесь было негде, и Норемдан остался стоять посредине на полу, покрытом черно-белой морской галькой, образующей сложный орнамент из завитков и сужающихся колец. Сначала ему было скучно, и он просто рассматривал лабиринт линий на полу. Эти черные меандры стали оказывать на него гипнотизирующее влияние. Ему казалось, будто он попал в какой-то лабиринт, и ему нужно искать выход, чтобы не встретиться с Минотавром, скрывающимся где-то в запутанных переходах. Заметив, что начинает засыпать стоя, сэр Джон стал прохаживаться и услышал мерные шаги Эдилда, который находился за стеной западнее. Джон, чтобы не заснуть, стал рассматривать резьбу на капителях в виде виноградных лоз и большой каменный крест, представлявший своей отделкой райский сад.

Из южной апсиды Иоанна Предтечи раздался голос Джона Ариса, негромко певшего псалмы царя Давида. Норемдан не разобрал слов, но понял, что это Псалтирь по мелодии напева. Он сам знал достаточное количество псалмов в латинском переводе Св. Иеронима и стал их произносить про себя. Сначала его это не увлекало, но потом, повторив многократно свой любимый первый псалом, он почувствовал, что в самих словах есть поэтический ритм, рождавший в голове ясную новую мелодию. Сперва она напоминала суровый и немного мрачноватый восьмой глас, составленный папой Григорием, но потом напев сделался незнакомым, но очень подходящим словам. Он не решился его озвучить, потому что боялся помешать кому-нибудь своим громким голосом, который очень сложно было сделать тихим. Он слушал этот напев внутри себя, но потом ему показалось, будто эта же мелодия доносится сверху. Он повернулся в пространство большого храма и поднял голову. На поверхности золотого купола ясно выделялись солнцевидные ветви финиковых пальм, изображенные мозаикой по периметру. Потом, словно пламя свечи от порыва ветра, ветви стали раскачиваться, как живые, и среди них показались веселые сияющие лица. Те, кто находился в этой поверхности купола, пели и смеялись. И смех этот напоминал звон воды или тихие тоны града, ударяющего по серебру.

От прекрасного видения Норемдана оторвал скрежет металла. Рыцарь посмотрел туда, где находилось его оружие, и с удивлением заметил маленького бородатого человечка в остроконечном шишаке и кольчуге, который пытался утащить его секиру в притвор. Похититель не достигал в высоту и четырех дюймов, но всё в нем было живое и настоящее: маленькие ручонки с круглыми ноготками, ножки в красных сафьяновых сапожках и рыжеватая окладистая борода, расчесанная на две стороны. Джон, пораженный его появлением, сначала следил за ним, не прерывая, но потом, когда его секира заскользила по полу с громким скрежетом, обратился к человечку с вопросом:

— Простите, сэр, куда вы направляетесь, и зачем вам понадобилась моя секира?

Человечек вздрогнул и отпустил рукоять, глухо стукнувшую об пол.

— Здравствуйте, сэр, — ответил он с поклоном, — я создаю первое искушение новому рыцарю под названием «Кража оружия в ночь после посвящения».

— Кто же вам поручил подвергать подобным искушениям молодых рыцарей? — поинтересовался Джон.

— Это наша прямая обязанность. Или вы до сих пор не слышали ничего о древнем и славном ордене шуликунов-меченосцев?

— Значит вы — шуликун?

— Да, и горжусь этим званием, унаследовав его от моих славных предков.

— Я никогда не слышал ни о таком ордене, ни о шуликунах, и даже не уверен, могут ли они появляться в храме.

— Это происходит от недостатка образования, мой дорогой сэр, — невозмутимо отозвался малютка, глядя на Джона своими голубыми глазками, напоминающими бирюзовые бусинки. — Если бы вы углубленно изучали географию, вы бы знали о многих редкостных народах, живущих, например, на Краю света. Это кинокефалы, антиподы и прелестные сциоподы, закрывающиеся стопой ноги, словно балдахином, пышноухие паноциане и некоторые другие. Джон, вспомнив про домовых и леших, ответил:

— Я все-таки не понимаю, что подобные существа могут делать в храме, раз уж вы указываете на родство с ними?

— Мы все — Божии создания, и вы не можете обсуждать хороши мы или плохи, тем более, если раньше о нас ничего не знали. Вспомните, что изображено на деревянном рельефе портала Сен Мадлен в Везде, если вы когда- нибудь там были. Там ясно можно видеть, как в момент сошествия Святого Духа на апостолов существа на Краю земли тоже почувствовали веяние благодати и не были чужды просвещения.

— Какие же искушения вы предложите дальше, глубокоуважаемый сэр? — спросил Норемдан.

— Больше ничего. «Кража оружия в ночь после посвящения» — единственное искушение, потому что зачем тогда бдеть над оружием, если его не от кого охранять?

Джон не мог не согласиться с правомерностью этого утверждения.

— Но поскольку вы устояли, и я не застиг вас спящим, вы в дальнейшем в затруднительных ситуациях можете обращаться ко мне.

— Я не могу представить себе таких случаев, где бы мне могла пригодиться ваша помощь, сэр.

— Ошибаетесь, молодой человек, таких моментов, когда требуется помощь оружейного шуликуна, встречается немало. Прежде всего, конечно, когда вам срочно необходимо проникнуть в тайны какого-нибудь дома или передать весточку из заключения или плена.

— Девушкам вы тоже носите письма?

— У нынешней молодежи — одно на уме, — с негодованием возразил шуликун. — Я исполняю просьбы тогда, когда витязь против своей воли отстранен от ратных подвигов, но хочет к ним возвратиться.

— Как же он сможет вас найти, сэр, если он находится в заключении?

— Нет ничего проще. Нужно снова провести бдение над своим первым рыцарским оружием или одной его частью, а потом позвать меня, сказав: «Сэр Мэльдипимпель, покажитесь на минутку». Тогда я выйду и исполню вашу просьбу.

— Очень благодарен вам за такое великодушное предложение, — с поклоном отвечал сэр Джон.

Мэльдипимпель тоже учтиво поклонился, а потом на глазах у изумленного Норемдана удалился, скрывшись в толще мраморной стены.

XIII. После рыцарского посвящения порядок жизни замка изменился. К королевскому майору подтягивались новые войска. Каждый день пребывали вассалы короля со своими ратниками. На вересковой пустоши у леса появился лагерь шатров и палаток. Воинские учения при этом продолжались своим чередом. Новые молодые люди поступили в распоряжение сэра Кварта. Государь сам собирался идти в поход и хотел оставить новобранцев и часть гарнизона в замке под началом старого воеводы на случай внезапного нападения в его отсутствие.

Филенги Геверхейма были расформированы, и молодые воины присоединились к отряду из восьмидесяти человек, которым командовал сэр Аманд Телеобобрис. Тор и Дисло Эреодульфы, уже достигшие своего двадцатилетия, были переведены в старшую дружину, куда зачислили также Эдилда Волкодава и Тесло кельта (последнего — на неких особых условиях).

Учения старших ратников и пребывающего войска проходили на лугу с восточной стороны от замка. Они начинались позже разминки новобранцев, и Джон всякий раз утром слышал со своего крыльца топот пробегающих юношей и окрики сэра Кварта у крепостной стены. Учения на лугу были более продолжительными, поскольку не предполагали перерывов вплоть до позднего обеда. Свободного времени все-таки оставалось больше, чем раньше, — ведь никаких других занятий в течение дня не предусматривалось. Невзирая на это, государь неизменно приглашал Норемдана к себе, видимо, не помышляя об окончании уроков латинского языка, чему витязь был очень рад. Он дошел до того момента в своем книжном образовании, когда стал понимать написанное без больших затруднений и мог обратить внимание не на сам процесс чтения как самоцель, но на содержание прочитанного.

Представилась возможность сменить оруженосца, потому что для военного времени рыцарь имел право избрать для себя человека, на которого он мог бы положиться вполне. К Норемдану обратилось несколько кандидатов (каким-то образом по замку распространился слух, будто сэр Джон является самым снисходительным рыцарем в округе и будет покровительствовать всякому эсквайру, поступившему к нему на службу). Это, конечно, не соответствовало действительности. Джона держало в узде только малолетство Хвёльви, казавшееся ему непреодолимым препятствием на пути к нормальному общению слуги и господина. Дома он не только не церемонился с прислугой, но был крайне жесток с рабами, чего никогда не терпела его матушка. Правда, ее борьба с ним здесь не имела большого успеха, поскольку отец не видел в таком отношении ничего дурного, при этом, однако, никогда не подавая личных примеров чрезмерной суровости к слугам.

Норемдан был удивлен наплывом желающих служить у него, но, по некотором размышлении, решил, что хотел бы оставить при себе Хвёльви, в случае согласия его дяди Эдвина-виночерпия. Хвёльви, естественно, был совершенно бесполезен в бою и не мог помочь своему рыцарю в случае тяжелого ранения. Однако он обладал качествами, которые Джон ценил выше физической силы. В конце концов, не оставят же его умирать на поле. Рано или поздно всё равно найдутся те, кто сможет и вынести, и похоронить, если потребуется. Достоинства маленького эсквайра состояли в другом, но эти способности оценивались Норемданом очень высоко. Для начала, парень всегда знал, где лежат все вещи, и держал оружие в полном порядке и чистоте. Сэр Джон сам мог выдерживать аккуратность, и даже образцовый порядок, лишь в отношении тех предметов, на которые была направлена его страсть. Остальное он обычно разбрасывал везде, не глядя, и потом не мог найти. Поскольку вещей, попадавших в сферу его счастливого внимания, было не так много — в настоящий момент талисманами являлись меч Авассколл и особое стило для каллиграфии, подаренное королем — без Хвёльви Норемдан никогда не смог бы преодолеть тот беспорядок, который создавался вокруг него сам собой. В родительском доме он не привык пользоваться многими вещами. При дворе пришлось изменить привычки, хотя бы потому, что полагалось менять одеяние по случаю. В юности Джон постоянно ходил подолгу в одной и той же одежде, не считая нужным снимать ее ни во время сна, ни во время мытья. Когда она рвалась или истлевала, он брал другую. Здесь же такой подход никого не мог устроить. Причем Хвёльви, по-видимости, проводил в этом направлении целенаправленную воспитательную политику. Он всегда помнил, куда сэр Джон должен идти в течение дня и заблаговременно подавал ему нужный костюм.

Выбор подходящего платья для Норемдана был тайной. Эсквайр неизменно предлагал ему разные сочетания одежды для основных четырех ситуаций: для воинских учений, обеда с младшей дружиной, а также на случай явления к государю и ужина в большой трапезной. Отдельно продумывались облачения для посещения церковной службы. Причем Хвёльви неотступно напоминал рыцарю о необходимости идти в церковь и в баню, что, конечно, очень тяготило, но со временем стало привычным. Термы не понравились сэру Джону с самого начала, и с ними в дальнейшем связывались только негативные воспоминания. Банщиков он тоже недолюбливал, поскольку они оказались подручными работниками леди Эстель в лечебнице, а всё, что имело отношение к ней, вызывало чувство отторжения. Двое из них были рабами, саар — свободным генитом короля, обученным медицине. Норемдан их несколько раз видел в лазарете при полевом лагере, и после этого потерял к ним всякий интерес.

Другой неоценимой способностью Хвёльви было умение шить. На фоне сложностей, постоянно возникавших с ризничим, этот навык оруженосца являлся поистине спасительным. Он легко производил мелкий ремонт одежды, пришивал пуговицы и даже штопал. Вскоре Джон научил его также делать стрижку при помощи секиры. Норемдан клал голову на приступку коновязи, а Хвёльви слегка подрубал ему концы волос.

Помимо этих полезных умений, малолетний эсквайр был образован. Он многое знал о лекарствах и владел латинским языком лучше своего рыцаря, поэтому он мог помогать ему в занятиях и читать вслух. Очень понравились Норемдану «Метаморфозы» Овидия, но он посчитал, что эта книга не подходит для мальчика столь юного возраста, поэтому они в Хвёльви читали вслух сначала избранное из «Энеиды» Вергилия, а потом роман об Александре Македонском Псевдо-Каллисфена.

Подобные радости очень украшали жизнь, и сэр Джон не собирался расставаться со своим верным эсквайром, хотя сомневался, что тому вообще следует ехать на войну. Сомнения разрешились сами собой. Однажды утром Хвёльви подошел к нему с суровым видом и потребовал аудиенции. Он просил взять его в поход и обещал, что к этому времени он уже сможет подтягиваться навесу до шести раз. (Сэр Джон когда-то ему намекнул, что для преодоления телесной немощи, которая, по его мнению, превышала у Хвёльви все допустимые показатели, ему нужно научиться отжиматься от пола хотя бы до шестидесяти раз. Мальчик воспринял этот совет серьезно и практически). Норемдан обрадовался, узнав, что желание оруженосца в отношении похода совпадает с его собственным, но, прежде чем он успел ответить, Хвёльви, видимо, боясь отказа, стал развивать перед ним красочную картину их совместного участия в сражении и описывать методы транспортировки умирающего сэра Джона в лазарет. Подивившись изобретательности Хвёльви при составлении этого рассказа, рыцарь ответил утвердительно, но попросил заручиться также благословением дяди. Эдвин-виночерпий явился в покои Норемдана сам. Они давно не виделись, поскольку он был назначен оруженосцем короля и постоянно находился на его половине. Эдвин во всём был искренен и прост, поэтому сэр Джон раньше любил с ним общаться, но из-за ревности, которую Норемдан стал чувствовать к нему после его нового назначения, отношения их стали суше. Эдвин выразил глубокую благодарность товарищу за его согласие, уверив, что он прекрасно понимает, какой обузой может оказаться его племянник в походе. Он сообщил также, что не хотел бы оставлять Хвёльви одного в замке и предпочел бы держать при себе, но поскольку его новые обязанности не позволяют ему присматривать за парнем, он надеется в этом на сэра Джона.

— Думаю, он не очень сильно будет вам мешать, — сказал Эдвин под конец. — Он может причинить чувствительную досаду, только если заболеет. Но если он будет спать в относительном тепле и не станет купаться в холодной воде, разгорячившись, ничего плохого не произойдет.

— Буду иметь в виду, — отозвался покладистый рыцарь.

После этого разговора Хвёльви стал не на шутку собираться в поход. Он уговорил сэра Кварта разрешить ему иногда тренироваться с младшей дружиной, без конца бегал вокруг замка и достиг того, что мог отжаться от пола сорок, а на весу — пять раз.

У Норемдана тоже наступило трудное время. Учения теперь проходили иначе. В них не было особого плана. Дружинники выходили в поле и начинали переведываться друг с другом каким-то одним видом оружия. Командир сотни — сэр Аманд сам принимал участие в занятиях своих ратников. Иногда он обходил поле и приказывал некоторым поединщикам сменить пару. Сэр Джон вставал с Гаральдом или Дунгаром, но вскоре молодой воевода стал постоянно просить перемены и указывал на лорда Офира и Лира Освейга. Джон, не видя в этом никакой пользы для себя, не всегда исполнял то, что ему говорилось, и продолжал ратную игру со своими любимыми противниками.

Однажды, на поле появился государь в окружении своих братьев и свиты. К удивлению Норемдана, Аманд подозвал его, а сам обратился к королю с такими словами:

— Государь, прошу вас милостиво выслушать меня и простить, что я занимаю ваше внимание моими трудностями.

— Я полагаю, ваша трудность стоит передо мной? — ответил король, взглянув на Джона.

— Да, мой король, ваше предположение верно. Прошу вашего снисходительного позволения зачислить сэра Джона Норемдана в какой-нибудь другой отряд, ибо я с ним не справляюсь.

Эти речи настолько изумили юного рыцаря, что он потерял дар речи.

— В чем же дело? — спросил король, нахмурившись.

— Он не подчиняется приказам, — ответил Аманд.

Джон никогда бы не подумал, будто спокойные просьбы начальника являлись приказами, поэтому он воскликнул в запальчивости:

— Я не получал от вас никаких особых приказов.

Сэр Аманд ничего не возразил на это, но зато брат короля — Эдвин Рыжебородый — как всегда, насмешливо вмешался, обращаясь к Аманду:

— Если бы ты чаще сопровождал свои слова пинками, парень бы лучше тебя понимал.

— В какой отряд вы советуете определить его? — спросил король.

— Я думаю, самое подходящее место — Бармальданова сотня, сир. Тем более, сэр Джон состоит в родстве с таном.

Бармальдан был шурином конунга Галахарда. Он отличался непробиваемым хладнокровием и сразу привлек внимание Норемдана на пиру тем, что пил из гигантской кружки сикер, смешанный с черным пивом, а потом вставал из-за стола совершенно трезвым. Своим видом он напоминал, скорее, меловой утес, чем человека. Ко двору конунга он приехал с далекого саарского Севера из обедневшего княжества Акол, постоянно разоряемого викингами, с целью выдать замуж свою младшую сестру — белокурую Мелит. Галахард, увидев Мелит, не захотел отпустить тана обратно, но оставил его при себе и вскоре сам женился на его сестре. С тех пор Бармальдан сопровождал конунга во всех походах со своими людьми — суровыми воинами Акола. В королевском войске тан командовал той сотней, куда были зачислены Эдилд Волкодав и Тесло.

— Вы можете поговорить с таном прямо сейчас, — сказал король, удаляясь в западном направлении.

Сэр Джон посчитал поведение Аманда форменным предательством. Пока он находился под его началом, ему казалось, что он всё выполняет, как должно, и такое внезапное заявление, сделанное к тому же без предупреждения, оскорбило его до глубины души, поэтому он шел за Амандом, набычившись, в самом дурном расположении духа.

Когда они зашли в палатку Бармальдана, тан, сидя в полном одиночестве в походном кресле, безмятежно пил из огромного ковша сикер.

— С какими вестями, Аманд? Уже известно, когда выступаем? — спросил он медленно, устремив на входящих взгляд своих глаз, светлых, как сталь.

— День выступления не будет назначен до тех пор, пока не появится Эреодульф с дружиной, — ответил Аманд. — Решился тебя побеспокоить по другому поводу. Ты сейчас не занят?

Этот вопрос показался Джону совершенно праздным, поскольку даже внешность палатки Бармальдана рождала мысль о глубочайшей незанятости. Нигде не было ни одной вещи, кроме ковша с напитком, ничто не говорило о пространстве жилого помещения.

— Нет, я не занят, — ответил Бармальдан, и голос его звучал, как гул в колодце.

— Я привел тебе сэра Джона Норемдана из числа галахардовых родичей. Государь не возражает, если ты оставишь его в своем отряде.

— Без вопросов. Что-нибудь еще?

— Нет, пока всё.

— Будешь пить?

— Нет, спасибо, у меня еще много дел. Если позволишь, я приду к тебе вечером, — ответил с улыбкой Аманд и вышел из шатра.

Норемдан остался один на один со своим новым начальником.

— Сколько лет? — спросил Бармальдан, глядя прямо на рыцаря своими голубыми глазами, выразительными, словно ледяная пустыня.

— Скоро исполнится шестнадцать, — ответил Джон, немного робея.

— А что так мало? — продолжал тан. И каждый его вопрос напоминал ком снега, падающего в медный жбан.

— Больше пока не получается, — сказал сэр Джон, видя, что Бармальдан привык ожидать ответа на все свои вопросы, даже риторические.

— Добро. Почему же тебе не сидится в младшей дружине, но нужно обязательно в старшую?

— Это не мое решение, милорд. Сэр Аманд не захотел меня держать в своей сотне и попросил у государя разрешения перевести меня к вам.

— Понял. Сейчас свободен, но перейди из замка в поле. Мои ратники живут в палатках.

Сэр Джон вышел из шатра Бармальдана и тут же отправился искать Эдилда и Тесло, чтобы спросить у них, где можно поселиться. Он нашел их на берегу реки в окружении девушек. Тесло лежал на траве, положив голову на колени красавице, служившей у Берегонды Норской. Девушка расчесывала его длинные светлые волосы гребнем, а Тесло дремал, погруженный в состояние глубокого блаженства. Другая девушка из той же свиты сидела на колене Эдилда, но, завидев Джона, сразу встала и пошла к берегу, где ее товарки собирали в заводи кувшинки. Увлеченный этим зрелищем, Джон заговорил не сразу. Итна блестела на солнце нестерпимо и ярко. Полноводная, широкая, она катила свои воды в море. Тихая заводь была в тени. Желтые кувшинки дрожали на темной воде, и девушки ходили между ними, как разноцветные цапельки. Его переполняла такая радость жизни, такая огромная внутренняя сила, разливавшаяся по всем жилам, что ему казалось, будто и сам он — эта река, наполненная солнцем, а тихая заводь, где, как робкие уточки, копошились красавицы, — это маленькая колыбель в его ладони. Он хотел бы оберегать ее, защищать; и оберегать других — таких же беззащитных и слабых до конца своей жизни и даже после нее, поскольку ясно чувствовал, — смерти не существует.

Эдилд очень обрадовался, узнав, что они с Норемданом будут служить вместе, и принялся расталкивать Тесло. Но тот, не открывая глаз, слегка замахал на него рукой и ухватился за колени своей дамы, не желая отрываться по пустякам.

Джон продолжал смотреть на реку. Кругом разливалось такое блаженство и умиротворение, что не верилось, будто где-то идет война, что скоро все они отправятся в военный поход против ардов — известных своей жестокостью воинов. Вспомнилась песня о первой древней битве под Нивонтом, где говорилось, как Итна тогда сделалась красной от крови и выносила мертвых витязей в море, а потом сто сорок дней прибой выкатывал на берег шлемы и осколки мечей. Возможно ли? Неужели подобное будет или уже подошло и где- то совершается?

Девушки ушли в замок. Тесло отправился вслед за своей дамой с ними, а друзья продолжали сидеть на берегу до заката. Наконец, когда небо стало меркнуть, Эдилд предложил возвратиться в лагерь.

— В эту ночь наша филенга в карауле, — добавил он.

— Сколько у вас человек?

Филенга была подразделением до сорока человек, делящаяся на четыре и входившая в боевую сотню как составная часть. Эти отряды были разными по численности. Эдилд объяснил, что их филенга составлена из второй и третьей десятки личной дружины короля, которыми заведовал Мидан и Итас, и что после того, как сюда зачислили четверых из младшей дружины, то есть Тора, Дисло и самого Эдилда с его кельтским приятелем, отряд достиг количества двадцати шести человек, учитывая десятников. Для ровного счета не хватало еще двоих, но после прихода сэра Джона, если еще посчитать членом дружины молодого оруженосца — Эйрика Эреодульфа, набирается двадцать восемь ратников.

— Я стою в карауле первую часть ночи, потом идет Тор, а дальше — ты, Джон, если нет возражений.

— Для чего выставлены караулы? — удивился Норемдан. — Война же еще не началась.

— Я думаю, началась, поскольку вооруженные сирины бывают здесь каждый раз на рассвете. Беспрестанно летают над лагерем, чтобы донести королю Ирду о численности кольтанского войска. Караульные должны следить за их появлением и расстреливать всех лазутчиков, не вступая с ними в разговоры.

— Они и ночью летают?

— Да, случается, — в разное время. Но если хотя бы один ускользнет, арды будут знать о наших силах достаточно, чтобы потом поставить нас в невыносимое положение. У тебя с собой арбалет?

— Нет, только лук.

— Утром возьми мой арбалет. Он стреляет прицельнее, чем лук. Будешь уверен в результате.

— Хорошо. Спокойной ночи, — отозвался Джон.

Эдилд показал ему большой белый шатер, стоящий на опушке леса, рядом с палатками братьев Эреодульфов. Тесло жил где-то отдельно. Сэр Джон наломал немного лапника и, положив в палатке, накрыл его плащом и лег. Он радовался избавлению от тирании Хвёльви, связанной с дворцовыми порядками, и, лежа на еловых ветках, чувствовал себя свободным и счастливым. Уже совсем стемнело, цикады продолжали громко стрекотать в траве. После знойного дня чувствовался резкий запах полыни и вереска. В шатре было жарко, но Норемдана охватила такая лень, что он не захотел ничего менять. Он лежал и слушал, как его потихоньку начинают облеплять звенящие комары. Сначала он их отгонял, а потом его разморило настолько, что он оставил и это занятие. Сквозь ткань палатки просвечивало ночное небо. Густо усеянное звездами, оно было заметно из шатра в виде мутных капель света, выступающих на полотняном навесе.

Сэр Джон раньше любил ходить в ночное и оставаться с лошадьми в поле до утра. Ему вспомнилось детство. Он закрыл глаза и, усыпленный запахом вереска и жужжанием комаров, крепко заснул. Ему показалось, будто он не спал и нескольких минут, как его уже начал трясти за плечо вернувшийся из караула Тор.

— Вставай, пора сменить.

Норемдан быстро встал и вышел из палатки. Восток уже слегка зазеленел, небо сделалось прозрачным, и звезды стали растворяться. Он заглянул в шатер к Эдилду, чтобы взять арбалет. Тот, широко раскинувшись, спал на большом ковре. Арбалет со стрелами лежал у входа. Сэр Джон взял оружие и вышел на опушку. В сотне ярдов от него стоял другой часовой — рыцарь Солеант из второй королевской десятки. Джон махнул ему рукой. Тот салютовал ему в ответ арбалетом. Норемдан стал внимательно смотреть на небо и на горизонт. Кругом разливалось спокойствие. На землю давно спустилась прохлада. Стоять было холодно из-за ледяной росы, уже сходившей в августе. Он стал прохаживаться и путался ногами в жестком вереске, который, словно нарочно, хватал за щиколотки. От далекого костра у шатра Бармальдана слышались веселые голоса.

Внезапно на гладкой пелене неба возникла тяжелая птица. Издалека по полету можно было догадаться, что это сирин. Витязь подпустил его на расстояние выстрела и, хотя думал, что тот нарит слишком высоко, прицелился и спустил крюк. Раздался сухой щелчок, напоминающий треск сломанной кости, стрела пошла по воздуху упруго с протяжным свистом. «Хороший арбалет», — подумал он. Сирин изменил направление полета и стал падать. Сначала он падал, переворачиваясь в воздухе и двигая крыльями, но потом устремился вниз камнем. Сэр Джон бросился его искать в заросли полыни, поскольку хотел увериться, что лазутчик сражен насмерть.

Рыцарь легко нашел его по слабому стону. Сирин лежал на спине, закрыв одним крылом грудь. Стебли полыни разошлись вокруг него, как лучи. Он был очень юн. На нем была тонкая кольчуга, пробитая на груди стрелой. В его больших карих глазах отражалось небо, но уже стояла смерть. Спокойные черты лица не выражали муки — только начало забвения. Норемдан, неловко переломив стрелу, вытащил ее из раны. Сирин снова слабо застонал и закрыл глаза.

— Если у тебя есть какое-нибудь желание перед смертью, которое я мог бы выполнить, — сказал Джон, — вырази его.

Крылатый юноша открыл глаза.

— Желаю умереть на высоком месте. Я бы хотел в последний раз пролететь над рекой и снова посмотреть на ее красоту, но, поскольку это невозможно, прошу тебя, рыцарь, положи меня на высоком холме, чтобы небо окружало меня со всех сторон.

Сэр Джон осторожно положил сирина в край своей накидки. Он был легкий, как ворох листьев. С ним он поднялся на небольшой холм и, примяв траву, чтобы она не загораживала небо, положил его там. Юноша какое-то время неотрывно смотрел на тающие звезды, а потом закрыл глаза и испустил дух. Норемдан решил его похоронить здесь же. Он вырыл небольшую могилу и, отрезав часть своего плаща, обернул сирина, как саваном, плотно прижав обмякшие крылья к окровавленной груди. Он сделал сверху небольшой курган из земли и камней, а потом, поставив перед собою меч рукоягью вверх, прочитал псалом Давида и молитву. Он знал, что большинство сиринов исповедовали христианскую веру, хотя среди них встречались языческие племена. Судя по одежде юноши, он принадлежал близкому окружению конунга Атананга, поэтому, скорее всего, был христианином, хоть и арианского толка.

На обратном пути рыцарь увидел еще двух птиц. В этот раз он решил целиться прилежней, чтобы убивать сразу. Оба его выстрела были удачны. Заметив, что один из сиринов поражен в грудь, Джон выстрелил в третий раз, чтобы попасть в голову. Этих двух птиц видел также сэр Солеант и отправился искать их в вересковом поле. Норемдан снова занял место на своем посту. Постепенно рассвело, но сирины больше не прилетали.

С рассветом полагалось идти в поле. Витязь поленился возвращаться в палатку за шлемом и отправился сразу туда, где обычно проходили учения. Он думал, что в новом отряде не найдется охотников для поединков с ним, но ошибался. Многие видели его выступление на турнире и изъявили желание переведаться с ним на мечах. Во время ратной игры пошли расспросы о причинах его перевода, о том, где он поселился, и что сказал воевода сотни Бармальдан. Матфей-византиец, который подошел к Джону для поединка вторым, высказал мнение, будто Аманд выдворил Норемдана, поскольку не простил ему победы на турнире. Сэр Джон никак не мог согласиться с этим. Он знал, что Аманда любили в дружине, а сам смотрел на свое выступление на турнире иначе, чем раньше. Теперь ему стало понятно, до какой степени Аманд в этой глупой схватке проявил добродушие и доблесть. Он не боялся показаться смешным, приняв правила игры, навязанные сэром Джоном, что мог сделать только очень смиренный человек, наделенный к тому же чувством юмора. Он не отказался, как другие, от рукопашного поединка и во время схватки, как теперь Джон начинал понимать, показал гораздо больше искусства и рыцарского вежества, чем его нетерпеливый и безалаберный противник. Имея всё это в виду, Норемдан усердно противоречил Матфею-византийцу и уверял всех, что Аманд Телеоборбис не способен на те низкие чувства, в которых его обвиняют.

Мимо, как большой корабль, прошел Бармальдан. Он не стал нигде задерживаться, но на ходу велел Джону надеть шишак. Поскольку сэр Джон был увлечен разговором и одновременно ратной игрой, он не обратил на эти слова большого внимания, собираясь сходить в палатку за шлемом после окончания разговора. Но вскоре забыл об этом, поскольку Матфей стал рассказывать про свою последнюю поездку в Константинополь и про развлечения, учрежденные молодой царицей Теофано при дворе. Бармальдан прошел мимо в обратном направлении и вызвал Джона из линии.

— До сих пор не надет шишак? — сказал он без вопросительной интонации в голосе. — Добро. Игру оставь. Займешься сейчас другим. Там у сэра Медемонда арсенал запылился. До вечера всё почистишь и придешь доложить мне. — Немного помолчав, он добавил:

— Малой, ты в приказ вникаешь?

— Да, милорд.

— Подзатыльник нужен, или без него всё понятно?

— Без него понятно, милорд, — проговорил Джон, робея.

— Добренько. Иди, выполняй.

Смущенный витязь пошел искать палатку сэра Медемонда. Ее было легко найти по звуку детских голосов: у диндского воеводы служили его собственные внучатые племянники, которых не с кем было оставить. Их отца отправили с поручением в армию союзников, и он собирался присоединиться к королевскому войску позже. Дети бегали вокруг палатки, самого же Медемонда сначала не было видно. На подходе двое мальчиков с разбега врезались в сэра Джона с двух сторон, поранив себе лбы о его кольчугу. В этот момент из палатки вышел хозяин. При воспоминании про Бармальдана и Медемонда, становилось очевидным, что время богатырей не закончилось, как любила повторять сказочница-няня из Норемдана, а только начинается. Сэр Медемонд был еще нестарый человек богатырского роста и сложения. Он долго служил на северо- восточной границе и прославился тем, что пеший останавливал боевые ардские колесницы захватом за повод. Один раз во время берегового боя потопил два варяжских драккара, войдя в воду под тучей стрел и пробив киль секирой.

— По приказу сэра Бармальдана послан почистить ваше оружие, — отрапортовал Джон.

— Ну, привалило мне счастье, — ответил богатырь, — да справишься ли ты один?

— Придется, — покорно отозвался Норемдан.

Медемонд скрылся за занавеской и стал выносить из палатки какие-то ржавые доспехи, побитые шлемы, связку мечей, мешок с секирами и веревочную сетку, наполненную частями защитной конской сбруи. На поляне быстро росла груда ржавого железа. Сэр Джон недоумевал, где всё это могло храниться в средней по величине палатке, если только под ней не было подземной крипты. Наконец, вынос закончился. Дети с любопытством смотрели на это действо, а потом снова принялись бегать.

— Деда, этот рыцарь пришел к нам в гости? — спросил один из мальчиков.

— Когда ты на службе, ты должен называть меня не «деда», а «сэр Медемонд», — наставительно сказал воевода. — Да, этот рыцарь пришел к нам в гости, принеси-ка ему поесть. Вместо того, чтобы без толку бегать, лучше бы помогли чистить оружие. Папа ведь называет вас моими оруженосцами.

Мальчики стали толпиться вокруг Норемдана.

— Нет, я справлюсь без помощников, — поспешно возразил он и, взяв пустые вёдра, пошел на реку за песком. Только он вернулся и принялся за дело, как из кустов появился запыхавшийся Хвёльви.

— Вот вы где, сэр! А я вас давно ищу. Что это такое? — в ужасе спросил отрок при виде «запылившегося арсенала» сэра Медемонда.

— Я должен всё это почистить до вечера.

— Кто же вам поручил это?

— Мой новый начальник тан Бармальдан.

— Но почему?

— Я его не послушался, поэтому наказан.

— Неужели рыцари могут быть наказаны?

— Всякий, кто служит в воинском звании, может получить взыскание от начальства, — смиренно объяснил сэр Джон, продолжая свою работу.

— В таком случае, я помогу вам. Я даже могу остаться ночевать в поле! — с восторгом воскликнул Хвёльви.

— Ты меня очень обяжешь, если не будешь здесь долго задерживаться и пойдешь ночевать в замок.

Он так ответил, потому что ему совершенно не улыбалась перспектива, сначала до вечера чистить оружие, а потом еще устраивать Хвёльви на ночь. Положить подростка только на лапник нельзя, поскольку утром от ледяной росы спать на земле холодно. Нужно сходить в лес, нарубить толстых сучьев, сделать в шатре подобие кровати, найти теплые шкуры, развести костер… Он хорошо помнил, как обычно его самого в детстве устраивал на охоте отец. Чтобы всё это сделать, нужно было закончить с «арсеналом» не к заходу солнца, а на пару часов раньше.

Хвёльви принялся возражать и чистить самый ржавый меч. Дело у него шло крайне медленно, и становилось понятно, что он скоро выбьется из сил.

— Я бы попросил тебя вернуться во дворец, — повторил Джон.

— Вы один не справитесь, — убедительно ответил эсквайр. — Я останусь с вами.

«Если он так же будет слушаться в походе, — подумал рыцарь, — хлопот не оберешься». Конечно, если бы Хвёльви являлся его младшим братом или одним из домочадцев, Норемдан бы применил убеждающие средства. В нем было очень развито чувство собственника в отношении тех, кому он мог покровительствовать, а то, что он считал своим, должно было принадлежать ему вполне: он не мог бы допустить здесь непонимания. Но маленький оруженосец казался человеком из другого мира, и мир этот был слишком не похож на тот, к которому себя относил сэр Джон. Он молчал, снимая ржавчину слоями. Мальчик принял его молчание за признак недовольства и с сомнением посмотрел на него.

— Почему у вас получается так быстро, а у меня так медленно? — спросил он.

— Нужно сильнее нажимать, — ответил Норемдан, проводя по клинку с такой силой, что светлая поверхность открывалась сразу, как из-под срезанной кожуры. Хвёльви заворожено смотрел на его руки некоторое время.

— Вы сердитесь на меня, сэр?

— Да, конечно.

— Почему же вы не назначаете мне взыскание по обычаю военного времени?

— Потому что взыскания назначаются только взрослым, а слишком молодым сначала оказывается снисхождение.

— Я уже взрослый.

— Не думаю, и ты это показал сейчас своим поведением, — серьезно заметил рыцарь, пристально взглянув на своего оруженосца.

— Вы приказываете мне уйти?

— Да, конечно.

Хвёльви печально поднялся.

— До свиданья, сэр, — сказал он с поклоном. — Простите меня, — и пошел в сторону замка.

«Нет, он все-таки неплохой парень, он всё чувствует, с ним можно договориться», — подумал Норемдан. Вспоминая себя в этом возрасте, он должен был признать, что с ним никогда нельзя было договориться, поскольку он не признавал своих ошибок и даже в исключительных случаях не просил у взрослых прощения.

Благодаря большой силе рук, сэр Джон покончил с арсеналом довольно быстро, чем вызвал изумление всей медемондовой палатки. На его работу ходили смотреть два отрока Медемонда, его стремянной и повар. Дети привыкли к нему и резвились рядом, прыгая через атрибуты «арсенала». По возрасту они были не намного моложе Хвёльви, но казались гораздо ребячливей его, видимо, потому, что числились на службе у собственного деда. Завершив всё к вечеру, Норемдан поужинал у гостеприимного воеводы и отправился к Бармальдану.

Тан по обыкновению сидел в своей палатке в походном кресле. На этот раз в его ковше можно было видеть полведра черного пива.

— Уже закончил? Добро. Ходил сегодня в караул?

— Да, милорд, ближе к утру.

— Расскажи, что видел.

Сэр Джон рассказал про трех убитых им сиринов и про то, как похоронил одного сам.

— В следующий раз не делай этого, потому что родичи могут прийти за телом, а у сиринов принято хоронить по-другому.

— Но они же христиане?

— Вестимо, да. Но принадлежат арианской ереси, и у них издавна принято сжигать мертвецов. Дальше слушай: завтра, если кто-то из них появится в лагере и будет требовать тела убитых, должен уйти с поля и ждать в своей палатке, пока они не уйдут. Переговоры поручены Мидану.

— Это еще почему?

— Сэр, ты перед кем стоишь?

— Перед вами, милорд.

— Ты стоишь перед своим начальством, от которого принимаешь распоряжение.

— Да, но зачем я буду прятаться от них?

— Так, малой, до тебя сказанное дошло? Или ты пока еще не приметил, будто я что-то сказал? — произнес тан статичным голосом.

— Я всё слышал.

— Может быть, я какой-то слишком незаметный, и ты пока не обратил на меня внимания? — продолжал воевода монотонно.

— Я понял вас, милорд.

— Суть приказа понятна без взбучки?

-Да.

— Ты уверен в этом?

— Да, вполне.

— Свободен. Пришли сюда Мидана.

На следующий день сэр Джон утром вышел в поле для обычных занятий. Около полудня в стане раздался звук боевого рога, и на вересковой пустоши появились боевые кони без седоков. Когда они приблизились к лагерю, стало видно, что они несут сиринов в полном вооружении. Как позднее узнал Норемдан, по военному соглашению крылатые витязи не имели права летать над замком или лагерем, но должны были пользоваться земными средствами передвижения в случае необходимости вступить в переговоры.

Впереди ехал конунг в черной ферязи и траурном плаще. Его сэр Джон узнал сразу по ослепительно белому оперению и короне с рубинами. Близ него находился рыжеволосый воевода, которого Норемдан помнил еще по башне Сиринов. На нем также развевался траурный плащ, а борода, заплетенная в косу и перекинутая через плечо, свисала до пояса. Свита конунга была в черном. Навстречу всадникам вышел десятник Мидан и, сделав Джону знак удалиться, с поклоном приветствовал конунга. Молодой рыцарь хотел уйти, но его поразило глубокое выражение скорби на лице Атананга, и он захотел услышать, кем ему приходятся поверженные воины.

— Приветствую тебя, великий конунг земли Сиринов Атананг, сын Набдарна, по какому делу ты приехал в стан кольтанов?

— Я приехал, о Мидан Десятник — слуга Эдана Садовника, чтобы забрать тело моего младшего сына.

Когда сэр Джон услышал эти слова, он становился и, скрывшись за ближайшей палаткой, стал слушать.

— Над нашим станом было убито прошлой ночью три воина. Который из них твой сын?

— Тот, — ответил конунг, — кто моложе их всех, и кто носил на груди знак палицы и крыла.

— Сын твой похоронен у нас, и тела его ты не сможешь увидеть, владыка Сиринов. Ты ведь знал, что никто из вашего народа, даже и сын твой, не могут летать над кольтанскими шатрами по нашему обоюдному договору.

— Тогда покажи мне место, где он лежит, ты — раб Эдана короля, поведай мне, как он встретил смерть, и кто его убийца.

— Всё это я не могу открыть тебе, о, конунг Атананг. То место, где лежит твой сын, вы можете посетить.

— Но скажи, по крайней мере, какую он встретил смерть и что сказал, умирая.

— Я этого не знаю, государь народа Сиринов, потому что я не видел его смерти.

— Отец, позволь мне сказать, — вступил в разговор юноша с белым опереньем крыльев в венце из кроваво-красных рубинов.

— Нет, молчи, мой старший сын Тедалиур, не стоит тратить слова на этого пса с языком змеи.

— Мой отец сожжет весь ваш стан! — прокричал юноша, и в голосе его были слезы. Конь возбужденно заплясал под ним, оглашая долину громким ржанием.

В этот момент Норемдан не выдержал. Он вышел из-за палатки и приблизился к конунгу. Выражение скорби на лице Атананга разрывало ему сердце.

— Я знаю, как встретил смерть ваш сын, и что сказал со своим последним дыханием, — проговорил сэр Джон, не глядя на Мидана.

— Как же, я узнаю тебя, упрямый вассал Эдана Садовника, избежавший гибели по воле случая.

— Вам нечего печалиться, милорд, потому что сын ваш встретил свой конец, как настоящий воин. Он был ранен стрелой в грудь и принял смерть без стенаний, как подобает сыну конунга.

— Будь же ты проклят, дерзкий слуга короля Эдана, видевший смерть юного Итакасана и не оказавший ему никакой милости.

— Я оказал ему милость — ту, о которой он просил, и отнес его на высокое место, где он и хотел умереть.

— Будь же ты трижды проклят, раб короля кольтанов, видевший муки моего сына и не облегчивший их.

— Я облегчил его страдания, чем мог: извлек стрелу из его раны, узнал о последнем желании и исполнил его.

— Кто же послал стрелу в грудь моего возлюбленного Итакасана? Может быть, ты и это знаешь?

— Да, и это знаю, милорд. Я — сын Эгехарта Норемданского сам послал стрелу в грудь твоего возлюбленного Итакасана и сам же нашел его среди полыни, куда он упал с высоты.

— О, будь же ты тысячу раз проклят и весь твой род, убийца Итакасана и кровный враг мой и моих потомков. Зачем я не убил тебя, когда ты лежал у моих ног в палатах Оссолона? Зачем не вырвал я тебе язык и не уничтожил твои глаза, чтобы ты не смел оскорблять меня своими убийствами и дерзостью? Почему не отнес я тебя в горькое рабство в страну ардов, но позволил тебе уйти?

— Вы понапрасну скорбите, милорд. Смерть на войне — прекрасная смерть. Если бы я сам имел сына, я желал бы ему подобной смерти, и — главное — чтобы он встретил ее так же мужественно, как Итакасан.

— Покажи мне место, где он лежит, потому что я хочу совершить над ним тризну по нашему обычаю.

— Я не могу этого сделать без позволения короля, милорд.

— Тогда иди к своему королю и получи от него это позволение.

Только теперь сэр Джон посмотрел на Мидана. Он стоял бледный, как полотно, но, повернувшись к конунгу, сказал:

— Нам нужно посоветоваться. Приезжайте завтра в это же время за ответом.

Когда посольство скрылось из вида, Мидан обратил к Джону свое бескровное лицо и проговорил с гневом:

— Иди и расхлебывай ту кашу, которую ты сейчас заварил. Доложи обо всем Бармальдану и сам иди к королю. Никто из нас не будет этим заниматься.

Норемдан сначала направился в палатку к своему начальнику. Тан сидел осанисто на своем обычном месте. У его ног стоял пустой серебряный ковш.

— По твоему виду я догадываюсь, что ты сделал неустройку и идешь сюда в этом признаться, — сказал он Норемдану, прямо глядя на него своими светлыми, как зимняя туча, глазами.

— Да, милорд. Я нарушил вас приказ, и сам разговаривал с конунгом. Он хотел бы совершить тризну на могиле своего сына, убитого мной.

— Добро, — отозвался тан без тени раздражения, — теперь сирины истребят, по возможности, твоих родичей, а государь будет вынужден пустить Атананга в стан. После этого арды будут знать всё о нашем войске. Вот этот момент как-то откладывается в твоей буйной головушке?

— Я не подумал об этом, милорд, — в смущении ответил Джон.

— А я подумал, поэтому и приказал тебе сидеть в своей палатке и не появляться. Было это, или я что-то напутал?

— Нет, вы ничего не напутали, милорд, всё так и было.

Тан на это не ответил, но только опять прямо посмотрел в глаза Норемдану, и лицо его казалось неподвижным, словно боевой щит.

— Я теперь понимаю, как виноват, — сказал Джон с трепетом, — простите меня, сэр Бармальдан.

— Проси лучше прощения у короля, а не у меня. Меня твои выходки не задевают. Я смогу умереть, как должно, в любом случае, в том числе, и когда арды нападут на нас раньше, чем мы будем к этому готовы. Советую тебе сделать то же самое, чтобы избавить себя от пребывания в состоянии кровной мести с домом конунга сиринов. Сейчас идешь к королю, но после вернешься сюда. Свободен.

Сэр Джон вышел от тана, словно пораженный молнией. Он не верил, будто гнев Атананга может принести лично ему или его родным какой-то вред. Но то, что он своим поступком поставил под удар своих товарищей по оружию, повергло его в глубокое уныние. Он прямо с поля отправился в покои короля. Когда он вошел, Эдан о чем-то оживленно разговаривал с Меленхеймом, разложив на столе карту. Когда лорд Меленхейм увидел Джона, входящего к королю в запыленной ратной одежде, он с возмущением отвернулся. Норемдан, запинаясь, рассказал свою историю. Эдан выслушал с выражением безмятежности на лице, но спокойный взгляд его глаз казался сэру Джону настолько пронизывающим, что он стоял перед ним, дрожа всем телом.

— Надеюсь, ты извинился перед таном за свое непослушание? — сказал король мягко, перебирая своими прекрасными пальцами бахрому на подлокотнике кресла.

— Да, государь.

— Тогда передай ему: конунг может совершить обряды над телом своего сына, но с условием, что он останется гостить у меня со всеми участниками тризны на правах почетного пленника вплоть до дня нашего выступления.

Видя, что сэр Джон собирается уйти, он добавил:

— Передай также тану, что я хочу, чтобы он тебя наказал со всей возможной строгостью.

Норемдан явился к своему начальнику не сразу после разговора с королем. Он какое-то время медлил в поле, чтобы прийти в себя. Наконец, когда дрожь прошла, он умылся водой из бочки, стоявшей у палатки Бармальдана, и вошел во внутрь. В шатре, кроме тана, находились Медемонд, Аманд, Мидан и Эремхейд Черный. Джон передал распоряжение короля. Рыцари слушали его, стоя, и молчали.

— Не просил ли тебя король передать еще что-нибудь? — спросил Бармальдан ровным голосом.

— Да, милорд. Он сказал, чтобы вы меня наказали со всей возможной строгостью.

— Что же ты считаешь подходящим для такого проступка? — спросил Бармальдан, вставая со своего места.

— Я могу четыре раза сходить в караул, — предложил Джон, не глядя на рыцарей.

— Ты, я смотрю, очень снисходителен к себе, — заметил тан. — Но, думаю, в караул ты будешь ходить каждую ночь на два дежурства вплоть до дня выступления войска. Это — во-первых.

«Что же — во-вторых?» — вздохнул про себя Норемдан с тоской.

— А во-вторых, на площадке больше не появляйся. Мне не нужны здесь малолетки. Твой возраст больше подходит для оруженосца, чем для рыцаря, поэтому немного послужишь графу Норскому, раз он так этого хочет. Правильно я говорю, Эремхейд?

— Всё так, мой дорогой Бармальдан, — отозвался граф со смехом, оскаливая свои белые зубы.

Услышав такой приговор, Джон чуть не упал. Он взглянул на воевод. Все они строго смотрели на него, кроме Аманда, на лице которого витязь прочел выражение сочувствия.

— Но, милорд, может быть, вы назначите что-нибудь другое? — слабо возразил Норемдан.

— Это еще зачем, малой? Еще не хватало, чтобы ты оскорблял здесь лорда Эремхейда своими капризами. Можешь его забрать, граф, он здесь больше не нужен.

Рыцари стали расходиться. Когда они вышли, сэр Джон снова обратился к своему командиру:

— Прошу вас, милорд, разрешите мне остаться в вашем отряде после выступления. Не выгоняйте меня.

— Без вопросов. Разве я говорил, будто выгоняю тебя. Выполни, что приказано, и в день выступления присоединяйся к моей сотне, потому что она такая же твоя, как и моя.

— Благодарю вас, — сказал Джон, немного повеселев.

— Ну, бывай, — кивнул ему тан и достал из-под плаща глиняный жбан с вином.

XIV. Сэр Джон поплелся в шатер лорда Эремхейда, который уже его дожидался.

— Полно, ободрись, — сказал ему граф, — на тебя жалко смотреть. Не съем же я тебя.

Эремхейд день проводил в поле, а на ночь иногда уходил в замок. Граф велел прибрать в палатке, привести в порядок оружие и починить разорванную кольчугу, а сам ушел на заседание Большого Совета во дворец и сказал, что вернется вечером. Его уход очень обрадовал сэра Джона. Он собрал остатки окорока, лежавшие в бронзовом блюде и вокруг него в центре шатра, и отдал всё это собакам, находящимся снаружи. Потом вытряс ковры, развесив их на солнце и выколотив при помощи ножен меча. Когда некоторый порядок был наведен, принялся ремонтировать поврежденную кольчугу. Он поленился искать щипцы и сидел, соединяя и сгибая стальные кольца пальцами. Потом разжег небольшую жаровню, чтобы сделать спайки простым оловом. Хотя они были не так надежны, он знал, что броня со спаянными кольцами в бою оказывается на порядок прочнее простой гнутой кольчуги, даже при таком соединении. Норемдан решил обработать таким образом все кольца на груди и так увлекся этим делом, что не заметил, как в палатку неслышными шагами вошла дочь Эремхейда — Берегонда Порская.

Сэр Джон продолжал свою работу. Берегонда не сразу окликнула его, но остановилась у входа и некоторое время смотрела, как он сгибает пальцами кольца из вороненой стали. Наконец, витязь стал поворачивать кольчугу другой стороной и заметил Берегонду. При этом он так сильно вздрогнул от неожиданности, что кольчуга соскользнула на пол и задела жаровню. Горящие угли разметались по ковру. Сэр Джон в смущении соскочил со своего места и стал собирать угли в жаровню голыми руками. Когда это было сделано, он, не решаясь снова сесть, приветствовал нежданную гостью каким-то необыкновенно витиеватым приветствием, настолько сложным, что в конце запутался и остановился, поскольку забыл, что говорил в начале предложения. Берегонда посмеялась его неловкости. Про себя Норемдан отметил, что в этом она очень напоминала отца, но при всем внутреннем сходстве, лицо ее было восхитительно по своей прелести. Эремхейд, возможно, был достаточно хорош собой, но его портила худоба при значительном росте и безусловная жесткость выражения лица, не имевшая ничего привлекательного.

— Я вижу, вы так увлечены вашей работой, что даже не замечаете, если к вам подходит дама.

— Простите меня, госпожа, — пролепетал он, — я здесь по приказу вашего отца.

— Вы, наконец, согласились стать его оруженосцем?

— Нет, не совсем. Меня назначил к нему мой начальник.

— Наверное, опять в чем-нибудь провинились, — сказала она, прищурившись, — я наслышана о ваших подвигах.

— Мне жаль, если эти отзывы представляют меня в неблагоприятном свете, но, боюсь, здесь уже ничего нельзя поделать.

— Вы можете продолжать свою работу, мне даже будет интересно посмотреть на это.

Сэр Джон снова сел и, положив на колени кольчугу, стал запаивать зазоры. Олово было расплавлено в щитке от старого боевого панциря. Он брал маленьким походным шилом каплю плави и сажал ее на место стыка кольца.

— Никогда не думала, что вы способны на такую мелкую работу, — сказала Берегонда, подходя ближе и усаживаясь рядом.

При ее приближении Норемдан почувствовал тонкий запах каких-то восточных духов и подвинулся на своем месте, чтобы не коснуться ее нежнозеленого платья рукавом своей туники, обшитой со стороны локтя воловьей кожей, потемневшей от пота.

— Можно я тоже попробую, — видимо, не замечая его неловкости, промолвила Берегонда.

Он тщательно вытер шило о рукав и подал ей. Его большая рука с квадратными пальцами вся была в стальной окалине, и он подумал, что деревянная ручка шила недостаточно чиста, но девушка взяла у него инструмент своими тонкими перстами. Нежность ее рук поразила рыцаря. Он не мог оторвать взгляда от ее удивительных по красоте пальцев со слегка загибающимися кверху концами и розовыми гладкими ногтями, немного удлиненными и очень правильной формы. Рука ее выглядела до странности маленькой, а матовый тон ее кожи казался еще светлее на фоне истертой деревянной ручки, покрытой угольной патиной.

— Что вы так пристально смотрите? — удивилась она. — Вы боитесь, что я испорчу ваше замечательное шило?

— Нет, я боюсь, как бы это грязное шило не испачкало вашей прекрасной руки, — сказал он, не думая и не отрывая глаз от ее перстов.

Берегонда взяла на острие каплю олова и неловко прилепила ее к одному из колец. Капля оказалась слишком большой и сорвалась, обжигая сэра Джона. Он резко отдернул руку.

— Вот как? Я вас обожгла. А я думала, будто вы можете брать огонь без вреда.

— Простите, моя госпожа, вы мне очень помогли, — сказал он, стараясь говорить тише и мягче, — но позвольте мне дальше продолжать работу без вашей любезной помощи.

— Вы хотите сказать, что вы будете продолжать свое дело, не взирая на мое присутствие? Возьмите ваше драгоценное шило, оно мне больше не нужно.

Сэр Джон принял инструмент, встал со своего места и пересел на ковры, свернутые у входа. Ему внезапно сделалось жарко, а горько-сладкий запах духов совершенно сбивал его с толку, мешая соображать.

— Если у вас есть другие приказания, — сказал он тихо, — я готов их исполнить.

— Вы мне напоминаете Геракла, — с усмешкой заметила Берегонда. — Вы даже совершили несколько похожих подвигов: вычистили все конюшни в округе, задушили рысь вместо Немейского льва, победили птиц. Недостает еще путешествия на край света и убийства дракона.

— Из всех героев древней Эллады Геракл представляется мне наиболее привлекательным, — отозвался Норемдан. — Он совершал свои подвиги не из-за корысти и не для славы, а для искупления вины. Вся его жизнь являла путь покаяния.

— Вам представляется это чем-то привлекательным? — удивилась девушка.

— Да, я думаю, в этом есть нечто возвышенное.

— Раз вы такого мнения о Геракле, как вы относитесь к его рабству у Омфалы?

— Коль скоро он был продан в рабство за свое преступление, он не мог уклониться от ее повелений, тем более, если она ему так понравилась. — Говоря это, он задержал свой взгляд на прелестном лице Берегонды. В этом взгляде было нечто такое, что смутило ее. Он сразу отвел глаза, и потупился в пол, разбирая кольчугу.

— Неужели вы согласились бы прясть и носить женские одежды, если бы вам это приказала некая госпожа?

— Полагаю, подобные повеления были характерны больше для язычников. Сейчас это никому бы не пришло в голову, потому что это нечестиво.

— Ах, вот, как вы рассуждаете! То есть, если я попрошу вас надеть что-нибудь из моих вещей, вы посчитаете это нечестивым?

— Нет, почему же, я не это имел в виду, — сказал он, сбиваясь с мысли.

— А я бы, в свою очередь, померила, например, ваш шлем.

Джон был так смущен, что замолчал. Берегонда встала со своего места и раскачивающейся походкой направилась к нему. Ее гибкий стан оказался прямо напротив его глаз. Девушка приблизилась и надела ему на шею свое длинное ожерелье из бирюзы — то самое, которое Норемдан доставал для нее из ручья.

— Боже мой, — воскликнула она, — вы горячий, как печка! Что с вами?

— Позвольте мне выйти на улицу, — сказал Джон глухо. — Здесь очень жарко.

Не дожидаясь ответа, он поднялся и быстро вышел из шатра. На улице было прохладно. Уже вечерело, и стал накрапывать дождь. Он постоял немного, подставляя лицо и грудь ветру. Внезапно его окликнули. Он увидел Тесло и Эдилда Волкодава, проходивших мимо.

— Джон, привет, — поздоровался Эдилд. — Что ты такой красный? Тебя весь день били по щекам?

— Не совсем, — ответил Норемдан. — А у вас как дела?

Прервав его, Тесло воскликнул с лукавой улыбкой, рассматривая ожерелье на груди рыцаря:

— Я вижу, ты тут зря времени не теряешь.

— Не могу сейчас вести этих разговоров! — гневно возразил сэр Джон.

— Что ты так расстраиваешься? Веди себя тише, — проговорил кельт вкрадчиво. — Тебя отличает Берегонда Норская, можно позавидовать.

— Это плохая тема для разговора, — снова сказал Джон, отворачиваясь.

Эдилд Волкодав пробасил с чувством:

— Не может быть, чтобы она тебе не нравилась.

— Если это даже так, я не собираюсь свататься в доме Эремхейда.

— Какое это имеет значение? — удивился Тесло.

— Для джентльмена это все-таки имеет некоторое значение, — ответил Норемдан, немного успокаиваясь.

— Джентльмен — это не кельтское понятие, но я понимаю, что ты имеешь в виду, — произнес нараспев, закрывая глаза от удовольствия, насмешливый Тесло.

Джон добавил для порядка:

— Я люблю другую.

— Но, когда перед тобою такая красавица, как Берегонда, об этом забываешь, — улыбнулся Эдилд.

— Вот именно, — согласился Норемдан, направляясь назад.

— Желаем тебе смелости, — пропел ему вслед Тесло, и друзья удалились.

Когда он вошел, он увидел Берегонду, стоявшую посредине палатки в его шлеме и кольчуге Эремхейда. Тяжелая, длинная кольчуга волочилась по полу. Во всей ее фигуре было что-то настолько обворожительное, что сэр Джон остановился на пороге, любуясь на нее. Она заметила его восхищение и добавила к своему наряду еще гладиус Норемдана, который она смогла поднять двумя руками.

— Я похожа на валькирию? — воскликнула девушка с таким детским удовольствием в голосе, что сэр Джон рассмеялся.

Он снял с себя ее ожерелье и стал расстилать ковры.

— Скоро должен вернуться ваш отец, — сказал он ей и принялся подметать с ковра остатки золы жестким веником.

Словно в ответ на его слова, в палатку вошел граф Норский, мрачный, как туча.

— Дочь моя, почему ты здесь? — проговорил он низким и усталым голосом. — Что здесь у вас творится? — спросил он с подозрением и снял с головы девушки шишак сэра Джона.

Берегонда подошла к отцу и, ласкаясь, припала головой к его груди. Жесткое выражение на его лице изменилось. Он поцеловал ее в лоб и стал рассматривать свою кольчугу, надетую на дочери.

— Ты хорошо заделал прорехи на груди, — сказал граф, обращаясь к Норемдану, — сделай так же со стороны спины. Это что — сплошные кольца?

— Да, так кольчуга прослужит дольше. Саарские кузнецы делают кольчуги из сплошных стальных колец, а не из двойных витых, как здесь, но мой способ тоже немного увеличивает твердость покрытия.

Продолжая подметать, Норемдан вышел в тамбур, предоставляя Берегонде снять кольчугу и обменяться несколькими словами с отцом не в его присутствии. Он действительно услышал отрывки тихого разговора, в смысл которого не вникал. Вскоре Берегонда, как тень, беззвучно скользнула мимо него, выходя из палатки.

Сэр Джон зашел в шатер.

— Что вы здесь делали, Норемдан? — грозно спросил Эремхейд. — Только не вздумай мне врать! — Он хмурился, и лицо его казалось почерневшим от гнева.

— Ничего такого, чего нельзя было бы сделать при вас, милорд, — ответил Джон, уже вполне владея собой.

— Подойди сюда, — проговорил Эремхейд и пристально уставился на Норемдана, бесцеремонно его разглядывая.

Сэр Джон выдержал этот взгляд без смущения. Граф, видимо довольный результатом своего исследования, сказал несколько мягче:

— Она тебе нравится?

— Она не может не нравиться, — ответил молодой рыцарь, слегка улыбаясь, — но я не собираюсь свататься в доме графов Норских, — добавил он будничным голосом.

— Почему так? — спросил Эремхейд, совершенно успокаиваясь.

— Мне кажется, что мы состоим в слишком тесном родстве. У моего деда и прадеда жены были графинями Норскими.

— Правда? Не знал этого в подробностях. В таком случае, ты по родству ближе мне, чем Галахарду.

— Да, конечно. Думаю, такое родство может плохо отразиться на детях. Я, может быть, посватаюсь к одной из дочерей эрла Падимантуса. Мне бы хотелось иметь такого тестя, — деловито рассуждал сэр Джон, постилая последний ковер.

— Кто же для тебя важнее — тесть или жена? — спросил Эремхейд насмешливо.

— Даже не знаю. В любом случае, я бы не хотел каждый день зависеть от смены настроения своего тестя и жить, как на вулкане.

— А ты наглец. Это у меня, что ли, бывают смены настроения?

— А у кого же, — невозмутимо ответил Норемдан. — Вам нужно больше спать и не есть острого, милорд.

Его апломб рассмешил Эремхейда.

— Обойдусь без твоих советов. Лучше бы подумал, как убрать так, чтобы нигде не было конской шерсти и пыли. Вот этот ковер сними и почисти снова.

Сэр Джон взял щетку и собирался выйти с ковром на улицу.

— Делай при мне, — приказал Эремхейд, разваливаясь на подушках.

Пока Джон чистил, Эремхейд высказывал ему множество замечаний, заставляя многократно делать одно и то же. Зная за ним эту черту характера, быть всегда и всем недовольным, Норемдан слушал его благодушно и выполнял его требования. Джон хорошо чувствовал людей. Ему казалось, будто он узнает внутренние мотивы такого поведения по самому себе. Это было настолько не ново, что он не терял хладнокровия при чрезвычайно обидных высказываниях, на одно из которых он даже ответил неожиданной и довольно пряной шуткой, заставившей Эремхейда залиться неудержимым смехом. Ему, видимо, нравилось, что Джон совсем его не боится. Возможно, он не привык к этому и продолжал испытывать терпение своего оруженосца.

— Покажи, как вычистил оружие, — сказал он.

Норемдан вынес секиру и меч.

— Кто же так делает? К мечу, наверное, не притрагивался. Он должен блестеть и утром мне понадобится. Я буду спать, а ты иди, доделай, что я тебе велел. — С этими словами Эремхейд растянулся на ковре и закрыл глаза.

Джону оставалось всего три часа до ночного дежурства, и он понял, — спать ему не придется. Он вышел из палатки и стал рассматривать меч. У него был совершенно черный матовый клинок, и Норемдан подозревал, что вороненая сталь такого качества блестеть не будет. Но он все-таки принялся повторно оттирать лезвие. Уже смеркалось, и у палатки вторично показались Эдилд и Тесло. Они были навеселе и шли, обнявшись.

— Пойдем с нами, Джон, — пригласил Эдилд. — Ой, да я смотрю, ты здесь совсем завяз, — протянул он сочувственно.

— Вот этот клинок должен блестеть к утру, — пояснил Норемдан, — нет ли у вас каких-нибудь мыслей, как это можно устроить?

— Я знаю эти клинки, — вдруг сказал Тесло. — Это корнуолльская двухслойная сталь. Один такой меч стоит, как конь и невольница, вместе взятые. Под вороненой сталью есть еще светлый сердечник из другого металла, и я думаю, — он будет блестеть, — добавил кельт коварно.

Сэр Джон мысленно присоединился к этому коварству и стал тереть лезвие с удвоенной силой. К моменту выхода в караул в его руках уже был преобразованный меч Эремхейда, или, вернее, — то, что от него осталось — узкий и острый сердечник из светлого металла, блестевший в лунном свете, как молния. Довольный своей работой, Норемдан отправился на дежурство. Ни в эту ночь, ни в последующую сирины не прилетали. Витязь впоследствии продолжал каждый раз ходить в караул неукоснительно. После того, когда всем стало ясно, что сирины больше не появятся, некоторые ратники стали спать на посту. Джон один раз даже видел, как Бармальдан, обходя дозорных, будил пинками Тора Эреодульфа. Норемдана, правда, воевода всегда заставал бодрствующим, и чувствовалось, что он доволен этим.

На следующее утро после прихода Берегонды Эремхейд поднялся ни свет, ни заря и потребовал свой меч. Сэр Джон только вернулся из дозора и прилег в тамбуре у входа, как почувствовал, что его будят весьма нелицеприятным способом. Он поднялся и вручил Эремхейду клинок с видом человека, выполнившего свой долг.

— Что это такое? — в изумлении воскликнул Эремхейд, увидев свой корнуолльский меч в новом качестве.

— Вы просили, чтобы он блестел, милорд, — зевая, ответил Джон, — и он теперь блестит.

— Да ты в своем ли уме, бездельник? — вскричал раздосадованный рыцарь и собрался дать оруженосцу хорошего тумака. Норемдан, однако, ловко уклонился и невозмутимо сказал:

— Вас не поймешь, милорд. То вам не нравится, что меч не блестит, а когда он блестит, вам тоже не нравится.

— Он, конечно, блестит, — начиная смеяться, ответил граф, — но это уже не меч.

— А это уже издержки производства, — заметил Джон. — Вам не угодишь. Это не то, то не это, — продолжал он ворчливо, направляясь в палатку.

— Да ты наглец, каких свет не видывал.

— Какой уж есть. Я к вам на службу не напрашивался. Могу уйти, если я вам больше не нравлюсь.

— Нравишься, нравишься, — мрачно усмехнулся Эремхейд и ударил остатками клинка по руинам античной колонны, наполовину вросшей в землю и используемой вместо коновязи. Сердечник разлетелся в дребезги. Граф отбросил от себя эфес.

— Собирайся, поедем на охоту. Возьми два дротика и арбалеты. Я буду ждать тебя у леса.

Сэр Джон быстро оседлал двух коней и явился к месту встречи, имея при себе всё необходимое. Они поскакали в рощу, где недавно видели свежие кабаньи рытвины, Эремхейд же всю дорогу распекал Норемдана за его медлительность. Наконец, сэр Джон сказал:

— Вы можете помолчать хотя бы минуту, милорд? А то языком — как помелом. Если у вас плохое настроение, выкупайтесь в реке и вам будет легче.

— Ты, пожалуй, прав, — сказал Эремхейд, останавливаясь, — повернул и погнал к берегу. После купания раздражение графа прошло, и они поехали по лесу, молча. Охота оказалась удачной: добыли одного кабана и нескольких птиц.

Пока Норемдан разводил костер и готовил часть туши, Эремхейд сидел в тени и смотрел, как тот свежевал вепря и разрубал мясо на куски.

— Я думаю, приготовить нужно всё и оставить здесь, — сказал Джон. — Потом пошлем кого-нибудь забрать, если захотите.

— Лисицы съедят, если оставим.

— Нужно положить в яму с камнями. Я сделаю. Вы увидите — это надежный способ. Мой отец всегда так делал.

— Ты постоянно вспоминаешь отца. Почему к нему не съездил? — спросил Эремхейд.

— Не знаю. После похода, если буду жив, поеду.

Они помолчали.

— Да вы полежите, — добродушно промолвил Норемдан. — Я сейчас наломаю лапника и устрою вас. Мне кажется, вы мало спите.

— Что ты обо мне так заботишься? Обойдусь без твоих наблюдений, — ответил Эремхейд, но сэр Джон чувствовал, что ему приятная забота.

Они вернулись в шатер под вечер. Граф послал своих отроков за кабаном, и они сели с Джоном играть в шашки. Со стороны холма доносились звуки тризны сиринов. Сначала раздалось стройное пение, хватавшее за сердце, которое невозможно было не слушать — оно словно проникало в голову и звучало там. Потом стали выкликать заплачки по очереди, и кто-то один запел высоким голосом плач по молодому воину от лица его матери. Этот голос был так пронзителен, что слышалось каждое слово причёта, от которого по телу ходили мурашки.

— Здесь невозможно находиться, — раздраженно воскликнул Эремхейд и сбросил доску с шашками на пол.

Появились слуги, чтобы раздеть его на ночь. Граф беспрестанно кричал на них и, всё более раздражаясь, перешел к побоям. Сэр Джон вышел из шатра. Горизонт померк, и на фоне еще светлого сумрака был виден большой огонь, разведенный на вершине холма. Целые снопы искр поднимались в небо, но напев погребального причёта звучал тише. Привлеченный исключительным шумом, сопровождавшимся проклятиями и грохотом медного блюда, видимо, брошенного в одного из слуг, витязь вернулся в шатер.

— Джон, принеси мне воды, я умираю, — сказал Эремхейд тихо, едва шевеля губами, побледневшими от гнева.

Поскольку Норемдан дома вел себя со слугами, приблизительно, также, он, хотя и был несколько удивлен болезненной степенью хозяйского накала, не увидел в этой ситуации ничего необычного или досадного, но, поскольку сам хотел быстрее лечь спать, грубо ответил:

— Ничего я не буду вам приносить. Парни, — обратился он к смущенным служителям, — ваша помощь больше не требуется. Я сам всё сделаю.

Он с суровым видом подошел к Эремхейду и сильным, но мягким движением слегка толкнул его в грудь, принуждая откинуться на подушки. Граф смотрел на своего оруженосца с нескрываемым изумлением и не без любопытства.

— Что ты себе позволяешь, щенок, — сказал он мрачно.

Норемдан с присущей ему в некоторых случаях грубостью и, вместе с тем, бережной ловкостью снял со сварливого рыцаря сапоги и оружие. Подобная манера заботы способствовала впечатлению полнейшей надежности, которой не к лицу разночтения.

— Я сегодня устал, милорд, — объяснил он, — хотел бы еще поспать перед выходом в караул и не вижу причины, почему бы мне вам не помочь.

Он распустил шнурки наручей и бросил куртку и пояс в угол шатра. Эремхейд, почувствовав силу его рук, перестал сопротивляться, но с интересом наблюдал за действиями сэра Джона, ругая его при этом последними словами. Норемдан оправил подушки и покрывало и, закончив всё, сказал с поклоном:

— Доброй ночи, милорд.

— Щенок, — ответил граф из-под покрывала, видимо, действительно собираясь спать.

Часть ночи Джон спал спокойно в преддверии палатки, устроившись там на шкурах. В свою очередь он сходил в дозор и смог еще немного поспать утром, поскольку Эремхейд в этот раз не стал вставать рано. После завтрака он был в своем обычном настроении — то есть в состоянии насмешливого раздражения — и, хотя не упоминал о событиях прошедшего вечера, видимо, хотел чем-то задеть Норемдана, выдумывая разные нелепые поручения уже с самого утра. «Если так пойдет дальше, — думал Джон, — я здесь долго не продержусь». Он молча повиновался, поскольку чувствовал, что надо все-таки позволить Эремхейду отыграться за вчерашнее. В самый напряженный момент в шатер вошла Берегонда. Сразу оценив происходящее, она сказала нежным голосом, подходя к отцу и ласкаясь:

— Ты слишком с ним суров, отец. Смягчись немного, ты же видишь, — он старается.

— Да, уж, конечно, — с усмешкой ответил ей граф, сразу меняя тон и выражение лица. — Видела бы ты его вчера — он чуть меня здесь не придушил. Я уже думал, что моя песенка спета.

— Ну, это ты придумываешь. Посмотри на его кроткий вид, разве он способен на такое предательство?

— На предательство он, может быть, и не способен, но кротость его обманчива. Не верь таким, как он, Берегонда — наглым и самонадеянным щенкам, — добавил он с рычанием и запустил в сэра Джона кожаной подушкой, набитой конским волосом.

Норемдан поймал подушку на лету и водворил ее на место с невозмутимым видом.

— Ты посмотри на него — он еще ухмыляется! — вскричал Эремхейд, отстраняя от себя дочь, хотя сэр Джон и не думал смеяться. — Пошел вон отсюда, мерзавец. Я не хочу, чтобы он здесь стоял и смотрел на тебя, как баран на новые ворота, — пояснил он Берегонде другим голосом.

— Нет, останьтесь, сэр, — сказала она Норемдану, — переходите лучше на службу ко мне, — добавила она, лукаво глядя на отца.

— Благодарю вас, — ответил сэр Джон несколько жестче, чем бы ему хотелось, — мне приятнее служить вашему батюшке, тем более, что вам пока не нужен оруженосец. — С этими словами он вышел в наружное отделение палатки, дожидаясь, пока девушка уйдет. Она не заставила себя долго ждать и прошла мимо него с гордым видом, по которому можно было понять, что она считает себя очень оскорбленной.

После ее ухода настроение Эремхейда изменилось коренным образом. Он мило шутил и сказал, чтобы сэр Джон прошелся по стану и пригласил нескольких человек вечером на пирушку, связанную с добычей кабанчика на прошлой охоте. Когда Джон вернулся, граф разбирал какие-то рукописи. Считая, что у него появилось свободное время, Норемдан достал из-за пазухи образец письма, пергамент и стило, которые он носил в особом мешочке, и, присев за раскладной стол у входа, стал растирать чернила. Эремхейд был погружен в свои дела и заметил занятия оруженосца только в тот момент, когда тот переписывал строки Овидия переливчатым минускулом Иолингиром.

— Неужели ты в состоянии так красиво писать? — сказал он. — Никогда бы не подумал, судя по твоей медвежьей внешности. А вот этот шрифт ты сможешь воспроизвести? — спросил он его, указывая на четвертый образец.

— Нет, это для меня слишком сложно. Пока получаются только вот эти первые три.

— Тоже ничего. Может быть, тогда перепишешь кое-что. Здесь небольшой список моих ратников для короля.

— Хорошо, милорд.

Сэр Джон взял у графа несколько листов пергамента и прилежно стал переписывать их на новом материале тем же Иолингиром.

С наступлением вечера в шатре Эремхейда появилось несколько гостей, в основном, из числа рыцарей Галахарда. Эремхейда недолюбливали в дружине, и потому не все откликнулись на его приглашение. Вечером началась бурная пирушка с выпивкой, на которой присутствовали Галахард и Бармальдан. Хотя сэр Джон попал в привычное для себя положение, он с удивлением заметил, что не только не хочет много пить, но также не находит смешными веселые шутки своих товарищей. Любимыми собутыльниками Эремхейда были его бароны. Норемдан радовался, что здесь присутствуют лишь избранные, поскольку еще раньше он обращал внимание на их цинизм и наглость. Особенно неприятными казались племянники графа — сыновья его старшей сестры. Эти рыцари обладали изнеженной внешностью и какой-то неописуемой, не понятно в чём заключающейся распущенностью, которая раздражала Норемдана до глубины души. К счастью, Эремхейд имел обыкновение пьянствовать с ними в своем охотничьем доме, а сэр Джон не собирался туда ехать. В присутствии Бармальдана он чувствовал себя спокойно, словно холодное бесстрастие тана могло поддержать его в трудную минуту.

Эта минута не замедлила представиться. Видя, что Джон почти ничего не пьет, рыцари из свиты Эремхейда стали трунить над ним, причем Норемдан видел, что графу это приятно.

— Я смотрю на нашего сэра Джона и удивляюсь, — сказал один из них, — найдется ли среди всех присутствующих хоть один, кто мог бы спокойно смотреть на вино, потребляемое в таких количествах, и не уделить ему справедливого внимания.

— Думаю, это связано, — продолжал другой, — с желанием развить в себе более трезвое отношение к жизни, что очень похвально. Некоторым вообще не нужно пить, поскольку в определенных случаях они и так выглядят изрядно под мухой. Возьмем хотя бы последний турнир. Разве можно было смотреть без умиления на совершенно пьяные выходки Норемдана младшего на ристалище? Такой изобретательности можно просто позавидовать. Я думаю, она равноценна приему одного полбочонка эля, смешанного с сикером для храбрости.

— Ты, конечно, не прав. Давно видно монашеское расположение сэра Джона. Он что-то в последнее время зачастил в церковь. По-видимому, на него произвели впечатление слишком частые взыскания начальства. Твоя строгость, Бармальдан, сделала из него монаха. Ты увидишь, он побреет себе макушку и удалится в монастырь еще до начала войны.

Бармальдан даже не повел бровью при этих словах, но сэр Джон поймал его спокойный взгляд. Затевать вооруженную драку за столом в военное время было бы верхом нарушения всех возможных запретов, поэтому Норемдан сдерживался, хотя его подмывало ответить обидчикам. Он не только не собирался драться в присутствии своего начальника, но, вспоминая свою юность, не хотел больше волноваться из-за насмешек так, как раньше. Вспоминая то время, он теперь мог оценить, что подшучивания имели тогда единственную цель — вывести его из себя. Когда цель была достигнута, а сделать это не составляло труда, шутники чувствовали полное удовлетворение.

— Я пью мало вина, — ответил он ровно, — поскольку больше люблю черное пиво.

— Давайте пошлем за ним, — предложил один из пирующих. — Не смотреть же нам холодно на страдания бедного князя Норемданского, который буквально чахнет за кружкой без своего любимого напитка.

Один из отроков пошел за пивом. Однако шутники не унимались.

— Скажи, сэр Джон, что ты делал на конюшне, пока сидел там полтора месяца? Хорошо ли тебя кормили? А то ты не появлялся в трапезной, и мы уже думали, будто ты питаешься свежим овсом, за неимением ничего лучшего. Конечно, когда столько времени ешь овес, запивая его ключевой водой, желудок уже нс воспринимает ничего другого.

— Я служил на конюшне только четыре недели, — ответил Джон спокойно.

— Всего лишь, — отозвались некоторые.

— И не заметил там ни какого неудобства. В стойле иногда находишь больше мудрых и учтивых собеседников, чем за иной трапезой.

При этих словах Бармальдан едва заметно кивнул Джону головой в знак одобрения. Ему даже показалось, что, возможно, тан явился на эту пирушку ради него. Шутки продолжались с меньшим напором, однако, тема разговора явно не нравилась начинающему закипать конунгу. Поскольку к этому времени, кроме баронов, в разговор вступили простые ратники Эремхейда, рыцарь счел невозможным игнорировать настроение Галахарда. При этом он понимал, что не должен провоцировать ссору между рыцарями, поскольку конунг и без того находился с графом Норским в натянутых отношениях. Он решил не трогать баронов, но приподнялся со своего места и слегка толкнул в лоб парня, сидящего напротив и говорившего последним. Тот отлетел назад, опрокидывая всю лавку с ратниками Эремхейда. Его падение сопровождалось таким шумом, и он остался лежать настолько неподвижно, что кто-то сказал в наступившей тишине:

— По-моему, убит.

Парень, однако, через некоторое время зашевелился и поднялся на ноги к общему удовольствию. В это время Бармальдан встал со своего места и стал прощаться:

— Благодарю за трапезу, но я вынужден вас оставить, поскольку меня ждут дела. Норемдан, пойдешь со мной — есть одно поручение.

Когда они вышли на улицу, Бармальдан зашагал, широко ступая, к своей палатке.

— Какие будут приказания, милорд? — спросил его Джон.

— Никаких. Отвечать на пьяные выходки, это отгонять пса куском мяса.

Сказав это, он скрылся в своем шатре.

Сэр Джон рассудил, что под видом несуществующего поручения он мог бы сходить в замок и провести часть ночи у себя, а к Эремхейду вернуться утром. Ему не улыбалось заниматься последствиями пира, и он решил предоставить это дело отрокам. Кроме того, он хотел повидаться с Гаральдом. Из-за перевода Джона в другой отряд они стали общаться реже. Для Норемдана мир государя был представлен не только им самим, но Хвёльви, Дормидонтом и Меленхеймом. Этот мир отличался благородством, непоказным мужеством, красотой, способностью тонко чувствовать. Всё это связывалось в сознании сэра Джона также с образом его друга. Гаральд внешне вел себя весьма лихо, в нем было много удальства, которое Норемдан так любил в других, но за этим скрывалась трепетная и нежная душа. Эта тонкость не поддерживалась и не была вызвана образованием: Гаральд был почти также невежественен, как сэр Джон, и также предпочитал физические упражнения книжной науке. Но то, как он смотрел на мир, удивляло и трогало Норемдана до глубины души. Он и сам чувствовал в себе какие-то скрытые струны, которые делали понятной всегдашнюю чистоту мыслей и утонченность Гаральда. Тот часто рассуждал о жизни и никогда не выражал свои представления грубо. Он не использовал даже самых безобидных бранных слов, никогда не говорил небрежно о женщинах или о старших по возрасту. Его преклонение перед учителями и руководителями было глубоким, искренним и трогательным, что очень располагало к нему всех. Норемдан любил его слушать. И, хотя мир виделся ему по-другому, ему порой хотелось посмотреть на него глазами своего друга. Гаральд придавался мечтам и высказывал это вслух. Но это были, как правило, не бесплодные фантазии, а какое-то реальное явление жизни, рассматриваемое в неожиданном ракурсе, после чего шли поистине философские выводы. Сэр Джон очень соскучился по нему. Насытившись стилем Эремхейда сполна, он жаждал снова увидеть друга и окунуться в чистый источник его рассуждений и очаровательных по оригинальности догадок о смысле бытия и его основах.

Сэр Джон нашел Гаральда собирающимся в дорогу.

— Я как раз хотел идти к тебе попрощаться. Государь приказал мне представить своих ратников, как и другим своим вассалам. Я, конечно, не уверен, что наберу и три десятка, но я срочно еду домой. Пожелай мне удачи. Больше четырех дней я не намерен задерживаться. Мне велено не только привести их, но и участвовать в смотре на правах их графорда.

— Так и должно быть. Ты ведь теперь — единственный господин своей вотчины. Я бы на твоем месте не откладывал женитьбу до старости, как ты хотел первоначально, но немного изменил бы сроки и женился бы сразу после похода.

— Я гоже об этом думал, поскольку мне очень хотелось бы иметь детей. Но я тебе расскажу об этом, когда вернусь.

Они расстались, и сэр Джон, выйдя на подъемный мост, смотрел, как Гаральд скачет вдоль берега в северном направлении, а потом скрывается за высокими соснами.

Когда Норемдан вернулся в шатер лорда Эремхейда, к его удивлению всё было чисто убрано, а сам граф сидел за походным столом в парадной одежде и сверял какие-то рукописи.

— Ловко вчера удрал, — сказал он с усмешкой. — Кстати, Хильдебранд лежит с головным сотрясением.

Джон понял, что речь идет о насмешливом ратнике, которого он слегка ударил в лоб на пиру.

— Мне очень жаль, милорд…

— Чего тебе жаль, бездельник? Что мой генит не отдал концы от твоих медвежьих приемов?

— Нет, что вы, милорд. Я надеялся, он отделался легким ушибом.

— Он надеялся! Таких, как ты — … — мало, еще поискать нужно. Садись скорее, доделывай списки. Когда всё перепишешь начисто, явишься к королю и передашь. Сегодня назначен Большой Совет, поскольку слышно, будто тан Эреодульф, наконец, почтит нас сегодня своим приездом. На Совете вечером тоже должен быть, но приди заранее. Там увидимся. И еще — не вздумай еще раз зайти к королю в неподобающей одежде, убью тебя на месте без предупреждения. Договорились?

— Договорились. Маленький вопрос.

— Что еще?

— Куда вы направляетесь, милорд? В случае чего, где вас искать?

По воспаленному виду Эремхейда сэр Джон догадывался, что он, возможно, собирался где-то продолжить вчерашний почин, поскольку граф не имел привычки сразу останавливаться на достигнутом.

— Это не твоего ума дело, щенок, — нахмурился Эремхейд.

— Мне кажется, вам сейчас не нужно уезжать. Останьтесь лучше дома, сходите в замок, отдохните и к вечеру без затруднений пожалуйте к королю.

— Ты никак еще учить меня вздумал? Знай свое дело. Я вечером вернусь.

С этими словами он вышел из палатки, и сэр Джон услышал, что ему подвели лошадь, а потом раздался смех и какие-то возгласы его баронов.

«Поехал кутить в охотничий дом», — подумал Норемдан, садясь за рукопись.

Вскоре он закончил свою работу и отправился в замок через лагерь. Его внимание привлекло сильное движение в стане. Было видно, как прибывают новые силы. Эти отряды были столь многочисленны, что не обратить на них внимания не представлялось возможным. На песчаной прогалине у ристалища он увидел конную дружину рыцарей, возглавляемую таном Эреодульфом. У ристалища показался также государь в окружении свиты. Все ратники из ближайшей дружины Эреодульфа, как один, имели голубые глаза и каштановые волосы с медным отливом. Отчасти эти признаки распространялись на младшее войско; Норемдан даже подумал, что они придерживаются геральдических взглядов в отношении окраски волос.

Тан спешился при виде короля. У него был чрезвычайно томный и изможденный вид. Длинные темные локоны выраженного красновато-медного цвета обрамляли его бледное и высокое чело. В волосах можно было заметить украшение в виде увядших цветов клевера и стеблей сельдерея.

— Здравствуй, дорогой Эреодульф, — приветствовал его Эдан. — Давно не виделись. Надеюсь, на войне немного отдохнешь от домашних забот.

— Надеюсь и я, государь. Завтра придет еще часть дружины в ладьях и часть пехоты с арбалетчиками.

Даже по количеству рати, прибывшей вечером, было понятно, что Эреодульф привел с собой войска почти в половину того, которое стояло под замком Альпи. К тану проворно подбежали его старшие сыновья Тор и Дисло. Один из них увел коня, другой — пошел показывать шатер. Поскольку Норемдану нужно было зайти в свою палатку за оружием, он пошел вслед за ними.

У шатра тана ожидали двое других его сыновей — близнецы Адальберт и Манфред. Они вносили в палатку гигантское ложе, на котором вдоль могли поместиться четыре человека, а поперек — восемь.

— Я бы соснул часок, — устало промолвил тан осипшим голосом, увидев кровать.

— Папа, сначала поешь, а потом уже спи, — звонко окликнули его три дочери, служившие в свите Берегонды Норской.

Две из них внесли в шатер большое блюдо с жареными куропатками, а третья — кувшин для умывания и полотенце.

— Благодарю вас, детки, — сказал тан, видимо, не слишком удивленный таким гостеприимством. — Не хотел бы подавать вам повод к излишним хлопотам.

В это время появился Зигфрид с опахалом из индюшачьего хвоста. Он зашел в палатку с намерением не покидать ее до конца отдыха отца. Сюда же поспешили вторые близнецы Артур и Рихард. Один из них нес кувшины с напитками, другой — походный столик и скатерть. За ними бежали раскрасневшиеся тройняшки, волочившие за собой двух младших дочерей Эреодульфа. Одна из них — малютка лет четырех поминутно падала, запутываясь в зарослях вереска. Детей нагнал Тор, отводивший лошадь тана в конюшню. Он подхватил обеих сестренок на руки и, вбежав в палатку, принялся снимать с отца оружие и кольчугу. Братья тройняшки, подоспевшие позже, хотели помочь складывать доспехи, но появился Эйрик с авторитетным видом опытного оруженосца и сказал, что они еще мало знают о хранении оружия и, отобрав у них всё, сложил вещи по-своему в первом отделении палатки и ушел точить отцовскую секиру.

В это время две самые маленькие сестры сели на колени к отцу и буквально ползали по нему, стараясь улучить побольше его внимания. Тан сидел на кровати, спустив ноги в таз с теплой водой, в котором одна из старших дочерей устроила затяжное мытье. Вторая стояла рядом с полотенцем и давала советы. Одна из младших сидела на коленях тана и дергала отца за бороду. Четырехлетняя малютка ползала вокруг Эреодульфа по кровати, драпируясь в складки его распущенной туники. Третья старшая дочь, державшая в руках снятый пояс, бросилась к младенцу, желая избавить отца от ее притязаний, но четырехлетка расплакалась, и Эреодульфу пришлось взять ее на руки.

Тем временем, тройняшки нашли себе занятие по переустройству постели. У них, однако, не было единодушия. Они затеяли драку и начали побивать друг друга подушками. К ним подошел суровый Дисло и, разняв драчунов, дал двоим по увесистому подзатыльнику. Третий вырвался от старшего брата и спрятался, нырнув под мышку к отцу. Нельзя сказать, чтобы это было сделано с большим изяществом, поскольку все двенадцатилетние тройняшки отличались хорошим ростом. Их игра носила довольно шумный характер, а спрятавшийся участник свалки задел на ходу таз с водой, который забрызгал нарядное голубое платье старшей сестры. Она обратилась к брату с укорами, но он, пытаясь ускользнуть от Дисло, на этот раз стал прятаться за ее голубую юбку. Он был на голову выше сестры, но пойманный за ухо Тором, принялся взывать к ней о помощи. В этот момент появился Освальд и с официальным лицом вручил Эреодульфу небольшой пергамент с приглашением короля на Большой Совет и стал рапортовать о повестке дня на вечер.

Когда хлопоты понемногу утихли, младшие сестры были унесены Тором в замок, а тройняшки выдворены из шатра Освальдом, Эреодульф, наконец, смог немного перекусить и задремал, сидя, сопутствуемый веянием индюшачьего опахала: упорный Зигфрид не покинул свой пост даже после намеков Эйрика, вернувшегося в шатер, чтобы забрать поддоспешник в починку.

— Я одного не понимаю, — сонно промолвил тан, — что здесь делают Арса и Мида?

— Ты же сам послал их гостить к тетушке, — отозвалась одна из дочерей с огромными косами, одетая в малиновое блио. Она убирала со стола.

— Но их тетка живет в Турансборне, — заметил тан.

— Нет, ты же послал их не к старшей Катарине, а к своей сестре Таненхольд, а она служит здесь при королеве-матери.

— С каких это пор она здесь так устроена? — спросил тан, вытаскивая из кудрей увядшие цветы.

— Она поступила сюда прошлой весной.

— Нет, ты путаешь, Элеонор, — перебила ее пригожая девушка в синем, — она здесь раньше — с прошлой осени, когда у дяди Долвина родился второй внук.

— Что вы там копаетесь? — обратился к ним Адальберт, стоявший без дела уже больше трех минут, — снимите это блюдо, и я вынесу стол в тамбур.

— Ты всегда слишком торопишься, — сказала девушка с косами, — ты можешь пока обтереть эти кубки.

Взяв у сестер часть посуды, юноша вышел в наружное отделение палатки, где Артур и Манфред мыли нож и две вилки в деревянном корыте.

— У вас корыто слишком большое, а вилки слишком маленькие, — заметил Адальберт.

— Давай нам еще кубки. Поищи, может быть, там еще что-то нужно помыть.

— Нет, Элеонор уже всё вымыла.

Наконец, стол был вынесен в тамбур, посуда убрана, и в палатке тана остались только Зигфрид с опахалом и появившийся под конец оруженосец Эреодульфа, тотчас принявшийся везде искать секиру своего господина. Сэр Джон, просмотрев до конца это действо, представил себе Гаральда в похожей ситуации и мысленно пожелал ему скорой женитьбы.

Вернувшись в замок, он слегка подкоротил себе волосы топориком, а потом, взяв железную мочалку, пошел отмывать руки. Когда всё было приведено в порядок и надето лучшее платье, Норемдан отправился к королю со списками эремхейдовой дружины. Совещание должно было скоро начаться, и он застал короля в маленьком садике, примыкавшем к залу Совета. Государь просмотрел списки и, похвалив красоту почерка, спросил:

— Когда пребудет лорд Эремхейд?

— Я думал, что он уже здесь, — ответил Джон.

— Нет, его еще нет. И я думаю, тебе лучше съездить за ним и напомнить ему о его обязанностях. Будь добр, поторопись.

— Слушаюсь, — ответил Джон и вышел из королевских покоев во двор. Он подозревал, что лорд еще не вернулся со своей гулянки, и с тоской представлял себе все возможные неприятности, связанные с королевским поручением. Но делать было нечего. Он прошел в покои Эремхейда и, не найдя его там, в самом мрачном настроении отправился седлать своего Серого. Хвёльви предложил сопроводить его, но сэр Джон проворчал, что обойдется без конвоя, и поспешно выехал из замка в лагерь. Убедившись, что графа нет в шатре, он выехал на дорогу и помчался в сторону охотничьего дома, расположенного недалеко от крепости Нор. Он миновал выжженный викингами лес и стал переправляться через Ол в узком месте, где речушка впадала в Итну. Уже с берега стали видны почерневшие от пожара стены замка Кин и стоявший на опушке соснового леса охотничий дом.

Норемдан спешился у коновязи и вошел в трапезную, где, как он и думал, проходила шумная гулянка. Он переступил через порог и остановился у входа в нерешительности. Эремхейд сидел во главе стола с бледным и возбужденным лицом. Его окружали совершенно пьяные бароны, тянувшие какую-то довольно мерзостную песню. Рональд и Лотарь — племянники графа, особо отличаемые Джоном за наглость и цинизм, танцевали вдвоем загадочный медленный танец со сложными фигурами.

Сэр Джон почтительно приблизился к Эремхейду и с поклоном передал ему волю короля. Он старался вести себя в соответствии с этикетом, так как не хотел выказывать перед его вассалами даже отдаленных признаков неуважения к их глафорду. Внутренне же он больше склонялся к тому, чтобы вывести пирующего рыцаря на улицу за шиворот. Он, однако, сдержался и остановился в ожидании ответа, слыша в свой адрес веселые приглашения и довольно развязанные шуточки. Эремхейд медленно перевел на него свой воспаленный взгляд. Норемдан понял, что тот мертвецки пьян.

— Позвольте мне вам помочь, ваша светлость, — сказал он сдержанно, протягивая ему руку. Поскольку граф ответил на это предложение бранью, сэр Джон настоятельно подал руку и, незаметно принуждая опереться на нее, повел его к выходу. Эремхейд всей тяжестью оперся на плечо сэра Джона.

— Куда ты меня ведешь, Норемдан? Я хочу остаться здесь, — сказал он с усилием.

— Милорд, останьтесь с нами, — взывали оставшиеся витязи из-за стола, — мы же еще не открыли бочонок со старым бетабанским вином.

— Да, плоды знаменитого виноградника Бетабаны заслуживают, чтобы мы остались, — снова сказал Эремхейд Джону, слегка раскачиваясь из стороны в сторону.

— Вас ожидает король, — решительно проговорил Норемдан, увлекая хмельного рыцаря к выходу.

Когда они вышли на улицу, граф объявил:

— В конце концов, я никуда с тобой не пойду, поскольку вижу, что мы, оказывается, не в королевском замке, а в охотничьем доме. До Альпи слишком далеко ехать, я лучше переночую здесь.

Устав от такой долгой речи, он склонил свою голову на плечо терпеливому оруженосцу, и его черные волнистые волосы залепили Норемдану нос и рот.

— Не так уж далеко ехать, — отозвался Джон, выплевывая локоны Эремхейда и подводя его к цистерне с дождевой водой. Убедившись, что их никто не видит, сэр Джон сильным движением схватил его за шиворот и окунул головой в цистерну. Проделав это несколько раз, он потащил его к коновязи.

— Я это тебе припомню, Норемдан, — слабо заметил граф, слегка протрезвев.

Конь Эремхейда стоял взнузданный, и сэр Джон ухитрился взгромоздить лорда в седло. Он сам вскочил на своего коня и, придерживая лошадь графа за узду, поехал шагом. Не отошли они и десяти ярдов, как Эремхейд накренился на бок и стал падать.

— Я немного посплю, Норемдан. Отправляйся без меня и передай Эдану, что я приеду завтра.

Сэр Джон спешился, подхватил графа на руки и уложил на траву. Потом он вернулся к коновязи, захватил там несколько больших попон и вернулся назад. Эремхейд спал на земле, свернувшись калачиком и положив руку под голову. Оруженосец растолкал его пинками и усадил в вертикальное положение. Затем несколько раз встряхнул за грудки.

— Потише, молодой человек, — сказал граф, строго посмотрев на него, — мой час еще не настал.

— Уже давно настал, милорд, — в отчаянии воскликнул Джон и, взвалив рыцаря на плечо, понес к своему коню. Он перекинул бездыханного Эремхейда через луку и закрыл его попонами на случай нежелательных встреч. Потом он сел в седло и пустил Серого в галоп, увлекая второго коня за собой. Он решил не оставлять лошадь графа, чтобы не вызывать повода к насмешкам и кривотолкам по поводу того, как Эремхейд проделал свой вечерний путь от охотничьего домика до дворца. Когда они стали переплавляться через Ол, Эремхейд изъявил желание купаться и, если бы Джон не удержал его силой, соскользнул бы в воду. Миновав реку, Норемдан пустил Серого в аллюр. Мощный конь прибавил ходу, легко неся двух седоков. Подъехав к постам, сэр Джон слегка сбавил скорость. По требованию дозорного он назвал пароль и хотел миновать кордон.

— Что везете, сэр Джон? — поинтересовался ратник, стоявший в карауле.

— Это новые попоны для коней лорда Эремхейда, — невозмутимо отвечал оруженосец и старался встать с конем так, чтобы скрыть графа.

Они доехали до замка. Солнце уже село, но еще было светло. По дороге Эремхейд отчасти развеял хмель, и, когда Норемдан стал спешиваться, обратился к нему с довольно связной речью. Джон отвел графа в его покои, где они нашли сухую одежду. Слуг нигде не было.

— Мерзавцы, всегда бросают меня одного, — сказал трезвеющий лорд, садясь у зеркала. Сэр Джон почувствовал ноты беспокойства в его голосе. Он нашел принадлежности для умывания и гребень. Кое-как они высушили графу волосы, и Джон стал его причесывать. Движения Эремхейда сделались лихорадочными, на его острых скулах выступил яркий румянец.

— Довольно, — сказал он, вставая, — сходи в Совет со мной, — добавил он. В его интонации угадывался оттенок робкой просьбы. — Ты же — государев любимчик, может быть, при тебе он не будет со мной слишком суров.

— Не бойтесь, — сочувственно ответил Норемдан. — Он не станет чрезмерно к вам придираться, даже если вы слегка опоздаете.

Видимо, обнадеженный таким напутствием, Эремхейд направился твердой походкой в зал Большого Совета. Когда они вошли, Совет был в самом разгаре. Скорее всего, он начался несколько позже, чем предполагалось. И, хотя Эремхейд прибыл последним, никто не обратил на это большого внимания, поскольку все были погружены в обсуждение какого-то вопроса, что продолжилось довольно долго. Воспользовавшись кратким затишьем, король промолвил:

— Каково мнение лорда Эремхейда? — и устремил на него свой ясный взор.

— Я согласен с Галахардом, — ответил тот глухо, пряча глаза.

Обсуждение возобновилось с новой силой. Громче всех говорила княгиня Хантасин — владычица земли сильфов. Сэр Джон видел ее близко впервые и с любопытством рассматривал ее ратную одежду, украшенную изображением серебряного леопарда. На голове она носила широкую кожаную повязку с колтами, закрывающую ее высокий лоб. Княгиня отличалась значительным ростом и крепким сложением. Она была очень широка в плечах и носила на поясе короткий меч. Ее белесые, словно мякина волосы, туго заплетенные в жгуты, лежащие на плечах, как два полена. Глаза ее казались небольшими, потому что она постоянно щурилась, и ее белые ресницы ярко выделялись на фоне румяных и загорелых щек. Она говорил размеренно и громко, возражая Галахарду, который в запальчивости доказывал что-то и призывал в свидетели молчаливого Бармальдана.

— Я согласен с мнением княгини, — произнес, наконец, государь. — Я тоже думаю, что лучше разделиться и идти к Саарскому полуострову на ладьях и в пешем строю. На ладьях пойду я с Галахардом, Медемондом и Бармальданом, а сэр Аманд и княгиня Хантасин пройдут по суше вдоль реки до северной оконечности полуострова, где мы соединимся. Мне известно, что основные силы Ирда Таренбунда должны подойти морским путем к нашим северным границам, но, вероятно, несколько отрядов будут сплавляться по верхнему Ирту вниз до Итны. Кварт-Аверисан Отенальд останется в замке с дружиной Алкуина Метонского.

— Государь, позвольте мне пойти морем с вами, — проговорил молодой витязь Алкуин с сильным кельтским выговором.

— Нет, мой дорогой, — ответил король, — крепость Метон — это твердый оплот для манора Альпи, я не смогу оставить ее гарнизон без вождя.

— Но можно было бы поручить командование Эреодульфу, — неуверенно промолвил Алкуин, скользнув неуловимым взглядом своих длинных глаз по лицам присутствующих.

— О, нет, только не это, — возразил король, — если он будет находиться в крепости Метон так близко от дома, ему не будет житья от родных. Тан пойдет с нами в ладьях. Так ли, Эреодульф?

— Всё исполню, как вы приказываете, сир, — с готовностью ответил Эреодульф.

Сэр Джон заметил про себя, что после отдыха тан стал выглядеть значительно лучше. У него появилась твердость осанки и некоторая бодрость во взгляде томных глаз.

— А ратники эрла Падимантуса и конунга Оримарфа? — спросил сэр Медемонд.

— Мы пойдем на соединение с союзниками и поведем наступление на землю ардов вскоре после отбытия основной части их войска в кольтанскую Ибернию, — ответил Падимантус с видимым удовольствием. Было видно, что такой план ему по душе, поскольку эрл любил заставать своих врагов врасплох.

— Что же вы назначаете делать мне и моей дружине? — спросил негромко лорд Эремхейд и твердо посмотрел на короля.

— Да, уж, право, не знаю, граф, — ответил король, глядя в сторону, — вы никак не выразили свои желания. Полагаю, вы захотите остаться здесь в замке Нор?

— Нет, государь, я думал, что присоединюсь к Галахарду.

— Хорошо, я подумаю об этом, — неопределенно сказал король и встал со своего места. Все лорды поднялись. — Благодарю вас, дорогие сэры, за своевременный отклик на мои приказы и усердие в обсуждении наших дел. Все свободны.

Рыцари стали расходиться. Король несколько помедлил и отчетливо произнес:

— Граф, прошу вас задержаться на минуту.

Сэр Джон заметил, что при этих словах на лице Эремхейда установилось какое-то новое выражение, менявшее его внешность до неузнаваемости. Он стал сильно напоминать Берегонду в ее лучшие минуты. Во всем его облике появилась какая-то странная робость, едва ли не трепетность, придававшая его чрезвычайно мужественному и жесткому лицу потрясающее выражение покорности и смирения. Сэр Джон хотел выйти, чтобы избавить Эремхейда от ненужных свидетелей в его разговоре с королем.

— Норемдан, останься, — шепотом сказал граф и приблизился к королю, слегка склонив голову.

— Вы решили пренебречь некоторыми моими приказами, Эремхейд, не так ли? И предлагаете ехать со мной, хотя я теперь не уверен, что во время похода вам не захочется устроить фестиваль вашим замечательным баронам на фоне театра военных действий и тем самым уклониться от ваших прямых обязанностей.

Эремхейд молчал. Сэр Джон осмелился вступить в разговор вместо него.

— Позвольте мне заметить, сир, что его светлость только хотел проверить боеспособность своих рыцарей и вернуться к Совету, но был задержан их чрезмерным усердием. — Норемдан, конечно, знал, — врать королю бесполезно, но он сказал всё это, чтобы разнообразием впечатлений немного отвлечь Эдана от гневного настроения.

— Так-так, очень интересные сведения. Что вы еще скажете, сэр Джон? Любопытно послушать, куда вас увлечет полет фантазии.

Витязь, не смея продолжать, замолчал.

— Говорите, говорите, я вас слушаю, — промолвил король и стал прохаживаться по комнате со сложенными на груди руками.

— Дружина его светлости только и ожидает ваших распоряжений, сир, — начал Джон снова, — все рыцари (а их довольно много) будут очень разочарованы, если узнают, что им не дозволено будет принять участие в походе. Такой большой отряд в замке Нор совсем не обязателен, а доблесть мужественных баронов лорда Эремхейда не нуждается в доказательствах — она слишком очевидна.

— Мне слишком очевидно только одно, — промолвил Эдан и остановился напротив графа, — вы двое прекрасно подходите друг другу: один другому под стать. И беспримерная дерзость ваша не нуждается в доказательствах, поскольку она весьма явно выражена. Надеюсь, я не буду вами очень уж разочарован и еще услышу про ваш дуэт, но не среди моей дружины.

Эремхейд упорно молчал.

— Вы можете удалиться, — заключил король и сел в свое кресло в центре комнаты.

Эремхейд не двинулся с места и не отвечал ни слова.

— Прекрасно, вы хотите меня пронять вашим унылым видом, граф, но у вас ничего не получится. В конце концов, могу же я хоть когда-то проявить строгость. Я, между прочим, старше вас в два раза, Эремхейд, и лучше знаю, что может себе позволить вассал, а чего не может.

— Государь, попробуйте посмотреть на всё с другой точки зрения, — заговорил Норемдан на свой страх и риск. — Представьте, как порадуется враг, узнав, что в нашем войске нет единодушия. Когда мы все действуем сообща, мы сильны, когда у нас начинаются разногласия, мы слабы. Зачем нам сейчас выказывать свою слабость, давайте лучше отложим это до победы.

— И, победив, выразим, наконец, свою несостоятельность? — переспросил король, заинтересовавшись нетривиальной аргументацией.

— Я имел в виду, что после победы мы легко сможем себе это позволить: рассядемся по своим замкам и будем вести замкнутый образ жизни, который историки обыкновенно именуют «феодальной раздробленностью». Но тогда такое поведение никому не принесет вреда, поскольку враг уже будет лежать поверженный у наших ног.

— Так, довольно я вас послушал, — сказал король, по-видимому, смягчившись, — чтобы я больше не видел вас двоих вместе, по крайней мере, до начала выступления. Вы, сэр Джон, вернитесь в своей отряд, а вы, граф, идите и подумайте на досуге, как привить вашим баронам правильные понятия. Прошу вас на сей раз уйти и не стоять над душой, подобно теням, убиенных в язычестве викингов. Если вы не удалитесь, я прикажу вас вывести.

Лорд Эремхейд и Джон с поклонами покинули зал Совета и вышли на улицу. Эремхейд не нарушал молчания и всё время смотрел себе под ноги, когда сэр Джон повернул в свои покои, он поднял голову и слегка махнул ему рукой в знак прощания. На этом они расстались.

XV. После Совета ожидался смотр войск. Но, в отличие от традиций мирного времени, красоте выправки не уделялось в дружинах никакого внимания. Вся подготовка к смотру заключалась в том, что начальники проверяли наличие всех воинов, вверенных в их распоряжение, и следили за тем, чтобы ратники были добротно одеты и имели всё необходимое оружие. Полной неожиданностью для сэра Джона оказалось приглашение его в палатку Бармальдана вместе с другими наиболее знатными рыцарями. Среди них находились старший сын тана Эреодульфа — суровый Дисло и двое сыновей конунга Галахарда от Мелит Акольской — Роланд и Гилдар. Оказалось, они должны были командовать особыми подразделениями из Бармальдановой сотни. Само понятие «сотни» представлялось неопределенным. Для начала, отряду принадлежала личная дружина тана, состоявшая из шестидесяти рослых светловолосых саар-северян, прославленных победами над викингами в княжестве Акол. Собственно «сотня» включала филенгу Мидана, в которой числился сэр Джон, и около восьмидесяти простых воинов арбалетчиков и пехотинцев. К ним присоединялась кавалерийская филенга Галахарда, и, таким образом, весь отряд Бармальдана приближался к двумстам воинов.

Выяснилось, что конная филенга поручена Гилдару, а подразделения собственно «сотни» разделялись между наиболее знатными рыцарями. Мидан продолжал командовать двадцатью витязями королевской дружины, простые ратники подчинялись Роланду, Дисло и сэру Джону. Тан, ничего не объясняя, поставил командиров перед фактом необходимости готовиться к смотру. Им были вручены списки их подразделений и описания штандартов воинских частей. Норемдан увидел, что ему вверено сорок восемь воинов: две филенги арбалетчиков и пехотинцев. Стрелки — воины сильфийского происхождения — славились своеволием и упрямством. Пехотинцы — из числа северян с Саарского полуострова — не славились ничем, кроме доблести. Поскольку приказ был новостью для сэра Джона, он решил узнать у тана круг своих обязанностей.

— Почти ничего делать не надо, — пояснил тан. — Накануне смотра, то есть, сегодня, сходи в лагерь и посмотри вооружение и одежду. Если есть недостача, скажешь мне. На смотре — каждая филенга стоит отдельно рядами по шесть или восемь человек. Если соседи построены по-другому, там на месте сообразишь, можно поставить четыре человека в ряду. Впереди стоят старшие ратники, сзади — помоложе. Вот вы выстроились. Ждете. После приветствия короля, начальник — конный — салютует клинком, первые ряды — также, другие бьют в щиты. Отсалютовали. Дождались своей очереди для рапорта. Подъезжаешь к государю и говоришь: «отряды стрелков и пехотинцев под штандартом Красного Льва готовы к выступлению». Вот и всё.

— Нет ли у вас каких-нибудь пожеланий в отношении этого отряда? — озадаченно спросил Норемдан. Про себя он задавал свой вопрос иначе: «Посоветуйте, как командовать, ведь я ничего не знаю». Воевода, казалось, понял его вполне и заметил:

— Не беспокойся, слушаться они тебя не будут, особенно сильфы — ты слишком молод для них. Все ведь знают, что ты перешел из младшей дружины. Я, конечно, не сказал, сколько тебе лет, благо ты выглядишь значительно старше возраста. Проследи, чтобы никто не вышел на смотр в рванье или без боевого топора — некоторые не считают нужным брать его с собой в дополнение к основному оружию. Ничего им особо не приказывай, но если пришлось — проследи, чтобы всё было выполнено в точности.

Сэр Джон вышел от Бармальдана раздосадованный и встревоженный. Его задело упоминание о его юности. Ему казалось, будто на вид ему можно дать лет двадцать, поскольку, когда они появлялись где-нибудь вместе с Тором и Дисло, их троих не только принимали за сверстников, но обращались к Тору как младшему, хотя он был старше Джона на пять лет. Эта черта раннего и внезапного физического взросления отличала всех мужчин в их клане. Он помнил, как пятнадцатилетний Горан уехал в конце лета с отцом на сезонную охоту, во время которой в тот год набили вепрей и туров для заготовки солонины в зимний военный поход. Через три месяца брат вернулся, но выглядел уже в точности, как отец, правда, без бороды. Эта перемена была так разительна, что Джон при встрече — а он ходил встречать охоту к оконечности дальнего леса — не узнал Горана, но подумал, будто с отцом едет кто-то из родичей Галахарда. Зато впоследствии время как бы останавливалось, и все мужчины их рода сохраняли бодрость и свежесть поздней молодости вплоть до очень зрелого возраста. Например, Эгехарт — отец Джона — выглядел рядом с Гораном не как отец, а как старший брат, хотя тан не был рано женат, как полагалось у саар, но остепенился поздно.

То, что ему предстоит кем-то командовать, выводило Норемдана из равновесия. Тем более, в его сознании большие группы низших ратников связывались исключительно с противостоянием и борьбой, оскорблениями и их отмщением. Это впечатление ранней юности было действительно сильным; он снова увидел себя слабым подростком, сидящим за столом среди взрослых воинов. Вот он сидит со свернутой где-то внутри пружиной, готовой распрямиться по любому поводу. Его маленькая рука сжимает оловянную кружку с элем, который пахнет отвратительно, но он всё равно делает вид, что пьет. На уровне его глаз длинной шеренгой протянулись кожаные доспехи с нагрудными зерцалами, стальными щитками и без них, кое-где залитые жиром и вином. И везде видно только это — протянувшееся длинной коричнево-стальной вереницей. Иногда, кроме чьей-то широченной груди, в поле зрения попадали бороды или губы с жующими зубами. Вся эта картина представилась ему с такой неотразимой правдой реальности, что он резко пожал стременами, и его Серый, с которым они в последние дни не разлучались, прибавил ходу и поскакал галопом к берегу ручья, где над длинным деревянным навесом развивался белый вымпел с изображением красного льва.

Низшие ратники не имели палаток, но жили на казарменном положении под временными навесами, напоминавшими походное стойло, или в шалашах из веток. Сэр Джон остановился и протрубил в рог полевой сбор. Из окрестностей и из-под навеса стали появляться арбалетчики. Вскоре выбежал старшина, узнать текущие распоряжения. Норемдан помнил список этого отряда почти наизусть и, обратившись к ратнику по имени, потребовал собрать всех для смотра снаряжения и оружия. Воины стали собираться и строиться в шеренгу. Заметив, что некоторые не полностью одеты, Джон стал говорить каждому в отдельности:

— Обувь, броня и шлем.

Довольно скоро все стояли на своих местах. Наружный вид воинов показался Норемдану удовлетворительным. Он приказал встать по шесть человек в ряду и понял, что двоих не достает.

— Где пара недостающих ребят? — спросил он старшину.

— Видно, спят под навесом, сэр рыцарь, — ответил тот невозмутимо. — Попробую их позвать, — добавил он неуверенно и с легкой тенью насмешки на лице.

— Нет уж, я сам, — промолвил сэр Джон, краснея от гнева. Вся его неуверенность исчезла, и его настроение быстро перешло от спокойной сосредоточенности к раздражению. Он резко развернул коня и заехал под навес на полном скаку. Оба стрелка сидели рядом на сене и разговаривали. В ярости Джон сорвал с седла аркан и, описав на коне небольшой круг, подцепил им обоих парней, как получилось — одного поперек туловища, а другого за руку. Не сбавляя скорости, он поскакал к месту построения, волоча стрелков за собой по камням и сосновой поросли. В строю стали переговариваться.

— Это один из галахардовых родичей, — услышал он, подъезжая. Стрелки подались назад, но сэр Джон резко осадил коня и стал раздраженно наматывать аркан на руку, подтягивая ошеломленных и окровавленных ратников к копытам своего коня.

— Встать, — скомандовал он с рычанием в голосе.

Парни поднялись на ноги, выпутываясь из петли.

— Где оружие? — спросил он, яростно глядя на них. Это были молодые воины не слишком мощного сложения. У одного из них была сильно изранена шея. Они с испугом смотрели на Норемдана и переглядывались.

— Где оружие? — повторил он гневно. — Подарили девкам, что ли? Надо было мне поискать в сене, а то нам здесь без баб скучновато. — В дружине кто-то засмеялся. — Смеяться будешь в походе, — рявкнул воспаленный рыцарь.

Парни побежали за арбалетами. На поле водворилась гробовая тишина. Сэр Джон не двигался и молчал до тех пор, пока двое отставших не вернулись в строй.

— Обувь, броня и шлем, — сказал он уже спокойно ратнику, казавшемуся более юным. Стрелок опять пошел под навес искать шлем. Наконец, порядок установился. Норемдан почти совсем ровным голосом объявил о завтрашнем смотре.

— Я вижу, не у всех здесь при себе боевой топор, — сказал он медленно.

В строю сразу стало чувствоваться напряжение. Воины стояли навытяжку, и ждали, что он скажет дальше.

— Завтра, кроме арбалета, у каждого должен быть боевой топор, — проговорил он сдержанно и стал осматривать обувь.

Он еще по дружине отца помнил, что обувь для пехотинцев — самое больное место, поэтому обратил на это внимание. Некоторые, вместо кожаной обуви, носили опорки. Он спросил имя пожилого стрелка, замыкающего первый ряд справа. Тот назвался и с беспокойством посмотрел на своих товарищей.

— Я спрашиваю имена у тех, кому нужна другая обувь, — примирительно пояснил новоявленный командир. В строю с облегчением выдохнули. Сэр Джон запомнил количество обувной смены и приказал расходиться.

Северные пехотинцы оказались более исправными. Они вышли из шалашей и построились на поляне по первому звуку рога. Норемдан передал приказы по-саарски. У северян одежда выглядела беднее, чем у сильфов, но добротнее. У всех была кожаная обувь и кольчуги. Эти воины были земляками сэра Бармальдана. Скудость почвы княжества Акол, холод и постоянные набеги соседей делали северян исключительно воинами. Поэтому, несмотря на потертый вид, облик отряда понравился молодому рыцарю.

Королевский смотр тоже прошел благополучно, не считая того, что упрямых сильфов пришлось перестраивать в виду государя, поскольку они встали не так, как им было приказано. Рядом с филенгой сильфийских стрелков отряд Гаральда Онесвейда выглядел, как белый день среди ночи. Он привел с собой сорок пехотинцев в прекрасном вооружении, которые слушались приказа, буквально, с полуслова и, казалось, боготворили своего молодого предводителя. Гаральд был очень польщен таким отношением и так трогательно благодарен и внимателен, так по-родственному учтив со своими воинами, что Норемдан невольно залюбовался им и его отрядом.

В ожидании близкого выступления все чувствовали себя в походных условиях. Во дворце менее строго соблюдался этикет. Везде появилось много незнакомых людей. Прощальный пир в Золотом триклинии был устроен для трехсот человек, которые не снимали оружия, разговаривали в полный голос и громко смеялись. На стол подали против обыкновения немало по-настоящему крепких хмельных напитков. Норемдан хотел сесть на свое обычное место с младшей дружиной, но его оттеснили новые воспитанники сэра Кварта, которые шумной гурьбой вторглись на старинные места уже посвященных в рыцари новобранцев, и молодым витязям пришлось искать случайные места. Сэр Джон сел вместе с рыцарями Галахарда и оказался лицом к лицу с Эремхейдом и его двумя замечательными племянниками, от присутствия коих Джона обыкновенно трясло.

Его внимание привлек целый сонм знатных сиринов, сидевших за королевским столом. Рядом с государем на особом возвышении, снабженным бархатными подушками, восседали конунг Атананг и его старший сын Тедалиур. Их белое оперенье при блеске свеч и лампад горело, как чистое серебро и золото. Лица их были спокойны и величавы. Они о чем-то переговаривались с королем. Их приближенные, одетые в черный бархат с серебряным шитьем, молча прислушивались к этой беседе. Перед сиринами лежали лучшие яства. Золотые кубки с рубинами стояли здесь во множестве и казались горящими факелами на фоне траурных одежд. Каждый крылатый рыцарь имел высокое кресло с подлокотниками, где были протянуты плотные суконные жгуты, за которые удобно держаться лапами. Возле каждого сирина стоял королевский отрок, подливавший вино и подносивший яства к устам безруких гостей. Триклиний шумел. С разных сторон слышался говор по- сильфийски и по-саарски. Изредка от главного стола долетали отдельные фразы на сириническом языке, на котором говорили Эдан и Атананг.

С самого начала племянники Эремхейда Рональд и Лотарь стали проявлять к сэру Джону повышенный интерес. Лотарь постоянно подмигивал ему, а Рональд беспрестанно посылал виночерпия наполнить его кубок. Наконец, Норемдану надоели знаки внимания, и он попросил через стол освободить его от этих проявлений заботливости, а рабу, разливавшему вино, пригрозил расправой. Виночерпий в смущении перешел на другой конец стола к Эремхейду. Граф был молчалив, никого не задевал своими шутками, но наблюдал за своими племянниками и сэром Джоном с любопытством.

— Вам давно пора нарушить ваш пост, — заметил Лотарь, подмигивая в очередной раз. — Неужели даже перед началом похода вы не выпьете несколько дополнительных чарок за здоровье короля?

— Мы уже пили за здоровье государя, — сухо ответил Норемдан. Он старался не смотреть на Лотаря, потому что один вид его тонкого изнеженного лица вызывал у него раздражение.

— Иди и налей ему вина, жалкий трус, — приказал Рональд рабу виночерпию.

— Сэр Джон велел мне больше к нему не подходить, — ответил тот с дрожью в голосе.

— Ах, вот как, ты смеешь не подчиняться моим приказам! — воскликнул Рональд на слегка повышенных тонах.

Раб молчал, но сдвинулся за кресло Эремхейда.

— Всё понятно, — продолжал раздосадованный племянник графа, — значит, сэра Джона ты боишься больше, чем меня.

Виночерпий и на это ничего не ответил, но наполнил кубок Эремхейда по его знаку и опять отодвинулся на несколько шагов от племянников графа.

— Иди, подлей еще вина сэру Джону, — убеждал его Лотарь, — или ты пожалеешь о своем упрямстве после пира.

Норемдан мрачно посмотрел на виночерпия исподлобья.

— Ну, конечно, кто выдержит этот испепеляющий взгляд? — с наигранной плаксивостью протянул Лотарь и мастерски стал передразнивать сэра Джона, представляя невероятные гримасы. Рональд усмехнулся на выходку брата и тоже чрезвычайно похоже изобразил нахмуренное лицо Норемдана и его грозный взгляд исподлобья. Оба шутника были очень артистичны, и небольшое представление имело некоторый успех среди рыцарей, сидевших на противоположной стороне стола.

Сэр Джон сначала не хотел на это отвечать; ведь в словах баронов Норских нет ничего обидного или задевающего его честь — убеждал он себя. Но тут ему в голову внезапно пришло счастливое сочетание нескольких чрезвычайных ругательств. Это сочетание было настолько нетривиальным и мерзопакостным, что он, обрадованный своим изобретением, не захотел, чтобы оно пропало для общества. Кроме того, он представил, как это сложное и замечательное словосочетание прекрасно подходит племянникам Эремхейда и даже могло бы стать их корпоративным псевдонимом. Он тихо выругался, глядя прямо на них. И это был последний раз в его жизни, когда он употреблял подобные выражения. Его изобретательность была оценена присутствующими по достоинству. Лорд Эремхейд залился беззвучным смехом, уронив голову на стол. Рыцари — ближайшие соседи сэра Джона — гомерично захохотали. Рональд и Лотарь в смущении переглянулись, то бледнея, то краснея. В этот момент довольный сквернослов услышал голос короля. Он казался негромким и потонул бы в шуме триклиния, но из-за своей отчетливости был хорошо слышен.

— Сэр Джон Норемдан, выйди из-за стола и покинь, пожалуйста, трапезную.

Джон в ужасе поднялся со своего места и сразу вышел за дверь. Его поразило, как вообще государь мог услышать, что делается у них за столом, и терялся в догадках, что ему теперь делать. Он спустился в прохладу ночи по лестнице во внутренний двор. В воздухе застыла тишина, только из триклиния доносился шум гостей. Храм Новой Палестины горел, как золотой кристалл среди темного звездного неба, а от государева сада струилось слабое сияние, напоминающее размытую радугу.

Ему вдруг захотелось быть младенцем и лежать в колыбели дома у родителей. И чтобы няня пела ему, и мама была бы рядом. Чтобы не было никаких забот, ни войны — ничего, но только чувство неколебимой надежности и радости каждому наступающему дню. Он побежал в конюшни рядом со своими покоями, зашел на сеновал и зарылся там в сено, решив ни о чем не думать. Запах сена напомнил ему детство. Он любил ночевать на сеновале и аромат сухой травы и полевых цветов напомнил ему жаркие июльские ночи, которые они проводили с братом, лежа на сене и разговаривая. Брат рассказывал, чем они занимались в течение дня вместе с отцом, а Джон ревновал и слушал, вникая во все подробности. Трава, в которой он лежал сейчас, была не так богата, как злаки и клевер саарских лугов, но она тоже пахла солнцем, и душистые цветки поблекшей белой кашки забивались за воротник.

«Бросить всё и уйти отсюда, — думал он. — Домой, естественно, после всего, что было, не вернешься. Но можно поселиться в какой-нибудь саарской деревне, жить рыбной ловлей или даже батрачить. Зачем кому-то знать, что я — рыцарь? Выдам себя за простого парня, и вообще у меня забот не будет. Можно в кузнецу устроиться работать, или найти Кримхильд и жениться на ней. Ежели она не захочет, что тогда? Тогда просто уйти в лес. Прокормиться охотой всегда можно. Вообще ни с кем не входить в объяснения, жить самому по себе. Или даже лучше примкнуть к разбойникам. Там меня никто не будет выгонять из-за стола, следить за всеми поступками или словами. Буду напиваться черным пивом, сколько захочу, и никто мне слова не скажет — пусть только попробует. Потом можно и атаманом сделаться, если ребята понравятся. А если все окажутся — так себе — вполне смогу грабить один. Украду себе невесту покрасивее: пусть родит мне несколько детей…». Последняя идея показалась ему удачной, и он в какой-то момент даже привстал, чтобы бросить всё и уйти в лес.

Он не мог сказать, сколько прошло времени, но сквозь отупляющий туман забвения, которым он старался себя окутать, он услышал, как его зовут:

— Сэр Джон, выйди ко мне.

Он понял, что это был государь. «Откуда он мог здесь взяться?» — промелькнуло у него в голове. Норемдану казалось, будто король обитает лишь в определенных сферах и никак не может появиться на половине младшей дружины, тем более, в его собственных (Норемдана) комнатах. Он решил, что ему всё это почудилось, поэтому он не ответил, но зарылся глубже в сено.

— Сэр Джон, прошу тебя, выйди ко мне. Я всё равно знаю, где ты прячешься.

Сомнений быть не могло — король находился здесь и стоял на крыльце верхних покоев. По скрипу деревянных ступенек Джон догадался, что он спускается вниз. Знакомый голос раздался в третий раз уже совсем близко.

— Ива Норемдан, подойди сюда, перестань прятаться.

То, что Эдан назвал его собственное саарское имя, с которым к нему обращалась мать, повергло рыцаря в необъяснимый страх. Как будто все покровы тайны сняты, и он должен предстать перед своим благодетелем обнаженным — без всякой возможности оправдания. Конечно, он был не сэр Джон — это прозвище привязалось к нему с легкой руки отца: тан обычно произносил его имя при посторонних на кольтанский лад и, ради шутки, добавлял еще обращение «сэр». Лет с восьми все в доме называли его «сэром Джоном». У саар существовал старинный обычай давать детям два имени: одно — предназначенное для близких, другое — для посторонних. По древним поверьям утаивание главного имени предохраняло от дурного глаза и внезапной смерти. Эгехарт не был суеверен, и его младший сын носил единственное имя — Ива, которое просто звучало различно на разных языках, — но почему-то отец упорно не называл его при домочадцах так, как обычно обращался к нему наедине или при матери…

Он поднялся с сена и вышел к государю. Светлая и высокая фигура Эдана ярко выделялась на фоне черного денника в полумраке. Сэр Джон хотел просить прощения, но не мог произнести ни слова. Он упал в ноги к королю.

— Ну, полно, полно, я уже простил тебя, — промолвил Эдан. — Пообещай только, что ты не будешь больше ругаться подобными словами.

Ива молчал, не поднимаясь с колен, поскольку речь изменила ему.

— А я, признаться, думал, — продолжал король, — что после того, как я рассказал тебе о значении слов, ты не дерзнешь более сообщать им сие растлевающее действие, которое отравляет окрестности и несет, вдобавок ко всему, смрад нравственной разрухи.

Видя, что его собеседник стоит на коленях и ничего не отвечает, король сказал:

— Ива, пойми, наконец, — вся эта лексика, к коей ты испытываешь столь сильное пристрастие, рисует и распространяет вокруг картину душевной нечистоты и неустроенности. Эта картина многим чужда, многие не хотят приобщаться к ней. Что бы ты сказал, если бы кто-нибудь принуждал тебя пить из козлиного копыта или купаться в зловонной воде. Ты очень легкомыслен, но знай, что нечистому сердцу Господь не дает победы. Единственное оправдание для тебя, которое я могу придумать, состоит в невозможности оценить степень ругательности иных кольтанских слов, поскольку в саарском им нет эквивалентов.

— Нет, государь, — наконец ответил Ива, — я хорошо понимаю оба наречия и все значения слов. Я говорю на двух языках с детства.

— Очень плохо, значит, у тебя нет никакого оправдания. Но, может быть, тогда бароны Норские или лорд Эремхейд задели тебя чем-то действительно обидным? Я уже давно замечаю, — Эремхейд совершенно не занимается моральным обликом своих баронов. Они в полном смысле слова отбились от рук.

— Нет, что вы, государь, — возразил Ива, поднимаясь с земли, — они не говорили ничего обидного, а лорд Эремхейд в последнее время так сдержан и скромен, что я стал опасаться за его здоровье.

— Только не начинай просить за него, лучше подумай о своем проступке, — заметил Эдан строго.

— Но, государь, вы же сами сказали, что уже простили меня, помилуйте и лорда Эремхейда. Я же вижу, — он сам не свой от вашей чрезмерной суровости.

— Я, между прочим, ничего с ним не делаю, и никакими проявлениями суровости с моей стороны он пока похвастаться не может, — проговорил король и стал подниматься наверх по скрипучей лестнице. Ива пошел за ним.

— Вы не сказали ему, может ли он участвовать в походе со своими рыцарями или нет. Его изводит неопределенность. Если бы я был на вашем месте, сир, я бы ясно ему сказал: «Эремхейд, можешь ехать», а не мучил бы так человека.

— Когда ты будешь на моем месте, ты сможешь всё решать так легко и свободно, как сейчас. Но пока, надеюсь, ты предоставишь право принимать решение мне.

— Но, сир, войдите в его положение. Граф до сих пор не может сказать своим рыцарям ничего определенного. Представьте, как он страдает.

— Почему бы ему не спросить меня обо всем самому?

— Я думаю, он не решается на это, полагая, что утратил ваше благоволение.

— Прекрасная мысль! Теперь я должен навещать лично каждого вассала, полагающего, будто он утратил мое благоволение. Если у меня таких подданных окажется слишком много, мне придется сменить своей статус с короля на почтового курьера.

— Я могу передать ему известие о вашем прощении, если прикажете.

— Пока я еще не говорил ничего о его прощении.

— Ну, так скажите, государь.

— Возможно, ты меня убедил, но я сначала хотел бы слышать от тебя обещания исправиться.

— Я обещаю, — поспешно сказал Ива.

— Нет уж, изволь в точности сказать, что именно ты обещаешь, приблизительно так: «Я — Ива Норемданский — обещаю тебе — королю Эдану — моему господину и глафорду, что впредь не буду ругаться растлительными и скверными словами в гневе или из удальства, ни вслух, ни про себя, ни наяву, ни во сне, ни на какого человека, живого или мертвого, и ни на какого духа, земного или поднебесного, и ни на какую тварь бессловесную или неодушевленную стихию или материю. Если же я нарушу свое обещание, то буду считать себя низким и недостойным доверия рыцарем».

— У этого воззвания слишком сложный текст, сир.

— Потрудись запомнить или запиши для памяти на руке.

— Нет, я запомнил. Только мне кажется, что за свои сны человек ответственности не несет. Если еще можно представить, будто я в гневе не ругаюсь про себя, то во сне могут возникнуть некие непредвиденные обстоятельства…

— Вот что, мой дорогой, — прервал его король, — беседы с тобой занимают слишком много времени. Если ты будешь вести достойную жизнь, то и сны у тебя будут нормальные и совсем не похожие на кошмары лесного грабителя.

Джон покорился и произнес обещание, предложенное королем, близко к тексту.

— Очень хорошо. Теперь можешь сходить к Эремхейду и передать ему, чтобы он собирался в поход. Мы выступаем через день.

Норемдан после разговора с государем вернулся к себе, дождался утра, просидев до рассвета у окна оружейной, и после вторых петухов пошел в покои лорда Эремхейда. Граф уже встал и сидел в библиотеке над какой-то широко раскинутой картой. Он не поднимал головы и поэтому принял Джона за одного из слуг.

— Где ты шатаешься, Курт? Поставь вино на стол, — сказал он мрачно.

— Это я, — отозвался молодой рыцарь. — Позвольте вас отвлечь на минутку, милорд.

— Боже мой, Норемдан, это ты! — воскликнул Эремхейд, оживившись. — Я вижу, у тебя хорошие вести, — добавил он, и его щеки слабо порозовели.

Лицо его выглядело почерневшим и изможденным. Худоба, казалось, усилилась, и все черты заострились. Он нервно комкал в руке кусок замши, служившей для просушки рукописей. Его поза выражала нетерпение и надежду.

— Вы угадали, ваша светлость, государь велел мне передать, чтобы вы собирались в поход со своими рыцарями и баронами.

— Эдан сам тебе это сказал? — спросил граф недоверчиво.

— Да, я лично разговаривал с ним. Так что все неприятности позади.

— Ну, может быть, и не все, — весело промолвил Эремхейд, — но кое-что миновало.

В этот момент вошел Курт с кубком, стоящим на подносе. Граф медленно поднялся со своего места, слуга попятился, ожидая какой-нибудь выходки. Вдруг Эремхейд резко прищелкнул каблуками и, отбивая чечётку, прошелся по комнате, потом несколько раз хлопнул в ладоши, вскидывая руки, подпрыгнул, сделал в воздухе замысловатое коленце и остановился на месте, как будто в задумчивости. Но потом снова принялся отбивать чечётку, напоминающую заключительные периоды кольтанской альдейды — свадебного танца дружки в честь невесты.

— Пусть войдут эти саарские оборванцы, — крикнул он возбужденно своему слуге, который невозмутимо стоял с подносом, не смея ни движением, ни мимикой выразить свое отношение к происходящему.

Курт поставил поднос на стол и открыл настежь двустворчатую дверь, ведущую в карликовый атриум с фонтаном. Оттуда внезапно повалили сильфийские скоморохи. Их было так много, и они были так грязны, что у сэра Джона перехватило дыхание. Они, словно сговорившись, задули в дудки и ударили в бубны. На середину комнаты, подобно черному от копоти и дегтя боевому кораблю, выплыл гусляр, покрытый, вероятно, пылью с какого-то пожарища. Он проворно перебирал струны тонкими пальцами, которые лоснились от жира и поблескивали серебряными кольцами. В прореху туники виднелась голая грудь, увешенная монистами, поблекшими от потной патины. Часть скоморохов отплясывала в масках из кожи и бересты, представлявших волчьи и драконьи головы, часть села на пол с игрой на деревянных ложках. Из-за той же двери вскоре выскочил целый табор саарских цыган, одетых в черное и зеленое. Семеро рослых мужчин, холеных и нарядных, запели на несколько голосов зычно, как в степи. Изможденные и оборванные женщины, все, как одна, с чрезвычайно длинными косами и с золотыми браслетами на босых ногах, закружились вокруг Эремхейда вихрем.

Сэр Джон недоумевал, где могла поместиться такая толпа народа, и как им удалось затаиться. Потом он подумал, что Эремхейд, видимо, припас их еще с вечера, чтобы с утра в последний день перед выступлением иметь возможность немного развеяться в виду надвигавшейся катастрофы. Между тем, Эремхейд вступил в цыганский хор пронзительным средним голосом и обнимался с двумя голубоглазыми цыганками — женщинами редкой красоты. Несколько парней в шелковых туниках угольного цвета, погруженных в пляску, побуждали к тому же сэра Джона, окружив его со всех сторон плотным кольцом.

Пение и игра были такими заразительными, что Норемдан не удержался и тоже вступил в танец. К нему сразу подлетело несколько молодых цыганок. Одна обвила ему шею руками, две других отплясывали, держась за его пояс. Пляска самого Эремхейда носила отчаянный и затяжной характер. Он беспрестанно смеялся, оскаливая свои белые зубы, и целовал женщин. В самый разгар веселья на пороге библиотеки, где всё и происходило, показался государь. Он остановился в дверях и молча смотрел на скоморохов и табор. Сэр Джон заметил его сразу, но не прекращал танца, поскольку из подобной пляски, по крайней мере, саары в одночасье не выходят.

Лицо короля казалось усталым и спокойным. Он с интересом наблюдал за участниками действа. Заметив его, цыганские певцы перешли с саарского на кольтанский и, не меняя тональности, но слегка варьируя мотив, запели воинскую славу вождю. Несколько самых видных мужчин стали подходить к нему один за другим. Не прерывая пляски, они стремительно падали перед ним на одно колено, потом на другое, пристукивая носком сапога об пол. Этот жест следовало понимать, как приглашение тоже вступить в танец. В это время Эремхейд резко остановился и приказал всем замолчать.

— Вон отсюда, — воскликнул он, отталкивая от себя цыганских красавиц.

Вся толпа мгновенно скрылась в атриуме, и в библиотеке воцарилась полная тишина.

— Я вижу, вы здесь время зря не теряете, — промолвил король, слегка улыбнувшись, и взглянул на Эремхейда лучистым взглядом своих светлых глаз.

— Государь, простите, — ответил Эремхейд, беззастенчиво вглядываясь в его лицо и словно ища чего-то, — надеюсь, мы вам не помешали.

— О нет, сейчас уже шесть часов утра, а о том, чтобы продолжить сон я даже не помышлял, — ответил король серьезно. — Где вы нашли таких искусных певцов? Если бы я их знал прежде, пригласил бы вчера на пир.

— Это саарские цыгане из Талениды — с юга полуострова — и еще несколько сильфийских клоунов.

— Всё это прекрасно, дорогой граф, пусть сэр Джон проводит их и покажет, где можно позавтракать, пока я вам скажу несколько слов.

Лицо Эремхейда выразило сомнение и испуг.

— Да, сир, — ответил он еле слышно.

Норемдан кликнул плясунов и повел их по черной лестнице на кухню. Проходя, он уверился, что разговор носил исключительно миролюбивый характер и не сулил графу никакого разочарования, что его очень порадовало.

Около полудня началась погрузка провизии и снаряжения в парусные весельные суда, заполнившие Классис плотной разноцветной чешуей. Так, по крайней мере, они выглядели со стены замка. Джон предоставил сборы Хвёльви, а сам свел своего коня на пристань, чтобы посмотреть, как он будет устроен. Рыцарские кони должны были путешествовать в огромной ладье с высокими бортами. Судно показалось Норемдану вполне удобным. Он оставил Динамита на прибрежном лугу у коновязи под охраной королевских стремянных и вернулся в замок. Его охватило странное чувство тоски. Он не хотел уезжать из Альни и решил пройтись по знакомым местам, чтобы проститься с ними. В какой-то момент ему пришла мысль о смерти. И она явилась так же безусловно, как когда-то чувство полноты и радости той жизни, которая не может прерваться.

Со стены крепости был виден двор Единорога и покои младшей дружины. Он проследил, как леди Эстель прошла с каким-то свертком в руках и скрылась в нижней трапезной, блеснув ярко-зеленым платьем, как цикада, на мгновение вылетевшая из зарослей. С высоты открывался вид на ристалище, где проходили обычные занятия, потому что новая младшая дружина никуда не уезжала. С одной стороны поля несколько юношей бросали секиру, не попадая по мишени. С другой стороны проходили поединки на деревянных спадонах, о чем можно было догадаться по движениям дерущихся. Сэр Кварт что-то объяснял тем, кто пытался метать секиру. Наконец, воевода топнул ногой, дал подзатыльник стоявшему рядом рослому парню и, схватив секиру, сам бросил ее в мишень. Боевой топор пролетел, блестя на солнце, и вонзился по рукоять в центр мишени. Один из ратников принялся его вытаскивать, но безуспешно. Двое других ребят пошли на подмогу. Норемдан с интересом смотрел, как они вытаскивали секиру и что-то бурно обсуждали, поглядывая на сэра Кварта.

Далеко возле хозяйственных построек за гумном сэр Джон различил сквозь легкую золотистую дымку жаркого полдня отряд Эремхейда. Он был очень велик. Впереди в три ряда стояли конные рыцари, и их чешуйчатые брони ярко горели на солнце. Восемь рядов стрелков, десятки пехотинцев. Все филенги были построены по двенадцать человек в линии. Лорд Эремхейд разъезжал по полю на коне вдоль строя. В его стремительных движениях чувствовалась сдерживаемая сила и грация. Ярко-красный плащ развевался на ветру, как струя огня.

Норемдан передумал и решил не обходить своих любимых мест в замке, чтобы не травить себе душу. Он пошел по крепостной стене в сторону дворца. Внизу разворачивался, как на ладони, королевский дом с несколькими перистильными дворами, чудесный сад и храм Новой Палестины. Сад казался небольшим круглым и пушистым кубком, наполненным кудрявыми кронами и радугой. Неподалеку на широких ступеньках, ведущих в королевские покои, сидел Эдилд Волкодав без кольчуги и оружия. Он держал в объятиях какую-то высокую рыжеволосую девушку и о чем-то разговаривал с ней, близко придвинув свое бородатое лицо к ее щеке. Девушка слегка отстранялась от него, но потом схватила его за волосы и, притянув его стриженую голову к своей груди, начала плакать. Эдилд не шевелился, и они сидели так очень долго. В свете полдня ярко выделялась белая туника Эдилда, подшитая на рукавах оленьей кожей, и оранжевые волосы девушки, лежавшие на этой тунике, как длинные волнистые шрамы. Сэру Джону стало интересно, сколько они смогут так просидеть. Он остановился и смотрел. Солнце сошло с зенита, тени удлинились, но влюбленные не двигались с места. Во внутреннем дворе было на удивление пустынно, и за всё это время не появилось ни души. Наскучив этим видением, Джон пошел дальше по стене, посмотреть, что делается на вересковой пустоши у леса.

Стан находился в сильном движении. Многие шатры снялись. По большой дороге длинной змеей проходил отряд сильфийских всадников. Вслед за ним ехала вещая Хантасин в остроконечном шлеме и сверкающих, как молния, поножах. Молодой оруженосец вез за ней ярко-зеленый штандарт с изображением трех золотых кубков. Далее шли конные рыцари и лучники. По дороге отправлялись те отряды, которые должны были подняться вверх по Итне. Вскоре сэр Джон увидел золотой королевский стяг младшей дружины. Через поле проехал рыцарь Аманд на красно-гнедом жеребце с белым переносьем и черной гривой. В первом ряду конным строем прошествовали лорд Перси с несколькими новыми рыцарями, далее можно было узнать братьев Освейгов, Митиса, Дунгара, лорда Офира и близнецов Эреодульфов. Освальд ехал позади вместе с Геверхеймом, а за ними следовало несколько старших рыцарей короля и простые пехотинцы, вооруженные боевыми топорами и мечами. За спиной у каждого висел круглый щит. Потом проходили избранные воины — мастера двуручного меча. Они все были на голову выше других ратников и несли за спиной гигантские боевые спадоны. Потом через пустошь потянулись обозы.

Норемдан пошел по стене назад к морю и любовался гладким руслом Итны, идущим вдалеке параллельно замку. На реке виднелись мирные рыбачьи лодки, а молочная березовая роща и редкие сосны вдали, казалось, смешивались со светлыми кучевыми облаками, проходящими над рекой. Он пошел по северо- западной стороне укрепления в сторону башни Сиринов. С моря налетал свежий порывистый ветер. С этой стороны небо казалось совершенно гладким. Облака были редки и напоминали одинокие круглые льдины, случайно появляющиеся на безбрежной глади неба, подобно запоздалым спутникам давно прошедшего весеннего ледохода.

Вдруг сэр Джон увидел в воздухе на расстоянии арбалетного выстрела небольшой отряд вооруженных сиринов. В центре на фоне траурных плащей сверкало белое оперение Атананга. Он держал в лапе короткий меч. Рядом летел его сын также с мечом, и несколько рыцарей с секирами. Они приближались к замку с сокрушительной быстротой. «Вот и конец», — подумал Ива. У него не было с собой оружия, и он стоял на стене с непокрытой головой, глядя на приближающегося Атананга. Вооруженные сирины летели прямо на него, и в их глазах читался приговор смерти. Скрыться на крепостной стене не представлялось возможным, Ива и не пытался этого сделать, поскольку хотел встретить удары лицом, а не спиной. Как молния, пронеслась мысль об отце, о том, что он так и не попросил у него прощения и не заслужил благословения, с которым легче было бы умирать. Внезапно совсем близко раздался голос короля:

— Ива, сюда! Прячься скорее под мой плащ!

Он увидел Эдана с мечом в руках, и он показался ему огромным, как башня, и грозным, как морской ураган. На нем был плащ стального цвета, раздувавшийся парусом под его левой рукой. Ива забежал в этот парус, и Эдан закрыл его, как большая птица закрывает крылом своего птенца. Он прижался к королю и ухватился за его руку, которая защищала его, подобно каменной стене. Складки плаща покрыли его с головы до ног, словно шатер. Он увидел, что в воздухе блеснул двуручный меч — Эдан держал его одной своей мощной десницей, и на каменные плиты посыпались белые перья, острые, как ивовые листья. Сирины исчезли. Сэр Джон стоял под плащом, приникнув к государю. Эдан опустил меч.

— Всё, опасность миновала. Можно выходить, — сказал он, приподнимая левую руку, под которой прятался сэр Джон. Витязь продолжал держаться за нее и, выглянув, встретился взглядом с королем. Лицо его было безмятежно. На фоне голубого неба четко выделялись светлые пряди его русых волос. Они колебались от ветра, и солнце высвечивало каждый волос, как отдельный луч.

— Вы ранили их, государь? — спросил спасенный рыцарь, выходя из-под руки короля.

— Да, но раны затянутся раньше, чем они долетят до острова Оссолон.

Примечание Мармиона Давидашвили.
Ну, а теперь самое время обратиться к комментариям на первые пятнадцать глав этой истории. Они, правда, относятся не к моему (современному) изложению, а к той латинской рукописи, которую я взял за основу.

Комментарии недостойного архивариуса Галактия Псевдо-Ореаса на рукописный свод Моралии[3] на притчу «О не имевшем одеяния брачна»

Взялся я, дорогие сэры, за сей труд не по собственному дерзновению или самоуверенности, но единственно по настоятельной просьбе моих друзей — рыцарей нашего добрейшего эрла Хвёльви Эмильвийского (не того доблестного Хвёльви, кто в отрочестве своем служил самому Иве Норемданскому — по рождению саарскому князю королевских кровей, а по призванию — Великому Наместнику Белой Арданы и конунгу саарских Земель Малого Домашнего пути, к тому же оруженосцу всемилостивейшего государя Кольтаны и всей Ибернии Эдана Альни Садовника — но его правнука) — кротчайшего правителя земли Сильфов и диндской Сильфаны Хвёльви Покладистого, известного своими великими победами в Черной Ардане.

Одна сложность мероприятия способна была бы отвратить всякого здравомыслящего книжника от сей затеи, хотя бы потому, мои дражайшие сэры, что латинская рукопись, находящаяся в моем распоряжении, не имела названия и, пестрея различными заметками на полях и дополнениями на старинном языке то аквитан, то англов, сначала не поддавалась точному датированию, поскольку была написана на пергаменте эпохи Карла Простоватого — сына многоболезного Людовика Заики — минускулом странных франкских начертаний. Лишь когда смог я доподлинно убедиться, что передо мной палимпсест[4], позволил я себе вздохнуть спокойно и то не сразу, но лишь тогда, когда по косвенным признакам намеренно архаизированной каллиграфии я смог сделать вывод о современности этого манускрипта: то есть о создании, по крайней мере, помет на его полях в те годы, когда славный Жоффруа де Виллардуэн и его сподвижник Гийом де Шамплитт завоевали Пелопоннес. (Поскольку я тогда был с ними в составе небольшой сильфийской дружины их деяния мне памятны. Об участии сильфов в этом Крестовом походе историки умалчивают — и понапрасну).

Еще более утвердился я в мысли о возможности комментирования новейшей рукописи, когда обнаружил в библиотеке эрла первоисточники этой современной (условно говоря) латинской компиляции (отныне будем называть ее Англо-Галльский Палимпсест, или Манускрипт АГП): свиток на саарском языке, эпохи близкой последним годам правления Эдана Садовника и созданный при правлении правнука Галахарда Смешливого Норемкирха — конунга Тондарда Благочестивого, и кодекс сильфийского происхождения того же времени.

Характеристика рукописей. Манускрипт АГП никак не озаглавлен, хотя и написан на хорошей латыни. В нем нет оригинальных частей, кроме помет на полях, сделанных неряшливым готическим курсивом: всё взято из Ибернийских источников, о которых я упомянул выше. Перевод, однако, грешит некоторыми вольностями, связанными с незнанием кольтанских и саарских обычаев. Записи на полях сделаны двумя разными владельцами кодекса (англичанин был более образован, аквитанец безграмотен как все аквитанцы). Поля рукописи широкие — достигают двух дюймов по наружной части и содержат, кроме вышеуказанных неряшливых заметок, орнаментальные включения в виде вьюнка с остроконечными листиками, обвивающими клинок. Других иллюстраций нет (возможно, заставка была на титульном листе, но он вместе с названием утерян), если не считать маленькой перовой филиграни в самом конце рукописи. Для удобства я позволил себе разбить текст Манускрипта АГП на главы, хотя в первоначальном варианте подобного деления не было. Переплет почти полностью утрачен: заключительная доска держится на двойной тесьме, прилепленной со стороны корешка заячьим клеем. Остатки оклада были проложены алым дамасским шелком и имели одну бронзовую застежку с вензелем «С». Не думаю, что эта особенность позволяет связывать доску с возрастом собственно пергамента и относить ее ко времени Карла Простоватого, как на этом настаивает почтенный брат Финолепий, тем более, приписывать ее создание королевскому скрипторию.

Саарский свиток достигает двухсот ярдов в длину и отличается прекрасной каллиграфией и обильными поэтическими включениями. Вся логика повествования совпадает с Англо-Галльским Палимпсестом, хотя в латинском изводе отсутствуют некоторые оэдические части оригинала: например, описания всех битв Северного Саарского похода короля Эдана, изложенные в свитке Кидаремийским пентаметром, в Манускрипте АГП опущены, кроме взятия богатырем Бурого Драк кара в прозаическом переложении; отсутствует в латинской рукописи и заплачка принца Меленхейма по поводу похищения возлюбленной, озаглавленная в саарском свитке «Стенания покинутого Верданеда».

Поскольку, прежде чем попасть в библиотеку Хвёльви Покладистого, свиток принадлежал кольтанскому рыцарю сэру Винидульфу Тернилотскому, прожившему до ста пятидесяти лет, в дальнейшем эта прекрасная рукопись, озаглавленная как «Воспитание оруженосца», будет именоваться Саарский Свиток Старого Винидульфа или Свиток ССВ. Текст написан саарским минускулом Маур-бат и богато иллюстрирован киноварными орнаментами на золоте в виде плетенок с соколами и драконами. Утраты текста незначительны: они заметны лишь в начале и в середине, где пергамент несколько попорчен заломами, образовавшимися от того, что часть книги носили за голенищем как занимательное чтение на каждый день. Из-за этой порочной практики наших рыцарей (не в обиду им будет сказано) Свиток ССВ был разрезан в двух местах для его большей мобильности, но потом правда склеен при помощи льняных бинтов, поэтому в настоящее время он отличается нерушимой целостностью. Хранится в цилиндрическом футляре из турьей кожи с серебряным тиснением и кистями из зеленого диндского шелка.

Кольтанский кодекс (по имени его владельца назовем его Кодекс Пресвитера Метафистия, или Кодекс ПМ) повторяет, а в каких-то случаях превосходит по содержанию Свиток Старого Винидульфа, несмотря на отдельные лакуны, но совершенно отличается от него как своей риторикой, так и композицией: в нем сначала после богословского вступления, отсутствующего в Манускрипте АГП, рассказывается о покаянии Ивы Норемданского и его пребывании в плену у феи Морганы вместе со своими товарищами по оружию, потом довольно детально излагаются подробности Северного Саарского похода короля Эдана в прозе, но с большим изяществом выражений, будто рыцарь Ива участвовал в нем после своего покаяния, а не до него. Хотя в тексте кольтанской рукописи выпущены части о воспитании молодого князя при дворе короля и история похищения леди Евлампиды ее братьями, зато присутствует повествования об ужасах зимнего Арданского похода и путях странствующих рыцарей — ибернийского государя и его эсквайра; о подвиге юного Ивы в плену, когда он остался верным своему глафорду под угрозой страданий и смерти; о битве короля Эдана с драконом, его победе и воскресении к радости преданного оруженосца; о сварливом нраве старшей жены князя Ивы Норемданского — Кримхильд Золотоволосой -ио предательстве его сына, рожденного от прекрасной невит. Про то, как Норемдан стал конунгом Арданы и Северной Саарны, тоже рассказано (с большим юмором, свойственным всем без исключения кольтанским летописцам). Даже создается впечатление, дорогие сэры, что летописным делом в Ибернии занимались представители одного и того же смехотворческого клана. Брат Финолепий, правда, сомневался в достоверности некоторых частей истории. В частности, он утверждал, что князь Ива не был женат, поскольку ему всегда было некогда — ведь большую часть жизни он служил оруженосцем короля Эдана, — а рассказы о сварливости Кримхильд Ютландской добавлены чисто для смеха. Эпизод, где во время Арданской войны на богатыря обрушивается каменная башня, по мнению Финолепия, добавлена не самим автором Кодекса ПМ — имя его не известно, а кольтанским переписчиком Люпвиндом, как намек на библейский сюжет о Самсоне.

Кодекс Пресвитера Метафистия состоит из двадцати четырех кватернионов — тетрадей по восемь листов и двух бинионов (по четыре листа) в начале и в конце манускрипта. Почерк первого переписчика — строгий Иолингир без росчерков. Унциальные буквы красной строки выделены крупнее Лагдагиром. В них применяется либо киноварь, либо кольтанский кобальт. Фигурные буквицы встречаются редко: только перед повествованиями о военных походах — Саарском и в Полунощную Ардану (представлены маленькие петушки и цесарки кобальтом и малахитовой зеленью). Почерк второго переписчика — Люпвинда — вялый Перлингир со средними петлевидными росчерками. Буквицы отделаны виноградными лозами, нарисованными пером без смены цвета чернил. В рукописи — 54 цветные миниатюры, представляющие, либо поединки, либо сцены с прекрасными дамами. Последние листы, занимаемые церковным календарем на 987 г. от Рождества Христова и античными анекдотами, взятыми у Плутарха, слегка потравлены архивным червецом. Оклад выполнен из слоновой кости местным мастером (из Пивидама) с обрамлением из византийских перегородчатых эмалей, вынутых из церемониальной короны или диадемы. На окладе изображен «Источник Жизни» в виде сени на витых колоннах и фонтана со зверями и единорогом. Эмали представляют Спасителя, Архангелов Михаила и Гавриила, а также двенадцать апостолов — всего пятнадцать изображений.

На титульном листе есть заглавие: «Ива Дракон, или послесловие притчи О не имевшем одеяния брачна». Я счел возможным оставить похожее название для латинского Манускрипта АГП, поскольку он заканчивается тем, что изгнанный из королевского замка витязь лежит на перекрестке дорог в Вилу и Старый Ортан. Поскольку он был удален с брачного пира как недостойный, рассудилось мне, вслед за автором кольтанской рукописи, уподобить сие событие той Евангельской притче, где Спаситель повествует о неком Владыке, созвавшем на брачный пир не тех, для кого сей пир первоначально предназначался (эти проходимцы не захотели явиться, отговариваясь ничтожными делами), а, казалось бы, случайных людей с улицы. Конечно, это не совсем так: ведь новые гости, хоть и собраны были по изгородям и перепутьям, не пренебрегли приглашением, но воспользовались им с благодарностью, кроме одного отщепенца, который, в силу своей дерзости, не посчитал нужным надеть перед входом светлый праздничный хитон, предлагаемый щедрым Хозяином всем без исключения (хитоны раздавали при входе благообразные рабы Домовладыки вместе необходимыми украшениями и благовониями). Увидев наглеца, не наряженного с подобающим великолепием, Хозяин разгневался и велел выставить его за дверь.

Начальные слова названия Кодекса ПМ «Ива Дракон» тоже вполне уместны и имеют прямое отношение к теме одеяния. Как делается понятно из повести, образ дракона преследует главного героя, подобно неподобающей одежде, которую он силиться скинуть, но не всегда в этом преуспевает. Сам Манускрипт АГП, к коему и имеет отношение сей комментарий, я предпочел назвать «Моралией», поскольку он не только объясняет, что доводит до неподобающего вида в самый ответственный момент, но также описывает судьбу блудного сына после его возвращения в отчий дом — думаю, не всё шло гладко, и в этом согласен со мной автор кольтанской рукописи.

Что до истории блудного сына, она также была рассказана Спасителем и записана в книгу его ревностным апостолом — евангелистом Лукой, который одновременно был художником и врачом, поскольку эти два искусства сродны, так как совместно подражают главнейшей деятельности Создателя мира. Младший сын решил покинуть дом своего милостивого и терпеливейшего отца, прихватив то наследство, которое причиталось ему после смерти родителя. Беспримерное нечестие! Я потому и назвал отца терпеливейшим, поскольку младший сын не внезапно сделался нечестивым, а постепенно, но любящий отец многое ему прощал. Распустив все свои средства на пустые забавы, младший сын сначала бедствовал, но потом решил покаяться. И как удачно! Едва он показался вдали со словами сокрушения, готовыми сорваться с уст, милостивый отец тут же покидает свой наблюдательный пункт, где он долгое время ожидал возвращения юного распутника, и дарует ему свое прощение. И хотя сын готов уж был служить в доме отца наемником, Домовладыка возвращает его в прежнее достоинство: устраивает в честь него пир, одевает в прекрасные одежды. Но что было дальше, — Господу Иисусу не благоизволилось сообщить, поскольку Он не всегда считал нужным объяснять то, что должно быть понятно внимательным слушателям из контекста. Мы можем предположить, что младший сын, вернувшись домой, старался жить иначе, чем раньше. (Если не так, то в чем же тогда проявились плоды его покаяния?) Хотел, конечно, сделаться лучше, измениться. Но как? Здесь же нам подворачивается один из правдивых жизненных примеров, описанный в Кодексе ПМ и Свитке ССВ, а затем повторенный на отборной латыни в Манускрипте АГП.

Засим приступим к объяснению некоторых темных мест Англо-Галльского Палимпсеста, не боясь трудной задачи, но смело продвигаясь вперед, без оглядки назад.

Глава I. О том, как сэр Джон был взят в плен Белым Рыцарем

1. Здесь позволю себе прокомментировать первое стихотворное обращение:

Оставь свой невод, и дом, и покой,
Пусть лодка другого ждет.
Тебя призывает, тебя зовет
иное, иная, Иной.

[…]

Не спи, поднимайся, глаза открой —
Довольно мне воли одной.
Тебя призывает на подвиг, на бой
Тот, кто всегда с тобой.

[…]

Эти строки напоминают мне одну из песен инока Лампадия — не отшельника, подвизавшегося в кольтанской Виле несколько веков назад, — а другого инока — тоже Лампадия, который был Лампадием и до и после своего пострига. Его поэзия была очень популярна в Ибернии во дни короля Ивы III Двоехвоста. Сам я слышал эту песню в земле Сильфов и записал ее, предполагая в ней описание пути духовной жизни.

Алая кровь скрутится в нить,
Нам остается ждать.
Это не труд — научиться шить,
Надо уметь ткать.
Надо работать рукою своей,
Ткать и белить холст,
На нем вышивая птиц и зверей,
Деревьев и трав рост.
Черную землю, зеленый мир,
Красным — живущим в нем.
Солнечный свет — шить золотым,
Синий будет ручьем.
Много и много сердце таит,
Все перелить куда.
Алая кровь скрутится в нить,
Выткется холст труда.
Не бойся, не спи, открывай глаза,
Где же он твой покой?
Нам останавливаться нельзя:
Тки, вышивай, пой!
Веру — зеленым, синим — печаль,
Черным — свой грех и боль.
Золотом вышьешь небо и Рай.
Красным — Любви огонь[5].

Данная притча дается нам через образ женского рукоделия, а Инна Ватуморский, чье стихотворение использовал автор Свитка ССВ, предварительно переведя его на саарский, предлагает для той же темы образ ратного труда. В латинскую рукопись в результате попал саарский перевод кольтанского стихотворения, которое автор Манускрипта АГП перевел на латынь.

Тема иного имеет у Инны Ватуморского (раз уж знаешь происхождение текста, не имеет смысла обращаться к корявому переводу, однако, текст Инны я здесь приводить не буду, он всем слишком хорошо известен) двойственное толкование. Иной с большой буквы обозначает Самого Господа, а иное с маленькой — те пути, по которым следует идти, чтобы к нему приблизиться. Само же понятие иного как сферы для самопознания сущности, см. у античных философов, принадлежащих к школе божественного Платона.

2.

Ох, горе, горе
Отцу строптивого сына.
Как бурное море,
Борет его кручина.

[…]

Стихотворение из «Назидательных басен» Дамиса Попсуэсского (он же — Гуго Достопочтенный), известного больше своей великой компиляцией под названием «Космология», в подражание «Этимологиям» Эсидора Севильского.

3. […] Завидев Белого Рыцаря, они с поспешностью встали со своих скамеечек и низко кланялись, благословляя государя и его отроков. […]

В Манускрипте АГП слово «отрок» встречается неоднократно, но оно заменяет три других слова, имеющие в саарском изводе повести три разных значения. Впервые в Моралии оно встречается в самом начале при первом описании главного героя. В Манускрипте АГП он назван отроком, что в Свитке ССВ отвечает, скорее, понятию юноши-подростка (dolesko, саарск.). В этом значении в комментируемой нами рукописи слово «отрок» встречается реже всего.

В отрывке, приведенном под титлом «3» данных комментариев к первой главе, где речь идет о государевых отроках, в саарском свитке употребляется общее для кольтан и саар слово «genta»: gentas viertu — гениты короля (ср. с geneat, англ.). В Ибернии это слово употребляется в отношении либо воинов из дружины знатного человека (иногда даже несвободных ратников, не выкупленных из плена родичами), либо (реже) в отношении благородных вассалов крупного правителя, составляющих его ближайшее окружение. В отрывке под титлом «3» взято это второе значение.

Наиболее распространенным толкованием слова «отрок» в нашем манускрипте все же является понятие, соответствующее саарскому «nedola» (или «ten») — букв.: «не имеющий права голоса». Недола (тен), или недолеско (для очень молодого человека) — раб, исполняющий обязанности воина или прислуживающий в военном походе. Часто в этом статусе пребывали воины, взятые в плен и не выкупленные своими родичами, которые согласились служить новому господину на бранном поле своим оружием. Они связывали себя особым клятвенным обещанием, которое страшились нарушить. Пленники, не вызывавшие доверия у их владельца, становились обычными невольниками, отношение к которым было несравнимо хуже, чем к недола. Превратиться в недола мог и свободный воин, продавший себя за долги своему глафорду (hlaford, англ., букв.: «дающий хлеб»; ср. galatorn, саарск. и haltord, кольтанск.). В дружине могли состоять рабы не обязательно иноземного происхождения. Например, у Великого герцога западной Саарны Тондарда Гордого была избранная дружина особо жестоких воинов-невольников, преданных своему господину настолько, что в неравном бою на Нижнем Тавлане, который они приняли от в четыре раза превосходящих их сил диндского князя Авалди Тумаби-Бистана, оставшиеся в живых воины умертвили друг-друга мечами, чтобы не идти в плен к другому господину.

4. […] На него смотрело осунувшееся раскрасневшееся лицо с большим синяком на щеке. Темно-русые длинные волосы висели сальными сосульками. Пуговицы с ворота дублета куда-то исчезли. Рукав оторвался от плеча, и в дыру выглядывала полотняная рубаха, забрызганная черным пивом. […]

В комментарии нуждается слово «дублет», неоднократно встречающийся в Манускрипте АГП, под влиянием современного французского языка. В кольтанском Кодексе Пресвитера Метафистия в случаях, где в Англо-Галльском Палимпсесте упоминается «дублет», встречаем «tissabon» (кольтанск.), в Свитке ССВ читаем «tehashes» (саарск.). Тиссабон — верхняя мужская одежда с рукавами и застежкой спереди, приталенная, полы — выше колена на три-четыре дюйма. Изготавливается из плотных материалов, иногда подбивается мехом. Стеганый тиссабон предназначен для ношения под кольчугой. Саарский тегашес отличается большей длинной и роскошью, под доспехи надевается редко — чаще всего — под кольчужный нагрудник, закрывающий также голову особым капюшоном — так называемый липр («liры», саарск.).

Пуговицы в эпоху Эдана Садовника не использовались нигде в Ибернии, кроме Сильфаны. В наших рукописях, кроме, понятно, позднейшего Манускрипта АГП, вместо «пуговиц» читаем либо «застежки», либо «завязки», либо «зажимы», либо «пряжки».

[…] В двери показалась миловидная молодая женщина, сопровождаемая седым господином. На ней было простое розовое блио с шерстяным поясом, украшенным раковинами. […]

Слово «блио» — такой же анахронизм, как «дублет», хоть иногда и встречается в позднем Англо-Галльском Палимпсесте, как замена старинному кольтанскому слову «viss». Висс (в саарском варианте виис («viъes»)) — длиннополая верхняя женская одежда с протяженной вертикальной застежкой спереди или с единственной пряжкой на груди. Изготавливалась из тонкой шерстяной ткани — сукна или саарского аксамита. Чаще всего вис имел короткие облегающие рукава выше локтя и надевался с широким поясом поверх нижней полотняной или шелковой туники с рукавами. Распашной вис средней длинны с широкими рукавами чаще назывался буаль (по-саарски болер «bо1егь»), В наших ибернийских манускриптах встречаются оба слова.

Глава II. Где описываются первые впечатления о жизни в королевском доме

1.[…]
Грянули радостно струны
Победу воспеть
Неусыпного Отто Скьяви.
С ним добычу делили
На кровавом пиру в море
Лори и дан Харагальд
И Сноурри вышел на сечу.

[…]

Здесь приводится фрагмент саги «О кровавом пути Отто Скьяви», которая пришла от отца Кримхильды Ютландской — великого скальда Радана Андадида. Возможно, он перенял ее у своего деда, а тот, в свою очередь, у одной из северных валькирий. Отто Скьяви — сын Данда Орлеглазого мстит за смерть любимой жены — Белокурой Хельги — семерым сыновьям Сигурда. Он умерщвляет их всех, а также всех их родичей, а затем выливает их кровь, собранную в двадцать винных мехов, на кургане Хельги во время торжественной тризны.

2. Обращает на себя внимание эпическое описание пира в Золотом Триклинии.

[…]

Пыль кардамона осыпала бок с подрумянкой — Вепря большого, добытого смелым Свенельдом — стольником царским. Там, где толпою учтивой рыцарей сонм окружает — Стол небольшой, но наполненный снедью заморской, — Там возлежат засоленные гады морские: Гордый лангуст, неприступный кальмар многорукий, Жирный и сладкий омар и креветки без счета. Всё в образцовом порядке сложил Редегонд — блюдоносец. Рядом приправы поставил в златых и затейливых плошках. И т. д.

Сходное описание читаем в «Рыцарских оэдах» барда Тербона — классика Золотого века кольтанской литературы:

«Блестит кардамон на севрюге брильянтовой пылью,

Красно-кирпичны лучи от корений соленых —

Их засолил Синеус Дальнобойщик —

Бил он стрелою каленой вдаль беспримерно.

Мощно ворочался вспять полнокровный воитель —

Будущий житель Валгаллы — бестрепетный Иртис —

Резко хватал со стола он и мясо, и снеди,

В рот полагая, смеющийся громко и часто». И. т. д.

Здесь следует обратить внимание на пародийный характер этих строк, которые явно претендуют на то, чтобы исказить известный текст духовного содержания. Тербон делает это не с целью действительной насмешливости над предметами, не терпящими такового отношения, но единственно, чтобы снизить образ пирующих рыцарей и придать описанию их излишества в пище оттенок юродства. Привожу фрагмент из оды Инны Ватуморского «Духовные пиры Ветхого Завета»:

«Блестят фолианты и свитки брильянтовой пылью созвездий —

Не книги пред нами, но гладь благодатного неба.

Страницы листаю рукою неверно дрожащей:

Как смею взирать на красоты — монах недостойный.

Те свитки и книги одну лишь стезю указуют:

Библейской красы расцветают дары без изъяна.

Псалтирь[6] золотая святого пророка Давида

Блистает, как кубок, наполненный медом душистым:

Вкушаю и пью от него, и нет силы отстать, оторваться —

Еще и еще желает душа наслажденья.

Подобна прекрасному хлебу, покрытому маслом с корицей,

Изящная книга «Премудрость царя Соломона»:

Она обещает услады уставшему сердцу —

Смирению учит, как мудрости высшей и полной.

«Глупец, тот кто горд», — нас учит прекрасный писатель.

Хлеб белый из чистой, как летнее солнце, пшеницы —

То твердые правила веры в Единого Бога,

Елей — истый разум (воздвигнут он страхом Господним),

Корица — приправа царёва — живого, как огнь, остроумья.

О с чем же сравнить обаяние сладости терпкой

Другой предостойнейшей царственной книги?

«Песнь Песней» ее мы всегда называем,

Но можно назвать «Сокровенным зерцалом церковным»:

Любовь к своей Церкви являет в ней Бог очень прямо

Словами царя Соломона, подобными геммам жемчужным.

Сравню эту книгу со светлым вином и полезным, и вкусным —

Дарует питание сердцу, веселие в душу вселяет.

Готов причаститься я горестной «Иова Книги»:

В ней праведник страждет, исполненный скорбью безвинно,

Клевещут друзья, и жена отрекается смело,

Лишь верен Господь, воспитующий душу в горниле —

Подобно руде, она совлекается скверны.

Сравню эту книгу с питательным горьким бальзамом,

Который Асклепий искусный из смол и прополиса создал,

Приправив женьшеня корнями, смешавши с пыльцой благовонной.

Едой он послужит для воинов, раненых в битве,

Для гнойных и вялых — приправой к их пище обычной,

А мне даже ложка такого нектара поможет

Легко победить загребущие черные страсти.

Зачем мне молчать о красотах Исайи пророка?

Ведь книгой его я насыщусь и в свете небесной порфиры

Царя Иисуса, о Коем пророчески грезит провидец.

«Подобен ягненку, — он пишет, — Христос, мой любимый Создатель,

Безмолвен и тих, незлобиво смирен пред закланьем».

Вкусить от словес Боголюбца Исайи спешу я

И точно фиал — с пурпурным вином пригубляю». И т. д.

Иногда значительная трапеза рыцарей не подразумевает подтекста, но лишь указывает на их богатырские привычки, как в книге Тоно Визварда «Ива Оруженосец»:

«— Мужайтесь, господин, — промолвил Дан, протягивая Иве чашу с горячим напитком и сладкий крендель, — не так уж плоха жизнь, как она по временам кажется.

— Мне уж точно роптать нечего, — отозвался рыцарь, уплетая хлеб и заедая его медом и сыром, — главное, что Эдан не гневается на меня, а остальное всё приложится.

Витязи съели отменное сало, купленное Даном в столице. Оно было белее снега и благоухало пряностями, составлявшими темную корочку и напоминавшую весеннюю проталину среди наста. Аллалейх нарезал его тонко и возложил прозрачные ломтики на подсушенный черный хлеб, натертый чесноком и проложенный солью. Потом вкусили они немного крупитчатой каши, запеченной плотной пастилкой, наподобие хлебной лепешки. Разрезав запеканку на две части, помещали они между пластами порубленные остатки кабаньего бока и, приправив сверху свежим хреном, употребляли кушанье в пищу, заедая жирной простоквашей, ломавшейся упругими кусками. Далее вынес Дан из-за занавески жареные на шкварках стебли сельдерея, которые витязи также потребили и запили их горячим чаем, растворов в нем некое количество душистого эля. Вскоре вынес Аллалейх из наружного отделения палатки кусок сушеной трески, напоминавший мраморную плиту, которую он, предварительно размочив, приготовил на пару, обильно возливая на нее брагу и конопляное масло из двух глиняных амфор, приобретенных на базаре столичного города Вияна. С удовольствием вкусили витязи от пареной трески, и вкус ее с легким запахом костра был так хорош, что даже не понадобился им для нее острый соус, сделанный изобретательным Аллалейхом из соленых огурцов с добавлением листьев мяты и розмарина, а также нежных корешков молодой петрушки. Захлебнули они все грибным отваром из свежих опят и принялись за вяленые груши, остававшиеся от их недавнего путешествия. Когда и с ними было покончено, выносит Дан из-за загородки опрятную буханочку горохового киселя. Тщательно режет ее Ива кинжалом на толстые ломти, и съедают ее витязи с остатками жареной полбы и уцелевшем хлебом, чтобы заполнить последние пустоты».

3. […] — Сначала — отработка первого и второго мулине, — скомандовал он. Подойдя к мишени, он несколько раз показал круговое движение из положения кварты в обе стороны. […]

Понятно, что подобная терминология — «мулине», «положение кварты» — достояние современного латинского Манускрипта АГП. Несколько замечаний по боевой технике находим в небрежных заметках на полях на аквитанском наречии. Видимо, автор этих строк хотел их видеть частью литературного текста, хотя не владел латынью. Он, в частности, перечисляет защиты из положения кварты (от удара в левую щеку или плечо, в левый бок, от вертикального удара в левую часть головы) и предлагает расширить ту литературную часть, где говорится о подготовительных мулине. На это я могу возразить: «Почтенный аквитанский знаток фехтования, твои рассказы для эпохи Эдана Садовника ровным счетом ничего не значат». Латинский перевод саарских слов «memlis» (боевое упражнение для меча) как «мулине» и «verzitas апе midvalb» как «положение кварты» — это «сопряжение далековатых идей», согласно выражению анонимного сильфийского естествоиспытателя[7], побывавшего на Северном полюсе и изобретшего серные шутихи для праздников. Его до сих пор называют Сильфийским Анонимом (далее: СА), а его сочинения по минералогии проходят в университете.

4. […] Джона всегда удивляло, как она определяла его состояние издалека и не позволяла даже пройти в сени, если он был пьян. В ее доме просторные сени соединялись с лестничным залом. Когда сэр Джон стучал в дверь и вступал на порог, Кримхильд появлялась на лестнице в другом конце зала и говорила:

— Прочь отсюда, — едва взглянув на своего посетителя. Тут же выходили ее рабы и буквально на руках выносили незадачливого поклонника на улицу. […]

Этот фрагмент следует рассматривать с отсылкой на аллегорический текст Гуго Достопочтенного (он же — Дамис Попсуэсский) — известного кольтанского баснотворца, а также интерпретатора кельтских магических текстов в христианском смысле. Наиболее знаменит его латинский «перевод» «Хроник Аметизианы» с кельтского языка: он превратил историю друидов в назидательный христианский бестселлер, если прибегать к британским выражениям. Книга была издана способом высокой деревянной печати в аббатстве Святого Кильдевойта в Северной Саарне и разошлась большим тиражом, несмотря на дороговизну.

В данном случае уместно вспомнить его «Благочестивые басни для игривого рыцаря», где присутствует серия глав «Гуляка наедине со своей Совестью». Совесть представлена в виде прекрасной Леди Реморзы. Она призывает рыцаря к порядку, действуя, как убеждением, так и побоями, постепенно исправляя его бешеный нрав. Ср., например, с басней «Лихой кутежник» из серии «Гуляка наедине со своей Совестью»:

«Приходит гуляка домой, отвратителен, гадок,

Все силы от выпивки мигом приходят в упадок,

Дрожит он и тает от неуёмного хмеля,

Двоится в глазах, слов не может связать пустомеля.

Его на пороге встречает суровая Дама:

«Пошел-ка ты прочь», — говорит, но гуляка упрямый

Стремиться зайти, будто слов он не слышит подруги.

«Авось, пронесет», — пронеслося в мозгу забулдыги.

Но тут выходили невольники Совести ярой:

Один — Укоренье, другой — Уязвление — парой.

Тут пара другая к служителям двум подоспела:

Моральная Мука — один, другой — Онемение Тела.

Схватили гуляку и к Даме на суд потащили —

Реморзе суровой, исполненной мощи и силы.

— «Ты снова, бессовестный, канул на донище кубка?»

— «Прошу тебя, сжалься, моя дорогая голубка».

— «Не сжалюсь, и ты не дождешься, негодник, пощады».

«Быть может, еще ускользну», — думал бражник злосчастный.

— «Оставь эту мысль», — ему грозно Реморза сказала

И тут же веревкой вины ему пьяные руки связала.

В свою же десницу берет она жезл стопудовый —

Гуляку сполна наградить за постыдную пьянку готова.

— «О Леди Реморза, помилуй ты верного друга».

— «Жалеть забулдыгу — не очень большая заслуга».

— «О сжалься, возможно, я больше не буду».

— «Не так простодушна, чтоб верить нелепому чуду»…» И т. д.

Глава Ш. Где рассказывается о драке сэра Джона, об уроках и саде Эдана

1. «Нимфа, молю, Пенеида; постой, не враг за тобою!

505 Нимфа, постой! Так лань ото льва и овечка от волка,

Голуби так, крылом трепеща, от орла убегают,

Все — от врага. А меня любовь побуждает к погоне.

Горе! Упасть берегись: не для ран сотворенные стопы

Да не узнают шипов, да не стану я боли причиной!

510 Место, которым спешишь, неровно; беги, умоляю,

Тише, свой бег задержи, и тише преследовать буду!

Все ж, полюбилась кому, спроси; я не житель нагорный,

Я не пастух; я коров и овец не пасу, огрубелый.

Нет, ты не знаешь сама, горделивая, нет, ты не знаешь,

515 Прочь от кого ты бежишь, — оттого и бежишь! — мне Дельфийский

Край, Тенед, и Клар, и дворец Патарейский покорны.

Сам мне Юпитер отец. Чрез меня приоткрыто, что было,

Есть и сбудется; мной согласуются песни и струны».

Все приключение с Дафной и Аполлоном помещено в «Метаморфозах» Овидия в Книге 1, ст. 452–567. Достойны внимания также истории о Персее и Андромеде (Книга 4, ст. 664–751), похищении Прозерпины (Книга 5, ст. 380–410). Полифеме и Галатее (Книга 13, ст. 740–897).

Иносказательное значение все этих историй прекрасно объяснил нам Гуго Достопочтенный. Как достославно, в частности, рассуждает автор в своей «Космологии» (в третьей ее части, которая называется «Не только о кельтских, но и об античных божествах») об Аполлоне и Дафне. Светозарный Аполлон, — говорит сей мудрец, — есть явный символ Господа, Который есть Свет, и «нет в нем никакой тьмы». «Дафна же — та грешная душа, которая, не распознавши своего Создателя, бежит прочь, отчасти почитая себя недостойною, отчасти не веря милости Творца. Наконец Аполлон настигает ее, и знаком их встречи оказывается превращение девы в лавр. Душа — она же Дафна — облекается в одежды древовидные и победные — ведь лавр — не символ ли это победы, коль скоро используется он для венка триумфатора. Древо, в которое облекается душа, есть Древо Жизни, то есть — Животворящий Крест. Он то и является истинным знаком ее Преследователя, Который, приусвоив Себе душу, тут же утверждает ее на своем челе (Аполлон украшается лавровым венком), тем самым утверждая ее в небесном блаженстве». (Косм., III, ст. 345–357).

А как назидательна притча о Персее и Андромеде в устах Гуго Благочестивого, ибо так его по праву называют сильфийские книжники. «Персей — то есть Христос освобождает человеческие души — то есть Андромеду (ведь ее имя происходит от греческого слова «андрос», что значит «человек») — из адского плена, сразившись с драконом и поразив его, подобно тому, как Спаситель поражает ад. Если обратиться к богослужебным текстам, сколько смысла находим мы в этих строках: Ад, стеня, вопиет: какой ужас! Что мне делать, ума не приложу! Христос — Сын Девы и Господь всего мира разрушил мои твердыни и претендует на моих пленников! Горе мне, горе! Разве гадал я, несчастный, о таком злополучии? Нет мне спасения от сего Спасителя земных человеков, Который дерзнул спуститься даже до моих бездн в поисках своего любимца Адама и его родни!» (Косм., III, ст. 10043–1056).

То, что похищение Прозерпины подземным чудовищным божеством, это начало той самой истории, которую я поведал только что, это ясно. И в Прозерпине увидим то же самое, что в Андромеде. Грубый же Полифем, влюбившийся в прекрасную нимфу, это неоперившаяся еще Богом душа, жаждущая, словно птенец, небесной пищи, но еще не отдающая себе в том отчета (Косм., III, ст. 45–78).

2. […] Вслед за Харадром на дорожку вышла маленькая принцесса Этальмунд в легком платье цвета тигровой лилии, на ее лазурном поясе трепетал голубь. […]

Белоснежная птица Харадр (или Caladrius, лат.) — символ Самого Христа. Он упоминается в Библии в книге Второзакония в переводе святого Иеронима (гл. 14, ст. 18): onocrotalum et charadrium singula in genere suo upupam quoque et vespertilionem (to есть: «и цапли, и зуя (харадра — ГП-О) с породою его, и удода, и нетопыря»). Хотя святой Моисей перечисляет здесь нечистых птиц, не пригодных в пищу, многие авторы современных Авиариев, повествующих о птицах с позиций науки и назидания, склонны уподоблять Харадра сиянию Христа, который отвращает Свое лицо от неверных и оборачивается к верным: ведь одно из свойств этой птицы, как читаем также в Бестиариях («bestiae» — дикий зверь, лат.), предсказывать больным смерть, или выздоровление — он отворачивается, если болезнь смертельна.

Позволю здесь привести себе отрывок из оэды Викинтима Нишуты — саарского рыцаря-менестреля, жившего в Белой Ардане в годы правления там сына Ивы Норемданского — Тондарда. (Молодой конунг имел брата-близнеца, но престолонаследие не оспаривалось между ними, поскольку второй брат — Ивас — оказался предателем и, несмотря на примирение с отцом, не смог возвратить себе если не его благоволение, то уважение: первый конунг земель Домашнего Пути после их присоединения к Ибернии при короле Эдане — Ива сын Эгехарта пожелал назначить своим приемником именно Тондарада, хотя отношения между ним и его старшим сыном не отличались гладкостью).

Оэда Нишуты была посвящена болезни короля Ричарда Львиное Сердце в Крестовом походе. Пророчество о выздоровлении является в виде Харадра.

«В жару метался властелин,
Объятый черным сном,
И в грёзе грозный Саладин
Грозил ему перстом,
Но Ричард не смущался — нет —
Он смехом отвечал,
Хотя в крови его дублет
И сломан был кинжал.
Во сне сошлись они в бою
На пропасти краю,
И короля стянуть в провал
Пытался Саладин.
Но открывает он глаза —
Исчез зловещий сон,
А на скуле горит слеза.
Болезнью удручен,
Взирает Ричард вкруг себя:
Знакомый вид шатра
Его вдруг бесит, не шутя —
Он тот же, что вчера.
Пытается подняться он,
Но слаб его порыв,
Все кости ноют у него
И теплится нарыв.
С улыбкой верный сенешаль
Несет стакан воды,
Но Ричард в гневе зарычал
И дал ему по дых.
Вздохнул усталый сенешаль,
Укрыл он короля
Тигровой шкурой. И ушел,
Ни зги ни говоря.
И вдруг — какая красота!
Вошел в шатер Харадр:
Пером он блещет не спроста,
Как новый канделябр.
«Вставай, мой Ричард дорогой», —
С улыбкой молвит он
И, повернув к нему лицо,
Крылом он гонит сон.
Вскочил король тогда с одра:
Ура, ура, ура!
В шатер вбежала детвора —
Детишки короля.
Он подарил им кренделя
И меч схватил, смеясь.
О, как я рад за короля —
Викинтим смелый князь.
Поскольку воин я с пелен,
Приятен мне рассказ.
Любимый — Ричард — мой герой,
Он мил мне без прикрас».

(Викинтим Нишута, писано в боевом шатре на арданской границе, текст для книги «Поэтических монологов», № 8).

Платье цвета тигровой лилии и лазурный пояс Этальмунды — противоречивое сочетание. Если обратиться к «Точному истолкования всех цветов радуги в видении праведного Ноя», принадлежащее перу Великого Сильфийского Анонима (далее: ВСА, не путать с СА (!)), то окажется, что изжелта-карий цвет (цвет тигровой лилии) ассоциируется со страстью, от которой нет спасения, а голубой — цвет богомыслия — может быть истолкован как узда, нужная для этой страсти. Игра с принцессой Этальмунд прообразовательно уподобляется встрече рыцаря с настоящей феей Морганой, которая в будущем предложит нестерпимые искушения, купив рыцаря для рабского служения. Эта история присутствует лишь в Кодексе ПМ, в нашем латинском манускрипте и в Свитке ССВ эти события не описываются.

Карманы на одежде принцессы показывают, что она была не в парадном уборе. Одежду с карманами в Кольтане изготавливают издревле, но она используется, чаще всего в дороге, на охоте и при исполнении домашних работ. Для аристократической одежды карманы не характерны.

Глава IV. Повествует о страшных неприятностях и жутких приключениях

1. Песни Конрада Освейга и Ивы Норемдана во время веселой попойки не являются вставными частями других авторов. В Манускрипте АГП предложен полный латинский перевод саарского оригинала из Свитка ССВ, как, в прочем, и в случае с песнями Дунгара Тумаби-Бистана, Джона Ариса и Норемдана из второй главы.

2. Разговор пленника с конунгом Сиринов Атанангом сыном Набдарна является смысловой параллелью похожего разговора Ивы Норемданского в арданском плену сначала с королем Ирдом Таренбундом, а потом — Принцем-Драконом. (Последний эпизод имеется в кольтанском Кодексе ПМ, хотя более развернуто представлен в книге «Ива Оруженосец» Тоно Визварда). Существенно, что в своих убеждениях и мужественном устроении герой не меняется с годами, и, хотя первое пленение случается в отрочестве, а второе после возмужания — в молодости, он остается прежним. Это важно для авторской концепции повести у автора Кодекса ПМ: он подчеркивает прямо и косвенно парадоксальную мысль о том, что «лучший способ найти истину, это уже иметь ее». Герой неустойчив как грешник и в ходе своего Пути он пытается отказаться от тех привычек, которые противны королю Эдану, но с самого начала и до конца он неизменен в своей преданности своему государю. Для этого ему не понадобилось воспитания, которое было, тем не менее, нужно для преодоления грязных пороков.

В Кодексе ПМ читаем:

«И снова подходит к витязю безобразный Таренбунд. Безобразен он не внешностью, а душой своей, исказившей его лицо. Глаза его беспрестанно бегают из стороны в сторону, руки не находят покоя. Приказывает он усилить огонь вокруг непреклонного витязя — Ивы Норемданского, верного оруженосца короля Эдана Садовника.

— Ты всё упорствуешь, юноша, и напрасно, потому что удел твой — царствовать, и судьба твоя — служить мне. Разве не близки мы по крови настолько, что сам я страдаю, видя твои страдания.

— Лукавые речи твои не прельстят меня, равно как и желание сделать из меня конунга несчастной Арданы. Моя родина находится в другом месте, мой государь — не ты.

— Вот как ты заговорил, рыцарь Ива, королевская кровь. Разве можешь ты служить своему Эдану вдали от него, когда он ничего не узнает ни о твоей тщетной верности, ни о безумном упорстве. Не лучше ли принять дары судьбы, не исследуя их; не лучше ли быть благоразумным и не терять жизни, когда можешь приобрести ее, к тому же наполненную многими блаженствами и выгодами.

— Я послужу своему королю и вдали от него, а все свои блаженства я уже пережил. Они мне больше не нужны, потому что я узнал нечто большее, чем они. Жизнь моя тебе не принадлежит. Исторгая ее, ты только оскорбляешь Того, Кто ее мне дал. Не в твоей власти распоряжаться мной, потому что я состою не только из тела, но также из того, что тебе не подвластно.

— Посмотрим, что скажет твоя душа, когда будет некоторое время лицезреть постепенное крушение тела. Усильте огонь, мои верные слуги, испытаем и дальше мужество этого рыцаря.

— Смеюсь я над твоими усилиями, Таренбунд-недоучка, не познавший азов простой человеческой мудрости, но сломавший голову в изучении волшбы и других путей неправды. Твой огонь не горячее того пламени, который я испытывал от плотской страсти, и так же, как она, бесплодна твоя злоба. Не усматриваю я вреда в потреблении временного моего жилища, тем более что уже начинаю видеть разочарование, проступающее на твоем лице, против твоей воли.

— Как смеешь ты быть столь дерзким, рыцарь Ива, королевская кровь? Ты рано празднуешь победу, потому что не знаешь, что уготовано тебе у меня в доме.

— Меня это занимает мало, а твои изобретения имеют ограничения: с одним Ивой ты имеешь дело, а не с двумя или тремя. Сколько ты не старайся, у меня только одна голова, две руки и две ноги. На тесном пространстве приходится действовать твоему гению, так что даже развернуться негде.

— Пусть же будут прокляты твои насмешливые уста, но перед тем, как ты замолчишь навеки, хотел бы я спросить тебя: неужели не жаль тебе твой красоты, которая уже отчасти истребилась превосходно устроенным медленным огнем?

— Красота моя уже была оценена в полной мере многими прекрасными женщинами и девицами и в любом случае должна была бы увянуть, как всё временное. Но то, что в осязательной жизни однажды было признано, не нуждается в беспрестанном доказательстве, в отличие от свойств неосязательных, подобных мудрости и мужеству, которых ты пока не доказал передо мной, жалкий правитель Полунощной Арданы.

Здесь умолкли уста витязя, и он не смог больше говорить, но только смотрел на жестокого короля из пламени взором прямым и насмешливым».

Главы V и VI оставлены Галактием без комментариев. Далее в подобном случае, не буду об этом упоминать — просто поставлю пропуск (МД).

Глава VII. О праздновании дня рождения принцессы Этальмунды и о сложностях отношений с Берегондой Норской, которые косвенно привели витязя к крайним злоключениям

Описание горячительных напитков, предложенное здесь как самостоятельное риторическое сочинение, вне всякого сомнения, восходит к «Духовным пирам Нового Завета» Инны Ватуморского (см. комментарий II, 2), но, понятно, сочинено автором Свитка ССВ как пародия, однако, не с целью унизить высокий предмет. Такая метаморфоза духовных текстов в кольтанской и саарской словесности — не говоря уже о сильфийской — вызвана желанием самоуничижения автора.

Глава VIII. Где государь сначала ругает сэра Джона, а потом принимает иност ранных послов

1. Эпизоды, где король Эдан бранит Норемдана, являются поэтическим лейтмотивом текста нашей Моралии. Эти ноэзы, скорее всего, принадлежат иноку (или монаху?) Иоанну Пекатору (так он, по крайней мере, подписался в конце второй части — там где заканчивается второй отрез рукописи) — автору-переписчику Свитка ССВ. Признаюсь, что выявить прототипы этого манускрипта до конца не удалось. Совсем недавно, правда, я обнаружил несколько ритмизованных дополнений Саарско-Сильфийскому Летописному Своду (далее: ССЛС), написанных античным гекзаметром по-латыни. В них довольно сухо пересказываются события из жизни Ивы-Оруженосца: упоминаются годы его юности, превратности его служения Эдану, описываются подвиги на поле боя. Подобные сведения сообщаются о других потомках Эленгейма Буйного, принадлежащих к ветви Норемданов. Полагаю, что инок Иоанн пользовался одним из таких Аппендиксов к летописным сводам (они особенно популярны в Саарне), но, думаю, все ритмизованные диалоги, подобные разговору конунга Атананга с Норемданом (глава IV) или эрла земли Сильфов Торина Старого с ним же (глава XI) — сочинение Иоанна Пекатора. Такая поэтическая форма для гекзаметрических летописных Аппендиксов совершенно не характерна. Кроме того, здесь используются приемы ритмизированной речи, принятые в Псалтири, с парными синонимическими высказываниями, характерные для древней восточной риторики: «помилуй по великой милости Твоей // и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое»; «беззаконие мое знаю // и грех мой предо мною всегда» (Псалом 50) и т. п. Похожий риторический прием используется и византийской литературе (см., например, описание Св. Софии Константинопольской в сочинении «О постройках императора Юстиниана» Прокопия Кесарийского (гл. I, ст. 27–29)).

Ср., например, разбранение короля из VIII главы с похожим эпизодом из XXXV главы Моралии:

«Может быть, тогда не поддается осмыслению та идея, что лишенный образования юноша — это в зачатке — тупой и самоуверенный тиран, // а презревший книгу с молодых ногтей, никогда не будет достойным отцом и воеводой»; или «Чем поможет тебе снисхождение, // и что толку в поблажках отроку, забывающего свои обязанности? / Или ты думаешь, что до конца своих дней будешь плясать, скача, подобно онагру, // и размахивать мечом и щитом, как лесной тур потрясает рогами?»; или «Увы, должен тебя разочаровать, Ива из Норемдана, // несколько подвигнуть твою убежденность, Джон сын Эгехарта, / и у тура бывает старость, // и горный козел бывает вынужден уступить свое место вожака другому».

Драматургия диалогов, представляющих эпизоды разбранения королем его будущего оруженосца, видимо, оказала влияние на возникновение похожих частей в книге, приписываемой кольтанскому рыцарю Тоно Визварду и называемой, обычно «Ива Оруженосец» (далее Книга ТВ). Она, по сути, излагает последнюю часть Кодекса ПМ в авторской редакции. Показательно, что Тоно подражает иноку Иоанну в его ритмизованных диалогах из Свитка ССВ и даже вводит вставные эпизоды бесед брата Иоанна с Колумбаном, чтобы усилить сходство с саарской рукописью. (Я смог познакомиться с Книгой ТВ в ее сильфийском изводе в библиотеке Его Величества в Альпи по списку, выполненному переписчиком Мегдефордусом и иллюстрированному знаменитым иллюминатором Видукиндом Счастливым, за приобретение произведений которого в свое время разгорелась распря между Великим герцогом Верданедом Мадиланом и его братом — графом Тернилотским).

Ср., например, сцену разбранения короля в начале книги и в эпизоде, когда Эдан ругает своего оруженосца за оплошность, совершенную при исполнении важного поручения (В обоих случаях применены парные синонимические или близкие по смыслу сочетания).

В начале книги:

«Мои приказы для тебя — это не больше, чем ветер, веющий в тростнике, //

или песок, стекающий по обрыву от движения древесных корней: /

обеспокоить это тебя не может, //

тем более озадачить. /

У тебя есть собственные пути, и они часто расходятся с моими».

Намного позже:

«Кому нужен витязь, забывший о чести, //

или боец, для которого наслаждение — единственный воевода. /

Такой ратник даже на поле брани будет стремиться насытить свое вожделение, //

и на военном совете поищет удобства для дремы. /

Ему все равно, кто потом будет платить за его рассеянность кровью, //

не потревожат его озабоченность и скорби в других. /

Он будет играть для себя на любимой дудке, даже если она сделана из кости ближнего».

2. […] Несмотря на нелицеприятное направление беседы, юноше хотелось бы услышать от него еще что-нибудь, но Эдан замолчал. Они прокатились по окрестностям, заехали на реку и, когда возвращались обратно, устроили скачки наперегонки. […]

Мотив скачек наперегонки с королем повторяется в истории Ивы Оруженосца неоднократно и символизирует их дружбу, как бы протекающую вне времени и пространства. В Книге ТВ читаем:

«Эдан, ободрив своего коня веселым посвистом, помчался вперед. Ива с восторгом устремился за ним, упирая в стремя золотой королевский штандарт. Никогда еще он не чувствовал себя таким счастливым. Мимо проносились яркие облака зелени. Небо светилось ясной синевой, которая была повсюду. От теплых потоков ветра и быстрой езды тело казалось невесомым и податливым, как корабельный парус. Полет длился мгновение за мгновением, и одно было слаще и длиннее другого. Ива ехал справа от государя с небольшим отставанием и ему был виден статный силуэт короля, против солнца отточенный и ярый, словно клинок. Лучи горели в его развевающихся волосах белым золотом, а на прекрасной деснице, свободно придерживающей поводья, колебался цветок шиповника, заложенный за раструб боевого наруча. Эдан иногда слегка склонял голову на бок и, поймав ивин взгляд, ускорял ход, словно стараясь оторваться от него. Оруженосец каждый раз тоже горячил коня, неотступно следуя за своим королем. Это повторилось несколько раз, так что под конец началась действительно быстрая езда. Все деревья, небо и холмы смешались в один голубоватозеленый поток, но король и его оруженосец мчались быстрее и быстрее. Сердце Ивы таяло и замирало, он ждал и видел только веселый взгляд государя. Иногда вихрь скачки показывал то светло-русую прядь, то цветок шиповника на рукаве, потерявший несколько лепестков. К сожалению, Виян когда-нибудь должен был приблизится, и это произошло. Сначала стали видны позолоченные деревянные кровли королевского дома, потом ребристые выступы каменный стены, а потом из-за холма вынырнули широченные Волчьи ворота. Всадники влетели в город и поехали по центральной улице почти шагом.

Виян казался оживленным, как никогда, но это оживление мало занимало оруженосца. Он весь был в этой безмятежной скачке, а в груди что-то тлело и обдавало теплом, которого хватало и голове, и ногам и даже крыльям, если бы они были у Ивы. Он был так полон близким соседством государя во время всего праздника, что ему было трудно отвлечься на другое».

Глава IX. В которой отец Дормидонт дарит свой двуручный меч — несравненный Авассколл, а Норемдан встречает на охоте Эремхейда Черного

Текст о сватовстве короля Ивы-Дракона к Асиль Кирамит настолько распространен в Ибернии, что иногда бывает трудно указать его происхождение. Здесь по некоторым диалектным особенностям саарского языка в этом отрывке из Свитка ССВ можно сделать вывод о юго-восточном происхождении текста. Такая оэда бытовала в районе Норемкирха в предгорьях Атуры на границе со степной Динадой. На это указывают, в частности, выписанные в рукописи придыхания в начале слов (обозначены верхним апострофом).

— Me do reti da tu,
Mena vieгь, un `norem:
No à ‘hava velgun,
No à ‘hava òbrash.
— Ta steloba ùn шегь,
Ma Asilь Kiramit,
À èn selerb tuna
Ùn ‘norem tashenerb.
(— Мне ли ехать с тобой,
Мой король, под венец:
Нет коней у меня,
Колесницы нет.
— Ты пойди за меня,
Моя Асиль,
Я и сам тебя
Под венец отнесу).

Глава XI. О подготовке к посвящению в рыцари

Про литературные особенности и авторство забавной беседы эрла Торина с Норемданом см. Ком. VIII и XIV, 3.

Послание Гуго Кобуладзе читателю[8]

Мармион уверял меня, что переводит комментарии Галактия с латыни (якобы они были созданы на кольтанском (?) языке в эпоху Крестовых походов, а он в БАНе нашел перевод XV в. и т. д., и т. п.). Что на это сказать? Любит Мармуля средневековую литературу и древние рукописи. Этого у него не отнимешь. Мы в университете даже прозвали его Мармионом в честь Симона Мармиона (1420–1489) — иллюстратора «Больших Французских хроник» (далее: БФХ). Подлинное имя давидашвилино даже забыл, но оно у него есть, скорее всего — Гога, как и у меня. Если он переводит, — не пользуется словарями и говорит, что всё и так ясно из контекста.

Один раз он изобрел новую школу миниатюры времен императора Оттона III в Германии — Колонейскую школу. Потом выясняется, что так он именовал Кёльнскую школу, поскольку в английской книге, которую он читал, Кёльн назывался не иначе, как Cologne.

Сравним его перевод эпитафии Пьера из Монтрейль (часто ошибочно именуемого Пьером из Монтеро) — строителя Сент-Шапель в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре в Париже — с нормальным переводом.

Flos plenus morum, vivens doctor latomorum

Musterolo jacet hie Petrus tumulatus.

Quern Rex celorum perducat in alta polorum

Christi milleno, bis centeno, duodeno.

Cum quinquageno quarto decessit in anno.

(Читать по-латыни очень просто: всё произносится почти так же, как пишется, только «ае» читается как «э», «с» перед «е» и «i» — как «ц» (в остальных случаях — «к»), а «и» и «j» перед гласными — как «в» и «й»)[9].

Нормальный перевод: «Цвет нравственности, учитель каменотесов, рожденный в Мустероле, покоится здесь погребенный Петр. Да введет его Царь небесный в мир горний. Родившись в тысяча двести двенадцатом году от Рождества Христова, скончался он на пятьдесят четвер гом году жизни».

У Давидашвили:

«Преизобильный (plenus) поток морали (flos morum) сокровенным образом (latomorum) изливает (jacet) оживленный доктор Мустероль (vivens doctor Musterolo), порожденный (natus) этим беспокойным Петром (hie Petrus tumulatus), которого Царь небесный (quem Rex celorum) наставил в древних христианских науках (perducat in alta polorum Christi) вместе с тысячью двухстами (cum milleno duodeno) Своих учеников (decessit) в дополнение к двенадцати апостолам (quinquageno bis centeno anno)».

И потом, Мармион всё время выставляет Нико Вирсаладзе как параноика, упоминая о его психологических кризисах. Но здесь следует договориться о терминах, поскольку «психологическими кризисами» он называет сессию на факультете Психологии.

Глава XII. О посвящении в рыцари, а также о чудесном явлении сэра Мэльдипимпеля, который после скрывается в толще мраморной стены

1. Слово «турнир», употребленное здесь, лишь отчасти адекватно кольтанскому «memlivitan», примененному в саарском Свитке ССВ. Все законы рыцарского вежества и ратных игр были разработаны именно в Кольтане намного раньше других стран Европы и никак не связывались с эпохой Крестовых походов, как принято считать, поскольку появились задолго до этого. Однако кольтанские мемливитаны не имели изначально того куртуазного оттенка, который придает им автор Свитка ССВ (он использует в отношении рыцарских обычаев кольтанскую терминологию, поскольку в Саарне она не развита). Собственно мемливитаны в древности устраивались исключительно для юношей, прошедших мужскую инициацию, и готовых повысить свой статус, вступлением во взрослую дружину. Такие состязания устраивались не только при дворе короля или конунга, но при доме каждого значительного витязя, обладающего большим семейством и достоянием, достаточным для содержания дружины. Выбор королевы турнира подобным ратным соревнованиям был не свойствен, скорее, это характерно для второго вида рыцарских состязаний Кольтаны — собственно королевских вуртанов (vourtas, кольтанск). В XII главе как бы сливаются эти два понятия.

2. Герольды (teora, кольтанск) не выполняли всех тех функций, которые им свойственны сегодня (например, культивирование геральдических знаний). Теора обычно служил при своем высоком глафорде как глашатай в торжественных случаях и только. Для этого, он, правда, должен был владеть языком придворных церемоний: как минимум, знать их порядок и представлять себе закономерности чинопоследования. (Первый раз слово «teora» встречается в саарском свитке в первой главе, когда король Эдан привозит сэра Джона в Альпи, а теора трубят на подъемном мосту в знак приветствия).

3. Оруженосец (vourtenar, кольтанск; moldevirb, саарск. /от «mold» — оружие и «virb» — человек, воин/) выполнял, обычно, при рыцаре тот круг обязанностей, который описан в ритмизованном диалоге эрла Торина с Норемданом из XI главы. Обычно, это был молодой воин знатного происхождения еще не посвященный в рыцари, который проходил у своего господина первую школу воинской науки. Наиболее знатные воеводы — правители округов и уделов Ибернии — могли иметь в своем распоряжении нескольких оруженосцев, зачастую не таких юных и уже принявших посвящение от своего глафорда, которому служили. Вуртенар не только не мог быть невольником, но должен был обладать благородным происхождением, поэтому собственно оруженосца могли позволить себе лишь достаточно знатные воины. У остальных обязанности личного слуги в походе выполнял эсквайр.

В нашем тексте это слово также встречается, что соответствует саарскому «eskierdo». Эскерд имел, обычно, более широкий круг обязанностей, чем собственно оруженосец. Он мог не только сопровождать своего рыцаря в походе, но в мирное время исполнять все обязанности личного слуги. Эскерд, обычно становился доверенным лицом своего господина, он мог быть самым близким человеком после жены и детей, хотя допускалось служение в этом качестве невольника. Его воинский статус далеко не всегда так ясно выражен, как у вуртенара, который почти всегда выше эсквайра в домашней иерархии рыцаря. Однако, в Манускрипте АГП слова «оруженосец» и «эсквайр» употреблены как синонимы.

4. Интересной особенностью саарского словоупотребления является традиционная схема обращения к оруженосцу. В Англо-Галльском Палимпсесте эти тонкости не могут быть учтены, поскольку в латыни отсутствуют нужные выражения. Например, в главах II и VIII сначала молодой витязь, а потом король обращаются к своим оруженосцам «милый». Это традиционное саарское обращение именно к оруженосцу — знатному юноше на службе рыцаря: «Шо», «lopis» или «da kerda lopis» (букв, «сердцу любезный» /lopis — лепый, уместный, красивый/).

Во фрагменте Свитка ССВ для II главы употреблено саарское слово «Шо», что в более точном переводе обозначает «до умиления приятный юноша»:

[…] — Вот вы и дома, сэр, — сказал мальчик с поклоном, собираясь уйти.

— Будь добр, милый (Шо), спустись опять вниз и принеси мне чего-нибудь выпить. […]

В VIII главе король называет сэра Джона «лепым сердцу». Данное обращение подчеркивает, что Эдан видит в Норемдане своего оруженосца. Ласковое обращение к виночерпию, стольнику, пажу или стремянному звучало бы по-саарски как «тепа valdo ten», то есть букв, «мой дорогой (драгоценный) отрок» (сокращенно: мевальтен) или «vald-dar» — валъдар — букв, «драгоценный подарок».

[…] Государь знаком подозвал к себе сэра Джона.

— Будь добр, милый (da kerda lopis), — сказал он устало, — попытайся отогнать собаку от Перси, а то мой брат Эдвин останется голодным. […]

В XII главе воевода употребляет по отношению к Хвёльви слово «liloda» (то есть, «парень», /более точно просторечное — «малый, молодец»/).

[…] Хвёльви, не понимая, что с ним шутят, выглядел очень озадаченным.

— Где ты только нашел себе такого молодца (liloda)? — удивлялся воевода. — Сколько раз уже ему повторяли, а он всё, как будто вчера родился. […]

Таким образом, это наименование связывается с традиционным обращением к оруженосцу, но, в то же время, созвучность со словом «liluda» — «лентяй, бездельник» (саарск.), придает словам воеводы иронический смысл.

В дальнейшем в саарском тексте встречается и собственно слово «милый» («vielri»), которое имеет нейтральное и более широкое значение, чем иерархическое обращение «lopis» или «Шо». Эдан обращается так к своему племяннику, а позднее — к любимому оруженосцу, хотя в переводе между словами лёпис и велри нет различия.

5. Похожие разночтения следует иметь в виду в отношении слова «дорогой». Саарское слово «valdo» и кольтанское «xelgo» обычно употребляется в обращении высокого глафорда к знатным слугам или вассалам. Эти обращения следует отличать от родственного «malafengi» (саарск.) или «milituni» (кольтанск.). Чаще всего в переводе второе значение можно предполагать, если к слову «дорогой» добавляется имя. Например: «дорогой (любезный) Бармальдан». Одиночное обращение предполагает иерархический оттенок высказывания. Например, в XV главе:

[…] — Вот что, мой дорогой (mena valdo), — прервал его король, — беседы с тобой занимают слишком много времени. […]

Обращение «дорогой сэр», предполагает употребление третьего слова «laviko» (саарск.) — букв, «сладкий». Наиболее точный литературный перевод саарского «laviko sier» соответствует старинному выражению «милостивый государь». Кольтанское «milavingi sir» — скорее: «господин (sir), которого приятно принять в качестве гостя».

6. Поскольку XII глава рассказывает о посвящении в рыцари, уместно здесь же пояснить различие между словами «витязь» и «рыцарь». Витязь («romali», саарск.; «tonared», кольтанск.) обозначает не только собственно воина в широком смысле слова, но также молодого человека из благородной семьи после десяти лет. Словами «ромали», или «тонаред» можно было назвать мальчика, который стал осваивать навыки владения оружием. В Свитке ССВ это наименование появляется впервые по отношению к молодому Норемдану после описания его первых учений в младшей дружине короля. Традиционно у саар занятия по владению именно клинком (стрельба из лука и охотничий топор осваивались раньше) начинались с десяти лет — то есть с того времени, когда человек нес уголовную ответственность за свои поступки перед судом тана или эрла. У кольтан — с первого неполного совершеннолетия — то есть с двенадцати лет.

Собственно рыцарь («kinetar(b)», кольтанск., саарск.) — знатный человек, являющийся вассалом высокого глафорда и принесший ему присягу верности, или воин, имеющий возможность носить двуручный меч в качестве наследственного права. В уложении кольтанских законов достояние рыцаря, обладающего правом носить двуручный меч и владеющего конем, минимально исчислялось стоимостью одной деревни с двадцатью серфами, хотя могли быть и обедневшие рыцари. «Достоинство двуручного меча» обеспечивало его носителю в Кольтане различные общественные привилегии, поэтому витязи степной Динады на службе ибернийского короля, не вменяющие кольтанское рыцарство в честь, тем не менее, добивались «права двуручного меча», чтобы пользоваться льготами и привилегиями в Кольтане.

От рыцарей следует отличать пехотинцев — мастеров боевого спадона — большого двуручного меча. Эти воины обычно не имели знатного происхождения и не могли носить двуручный меч нигде, как только в строю и на учениях. Они отличались высоким ростом и крепким телосложением. Их тренировали отдельно, а услуги таких солдат оценивались высоко: они получали регулярную оплату за свое присутствие в войске (в случае примерного поведения) в отличие от других ратников, которые, хотя и находились на полном содержании у своего глафорда, денежное или иное вознаграждение получали только в случае наличия военной добычи.

7. […] Второе право выбрать королеву турнира присудили Дунгару — «искусному поединщику в трех схватках, совершенному стрелку из лука и безупречному рыцарю». Дунгар, не глядя по сторонам, объехал ристалище и положил венок к ногам своей матери. Право избирать своих родственниц имели витязи, не достигшие второго совершеннолетия. […]

В Ибернии существовала следующая система возрастной иерархии воина:

Первое неполное совершеннолетие — двенадцать лет. Знатный отрок имел право носить при себе следующие виды боевого оружия: кинжал, охотничий лук и нож, охотничий (боевой) топор (секиру). С этого времени у юноши появлялись обязанности в дружине его отца, опекуна, воспитателя или иного глафорда. Он участвовал в сражении во время защиты осаждаемой крепости, мог стоять в последней линии стрелков в ходе полевой битвы. Заготавливал хворост для костров во время стоянки, охотился, готовил пищу для старших рыцарей.

Первое полное совершеннолетие — четырнадцать лет. Юноша мог вступить в дружину, наравне с другими старшими ратниками, хотя не имел права голоса на военном Совете. С этого возраста воин имел право носить при себе постоянно короткий меч (в Кольтане — гладиус) и принимать участие в любом сражении, в зависимости от воли своего глафорда, в Саарне и Динаде — вступать в брак.

Второе неполное совершеннолетие — шестнадцать лет. С этого времени знатный витязь (тонаред) мог быть посвящен в рыцари и носить все виды оружия, включая двуручный меч; приобретал право голоса на военном Совете и мог командовать небольшими воинскими подразделениями, взять себе в шатер или в дом своего отца невит или жену (для Кольтаны). В Саарне с этого времени молодой хозяин вступал в права наследования части родовой вотчины.

Второе полное совершеннолетие — восемнадцать лет. В зависимости от своих личных возможностей знатный рыцарь (кинетарь) мог возглавлять воинское подразделение до четырехсот ратников. В Кольтане и Сильфане с этого времени богатый человек вступал в права владения недвижимостью.

Третье неполное совершеннолетие — двадцать лет. Знатный рыцарь был обязан иметь собственную дружину и лично подготовить ее для военных действий своего глафорда, содержать и обучать собственных воинов и быть их вождем во время войны.

Третье полное совершеннолетие — двадцать четыре года. С этого возраста рыцарь мог быть избран полководцем союзной дружины.

Глава XIII. О том, как сэр Джон не удержался в одном отряде и был переведен в другой, а также о вторичном явлении конунга Атананга

1. […] — Тогда передай ему: конунг может совершить обряды над телом своего сына, но с условием, что он останется гостить у меня со всеми участниками тризны на правах почетного пленника вплоть до дня нашего выступления. […]

Сразу возникает вопрос, почему конунг сиринов, побывав в гостях у короля Эдана, не мог после этого исполнить свой злой умысел и доложить королю Ирду о составе кольтанского войска?

Отвечаем: во-первых, совершая тризну, он не мог думать о задачах лазутчика — он слишком был убит горем. После исполнения обряда он был приглашен во дворец со своими вассалами и оставался там под охраной как пленник. Но даже, если бы всё исполнялось иначе, Атананг и его домочадцы никогда бы не стали заниматься ведением дел военной кампании сразу после похорон: у ардов и сиринов существует древний обычай — не приступать к заботам бранного поля после совершения большой тризны в течение четырнадцати дней. Исключением является только дело кровной мести.

2. […] Матфей стал рассказывать про свою последнюю поездку в Константинополь и про развлечения, учрежденные молодой царицей Теофано при дворе. […]

Доверять этому хронологическому указанию не имеет смысла. Упоминание о царице читаем именно в Манускрипте АГП. Переписчик (и переводчик на латинский язык), скорее всего, имел в виду жену императора Романа II, армянку по происхождению, знаменитую своей красотой и рыжими волосами (не путать с принцессой Теофано — супругой императора Оттона). Однако в Свитке ССВ, где присутствует данный эпизод, это предложение плохо читается: чернила полустёрты и поновлены сверху другой рукой — готическим курсивом на саарском языке, но латинскими буквами, вместо рунического письма. (В Саарне перешли с рун на латиницу лишь в XI в., в Кольтане этот процесс начался гораздо раньше — уже Кодекс ПМ написан старой латинской транскрипцией имитирующей кольтанский алфавит, принятый вместо рун в V в. — новая латинская транскрипция кольтанского языка также восходит к XI в. Сильфы продолжают использовать руническое письмо до наших дней. Все виды ибернийских рун отражают не буквенное, а слоговое письмо). В этом поновлении и возникает имя царицы «Thfn» — имя дано под титлом. (Саарское титло дает возможность сократить слово: при этом опускаются все гласные буквы). Поскольку и слово «Константинополь», появившееся в Манускрипте АГП дано под титлом и читается, как «Кп1ь», можно предположить, что речь идет не о поездке в Византию, а о поездке в Динаду, в столичный город Кенхаль ко двору царицы Тэхафуин. Поскольку в степной Динаде было три царицы, носящих подобное имя, определенности здесь быть не может. Конечно, исходя из того, что в I главе Моралии присутствует цитата из «Правды короля Инэ», созданной до 726 г., Тэхафуин I отметаем, так как она правила в IV в., но одна из двух других цариц всё же вполне могла упоминаться в Свитке ССВ.

Глава XIV. Рассказывающая о нелегком, хоть кратком, служении Норемдана оруженосцем у Эремхейда Черного

1. […] Норемдан … так увлекся этим делом, что не заметил, как в палатку неслышными шагами вошла дочь Эремхейда — Берегонда Норская […].

Отношения рыцаря с прекрасной Берегондой описаны здесь кратко, хотя переписчик лаплийского извода Книги ТВ (я сам лучше знаком с ее сильфийским изводом из библиотеки Его Величества) уделяет этой теме много внимания и продолжает ее уже в лоне Южной Анитании, описывая события, предшествующие выступлению королевского войска в Полунощною Ардану. Не удержусь, чтобы не привести фрагмент из лаплийского извода, показывающего главного героя глазами других людей:

«Стало смеркаться, но было тепло, и звезды стали возникать на прозрачном небе, смешиваясь с остатками зари. Ива пошел вдоль берега к себе в палатку, но проходя мимо высокого темного шатра с блестящим навершием и красным драконом на штандарте ясно услышал слова лорда Эремхейда Черного, графа Норского:

— Выкинь из головы Норемдана, дочь моя. Это не по тебе жених, и не тот рыцарь, о котором ты должна мечтать.

Потом раздался нежный голос леди Берегонды (витязь удивился, что она находится в палатке отца, а не при дворе в Вияне, где пребывало большинство дам, временно сопровождавших войско в Анитании). Девушка отвечала:

— Мне не понятно твое настроение отец. Чем сэр Джон хуже других знатных юношей из дружины государя?

— Я подыскал тебе жениха и хотел бы, чтобы до начала военных действий ты уже была пристроена. Я вполне могу не вернуться из этого проклятого похода и хотел бы быть уверен, что ты либо замужем за достойным человеком, либо окружена многочисленной родней из его клана в случае его смерти на войне. Ты ведь знаешь: после гибели твоих двоюродных братьев — этих двух инфантильных сопливцев — в северном саарском походе, мы не слишком богаты родственниками.

— Но, отец, ты сам могуществен и богат. Твое наследие может поддержать любого.

— Главное не наследство, а живые люди, которые бы были вокруг тебя. Кроме того, не забывай, — наш манор передается только по мужской линии. Я, конечно, оставлю тебе хорошее приданое, но земли … В общем, я еще подумаю, кому их предложить. После того, как у меня не оказалось ни одного законного сына, дом Далемнор должен угаснуть. Однако, можно вспомнить и о других ветвях клана Кирк — например, Норемкирх или Норемдан. И в том, и другом семействе не мало приятных юношей, которые могли бы снискать благоволение своего троюродного дядюшки.

— Не говори так, отец, мне больно это слышать.

— Коли ты действительно меня немного жалеешь, послушайся меня и выкинь этого Норемдана из головы, поскольку там должны находиться мысли о твоем будущем женихе.

— Объясни, чем он лучше сэра Джона, тогда, возможно, я подумаю о нем, — надменно ответила девушка.

Ива не имел привычки подслушивать, но разговор его так заинтересовал, что он остановился у шатра в непроницаемой тени и не уходил.

— Он лучше Джона во всех отношениях, — продолжал Эремхейд, — но ты пока этого не понимаешь, а узнаешь позже, но тогда уже ничего нельзя будет переиграть, если ты собираешься упрямиться. Тебе хочет сделать предложение сэр Эдвин Таленир из клана Оо — нынешний оруженосец короля.

— Он сам тебе это сказал?

— Не сказал, но скажет — и весьма скоро, о чем я догадываюсь по косвенным признакам. Он тебя никогда не обидит, и ты будешь для него первой и единственной. Ты напрасно смущаешься и достаточно уже взрослая, чтобы хорошенько поразмыслить над собственной судьбой жены и матери. Пойми, Эдвин еще юноша, и когда он возьмет тебя, то будет сразу воспринимать как мать его детей.

— Ты думаешь, Джон в этом отличается от него?

— Очень наивна, если полагаешь обратное. Соблюду некоторые приличия и скажу лишь, что ты будешь, мягко говоря, не первая. Мужчина, потерявший чистоту до брака, потом всю жизнь смотрит на женщин искаженным зрением. Вся жизнь его от этого пойдет набекрень, а он не будет знать, где оступился. Для всякого семья важна — в ней и сила, и продолжение рода, и слава, проходящая через поколения. Тот, кто легкомыслен в юности, бросается то на одну, то на другую, растрачивает себя, чтобы потом остаться в дураках, поскольку главное в отношениях — даже не дела, а то, как выстраиваются твои мысли каждый день. У незнавшего невинного состояния в юности — а тогда и является первое осознание себя, в отличие от детства — ничего не выстраивается, как должно. Можешь почитать сказанное истиной — я говорю из собственного опыта.

— Но разве ты не любил маму, когда она была жива? Никогда не поверю.

— Любить-то, может быть, и любил, но сказать, будто всегда был прав или чист перед нею, не могу.

— Ты так спокойно об этом рассуждаешь! Раньше я ничего подобного не слышала от тебя, отец!

— Еще бы я стал сообщать несовершеннолетней юнице о собственных сомнительных похождениях! Но вернемся к нашим норемданам, о которых я тоже вполне спокойно могу рассудить. Прими к сведению: Джон избалован вниманием девиц, они готовы принадлежать ему раньше, чем он намекнет об этом.

— Но он был со мной сдержан и учтив, даже робок, мне трудно представить всё, о чем ты говоришь.

— Не стану отрицать, что он из хорошей семьи, прекрасно воспитан и имеет некоторые понятия, в противном случае, я бы уже давно был счастливым дедом, обеспеченным миловидным внучонком со взглядом молодого быка.

— Отец, как ты можешь! — воскликнула Берегонда в негодовании.

Наступила продолжительная тишина. Ива переминался с ноги на ногу, но не уходил. На сердце у него стало тяжело. Теплая ночь не приносила прохлады. Где-то стрекотала бессонная цикада, и этот однообразный звук, казалось, увеличивал духоту.

— Успокойся, дочь моя любимая, ненаглядная, — заговорил Эремхейд снова. — Я еще раньше замечал, как тебе нравится Норемдан. Ты так оскорблена, поскольку не знаешь себя, но ты не можешь не походить на своего отца, а он — увы, человек и страстный, и по временам совершенно лишенный чувства меры или самосохранения.

— Понимаю, что ты имеешь в виду, папа. Но меня обижает, когда ты так усмехаешься.

— Я не могу не усмехаться, если говорю о юности, которая, хоть и удалилась от меня на почтительное расстояние, продолжает меня забавлять. Если бы ты видела ту невольницу, которую твой замечательный Норемдан получил в награду в последнем походе, ты бы посмотрела на него и на себя по-другому. Синеглазая брюнетка, белая, как сахар (о прочих достоинствах умолчу) — куда тебе до нее — моей худенькой чернушке! Сэр Джон поиграл с ней неделю и отправил с братом в Атли-Кирк — даже не захотел привезти в Альпи, хотя для этого были все возможности. Я бы никогда не расстался с такой красавицей так быстро. Но твой Норемдан, несмотря на свою крайнюю молодость, уже насмотрелся всего — его так просто не удивишь, не привяжешь к себе.

— Он не мой Норемдан, а общий, — в запальчивости воскликнула леди Берегонда.

— Наконец-то ты поняла его истинное назначение! — усмехнулся Эремхейд. — Пусть он сколько угодно разменивается, благо силушки у него много — надолго хватит, а потом будет, как перекати поле. Но моя дочь не должна быть несчастной, как бы несчастен потом не был тот парень, на которого она положила глаз. Положи глаз на другого — чем тебе не по вкусу Эдвин-оруженосец? Он благообразен, учтив, образован.

— Хоть я не хотела бы больше распространяться про сэра Джона, но он всё равно лучше Эдвина. Этому бесцветному сильфу до него далеко.

— Согласен, Норемдан, конечно, красивый мужчина, но если ты наберешься терпения, то увидишь, что Эдвин Таленир не хуже. Подожди год или два, пока он возмужает. Воины из клана Оо вообще отличаются хорошими пропорциями и гармоничным сложением. Ты сейчас этого не замечаешь — слишком молода и не знаешь, на что смотреть. Правда, у Эдвина никогда не будет такой буйволиной внешности, как у Норемдана, но, поверь мне, истинная красота именно в соразмерности.

— У Джона не буйволиная внешность, — перебила Берегонда, и Иве послышались страстные интонации в ее голосе, — он строен и могуч, подобен Аяксу или Менелаю в юности. Твой Эдвин ему в подметки не годится.

— Пусть будет так, — ответил Эремхейд, смеясь, — хоть я с тобой не согласен. Рассмотри только, — кроме внешних качеств бывают и другие. Не думаю, чтобы он был груб с тобой. Полагаю, дома его научили правилам поведения, но будет ли так дальше, когда ты будешь всецело находиться в его власти? Здесь его жестокий нрав может дать о себе знать.

— С чего ты решил, что он жесток, отец? Он краснел передо мной, как младенец, не смел, иной раз, даже глаз поднять на меня, а говорил с учтивостью, превышающей представление о рыцарском вежестве.

— Не думаю, что его вежливость превышала набор традиционных литературных комбинаций, допустимых в придворном разговоре. Ты видишь в его словах нечто большее, чем он сам подразумевал, поскольку имеешь неполное представление о тех филологических основах, на которых зиждется куртуазная риторика. У Норемдана есть положительный литературный талант: он однажды играл мне на лире и пел. После этого у меня уже не оставалось сомнений в том, что он принес талант кифареда и поэта в жертву мечу и секире. Смущение его естественно: ты имеешь власть над мужчинами, которой трудно противостоять — твоя мать была такой же. Твое же замечание лишь доказывает, что противостоять тебе он и хотел. Поэтому не обольщайся: по собственной воле он никогда не имел желания сблизиться с тобой, поскольку если бы он хотел этого, то, думаю, давно бы преуспел. Я рад, однако, — он не собирался свататься к тебе, о чем мне сам говорил.

— Вы с ним разговаривали об этом? — с волнением спросила девушка.

— А как ты думала? О чем я еще мог с ним беседовать, когда вдруг застал вас вдвоем в своем шатре? Причем Норемдан казался раскаленным, как печка, а ты — блестящей, как кинжал, занесенный для удара. Благо я подоспел вовремя, а то бы парень пал твоей жертвой. Разве только, плоды его жертвенности пришлось бы пожинать нам, а не ему.

Снова последовала пауза. Иве показалось, что Эремхейд залился беззвучным смехом. К его удивлению, потом ему почудился тихий, мелодичный смех Берегонды, мало вязавшийся с общим содержанием беседы.

— Но отец, — промолвила девушка, преодолевая приступ веселости, — я ведь не искала его тогда. Просто пришла к тебе, а Джон в то время недолго служил у тебя оруженосцем. Вот я и застала его в твоем шатре за ремонтом какой-то безнадежной кольчуги, которую ты всучил ему, видимо, чтобы поиздеваться.

— Еще бы ты его искала.

— Но ты на это беспрестанно намекаешь!

— Должен же я на что-то намекать, если разговариваю со взрослой дочерью о ее замужестве. Чем больше ты стараешься понравиться одному, тем быстрее ты понравишься другому, самой тебе выбирать по собственному нраву ни к чему — вдруг ошибешься — придись только по нраву некоторым, и у тебя впоследствии не будет затруднения с тем, чтобы понравиться. Но самой тебе пусть приглянется юноша нравственный во всех отношениях, и пусть мое нравоучение научит тебя не тратить собственные способности нравиться впустую.

Берегонда снова засмеялась.

— Тебя толком не поймешь, — сказала она, — ты стараешься меня запутать, лишь бы вышло по-твоему!

— А как ты думала? — проговорил Эремхейд, и, как можно было догадаться, поцеловал дочь. — Должен же я немного поморочить голову Берегонде Далемнор, с которой я весьма скоро должен буду расстаться — у меня просто не будет потом такой возможности, поскольку она сама потом будет морочить голову сэру Эдвину, известному своим покладистым нравом.

— Джон, по-твоему, не покладист?

— Единственно, перед кем он тише воды, ниже травы — это государь. На счет остальных — есть сомнения. Например, во время битвы с ардами в последнем саарском походе он один, не моргнув глазом, положил на месте сорок восемь человек — полный состав одного корабля. Один. Ты себе можешь это представить?

— Нет, так не бывает, — ответила Берегонда, и в ее голосе звучал ужас.

— Оказывается, бывает. Этот Норемдан, вероятно, эри, как и некоторые знаменитые воины из клана Кирк. Король Эленгейм Буйный был эри, Ива Двоехвост из их рода. Даже нынешний саарский конунг Галахард Норемкирх, с которым Джон состоит в родстве, имеет некоторые признаки такого воина. Ты знаешь, кто такой эри?

— Да, кажется, на старо-кольтанском языке это какой-то неумолимый ратник.

— Не какой-то неумолимой ратник, а воин, одержимый на поле брани настоящим безумием, неистовством крови. Вдумайся в это, детка.

Последовала томительная тишина.

— Я не знала этого, — с расстановкой промолвила Берегонда.

— Предположим, сражение не в счет. Но я один раз был свидетелем его гнева и хозяйской расправы над эсквайром, принадлежавшим другому рыцарю. Видимо, тот отдал своего оруженосца ему на растерзание за какую-то провинность перед ними обоими. Я точно не знаю. Но поверь мне, зрелище было не для слабонервных.

Девушка ничего не ответила, и снова воцарилось молчание. Норемдан вспомнил этот случай в Альпи, когда оруженосец сэра Энитумбура крупно подвел и его самого, и своего хозяина, потому что вообще отличался рассеянностью. Энитумбур был так расстроен, что не разговаривал со своим служителем месяц и хотел выгнать его. До этого же Ива, не без благословения раздосадованного рыцаря, устроил несчастному парню на заднем дворе грандиозную разборку. Теперь он понимал, что лорд Эремхейд мог случайно увидеть их из окон оружейной. Иве стало не по себе от этого воспоминания, он почувствовал себя несчастным.

— Пьяница тебе тоже ни к чему. Вспомни, как мучилась твоя мать. Эдвин, между прочим, очень воздержан.

— Мама говорила мне, что ты страдаешь душой, и тебя борет уныние, поэтому иногда бываешь во хмелю. Она приходила к тебе, когда ты лежал без чувств, и просто смотрела, — ведь ты прогонял ее от себя.

— Ну, ты меня удивила! Коли так, твоя мать — святая женщина.

— Да, она подводила меня к тебе и учила, как следует за тобой ухаживать: поправлять изголовье, расшнуровывать наручи и отирать тебе чело прохладной водой и следить, чтобы оруженосец снял с тебя обувь и проветрил горницу довольно, но не выхолаживал комнату, потому что у тебя простужливая грудь. Она показывала, когда можно уже закрывать под у печи, чтобы не было угара, но оставалось тепло.

— Лапушка моя, без ножа зарезала! — проговорил Эремхейд дочери с горечью и мучением в самом корне голоса. Ива никогда раньше не слышал у него таких интонаций, поскольку знал только его желчную грубость.

— И мама говорила, — продолжала Берегонда, — «Не вздумай осуждать папу, девочка, он слишком горяч для обычной жизни — она его выталкивает и плохо принимает, поэтому он не находит себе места».

— Ишь ты, как она, выводила, — мрачно усмехнулся граф, — и что же — ты не осуждала отца?

Девушка ответила не сразу, но потом прошептала:

— Не знаю.

— Вот, это я и имел в виду! Ты своим внутренним складом больше похожа на меня, а не на мать. Ты не сможешь столько терпеть, сколько могла она, поэтому Норемдан тебе не подходит.

— Ведь он не бражничает столько, сколько ты, — неуверенно промолвила юная графиня.

— Откуда ты знаешь? Он, между прочим, потомственный пьяница. Если бы ты знала, как в молодости пил его отец — тан Эгехарт, когда жил при дворе у Эдана, ты бы не сомневалась в его возможностях на этот счет».

2. […] — Позвольте мне вам помочь, ваша светлость (tan melida, саарск.), — сказал он сдержанно, протягивая ему руку. […]

Обращения к высокопоставленным особам здесь и далее даны в виде позднейшей интерпретации в Манускрипте АГП. В первоисточниках — Свитке ССВ и Кодексе ПМ, естественно, нет ничего подобного, хотя следует признать, что законы придворного вежества, впрочем, как и вежливость, принятая в семейной иерархии, в саарском языке разработана более чем прекрасно. Все оттенки этикетных формул и величаний с саарского передать нет никакой возможности. Вот некоторые из них.

Для обращения к конунгу или королю — правителю суверенной области, страны, или государственного (племенного) союза — обычно используется словосочетание «шена laviko galatom», букв. — «мой сладкий (милостивый) податель хлеба», или «тепа regadulb teravinarb» — букв, «мой господин правых путей». В дальнейшем в Манускрипте АГП переводится как «ваше величество» или «мой король». Для близкого родственника короля (племянника, сына, зятя, брата — Великого принца или Великого герцога (князя)) — «kerd (d)a me(na) viero» — «сердце моего короля», или сокращенно — «kerdamevierb» (кердамевер — в литературном переводе — «ваше высочество»). Для правителя крупной зависимой области, земли, удела, герцогства, княжества, великого графства — «tan melida» (то есть «светлый тан (князь, герцог»), В литературном переводе — «ваша светлость». Обращение «ваша милость» для знатных рыцарей (невладетельного графа, барона) соответствует саарскому «laviko sier» и кольтанскому «milavingi sir». См. комментарий XII, 5.

Для обращения к отцу — «тепа gero» («мой господин»), в обыденной речи сокращается до «тего». Слово регадул (см. выше), также переводится с саарского как «господин», однако, по своему происхождению оно архаичнее и в современном языке используется только как обращение к королю. Для обращения к старшему брату — «о vilko Нага», в разговорной речи иногда встречается сокращенное «vilko» (букв. — «высокого благодетеля», то есть «имеющий отношение, принадлежащий высокому благодетелю» (отцу)).

3. […] Норемдан с присущей ему в некоторых случаях грубостью и, вместе с тем, бережной ловкостью снял со сварливого рыцаря сапоги и оружие. Подобная манера заботы способствовала впечатлению полнейшей надежности, которой не к лицу разночтения. […]

Одевание и раздевание глафорда его благородным генитом является традиционным указанием на статус слуги как наиболее близкого знатному рыцарю (помогать с убранством мог и раб, но в объяснении аристократических статусных отношений в настоящем случае это не учитывается). Подобное допустимо было для первого эсквайра или старшего оруженосца. То, что сэр Джон обычно не позволяет оруженосцу Хвёльви одевать себя, показывает, что он не считает юношу до конца слугой и не включает его в круг своих домочадцев, или присных. Эремхейд принимает услуги Норемдана не только потому, что не может оказать сопротивления, но также, поскольку состоит с ним в родстве и благоволит к нему.

Ср.:

[…] Хотя он обычно одевался сам, в этот день он в рассеянности позволил Хвёльви помогать ему и долго не мог попасть в рукава нового дублета, сделанного в честь торжественного случая сердобольным ризничим. […] (XII)

[…] Конечно, если бы Хвёльви являлся его младшим братом или одним из домочадцев, Норемдан бы применил убеждающие средства. В нем было очень развито чувство собственника в отношении тех, кому он мог покровительствовать, а то, что он считал своим, должно было принадлежать ему вполне: он не мог бы допустить здесь непонимания. Но маленький оруженосец казался человеком из другого мира, и мир этот был слишком не похож на тот, к которому себя относил сэр Джон. […] (XIII)

В кольтанском и саарском эпосе мотив снаряжения рыцаря его оруженосцем, когда слуга подает своему глафорду одежду и оружие, является традиционным и встречается в большинстве сказаний, посвященных великим битвам и их героям.

Например, в оэде Инны Ватуморского «О непобедимом Вилфреде» есть шутливое переложение фольклорного прототипа сцены, когда оруженосец Вилфреда не может найти вещей своего господина.

«— Подай мне, милый, оружье мое

И все причитающиеся рыцарю одеяния:

Ибо должен я настигнуть великана живьем,

И принудить нечестивого к покаянию.

— Готов исполнять я приказ, господин,

Но не вижу, покамест, рубашки вашей,

Наверное, затерялась она средь гардин

Или вовсе порвалась во вчерашнем бою рукопашном.

— Что слышу, негодник? Тащи что-нибудь —

Хотя бы ветоши кусок добротный,

Чтобы мог его постелить я на грудь,

А сверху броню надеть плотно.

— Броня затерялась, о мой господин

И рыцарской доблести цвет нетленный,

Застряла она, видать, меж перин,

Когда к даме сердца ходили вы прошлым летом.

— Кольчугу тогда подай, бездельник,

Видел ее вчера у тебя в алькове,

А с нею наручи и дорожный пыльник,

Повешенный вместе с плащом моим на заборе.

— Пыльник погрызли собаки, милорд,

Могу предложить лишь плащ и кольчугу,

А что до наручей — левый пошел в расход,

Когда в нем вы изволили жарить севрюгу.

— Давай хоть правый, о, юный наглец,

Забывший о достоинстве своего господина,

Да еще загляни в резной поставец —

Лежит там перчать на меху соболином.

— Перчатку ту моль истребила в прах,

Возьмите лучше кистень из мочалы,

Ведь сплел его ваш стремянной Муирдах,

В подарок вам к юбилею …» и т. д.

Этот же мотив может приобретать в рыцарской поэзии трагический оттенок, как в плаче оруженосца из песни «О короле Эдане», принадлежащей диндскому анониму — по происхождению арду, известному также как Ард Язычник из Виса:

«Черные лебеди, черные
Сели на снег, на снег.
Выросли травы сорные,
Устлав крутой берег.
Горькая, горькая соль в огне
Все очи выела,
Чтобы не видеть мне
Белого инея.
Я растерял весь свой янтарь —
На белый снег уронил.
Где ты, где ты, мой государь,
Тело свое изранил?
Где оставил коня вороного?
Где ты сам, где ты?
Не слышать тебе слова, слова,
Не видеть тебе света.
Где заблудилась душа твоя —
В ветвях ли красных сосен?
Или ходит, с ветром воя
На белом утесе?
Я ли омою тело твое
В реке бледноструйной, талой?
Мне ли расчесывать кудри мертвые
Гребнем усталым?
Мне ли тебя наряжать шелком
Огненным, красным, алым?
Мне ли в ладью тебя класть с колоколом
Запоздалым, впалым.
Я руки свои потерял где-то,
Крылья мои черные, черные.
Льется мой плач по рекам
Звенеть обреченный.

Глава XV. В которой описываются последние приготовления к отправлению в северный саарский поход против ардов и где конунг Атананг появляется в третий раз

1. […] Рыцарские кони должны были путешествовать в огромной ладье с высокими бортами. […]

Длинные весельные лодки особой конструкции, принятые у кольтан, в основном, для ведения торговли и транспортировки осадных машин в военное время, называются паладоны. Секрет их устройства не известен ни в Саарне, ни в Сильфане. Главным их достоинством является редкая грузоподъемность при возможности развивать значительную скорость в море.

2. […] Вдруг сэр Джон увидел в воздухе на расстоянии арбалетного выстрела небольшой отряд вооруженных сиринов. В центре на фоне траурных плащей сверкало белое оперение Атананга. Он держал в лапе короткий меч. Рядом летел его сын также с мечом, и несколько рыцарей с секирами. Они приближались к замку с сокрушительной быстротой. «Вот и конец», — подумал Ива. […]

Атананг приступает к исполнению кровной мести, несмотря на то что срок тризны по его старшему сыну еще не «перешел за зенит», как принято говорить в Полунощной Ардане. См. Ком. XIII, I[10].

XVI. На следующее утро над замком загудели боевые трубы и рога. Сэр Джон проснулся раньше этого сигнала, но когда услышал призывный звук рога, почувствовал, что сердце его трепещет в ожидании будущего, жаждет воинской славы, радуется возможности подвига. Он надел кожаный доспех и короткий меч, и они с Хвёльви спустились на пристань. Они должны были идти на корабле Бармальдана, над которым подняли белый штандарт короля, расшитый золотом. Это значило, что Эдан отправляется на этом же судне. Джон, опасаясь, чтобы его не попросили пересесть в ладью к Галахарду, поднялся на корабль и сел на весла. Гребцов часто не хватало, а ему нравилось пребывать на корабле не просто в виде путешественника, но быть полезным. В ограниченном пространстве он уставал от бездействия больше, чем от тяжелой работы. Ладья была очень просторной — саарского образца. Кроме вёсел, использовали большой прямоугольный парус с изображением оленя — гербового знака Бармальдана.

Норемдан занял место ближе к корме, поскольку увидел, что Эдвин- оруженосец устанавливает там небольшой полотняный навес для короля. Джон подумал, что сам он будет грести, сидя спиной к носовой части, и сможет видеть государя в его палатке. Всё произошло так, как и предполагалось: его никто не попросил сдвинуться, поскольку гребцов не хватало. Когда Бармальдан увидел его сидящим на веслах, он приказал некоторым рыцарям из своего отряда занять пустые скамьи у бортов, указывая на сэра Джона, как на верный пример. На носу теснились сильфийский стрелки из отряда Красного Льва. Они не умели грести и едва ли не в первый раз отправлялись в море. Арбалетчики с опаской поглядывали на своего юного воеводу и Бармальдана, видимо, боясь, что их посадят на весла. При этом они хотели выдержать характер и шумно беседовали между собой, делая вид, будто ко всему равнодушны. Когда в ладью вошел Эдан, они стихли и расселись на своих плащах, разглядывая короля во все глаза. Государь устроился на корме на приготовленном для него месте. Рядом расположились его двоюродные братья — Эдгар и Эдвард. Эдвин Рыжебородый предпочел остаться с сэром Медемондом и его развеселой дружиной, состоявшей, преимущественно, из буйных диндов.

Ладья Медемонда должна была идти перед королевским стругом, и Норемдану было видно с его места, что медемондовы внучата облепили мачту и раскачиваются на такелажных концах. Один из усатых диндских воинов, огромного роста и сурового вида, принялся снимать сорванцов с мачты. Те в испуге побежали в разные стороны, спотыкаясь о канаты и пролезая под веслами и руками гребцов.

— Медемонд, уйми свою младшую дружину, — смеясь, воскликнул Эдвин Рыжебородый и поймал одного из беглецов за поясок.

Князь Медемонд в этот момент поднимался на корабль. Завидев деда, внучата устремились к нему. Двое залезли под дедовский щит. Это был настоящий богатырский топороуловитель, стоявший у левого борта. Парнишка, пойманный братом короля, не пытался вырываться, но с надеждой смотрел на Медемонда, который, строго покачав головой, сказал, обращаясь к Эдвину и суровому воину, державшему за шиворот четвертого внучонка:

— Прошу простить меня и моих шалунов, дорогие сэры, но будьте снисходительны к их юности и верните деду его сокровище. — С этими словами он тяжело опустился на корму.

За королевским стругом шла ладья Галахарда с изображением черного дракона на парусе. Брат сэра Джона не плыл с ними, потому что ему было приказано присоединиться к отряду Аманда и идти на северную стрелку Саарского полуострова по суше. Незадолго до отплытия, в королевский струг поднялся отец Дормидонт. Он нес с собой два больших свертка. В одном находилась походная церковь, в другом — принадлежности лазарета.

На берегу начался напутственный молебен. Несколько пресвитеров служили одновременно у причала и на самих кораблях. Ратники, толпившиеся у причала, сняли шлемы и преклонили колени, установив мечи рукоятью вверх. На стругах все поднялись со своих мест и слушали молебен, стоя, или на коленях. Взгляд сэра Джона упал на Эдилда Волкодава, который высился у правого борта. Лицо его было строго и серьезно. Он медленно крестился, не глядя по сторонам. Рядом с ним находился Тесло, рассматривавший что-то на берегу. Джон увидел невдалеке от коленопреклоненных воинов высокую рыжую девушку, которая так долго обнимала Эдилда накануне, и ослепительную блондинку с кельтской внешностью, утиравшую слезы длинным рукавом. Рыжая не плакала, но пристально смотрела на Эдилда; тот, однако, стоял, потупившись и, не поднимая головы, продолжал молиться.

Отец Дормидонт произнес заключительные напутствия после краткой службы, и воины стали подходить к нему, чтобы приложиться ко кресту. Дормидонт кропил всех святой водой и благословлял каждого на ратный труд. Норемдан дождался своей очереди и тоже подошел под благословение по доскам колеблющейся ладьи. Ему снова вспомнился отец — так ясно, будто он стоял здесь рядом, совершенно знакомый, но совершенно далекий. Джон поцеловал крест и руку пресвитера, при этом Дормидонт окропил его таким количеством святой воды, что он потом выглядел, как человек, искупавшийся в одежде.

Все сели по местам, и, по возгласу тана, весла одновременно ушли под воду. В ладье Галахарда запели боевую песню клана Кирк на саарском языке. Пение подхватили витязи Бармальдана. Это была старая песня, хорошо известная Иве с детства. Он слышал ее в дружине отца много раз, но совершенно особенно она звучала перед одним тяжелым походом, после которого тан Эгехарт вернулся раненый и нравственно истребленный. Когда суда оторвались от берега, стали видны другие корабли; среди них выделялся черный струг, напоминающий варяжский драккар. На его парусе реял красный дракон — гербовой символ графов Норских. Эремхейда на борту не было видно. Далее скользили стройные ладьи Эреодульфа. Корабли миновали северо-западную оконечность замка. Скоро стены Альпи скрылись из вида. Развернули паруса, поскольку дул попутный ветер. Саарские струги шли легко. Они летели, словно птицы, движимые двойной силой ветра и вёсел. Пронеслись мимо скалистых фьордов земли Нор и пошли вдоль пустынных лесистых берегов. Было решено не уходить далеко в море, но кратчайшим путем добраться до стрелки Саарского полуострова, поэтому двигались почти всё время в виду береговой линии. В полдень ладьи проскользнули мимо острова Оссолон. Дуплистые скалы выглядели опустевшими. Исчезли сирины, исчезло их крылатое войско.

Эдилд предложил другу сменить его на веслах. Охотно Норемдан согласился и уступил ему место на скамье, а сам расположился рядом с Тесло в нескольких ярдах от мачты. Под навесом государь играл в шахматы с лордом Меленхеймом, состоявшим при короле в должности секретаря. Норемдан хотел бы, чтобы Хвёльви сидел на корме со своим дядей Эдвином-оруженосцем, но мальчик желал сделать что-нибудь, если не героическое, то полезное. Сначала он просил сэра Джона дать ему весло. Потом, когда он не смог его поднять больше трех раз, он принялся помогать с парусом и рулем и так всем надоел, что государь, утомленный его мельканием сказал:

— Норемдан, уйми своего эсквайра. Его мельтешение вызывает у лорда Эдгара морскую болезнь.

Действительно, брат короля лежал на дне ладьи, завернувшись в плащ, в то время как Хвёльви, озабоченный и деловой, постоянно ходил мимо, перешагивая через него.

— Хвёльви, подойди сюда, позанимаешься со мной латынью, — окликнул его Джон.

Рыцарь не мог придумать ничего лучшего. Хотя ему совсем не хотелось этого, он боялся вызвать неудовольствие государя и, когда Хвёльви приблизился, посадил его рядом с собой у мачты и не отпускал до заката. Сначала он велел почитать ему из Дионисия Ареопагита, которого они взяли с собой в поход вместе с романом об Александре Македонском. Потом просил задавать вопросы по тексту, и старательно на них отвечал. Морская качка и вечернее солнце совершенно не располагали к таким занятиям. Однако Норемдан крепился: он пересказывал части текста и требовал, чтобы Хвёльви выправлял ошибки. Оруженосец воспринял всё это очень серьезно и строго ратовал за совершенство ответов. Он сурово укорял сэра Джона, когда слышал одни и те же неправильности, чем очень развеселил короля и его братьев. Они оставили свои занятия и слушали этот необычный урок. Тесло не выдержал такого напряжения и ушел перекинуться в кости с сильфийскими стрелками на нос. Измученный до крайности рыцарь решил употребить последнее средство, и они перешли к спряжению глаголов. Каждый по очереди называл латинский глагол, а другой должен был произнести всю таблицу спряжений для определенного времени. К концу дня все симпатии зрителей были на стороне терпеливого сэра Джона. Когда отрок сделал несколько ошибок в сложном прошедшем времени, государь исправил его к немалому удовольствию лорда Меленхейма и Эдвина — дяди Хвёльви. Наконец, к мачте решительно подошел отец Дормидонт и сказал маленькому оруженосцу:

— Довольно, дитя мое, ты уже достаточно сделал. Но было бы гораздо лучше, если бы ты с самого начала послушался своего господина, сел бы на корме с дядей и никому не мешал. — Потом он добавил, обращаясь к снисходительному рыцарю: — Сэр Джон, почему вы его не наказываете?

— Да, интересно, почему? — вступил в разговор Эдвин-оруженосец. — Ты так его избалуешь, что после возвращения отец его не узнает.

— Он мне кажется слишком маленьким, — ответил Норемдан смущенно, — я не воспитатель, и мне понятно только одно наказание — битьё, но я не могу поднять на него руку.

Услышав такой ответ, Хвёльви покраснел до корней волос, перебрался на корму к своему дяде и до конца дня не проронил ни слова. Сэр Джон снова сел на весла и сразу почувствовал, что отдыхает. Море было совершенно спокойным, ветер прекратился, и парус свернули. Последние лучи заходящего солнца окрашивали блестящую поверхность волн в розовый цвет. Казалось, что от воды идет тепло. Она обволакивала корабль, как шелк, и Норемдан с наслаждением отдался сильным и слаженным движениям гребцов. Он совершенно не чувствовал утомления и продолжал грести до наступления темноты. Король всё время находился в своей палатке и, возможно, под впечатлением затяжного латинского урока стал читать. У него было необычное дорожное приспособление в виде слюдяного ларца с лампадой и закрепленным внутри маленьким свитком, который поворачивался при помощи особой ручки, приделанной снаружи. Эта светящаяся шкатулка позволяла читать под дождем и среди морских брызг. Когда всё погрузилось в полумрак, в палатке Эдана светился чудесный ларец, и в нем с тихим скрипом поворачивались строки латинской поэзии.

С наступлением ночи гребцы легли на дно ладьи, завернувшись в плащи. Над кораблем раскрылось бездонное августовское небо, густо покрытое звездами. Вниз к поверхности моря то и дело соскальзывали падающие метеоры. Джон смотрел на это небо и на трепещущий огонек на корме и, покачиваясь на волнах, думал про свое счастье и легкое согласие с возможной смертью, поскольку ему казалось, что лучшего в его жизни не будет. Но он не мог знать своей жизни и поэтому ошибался.

Они довольно спокойно провели несколько дней в море в виду берегов. Иногда сходили на сушу, разводили костры и охотились. На восьмой день плавания вдали показалась изрезанная береговая линия Саарского полуострова. Как только они с наступлением вечера вошли в его воды, погода резко испортилась. Пошел дождь, ветер усилился. Корабли стали отрываться от своей линии и уносились в открытое море. Идти близко к берегу было невозможно, поскольку полуостров славился своими подводными скалами. Паруса свернули, весла подняли. Все легли на дно ладьи и ждали рассвета. Струг Бармальдана бросало, как сухой осенний лист, попавший в водоворот. Волны поднимались, как стены, и гребень каждой волны срывался в ладью, которая стала наполняться водой. Когда струг попадал в глубокую водяную воронку, падая с высоты, словно хищная птица на добычу, казалось, что это происходит в последний раз. Сильфийские стрелки были охвачены паникой, но сначала не захотели этого показать. Норемдан неоднократно и в детстве, и в юности переносил бурю на море, поэтому он привязал себя к борту, как и другие саары, и невозмутимо ждал окончания непогоды. Хвёльви с кормы перебрался к нему. Несколько дней у них были довольно натянутые отношения, но ярость шторма была настолько устрашающей, что оруженосец, видимо, не считая своего дядю достаточно надежной защитой, подполз к сэру Джону, захлебываясь от срывающейся в лодку пены. Сильфы вообще — неважные моряки, а Эдвин никогда не ходил в море до похода. Его трепет передался племяннику, поэтому Хвёльви дрожал от страха и холода. Норемдан привязал оруженосца к своему поясу и, прикрыв его своим плащом, сказал:

— Это только с виду кажется страшно, но такие небольшие и легкие суда, как это, может носиться по волнам сколько угодно без малейшего вреда. Потерпи немного, а к утру, может быть, распогодится.

— Но здесь кругом вода, — сказал Хвёльви тонким голосом из-под руки сэра Джона, — лодка наполнится, и мы утонем.

— Ну, нет, эта вода — ничто. Ее еще довольно мало. Может быть, к рассвету, как ни лень, все-таки придется встать и вычерпывать, но сейчас до этого еще далеко. Попробуй заснуть, — безмятежно добавил Норемдан, подавляя зевоту. Эти слова и, главное, их интонация немного успокоили маленького оруженосца, он уцепился за ремни, которые стягивали кожаный доспех его рыцаря, и закрыл глаза. Немного пригревшись, он стал засыпать.

Незадолго до рассвета сэра Джона разбудил галдеж сильфов. Несколько человек доползли до королевской палатки и чего-то требовали. Поскольку они формально относились к тому подразделению, которым Джон командовал, он решил узнать, в чем дело. Он плотнее завернул спящего Хвёльви в свой плащ и, привязав его к скамье, пошел на корму, держась за такелажные концы. На дне струга было немало воды, хотя, по мнению Норемдана, ее могло быть и больше. Корма постоянно взлетала вверх, когда нос зарывался в волны. Эдан тихо сидел в своей палатке, обвязанный пеньковыми веревками крест-накрест (так его устроил заботливый Бармальдан), и читал свой свиток, поворачивая его в светящемся ларце. Эта картина вселяла такое внутреннее умиротворение, что сэр Джон удивился, как, глядя на это, встревоженные сильфы не успокоятся.

— В чем дело, ребята? — прокричал он сквозь ветер.

— Мы погибаем! — воскликнули сильфы почти одновременно в несколько голосов. — Пусть король прикажет начальникам и гребцам что-нибудь делать! Мы все умрем и не увидим больше ни саарского берега, ни какой-нибудь другой суши!

— Замолчите и разойдитесь, — возмутился саарский рыцарь, — тан Бармальдан следит за рулем, с рассветом начнем вычерпывать воду. Что еще надо делать?

Несколько пристыженные этим спокойным ответом, стрелки замолчали, но не уходили, возможно, опасаясь вторично ползти через накатывающиеся волны к носу, который, к тому же, всё время уходил под воду, а потом взлетал вверх почти вертикально.

— На носу не так уютно, — снисходительно заметил Джон. — Можете передвинуться к мачте — там меньше качает.

В этот момент Эдан поднял свои глаза от книги и с участием посмотрел на испуганных сильфов.

— Вы беспокоите государя, — с тревогой проговорил Норемдан, — передвиньтесь отсюда к центру судна.

— Нет, Ива, не прогоняй их. Они, пожалуй, правы, и подобная буря, устроенная этими неугомонными литулъдами — ты знаешь, о ком я говорю — совершенно неуместна. Я попробую переговорить с ними. Попроси Бармальдана отвязать меня и помочь подняться.

Ива знал, что литульды — один из эфемерных народов саарского полуострова, которыми вообще славилась северная оконечность страны. Они обитали в ветре и дожде и часто требовали дани от корабельщиков.

Бармальдан сидел на корме у руля и следил, чтобы струг не вставал поперек волны. Услышав приказ Эдана, он передал руль своему помощнику и подошел к государю.

— Дорогой Бармальдан, — промолвил король, — как ни прискорбно это заметить (тем более, не хотел бы расточать упреки в адрес вашей благословенной родины), но приближение к Саарскому полуострову традиционно приносит нам неприятности.

— Что поделаешь, сир, — простодушно развел тан руками, — не знаю, как и поступить.

— Конунг Галахард мог бы лучше следить за нравственным обликом не только своих реальных, но и эфемерных народов.

— Боюсь, государь, что у них нет никакого нравственного облика, — ответил воевода, развязывая веревки, которыми Эдан был прикреплен к кораблю. — Это совершенно дикие и невежественные народы, чуждые здравого смысла и склонные к идолослужению, — равномерно проговорил он и поднял короля на ноги.

Эдан встал лицом к ветру и обратился к буре неожиданно могучим и страшным гласом:

— О, неуёмный конунг дождя Веникундус,

Что мятежно дышишь ты на просторе моря?

Отчего разметал мои корабли, как щепы?

Чем не угоден тебе я — король Ибернийский?

Может быть, вой мои тебя оскорбили

Смехом бессмысленным и непотребной бранью?

Может быть, ход кораблей боевых чрезмерно тревожил

Влажную грудь твоей снохи Меримейды?

Но, если ты хочешь с меня — своего владыки

Дани потребовать, то — постыдись, нечестивый.

Я ли не твой государь, ни законный Иберны наследник,

Грозных саар покровитель, покров легкомысленных сильфов,

Я ль не король над бестрепетным племенем диндов —

Эдан Садовник из рода вещего Альпи?

Сам покорись, пока еще я не в гневе,

С тобой говорю не как со строптивым слугою,

Но словно бы равными были мы по рожденью,

Как будто и сам ты король, подобный мне повелитель.

Эдан смолк, и буря мгновенно утихла. Корабль упал на волну и застыл в ней, слегка покачнувшись. Сквозь утреннюю дымку стал виден черный струг Эремхейда — и Медемонда корабль, утративший парус. Дождь продолжал идти, и вдруг из прозрачного ливня — к Эдану вышел с поклоном сам Веникундус. Он на тумане стоял, подобный прибрежному рифу, космы волнистой брады закинув за плечи.

— О, государь великой Иберны кольтанов,

Эдан Садовник из рода вещего Альпи,

Я не хотел бы тебя — драгоценного гостя —

Чем-то обидеть или устроить препону.

Но с древнейших времён при подходе к Саарне

Стругов военных, блюдётся сей скромный обычай:

Самый юнейший из витязей грозной дружины

Должен вступить на остров Вёлоктус средь моря —

Там принесут его в жертву богам Океана

Верные слуги мои — дети дождя и ветра.

Ты не можешь презреть обычая предков.

Выдай нам ратника юна, благообразна —

С честью воспримет он смерть, увитый цветами,

Имя его с восторгом прославят Литульды.

— Бармальдан, по-моему, это беспрецедентная наглость. Я ожидал чего-то подобного, но это переходит всякие границы, — воскликнул король, обращаясь к тану.

Прекращение качки разбудило всех воинов. Многие встали на ноги, а гребцы сидели на своих местах, прислушиваясь к разговору.

— Я вижу подходящего юношу, — как не в чём ни бывало, сказал Веникундус и, подхватив Хвёльви под мышку, хотел скрыться. При этом сэр Джон, зная кое-что об обычаях литульдов, с самого начала заподозрил возможность такого исхода. Он попытался отнять у конунга дождей своего оруженосца, но был поднят в воздух, и скрылся из глаз своих товарищей в мокром тумане.

Они с Хвёльви пролетели над успокоенным морем. Внизу сквозь прозрачную, как кристалл, воду были видны подводные рифы Саарны. Покрытые пурпурными водорослями, они привлекали стайки оранжевых рыбок. Летуны миновали полосу полумертвых сиреневых медуз, принесенных ураганом из южных морей, и опустились на небольшой остров Вёлоктус, выступавший из воды, как зеленый конус. Это был природный алтарь в виде травянистого холма, в котором литульды обычно хоронили своих родичей. По периметру лежали круглые голыши почти правильной формы. Едва пленники коснулись земли, их окружили дети дождя с цветами в руках.

— Добро пожаловать на наш святой остров, — сказали они, простирая свои водянистые руки к Хвёльви. Сэр Джон выхватил меч и ранил нескольких литульдов.

Тогда из их среды выступили витязи дождя. Их было двое. Один — в ледяных латах — размахивал прозрачной секирой. У другого в руках звенела сеть, сотканная из града и обвивавшая трезубец. Ива вступил в битву, закрывая от них своего оруженосца. Он выбил двуострую секиру из рук первого воина. В это время второй рыцарь набросил на него ледяную сеть. Однако Ива был так горяч, что сеть таяла на нем, хотя обновлялась и набрасывалась на него семь раз.

— Ничтожные воины, не умеющие справиться с единственным молодым ратником Эдана! — в гневе вскричал Веникундус и схватил Иву снежной лапой за селезёнку. От боли Ива упал на одно колено, и отроки конунга связали ему руки сыромятными ремнями. Он увидел, что Хвёльви повели к белому камню на вершине холма. Это был легендарный камень Алатырь, посвященный божеству Океана как прародителю вечности. Хвёльви, привязанный к камню, казался спокойным — и не являл ни лицом, ни осанкой печали и страха. Пышно увитый цветами, увенчан венком серебристым, прямо стоял пред врагами с лицом неподвижным.

В это время Ива заметил, что среди участников ритуала не было женщин. Это навело его на одно старое воспоминание. Жители деревни Атли, которая принадлежала его отцу, иногда соблюдали свои старинные обычаи. Наиболее чудовищный из них включал человеческое жертвоприношение, призванное обеспечить дождь во время засухи. Отец сурово преследовал тех, кто придерживался этих языческих традиций. Все подобные обряды были обращены к литульдам как детям дождя и предполагали заклание молодого отрока на засеянном или выколосившемся поле. Женщины к участию в жертвоприношении не допускались. Однажды отец застал своих крестьян на поле во время совершения этого обряда. У них в деревне он назывался Вирута — по старо-саарски «трапеза мужей». Тан Эгехарт разогнал всё собрание со страшными проклятиями и угрозами. Шаман и его семья вместе с дальними родичами были изгнаны из деревни без права поселения в землях княжества Норемдан. Эта последняя мера обрекала этих людей на нищенство и голодную смерть, потому что подвергнутых остракизму везде в Саарне считали дурным предзнаменованием и им нигде не давали приюта. После изгнания нечестивцев летняя засуха продлилась еще около недели. Это буквально подняло весь округ против тана. Но Эгехарт был человеком бесстрашным. Он твердо держался христианства и не собирался терпеть у себя в маноре языческих обычаев[11]. Тан появился в деревне Атли с пресвитером, женой и сыновьями, желая этим показать, что не боится мятежников, и принялся объяснять, что литульды — простой эфемерный народ саарского происхождения, от которых ничего не может зависеть, а дождя следует просить только у Творца неба и земли Единого Бога. После этого был совершен христианский молебен о ниспослании дождя. Вечером того же дня разразилась гроза, и большие ливни прошли четыре раза над Норемданом.

Ива подумал, что, возможно, у литульдов тоже есть табу в исполнении языческого обряда, поэтому он обратился к конунгу со словами:

— Внемли мне, о, конунг великих дождей Веникундус,

Хочу оградить я тебя от досадной ошибки:

Захвачен тобою не воин, но юная дева —

Сестрёнка моя — сероглазая Хвёльви.

Со мною послала ее на воинственном судне

Ее сердобольная мать — отца моего одалиска.

Со мною отправлена Хвёльви надежно в дорогу —

Хотела в Саарне она посетить нашу тётку.

Чтоб легче ей было средь гордой дружины проехать,

Надел на нее я доспех и с оружием пояс.

Но знай, коль обряд столь высокий замыслил исполнить,

Не должен ты быть опрометчивым или поспешным:

Достойную жертву найти потрудись ты сначала.

Сестрица моя, хоть юна и прекрасна собою,

Не может сравняться с бойцом из военной дружины.

Ее поскорей посади в одинокую лодку

И прочь оттолкни, чтобы был твой алтарь беспорочен.

Меня принеси ты в жертву богам Океана,

Поскольку всех воев в дружине моей я моложе.

— Говоришь ли ты правду, воин короля Эдана? — в смущении проговорил конунг, пристально разглядывая Хвёльви.

— Зачем мне лгать тебе, повелитель ветра?

— Я вижу, что сам ты — из Землянских саар, известных своей хитростью. Не может простая дева быть столь спокойной перед лицом смерти. Поэтому у меня есть сомнения в отношении твоих слов.

— Только посмотри на нее внимательно, грозный конунг. Хотя она стоит неподвижно, словно не осознавая последних мгновений заката своей жизни, но это лишь оцепенение ужаса. Взгляни, по бледным щекам ее катятся слезы, а длинные волосы, хоть и касаются плеч, не могут скрыть их хрупкость и недостаточную для юноши ширину. Разве держала эта рука оружие хотя бы в шутку? Разве может быть затянут ремень боевого щита у этой лилейной шеи?

— Да, пожалуй, ты прав, воин короля Эдана. Вставай же на ее место, а она пусть удалится из нашего святилища.

Слуги конунга поспешно отвязали Хвёльви и столкнули его с высокого берега на плавучую льдину, обточенную в форме ладьи. Ива поднялся на жертвенник и встал лицом к морю. На него надели венок из каких-то светлых цветов, а грудь украсили сетью из ягод красной рябины. Руки его были связаны. Рядом стоял жрец в длинной одежде из дождя, и в деснице его сверкал жертвенный нож. Он ждал окончания священной песни, которую затянули отроки на старо-саарском языке. Ива увидел на море корабль с государевым стягом. Его золотое полотнище блистало в лучах восходящего солнца. Внезапно, как будто время исчезло, или пространство изменило себе, король Эдан оказался на берегу, и вид его был грозен.

— Ты повел себя, конунг ветров, как неразумный отрок в виду неотвратимой опасности, но знай, что за твое нечестивое идолослужение ты будешь наказан.

Я больше не разрешаю тебе обитать среди дождя и ветра,

И люди твои покинут Саарны пределы.

Идите по миру, как жалкие моря бродяги,

Но больше смущать корабельщиков я не позволю.

Лишишься ты власти и гордого чина владыки,

Замолкнешь на век, словно ветер и дождь бессловесный,

Лишь воем и шумом свои выдавать будешь мысли.

— О, нет, великий король Эдан, помилуй меня и мой народ. Я отдам тебе твоих слуг, только оставь мне способность речи, не делай меня бессловесной тварью.

— Не ты мне отдашь, но сам я их забираю —

Моих верных слуг, к которым я сильно привязан.

Тебя ж не помилую — прочь навсегда убирайся.

Вёлоктус крутой я с пучиной морскою сравняю.

— О, нет, великий король Эдан, не уничтожай камень Алатырь, под которым лежат мои предки, — умолял конунг, припав к коленям разгневанного государя. В этот момент люди ветра стали исчезать, как тающие облака, а остров стал погружаться в море. К уходящему острову подошел челн Бармальдана, и бесчувственного Хвёльви подняли на борт. Эдан поднялся на тонущий холм, не глядя на поверженного Веникунда. Он перерезал позолоченным кинжалом ремни на руках Ивы, и они вместе вернулись на корабль. Вёлоктус продолжал погружаться, и было видно, что конунг ветров всё еще стоит на его вершине на белом камне Алатыре. Но вскоре и он ушел под воду, и среди волн была видна только седая голова Веникунда, на месте которой впоследствии забил серный источник, но этого путешественники уже не видели.

После перенесенной бури кораблям требовался ремонт. Вскоре была найдена удобная гавань, и войско стало высаживаться на берег. Было решено устроить трехдневную стоянку, срубить новые мачты и починить паруса. Места кругом были чрезвычайно дикие, лес дремучий, и зверье в первую же ночь подошло близко к шатрам. Это всех обрадовало, поскольку сулило удачную охоту. Воины из струга Бармальдана добыли лося, развели костры и стали готовить мясо. Кабанов в лесу обреталось несметное количество, но не там, где росло много елей, а чуть подальше — рядом с луговиной. Сэр Джон предпочел не разбивать шатер, но сделал большой шалаш из лапника. Он тоже ходил охотиться и чувствовал себя в дремучем саарском лесу дома. Он соскучился по богатой природе своих родных мест, пока скитался по Кольтане, и теперь с радостью вдыхал влажный и благоуханный воздух знакомого с детства елового леса.

После приключения на Вёлоктусе отношения с оруженосцем совершенно испортились. Хвёльви был обижен до глубины души тем, что Норемдан представил его Веникунду как свою сестру, и в сердцах сказал, что предпочел бы умереть, чем претерпеть такой позор по дороге на войну. Он почти не разговаривал со своим рыцарем и сначала хотел уйти в палатку к Эдвину. Однако дядя с возмущением выгнал его и сказал, что, если он отправился в поход, то должен выполнять свои прямые обязанности. Сэр Джон был согласен с Хвёльви в отношении обидности своего поступка, но считал, что его извиняют те обстоятельства, в которые он был поставлен. Хвёльви же твердил, что ему не дали спокойно умереть, и его доброе имя теперь покрыто навеки несмываемым бесчестием. Норемдан никому не рассказывал о сути размолвки, но ближайшие соседи держали сторону рыцаря, а не оруженосца, и бедный Хвёльви был одинок в своем негодовании.

Когда сэр Джон вернулся в первый день стоянки с охоты, он застал Хвёльви за стрижкой волос. Мальчик срезал свои длинные локоны кинжалом и удалил часть волос на голове смешными островками.

— Давай я помогу тебе, — предложил Джон, дивясь уродству новой прически.

— Нет, сэр, я обойдусь без вас, — гордо ответил оруженосец и отрезал слева клок волос, создавая очередную пролысину, — не хотел бы вас беспокоить, как, впрочем, и иметь дело с человеком, который так легко готов задеть честь другого рыцаря.

— Ты еще не рыцарь, — заметил сэр Джон, — и можешь им никогда не стать, если будешь таким злопамятным.

— Я должен бы вызвать вас на поединок, — не унимался оруженосец, — но я воздержался от этого, потому что назначен к вам на службу. Но, как только меня посвятят в рыцари, мы будем биться не на жизнь, а на смерть.

Норемдан помнил свою собственную обидчивость в детстве, поэтому он решил терпеть подобные заявления и добродушно сказал:

— Ты уже выбрал вид оружия, на котором мы будем сражаться?

— Нет, выбор оружия я оставляю за вами, — благородно воскликнул Хвёльви и отхватил еще один клок волос, сделав себе справа подобие кривой тонзуры, после чего он оказался подстриженным в виде домика с двускатной крышей.

— Ты только забываешь, что поединок проводится тогда, когда обидчик не признает своей вины. Я же несколько раз уже просил у тебя прощения и не понимаю, почему ты не хочешь смягчиться.

Как Джон ни был снисходителен, ему приходилось признать, что его собственная обидчивость в детстве редко бывала такой бессмысленно упорной, как у его оруженосца, и обычно вызывалась желанием взрослых высмеять его слабость. Понятно, что никто не пытался извиняться перед ним тогда. Из-за этого он и сам усвоил привычку никогда не признавать своих ошибок. Но сейчас он искал примирения, зная по новому опыту о скрытом наслаждении, которое несет подобный образ действия, на примере общения со своими сверстниками из военной школы сэра Кварта. Он совсем недавно понял всю прелесть отношений, основанных не исключительно на чувстве соперничества (что он раньше считал единственно возможным), а на каких-то других принципах. Их он, правда, не мог для себя ясно определить. Видя, что его оруженосец продолжает дуться, он вынужден был внутренне назвать это, скорее, детским капризом, чем обидчивостью самолюбивого юноши.

«Будь он мой брат, устроил бы ему трепку, — подумал Джон, — поскольку знал бы, что у него в голове также пусто, как было у меня в его возрасте. А тут, поди пойми, что он там про себя думает», — и Норемдан задержал длинный взгляд на аристократическом профиле Хвёльви с тонкими чертами умного и нежного лица.

— Если бы ты был действительно мужественным человеком, — сказал он, — ты бы понимал, когда рыцарь должен мстить за обиду, а когда — нет. В любом случае, на войне меня могут убить, и до нашего с тобой поединка дело не дойдет.

Казалось, эта мысль не приходила Хвёльви в голову. Он на мгновение оставил причудливую стрижку и с сомнением посмотрел на своего рыцаря.

«Почему я должен ему что-то объяснять, — подумал Норемдан, — разве он мне племянник или сын? Он мой слуга — по крайней мере, в настоящее время, и мне плевать на его капризы». Лицо его приняло другое выражение. Хвёльви заметил это и как-то весь подобрался.

— Вот что, — сказал сэр Джон грубо, — твои чувства меня больше не интересуют. Подай мне нож и теплую воду. Тебя придется обрить наголо, чтобы соблюсти хотя бы некоторые эстетические нормы. И поторопись, потому что я хочу, чтобы ты убрал здесь весь беспорядок и приготовил мне поесть.

Хвёльви, удивленный новым тоном разговора, тихо поднялся со своего места.

— Я жду, — проговорил Джон хмуро, — делай всё быстро, если не хочешь, чтобы во мне проснулся лорд Эремхейд. — Он был ужасно голоден, а это всегда его делало раздражительным.

Оруженосец принес ему длинный, тонко отточенный нож, который Норемдан использовал для бритья и на охоте. Он намочил своему оруженосцу голову и опрятно и тщательно убрал лезвием все волосы, что сделало Хвёльви похожим на маленького динда.

— А теперь займись обедом, — приказал он ему, заканчивая стрижку и вытирая его вышитым саарским рушником.

— А что нужно готовить? — спросил Хвёльви неуверенно.

— А вот, свари немного мяса, — ответил сэр Джон и небрежно указал на мохнатого вепря, лежащего на траве у потухшего костра.

— То есть как? — в испуге переспросил оруженосец.

— Всё так. Ты теперь бритый и мужественный. Вот тебе нож. Обдери кабанчика, отрежь часть окорока и свари. Потом меня позовешь.

— Мне кажется, что я не смогу, — пролепетал Хвёльви.

— Разве ты никогда не бывал на охоте? Ты меня удивляешь. Изволь, я тебе покажу, — добавил он немного мягче. Норемдан взял нож, сделал надрез на туше и привычным движением стал снимать с кабана шкуру. Добравшись до окорока, он отрезал тонкий пласт сырого мяса с жиром, достал из пояса немного соли, посолил и положил себе в рот.

— Совсем молодой кабан, — сказал он одобрительно. — Вкуснее только молочная оленина. — С этими словами он отдал нож ошеломленному Хвёльви и ушел спать в шалаш.

Примечание Иоанна Пиктора.

Не удивляйся, что Ива не чуждался иногда сырого мяса: оно нравилось ему с детства. Леди Эстель, правда, ставила ему это на вид как доказательство его звериных привычек. По-моему это не всегда справедливо. Мало ли, кто что любит. Живя в доме отца, он терпеть не мог времени церковного поста. В этот период мяса не готовили нигде в замке и на стол подавались только каша и бобы. Будучи подростком и чувствуя себя постоянно голодным, Джон не брезговал спускаться в ледник и отделять там себе от мороженого окорока куски. Для этих целей он носил с собой маленький боевой топор. Эгехарт знал об этом, поскольку сэр Джон не имел привычки скрывать от него что-либо, однако, молчал. Юноша ясно видел, как тану самому трудно давались эти посты, и был уверен, что отец и сам не прочь сделать то же самое. Правда, тот ничего подобного не делал, но старался сдерживаться, почитая все церковные постановления, принятые у них в доме с самых незапамятных времен.

Через час он проснулся от голода и вышел посмотреть, как продвигается обед. На костре закипал котелок с водой, но разделка и нарезка мяса не были закончены и оставляли желать лучшего. Сэр Джон удивился, как вообще можно было резать такую прекрасную тушу столь бездарным образом. Однако он похвалил своего оруженосца, поскольку на того невозможно было смотреть без сочувствия. Бритая голова делала его еще более маленьким и жалким. Он весь перепачкался и выглядел испуганным и усталым. Про себя, правда, Джон решил, что больше никогда не позволит ему так издевательски портить его добычу. Он, конечно, допускал некоторые различия в привычках и обычаях саар и сильфов, но не думал, что такое достойное и приятное занятие, как охота, может пренебрегаться в сильфийских кругах столь безбожным образом. Такой великовозрастный юноша, как Хвёльви — одиннадцатый год на подходе, шутка ли? — не может разделать маленького кабанчика. Просто смешно!

«Эти сильфы только и могут, что играть на волынке и ловить сеткой кузнечиков, а потом готовить из них свое историческое блюдо — мерзостный сильфийский тапуль с душистым горошком», — думал он. У саар красота разделки ценилась не ниже умения добыть самого зверя. Нож для шкур всегда отделывался, как перышко, и стоил больше, чем хороший боевой топор. Такой замечательной нож, украшенный тонко, как убор невесты, был подарен сэру Джону отцом сразу, как они стали вместе ездить на охоту. Его лезвие резало волос на лету. Нынешний нож был не хуже, хоть украшен менее богато. Прекрасная — по-настоящему сладостная — форма клинка, огранка, двухслойная медефордская сталь! Просто загляденье. Им можно было делать всё: готовить, затачивать перья, бриться, кроить одежду, чинить кожаные и стальные доспехи. И таким потрясающим инструментом этот злосчастный Хвёльви мог только мочалить и кромсать. Редкое варварство!

Сэр Джон положил испорченные куски жариться на угли. То, что было не тронуто варварской рукой оруженосца, он хорошо порезал и положил в котел. Тонкие пласты молодого мяса быстро сварились, и Норемдан предложил, наконец, пообедать. Бедный Хвёльви сел рядом с пустой чашкой и сказал упавшим голосом:

— Сэр Джон, позвольте мне не обедать, я не голоден.

Он был очень жалок со своей пустой миской и маленькими, слегка оттопыренными, ушами.

— Хорошо, — сказал сэр Джон спокойно (поев, он делался добрым), — сходи к сэру Медемонду и узнай, нет ли у него для тебя молочной каши. Рубаху смени, — крикнул он ему вслед.

Сэр Медемонд всегда удивлял Джона своей хозяйственностью. Хотя, по видимости, он ничего особенного с собой не вез, на стоянках вокруг него мгновенно возникали какие-то совершенно оседлые формы жизни. Во время последней дневки Норемдан заметил рядом с его шатром козу. Сегодня утром в одной из палаток топилась кольтанским способом баня. Когда он подходил к владениям сэра Медемонда, он услышал знакомые голоса четырех внучат и размеренный и солидный выговор Хвёльви. Из палатки пахло слегка подгоревшей молочной кашей. Рядом с длинным шатром, стоящим у леса, два медемондовых отрока калили в яме большие булыжники для бани. Они уже несколько часов подкладывали дрова, и камни казались раскаленными до красна.

Сэр Джон вошел в палатку воеводы. Тот сидел, как холм, на кровати из дерна и попон и вязал носочек на четырех спицах. Богатырь держал свою работу навесу, далеко отводя руки из-за дальнозоркости, и всматривался в вязку на расстоянии своим орлиным взором. Он был одет в чистую домотканую рубаху, его черная окладистая борода с редкой благородной проседью роскошно покоилась на могучей груди. Весь вид его выражал спокойствие и домовитость.

— А, сэр Джон, проходи. Приятно, что вы, наконец, помирились, давно бы так, — проговорил он и добродушно поглядел на Хвёльви, поедавшего молочную кашу в другом углу палатки. Все пятеро детей сидели за грубым деревянным столом из чурбанов, а молодой раб сэра Медемонда подкладывал проголодавшемуся Хвёльви разваренную пшенную кашу из чугуна. Тот, завидев сэра Джона, принял величественную позу и сделал строгое лицо.

— Я не уверен, что мы до конца помирились, — промолвил Норемдан с улыбкой. Ему было приятно видеть сэра Медемонда в семейном кругу. — Не уверен, что Хвёльви извинил меня.

— Ты, что же, Хвёльви, так и продолжаешь изводить своего господина? — удивился воевода, — нехорошо. И что это на тебе за кровавая одежда, ты уже успел сразиться с ардами? Где они прячутся? Хотел бы сам на них посмотреть.

— Он сразился с диким вепрем, — объяснил Джон, — я как раз зашел спросить, не пустите ли вы нас гоже попариться в бане?

— Что за вопрос, конечно. Если хочешь, можешь идти первым, а когда немного остынет, помоем эту малую дружину. Что за прическа у твоего оруженосца, Джон? — продолжал воевода, щурясь на свое вязание. — Я подозреваю, он хочет тебя покинуть и присоединиться к диндам. На нашем струге как раз не хватает такого бравого воина.

На корабле сэра Медемонда находилось подразделение диндов- кочевников, известное своей свирепостью. Многие из них не говорили по-кольтански и никогда не пользовались домами, хотя динды и живут оседло. Все эти воины брили головы и носили длинные усы.

— Нет, сэр Медемонд, я не собираюсь уходить от своего господина, — заметил Хвёльви из своего угла, — а голову я обрил, чтобы не было паразитов, — добавил он сурово.

— Понятно, — крякнул сэр Медемонд и отложил носочек в сторону. — Что же ты не поприветствовал своего рыцаря и сидишь, когда он стоит? Ты, я смотрю, в походе забываешь про вежливость.

Хвёльви встал со своего места и поклонился сначала Норемдану, а потом — хозяину шатра.

— Он у тебя простудится, если вечером будет ходить с открытой головой, — сказал авторитетно воевода.

— Я тоже об этом думал. Не могли бы вы, сэр, связать ему шапочку? Я, конечно, понимаю, — мы и так уже злоупотребляем вашим гостеприимством, но я бы тоже мог сделать что-нибудь полезное в вашем хозяйстве. Могу предложить часть кабаньей туши или сделать вам хорошую сетку для ловли перепелов.

— Не отказался бы ни от того, ни от другого. Мои служители ничего не могут добыть, кроме дичи. Я сегодня сам хотел идти на охоту, да государь опять позвал на Совет. В результате сижу голодный.

— Я сейчас всё принесу, — с готовностью ответил Джон и хотел выйти из палатки.

— Позвольте мне принести, сэр, — промолвил Хвёльви робко.

— Вот и молодец, — похвалил его сэр Медемонд. — Ты садись, Джон, будешь вино? — спросил он своего гостя, когда Хвёльви ушел. Сэр Джон принял у раба деревянный ковш с домашней брагой из черной смородины.

— Парень твой, я смотрю, капризничает, — сочувственно заметил воевода. — Ну, ничего, привыкнет. Шапка одна подходящая для него у меня есть. — С этими словами он достал из-под попоны красивую шапочку из темно-пурпурной шерсти, обшитую по краю заячьим мехом. — Уже стал вязать моим, но до холодов еще далеко, так что возьми. А волосы можно мыть дегтем с золой, я своим всегда так мою. Могу и тебе дегтя дать.

— Да, пожалуйста. Очень вам благодарен, — отозвался сэр Джон с чувством, — без вашей заботы мы бы пропали.

— Ты преувеличиваешь. А кто недавно почистил мне всё оружие так, как мои люди не смогли бы сделать и за две недели. Они и не делали. Любят накапливать себе работёнку, — добавил он, выразительно глядя на молодого раба, который тут же поставил котелок на стол и вышел из палатки.

Когда после бани Норемдан со своим оруженосцем сидели у костра в чистой одежде, сытые и примиренные, кругом разливалась вечерняя тишина. Прибоя у дальнего берега почти не было слышно. Вдали раздавался смех ратников, прилаживавших паруса. Распространяя крепкий запах дегтя от своих густых кудрей, сэр Джон задумчиво шевелил палкой угли костра.

— О чём вы сейчас думаете, сэр? — спросил его Хвёльви.

— О своей маме. Она любила ездить на охоту с отцом, но не всегда могла есть мясо. Отец возил для нее с собой сушеные яблоки.

— А ваша мама красивая?

— Да, очень. А твоя мама? Как она тебя отпустила на королевскую службу?

— Она сначала не хотела, — начал Хвёльви оживленно. — Но папа убедил ее. Он сказал, что поскольку я — единственный сын, то должен быть воином.

— Значит, ты — единственный сын?

— Да, у меня еще есть две сестры — Акира и Эсфира. Акира очень хороша, ей скоро исполнится тринадцать лет. Она покладистая, добрая, могла бы быть хорошей женой. Если хотите, можете даже к ней посвататься после похода — не пожалеете.

— Ты хочешь породниться со мной?

— Да, конечно. Думаю, что прадедушка тоже бы не был против и дал бы за Акирой хорошее приданое.

— Я подумаю, — ответил, смеясь, Норемдан. — Ну, а твой отец, он тоже воин?

— Да, конечно. Он всегда служил в дружине прадедушки как стрелок. И сейчас он тоже в походе, но, думаю, где-то далеко в Офимании у границ королевства Дун. Племянник сэра Медемонда тоже там — это его дети живут теперь с нами.

— По-моему, твой батя — не старший сын. Мог бы остаться дома.

— Он не захотел, — с жаром возразил Хвёльви, — зачем ему сидеть в замке, когда оба его брата на войне.

— А твой старший дядя где служит?

— Дядя Турбан пошел вместе с вещей Хантасин вверх по Итне.

— Да, все при деле. А маму твою оставили дома одну. Представляю, как ей там грустно.

— Что ей грустить? — убежденно сказал Хвельви. — Они с Акирой могут шить или ткать, заниматься хозяйственными делами, читать еще можно. С ними — молодая жена Турбана. Она мастерица рассказывать басни.

— Твой же отец поэт. Это он ведь написал:

«Тихо поднялась луна

Над жимолостью в цвету —

Нежности у нее поучусь».

— Может быть, и он. Я не знал этого стихотворения.

— А я слышал его от Гаральда Онесвейда — моего друга. Он сказал, что это сочинение сэра Ведлимонда из Эмильвы.

— Неужели вам нравятся такие стихи? Я бы предпочел что-нибудь более воинственное. Например, такое:

«Светлый волнистый волос

Я на клинке заметил,

Но трепета в сердце нет».

— Да, это стихотворение подходит сегодняшнему дню гораздо больше, чем первое, — согласился Норемдан. — Может быть, ты помнишь еще что-нибудь?

— «Слёзы упали из глаз

Моего боевого коня —

Так он устал от вида красной травы».

— И это тоже сочинил Ведлимонд?

— Да, у него много таких трехстиший.

— Я раньше не любил стихов, — сказал сэр Джон, — но это происходило потому, что я их не знал. Здесь при короле я стал больше читать, благодаря тебе, и очень рад этому.

— Я могу вам почитать роман об Александре.

— Нет, милый. Если хочешь, сходи лучше к сэру Медемонду и предложи почитать. Я знаю, ему самому не сподручно, а он большой охотник послушать что-нибудь на ночь.

Хвёльви удалился, а сэр Джон продолжал сидеть у костра один. На небе взошла луна. Она была холодная, круглая и безжизненная, как саарский серебряный обол. «Почему Ведлимонд хотел учиться у нее нежности, — думал он, — нет ничего более холодного и зловещего, чем она».

Через три дня по совершенно бездыханному морю струги пошли на одних веслах на север.

— Теперь попутного ветра ждать не придется, — заметил король Эдан, когда они вошли в полосу штиля.

Несколько дней прошло без приключений, и корабли стали приближаться к отвесным берегам княжества Акол. Подводных скал здесь не было. Напротив, у самого берега начиналась какая-то неописуемая бездонная глубина. Море лежало неподвижным пластом, солнце жарко пекло. Даже вечером прохлада не наступала. В один такой вечер, когда вода казалась красной в лучах заката, некоторые ратники, измученные зноем, стали просить у Бармальдана остановки и позволения искупаться.

— Здесь купаться нельзя, — равномерно проговорил тан, — слишком много русалок. При этих словах в лице его не отразилось и тени насмешки — он был серьезен, как прибрежные скалы.

— Это шутка, конечно, — ответили ему, — и при такой жаре, шутка довольно тяжеловесная.

— Тяжеловесная шутка будет тогда, — невозмутимо заметил воевода, — когда тот, кто не расслышал сказанного, получит от меня по ушам. — С этими словами он занял место у руля. Весь его вид отличался полным спокойствием и холодностью. Казалось, он совершенно не страдает от зноя. Он не посчитал нужным снять или распустить старый кожаный доспех, надетый на нем, и не менял ни своего положения на корме, ни наружного убранства, как, впрочем, и во время бури, когда при ледяном ветре не счел обязательным закрываться плащом.

— Но, милорд, — сказал один из его кольтанских рыцарей, — русалки — это же выдумки менестрелей. Неужели вы так суеверны?

Саары мрачно помалкивали. Бармальдан ответил:

— Дорогой сэр, я бы попросил вас не обсуждать меня или мои распоряжения, а следовать им.

Некоторое время над кораблем держалось настроение подавленности. Через несколько часов один сильфийский стрелок прыгнул в воду. Солнце село, а море померкло до оттенков бледно-лазоревого и сиреневого. Наступали сумерки, духота и зной казались нестерпимыми. До берега было еще далеко. Над ним мрачной стеной возвышалась отвесная поверхность скалы, отражавшаяся в воде чернильной тенью. Тишина ничем не нарушалась, кроме плеска купальщика за бортом. Его примеру последовало еще несколько человек. Сэр Джон решил вмешаться.

— Ребята, поднимитесь назад, — сказал он, как можно спокойнее, — ночью не будет так жарко, как сейчас.

— Оставь их, — сказал ему Бармальдан, — эти сильфы — головная боль для командира и гвоздь в печени воеводы.

Норемдан никогда раньше не бывал в этих местах, но русалок в Саарне видел; одна из них его сильно испугала в детстве. Он как-то рыбачил на большом озере у деревни Атли накануне дня Иваса Купалы, и был в лодке один, поскольку все гениты отца ушли на праздник играть с девкми у купальских костров. Улов был хороший, день прошел благополучно, но, когда Ива стал в сумерках грести к берегу и вынимать в лодку сеть, из-под борта появилась русалка и, ухватившись за сеть, повлекла его на середину озера. Ива очень испугался, потому что так близко никогда их раньше не видел. Наяда ничего не говорила, а только смотрела на него своими огромными тянущими за сердце глазами. Он решил отдать ей сеть и хотел оттолкнуть от себя, но она обвила хвостом корму и ухватила Иву за пояс своей маленькой влажной рукой. Тогда он сорвал со своей груди серебряное монисто и кинул ей со словами: «Виргату ами, регадула сонсареми». По древне-саарски: «Дань прими, госпожа стихии воды». Этому научила его няня, которая много раз предостерегала его от нападений водяных, и показавшая однажды пляску наяд в мельничном ручье. Русалка с радостью взяла подарок и отпустила пояс, однако, продолжала плыть за лодкой, держась за сеть. Тогда Ива перекрестился, и ундина сразу исчезла.

— Да, я тоже слышал про русалок из озера Теодореми в двух лигах от Медефорде, — сказал брат Колумбан, по обыкновению заглядывая в мою рукопись через плечо. — Я раньше не знал этого заклинания. Как оно правильно произносится?

— Это не заклинание, а форма вежливого приветствия, — объяснил я. — В древне-саарском все ударения падают на последний слог.

— Понятно. Тебе еще повезло, что у вас ундины убегают, если осениться крестным знамением. Я слышал, что на Теодореми, где вода подходит близко к часовне Феодора Тирона у собора Петра и Павла, от ундин так просто не отделаться. Они утверждают, будто приняли крещение. Правда, от этого их поведение не изменилось: они также привязчивы и дерзки, как и везде, с той только разницей, что не убегают от крестного знамени.

— Да, я тоже слышал об этом. В соборе Петра и Павла еще до Анитанской войны принял крещение Хлодвиг — король франков вместе с тысячью своих воинов в день Богоявления. Когда дружина зашла в воду озера, и пресвитеры стали совершать святое Таинство, теодоремские русалки подплыли и спрятались во время службы под берегом, а потом при встрече с рыбаками требовали, чтобы их называли мужскими христианскими именами, нареченными воинам Хлодвига во время крещения.

— Да, в Богоявление часто крестят много народу. Ты видел, сколько было у нас диндов-язычников в этом году? Любо-дорого смотреть.

— Я в этот раз не присутствовал, — ответил я и сделал вид, будто занят своей рукописью, надеясь, что Колумбан уйдет.

— Кстати, ты закончил украшение Сакраментария в срок, который тебе указал настоятель?

— Нет, к Богоявлению не успел закончить, — неохотно признался я. Мне не очень нравилась эта черта Колумбана всё дотошно выспрашивать.

— Вот! Я же тебя предупреждал. Ты пишешь свою повесть, а все ответственные поручения бросаешь на самотёк. Что же аббат сказал тебе на это?

— Ну, а что он может сказать. Как всегда: «Ступай, поработай в коровнике, раз другие занятия у тебя не идут».

— Ты поэтому и не был в Богоявление у реки?

— Да, поэтому.

— Выгнать-то он тебя не грозился, я надеюсь?

— Как же грозился, но не выгнал. Послал в коровник на неделю, а потом явился через три дня и велел доделывать рукопись в его присутствии.

— Ты, что же, в его келье сидел?

— Нет, там — в наружной комнате, где он принимает посетителей. Я теперь и живу там.

— Ну, повезло тебе, нечего сказать! Я бы так не выдержал.

— Я тоже едва выдерживаю: никуда не уйти, ничем не отвлечься. Знай, сиди себе — работай. Дал мне новую книгу — там не только плетёнки, но еще несколько киноварных шрифтов кельтской вязью — просто мучение какое-то. Но я рад, что он меня хотя бы не выдворяет из обители.

— Сколько тебя, в общей сложности, выгоняли из монастыря? — поинтересовался Колумбан.

(Если вот так рассматривать, какое ему, собственно, дело?) Но мне на него раздражаться бесполезно — он мой друг, к тому же — такой добродушный инок. Сам я, конечно, виноват.

— Всего четыре раза, не считая той истории с деревенской красавицей.

— Как же, помню, — отозвался Колумбан, — помню, как она подбежала к тебе на ярмарке и при всём честном народе начала поносить, называла и развратником, и похитителем ее невинности, а потом еще всучила тебе своего младенца. Просто страшно вспомнить. Почему ты тогда не сказал игумену, что не виноват.

— А откуда ты знаешь, что я не виноват. Может быть, она была права?

— Ну, ладно, не выдумывай, я сам слышал ее разговор с нашим аббатом, когда ее заела совесть, и она пришла в обитель, чтобы оправдать тебя и попросить немного денег на ребенка.

— Коли ты знаешь, я тебе отвечу. Я не стал оправдываться, потому что столько раз в своей жизни был виновен в том, в чем она меня обвиняла, что мне и сейчас странно, как это получилось, что тогда я оказался не у дел. Ну а раньше никто меня ни в чём не упрекал. Могу же я, в конце концов, хоть раз понести наказание, пусть и чисто символическое.

— Всё-то ты врешь. После пострига ничего подобного с тобой не случалось, а потом: ничего себе символическое наказание. Я слышал, в каких выражениях настоятель говорил с тобой перед всей братией, как укорял тебя и выгнал с позором, а ты потом три дня сидел у стен монастыря с этим ребенком, ничего не ел и не двигался с места.

— Почему же, я ел — из деревни по дороге проходила одна сердобольная женщина с козой. Она пожалела меня и младенца и дала нам молока. Когда ребенок поел, он сразу затих, и ты не представляешь, какой тогда наступил покой. Она потом всё время носила молоко, и два дня прошли, как по маслу. Я, правда, был весь мокрый от этого ребенка — от его слез и всего остального — но под конец он показал хороший характер и мне не в чем его упрекнуть.

— Все были очень рады, что ты оказался не виноват, а настоятель за трапезой в твое отсутствие сказал: «Вот, мол, учитесь, брат Иоанн поступил, как настоящий монах».

— Неужели он так сказал? — удивился я.

— Да, представь себе.

(Здесь в скобках замечу: аббат, конечно, заблуждался на мой счет, поскольку, если бы я был настоящий монах, я не стал бы описывать это приключение в повести, которую вы сейчас читаете). Но возвращаюсь к своей истории, а она, несмотря на сложности и ограничения, возникающие при ее создании, идет и не останавливается.

В сумерках морская вода начала светиться слабым перламутровым светом. Русалки не заставили себя долго ждать, и сэр Джон ясно увидел, как одна ухватила молодого сильфийского воина за тунику и хотела увлечь под воду. Это был тот самый парень, которого Норемдан проволок за своим конем перед смотром. Стрелок пронзительно закричал, и другие в ужасе стали возвращаться в ладью. Джон сорвал со своего пояса серебряную бляшку и кинул ундине. Та тотчас отпустила свою жертву и нырнула под корабль. В это время раздался вопль Эдилда Волкодава под самой кормой струга. Бармальдан тут же свесился с борта и захватил наяду за волосы на затылке. Русалочка, напавшая на Эдилда, была более мелкой, чем предыдущая. Она в испуге отпустила незадачливого рыцаря и пыталась высвободить свои кудри из железной хватки тана, но тщетно. При этом она обвила своими ручонками его десницу, видимо, и сама не собираясь его отпускать.

— Мой верный Бармальдан, я вижу, что наши саарские приключения продолжаются с новой силой, — заметил король, приближаясь к месту происшествия.

— Что поделать, государь, — монотонно промолвил воевода, выпрямляясь, — у каждого климата есть свои особенности.

Ундина продолжала висеть у него на локте. Когда на борт поднялся смущенный Эдилд Волкодав, тан наградил его мощным ударом левой в челюсть. Ратник не удержался на ногах и отлетел к мачте, помяв по дороге несколько сильфийских стрелков.

— Боже мой, Бармальдан, сколько раз я просил вас воздерживаться от рукоприкладства, но, видимо, ни на вас, ни на сэра Кварта мои увещания не действуют. Будьте благоразумны.

— Слушаюсь, сир, — ответил Бармальдан, слегка склонив голову, — больше не повторится.

В это время ундина обвила свой длинный и довольно тонкий чешуйчатый хвост вокруг его правой руки плотной блестящей спиралью. Теперь ее можно было хорошо рассмотреть. Это была мелкая ундина-подросток с пятнистым зеленовато-коричневым торсом, покрытым тонкой пупырчатой чешуей. Лопасть хвоста напоминала перепонки крыла летучей мыши. Его неопределенный пепельный цвет хорошо гармонировал с серой одеждой Бармальдана. Волосы ее были спутаны и наполнены блестящими жучками-плавунцами озерного происхождения, которые шевелились в ее локонах, словно живые бронзовые бусы. Как пресноводные плавунцы выживают в морской воде, оставалось загадкой. Личико у маленькой хищницы, как и у всех ундин, было чрезвычайно благообразным, а ее темно-зеленые глаза с длинными ресницами имели то самое тянущее выражение, которое запомнилось Норемдану при первой встрече с существами этой породы.

— Вы прекрасно смотритесь вместе, милый Бармальдан, — промолвил король. — Эта ундина вам очень к лицу.

— Благодарю вас, сир, — ответил тан статично.

Тем временем малютка, извиваясь, поползла выше, протягивая свою ручонку к серебряной гривне, украшавшей доспех Бармальдана на груди. Бесстрастный рыцарь выглядел при этом, как дуб, по которому ползет хамелеон.

— Дайте ей чем-нибудь поиграть, — посоветовал Эдан. — Если ее сейчас ничем не занять, она заберется вам в рукав, и оттуда ее будет выдворить крайне сложно.

— Слушаюсь, сир, — ответил тан, почувствовав реальную угрозу. Он снял гривну и отдал ее своей дерзновенной пленнице. Наяда тут же надела серебро на себя, но продолжала извиваться, отыскивая вход в рукаве туники. Вокруг столпились, охваченные ужасом, зрители. Русалка была такой скользкой и так легко могла менять толщину собственного тела, в котором словно перекатывалась вода, что возможность ее проникновения сквозь любой зазор не вызывала ни какого сомнения. Тан опять взял ее за волосы с неколебимым намерением избавиться от незваной гостьи.

— Вы сделаете ей больно, — сказал король озабоченно. — Позвольте мне.

Эдан приблизился к ундине и произнес несколько свистящих звуков со странными прищелкиваниями. Наяда подняла на него свои томные глаза и тоже издала череду свистов, напоминающих одновременно скрежет ржавого замка и скрип весла в уключине. Эдан поманил ее, и крошка прянула ему на грудь, обвив его шею руками. Все присутствующие замерли, затаив дыхание. Эдан что-то строго проскрипел, указывая на бочку с морской водой, стоящую у мачты для пойманной на обед рыбы. Услышав эти суровые слова, русалочка грустно потупилась и послушно нырнула в бочку. Вскоре над поверхностью показалось ее юное лицо. Она продолжала говорить, указывая ручкой на черную прибрежную скалу. Всё это выглядело очень странно. Сэр Джон никогда раньше не слышал речи саарских русалок и полагал, что эти твари бессловесны.

— Я спросил ее, чем вызвано это беззастенчивое нападение на наших воинов, — объяснил государь. — Эта леди утверждает, будто ее госпожа — царица русалок и водных элементов — сердита лично на меня за то, что я пренебрёг ее приглашением на свадьбу ее дочери, и теперь мы не сможем высадиться на берег без больших потерь, если я немедленно не нанесу визит царице Евдалумейде в ее дворце под черной скалой.

— Но это невозможно! — воскликнул лорд Меленхейм. — Не известно, какие опасности вас могут там ожидать, государь.

— Боюсь, у нас нет другого выхода. Что думает по этому поводу сэр Бармальдан?

— Вы правы, государь, — ответил тан. — Возле берега у них под водой может быть выстроено большое войско. Они перепортят нам корабли, и мы будем вынуждены воевать не с ардами, а с ними. Это и время займет, и силы отнимет. По-моему, надо как-то примириться с этой царицей, высадиться на берег и быстрее идти по суше на стрелку. У нас остается мало времени.

XVII. — Я отправлюсь в гости к Евдалумейде, а вы, сэр рыцарь, поведете войско на стрелку без меня. Если я сильно задержусь, постарайтесь одержать победу и возвращайтесь в Альпи.

— Хорошо, государь.

— Меленхейм, вы пойдете со мной. Хотел бы еще взять с собой двух ратников из саар покрепче. Кого вы порекомендуете, Бармальдан?

— Думаю, можно послать сэра Оланда Ёсли и барона Довмонта.

— Позвольте мне пойти с вами, государь, — предложил Эдвин-оруженосец.

— Нет, милый, тебе придется остаться на корабле. Вместо тебя, меня будет сопровождать сэр Джон Норемдан.

— Но почему? — с грустью в голосе спросил Эдвин короля.

— Ты останешься присматривать за Хвёльви, если сэр Джон долго не вернется. И потом, я предпочел бы идти с теми, кто хорошо говорит по-саарски и знает обычаи этой страны.

— Да, государь. — Эдвин выглядел очень огорченным, но в его печали, как показалось Джону, не сквозило и доли того ревнивого оттенка, который она непременно приняла бы у всякого другого. Эдвин-оруженосец был во всех отношениях человеком загадочным, как и многие сильфы, знакомые Норемдану. Несмотря на свою видимую искренность, Эдвин вел себя в разговоре более чем сдержанно, мало рассказывал о себе, не торопился выражать своего мнения, предпочитал больше слушать. Всё это делало его недоступным для близкого общения, к которому Норемдан в последнее время не стремился, сильно ревнуя его к королю. Услышав о решении Эдана, он очень обрадовался, но не хотел показывать своих чувств оруженосцу государя, чтобы не оскорбить его. Зная, что все его переживания бывают написаны на лице, он отвернулся и сделал вид, будто осматривает свое снаряжение.

— Юная леди, сидящая в бочке, покажет нам дорогу, я надеюсь, — сказал Эдан и обратился к ундине со своей просьбой.

Та сидела в кадушке и с удовольствием рассматривала недавно приобретенную гривну. При словах короля она оживилась и, постоянно указывая на отвесную скалу возле берега, начала верещать в тональностях визжания несмазанной тележной оси и стрёкота сверчка.

Сэр Оланд Ёсли и барон Довмонт вскоре появились перед королем в ожидании распоряжений. Сэр Оланд был рыцарем с типичной саарской наружностью. Высокого роста, с черными, как смоль, прямыми волосами, разделенными на пробор, и белой кожей. Его большие, широко расставленные голубые глаза со слегка приподнятыми к вискам концами ярко выделялись чернотой ресниц над несколько выдающимися скулами. Земляк и родственник Бармальдана, он отличался молчаливостью и исполнительностью. Барон Довмонт был пониже его ростом, широкоплечий, с огромной шапкой темных волос, в которых кое-где проступала ранняя седина. На его лице застыло выражение отстраненной задумчивости. Казалось, что он всё время про себя что- то соображает и прикидывает, причем эта напряженная внутренняя деятельность всегда сопровождалась слабой полуулыбкой красиво очерченных губ. Когда он говорил, он продолжал улыбаться. Эта манера придавала ему вид человека, благодарного судьбе. Сэр Джон знал его как очень приятного собеседника и воина, которому не известно слово «уныние». Именно он морально поддержал Джона, когда тот отбывал свое наказание в конюшнях и совсем не виделся с государем. Довмонт обычно появлялся утром с намерением прокатиться верхом. Он сам седлал своего вороного и начинал рассказывать Норемдану какие-нибудь забавные истории из собственной жизни, богатой самыми нелепыми приключениями. Джон имел некоторые сомнения в правдивости этих рассказов, однако, весь вид барона Довмонта, его речи и даже манера двигаться вселяла такой оптимизм, что сэр Джон никогда не высказывал никаких критических оценок по отношению к его повествованиям, но от души им смеялся, забывая собственное горе.

— Милостивые государи, — сказал король рыцарям, — я нуждаюсь в вашей службе. Надеюсь, вы сможете обеспечить мне и сыну моей любимой сестры — лорду Меленхейму — достойную защиту от врагов, а в случае необходимости, подать нужный совет.

— Мы постараемся оправдать ваше доверие, сир, — ответил барон Довмонт на правах старшего.

Сэр Оланд только молча поклонился. Джон также счел необходимым приблизиться, поскольку даже отдаленно не представлял себе, что их может ожидать в русалочьем царстве. Словно отвечая на его мысли, Эдан сказал:

— Глядя на эту прелестную леди, сидящую в кадушке, у вас может создаться впечатление, дорогие сэры, что мы отправляемся в омут тягостных и непосильных искушений. Это не совсем так. Царица Евдалумейда будет говорить с нами по-саарски и принимать при своем дворе, как любая другая европейская монархиня. Эти надоедливые ундины, которые для саарских рыцарей, конечно же, не могут быть источником удивления, по своей сущности близки первоэлементам, поэтому их поведение и запросы также элементарны. Как производные серебра и воды они тянутся к подобному. Любят также пугать и очаровывать: это заложено в их природе. Младенческий нрав, любовь к блестящим вещам, легкомыслие — вот что отличает ундин Саарны. Но во дворце царицы водных стихий нас могут ожидать и недоумение, и опасность. Всё зависит от того, насколько она считает себя оскорбленной.

— Государь, не соблаговолите ли вы объяснить, в чем состоит суть вашей ссоры? — спросил Меленхейм озабоченно.

— Ссоры, к счастью, между нами не было, — ответил Эдан. — Мы виделись во время моей поездки на свадьбу Галахарда, а случилось это по общепринятым меркам довольно давно. Бармальдан, сколько лет вашему старшему племяннику?

— Гилдару зимой исполнился двадцать первый год.

— Вот именно. Стало быть, двадцать два года назад я посетил эти места и, проезжая через княжество Акол, был приглашен царицей Евдалумейдой в ее благословенный дворец. Я помню всё, как будто это было вчера. Двадцать лет и для нее, и для меня — срок не слишком большой. Мы знакомы с юности, и она имела обыкновение писать мне письма раз в пятнадцать лет, считая это примером усердной и частой переписки. Тогда мы прекрасно провели вместе время: царица была очень любезна, показывала свои угодья, возила на охоту. Таких пиров, как у нее, я нигде больше не видел. Поскольку мне тогда следовало торопиться к Галахарду, она меня отпустила, не показав и половины того, что собиралась, но взяла с меня обещание приехать на свадьбу ее дочери с герцогом Йоркским.

— Не может этого быть! — воскликнул Меленхейм. — Герцог же — не водяной, не эльф, он не может взять в жены ундину!

— Здесь вы ошибаетесь, любезный сэр. Во-первых, принцесса Мираремид — не ундина. У эфемерных народов, так же как в вещих кланах землян, сверхъестественные способности распределяются неравномерно. У некоторых представителей их может не быть. Принцесса — простая девушка, человек, и ее наядическое родство почти никак не проявляется, если не считать, что в полнолуние ей желательно уплывать далеко в море на подводную прогулку. Полагаю, после двенадцати лет супружества, она уже может обходиться без этого. Получив приглашение на ее свадьбу, я им пренебрег.

— Неужели это возможно, сир? — удивился Меленхейм.

— Да, представьте себе. Мне стыдно в этом признаться, но, как вы видите теперь, ваш король весьма далек от идеала и совершает порой неблаговидные поступки, в частности, не держит своего слова, хотя в моей жизни случалось и худшее, о чем ныне умолчу. В общем, результатом моего легкомыслия был справедливый гнев царицы, плоды которого, как это всегда и бывает, виновнику придется вкусить в самый неподходящий момент.

— Нельзя ли как-то отказаться от визита? — с беспокойством спросил лорд Меленхейм.

— Увы, нет. Я надеюсь, что искреннее желание царицы меня видеть обеспечит моим кораблям беспрепятственный вход в гавань Акола. Что же касается меня лично, то здесь могут быть варианты.

— Вы подозреваете, она будет держать вас взаперти? — поинтересовался племянник государя.

— Возможно и такое. Но, скорее всего, она будет считать меня своим почетным пленником. Для того чтобы она не подумала, будто я предвижу подобный исход дела, я решился идти к ней не один: увидев, что я прибыл с домочадцами, она, может быть, расценит это как дипломатический визит и предложит какие-то другие формы нашего пребывания при ее дворе, помимо полу-тюремного времяпрепровождения, которое, видимо, меня ожидает.

Видя несколько озадаченное выражение на лицах присутствующих, Эдан добавил:

— Если мы сразу увидим какие-нибудь тюремные реалии, я, конечно, останусь у нее в гостях один. Сомневаюсь, что она будет препятствовать вашему отъезду.

— Мы не оставим вас одного, сир, — сказал сэр Оланд с однозначностью в голосе, переглянувшись с бароном Довмонтом.

— Вам придется сделать так, как я прикажу, — заметил король строго. — Меленхейм вернется в Альни в вашем сопровождении и будет исполнять обязанности регента при принцессе Этальмунде как моей наследнице.

— Государь, простите мое любопытство, — начал опять Меленхейм. — Но почему наследницей престола назначена ваша августейшая племянница, а не лорд Персифаль Альпи? Он ведь сын вашего младшего брата и уже достиг того возраста, когда можно принять корону.

— Я был помазан как правитель Ибернии в обход прав моего любимого старшего брата по воле нашего отца — короля Эвкамильда IV. Я бы хотел исправить эту несправедливость хотя бы в отношении его единственной дочери, которая родилась тогда, когда брату исполнилось сто девяносто два года и он, наконец, женился на юной графине Норской — сестре лорда Эремхейда Черного. Что же касается Перси, как бы он не был мне симпатичен, он не может управлять и это ясно, как день, поэтому регентом при принцессе будете именно вы, Меленхейм. И прошу вас отнестись к моим словам с особой серьезностью.

— Да, мой король, — ответил Меленхейм с трепетом. — Вы разрываете мне сердце.

— Полноте, Меленхейм, откуда вы знаете. Может быть, я всю жизнь только и мечтаю, как бы ускользнуть от государственных дел.

Поскольку король ясно не определил обязанностей Норемдана в тупиковом случае, он решил про себя, что не оставит государя одного, несмотря ни на какие приказы с его стороны.

Тем временем корабли приближались к берегу. Бармальдан велел Эдилду Волкодаву сесть на весла вместо сэра Джона и не разрешил им переменяться. Норемдан стоял у мачты и рассматривал местность. Вскоре он ясно увидел под прозрачной гладью воды русалочье войско в полном вооружении. Их золотые брони светились из-под морских волн своим собственным светом. Уже смеркалось, но под кораблем всё было озарено сверхъестественным сиянием. Сначала шли шеренги ундин-воительниц. Сложенные, как богатыри, они носили круглые шлемы с изображением плавников по сторонам. Каждая была вооружена изогнутым клинком, напоминавшим серп. Потом следовали тритоны- меченосцы. Они выглядели, как гигантские бородатые воины с чешуйчатыми хвостами вместо ног. Под водой они казались бескрайним полем, выколосившимся клинками. У берега под водой стояли витязи-анфибии. У них не было никаких внешних наядических признаков, но они дышали жабрами, расположенными на щиколотках и вибрирующими, словно крылатые сандалии Персея.

Вдруг черная масса скалы раскололась как бы молнией. Сверкающая зигзагообразная щель стала расшираться, и из сияющей ниши появилась легкая лодка, в которой стояла царица Евдалумейд, прекрасная, как солнце. В руках она держала длинное серебряное весло. Она слегка касалась им поверхности волн, и лодка плавно скользила от этих движений, слегка поднявшись над водой, как лепесток цветка, несомый ветром. Увидев ее, Эдан пришел в волнение. Он встал на носу судна и пристально всматривался в даль. Царица приблизилась на расстояние, на котором можно было разглядеть ее прекрасное лицо. Лик Евдалумейд, подобный полноводному озеру с отражающимся в нем небосводом, нес такое ощущение полноты совершенства, что созерцатель тонул и исчезал в его ослепительной прелести. В ней было гипнотизирующее величие по— настоящему большого водопада, манящего и пугающего одновременно. Она казалась рекой, натянутой на воздухе, как струна, поющая не звуками, а грацией плавных движений. Всё в ней: поворот головы на высокой шее, небрежное движение руки, узкая кайма многоструйных одежд, приоткрывающих край тонкой стопы, обутой в речной жемчуг, — всё с поразительной сладостной силой завладевало чувствами и, казалось, заставляло кровь медленнее катиться по жилам, превращая ее в мёд. Когда она заметила Эдана, ее лик озарился суровостью, словно лучом луны, обнажающим прелесть весенних цветов в сумерках. От этого строгого выражения ее лицо стало еще прекраснее.

— Эдан, великий король и воитель, — сказала она одними устами. Голоса ее не было слышно, но каждое слово звучало отчетливо, как биение собственного сердца, — рада тебя видеть.

— Я вижу, что царица гневается, — ответил Эдан, — и это понуждает меня к сомнению: возможно, мой приезд приносит лишь тень на лучи солнцеподобных ресниц Евдалумейд, а мое присутствие делает лик прекрасной госпожи таким же суровым, как скалы Акола.

— Лицемерие идет тебе так же, как и любые другие проявления твоего непостоянного характера. Оно не может испортить тебя, как не может испортить моря ложка кислого вина. Ты знаешь, что я хотела видеть тебя. Не прошло и двадцати двух лет, как мое желание исполнилось, посему сетованиям нет места.

— Я, конечно, признаю, что слишком задержался на моем пути, прекрасная Евдалумейд, но теперь, когда я здесь, я хотел бы воспользоваться твоим гостеприимством.

— Если бы не эта война, думаю, ты задержался бы на своем пути втрое столько, сколько ты позволил себе избегать моего общества. Не пытайся представить дело так, будто ты вообще собирался ехать сюда. Вспомни, что обычно делал отец Торина Старого, в доме которого ты воспитывался в дни твоей юности, когда ты пытался лгать.

Эдан растерянно повернулся к Меленхейму.

— Она очень рассержена. Подскажите мне что-нибудь, не знаю, что говорить дальше.

Меленхейм, видимо, никогда раньше не видевший короля в таком смятении, сам смешался и сказал только:

— Мужайтесь, государь, она должна смягчиться… через некоторое время.

— Хотелось бы надеяться, — ответил Эдан, — но, пока это время подходит, наши боевые корабли будут стоять у скал Акола, и мы не сойдем на берег.

— Не вижу здесь никакой проблемы, государь, — вмешался Довмонт. — Позвольте, я ей скажу, что вы смущены и расстроены, и поведаю ей всю правду. Женщина всегда смягчается, если видит искренность в признании несостоятельности.

— Доверьтесь барону, государь, — убедительно сказал сэр Оланд. — Нестерпимая сварливость его ревнивой жены сделала его мудрым.

— Довмонт, если можешь, выручай своего короля.

— Спокойствие, сир, она так запросто нас не проймет. — С этими словами Довмонт сошел в маленькую лодку, опущенную у борта Бармальданом.

— С Богом, государь, — промолвил тан с кормы, — не робейте, спускайтесь тоже, не стойте здесь, а то она подумает, что вы струсили.

Уверенный тон Бармальдана и его невозмутимость придала королю смелости. Он сошел со своими вассалами в лодку и оттолкнулся от струга.

— Что бы я делал без вас, Бармальдан, — вздохнул он обреченно.

Государь опустился на скамью. Саарские витязи взяли весла. Довмонт стоял на носу, а принц устроился на дне лодки у кормы и сел там, скрестив ноги, с выражением глубокой печали. Довмонт выступил вперед:

— Госпожа Евдалумейд, выслушайте без гнева вассала короля Ибернии, обращающегося к вам от имени своего господина. Король так расстроен вашим приемом, что не находит в себе сил разговаривать далее, поэтому поручил это дело мне.

— Ты очень смел, вассал короля Эдана, если взял на себя право разговаривать со мной. Какой лестью или благовидной ложью хочешь ты прикрыть недостойное поведение своего господина, который забыл узы старинной дружбы и пренебрег знакомыми своего детства настолько, что является к ним один раз в двадцать два года, и то — только проездом.

— Вы правы, о, светозарная владычица водных элементов и покровительница морских глубин. Мой государь не считает нужным оправдываться перед вами, он признает себя виновным во всем том, в чем вы его обвиняете. Однако он не забыл уз старой дружбы и не пренебрег знакомыми своего детства; действительно рад был бы посетить вас и насладиться видом вашего ослепительного величия и красоты. Не сделал же этого раньше, поскольку желающих видеть и беседовать с ним больше, чем ему бы того хотелось. Они удерживают его за руки и за края плаща, цепляются за тунику и за стремя и молят: «Останься с нами, защити нас, накорми нас. Дай нам совет, будь нашим судьей. Умири наши распри, вразуми наших детей. Исполни свой долг перед твоими вассалами». Но никто не говорит: «Пребудь с нами, ибо нам этого хочется», или: «Поживи с нами, ведь нам это так приятно». И, если вы наслышаны о жизни землян в Кольтане, то должны понимать, что суета этой жизни не идет ни в какое сравнение с размеренным бытием эфемерных народов Саарны. Если же сами вы цените узы детской дружбы, то вы должны прийти на помощь королю Эдану, ибо он едет на войну, чтобы защитить от мрачных ардов, в том числе, и благословенный берег Акола. Было бы неблагородно воспользоваться сейчас этим трудным для него временем и отомстить за разбитый кубок сокрушением дома, или за сломанный цветок искоренением сада. Не задерживайте его кораблей у черной скалы. Позвольте войти им беспрепятственно в каменистую бухту Акола, а воинам высадиться на берег. Разрешите ему воспользоваться вашим гостеприимством и — пусть проездом — всё же порадоваться от встречи с вами и согреться словами участия, а не содрогаться от укорительного холода тех наставлений, которые он, хоть и готов выслушать, но не просил ему преподать, ибо подавать наставления легче, чем следовать им.

— Твоя речь разумна, находчивый вассал короля Эдана, и твои улыбающиеся уста глаголют так, что им хочется верить. Передай государю, что у него хорошие слуги, которые удачно скрашивают промахи своего господина. Я приглашаю вас посетить мой дворец и побывать у меня в гостях. — С этими словами она слегка улыбнулась королю Эдану и, зацепив его лодку своим тонким веслом, повлекла ее в глубины отверстой скалы волшебной силой.

Скалы расступились еще шире, и они проплыли под высокой триумфальной аркой из чистого хрусталя. Перед ними открылась узкая прямая река; на берегах ее пестрели богатые пастбища и покосы, где благоденствовал домашний скот, а нарядные поселяне сгребали сено. Над рекой склонялись ива и бересклет, небеса же были ясны, подобно мыслям кудесника в зрелом возрасте. Река вела, словно дорога, к острову, на котором возвышался дворец, остроконечной перламутровой раковиной. Гостей ввели в прекрасные покои и оставили одних. Дверь не закрывалась, но сквозь нее можно было попасть лишь в сад с глубоким, как колодец, бассейном, окруженный высокой стеной.

— Государь, всё это больше похоже на заключение, — заметил Меленхейм, присаживаясь на парапет фонтана, который бил прямо в комнате.

Король в задумчивости опустился на ложе, покрытое голубым аксамитным покрывалом и усыпанное розовыми лепестками.

— Да, конечно, я говорил об этом. Она очень соскучилась и намерена меня задержать.

Видя, что рыцари стоят, государь добавил:

— Располагайтесь здесь, как дома, дорогие сэры. В походных условиях нам придется пренебречь этикетом.

Оланд с Довмонтом сели на скамью у круглого стола, стоящего у двери в сад. Сэр Джон занял кресло у королевского места.

— Она влюблена в вас, сир, — спросил Меленхейм, — что так настойчива?

— Нет, дорогой. Нас связывают узы, которые по понятиям эфемерных народов являются более важными. Для них место рождения, друзья детства и ранней юности, могилы предков считаются более священными, чем другие места и люди. Поэтому эфемеры никогда не покидают своих родных мест, и в жизни стараются придерживаться тех, с кем их свела судьба на заре их бытия. Они живут долго, но считают, что ранняя юность — эпоха откровений, помогающая в дальнейшем, как талисман.

— Значит, наказание, назначенное Веникунду, очень сурово, мой государь.

— Да, это так, — ответил Эдан, слегка нахмурившись. — Правда, конунг может всё устроить по-старому, если пообещает мне оставить кровавое идолослужение. Он прекрасно это знает, однако, слишком величав, чтобы просить: то есть чтит свою гордость больше памяти предков.

— Как же вы познакомились с царицей Евдалумейд? Вы приезжали в юности сюда?

— Нет, милый, она сама гостила в доме Арферойма Мудрого, где я воспитывался. Поскольку у эфемеров и у сильфов приняты длинные визиты, она находилась при сильфийском дворе как раз около восьми лет, то есть столько, сколько я там пребывал сам.

— Вы хотите сказать, что задержаться в гостях можно на восемь лет? — в ужасе воскликнул Меленхейм, окидывая драгоценные покои беспокойным взором.

— В некоторых случаях гораздо дольше, — грустно отозвался Эдан и прилег на подушки, — эфемерническое гостеприимство не знает границ.

— Почему же вы были отправлены ко двору Арферойма? — спросил племянник государя с намерением отвлечь его от грустных мыслей.

— Мой батюшка — король Эвкамильд IV отличал меня перед другими братьями и сильно баловал, мать же всегда противилась этому и настояла, чтобы я был отправлен для воспитания в другое место.

— А почему государыня предпочла двор сильфийского эрла, а не отправила вас за границу?

— Арферойм славился своей суровостью, и нам были известны обычаи в их доме, основанные на полном подчинении воле старших и отказе от роскоши. Поэтому, когда мне исполнилось двенадцать лег, я был отослан в замок Оо, чтобы обучиться языкам и музыке. В то время я выполнял при Арферойме обязанности пажа, а поскольку у него самого был сын Торин, мы учились вместе. С Евдалумейд мы часто играли тогда, и она неизменно ходатайствовала за нас с Торином перед хозяином дома на правах гостьи в тех случаях, когда наши шалости свидетельствовали против нас.

Когда было решено устраиваться на ночлег, из сада донеслась тихая музыка и источник, раскинувшийся там, как восьмиугольное зеркало, наполнился слабым светом. Вокруг него заплясали нежные мотыльки, и вдруг из водной глубины поднялся голубой левиафан. Он сверкал переливчатым опереньем, а в плавниках держал гусли. Чудовище запело нежным голосом колыбельную. Рыцари улеглись в комнате и заснули под звуки его песни.

— Баю-бай, — пел левиафан, —

Уставшие дети земли,

Вкусите покой

От дома вдали.

Над белой волной

Бегут корабли,

Счастливой страной

Вы небрегли.

Пусть воин забудет

Свой меч и копье,

И звонкую сбрую,

И в поле житье.

Останешься, милый,

Ты в доме наяд

И скинешь постылый

Тяжелый наряд.

Тебя облекают

В златые шелка,

Легко отвыкает

От сечи рука.

Легко пробегают

Беспечные дни,

Челном проплывают

На веслах они.

На веслах с краями

Из лунных лучей,

Шумя парусами

Веселых речей.

Вкусите ж покоя,

О, дети земли,

Суровые вой

И короли.

На утро пленникам было принесено послание тана Бармальдана, который сообщал, что боевые корабли благополучно миновали русалочьи бастионы и спрятаны в бухте Акола, закрытой со всех сторон скалами. Войско высадилось на берег и будет ожидать короля в течение трех дней у драконовой гати.

— Значит, у нас еще в запасе около недели, — задумчиво заметил король. — Два дня здесь равноценны одному дню на земле.

Вскоре за гостями пришли служители царицы, и Евдалумейд стала показывать свой дворец, зверинец, заполненный диковинными морскими гадами, и хранилище драгоценностей с изящнейшими произведениями искусства. Всё это было чудесно. Эдан, увлеченный постоянной беседой с хозяйкой, казалось, не замечал времени. Несмотря на красоту окрестностей замка и его сокровища, и даже невзирая на достоинства богатой трапезы, рыцари вскоре заскучали. На рассвете следующего дня Довмонт разбудил сэра Оланда, и они пошли в сад, чтобы переведаться на мечах и этим как-то развлечься. Сэр Джон тоже захотел принять участие в поединке. Чтобы не разбудить короля и его племянника, он прихватил свой двуручник и вышел из комнаты без обуви, затворив за собою дверь.

Витязи сначала не хотели принять его в игру, считая его слишком юным. Тогда раздосадованный Джон привлек к себе внимание барона Довмонта беззастенчивыми пинками сзади, нанесенными в наиболее ответственный момент схватки. Барон пропустил один удар Оланда и, пораненный в плечо, с интересом обратился к сэру Джону, стараясь прогнать его в комнаты. Норемдан с радостью принял вызов, и у них началась шутливая рубка на двуручниках. Чтобы не простаивать зря, Оланд тоже вступил в поединок на стороне сэра Джона.

— Ах, вы так! Оба против меня. Ну, ничего, — я покажу, на что способен Довмонт Туринбот! — Тут барон вскочил на край бассейна и, отбросив от себя Оланда толчком ноги, оцарапал Норемдану руку. — Счет один-один — в мою пользу, потому что я выступаю против двоих.

Сэр Джон, увлеченный игрой, задел мечом ветку грушевого дерева с плодами. Тяжелая ветвь сорвалась в воду и, видимо, либо побеспокоила, либо ушибла левиафана, поскольку он на мгновение всплыл наверх, чтобы посмотреть, что происходит. Увидев драку у источника, он учтиво сказал, хотя в его тоне ясно чувствовалась затаенная обида:

— Милостивые государи, вы нарушили мой утренний сон. Нельзя ли вести себя более сдержано?

На него не все обратили внимание, потому что в этот миг на парапет взгромоздился также Оланд, стараясь вызвать на бой сразу двух противников.

— Мы постараемся вести себя тише, дорогой сэр, — ответил Джон левиафану, наступая вместе с бароном Довмонтом на саарского воина.

Раздосадованный левиафан нырнул на глубину. Это случилось как раз вовремя, поскольку долговязый Ёсли, отражая наступление с разных сторон, свалился в воду. Два других рыцаря стали помогать ему выбраться, но он предпочел плавать и брызгаться так, что водяные струи стали окатывать витражную дверь, которая вела в покои короля. Привлеченный шумом, Эдан вышел во двор.

— Что у вас здесь происходит, господа? — спросил он, протирая глаза.

Оланд тут же покинул бассейн, и все три рыцаря выстроились перед королем на лужайке, стоя на вытяжку. Эдан окинул их строгим взглядом.

— Прекрасно, — промолвил он, — я взял вас с собой в надежде на вашу помощь в случае опасности, а совсем не затем, чтобы вы калечили друг друга и помогли бы мне испортить отношения с хозяйкой. Оланд, пока не просохнешь, не входи в покои. Джон, немедленно обуйся и приведи себя в порядок; сейчас левиафан нажалуется Евдалумейде, и она будет здесь через минуту. Довмонт, я был о тебе лучшего мнения. Полагаю, жена твоя иногда бывает права, упрекая тебя за озорство, не соответствующее твоему возрасту. Причешись, пожалуйста, и разбуди лорда Меленхейма. Едва рыцари успели исполнить эти распоряжения, стена в западной стороне комнаты разошлась, и в проеме показалась прекрасная Евдалумейда.

— Извини, Эдан, за вторжение в такой ранний час, — сказала она с улыбкой, — но левиафан, проживающий уже четыреста лет в этом пруду, сообщил мне, что у вас во дворе проходит кровавая свалка, в результате которой бедное чудовище получило ушиб грушей в глаз. Дай свои объяснения: в твоей свите все живы?

Эдан значительно посмотрел на Довмонта и сэра Джона и ответил так:

— Прекрасная госпожа, я сожалею об увечье, нанесенном левиафану, но мои рыцари соскучились и не к месту по привычке затеяли ратную игру.

— Но все ли участники забавы пребывают в здравии, или мне послать за врачом? Я не вижу высокого молчаливого рыцаря, который так любит печеную севрюгу, как я заметила на пиру. Не убит ли он твоими игривыми вассалами?

— Высокий, молчаливый рыцарь, любящий севрюгу, в полном порядке, я просто просил его не показываться мне на глаза. — Эдан выглянул в сад и позвал: — Оланд, иди к нам, царица хочет убедиться, что ты жив.

Из-за куста красного боярышника показался мокрый с ног до головы Оланд. Он, поклонившись, салютовал на расстоянии Евдалумейде своим клинком со спокойствием, достойным родственника Бармальдана.

— Ах, вот, кто ушиб левиафана! — сказала царица и покачала головой.

— Нет, это не он, госпожа, — вмешался Джон, — это я случайно сбил ветку дерева, и она слегка задела ваше уважаемое чудовище.

— Ничего себе, ветку дерева, дерзкий и варварски свирепый юноша! — воззрилась на него Евдалумейд. — Здесь срублено пол кроны вековой груши — этому дереву нанесен невосполнимый урон.

Сэр Джон потупился и предпочел молчать.

— О, Эдан, ты раньше не был таким. О тебе я сужу по твоим вассалам. Уверена: если ты удалишь их от себя, тебе будет спокойнее.

— Вне всякого сомнения, любезная Евдалумейд, — ответил кроль. — Я и сам уже подумывал избавиться от их буйного общества. Но как они смогут покинуть дворец? Я нигде не вижу дверей.

— Нет ничего проще. В садовой стене за магнолией находится глухая ниша; там каменная материя сделалась рыхлой от постоянного хождения сквозь стену моих эфемерических слуг. Поэтому эта дверь доступна и для людей. Надеюсь, что твои неотесанные рыцари покинут мой дом до захода солнца. — С этими словами царица удалилась.

— Ну, что, слышали повеление хозяйки, вы — буйноголовые вассалы несчастного и бесславного короля?

— Неужели вы приказываете вас покинуть, сир? — в отчаянии сказал Меленхейм. — Может быть, мы уйдем все вместе?

— Я давно бы мог уйти, — ответил Эдан. — Я прекрасно знаю дворец и его угодья. Эти двери выходят на луг, а нижний покос почти вплотную примыкает к лесу у драконовой гати. Но, если я это сделаю, ссора наша с царицей будет совершенной. Я бы не хотел этого — она мне слишком дорога. Вам же, дорогие сэры, придется удалиться. Собирайтесь!

— Но, государь, позвольте нам быть с вами, — запротестовал Довмонт, — мы не можем бросить вас здесь одного на растерзание этой женщине.

— Я попросил бы вас, Туринбот, отзываться почтительнее о моей лучшей подруге и повиноваться без промедления, пока вы не ввели меня в гнев, в котором, поверьте, я страшен.

Оланд первым собрал свое оружие и направился к выходу. Принц Меленхейм, не смея ослушаться, сказал со слезами в голосе:

— Прощайте, государь, — и последовал за саарским витязем. Видя проявление такой покорности в других, барон Довмонт тоже понуро пошел по тропинке в тот угол сада, где росла развесистая магнолия и находилась злосчастная дверь.

Сэр Джон сделал вид, будто завязывает длинную шнуровку на своей обуви, и задержался, дожидаясь, пока все члены королевской свиты удалятся.

— Я никуда не пойду, государь, — сказал он смело.

— То есть как? — удивился Эдан.

— Не пойду и всё. Вам здесь может понадобится слуга. Вероятно, письма какие-нибудь через восемь лет захотите отправить. Я останусь здесь у вас на службе.

— Да понимаешь ли ты, перед кем стоишь, юноша? — грозно сказал король. Лицо его было очень сурово и как будто гневно. Такого выражения Ива никогда у него не видел. Ему сделалось страшно, он отвел глаза, но проговорил с упорством:

— Я знаю, перед кем стою. Делайте со мной, что хотите, но я уйду отсюда только в мертвом виде — имею в виду, меня вынесут, — пояснил он.

Эдан молча подошел к высокой яблоне, склонившейся бледно-розовыми плодами до земли, и коснулся ее левой рукой. Казалось, что по коре пробежало пламя, и она на глазах стала сохнуть. Листья свернулись в шершавые комочки, кора стала отваливаться, нежные яблоки сморщились и градом посыпались на землю. Ива стоял, онемев от ужаса. Эдан приблизился к терновым кустам, покрытым длинными колючками и мелкими пурпурными сливами. В одно мгновение ветки кустарника скрючились, как бы пораженные огнем, а плоды стали похожи на изюм. Это страшное потрясение передалось другим кустам и деревьям. Вскоре волна гнева поглотила весь сад, оставив не тронутой только магнолию, стоявшую у стены. Ива, стараясь смирить дрожь сердца, сказал, собрав всё свое мужество:

— Что же вы оставили в живых то дерево? Оно диссонирует со своим окружением. — Он был так напуган, что его слова прозвучали грубо и были сказаны как бы чужим голосом.

— Как ты только находишь в себе столько дерзости, Ива? Удивляюсь тебе, — сказал король и стал приближаться, словно бы не касаясь земли. Он подвигался откуда-то сверху, как грозовая туча. Ива не мог смотреть, потому что лицо Эдана ослепляло глаза, как молния. Он чувствовал, — король прогоняет его и, помимо его воли, ослабевшие ноги шли сами собой, тело же не повиновалось разуму. Он вдруг увидел себя стоящим у цветущей магнолии напротив заветной двери. Чтобы не убежать, он схватился за ствол дерева.

— Я не хочу уходить, государь. Пощадите, позвольте остаться! — закричал он.

В этот момент в разоренный сад вошла его прекрасная хозяйка, прорезав толщу стены, как месяц прорезает ночную тучу. Увидев бедствие, учиненное королем среди ее деревьев, она всплеснула руками.

— И это совершил Эдан Садовник! Как ты изменился, друг мой, за эти годы. Что случилось?

Король снова стал казаться таким, каким его всегда знал сэр Джон, но выглядел очень пристыженным. Он покраснел до такого пунцового цвета, что корни его волос сделались светлыми, как седина отцветающего одуванчика. Он сказал, запинаясь:

— Я сейчас всё исправлю, дорогая. Я очень виноват.

Он подбежал сначала к высокой яблоне и коснулся ее правой рукой. Дерево в несколько мгновений сначала предстало покрытым весенними почками, потом — молодыми листиками. Как огромные клубы розового дыма, на крону выкатили гроздья цветов, затем показались зеленые завязи, а далее — огромные желто-оранжевые яблоки, пригнувшие ветви к земле. Это благословение тотчас коснулось всех растений. Они ожили, покрываясь цветами и плодами. Это было такое величественное и чудное зрелище, что захватывало дух. Не оживал только маленький терновник. Он стоял, подгорюнившись, у ручейка и бросал в воду свои высохшие сливы. Эдан прикоснулся к нему десницей. Ветви зашевелились и выбросили благоухающие искры сиренево-розовых мелких соцветий. Колючки сделались какими-то мягкими зелеными завитками. Вместо слив сначала показались большие белые розы.

— Нет, подождите, здесь что-то не то, — в замешательстве воскликнул Эдан.

Розы несколько уменьшились и сделались кроваво-красными.

— Это тоже не подходит, — сказал король. Он совершенно смешался и пытался не смотреть на Евдалумейду, которая наблюдала за ним со смехом.

Эдан коснулся лепестков, и цветы превратились в крошечные плоды, правда, они напоминали не сливы, а зеленые оливки.

— Ты всё здесь перепутал, — заметила ему царица, — вот здесь сорт яблок не тот. На моей любимой груше раньше никогда не росло ни персиков, ни айвы. Вот этот боярышник никогда раньше не был виноградом. В общем, видно, что здесь поработал троечник, — заключила она. — Что вызвало твой гнев, объясни мне, милый. Я уверена, ты расстроился из-за пустяка.

— Меня вывел из равновесия вот этот мой вассал, которого ты видишь перед собой, несравненная Евдалумейд. Он отказывается уйти и не слушается моих повелений.

— Да ведь это юноша, изрубивший мою любимую грушу! Вот, Эдан, от кого ты набрался такого варварства по отношению к плодовым деревьям, — воскликнула хозяйка.

Ива подбежал к царице и опустился перед ней на одно колено. Он поцеловал край ее одежды и сказал:

— Дозвольте мне просить вашего покровительства, великая владычица водных стихий и первоэлементов! Я заслужил гнев моего государя, и он удаляет меня от себя. Склоните его к милости. Ему всё равно будет нужен тот, кто бы приводил в порядок его оружие и прислуживал. Я мог бы всё это исполнять, но король так гневен, что я уже не чаял остаться в живых. Заступитесь за меня, прекрасная госпожа, ваша лучезарная красота свидетельствует в пользу сострадательного сердца, — говоря это, Ива еще раз поцеловал край одежды удивленной царицы. Однако не ограничился этим, но с силой притянул ее нежную руку к своей груди и принялся покрывать ее поцелуями. Евдалумейда с трудом высвободилась от него и сказала:

— Твой оруженосец слишком горяч. Видимо, он у тебя перенял подобные приемы. Потому что я вижу, что ты тоже сначала пышешь пламенем, а потом думаешь, можно так поступать, как ты поступил, или нет.

Ива продожал стоять, склонившись перед царицей, и умоляюще смотрел на нее.

— Ты мог бы смягчиться в отношении своего слуги. По-моему, он ничего плохого не имел в виду.

— Да, ничего, — ответил Эдан, покусывая свой маленький золотистый ус, — кроме того, что счел возможным ослушаться. Если он тебе так нравится, возьми его себе. Мне не нужны слуги, которые всё делают по-своему.

— Но, государь, — вскричал Ива, — простите меня. Я во всём буду вас слушаться, кроме того, чтобы уйти.

— Вот, полюбуйся на него. Он будет мне ставить условия и изводить своим своеволием.

— Госпожа, заступитесь за меня перед королем. Убедите простить меня, потому что, если не так, он меня источит мелкими придирками.

— Ну, ладно, — сказала хозяйка, смеясь, — примиритесь и идите со мной на прогулку. Я покажу вам прекрасные лодки, носимые по глади озера воздушными лебедями.

Эдан поблагодарил и с нежностью взял ее за руку. Норемдан поднялся и с опаской последовал за королем.

Они вернулись назад в свои покои после длинной прогулки и плавания на легких крылатых ладьях. Сэр Джон не знал, как король отнесется к нему наедине, поэтому трепетал. Он сам накрыл на стол, приготовил тунику, которую государь носил как домашнюю одежду, оправил подушки на постели и вышел в сад, чтобы не попадаться королю на глаза. Сад поражал своей новой красотой. В нем теперь не было никакой разноголосицы: на грушевом дереве висели груши без всяких персиков и айвы, терновый куст был покрыт исчерна-красными длинными сливами, и множество других растений струили неизреченные ароматы. Вид их сильно изменился. Например, красный боярышник стал расти большими гроздьями, а листва его напоминала виноградные листья. Вместо бледно-розовых маленьких яблок на деревьях появились огромные плоды медового цвета, привлекавшие бабочек и пчел. Сэр Джон залюбовался всем этим и радовался, что перенесенный им ужас сменился так неожиданно на блаженство. Конечно, он не мог быть совершенно спокоен, поскольку боялся, что государь снова начнет его выгонять. Витязь затаился среди травы у ручья, надеясь, что настроение Эдана немного улучшилось во время прогулки, и он сможет остаться при нем. Он слышал, как король прохаживается по комнате, потом садится за стол, звенит посудой.

— Ива, иди поешь. Не лежи там на земле — у ручья слишком сыро.

Обнадеженный мягким звучанием знакомого голоса, Ива со страхом вошел в комнату и робко сел у трапезы.

— Ты, конечно, поразительно крепок и упорен, — сказал король, пододвигая ему пшеничную лепешку и ломоть печеного тунца, — а упрям и дерзок, как три Эремхейда и один Галахард вместе взятые. Ну, что молчишь? Радуешься, что добился своего?

— Я не помешаю вам, государь, — сказал Ива неуверенно. — Вы вообще меня не услышите. Я могу даже спать на улице. Буду выполнять все ваши приказы.

— Ну, хорошо, хорошо. Не бойся меня. Сядь ближе, поешь, как следует. Мне, понятно, нравится здесь, — продолжал Эдан, — но все-таки совестно оставлять других воевать, а самому прохлаждаться.

— Сколько вы собираетесь здесь пробыть?

— Если ничего не придумаем, самый краткий срок пребывания — это год. На земле пройдет только шесть месяцев, мы зимой вернемся в Альпи и в заграничном походе уже будем участвовать.

— Она вам очень нравится?

— Царица? Да, само собой, но не в том смысле, в каком ты думаешь. С ней чрезвычайно интересно разговаривать, но еще в детстве ее красота мне казалась слишком величественной и холодной, а привычка к назидательности очень утомительной.

— А у вас есть дама сердца? — поинтересовался сэр Джон. Подобные вопросы его живо волновали.

— Да, конечно. Но она отвергла меня.

— Не может быть.

— В юности мне нравилась сестра Торина — голубоглазая Атинира. Я и сейчас к ней неравнодушен. Сказал бы даже, что влюблен в нее.

— Но она же теперь совсем старенькая.

— Вот именно. В этом-то и недостаток моего происхождения. Мои сверстники постарели, а я — нет.

— Но это хорошо.

— Не всегда. Но, как видишь, с отвержением дамой сердца, воинская карьера рыцаря не заканчивается.

— Чем же вы ей не угодили?

— Она говорила тогда, что я слишком самодовольный, и что она за меня не пойдет. Так и случилось.

— По-моему, она в результате ни за кого не вышла замуж, — заметил сэр Джон.

— Да, она любила быть независимой… Принеси шахматы, может быть, поиграем?

— Я не умею, государь.

— Научишься.

Они некоторое время занимались шахматами, но вскоре король встал.

— С Меленхеймом было интересно играть, — сказал он с грустью и вышел в сад.

Он принялся осматривать деревья и начал рыхлить землю своим топориком.

— Жалко, нет лопатки или кирки, — сказал он озабоченно. — Вся земля твердая, как камень. Здесь всё давно пущено на самотек. Вскопай под той яблоней, но только не повреди корни.

Ива захватил свою боевую секиру и осторожно стал окапывать груши и яблони. Король усердно занимался тем же. Потом Ива носил воду для полива. Когда весь садик был перекопан и полит, в растениях произошли новые изменения. Несколько особняком держался только маленький терновый куст. Он стоял, нахохлившись, покрытый своими терпкими плодами, часть его игл была покрыта мягкими ресничками. Но отдельные ветки выглядели хилыми и суховатыми, а шипы не везде обмякли.

— Видишь, ему больше других надо. Сходи, пожалуйста, на выгон за навозом. Если положить удобрение, сад вообще будет не узнать.

Ива подошел к заветной двери.

— Возвращайся побыстрей. Здесь недалеко. Спустишься с холма к роще. Там обычно много коров пасется.

Джон коснулся рукой стены — она легко проникала насквозь. Витязь вышел из сада и оказался на зеленом холме, который плавно спускался на благоухающий луг, покрытый клевером. Зайдя к царскому огороднику за ведрами, он направился в сторону рощи. Внезапно среди деревьев мелькнул лорд Меленхейм и показались другие представители их компании. Рыцари грустно сидели у костра, поджаривая на вертеле какую-то дичь.

— Смотрите: князь Норемданский, — радостно вскинулся Оланд Если.

Все повернулись в сторону пришельца. Он и сам обрадовался встрече.

— Сэр Джон, расскажите, как вам удалось остаться, — возбужденно воскликнул Меленхейм.

— Ох, не спрашивайте, ваше высочество, страшно вспомнить.

— Был очень гневен? — поинтересовался Довмонт. — Что он с вами делал? Вы целы?

— Еле-еле. Сам не знаю, как я жив остался, — признался Джон со вздохом и рассказал всю потрясающую историю про гнев короля и заступничество царицы. Под конец он добавил:

— По его лицу, конечно, было видно — он не сделает со мной того, что он сделал с садом. Я несомненно знал это — хотел даже ему так и сказать. И гнев его был не вполне настоящий: он не выходил из себя, не раздражался — подлинным казалось только смущение, когда появилась царица. Но в момент разорения было так страшно, будто я испытал томление гибнущих деревьев на себе.

— Вы почувствовали горение пламени? — спросил сэр Оланд.

— Да, но не простой огонь и его жар; я увидел себя перед ним маленьким кустом, и всё, что случилось с его ветками, ягодами и корой, всё это случилось и со мной в полной достоверности внутреннего ощущения. Когда он заговорил среди этого ужаса, мне почудилось, будто каждый волос у меня на голове пронизан огненной иглой.

— У вас действительно волосы в некоторых местах стали как-то круче завиваться. По-моему, вот этих буклей на виске и на затылке у вас раньше не было, — сочувственно заметил барон.

— Всё это просто чудовищно! Я не думал, что подобное возможно! — воскликнул лорд Меленхейм, всплеснув руками. — Он бывает так милостив, так любезен в обращении. То, что вы рассказали, невероятно.

— Видимо, вам не приходилось перечить ему, милорд, — отозвался Довмонт, — признайтесь, вы никогда слова поперек не молвили.

— Не уверен, — сказал принц задумчиво, — но, думаю, вы правы.

— С моей женой также, — продолжал барон, съедая второго перепела, — простите, что упоминаю о ней в этой связи. Пока ей не перечишь, она мила, как весна, но стоит ей сказать что-нибудь против, или сделать не по ее указке — превращается в лютую фурию. Ты знаешь ее, Если.

— Ну, ты, конечно, нашел пример, — проворчал сэр Оланд, — мы же говорим о государе. Думай, когда подбираешь сравнения.

— Как вы думаете, Норемдан, — робко начал племянник короля, — если нам сейчас тоже вернуться, как он к этому отнесется?

— Думаю, можно попробовать, милорд. Риск — благородное дело. Он сейчас немного поуспокоился — занимается садом…

— Это хорошее известие, — оживленно перебил лорд Меленхейм. — Когда дядюшка занимается садом, его можно убедить, в чем угодно — это самое лучшее его расположение. Пойдемте к нему. Есть надежда, что всё пройдет благополучно.

Участники трапезы с сомнением переглянулись. Видимо, рассказ сэра Джона произвел на них сильное впечатление.

— Ну же, я приказываю, — нетерпеливо сказал принц и слегка нахмурился.

Рыцари тут же встали на ноги, стали оправляться, тушить костер и собирать снаряжение.

— Почему вы здесь с этими ведрами, милый сэр Джон? — поинтересовался Меленхейм, когда все были готовы.

— Король отправил меня за навозом для сада на нижний луг. Я сейчас быстро сбегаю вниз, а вы поднимайтесь на холм. Встретимся у стены за огородами.

— Я думаю, мы должны вам помочь, — с энтузиазмом воскликнул принц. Он распорядился, чтобы сэр Оланд сходил к огороднику за дополнительными ведрами, и рыцари, собрав достаточное количество удобрений, вернулись к стене, ограждавший садик. Когда они вошли в него, перемена его облика поразила всех.

— Здесь стало как в Альпи! — с восторгом прошептал лорд Меленхейм.

Рыцари, никогда не бывавшие в государевом саду у него дома, стояли в полном онемении. Они немного прошли по тропинке и увидели из-за деревьев светлую тунику Эдана, блеснувшую за кустом боярышника. Принц остановился в нерешительности и трепетно промолвил:

— Чем он там занят?

— Думаю, вскапывает клумбы, — ответил Норемдан. — Не бойтесь, милорд, он вам ничего не сделает.

— Все-таки, как-то боязно, милый Джон. Может быть, вы пойдете вперед?

Джон пошел по дорожке первым и подвел к королю его маленькую дружину, которая шла за ним гуськом с ведрами и мечами в руках.

— Кого я вижу! — развел руками король. — Почему вы все до сих пор здесь, хотел бы я знать?

Эдан выпрямился и смотрел на прибывших своими веселыми глазами. Его прекрасные руки были в земле, над головой кружили две бледно-желтые бабочки.

— Я приказал им остаться, — поспешно ответил племянник государя. Он поставил ведро на землю и сделал сложный церемониальный поклон, используемый обыкновенно на приемах.

Рыцари салютовали клинками и, по-видимости, сохраняли спокойствие.

— Ну, что, сэр Джон, я вижу, твои усилия принесли обильные плоды. Это ты подал пример беспримерного непослушания (извините за тавтологию), поэтому ответственность за этот беспредел лежит на тебе.

— Да, государь, — смиренно ответил Ива.

— К этому можно добавить только народную мудрость: «Паршивая овца всё стадо портит».

— Если позволите, сир, здесь можно было бы присовокупить еще несколько положений из народной мудрости, — вмешался барон Довмонт. — Например, «делу время — потехе час», «куй железо, пока горячо», «береги платье с нову, а честь — с молоду», «не плюй в колодец: пригодиться воды напиться», «скупой платит дважды» и «дурная голова ногам покоя не дает».

— Ну, с головой всё понятно, а скупой — тоже что ли — я, по-твоему? — спросил король. — На что ты намекаешь, Туринбот? От тебя-то я точно не ожидал подобной выходки. Ты старше всех, и мог бы убедить принца исполнить, как и подобает, мой приказ.

— Если мне позволено будет говорить, государь, по-моему, нужно выбираться отсюда всем вместе как можно скорее. Бармальдан уже заждался нас на болоте, и не к лицу воинам придаваться неге в военное время.

— Я согласен с бароном, — твердо сказал лорд Меленхейм. — Из-за любезности по отношению к августейшей царице Евдалумейд страдают ваши верные подданные.

— Я сам думал об этом, — признался король и забрал у племянника ведро. — (Зачем вы заставили лорда Меленхейма таскать навоз? Просто диву даешься на людей). Но как это сделать? Испортить с ней отношения небезопасно. Не забудьте, что нам еще придется возвращаться назад, а наши корабли стоят в ее бухте.

— У меня есть план, государь, — робко промолвил Джон.

— Выкладывай. У меня самого нет ни только плана, но никаких мыслей в голове из-за вашей наглости. Обошли меня со всех сторон.

— Скажите государыне, что ваши рыцари вернулись, и чтобы обеспечить безопасность левиафану и всему остальному, им нужны физические упражнения. Попросите ее разрешить нам вечером принять участие в деревенских играх. Можно еще сказать, будто вы и сами не прочь посмотреть на саарские жмурки и горелки. Она должна согласиться. Правда, это развлечение хозяин замка обычно предлагает гостям после недельного пребывания.

— Что же это нам дает?

— По саарскому обычаю хорошие игроки награждаются исполнением их желаний; хозяин замка не имеет права отказать им ни в чем. Конечно, здесь есть своя традиция. Победитель обычно приказывает менестрелю исполнить песню в честь хозяйки замка или требует разрешения поцеловать ее старшую незамужнюю дочь. Но если бы канон нельзя было нарушить, этот обычай не имел бы смысла. Можно попросить и о другом. Например, мой отец выиграл таким образом у Галахарда его любимого коня. Бегали сначала мы с братом. Конунг, однако, когда услышал такую просьбу, сказал, что не собирается отказывать, но чтобы отец сам играл за себя. Мой батя был большим мастером бегать в горелки…

— Не могли бы вы пояснить, сэр Джон, что это за игра? — осведомился Меленхейм с видом человека, собирающегося не только проникнуть в недоступную для его понимания сферу, но занять в ней достойное место.

— Девки с парнями встают в пары. Интереснее, когда девок больше. Можно из деревни парней совсем не приглашать: девчонки — из деревни, мужики — из дружины. В общем, горельщик стоит ко всем спиной. Не раньше, чем закончится закличка, последняя пара начинает убегать от водящего. Если он поймает девушку до того, как она соединиться с напарником, встает с ней вперед. Тот, кто остался водит. Здесь нет ничего сложного, — добавил сэр Джон, заметив напряженное лицо принца.

— Очень интересная традиция, — сказал король, — никогда раньше о ней не слышал. Но любое ли желание хозяин готов исполнить? Здесь ведь можно зайти очень далеко.

— Случалось, заходили далеко, — вступил в разговор Ёсли. — Племянник сэра Бармальдана сватался к богатой невесте, но ему отказали. Тогда он решил прибегнуть к этому обычаю. Правда, он вступил в игру неузнанным, иначе бы отец девушки смекнул, в чем дело, и выдворил бы его. Он прикинулся одним из младших эсквайров конунга Галахарда и в награду за хорошую игру попросил руки дочери барона Теро. Барон, конечно, очень разгневался. Если хозяин неохотно исполняет требование выигравшего, он может под конец выставить против него поединщика. Геро так и сделал. В результате, хотя родича Бармальдана ранили в схватке, он уехал в свое нищее княжество с той невестой, которую выбрал.

— Удивительная история, — промолвил Эдан. — Я думаю, этот способ нам подойдет.

На следующий день к удивлению Евдалумейды все пять рыцарей снова появились у нее в трапезной, и Эдан изложил ей свою просьбу.

— Ты сама видишь, дорогая, как резвы и молоды некоторые мои рыцари. Им нужно пространство для разминки, иначе они застаиваются, словно добрые боевые кони.

— Это сравнение с конями, бесспорно, очень удачно, — заметила Евдалумейд, — и я не вижу повода, почему я должна им отказать.

В тот же вечер на лугу у замка, когда девушки и парни собрались на свои обычные игрища, в самый разгар действа к ним подъехала небольшая кавалькада и остановилась в стороне, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим. В это время к играющим направились пешие рыцари сэр Джон и лорд Меленхейм. Чтобы сделать свои намерения вполне ясными, Норемдан не дал водящей девушке опомниться, но подхватил ее и повел в последний ряд. Лорд Меленхейм стал водить. По началу, игра не пошла, как следует, потому что, хотя принц бегал очень быстро, ловить поселянок он не мог, так как это шло вразрез с его аристократическим воспитанием. Все девицы были очень бойкие и довольно слабо напоминали придворные знакомства принца. Большее, что он мог себе позволить, это слегка удерживать беглянку за руку. Понятно, — таким приемом ничего нельзя было достичь. К счастью, на помощь подоспел Довмонт. Он не только отличался проворством, но иногда при помощи какой-то раскидистой манеры ловил сразу двоих. Подобное поведение изрядно сбивало играющих, поскольку становилось не понятно, кто должен после этого водить. В результате Довмонт либо выходил вперед повторно, либо предлагал водить пойманной им паре, а сам вставал назад и принуждал гоняться за собой. Всё это вносило в игру полную неразбериху, добавлявшую веселости. Лучшим игроком при этом оказался сэр Джон, поскольку среди крестьянок он пользовался неизменным успехом и многие хотели быть пойманными именно им.

Лорд Меленхейм стоял печально рядом с королем, вынужденный признать свою несостоятельность для участия в столь буйном времяпрепровождении.

— Могли бы иногда, и отступить от этикета, — заметил ему король. — Не вижу ничего предрассудительного в поимке убегающей девушки.

Игра в жмурки, однако, показала лорда Меленхейма с лучшей стороны. Он не только сразу запомнил имена всех присутствующих, но мог узнавать игроков, едва коснувшись руки или пряди волос. Подобная утонченность была просто удивительна. Джон хорошо помнил тех, кто ему нравился. Когда ему выпадало водить, он охотился только за несколькими избранными девицами, которых он узнавал сразу по звуку дыхания и манере двигаться. При этом, запятнав их, он делал вид, будто долго не может определить, кто перед ним. Здесь он придумывал разные смешные выходки, чем снискал себе особое признание среди участников игрища.

Под конец лучшим жмунарём был объявлен принц. Он подошел вместе с Норемданом к царице, чтобы получить награду. Когда же она услышала их просьбу, она заметно помрачнела, но дала свое согласие без возражений.

— Возле леса на границе манора вас будет ожидать небольшой сюрприз, — сказала она и пустила своего коня в галоп.

— Это значит, что она недовольна, и собирается выставить против нас своих поединщиков, — сказал сэр Оланд.

— Посмотрим, чем это кончится. Теперь всё зависит только от силы вашего оружия, мои верные витязи.

Эти последние слова короля были сказаны так устало и мрачно, что у Джона кольнуло сердце.

Вечером они простились с царицей, которая выглядела очень беспокойной, и направились к лесу. У большого оврага их ожидала засада из шести человек. Все воины были одеты в длинные исчерна-серые кольчуги, на их шлемах блистал тол убой полумесяц — герб царицы Евдалумейды. Они стояли, ничего не говоря между деревьями, и преграждали дорогу. Вид их был мрачен и решителен. Путники остановились. В это время со стороны большой дороги на полном скаку выехала царица Евдалумейд в диадеме из синих сапфиров и черном плаще, скрывавшем ее прекрасный стан.

— Победитель получит этого коня и венец с моей головы, — прокричала она своим воинам и скрылась в чаще.

Сэр Оланд Ёсли двинулся вперед. Как бы в ответ на это движение из зарослей папоротника выступил массивный, как гора, витязь в черной броне. Щитки его панциря казались потемневшими, словно истлевающие листья осины. Шлем с забралом скрывал лицо наполовину. Но из-под него можно было ясно видеть резко очерченные губы, на которых застыло выражение холодной жестокости. Он встретил сэра Оланда сокрушительным ударом двуручного меча. Оланд отразил удар и стал наступать. Едва раздался лязг оружия, из-за молодых сорных деревьев и малиновой поросли вышли пять других рыцарей. В их шлемах ярко отразилось солнце. Все спутники Эдана оказались стоящими лицом к западу. Заходящее солнце слепило глаза. Против света листья малинника светились изжелта-зелеными лоскутьями и трепетали от ветра. Малины в этом году было много, и она мерцала среди закатных лучей, как рубиновая россыпь. «Хорошо уродилась», — подумал Джон, сбивая взмахами секиры пахучие ломкие ветки и ягоды, которые посыпались ему за шиворот дождем. С ним вступил в бой невысокий коренастый рыцарь, также вооруженный топором.

Это был первый боевой поединок сэра Джона. Он всё время наступал, стараясь сократить время схватки, поскольку заметил, что у государя два противника, и хотел прийти ему на подмогу. Эдан держал свой двуручный меч одной десницей и отражал удары, сыпавшиеся на него с разных сторон. В это время из леса снова показалась царица. Она выехала из малинника шагом и остановилась на краю оврага.

— Это ты вдохновила этих двух витязей на поединок со мной? — спросил Эдан, слегка улыбаясь царице.

— Да, конечно, иначе твой отъезд показался бы тебе слишком легкой шуткой.

— Ты не изменилась, Евдалумейд. Ты всё также строга ко мне и готова придумывать разные неприятности в воспитательных целях.

— Ничего с тобой не случится, дорогой, если ты потрудишься в этот раз немного больше, чем бы тебе хотелось.

Сэр Джон видел, что король не наносит смертельных ударов, но старается повредить своим соперникам, как можно меньше, и только вывести их из строя. Рыцари, напротив, атаковали в полную силу, и Норемдана удивляло, как при такой лавине выпадов король остается невредимым. Оба его противника были легко ранены, но это их не останавливало, тем более, что раздосадованная царица то и дело кричала им:

— Не щадите его! Раньте его, чтобы ему пришлось остаться здесь, и я могла бы сама ухаживать за ним. Смелее, мои верные рыцари!

Эти подбадривания стали распространяться и на других поединщиков.

— Сэр Артур, — кричала она, — вспомни, какую блестящую победу ты одержал на ристании в Йорке! Сделай сейчас то же самое и получишь от меня награду, превосходящую награду того жалкого герцога.

Сэр Гаральд, неужели тебе так уж трудно одолеть этого долговязого рыцаря? Посмотри, он уже начинает утомляться. Выбей у него оружие, как ты его выбил из рук Эдварда Лесли во время стычки на переправе этой зимой. Вспомни, как обагрился снег его кровью, и какой славный удар ты сумел отразить в самом конце, когда победа уже казалась совершенной.

А ты, барон Эвдемон? Ты слишком много тратишь времени на этого юношу. Он бьётся с тобой совершенно тупой секирой, потому что, видимо, привык больше рубить дрова, чем воевать. Ты давно должен был его ранить. Я тебя не узнаю, Эвдемон! Где та хваленая сила, которая сбивает всадника вместе с конем, что я видела во время битвы при Кидареми?

Сэр Джон принял слова царицы к сведению и, неожиданно ударив своего противника наручем в грудь, вырвал у него из рук секиру. Эвдемон выхватил меч. Ива также обнажил свой двуручник, и рубка возобновилась с новой силой. Слепящее солнце и запах раздавленной малины, казалось, заполнили всё вокруг. Ноги путались в ветках и шершавых листьях. Малина перемежалась с ежевичными зарослями и крапивой. Вся поросль была такой высокой, что жгучие листья и ягоды попадали в лицо и затирались за пазуху. Это действовало на сэра Джона возбуждающе. Его соперник был тяжело ранен, и вид крови стал приводить Иву в настоящее неистовство. При этом его чувства сохраняли полную ясность. Он видел, что рядом сражается лорд Меленхейм, с таким искусством, о котором можно только мечтать. Он был стремителен, как молния, точен во всех движениях и обладал значительной силой, пропорциональной его высокому росту, уходившей, однако, не на энергию удара, а на изощренное умение щадить противника. Здесь он показал себя верным последователем своего царственного дяди. Ива, заметив в разгар поединка, что принц оступился, и, не желая, чтобы его противник воспользовался преимуществом, ловко подставил враждебному рыцарю подножку. Хотя тот удержался на ногах, он все- таки не смог атаковать в невыгодный для Меленхейма момент.

В это время Эдан одолел обоих своих соперников, которые, изнемогая от усталости и легких ран, опустили мечи и признали свое поражение.

— Не вздумай помогать своим витязям, — обратилась Евдалумейда к королю, — потому что, если тебе скучно стоять без дела, я вполне могу послать за подкреплением.

— Слушаю и повинуюсь, и ничтоже вопреки глаголю, — насмешливо ответил Эдан и отступил в сторону. Однако, бросив взгляд на поединщиков, он тоже обратился к своим рыцарям с увещеваниями. Правда, они оказались совершенно иного свойства, чем у хозяйки.

— Оланд, ты слишком резок; смягчай, по возможности, удар, разве ты не видишь, что сэр Гаральд нуждается в отдыхе. А это что такое? Подобным выпадом можно снести череп. Разве ты здесь для того, чтобы убивать?

Джон, я смотрю, ты совсем сходишь с ума. Кто же так делает: сэр Эвдемон покрыт тяжелыми ранами. Ты думаешь, что их будет очень легко лечить? Прекрати эти нижние подсечки. Если ты покалечишь ноги, он останется хромцом на всю жизнь. И сверху не надо; так недалеко и до греха — ты же можешь попасть по голове! Что ты так разошелся, увалень? Атакуй мягче.

Иву смутили эти замечания. Он стал придерживать руку и позволил Эвдемону наступать.

— А теперь спрашивается: зачем ты отступаешь? — не унимался Эдан. — Кто только тебя учил владеть оружием. Ты ничего не умеешь! Ну, всё, хватит! — наконец сказал король, приближаясь к поединщикам. Он легким движением выбил клинок из рук барона.

Поскольку Эвдемон сражался из последних сил, он не стал продолжать схватку, но сел на камень, заливая кровью травяную куртину, пестревшую душицей и зверобоем. Внезапно раздался пронзительный возглас Оланда Если. Он получил проникающую рану в грудь и, пошатываясь, ухватился за ствол молодой рябины, которая, не выдержав его тяжести, наклонилась кроной до самой земли. Норемдан бросился на помощь. Противник сэра Оланда — мрачный рыцарь Гаральд — выделялся среди других громадным ростом. Его черная броня была покрыта бурыми сгустками запекшийся крови. Он тяжело дышал. Шлем его разбился, поэтому он сражался с открытой головой. Иву поразили жестокое выражение его глаз и рта и зеленоватая бледность лица. В такой жаркий день на его щеках не проступало и тени румянца. Возможно, сказывалась кровопотеря, хотя опасных ран не было заметно. Норемдан яростно вступил в битву и обрушился на черного витязя, как смерч. Сила ответных ударов сэра Гаральда удивляла, но Ива уже вошел в то состояние, когда он переставал чувствовать боль и усталость, и терял ощущение реальности.

— Ива, успокойся, ты же убьешь его! — воскликнул Эдан.

Сэр Джон, испугавшись, что король вмешается, широкими рубящими движениями стал теснить Гаральда к краю оврага. Тот, однако, уступал неохотно, действуя не только с сокрушительной силой, но с большой долей коварства. Не разобравшись в хитросплетениях нескольких ложных выпадов противника, Норемдан принял длинный полосующий удар выше колена. Это его раззадорило, хотя он не почувствовал боли.

— Ива, это же ни на что не похоже! Лучше бы научился парировать, как следует, — возмущенно прокричал король. — Что ты молотишь так? Ты же не на току. (Ничего не умеет парень!) Если ты сейчас же не протрезвеешь, я вмешаюсь.

Сэр Джон отскочил в сторону, схватил меч за клинок, обернув плащом лезвие, и стал действовать им, как простой дубиной. Он хотел сам закончить поединок, и неистовство его только возрастало. О том, чтобы протрезветь, не могло быть и речи. Сэр Гаральд отбивался, как мог, но рукоять Авассколла постоянно цепляла его меч, который в результате вылетел из его рук и потёк вниз по склону оврага, как убегающая змея. Ива, не помня себя в запале схватки, после нескольких ударов наотмашь столкнул своего соперника с обрыва. Рыцарь покатился на дно, ломая по дороге кусты и захлебываясь песком. Джон остановился на краю, не зная, что ему делать дальше. К нему подошли король и барон Довмонт.

— Очнись, Ива, — промолвил государь, — всё закончилось.

Поскольку Норемдан не отвечал, и на его лице ясно можно было прочитать намерение бежать под откос, Эдан, предвосхитив его порывистое движение, поймал его за плечо и несколько раз слегка ударил по щекам.

— Ива, приди в себя, наконец, — повторил он снова.

Почувствовав пощечины и сообразив, что король стоит рядом, сэр Джон очнулся, как ото сна.

— Я слушаю вас, государь, — ответил он, моргая.

— Какое счастье, наконец-то ты меня слышишь — потрясающая быстрота восприятия. Всё закончилось, нам пора уходить.

— А где же сэр Оланд? — с беспокойством спросил Джон.

— Он тяжело ранен, — ответил король. — Нам придется его нести.

Весь маленький отряд был в сборе. Они собрались на открытой земляничной поляне рядом с малинником. На место, где проходила битва, было страшно смотреть. На траве и листьях повсюду бурела темнеющая на вечернем зное кровь. Кусты ежевики были кругом помяты и порублены, беловатые длинные стебли малиновой поросли лежали на земле, как бы разметанные бурей или медвежьей лежкой. Тонкие деревца рябины и ольхи переломаны. Некоторые стояли без кроны и торчали из земли тщедушными обрубками. Ольха на краю обрыва зеленела свежими ранами поврежденной коры. Стволы многих деревьев были перебиты пополам, и везде виднелись силуэты инвалидов в виде треугольных арок. Убитых со стороны царицы не оказалось. Сэр Оланд сохранял полное сознание и сидел на земле, опираясь на дерево.

Царица приблизилась к своим гостям и спешилась.

— Очень жаль расставаться, — сказала она Эдану с грустью. Потом она слегка приподнялась на цыпочки и отерла пыль с лица короля своим платком. — Когда же увидимся снова? — спросила она, и из ее прекрасных глаз покатились слезы.

— Я думаю, через двадцать два года, — ответил Эдан мягко, целуя ее руки. — Это хороший срок — не слишком маленький, но и небольшой. Если я буду жив, я приеду.

— Ловлю тебя на слове, — сказала Евдалумейд. — Пиши мне сам и отвечай на письма, а я буду вспоминать о тебе, глядя на твой новый сад.

С этими словами она направилась к своему коню, проворно вскочила в седло и вскоре скрылась из вида, как маленькая чернильная тучка. Сапфиры ее диадемы последний раз блеснули в лучах заходящего солнца, когда всадница свернула за косогор.

«Эдан ошибается, — подумал сэр Джон, — она все-таки влюблена в него, просто не хочет этого показать вполне».

XVIII. Маленький отряд углубился в лес. Предстояло пройти лесистые холмы, принадлежащие эфемерическому манору, потом — тощие луга княжества Акол, и далее — через березняк — к низменностям у истока Верхнего Ирта и к болотам, где ожидал Бармальдан с войском. Оланда Если положили на носилки из веток. Он всё время был в сознании и даже утверждал, что может идти сам, если будет опираться на палку, но государь воспротивился этим предложениям и велел барону Довмонту и сэру Джону нести раненого рыцаря.

— Я бы хотел сначала выйти из эфемерического манора, — объяснил Эдан. — Когда мы минуем его границу и будем в безопасности, сделаем остановку и сможем отдохнуть.

— Вы полагаете, сир, что мы еще можем подвергнуться каким-то опасностям? — спросил Меленхейм.

— Не думаю, но от Евдалумейды всего можно ожидать. Я не успокоюсь, пока не буду уверен, что мы за пределами ее царства.

— Она, по-моему, изрядно влюблена в вас, государь, что бы вы там ни говорили, — заметил Довмонт, — а от влюбленной женщины действительно можно ожидать, чего угодно.

— Если это так, то мне очень ее жаль, — ответил король грустно. — Она знает, что я люблю другую и, если она чувствует нечто большее, чем расположение дружбы, она должна очень страдать. Надеюсь, это всё же не так. Я по себе знаю, как изводит душу неразделенная любовь.

Все немного помолчали, продвигаясь вперед через бурелом.

— Одно могу сказать, — промолвил король веселым голосом, — я очень рад, что мы смогли так быстро избежать гостеприимства эфемерической царицы.

— Да, так оно и бывает с женщинами, — вставил Довмонт. — Когда находишься с ней, кажется, будто всё хорошо, и уходить не хочется, но зато, когда уйдешь, понимаешь, насколько все-таки лучше без нее[12].

— Вечно ты так рассуждаешь, Туринбот, — слабо отозвался Если с носилок, — но тебе нечего желать. Твоя жена — такая умница и красавица, что я вообще не понимаю твоего настроя.

— Лежи смирно и не разговаривай, — строго перебил его барон, поправляя на раненом сползающий плащ. — Я никогда не хотел жениться, но еще в юности собирался стать монахом.

— Почему же вы не исполнили своего намерения? — спросил принц с участием.

— Меня не пустили родители. Я даже ушел из дома, но меня вернули на середине дороги, и потом я пообещал матери, что больше не уйду.

— Не знал этого раньше о тебе, милый Довмонт, — грустно улыбнулся король, — но ты никогда не производил впечатления человека, ропщущего на судьбу.

— Нет, конечно. Как я могу роптать, сир; всё устраивается к лучшему, и Оланд прав. А потом, как не принять от руки Божией того, что Господь тебе судил? Разве благоразумно сказать Богу: не давай мне это, а подай то, потому что я знаю лучше Тебя, что мне надобно. Слава Богу за всё!

— Аминь, — сказали другие участники королевской компании почти в один голос.

Воцарилось молчание. Эдан нарушил его и заговорил с необыкновенной задушевной мягкостью, но с оттенком торжественности:

— Да, я тоже благодарен Богу, в том числе и за удачное начало нашего похода, и, конечно, всем вам. Если бы не вы, дорогие мои друзья, я бы продолжал сидеть взаперти в то время, когда мои присные трудились бы на ратном поле. Примите от меня самую глубокую благодарность, ты — барон и ты, — сэр Джон. Если бы не ваша помощь и не ваши советы, мое имя было бы покрыто позором в памяти потомков. Так же и вы, милый племянник — терпеливый воин на ратном поле, неутомимый игрок в горелки, мудрый и отзывчивый собеседник, примите и вы мою благодарность. Ты же — доблестный воин, сэр Оланд Если, проливший свою кровь за своего недостойного короля, конечно, заслуживаешь лучшей участи, чем скитаться с этим же королем по лесам без крова и хорошей пищи, столь необходимой в твоем положении. Прошу меня простить и принять мою нижайшую благодарность. Потерпи немного, и, я думаю, на привале я смогу немного облегчить твои страдания.

От этих слов короля все смутились, считая подобную благодарность незаслуженной. Если, однако, нашел в себе силы возразить:

— Мы ваши слуги, государь, и выполнили то, что должны были сделать в меру своих возможностей и понимания. — Сказав это, Оланд потерял сознание.

— Вы слишком трясете носилки, сэр Джон, — проговорил король с неудовольствием.

Больного положили на землю. Государь брызнул ему в лицо водой из лесного ручья. Сэр Оланд очнулся и простонал:

— Мне жаль, что я доставляю столько хлопот.

— Вам выпало на долю сражаться с самым сильным и искусным противником из всех рыцарей, выставленных царицей, — заметил лорд Меленхейм, — в нашем отряде он ранил двоих.

— Кого же еще? — спросил барон.

— Мне кажется, у сэра Джона тоже довольно значительная рана, хоть он и закрывает ее плащом.

— Вы ошибаетесь, милорд, — раздраженно отозвался Норемдан, — только царапина, которую я даже не почувствовал.

Он говорил неправду. Если увлечение битвы и сделало его нечувствительным к боли, то сейчас он чувствовал ее вполне, напрягая все силы, чтобы идти ровно и не обнаружить перед другими своей слабости.

Через пару часов утомительной ходьбы по бурелому, путники вышли на широкую рукотворную просеку, ведущую к лугу, покрытому невысокой травой и каменистыми проплешинами. Эти места считались уже владениями Бармальдана, поэтому король приказал остановиться. Он поручил Довмонту развести костер. Уже давно стемнело, и нужно было устраиваться на ночлег.

— Все, наверное, проголодались, — с виноватой улыбкой сказал король, — но охотиться сейчас — дело невозможное. Придется, наверное, ждать до утра. Я попробую сварить немного постного супа для больного.

— Разве вы умеете готовить, государь? — удивился принц. — Лучше отдохните. Полагаю, все так устали, что не откажутся от несколько преждевременного сна, даже, если придется лечь натощак.

— Я сделаю так, как сказал, — ответил Эдан. — Умею и готовить, и лечить, и ухаживать за ранеными. Научился этому еще в доме Арферойма Мудрого, а теперь постараюсь применить свои умения.

— Но вы могли бы коснуться больного правой рукой, и он сразу бы поправился, — неожиданно сказал барон.

Лорд Меленхейм с негодованием посмотрел на него. Позднее Джон узнал, что при дворе конунгов Альпи рассуждать о сверхъестественных способностях членов рода открыто было не принято. Именно поэтому Эдан почти никогда не говорил точно, сколько ему лет, и никто не смел удивляться или обсуждать те случаи, когда король угадывал мысли собеседника или выказывал знание его тайных намерений, открывая прошлое или будущее.

— Вы очень дерзки, барон, — гневно промолвил Меленхейм, если позволяете себе говорить о том, чего не понимаете, в присутствии самого государя.

— Виноват, ваше высочество. Сказал, не подумав.

— Я рад бы сделать так, как ты говоришь, — как ни в чем не бывало, обратился король к Довмонту, — но после битвы я, к сожалению, не смогу исцелить рукой. Для совершения чуда она должна быть совершенно здоровой, отдохнувшей и непричастной к пролитию крови. Возможно, я приду в себя к концу нашего путешествия, и тогда можно будет попробовать. А сейчас придется воспользоваться обычными средствами. Если вас не затруднит, Меленхейм, обработайте Оланду края раны остатками вина из вашей фляги, поставьте кипятиться воду в шлеме барона, а я сейчас соберу корней для супа и вернусь. Если кто-то еще в состоянии, можно попытать счастья с какой-нибудь живностью, но, думаю, в такой час это бесполезно.

— Я совсем не устал, государь, — сказал Джон, поднимаясь на ноги. — Я видел у луга кроличьи норы, постараюсь принести чего-нибудь к ужину.

Отправляясь на просеку, Норемдан взял сетку для лова птиц, которую он также использовал для рыбы и разной мелкой живности и обычно носил с собой. Ему без труда удалось поймать несколько крольчат, и, когда Эдан вернулся с кореньями, в шлеме Довмонта уже варился мясной суп. Джон помешивал его кинжалом и озабоченно отгонял барона, желавшего попробовать кушанье раньше времени. Король сказал:

— Ива, у тебя удивительная способность обеспечивать жизненное благополучие в самых неблагоприятных условиях.

— Суп можно оставить сэру Оланду, потому что у нас слишком маленький котелок, но вареного мяса хватит всем, — ответил Джон хозяйственно.

— Видите, Довмонт, если бы ваш шлем был больше, мы могли бы рассчитывать на более полноценный ужин, — заметил принц холодно, — но, в данном случае, несостоятельный шлем — под стать голове.

— Виноват, милорд, — смиренно ответил барон, — в дальнейшем постараюсь исправиться: сделаю всё возможное для умственного развития.

Государь добавил в суп собственные дополнения и вскоре ужин был готов. Король налил немного бульона в свою походную кружку и стал кормить сэра Оланда из ложечки, чем привел раненого рыцаря в большое смущение. После ужина витязи быстро заснули. Не спал только Оланд, у которого поднялся сильный жар. Джон видел, что государь тоже не спит, но меняет на голове больного холодные примочки. Несмотря на желание во всём помогать своему благодетелю и кумиру, Норемдан не смог преодолеть дремоты, завладевшей им вполне, невзирая на боль от раны. У него даже возникло подозрение, что Эдан добавил в еду какие-нибудь сонные травы. Среди ночи он, правда, пробудился, из-за того, что государь подошел к нему и положил свою большую прохладную руку ему на лоб. После этого Джон забылся совершенно, поскольку от прикосновения короля боль утихла, и внутри головы наступило непривычное умиротворительное прояснение.

Рано утром он проснулся, чувствуя новый прилив сил и тот избыток здоровья и энергии, который обычно сопровождал его пробуждение в доме короля. Открыв глаза, он сразу же поднялся и увидел, что у потухшего костра государь со своим племянником о чем-то беседуют и явно собираются покинуть лагерь. Норемдан быстро подошел к ним. Он поклонился Эдану и стал поправлять костер, чтобы нагреть воды для умывания.

— Вы очень любезны, сэр Джон, — сказал принц с улыбкой. — Как вы себя чувствуете? Вы выглядите таким бодрым и румяным, будто провели вчерашний день за какими-нибудь приятными занятиями на свежем воздухе.

— Так оно и было, милорд, чувствую себя прекрасно, надеюсь, что и вы спали хорошо. Благодарю вас.

— Мы собираемся идти в лес за лекарственными травами, — объяснил Эдан. — Хорошо, что ты уже не спишь, ты мог бы помочь нам достать труднодоступные компоненты и заодно поохотиться.

Сэр Джон взял лук и стрелы и отправился вслед за королем по лесу. Они подошли к болоту, где гнездилось множество куликов. Хотя выгоднее было бы подстрелить утку, Норемдан не стал пренебрегать мелкой дичью и начал охоту. Государь то и дело нагибался и показывал лорду Меленхейму различные растения. Некоторые он называл по-латыни и требовал, чтобы племянник сам отыскивал их среди мха и вспоминал кольтанские и латинские названия. Эдан собирал травы в берестяной коробок, прикрепленный к поясу. Когда сэр Джон набил достаточно дичи для завтрака, король решил покинуть болото, и они поднялись на высокое место с белым мхом и соснами; ниже были видны заросли лещины и иван-чая.

— Теперь осталось самое трудное, — сказал Эдан, — для составления лекарства нужно найти диких пчел, а сэр Джон поможет нам достать соты.

Хотя в детстве Норемдан видел, как добывается лесной мед, и даже водил дружбу с бортником из деревни, который приманивал лесных пчел в самодельные ульи, он не знал способов поиска дикарей.

— Я сам найду улей, — проговорил король, отвечая на его мысли, — но достать — по твоей части.

Они немного походили по лесу со стороны вырубки, где алели высокие свечи иван-чая. Наконец государь указал на сосну с дуплом почти у самой кроны.

— Это пустой улей, сир, — сказал Джон.

— Нам нужен не сам мед, а то вещество, которым обмазаны щели и оформлен выход. Собери немного прополиса — он сейчас не должен быть ломким и твердым. День обещает быть жарким, и вынуть его из дупла будет не так уж трудно.

— Государь, это очень высоко, — промолвил Меленхейм, — туда невозможно забраться.

— Ты ошибаешься, дорогой, сейчас ты увидишь, как сэр Джон сделает это. Я всегда жалел, что в детстве тебя воспитывала моя любезная сестра, и ты рос среди роскоши и слуг, поэтому такие приятные для юноши вещи, как, например, подъем на высокие деревья или приличествующие воину походные навыки остались вне сферы твоего развития.

Принц с сомнением посмотрел на высокое дерево. Норемдан еще давно освоил приемы, которыми пользовался его знакомый пчеловод. Тот поднимался на высокие деревья без нижних веток при помощи особого ремня, закрепленного вокруг ствола. Сам бортник устраивался внутри. Потом он упирался ногами в ствол и поднимался наверх, как бы сидя в образовавшейся петле, проверял борть и также спускался назад. Хотя государь представил всё это принцу как нечто само собой разумеющееся для всякого, кто вырос не во дворце, сэр Джон прекрасно понимал, что это не так. В юности он потратил целое лето на то, чтобы подниматься таким образом на высокие сосны. Поскольку он более всего в жизни ценил силу, ловкость и удальство, он был рад показать свое умение таким благородным зрителям, как трогательный лорд Меленхейм и горячо им любимый государь.

Он попросил у принца его пояс и присоединил к своему, скрепив их вместе, потом застегнул ремень вокруг дерева, залез в петлю и стал подниматься, упираясь ногами в ствол.

— Не сорвитесь, сэр Джон, — переживал внизу принц.

Норемдан добрался до дупла и стал соскребать кинжалом куски прополиса. В некоторых местах они были перемешаны с воском и сходили довольно хорошо. Послышалось слабое гудение, и из улья вылетела одинокая пчела. Она впилась Джону в руку, но он не обратил на это внимания и стал искать внутри дупла. Соты с медом были не тронуты, а из пчел осталось лишь несколько печальных ворчунов. Бортник когда-то говорил ему, что пчелы могут «слететь» осенью и больше не вернуться, оставив весь мед, приплод и матку. Джон положил комок прополиса за пазуху и стал вынимать соты. Запах дикого меда был таким заманчивым, что витязь положил кусок сотов в рот.

— Ива, спускайся вниз, есть будешь потом, — окликнул его государь.

— Да, сейчас, сир, — ответил Джон, высасывая жгучий и благоухающий мед.

С высоты ему были видны лесистые холмы родной Саарны. Там далеко за пустынным полем, стоящим под паром, начинался удел Галахарда и манор отца. С западной стороны расстилались большие болота и пустынные пастбища среди леса. Он различил на опушке молодую девушку в красной саарской фате и белой крестьянской понёве, которая пасла двух коз среди каменистых прогалин тощего выгона. Над могучей кроной расстилалось безбрежное, высокое августовское небо. Кое-где на деревьях были видны желтые листья — признак приближающейся осени. Сосну слегка раскачивало, и витязь чувствовал себя, как в колыбели. Он пригрелся возле теплого ствола, пахнущего смолой, и ему не хотелось спускаться вниз. Он вынул соты и сложил всё за пазуху, не забывая попутно угощаться медом. Губы его сделались липкими, волосы у правого виска приклеились к щеке. Наконец, когда в улье ничего не осталось, он стал спускаться.

— Вот, Меленхейм, посмотрите на того эсквайра, который предпочитает сидеть на вершине сосны и питаться там в свое удовольствие медом в то время, когда его король ждет внизу около часа без всякого завтрака. Как можно расценивать такое поведение?

— Простите его, государь, — ответил принц, с восхищением глядя на Джона, — мы ведь с вами не могли бы проделать всего этого.

— Он и пользуется своими преимуществами самым беззастенчивым образом, — промолвил король с улыбкой.

Норемдан приблизился с довольным видом, распространяя аромат меда и смолы.

— Вот здесь прополис, государь, попробуйте еще меда, — предложил он и достал из-за пазухи свою добычу. Король принял у него сот и сказал довольно строго:

— Нам следует поторопиться, потому что сэру Оланду давно уже нужна наша помощь.

Когда они вернулись в лагерь, сэр Джон сразу стал готовить дичь, а король принялся за составление лекарства. Его приготовление было чрезвычайно сложным. В результате получилась зеленоватая суспензия, пахнущая ладаном.

— Хорошо, приступим к лечению, — сказал Эдан, с удовлетворением помешивая бальзам серебряной ложечкой.

Он сел на пенек на открытом светлом месте, и весь его облик выражал душевное и телесное благополучие. Он был в своей привычной светлой одежде, которая словно не подвергалась никаким внешним воздействиям: на ней не было ни пыли, ни копоти костра, ни пятен от раздавленной малины, ни зелени. Такая необыкновенная чистота и незатронутость в условиях похода удивляла сэра Джона до глубины души. Король казался совершенно таким же, каким он бывал в своем дворце. Его присутствие могло придать любому месту вид небывалого умиротворения и благоустройства. Несмотря на странность сочетания дремучего саарского бурелома и изысканного облика государя, его пребывание в лесу на этом пеньке среди зарослей папоротника казалось совершенно закономерным. Подобные контрасты были вообще характерны для короля, и показывали его истинное место среди мира. Ива вспомнил, как выглядел Эдан на корабле во время бури, когда читал свой свиток в светящемся ларце, словно не замечая неистовства стихий; или как он требовал от своих рыцарей особенного искусства щадить противника во время жестокой битвы как чего-то само собой разумеющегося. Ему вспомнилось, как сражался король: спокойный, безмятежный, — он разговаривал во время поединка с царицей, словно был у нее на приеме. Но в движениях его чувствовалась нечеловеческая мощь, которая, сдерживаемая еще более превосходящей ее внутренней силой, направлялась совсем не на то, к чему обязывает всякий поединок. Видеть, как государь работает в саду, было дорогим и желанным удовольствием. Он сохранял всю свою грацию и величие и, вместе с тем, трогательную нежность ко всему, к чему прикасался, когда копал землю, раскладывал удобрения или подрезал ветки.

Сейчас он сидел в прозрачной тени на травянистой куртине с выражением детской внимательности на лице. Откуда-то явилось чистое полотно, разделенное на опрятные полосы, и несколько изящных серебряных инструментов прихотливой формы. Волосы государя были гладко зачесаны за уши и завязаны сзади кожаным шнурком. От этого всё его лицо казалось особенно юным. Эдан приказал принести раненого и положить его перед ним на возвышение. Сэр Оланд смотрел на эти приготовления с видимым беспокойством. Когда король стал расстегивать на нем одежду, он пришел в волнение и сказал, что не позволит государю прикасаться к его ране.

— А тебя никто не спрашивает, дорогой, — ответил король, разворачивая больного к свету. Он внимательно осмотрел рану. — Сейчас придется немного потерпеть; мне кажется, внутри застряла часть клинка.

Король взял один из своих инструментов и стал извлекать осколок. Хотя он сделал это очень быстро и уверенно, словно занимался этим каждый день, раненый рыцарь потерял сознание. Эдан начал обтирать ему лицо и грудь прохладной водой и, когда он очнулся, принялся обрабатывать рану своим снадобьем. Потом он плотно соединил ее края и тщательно наложил тугую повязку.

— Что ты чувствуешь, Оланд? Всё ли хорошо? — спросил он, улыбаясь.

— .Я чувствую блаженство, мой король, — промолвил раненый рыцарь тихо, отвечая на улыбку государя слабым движением губ.

Когда больного унесли в лагерь, где были построены два шатра из веток, король сказал:

— Пожалуйста, следующий, — и посмотрел своими веселыми, светлыми глазами на сэра Джона. Тот хотел сделать вид, что не понял значения этих слов и продолжал раздувать огонь под котелком.

— Вас зовут, — сказал Довмонт сурово. — В кого вы такой неслух? Чувствуется мамкино воспитание.

Норемдан приблизился к королю, но остановился на некотором расстоянии.

— Я слушаю, государь.

— Подойди сюда и покажи мне свою рану, — промолвил Эдан строго.

— У меня нет раны, сир, — неуверенно пробормотал Ива.

— Когда ты врешь, ты очень забавен, — ответил Эдан, засучивая правый рукав.

— Я не вру, государь. У меня есть небольшая царапина, и мне не хотелось бы вас беспокоить.

— А мне бы хотелось, чтобы ты выполнял то, о чем я прошу, сразу. Хотя, если ты действительно чувствуешь себя хорошо, чадо. Я не буду настаивать.

— Я чувствую себя хорошо.

Примечание Иоанна Пиктора.

Норемдан позже рассказывал мне, как жалел потом о своем отказе. Он всем сердцем стремился к королю и любые знаки его внимания и заботы ценил очень высоко. Но тогда, поверь мне, он не мог поступить иначе. Он не считал себя достойным принять от государя подобное служение, и предпочел лучше терзаться воспоминанием, об отогнанном счастье, чем пережить ту меру благоговейного страха перед королем, которая явно была ему не по силам. Он чувствовал себя слишком виноватым перед Эданом, чтобы дерзать на такие исключительные проявляения милости с его стороны. Вина эта касалась не его недавней беспутной жизни — он не рассматривал ее тогда с этой точки зрения — но, прежде всего, совершенного им предательства по отношению к собственному отцу, о котором государь знал. Ива, поступив на службу, стал особенно болезненно переживать, свой отказ служить в войске тана Эгехарта. Это ведь была настоящая измена своему глафорду — совершенно недопустимая вещь. Некоторым искуплением преступления являлась служба королю — Воеводе, указанному и одобренному отцом. Но служба эта проходила неровно, с ошибками. Ива хотел бы не знаки внимания от Эдана принимать, а пострадать за него, чтобы этим загладить шероховатости своего недостойного поведения в Альпи. Первая рана, полученная ради государя, казалась Иве небольшим оправданием за допущенные промахи, Он жалел, что она была не достаточно тяжелой и не позволяла проявить героизма при ее перенесении, О том, как он лишил себя возможности лицезреть Эдана вблизи, если бы согласился на лечение, он старался не думать. «Довольно и того с меня, что я так долго находился с ним рядом, почти как настоящий оруженосец. Хорошего — понемножку».

Джон рассказывал мне, что, спустя пару лет, во время зимнего похода в Полунощную Ардану, когда он действительно стал оруженосцем государя, король все-таки исцелял его и не единожды. Главное же и поистине чудесное исцеление, возвращавшее с порога смерти, касалось пребывания Ивы в арданском плену.

Он был послан ко двору Ирда Тарендунда вместе с лордом Эремхейдом на переговоры. Граф уже тогда собирался предать и стал уговаривать Норемдана остаться в Ардане, подчиниться Ирду и принять от него титул конунга, который, по мысли предателя, полагался Иве в силу его королевского родства и семейным связям с правителями Полунощной державы. Эти же перспективы граф начертал и для себя. Ива отказался. Тогда уже при дворе Таренбунда его довольно льстиво принялись уговаривать сам король и его сын, родившийся не человеком, а крылатым змеем. Потом Норемдану многое пришлось претерпеть. И вот, когда он лежал в темнице, не в силах пошевелиться, потому что Ирд отнял у него всю силу и голос: он не мог больше петь ту песню, которую воины клана Кирк поют перед смертью, и жизнь почивала только в груди и на челе. Вдруг он услышал шум большой битвы, и слышал его долго, а потом в поземном коридоре за дверью зазвучали шаги и голос Эдана: «Где ты, мой верный оруженосец? Я иду, чтобы вызволить тебя». Ива не мог ответить, но лежал неподвижно в своей камере и видел сквозь маленький проем звезды вечернего неба, отражавшиеся в прозрачной слизи, выступившей на стене подвала. «Он не отвечает вам, государь, — сказал кто-то. — Наверное, сэр Джон погиб». «Нет, он жив, — возразил король. — Я слышу биение его сердца». И вот открывается дверь темницы, и вместе с Эданом заходит свет в нее — свет солнца, и звезд, и луны. Он поднимает Иву с земли и уносит с собой, чтобы рассказать о победе и вернуть к жизни. Норемдан сразу почувствовал себя лучше, едва государь принял его в свои объятия, но потом некоторое время лежал в его покоях в покоренной Полунощной Ардане, и принимал всё его врачебное служение. Вскоре прежняя мощь и голос вернулись, но Ива не сразу стал, ходить. И тогда Эдан много раз сам омывал ему ноги хорошей водой и целебными составами, для того чтобы рыцарь совсем окреп. Когда Ива воздоровел, они с королем стали неразлучны вплоть до жестойкой битвы Эдана с Драконом, после которой они разлучились, но не навсегда.

Через некоторое время отряд двинулся на запад через луга и перелески к березовой роще, переходившей в болотистую низину.

— Я могу сменить вас, сэр Джон, — предложил принц заботливо.

Витязь не чувствовал себя уставшим и хотел возразить. Эдан ответил вместо него:

— Не стоит беспокоиться; не думаю, что ему тяжело, и вообще, для сэра Джона желательно подыскивать занятие, иначе он будет скучать, а праздность на нем плохо отражается.

Меленхейм предложил свою помощь барону.

— Нет, премного благодарен, ваше высочество, — ответил тот, — я почти сроднился с этими носилками и, по правде говоря, готов носить сэра Оланда с собой до Второго пришествия.

Они поднялись на последний холм перед лощиной. Перед ними внизу расстилались сизые болота, оживленные тонкими стволами низкорослых берез, которые горели при ярком дневном свете редкими всполохами. С другой стороны раскинулись бескрайние и пустынные холмистые просторы княжества Акол.

— О, прекрасная Саарна, — промолвил король, любуясь этим суровым и величественным зрелищем, — земля великих королей, славная своим истребительным гостеприимством и игривостью обитателей. Как примешь ты войско правителя Альпи, и чем ознаменуешь осенний поход к твоим северным пределам?

Все молчали, обозревая окрестности.

— Я вижу лагерь Бармальдана, — вдруг воскликнул принц и указал на три разноцветных точки вдали, которые могли быть военными штандартами Галахарда, Эремхейда и Медемонда.

Путники стали спускаться вниз и пошли влажной низиной. Сэр Оланд хотел идти по гладкой местности сам. Король позволил ему это, но только на краткое время. По пути попадались ягоды морошки восковой спелости — твердые и яркие, как янтарь. Длинный пахучий мох проваливался водяными лунками, а от запаха багульника начинала болеть голова.

Вечером рыцари вышли на каменистую прогалину с гранитными скалами, проступающими сквозь мох, и внезапно увидели белые шатры военного стана и сэра Бармальдана, который выслушивал какие-то объяснения Эдилда Волкодава среди кущей голубики. Было видно, как тан машинальным движением сжал руку в кулак, слегка приподнял ее, но потом, словно вспомнив о чем-то, спрятал руки за спину и сказал с расстановкой какие-то три слова. После этого он повернулся и хотел уйти в лагерь, но вдруг заметил короля со свитой и устремился к нему быстрой походкой. Его лицо по обыкновению было неподвижно, но во взгляде светилось незнакомое светлое выражение. Приблизившись, он преклонил перед государем колено и хотел поцеловать его руку. Эдан не позволил этого и сказал:

— Вы меня удивляете, Бармальдан. Никогда не предполагал, что вы являетесь приверженцем столь архаичных форм этикета.

Тан выразил свою радость по поводу возвращения всех рыцарей.

— Я вижу, среди вас есть тяжело раненый, — проговорил он спокойно, глядя на сэра Оланда, приходившегося ему двоюродным братом.

— Пусть это вас не беспокоит, — ответил Эдан, — он сегодня же будет совершенно здоров. Расскажите лучше, что у вас здесь происходит. Я вижу, не всё идет гладко, — добавил король, с усмешкой взглянув на Эдилда Волкодава, который остался стоять в нерешительности на том же месте, где он разговаривал со своим командиром.

XIX. На болоте шли работы по восстановлению старой гати. Как выяснилось из неспешного рассказа тана, немало беспокойства доставляли голубые щитовидные драконы, которые постоянно наведывались в лагерь. Для их острастки выставили посты. По словам Бармальдана, голубые ящеры отличались любознательностью и могли даже показаться навязчивыми. Болотных посетителей, прекрасно понимающих человеческую речь, следовало отгонять исключительно голосом, невзирая на то, что они не говорят словами: ведь они всегда внимательны и, не являясь ни животными, ни эфемерными народами, близки людям. К ним нельзя проявлять враждебности, особенно, если предполагается переход через их владения. Оказалось, не все ратники поверили тану. В частности, барон Эдилд Беерхольм подбил одного из ящеров камнем, в то время, когда у драконов наступил период осенней линьки. Многие рептилии были совершенно беззащитны, поскольку у них не наросли новые щитки. Один из ящеров съел часть зерновых запасов в продуктовой палатке и за это поплатился. Он лежал недалеко от прогалины в тяжелом состоянии.

— Не думаю, что это очень обрадует поземных обитателей болота, — закончил свой рапорт Бармальдан.

— Вы можете отнести дракона в мой шатер, — сказал король, — думаю, сэра Оланда тоже лучше оставить там. Ива, сходи, пожалуйста, за леди Эстель. Полагаю, ей будет небезынтересно осмотреть саарского ящера во время осенней смены кожи. Мне кажется, что она готовит большое научное исследование о драконах Саарны.

— Как, — удивился сэр Джон, — неужели она здесь в военном лагере?

— Да, это так. Она настолько искусна во врачебном деле, что без нее не обойтись.

Лазарет находился в большой палатке под синим флагом Союза Св. Луки, к которому принадлежали кольтанские медики. Неподалеку расположился отец Дормидонт со своей походной церковью и саарский врач Метафистий, знакомый Джону по дворцовым термам. Двое невольников — Альбин и Теодор — неизменные спутники Метафистия растирали какие-то семена на каменном диске под надзором саарского лекаря. Отца Дормидонта не было видно — он занимал отдельный шалаш рядом с полотняной часовней. Сам лазарет стоял пустой и пока служил местом хранения походной аптечки и врачебных приспособлений. Метафистий оставил свою работу и с поклоном приветствовал сэра Джона.

— Я могу видеть леди Эстель? — спросил Норемдан и недоверчиво поглядел на голубой шатер, стоящий на открытой поляне возле столетней ели.

— Да, конечно, сэр. Она у себя.

— Ты не мог бы доложить о моем приходе, любезный? — осторожно сказал Джон, переминаясь.

Пока Метафистий ходил докладывать, можно было оглядеться. Обилие красных мухоморов, покрывавших землю у шатра плотной чешуёй, поражало. Сэр Джон вошел в палатку с усложненным поклоном, которому он научился у лорда Меленхейма.

Леди Эстель сидела за раскладным столом. Удивительно было видеть атмосферу ее кабинета во дворце, перенесенную в походные условия. Стол был покрыт чистым холстом, на котором лежал небольшой фолиант в красном переплете с закладкой из золотого шитья. Перед кудесницей стояло несколько маленьких фаянсовых чашек, где находилась разноцветная чешуя разных размеров и форм: от белой перлоподобной до крупных щитков кирпичного цвета. На дне стеклянного сосуда лежало несколько зеленых ромбовидных чешуек, залитых красноватой жидкостью. В колбе уже начался химический процесс: от чешуи на поверхность поднимались мириады маленьких пузырей, напоминавших бисер и распространявших запах паленой кости. В руках леди Эстель держала огромный толстый щиток необычной формы, похожий на фрагмент боевой брони, но сработанный почему-то из чистого золота. Она рассматривала его в лупу и заносила свои наблюдения в таблицу, расчерченную на пергаменте гусиным пером.

На ней было розовое с серым платье, отливавшее в голубом полумраке шатра матовым сиянием. К немалому удивлению витязя на носу у нее поблескивали очки. Она подняла на вошедшего свои длинные глаза и пристально посмотрела на него поверх очков.

— Рада видеть вас, сэр Джон Норемдан. Можете присесть в том углу, а то вы своими поклонами ненароком нарушите порядок моего рабочего стола.

Сэр Джон покорно отошел в угол, но садиться не стал.

— Расскажите, как вы доехали, — сказала она, прихватив зубами перо и задумчиво рассматривая свою таблицу. — Что до меня, я добралась кое-как. Мое пребывание на корабле было совершенно невыносимым из-за шторма и отвратительного поведения лорда Эремхейда. Можете передать своему родственнику, — промолвила она сурово, — что если он продолжит тот же стиль общения со мной, я внушу ему болезнь сухоты костей, сопровождаемую трясучкой.

Здесь по этикету требовалось сказать: «Не могу поверить, что вы способны на это, ваша красота не позволяет допустить мысль о жестокости». Или какую-нибудь туфту в этом роде. Норемдан, однако, не захотел так явно лукавить — он считал, что Эстель способна на всё, поэтому он сдержанно ответил с учтивым поклоном:

— Я непременно передам ему ваше предостережение, миледи. Надеюсь, ваши лекарства и препараты не потерпели урона от неспокойной погоды на море?

— Я бы на вашем месте отказалась от подобных смягчающих выражений и называла бы вещи своими именами. Нет, этот неслыханный ураган, более напоминающий японское цунами, никак не повредил моей аптеке, поскольку она была зачарована на неприкосновенность в специальном буковом сундуке.

— Рад это слышать.

— Вы находились всё время с королем. Какие новости у его величества? Хотелось бы верить, что он не страдал в пути от бессонницы.

— К сожалению, это случалось, поскольку на долю государя выпало немало досадного беспокойства.

— Да на его долю подобное выпадает почти каждый день, — с участием сказала кудесница, и лицо ее приметно смягчилось. — Хотя я уверена, в этом была и ваша вина. Я заметила, что его рыцари и ближайшие слуги даже не думают о том, чтобы блюсти его покой. Молчите? Вижу по вашим глазам, что вы сначала доводили короля до белого каления какими-нибудь саарскими выходками, а потом делали вид, будто вы здесь ни при чём.

Сэра Джона всегда смущала в леди Эстель язвительность разговора. Она намного превосходила в этом Берегонду Норскую и могла доходить здесь действительно до степеней высоких. Образованные женщины часто брали такую манеру с сэром Джоном. Вероятно, их провоцировала на это его простота и искреннее желание соблюсти подлинные нормы вежливости. Именно поэтому он предпочитал простых девушек. Деревенские красавицы, например, никогда не выказывали перед ним гордости, но всегда были веселы, податливы и по- своему кротки, что казалось особенно привлекательным.

— Я старался угождать его величеству, как мог, — ответил он смиренно, — но у меня это не всегда получалось.

— Ваша искренность делает вам честь.

Видя, что сэр Джон рассматривает убранство ее стола, она добавила:

— Вот, если вам интересно, можете посмотреть на фрагмент брони дракона, близкого породой вашим фамильным особенностям. Если вы возьмете в жены Берегонду Норскую, похожая чешуя может появиться у вашего сына. К сожалению, от этого не застрахованы все потомки короля Ивы Дракона, независимо от клановой ветви, особенно, при родственных браках. У дочери — несколько другой тип. Идите сюда. Вот эти чешуйки, похожие на жемчуг — для женской особи. Что вы смотрите на меня с таким ужасом? Я ничего особенного не сказала. — С этими словами она протянула ему толстый золотой щиток, который держала в руке.

Сэр Джон вздрогнул и отшатнулся от нее.

— Чего вы так боитесь? — с усмешкой воскликнула кудесница. — Ну, ладно, не буду вас смущать. Зачем вы, собственно, явились?

— Государь просил вас прийти к нему по делу, — проговорил Норемдан пересохшими губами.

— С этого нужно было начинать, — заметила леди Эстель и поднялась со своего места. Откройте, пожалуйста, там поставец и достаньте пузырек с фиолетовой эссенцией. Не тот, а другой — здесь живут крылатые головастики кельтского тритона, им вреден свет. Закройте немедленно крышку! Какой вы неловкий. Я сама достану, — с раздражением сказала она и извлекла из большой черной шкатулки продолговатую бутылочку с переливчатой сиреневой жидкостью. — Это вытяжка синего саарского пиона для государя, — пояснила она, — чудное средство от бессонницы.

Они вышли на улицу и отправились по болоту к возвышенности, на которой была установлена большая белая палатка короля, увенчанная золотым флагом. Навстречу им из-за узорных занавесей шатра вышел сэр Оланд — совершенно здоровый и невредимый без малейших признаков ранения или болезненности. В его облике разливалась молодая энергия бодрости. На щеках играл румянец.

— Сэр Оланд, — радостно воскликнул Джон, — поздравляю вас с исцелением. Вы чудесно выглядите.

— Я сам едва верю случившемуся, — тихо сказал выздоровевший рыцарь и направился быстрой походкой в ставку Бармальдана.

Когда Джон и Эстель вошли в шатер, их взорам открылось довольно странное зрелище. На покрытом коврами возвышении лежал маленький дракон с сизым помятым оперением и перепончатыми крылышками, сложенными жалкими комочками по бокам. На спине рептилии зияла огромная рана от камня, который провалился внутрь под броню. Дракон тихо вздыхал и посмотрел на вошедших грустными человеческими глазами. Он наморщил лобик и стал плакать. Большие слезы покатились по его голубоватым чешуйкам.

— Полно, успокойтесь, милый, — с участием сказал король, приблизившись к больному. — Сейчас у вас всё пройдет, я только ждал консультанта для необходимых советов. Ваша болезнь не так серьезна.

— Кто сделал это варварство? — с возмущением вскрикнула леди Эстель, подбегая к дракону и устремив орлиный взгляд на его рану.

— Это барон Эдилд Беерхольм, — ответил государь, — он раньше не бывал в Саарне и принял этого ящера за обычное животное.

— Надеюсь, он приговорен военным трибуналом к высшей мере наказания, — сказала Эстель.

— Ну, не совсем. Командир послал его работать на лесоповал с простыми ратниками дружины.

— Все эти работы бесполезны, — заметила Эстель, — восстанавливать деревянный настил через болото не имеет теперь никакого смысла, поскольку родственники пострадавшего не позволят сдвинуться вашему войску с места, государь.

— Да, полагаю, так и будет, — грустно ответил Эдан, присаживаясь на низкую скамеечку возле раненого дракона. — Может быть, они смягчатся, когда увидят своего родича выздоровевшим. Что вы посоветуете, Эстель? Как вы находите рану?

— Она ужасна, — отозвалась кудесница брезгливо, — я бы не стала извлекать камень, потому что это может ухудшить повреждения. Если зарастить эту прорубь над ним, минерал растворится в крови и даст хороший строительный материал для формирования панциря. Дома я своего саарского ящера всегда кормлю либо керамической крошкой с перетертой яичной шелухой, либо добавляю в пищу кварц и известняк. Саарским особям это очень полезно.

— Хорошо, тогда я попробую зарастить ушиб без хирургического вмешательства.

— Я бы еще закрыла провал роговой пластинкой: это будет лучше для образования надхребетного плавника.

— Не могли бы вы одолжить подобную пластинку, у меня в хозяйстве нет ничего подходящего.

— Безусловно.

Поскольку вместе с Эстель постоянно ходил Альбин — младший раб из лечебницы, кудеснице было достаточно выглянуть на улицу, чтобы послать его за роговыми щитками в лазарет.

— Я вырезаю такие щитки из турьих рогов или из янтаря. Янтарные более антисептичны, — пояснила она.

Пока все ждали возвращения Альбина, дракончик снова запричитал. Сэр Джон сочувственно приблизился к маленькому чудовищу. Тот, завидев его сострадательное лицо, заскулил и потянулся к нему своей жалкой мордочкой. Джон тихонько погладил дракона по голове. Больной всхлипнул и стал тереться о руку сэра Джона.

— Ты ему понравился, Норемдан, — улыбнулся король.

— Пусть лучше он не беспокоит больного. Раненому лучше лежать неподвижно, — промолвила Эстель с неудовольствием.

В это время подоспел Альбин с необходимыми материалами. Он не посмел войти в шатер, но остановился снаружи. Эстель заметила его появление и вскоре внесла в палатку длинную деревянную коробку, в которой рядком лежали тонко обточенные куски янтаря и турьего рога. Она выбрала самую широкую полупрозрачную таблетку и подала ее с поклоном королю. Эдан приложил щиток к провалу на спине дракона — он не совсем подходил по размеру. Тогда король слегка коснулся пальцами правой руки зазора между янтарной таблеткой и молодым панцирем чудовища. От этого прикосновения ткани стали нарастать вокруг пластины со скоростью образования накипи в нагревающейся воде. Через некоторое время янтарь зарос волнистыми роговыми образованиями. После этого король положил свою десницу на поврежденное место на хребте дракона. На лице чудовища проступило умиротворенное выражение. Оно перестало морщить лобик и воззрилось на короля с благодарной улыбкой. Эдан не отнимал десницу с места ушиба и принялся расправлять скомканные крылышки другой рукой. Перепончатые крылья расправились, как цветы после бури, и заблестели всеми цветами радуги.

— Очень красивый ящер, — удовлетворенно заметила Эстель. — судя по глазам и окраске крыльев — это девочка. У юношей редко бывают такие длинные ресницы, а цвет крыльев у них преимущественно сизый с синим отливом. А здесь, видите, какое разнообразие цветов.

Действительно, крылья горели разными оттенками и по форме напоминали большие пальмовые ветви. Дракониса поднялась на лапки и стала кивать головой королю и леди Эстель.

— Я хотел бы пригласить нашу гостью разделить с нами трапезу, Эстель. Может быть, вы подскажете, что предпочитает этот народ, — осведомился государь, отнимая руку от исцеленной раны.

— Нет ничего проще: сырые лягушки в клюквенном соусе, крылышко рябчика с подливкой из икры тритона и немного желе из исландского мха на сладкое.

— Действительно, нет ничего проще, — озабоченно промолвил Эдан.

— Из наших блюд они охотно едят ржаные сухари, — поспешно добавила леди Эстель, — и мясо в любом виде — лучше, конечно, сырое.

— Норемдан, будь добр, распорядись на счет полдника. Пригласи сюда еще лорда Меленхейма и Эдвина.

— Сэр Эдвин ушел с Хвёльви на разведку, — отозвался Джон. — Командир каждый день посылает их осматривать окрестности. Поскольку на болоте нет толстых деревьев, на них всегда залезает мой оруженосец, а Эдвин помогает ему в этом.

Не успел сэр Джон закончить свое объяснение, как в шатер вошли лорд Меленхейм, Эдвин и Хвёльви. У них был взволнованный вид.

— Государь, разрешите доложить, — начал принц, но, увидев дракона, сидящего на атласной подушке у входа, остановился.

— Продолжайте, дорогой, это наша гостья из подземного болота. Надеюсь, что она разделит с нами вечернюю трапезу.

Дракониса приветливо кивнула лорду Меленхейму, слегка привстав со своей подушки.

— Государь, там вокруг драконовой гати творится что-то странное, — с волнением продолжал племянник короля. — Земля встала бурунами. Кажется, что всё болото пришло в движение.

— Интересно посмотреть, — промолвил король и вышел из палатки.

В отдалении можно было сразу заметить толпящихся рыцарей и ратников дружины, которые размахивали руками и показывали на запад.

Сквозь вечерний туман были видны загадочные изумрудные огни, которыми полыхали далекие черные топи. Казалось, что болота вздыбились, как море. Всё ближе к лагерю подходило это волнение. Наконец совсем близко можно было видеть целые глыбы влажной земли с переплетенными корнями, которые приподнимались сами собой. Мох ходил ходуном, и розовые и пунцовые шарики недозрелой клюквы мелькали в этом мареве, как тлеющие угли. Вдруг рядом с королевской палаткой земля разверзлась, и на поверхности показался крупный дракон, значительно превосходящий по размеру своих голубых собратьев. Весь его вид отличался от них. Он был темно-пурпурного цвета. На груди его блестела зеленовато-золотистая чешуя. Лицо его казалось грозным. Густые брови нахмурены над глубоко посаженными иссиня-черными глазами, которые метали молнии. Он обратился к королю Эдану на старосаарском языке так:

— О, конунг Альпи, мой глагол

Внемли в сей грозный час:

Правитель княжества Акол —

Его подземных мрачных дол —

К ответу призывает нас.

Как смели вы, о, дети дня,

Тревожить наш досуг,

Похитив утром у меня

Моих безмолвных слуг.

Троих драконов голубых,

Безмолвных, как вода,

Я посылал в ваш стан с утра,

Но нет вестей от них.

Прекрасной ящерки Мерид

Простынул легкий след,

Не досчитался я двоих

Детей моих коллег.

Пропал без вести Верцинальд —

Мой верный стремянной,

А с ним и крошка Рогональд

Вслед за своей сестрой.

О, Альпи, завершить изволь

Весь этот маскарад:

Пусть выйдет истинный король —

Великий Галахард.

Он защитит — наш исполин,

Народ болот, как встарь,

Пусть выйдет к подданным своим

Великий государь.

— Дорогой Галахард, — обратился Эдан к саарскому конунгу, — правитель драконьего княжества называет тебя истинным и великим королем. Не хочешь ли ты повести с ним переговоры?

— Пусть он провалится вместе со своим княжеством, — проворчал Галахард, приближаясь к Эдану. — Я знать не знаю этого правителя. И, хоть наслышан, вижу его в первый раз. А коли он не хочет принять тебя за своего единственного короля, я могу устроить ему небольшое вразумление, — с этими словами конунг Галахард махнул со свистом своей секирой.

— Нет, так дело не пойдет, — мягко возразил Эдан.

Заметив, что завязалась какая-то важная беседа, к королю подошли его воеводы.

— Простите, Бармальдан, — продолжал король, — но не могли бы вы уточнить у барона, куда он определил еще двоих бессловесных драконов?

Вскоре появился всклокоченный Эдилд Волкодав, одетый в пропотевшую тунику и с топором в руках, сопровождаемый своим начальником.

— Объясните нам, пожалуйста, что вы сделали с двумя голубыми рептилиями, которые приходили в стан сегодня утром, — промолвил король строго, — и почему вы не сообщили о своих действиях по отношению к ним сэру Бармальдану?

— Я посадил их на цепь у коновязи, — признался Эдилд, — а ничего не сказал про них, потому что меня не спрашивали.

— Понятно, молодой человек, немедленно приведите их сюда, и, я думаю, что завтра вы покинете мое войско.

Услышав эти суровые слова, Эдилд отошел, понурив голову. В это время из палатки короля тихонько выплыла выздоровевшая дракониса Мерид и, трепеща крыльями, приблизилась к своему правителю, застыв в глубоком реверансе. Эдан обратил речь к владыке подземного болота и сказал по старосаарски так:

— О, грозный эрл лесных трясин,
Достойный Виллиброрд,
Тебе готов я принести
Всех извинений сброд.
Один неопытный вассал
Сегодня утром вдруг
Заметил средь гранитных скал
Твоих безмолвных слуг.
Они жевали наш овёс
И съели сухари,
И мой вассал их в плен отнес
До следущей зари.
Признаться, ранил он слегка
Прекрасную Мерид,
Но я ей вылечил бока —
Бодра она на вид.
Тебе вернем мы верных слуг,
Исчезнет зло, как дым.
Прости нам праздный наш испуг
За наш запас еды.

Поскольку дракон, услышав этот ответ, молчал с недовольным видом, Эдан обратился к лорду Эремхейду:

— Любезный Эремхейд, вы на правах родственника Галахарда могли бы вступить в переговоры с этим подземным народом и выяснить те условия, при которых нам будет позволено пересечь драконову гать.

— Я не так хорошо говорю по старо-саарски, сир, — ответил Эремхейд с поклоном, — поручите лучше переговоры сэру Джону. Я уверен, что он найдет нужные слова для этих нечестивцев.

Пока он это говорил, из-за бугра снова появился Эдилд Волкодав. Он вел с собой на цепи одного голубого ящера, а на руках держал другого — совсем маленького, который жалобно скулил и всё время пытался ущипнуть рыцаря за шею.

— Беспримерное невежество, — прошипела леди Эстель, стоявшая рядом. — Кто же сажает таких интеллектуальных ящеров, как эти, на цепь?

Эдилд с виноватым видом подвел своих пленников к королю. Эдан с негодованием забрал у него из рук скулящего малютку и снял цепь с шеи его товарища.

— Барон Беерхольм, оставьте свой топор и дожидайтесь меня в шатре сэра Бармальдана, — грозно сказал король.

Эдилд, понурившись еще больше, удалился.

Когда эрл подземных топей увидел своих слуг, он несколько смягчился и, пригласив их пройти под землю, обратился к Эдану с такой речью:

— О, конунг Альпи удалой,

Пошли ко мне посла,

Не проведешь ты сквозь конвой

Ни лошадь, ни осла.

Не перейдет моих болот

Ни всадник, ни стрелок,

Завязнет среди сих широт

Отряд и грозный полк.

— Сэр Джон Норемдан, я хотел бы попросить вас провести небольшие переговоры под землей, — сказал король.

— Слушаюсь, государь, — ответил Джон и направился твердой походкой к подземному провалу.

Он подошел к эрлу Виллиброрду, который стоял среди раздавшейся земли, как клубень. Его золотая броня горела огнем. Дракон склонил свою гибкую шею с пурпурным плавником и приблизил свою голову в серебряной диадеме к сэру Джону, поводя большими ноздрями.

— Я узнаю запах королевской крови. Охотно поговорю с родичем государя в своем дворце. Следуйте за мной, мой юный господин и принц. Нам необходимо утвердить некоторые формальности.

Он пригласил Норемдана сесть ему на спину. Джон легко вскочил дракону на хребет, и они стали погружаться. Сначала глинистая почва разворачивалась воронкой, в которую змей входил спиралью. Сэр Джон видел рассеченные пласты голубоватый глины. Она расходилась вихреобразными лепестками. Длинный мох и клюква давно оставались далеко наверху. Они спускались еще ниже, кругом были видны скважины подземных ключей, точившие хрустальную воду блестящей сеткой вокруг воронки. Они летели ниже, и вот открываются граниты и каменные слоистые породы, пронизанные слюдяными и золотыми жилами, блистающими во мраке, подобно молнии. Они пролетели маслянистую реку черной нефти и вошли в сферу горящего болотного газа. Жар совсем не чувствовался, потому что дракон закрывал всадника своим мелкопёристым мягким крылом. Они миновали голубое пламеневидное кольцо и вошли в ореол тяжелых серных облаков, и вдруг под ними открылась другая твердь, сияющая далеко внизу, подобно поверхности луны. Они плавно опустились на лазоревый луг, наполненный росой. От травы пахло медом, среди длинных стеблей горели, как лампады, алые маки. Сонное марево поднималось над лугом. Пригревшись под шелковистым крылом гостеприимного змея, Сэр Джон заснул.

Он пробудился уже во дворце на высоком драгоценном ложе среди мягких подушек. В окно покоев струился бледный свет, подобный цветку асфодели. Под пологом трепетали ночные мотыльки, закрывая своими крыльями блестящих светлячков, сплошной сеткой заполнявших бархатный полог. Покрывало напоминало нежный зеленый мох, здесь же тонкие ткани, как бы сотканные из паутины, струились сверху и двигались от маленьких обитателей. В них сновали разноцветные крылатые тритоны. Они создавали в комнате веяние легкого ветра. Со звоном отворилась маленькая дверь из цельного кристалла, и на пороге комнаты показался молодой змей благообразной наружности. Судя по его пурпурному окрасу, он относился к роду говорящих драконов, которые редко выходили на поверхность земли, в отличие от своих голубых бессловесных родичей.

— Как вы почивали, ваша светлость? — спросил юноша-змей мелодичным голосом. — Наш благородный повелитель эрл Виллиброрд желает вам доброго утра и приглашает в свой кабинет.

Сэр Джон поблагодарил служителя и отправился вслед за ним по длинному агатовому коридору в верхнюю террасу дворца. Здесь на площадке, открытой всем ветрам, в свете подземной зари величественно сидел Виллиброрд в утренней одежде из кисеи. На голове его был изящный ночной колпак, а в деснице — небольшая чаша с напитком. На столе были расставлены вполне человеческие яства. Эрл пригласил гостя присесть в кресло из слоновой кости. Маленький паж предложил гостю вазу для омовения рук и подал ему чашу с крепким вином.

— Хотел бы выпить за ваше здоровье, благородный Норемдан, — любезно сказал хозяин. — Мне приятно принимать у себя в доме принца из рода Кирков. Помнится, ветвь Норемданов около ста девяноста лет находилась у кормила королевской власти в древнем королевстве Нор.

— Да, это так, милорд, — ответил сэр Джон, выпивая вино, — но сейчас у Саарны и Кольтаны единственный правитель — великий король Эдан II Садовник из рода вещих конунгов Альпи.

— Я не хочу об этом ничего слышать, — возразил дракон. — Для меня королем ныне является Галахард III — твой близкий родич.

— Но уже прадед Галахарда отказался от титула короля Саарны и передал свои полномочия Эдалитору Альпи.

— Слышал об этом, но к чему нам всё это обсуждать? Поговорим лучше о наших делах, благородный Норемдан. Я отчасти рад всем происшествиям вчерашнего дня, потому что, благодаря этому, я достиг встречи с правительством. Мне бы следовало давно ехать ко двору Галахарда с несколькими челобитными от подземного герцогства, но я уже давно не имею такой возможности из-за вырождения породы говорящих пурпурных драконов. Когда-то мы могли путешествовать везде, но оскудение нашей телесной природы принуждает нас всегда находиться под землей, чтобы не погибнуть от дневного света. Лишь голубые щитовидные ящеры еще могут свободно разгуливать по поверхности, но ты видишь, что они уже утратили часть своего человеческого облика. Именно это является тем вопросом, который меня беспокоит. Если наше изолированное существование продолжится, мы погибнем. Нам совершенно необходимо брать жен с земли, иначе наше вырождение будет полным.

— Не дерзай говорить при мне ничего подобного, о, высокочтимый Виллиброрд, — возразил сэр Джон, — ты прекрасно знаешь постулат из Уложения короля Ивы II о том, что крылатые драконы никогда не должны принимать в своем маноре земных женщин. И, если хотят на них жениться, должны жить на поверхности вместе с людьми.

— Но как это возможно, ваша светлость? — с горечью воскликнул эрл. — Мы совершенно оторваны от земных условий и не можем к ним вернуться.

— Я надеюсь, мой добрый хозяин и государь подземного народа Тавол, ты не содержишь тайно у себя в замке дев с поверхности земли. Тебе должно быть известно, что подобное преступление карается по закону короля Ивы смертью.

— Не могу говорить перед отпрыском августейшего рода неправду, — печально ответил змей. — В моем дворце живут несколько дев, захваченных насильно моими воинами в плен, но ни одну из них никто не принуждал здесь к браку. Они свободны в пределах манора и только обучали дочерей моих любимых баронов человеческому рукоделию, которое мы подзабыли.

— Это смягчает твою вину, эрл, поэтому я не буду докладывать Галахарду Кирку о нарушении тобой закона. Но тебе придется покориться, владыка подземного народа Тавол, и выдать мне дев для препровождения на поверхность.

— Безусловно подчинюсь вашему приказу, — промолвил дракон со вздохом, — и радуюсь о проявленной вами милости.

— Мне кажется, о, достойнейший Виллиброрд, что выход из создавшегося положения может быть найден. Я узнаю мнение короля Эдана и Галахарда. Возможно, есть некий способ преодолеть уединенное пребывание под землей народа Тавол. Эту тайну может знать вещий Альпи.

— Покоряюсь вашему решению. Другой вопрос представляется менее насущным, но всё же достаточно важным. Мы не ведем торговли с детьми дневного света уже более ста лет. Но наше искусство в кузнечном и ювелирном деле должно быть и ныне оценено по достоинству. Я хотел бы продлить несколько торговых договоров с людьми Галахарда III или Эдана Альпи, в чём надеюсь на ваше содействие.

— Здесь ты можешь не сомневаться в моей помощи. Я думаю, что эти договоры не возобновлялись лишь потому, что твои люди не могут долго находиться на поверхности. Я сам передам договоры, составленные тобой и прадедом Галахарда, правителям и надеюсь вскоре доставить приемлемый для тебя ответ.

После завтрака, протекавшего в дружественной обстановке, во время которого было съедено немало сырого мяса лучших ягнят манора и выпито достаточно красного вина подземных виноградников, эрл-дракон пригласил своего гостя посмотреть в нижнем цирке бой гладиаторов. Сэр Джон удивился, что в маноре уже есть пленные, хотя военные действия начались совсем недавно, и последовал за гостеприимным хозяином в большой яшмовый амфитеатр, где собралась избранная публика из дворца и его окрестностей.

На почетном месте сидели члены семьи правителя — три его сына и красавица дочь. Жена эрла отказалась прийти на зрелище, так как не любила кровавых игр. В первом ряду под почетным местом сидели любимые бароны и избранные витязи Виллиброрда. Они шумно переговаривались и смеялись своим собственным шуткам. В нарядном паланкине прибыла первая придворная красавица — несравненная дракониса Хильда-Призрачное Крыло. Она спустилась изящной поступью из паланкина и заняла место под балдахином недалеко от центральной ложи. На Хильде был дорогой убор из белого и розового речного жемчуга, который прекрасно оттенял тон ее небесных глаз.

По левую руку от правителя расположились юноши благородных фамилий. Они были хорошо воспитаны и не шумели, подобно избранным рыцарям, веселящимся в первом ряду. Они тихо переговаривались, грациозно склоняя друг ко другу головы, и предметом их беседы были искусство и литература. На другом конце амфитеатра расположилась публика попроще. Это были и служители двора из числа пурпурных драконов, и приближенные эрла из рода голубых щитовидных ящеров, которые, несмотря на свою бессловесную природу, гудели и верещали, как стая испуганных птиц.

Сэр Джон был представлен всем родным эрла. Сыновья правителя проявили к нему любезность и нескрываемый интерес. Старший из них — благородный Ати — приветствовал сэра Джона по старо-саарски с глубоким поклоном:

— Приятно видеть на заре

В подземной сфере дня

Гостей почетных, молодых

Из рода короля.

Готов служить я вам, мой принц,

И словом, и клинком,

Я счастлив, что отец позвал

Вас в наш веселый дом.

— Вниманьем вашим я польщен, — ему ответил Джон, —

И счастлив я, что приглашен

В ваш незабвенный дом.

Тогда с усердием лобзал его дракон младой, Джон крепко руку пожимал, покрыту чешуёй. Здесь выступил и средний брат — кудрявый Медли вдруг — вкруг гостя быстро описал в восторге беглый круг. Он также руку жал ему, лобзал и обнимал, гостеприимно простирал свой ноготь, как кинжал. Сказал он тихо, наконец, застенчив и багрян:

— Я рад, что принял вас отец,

О славный Норемдан!

Ему ответил рыцарь мой с учтивостью большой:

— Я рад прибытию сюда,

Поверьте, всей душой.

К ним шел, улыбкою светясь, и младший братец Ай — он руку гостю целовал, алея, словно май. Когда эти приветствия закончились, сэр Джон подошел с низким поклоном к кроткой дочери эрла — леди Этасиль и, поцеловав ее прекрасную лапу, покрытую нежными, как роса, чешуйками и тонкими перстнями, и сказал так:

— Светлой, как облако,

Птицей туманною

Видится мне Этасиль.

Локонов золотом,

Глаз синих пламенем

Лик сей меня поразил.

Радостью тихою

И упоением

Сердце омыто моё,

Словно волною

Блаженна забвения,

Словно лучом горних звёзд.

Прекрасная Этасиль, смиренно склонив свою главу, увенчанную гранатовой диадемой, тихо ответила гостю на старо-саарском языке так:

— Рыцарь достойнейший,

Друг отца искренний,

О молодой Норемдан,

Рада приветствовать

С радостью истинной

Ваше прибытье сюда.

Пусть все досуги

В маноре таинственном

Вас развлекут, веселя,

Чтоб возвратившись

В свет солнца убийственный,

Вам удивить короля

Смелым рассказом

Про земли подземные

И про Тавола народ.

Чаю я — сразу

Чрез вас утешение

Нашему миру придёт.

Внезапно раздался звон и громкий гомон, на арену выскочили акробаты. Это были исключительно голубые щитовидные ящеры, наряженные в разноцветные ленты и бубенчики. На головах у них колыхались цветочные венки, а на поясе, в качестве украшения, висели лисьи хвосты. Они сначала кружились в дикой пляске под звуки барабана, а потом принялись кувыркаться и причудливо скакать, переворачиваясь в воздухе. Вскоре появились два стройных змея в масках. Одна — с зеленой бородой и синими волосами представляла легендарного богатыря — конунга Бёлла. Другая личина была ярко раскрашена румянами и сурьмой и снабжена красными длинными локонами и огромными колтами, которые болтались по сторонам маски, словно два блюда. Этот второй образ символизировал ревнивую жену конунга — сварливую Меремхильд. Начало пантомимы ознаменовалось битвой богатыря с великаном Вилдуром. Он был представлен фигурой из кожаных бурдюков, скрепленных между собой. Во время битвы все бурдюки были порублены, а зрители облиты их содержимым, которое представляло собой воду, смешанную с дегтем. Когда герой вернулся после битвы домой, в надежде на заслуженный отдых, ревнивая Меремхильд встретила его на пороге со скалкой. Указывая на беспорядок в его одежде, она выражала свои подозрения градом ударов. Несчастный витязь пустился наутёк, но красноволосая фурия продолжала его преследовать, причем всё это было разыграно так забавно, что зрители буквально умирали от смеха. Наконец Меремхильд вцепилась в зеленую бороду Бёлла и вырвала из нее клок. Это являлось и кульминацией, и одновременным завершением пантомимы, поскольку актер, представлявший незадачливого конунга, подбежал к центральной ложе, ища защиты у эрла Виллиброрда, и забрался под возвышение, где было установлено его кресло.

Сэр Джон знал песни на этот сюжет в двух вариантах. В первом — у ревнивой Меремхильд просыпается совесть, когда она обнаруживает в поле труп великана Вилдура и понимает, что муж проводил свое время именно с ним. После этого она делается податливой и ласковой, а счастливый конунг устраивает пир в честь двенадцатой годовщины своей свадьбы. Во втором варианте раздосадованный Бёлл уходит от жены в монастырь. Сага заканчивалась тем, что хоть Меремхильд и горько плачет, прогуливаясь у монастырской стены, она, тем не менее, выражает радость по поводу того, что ее любимый муж скрыт от посторонних глаз. Конунг тем временем, облаченный во власяницу, таскает на себе дрова и воду, и признается, что наконец-то стал самым счастливым человеком на свете.

После пантомимы на арену вышли два небольших человеческих отряда арданских пленников. Джон раньше никогда не видел воинственных ардов и с любопытством следил за жестоким поединком, который стал разворачиваться на глазах у зрителей. Все воины казались молодыми и очень суровыми на вид. У всех были черные, как смоль, волосы и смуглая кожа. Среди сражающихся выделялись несколько человек мускулистых и худых, как лорд Эремхейд. На пленниках, вооруженных мечами и щитами, были надеты туники темно-синего цвета и брони, наподобие римской лорики. Шлемов в этой смертельной схватке не полагалось. Арды сражались яростно и, как казалось, с ненавистью к друг другу. Вскоре от двадцати человек осталось четверо витязей со стороны победоносного отряда. Они завершили поединок и ударили кровавыми клинками о щиты под одобрительные возгласы зрителей. Все поверженные пленники были убиты и покрыты страшными истребительными ранами. Норемдан за свою короткую жизнь несколько раз видел настоящие сражения, поэтому он взирал на обезображенные тела и песок, покрытый кровью, без трепета. Он только пожалел, что поединок закончился так быстро. Юная Этасиль, находившаяся в ложе с отцом, лишилась чувств и была унесена во дворец.

Следующая схватка проходила между парами победителей. Когда тела убрали, оставшиеся в живых воины вышли на арену в белых чистых туниках и без доспехов. Они по-прежнему были вооружены мечами и щитами. Пара рослых воинов так стремительно вступила в бой, что буквально через мгновение оба лежали пронзенные насквозь. Эти воины — единоутробные братья — видимо, изначально условились умереть, чтобы не находиться в плену. Последняя пара витязей продолжала бой. Один из них — пожилой опытный воин с седеющими волосами и бородой — сражался очень хладнокровно против рослого юноши, который показывал много энергии и нетерпения. Пока шел поединок, сэр Джон стал расспрашивать Виллиброрда о том, как были взяты пленники. Оказалось, что небольшой отряд лазутчиков короля Ирда высадился на берег Саарны южнее Акола. Дружина, однако, не смогла перейти через болота и была захвачена воинами народа Тавол. Эрл слышал, что нападение ардов отбили еще где-то со стороны замка Атли-Кирк.

Поединок последних пленников продлился довольно долго. Наконец утомленный и раненый в нескольких местах юноша выронил свой меч и отбросил разбитый щит. Победитель приблизился, ожидая решения зрителей в отношении жизни молодого воина.

— Я думаю, пусть умрет, — обратился эрл к сэру Джону.

— Если возможно, высокочтимый Виллиброрд, сохрани ему жизнь и подари его мне. Я полагаю, что мой король захочет расспросить этого пленника о намерениях Ирда Таренбунда. Возможно, ему что-нибудь известно о составе войска, с которым нам предстоит встретиться, или о месте их высадки.

— Мне чрезвычайно приятно, мой принц, исполнить какую-нибудь вашу просьбу, — ответил дракон. Я с радостью уступаю вам этого юношу. Покажите, что вы даруете ему жизнь.

Норемдан встал со своего места и выразил особым знаком, что желает побежденному помилования. Старший воин отвел свой меч от груди юноши и удалился под одобрительные клики зрителей.

— Правитель подарил твою жизнь мне, — сказал сэр Джон по-саарски, — поэтому подойди сюда.

Юноша поднялся, отряхивая песок. Это был статный, хорошо сложенный воин. Он посмотрел на Норемдана с гордым презрением и сказал на кольтанском языке:

— Что делает человек среди этого зверинца?

— Я считаю, как и все в Саарне, драконов людьми, — ответил Джон на том же языке, — и нахожусь здесь в гостях. Я послан моим королем сюда для ведения переговоров. Ты же отправишься со мной к нему, потому что государь захочет расспросить тебя о войске Ирда Таренбунда и его поползновениях.

— Кто же твой король, почтенный гость эрла-дракона? — с усмешкой спросил молодой витязь.

— Это великий король Ибернии Эдан II Альпи. Я служу ему и хотел бы взять тебя с собой на поверхность земли.

— Я не против подняться наверх из этой преисподней, но я не собираюсь ни быть у тебя рабом, ни рассказывать что-либо о войске твоему королю.

— Посмотрим. А сейчас ступай вслед за мной, потому что я отправляюсь наверх сегодня же.

Юноша заложил руки за пояс и с независимым видом последовал за Норемданом в его покои. Он выбрал себе место у входа и сел здесь на пол, пристально глядя на своего нового господина.

— Как тебя зовут? — спросил сэр Джон своего пленника.

— Зачем тебе это знать? Чтобы написать имя на могиле? Думаю, мое погребение на чужбине вполне может быть безымянным.

— Тебе очень идет подобная мрачность, как и всем ардам, но, поверь, что даже во время нашего краткого путешествия мне приятнее обращаться к тебе по имени, вместо того, чтобы каждый раз говорить «эй ты».

— Хорошо, меня зовут Илисборн. Как же зовут тебя, мой снисходительный хозяин? — и пленник злобно сверкнул глазами.

— Я не собираюсь делать из тебя раба. У меня достаточно слуг при дворе короля, а дома много рабов. Ты будешь иметь дело, в основном, с государем Эданом и его воеводами. Меня зовут Ива Норемдан из рода Кирк, я — младший сын тана Эгехарта, в чьем маноре, как я слышал, было удачно отражено ваше наступление.

— Не может этого быть, — в растерянности проговорил Илисборн, поспешно поднимаясь на ноги. — Наш король Ирд Таренбунд тоже принадлежит к древнему роду Кирков по клановой ветви Аск. Ты не можешь состоять с ним родстве.

— Почему же? Я состою с ним в родстве, как и все члены саарского королевского клана, против которого вы ведете войну.

— Наш государь желает воевать только с Альпи! — с жаром ответил пленник. Он всегда хотел, чтобы король Саарны Галахард был его союзником.

— Думаю, после объединения Ибернии под властью правителей Альпи, это невозможно.

— Хорошо, я согласен служить тебе лично, зачем тебе передавать меня Эдану?

— Не будем это сейчас обсуждать, — ответил сурово Джон, желая закончить разговор.

Он попросил слуг принести пленнику питье и одежду, а сам отправился к эрлу прощаться. Правитель ожидал его в тронном зале в окружении своих сыновей. Для Норемдана было приготовлено место на возвышении рядом с эрлом.

— Поскольку наши переговоры окончены, я хотел бы вернуться в стан короля, — промолвил Джон. — Очень благодарен тебе за гостеприимство и щедрый подарок. Полагаю, мы еще увидимся, потому что государь, возможно, захочет помочь вам сблизиться с людьми.

— Ваш король мог бы послать сюда хотя бы одного образованного пресвитера, чтобы благородные юноши, живущие при дворе, смогли обновить свои знания человеческих наук.

— Я обязательно передам твою просьбу государю. А теперь, — как мне ни неприятно напоминать об этом — проведи меня туда, где содержатся мастерицы из числа женщин подсолнечного мира. Все до одной должны подняться вместе со мной на поверхность.

— Пусть будет так, как вы приказываете, ваша светлость. Я, конечно, не смею просить об этой милости, но мне придает уверенности ваше слово. Прошу вас не извещать Галахарда об этих пленницах, чтобы меня не постигла справедливая кара.

— Я сделаю, как обещал, Галахард Кирк ничего не узнает о преступлении тобой саарского закона. Ты можешь быть совершенно спокоен.

После этого старший сын эрла — учтивый Ати — повел сэра Джона из тронного зала по длинной галерее в другое крыло. Они поднялись по винтовой лестнице в верхнюю часть дворца. Здесь в большом круглом зале, напоминающем яйцо изнутри, сидели за ткацкими станками пять дев наземного мира. Они были погружены в свою работу и казались печальными. Здесь же находились юные змиевны в расшитых фатах и дорогих уборах. Они со вниманием следили за работой рукодельниц. По временам то одна, то другая поднималась, подходила к мастерице и приятным голосом просила позволения поработать у стана самостоятельно. Земная девушка уступала змиевне место, и та с усердием производила несколько рядов полотна под надзором своей учительницы. Потом дракониса с поклоном вставала и вновь занимала кресло рядом, чтобы следить за работой.

Когда Ати и сэр Джон вступили в горницу, благородные змиевны закрылись фатами и гурьбой вышли из комнаты. Пленницы с удивлением привстали со своих скамеек, впервые за долгое время видя человека. Сэр Джон с учтивостью передал девушкам повеление эрла о их возвращении на родину. Мастерицы, как бы еще не веря услышанному, робко переглядывались и вскоре последовали за сэром Джоном в его покои. Ардский юноша встретил их приход с насмешливым удивлением.

— Эрл-дракон подарил тебе также невольниц? Очень любезно с его стороны. Думаю, что теперь тебе не будет скучно, по крайней мере, пять дней в неделю.

Джона это разозлило, но он не посмел дать волю рукам при девицах. Лицо его приняло пугающее выражение. Подобное случалось и у тана Эгехарта, когда он хотел подавить гнев. Однако, сила той внутренней ярости, с которой он боролся, была так велика, что большинство домочадцев и крестьян из деревни боялись своего глафорда, как огня. Последние вообще имели обыкновение разбегаться при появлении тана, независимо от его истинного настроения.

— Я вижу, ты намерен оскорблять моих гостей в моем присутствии, — проговорил Норемдан медленно.

Он был так страшен, что охваченные ужасом, мастерицы прижались друг к другу и забились в угол комнаты при виде странной метаморфозы его лица. Вскоре одна из них — девушка с наиболее аристократический внешностью — негромко окликнула разгневанного рыцаря:

— Господин, умоляю вас, будьте снисходительны. Вы пугаете нас и тем самым проявляете к нам неуважение.

Ива, с трудом сопротивляясь своей страсти, продолжал тем же голосом и с тем же выражением, обращаясь к пленнику:

— Сейчас попросишь прощения у всех девиц — каждой по очереди.

Илисборн тоже казался смущенным, хотя старался не подавать вида. Он подошел сначала к более решительной гостье и что-то пробормотал.

— На колени встань перед каждой, — проговорил Ива страшным голосом.

Ард повиновался.

Тогда снова заговорила смелая девушка:

— Вы достаточно ответили на оскорбление, сэр рыцарь. Надеемся, что вы окажете милость вашему дерзкому служителю и, поскольку мы извиняем его, простите его сами.

— Это не слуга, это мой пленник, миледи, — ответил сэр Джон, сразу распознав по речи даму благородного происхождения.

— Выйди вон, — сказал он Илисборну, — и попроси кого-нибудь из слуг накрыть на стол.

Пленник с усилием вышел в соседнюю комнату. Пока шли приготовления к обеду, сэр Джон разговорился с благородной пленницей. Оказалось, что она — дочь саарского барона Тилемонда — была неожиданно похищена вместе со своей служанкой на охоте. Причину этого бедствия леди Офитуан объясняла пристрастиями племянника эрла — незадачливого дракона Дудо. Его претензии были остановлены дядей Виллибрордом в самом начале, но вернуться в отчий дом девушка не могла, хотя ее уверяли, что она сможет сделать это несколько позже. Ей также было позволено отправлять письма домой. Три другие девицы жили по соседству с замком барона недалеко от хутора Ипиктун. Старшая приходилась сестрой богатому арендатору, содержавшему ферму. Две другие — приемные дети кузнеца из деревни.

Когда стол был накрыт и уставлен изысканными яствами, Норемдан пригласил своих гостей принять участие в трапезе. Маленькие пажи-драконы разливали вино и прислуживали за ужином. Голубой змей-менестрель сопровождал пир игрой на арфе и сладкозвучным пением без слов. Джону очень понравилось звучание его голоса — высокого и выразительного, как у его приятеля Тесло. Правда, в пении Тесло обнаруживалось больше страсти. Здесь же маленький музыкант задумчиво перебирал струны блестящими коготками и, колебля в такт музыки своими мягкими перепончатыми крыльями, напоминающими серый бархат, пел прекрасным тенором неспешно и мелодично. Напев этот казался отрешенным, хоть и прекрасным; он словно бы рассказывал о красотах мира, лишенного человеческого присутствия.

Илисборн не сел вместе с другими за стол, но встал у стены недалеко от кресла Норемдана.

— Почему ты не сядешь с нами? — спросил его сэр Джон благодушно (он поел, и настроение его изменилось коренным образом). — Если ты всё еще дуешься на меня из-за каких-то пустяков, то это понапрасну. Лучше подкрепись хорошенько, ведь в военном лагере не будет и отдаленного напоминания о такой прекрасной трапезе. Ничего, кроме вареного ячменя и зайчатины, ты там не увидишь.

— Если вообще мне там будет полагаться еда, — заметил мрачно Илисборн.

— Не будь таким занудой. Зачем себя заранее так настраивать. Нужно надеяться на лучшее, — примирительно заметил Джон. — Попробуй пирога с олениной — лучшей стряпни мне пробовать не доводилось.

Джон положил на тарелку кусок пирога и пригласил юношу сесть рядом.

— Если вы приказываете, господин, я сяду, — сказал пленник неуверенно.

— Очень мне нужны твои одолжения, — раздраженно ответил Норемдан. — Тебе больше нравится стоять и дуться — на здоровье. Стой там голодный хоть до Второго пришествия.

Илисборн робко присел на край скамьи на то место, которое указал сэр Джон, и стал есть.

— Я не считаю тебя своим невольником, — обратился к нему рыцарь, — когда мы вернемся, я передам тебя государю как военнопленного.

— Зачем вам передавать меня королю? — сказал ард с оттенком просьбы в голосе, — в конце концов, эрл-дракон подарил мою жизнь лично вам. Я бы мог верно служить.

— Ты напрасно боишься короля.

— Я ничего и никого не боюсь, — резко перебил его пленник.

— Не надо врать. Могу себе представить, что ты чувствуешь. — Джон вспомнил, как допрашивали военнопленного в ставке отца. Этот момент остался в его детской памяти во всех подробностях и до сих пор приносил тягостное чувство. — Но ты даже представить себе не можешь, как милостив государь. Я постараюсь, чтобы ты не попал ни к кому из воевод. Не думаю о твоей дальнейшей судьбе ничего плохого.

Илисборн молча посмотрел в лицо сэру Джону тоскливым взглядом темных глаз.

Вечером за Норемданом и его спутниками пришли несколько пурпурных крылатых воинов. Они проводили всех гостей до колесницы, в которую тотчас впряглись сами. Легкая повозка поднялась в воздух. В это время из дворца грузным скоком вылетел племянник Виллиброрда — влюбленный Дудо. От его галопа подземная земля тряслась, как кожа на литаврах.

— Леди Офитуан, — воскликнул юный дракон, — не покидайте меня, останьтесь!

Дочь барона Тилемонда с участием перегнулась через перила висящей гондолы и посмотрела вниз.

— Не огорчайтесь так, любезный Дудо. Лучше переселяйтесь на поверхность. Рада буду вас видеть в доме отца.

Дудо взмахнул крыльями и взмыл в воздух.

— Неужели на прощанье вы не скажете ничего другого, несравненная Офитуан? — промолвил он, чуть не плача.

— Я могу поцеловать вас, мой бедный рыцарь. Надеюсь, вы будете мужественны и не станете плакать, — сочувственно ответила красавица.

Она слегка обняла за шею своего преданного поклонника и условно поцеловала его в широкий лоб над раскидистыми бровями.

— Прощайте, — сказал Дудо, приходя в восторг от ее поцелуя. — Мы еще увидимся!

Воины, запряженные в повозку, начали слаженное движение вверх. Каждый взмах мощных крыльев драконов уносил колыбель всё выше и выше. Вскоре замок Виллиброрда скрылся из вида, и колесница помчалась сквозь лабиринт подземного Млечного пути, который мелькал по сторонам колымаги, как снопы искр. Они поднялись еще выше и прошли сквозь сферу горящих болотных огней. Серные облака рассеялись, и взору путешественников открылись широкие нефтяные реки, опоясывающие подземный небесный свод. Звеня когтями и бронями о сгустки золотой руды, драконы выпорхнули на поверхность, увлекая повозку за собой. Среди шелковистого мха, заполненного недозрелой клюквой, процессия остановилась. Воины с поклоном ушли под землю, а сэр Джон, окруженный прекрасными спутницами и сопровождаемый Илисборном, направился в шатер короля Эдана.

1. Государь сидел у стола с лордом Меленхеймом. Перед ним была разложена большая карта Саарского полуострова. Рядом стояли Бармальдан и Медемонд. Лорд Эремхейд, одетый в черное, расположился в некотором отдалении на раскладном стуле. Он далеко протянул свои ноги в длинных замшевых сапогах и делал вид, будто занят исключительно поддразниванием охотничьего пса. Это была рыжая, длинная, как колбаса, собака на коротких ногах, искусная в лисьей охоте и принадлежавшая сэру Медемонду. Она отличалась отменным поведением и очень сдержанным нравом, поэтому государь иногда пускал ее в свою палатку. Однако лорд Эремхейд мог вывести из себя даже ангела, поэтому пёс, уже несколько утомленный его издевательствами, едва слышно рычал, украдкой стараясь укусить графа за палец. Сделать это, однако, не удавалось.

Когда сэр Джон появился со своей свитой, король как раз требовал, чтобы Эремхейд сосредоточился на содержании разговора и выразил свое мнение. Насколько его знал Норемдан, всё это невнимание было наигранным, лорд напряженно слушал, что происходило за столом. Однако он при короле постоянно брал некую своеобразную манеру поведения, которая, судя по всему, должна была символизировать его независимость. Эдан знал за ним эту черту, поэтому терпеливо ждал, когда тот наиграется с собакой и даст ответ. Эремхейд лениво поднялся со своего раскладного кресла и с неопределенной распущенной грацией во всех движениях приблизился. В это время Эдан заметил появление сэра Джона и приветствовал его радостным возгласом. Эремхейд тут же отвернулся от короля и, как вода, скользнул на свое место, вновь протянул ноги, растекаясь в пространстве, как чернильное пятно.

— Ива, очень рад тебя видеть, — сказал король. — Хорошо, что вернулся так скоро. Однако ты привел с собою слишком много дам. Боюсь, мы не сможем обеспечить им достойного приема в походных условиях.

Девушки вошли вслед за Норемданом в палатку, но трое остановились у входа, закрываясь фатами по обычаю саарских крестьянок, а леди Офитуан со своей камеристкой слегка выступили вперед и приветствовали государя изящными приседаниями.

— Леди Офитуан — дочь Тилемонда, — доложил сэр Джон. — Они явились вместе с другими девушками, чтобы просить покровительства вашего величества.

— Наверняка сидели взаперти у Виллиброрда, противостоя домогательствам его баронов, и теперь вырвались на свободу, благодаря благородному Норемдану, — усмехнулся Эремхейд.

Король строго ему заметил:

— Ведите себя прилично. Если вы намерены столь последовательно пренебрегать всеми нормами вежливости, не лучше ли вам удалиться.

Лорд Эремхейд снова встал и, раскланявшись с дамами, принял усталую позу, стоя, в то время как собака Медемонда юлила вокруг него, извиваясь, как угорь и жаждя отмщения. Король предложил дамам сесть.

Сэр Джон кратко доложил о результатах переговоров и упомянул также о просьбе Виллиброрда держать всю историю с пленницами в секрете от Галахарда.

— Конечно, вольности эрла возмутительны. Но мне тоже кажется, что Галахарду лучше об этом не знать: не известно, что ему может прийти в голову при таком известии. Воздержимся от излишней откровенности, — заключил король. — Дорогой Меленхейм, вам придется уступить свой шатер этим благородным дамам и их спутницам. Проводите их к месту отдыха. Думаю, для услуг можно было бы отправить к ним ваших внуков, сэр Медемонд. Боюсь, что ваши любимцы слишком продолжительное время предаются праздности.

— Полностью с вами согласен, государь.

— Пусть они приведут шатер в порядок и возьмут у леди Эстель всё то, что она согласится отдать для удобства наших гостей.

Медемонд кликнул своих внучат. Они появились по первому зову и, войдя чинной гурьбой в палатку, приветствовали короля и дам в соответствии с традицией.

— Наконец-то они научились вежливости, — заметил лорд Меленхейм с улыбкой.

Появление такого количества милых и благообразных детей приметным образом успокоило пленниц, которые чувствовали себя в присутствии короля и его рыцарей довольно неловко. Когда они удалились, король вновь обратился к сэру Джону:

— Ты говоришь, что с тобою заложник? Нам были бы полезны любые сведения.

Арданский воин не захотел входить в шатер вместе с дамами и стоял снаружи. Норемдан приказал ему подойти. Он с гордым видом вступил в палатку и выдвинулся на середину.

— Это что еще за явление? — язвительно промолвил Эремхейд. — Я что-то не пойму, это пленник или Александр Македонский в стане покоренных народов? Почему он не связан? Откуда вообще берутся такие наглецы?

— Успокойтесь, милый Эремхейд, — сказал Эдан с улыбкой, — займите ваше место, вспомните про прекрасную собаку сэра Медемонда, которая жаждет встречи с вами, не проявляйте нетерпения раньше времени.

Эремхейд остался стоять в вальяжной позе, насмешливо глядя на ардского витязя.

— Я могу забрать его в свою ставку, — предложил спокойно Бармальдан. — Если он захочет говорить, я сообщу.

— Нет, Бармальдан, я знаю, что у вас на уме, но оставьте эти мысли. Допрос будет вести лорд Меленхейм в моем присутствии.

— Не думаю, в таком случае, что этот ард что-нибудь вам скажет, сир, — промолвил Эремхейд мрачно. — Мягкость в этом случае всегда только вредит. Отдайте его мне, и он заговорит сегодня же.

— Нет, граф, я сделаю, как сказал. Прошу всех удалиться, пусть останется только Илисборн.

Пленник, услышав, что его назвали по имени, вздрогнул. Он первый раз поднял глаза на короля и застыл, как очарованный.

— Откуда вы знаете мое имя, — спросил он тихо.

— Я знаю не только твое имя, — ответил Эдан, — но и всю историю о том, как ты вступил в войско Ирда Таренбунда против воли, решив, тем не менее, великодушно заменить семейного старшего брата во время внеочередного рекрутского набора в вашем селе. Знаю, как король Ирд отличил тебя за храбрость и приблизил к себе. Как ты потом служил в гвардии, и как радовалась твоя матушка, когда, благодаря тебе, ваша семья выбилась из нищеты, а старший брат, наконец, смог заплатить долг своему барону. Восхищаюсь твоей смелостью на ристалище и в плену, хотел бы тебе даже предложить службу у меня, но знаю, что ты не согласишься.

— Да, я не пойду на это. Что же будет со мной? — спросил юноша спокойно, глядя в лицо королю.

— А что с тобой может случиться, если Норемдан едва ли не пообещал тебе неприкосновенность от моего имени.

— Я ничего подобного не обещал, государь, — отозвался сэр Джон. — Я только сказал, что всегда нужно надеяться на лучшее.

— Призыв надеяться — это уже своего рода обещание. Хорошо, оставь нас, Норемдан.

Сэр Джон вернулся в свою палатку, точнее, это был шатер Эдилда Волкодава, где в его отсутствие обосновался Хвёльви. Маленький оруженосец сдружился с Эйриком Эреодульфом, служившим здесь. После Хвёльви тот был самым младшим эсквайром в дружине, и отличался от сильфийского юноши не только большей серьезностью и исполнительностью, но был хорошо развит физически для своего возраста. Эдилд был им очень доволен. Хвёльви старался во всём подражать Эйрику, который был молчалив и точен и прекрасно знал свое дело. Эта дружба благотворно отражалась на характере сильфийского оруженосца. Он впервые увидел и действительно требовательного рыцаря, и проявления настоящей воинской дисциплины со стороны эсквайра.

Норемдан вернулся «домой» в недобрый час. Первое, что предстало его взору, был хозяин шатра, лежащий на медвежьей шкуре в состоянии глубокого трагического опьянения. Как объяснил сердобольный Тесло, тот, услышав от короля ряд нелицеприятных упреков, запил, обнаружив в хозяйстве Бармальдана бочку с крепкой брагой. Особую остроту этому бедствию придавало то, что несчастный рыцарь не был освобожден своим командиром от лесоповальной повинности, но явиться на строительные работы по сооружению бревенчатый гати завтра утром он не мог.

— Я могу сходить в наряд вместо него, — сочувственно предложил Джон. — Если Бармальдан узнает, что он не явился на работы из-за пьянки, думаю, участь его будет решена.

— Да, ты вполне можешь сойти за Эда, — авторитетно сказал Тесло, и, прищурившись, окинул сэра Джона испытующим взором. — Конечно, он немного повыше ростом и бороды у него побольше, но в целом, некоторое сходство, бесспорно, существует. Издалека можно и не заметить, что Эдилда нет на месте.

Утром предприимчивые рыцари попытались привести свой план в исполнение. Жертва роковых случайностей тем временем продолжал лежать в прежнем состоянии. Он слегка протрезвел, но прежде чем Эйрик успел спрятать выпивку, скорбный витязь снова был пьян.

Еще до рассвета сэр Джон надел тунику Беерхольма, взял его секиру и отправился на окраину болота валить лес. Его присутствие удивило ратников дружины сэра Медемонда, которые несли в этот день строительную повинность. Но, будучи диндами и плохо владея кольтанским языком (не говоря уже о саарском), они не стали вести расспросов. Однако, зная сэра Джона как самого молодого воина в отряде, старались, чем могли, облегчить ему работу. Норемдан, правда, не особенно нуждался в этом. На рассвете лес был наполнен знакомыми с детства звуками и запахами. Он чувствовал себя отдохнувшим, новый прилив сил заставлял его искать деятельности. Валить деревья было интересно. Ему нравилось, что можно было махать топором, не сдерживая силы в руках. Наблюдать насколько каждый раз лезвие входит в ствол. Лучше или хуже каждый последующий удар. Джон чувствовал, что в нем много силы, которую, по-существу, некуда девать. Ему нравилось чувствовать эту мощь во всем теле и применять ее, не сдерживаясь. В жизни подобные случаи представлялись редко — всегда возникали какие-то ограничения. При рубке дров или деревьев никаких особых препон не существовало. Здесь не было сэра Кварта, который бы кричал: «Джон, полегче, успокойся». Или лорда Меленхейма, который бы говорил: «Больше вдумывайтесь, сэр Джон. При такой технике вы тратите слишком много усилий». Не было даже государя с его оригинальным подходом: «Разве так можно? Ведь ты его убьешь». Отсутствовали здесь и пляшущие на празднике деревенские красавицы, которые в тот момент, когда Ива только начинал расходиться, вдруг говорили: «Притомились, мочи больше нет, уходил нас совсем», — и выбегали из круга, отказываясь с ним танцевать. Не раздражали слабаки-горельщики из отцовской дружины: «Не хотим больше с тобой играть, уже устали, хватит». И так везде.

Джон с наслаждением широко и точно размахивался и смотрел, как топор влетает в дерево. Иногда ему казалось, что это плотный, но мягкий материал, напоминающий воск. Щепа отходила то двухцветным клинышком, то светлым лепестком. Когда удар был хуже, ствол уже считался не восковым, представляясь мотком рогожи, слегка заледеневшим на морозе. Деревья издавали разный звук и отдавали в руку не одинаково. По этой вибрации чувствовалось, что рубишь по живому. Сухостой никогда не отзывался в руке струной — он звенел костяной надолбой, как домик бабы-Яги. Интересно было смотреть, до какой степени подсекать дерево. Сначала сэр Джон рубил так, как делал в юности, когда заготавливали на охоте большие бревна для жарки целой туши. Он оставлял в стволе тонкий перешеек, а потом подходил и валил плечом. Через некоторое время он понял, что ему не обязательно так тщательно «затачивать» ствол; легко валился и недорубок, который в этом случае падал с оглушительным треском, что очень занимало витязя.

Для гати использовали, в основном, сосны. Здесь они росли не слишком высокими, едва достигали средней толщины, но были, по большей части, ровными. Далее следовало обрубать ветки. Иногда делить бревно на два и относить к месту настила. Воины из отряда Медемонда быстро догадались, что Норемдану больше нравится рубить деревья, чем относить их на место, поэтому они, стараясь угодить незваному помощнику, предоставили ему и нескольким другим дюжим ребятам рубку, а сами таскали расколотые бревна.

В самый разгар этой замечательной во всех отношениях работы, когда сэр Джон уже достаточно разогрелся, и все движения шли сами собой, доставляя особую приятность своей закономерной точностью и, вместе с тем, лихим разгоном, на окраине болота показался Бармальдан. «Только его здесь не доставало», — подумал витязь, но продолжал рубить, поскольку ему было трудно выйти их блаженного состояния энергозатраты. Он надеялся, что тан не будет подходить близко, но только убедится, что работы продвигаются, и уйдет. Бармальдан, однако, подошел непосредственно к нему и некоторое время наблюдал за тем, как он рубит. Джон повалил плечом дерево и вынужден был оторваться от своего занятия. Он остановился, отдал честь своему командиру секирой и, как не в чем ни бывало, хотел обрубать ветки.

— Постой, малой, — обратился к нему Бармальдан. — Почему ты здесь в одежде Беерхольма?

— Для того, чтобы ввести вас в заблуждение, милорд, — невозмутимо отрапортовал Джон. Он подумал, что в подобном дурацком случае эта прямолинейная манера ответа лучше всего будет соответствовать теме разговора.

— Понятно, — статично отозвался тан, — где же Эдилд?

— Он болен, милорд, лежит у себя в палатке….

— Я думаю, по пьяни.

Норемдан молчал.

— Добро. Работу оставь, сведи меня к нему.

Джон повиновался. Пока они шли, он с ужасом думал, что теперь может ожидать его закадычного друга. Еще раньше Эдилд ему рассказывал, что он — единственный сын у своего престарелого и чрезвычайно строгого отца. Кроме него, были еще старшие сестры, которых с трудом удалось выдать замуж из-за бедности барона. Эдилд ни на кого не мог рассчитывать. Более того, отец придавал большое значение его воинской службе, которая существенно поддерживала их дом, поскольку государь был очень щедр в отношении своей дружины. Изгнание из войска для Беерхольма было равносильно смерти, поскольку после этого ему действительно некуда было бы идти. Если прибавить ко всему еще наличие рыжеволосой невесты, вся история рисовалась в невыносимо мрачных красках. Обдумав всё это, Джон машинально поймал Бармальдана за рукав и потащил к себе. Удивленный таким проявлением настойчивости (возможно, первым за всю историю легендарного бесстрастия Бармальдана, не допускавшего даже мысли о фамильярности) тан остановился.

— Если король его выгонит, он умрет, — однозначно сказал сэр Джон, в забытьи удерживая воеводу за локоть.

Бармальдан посмотрел на него сверху вниз своими светлыми глазами.

— Надо что-то делать, — задумчиво сказал он, не пытаясь высвободить руку.

— Понимаете, ему просто некуда идти. Отец его убьет, старшие сестры засмеют, невеста бросит… В общем — он умрет, — заключил Джон, не осознавая в точности, что он сказал.

— Жесть, — промолвил Бармальдан.

Они помолчали.

— Да не будет Эдан его выгонять, — сказал воевода, подумав, — он уже, наверное, забыл про свои угрозы.

— Не смотрите, что он выпил — это он с горя, — продолжал свое объяснение витязь.

— Вестимо, — отозвался тан.

— Не наказывайте его за это.

— Нет, зачем же, пусть проспится.

— Что касается драконов, их трудно понять.

— Согласен. Но я объяснял ему, что драконы — люди, с ними надо говорить, а русалки — первоэлементы, их надо избегать. Он ни в том, ни в другом случае не послушался.

— У него нет опыта восприятия саарской природы, — убеждал Джон.

— Тоже верно.

— Когда к этому нет привычки, разве поймешь сразу, что русалки — первоэлементы, а драконы — люди, а не наоборот.

— Вот что, малой, — сказал, наконец, воевода, — ты зря всполошился. Ничем это не кончится. Можешь быть спокоен. Так и передай своему другу.

На этом они расстались.

«Дома» всё шло по-прежнему. Беерхольм спал, Эйрик готовил обед и занимался хозяйством. Тесло сидел на солнышке и плел из кожаных шнурков красивый пояс со сложным орнаментом. Хвёльви всем мешал. Сэр Джон еще вчера, когда увидел своего любимого приятеля в столь мертвецком состоянии, подумал, что Хвёльви не подобает это видеть. Вернувшись из наряда, он хотел услать его на житье к сэру Медемонду, но оруженосец ничего не хотел про это слышать. Он сказал, что будет всем полезен, принялся снимать сапоги с Эдилда, за что получил от него небольшой толчок, от которого упал, почти долетев до котла с похлебкой. Недовольный Эйрик поправил дрова и свою стряпню и попросил Хвёльви почистить рыбу. Тот охотно взялся за дело, пока Тесло, не выдержав этого жуткого зрелища, не сделал всё сам. В это время сэр Джон стал рассказывать про вести от Бармальдана. Новость так развеселила Тесло, что он достал оставшийся полбочонка браги, и они с Джоном и Эйриком довольно хорошо выпили. Хвёльви, понятно, не был до этого допущен. Норемдан чисто символически плеснул ему немного хмеля в крышку от фляги и объявил, что больше не даст. Мальчик выпил то, что ему было предложено, но так закашлялся, что все решили, что его придется лечить. Оказалось, что Хвёльви раньше не пробовал ничего, кроме сладкого вина. Напиток же из бармальдановых запасов оказался незнакомым.

Вскоре Тесло вспомнил одну очень неприличную песню из своего богатого арсенала. Он не стал откладывать ее исполнение до лучших времен и запел на всё болото. Эдилд, услышав знакомый мотив, стал ему подпевать сквозь сон. Сэр Джон сначала не знал, куда ему деваться со своим оруженосцем, но потом быстро взял пустой котелок и нож и объявил, что они с Хвёльви пошли мыть посуду к ручью. Норемдан поспешно спустился под откос к источнику, поторапливая Хвёльви. В лощине лихого пения не было слышно: здесь заботливый рыцарь мог вздохнуть спокойнее.

Вдруг его внимание привлек его арданский знакомый Илисборн, который лежал в траве лицом вниз. Сэр Джон с беспокойством его окликнул, но не получил ответа. Тогда он стал тормошить парня за плечо. Тот резко повернулся, изменив позу, и Норемдан увидел, что он плакал. Это его так поразило, что он сначала молча смотрел на своего бывшего пленника. Ард хотел уйти.

— Илисборн, постой, — окликнул его Джон. — Что с тобой? Тебя пытали? Может быть, я могу чем-то помочь?

— Нет, — ответил юноша, и глаза его сделались совершенно сухими.

— Пойдем к нам в палатку. У нас есть еда, выпивка. Что здесь без толку лежать, когда у тебя в стане есть знакомые? Пойдем.

Убежденный дружеским добродушием этого предложения, Илисборн согласился.

— Что случилось? — настаивал Норемдан. — Ты сам не свой.

— Я сделался предателем, — проговорил молодой ратник с выражением онемения на лице, — и не должен больше жить.

— Глупости. Ты рассказал королю про ваше войско?

— Да, я сам не знаю, как произошло… Таких людей, как Эдан, не бывает, — добавил он, словно охваченный каким-то чудесным воспоминанием.

— Да, это ты верно подметил. Ему трудно противостоять.

— Но это все-таки было возможно, — с горячностью возразил пленник. — Лучше бы он меня пытал. По крайней мере, тогда я бы не чувствовал себя таким слабым.

— Не горюй, пойдем с нами. Выпьешь немного, и неприятности забудутся. Потом подумаешь, что тебе делать.

— Что тут делать?! — злобно воскликнул ард. — В таком гиблом месте идти некуда. Я здесь ничего не знаю, и в этой вашей дремучей Саарне мне остается только умереть, или вот — еще можно послужить тебе, — проговорил он в исступлении. — Я презираю себя, я ненавижу всех, но я не буду неблагодарным. Пойдем в твой шатер. Ты можешь мной располагать, — закончил он мрачно. — Я вполне достоин доли раба, раз не смог быть настоящим воином.

Норемдан чувствовал, что его не сбить с этого настроения, поэтому он не стал возражать и молча дожидался, когда Хвёльви домоет котел. Когда Илисборн заметил мальчика, его лицо выразило непритворное изумление.

— Это еще кто такой? Кроме драконов, в ваших лесах еще водятся эльфы?

— Нет, это мой оруженосец. Он моет посуду, — объяснил Джон, желая вернуть своего собеседника к обыденной действительности. Это было не так легко сделать, поскольку весь облик маленького эсквайра ей противоречил. Видя, что ард рассматривает оруженосца, как диковинку, Норемдан подозвал Хвёльви поближе.

— Поздоровайся с моим гостем, — сказал он ему. — Илисборн будет жить с нами. Я познакомился с ним у эрла Виллиброрда.

Хвёльви отвесил какой-то необыкновенный поклон, на которые он вообще был мастер, и делал их как-то между прочим, но с редкой сноровкой. Это умение можно было сравнить с каллиграфическим искусством, когда у истинного мастера блестящий итог получается без видимых стараний и как бы в результате небрежности.

Когда они достигли палатки, музыкальные темы сменились. Тесло уже играл на гуслях и исполнял одну из любимых потешек сэра Джона. Эйрик плясал, а воскресший Эдилд сидел у костра с очередной чаркой. Это зрелище привело мрачного ардского воина в замешательство. Один из куплетов был, однако, настолько смехотворным, что Илисборн с мог сдержать улыбки. Поскольку Джон представил его оруженосцу своим гостем, Хвёльви стал прислуживать ему, как рыцарю. Он сначала подал ему воду для мытья рук и чистый рушник, что было особенно трогательно, потом принес красиво порезанную еду и налил в бокал браги. Илисборн всё это принял с удивлением, относя странности к иноземным обычаям, и с интересом наблюдал за вдохновенным Тесло, который, надо признаться, играл на гуслях, как бог.

— Тесло, почему ты позволяешь ему снова пить? — насмешливо воскликнул Джон, косясь на Беерхольма. (Тот находился в прекрасном настроении и радостно обнимался с присутствующими, включая Илисборна). — Он же и так выпил половину бочки. Эд, отдай всё это мне, — решительно сказал Норемдан, отнимая кубок у своего старшего товарища.

Эдилд не захотел уступать. Завязалась игривая потасовка, в результате которой сэр Джон оказался лежащим на земле с заломанными за спину руками.

— Хвёльви, беги скорее ко мне на помощь! — кричал он, захлебываясь от смеха.

Эсквайр тотчас явился на зов и бросил за шиворот противнику своего господина живого рака, который был оставлен после вчерашней рыбалки как сувенир. Это несколько отвлекло Эдилда Волкодава, но вырваться все-таки сэр Джон не смог. Могучий соперник прижал его коленом к земле и грозил шуточной расправой. Ард отнесся к этой игре серьезно. Он медленно поднялся со своего места и ударил Беерхольма стальным наручем по хребту с такой силой и жестокостью, которая могла появиться только у действительно воевавшего ратника, чего нельзя было сказать ни о ком из присутствующих. Эдилд совершенно опешил и отпустил сэра Джона.

— Я же понарошку, — миролюбиво сказал он, потирая загривок. — Джон, это твой новый приятель из эремхейдовых родичей? — Спросил он, снова садясь у костра.

— Нет, — ответил за Джона Илисборн, — я раб, подаренный тану.

— Ты что ли тан? — поинтересовался Эдилд.

— По старому регламенту сын герцога, почти что принц. Но Илисборн не раб. Он был взят как военнопленный, и пока будет жить у нас.

— Это настоящий ардский воин? — с нескрываемым восторгом спросил Эдилд.

Тесло перестал играть.

— Вот, значит, какие они, — протянул Эйрик.

— Вы похожи на одного нашего лорда, — заметил Тесло, — и это потому, что у Эремхейда в роду были арды. Чувствуйте себя, как дома. Эйрик, подлей гостю еще браги.

— Я не стану столько пить, — с отвращением сказал Илисборн и сел в стороне от пирующих.

— Не обращай внимания, — пояснил Джон, — он немного расстроен своим пленом и, кроме того, он прав. Пора сворачивать лавочку, потому что через час придется выйти на построение.

Воеводы во время этой вынужденной остановки периодически устраивали краткие смотры и учения для поддержания духа войска. Когда ратники вернулись с построения, жилище было не узнать. Кругом царили такая красота и порядок, что Эдилд сказал озадаченно:

— По-моему, мы ошиблись адресом, хотя такой большой шатер был именно у нас.

— Нет, это наш шалаш, — подумав, предположил Тесло, — только в нем произошла капитальная уборка.

Оказалось, что Илисборн узурпировал все служебные обязанности оруженосцев и встретил трех рыцарей не только блистательной чистотой, но прекрасно приготовленной крупной дичью, добыча которой в этих бесплодных местах считалась большой удачей. Когда он успел всё это сделать, оставалось загадкой.

Уже вечерело. Илисборн не сел за ужин вместе с другими обитателями шатра, но по обыкновению остался в отдалении. Потом он всё вымыл и чисто прибрал после трапезы. Сходил за водой и хворостом, поправил на ночь костер. Все постели были устроены по-новому с большим удобством — набиты сухой травой и вереском. Вместе с тем, интерьер палатки преобразился в соответствии с идеалами сурового аскетизма. Нигде не валялось никаких вещей или объедков. Всюду преобладала симметрия, и отсутствовали лишние детали. На восточной стенке шатра был укреплен христианский крест, сделанный из веток, перевитых корой. Рядом на столике горела лампада, обнаруженная среди вещей Эйрика Эреодульфа. Эти нововведения привели членов общежития в замешательство. Все чувствовали себя, как школяры, водворенные в лоно академии. Никто, однако, не возражал.

С этого времени, пока ард жил с ними, он в свободное от работы время пропадал на охоте и спал ночью на улице, завернувшись в медвежью шкуру. Так было до первого сражения, во время которого Илисборн ушел к своим, а сэр Джон сделал вид, что этого не замечает.

Вскоре после возвращения сэра Джона от Виллиброрда король приказал отцу Дормидонту собираться в подземный манор с поручением. Пресвитеру предстояло пробыть там несколько дней и начать преподавание светских наук для молодежи. За короткое время он должен был выявить наиболее способных к обучению и привести их в ставку короля для продолжения образования. Всё это было вполне в духе Эдана, который по пути на войну считал необходимым окружить себя школой молодых драконов. Джона обязали сопроводить пресвитера.

— Как же эти юноши выйдут на поверхность для постоянного жительства, — поинтересовался он, — если от солнечного света они начинают болеть?

— Пусть тебя это не беспокоит, — ответил Эдан. — Передай эрлу, что они примут христианское крещение, которое дает человеческий облик, и останутся с нами на длительное время вплоть до женитьбы. Они всегда смогут приезжать на родину, но жить будут преимущественно среди людей. Их дети смогут либо вернуться под землю, либо жить рядом с манором в подсолнечном мире, если захотят. Так будет установлена связь с землей, и через несколько поколений род подземных драконов обновится настолько, что сможет жить в разных местах, общаться с людьми и узнавать много нового.

В устах короля всё это звучало очень оптимистично. Норемдану, правда, не верилось, чтобы крещение влияло не только на душу, но и на облик в целом. Король, однако, настаивал, что на драконах Таинство отражается наиболее полно и плодотворно, преображая и душу, и тело. Пришлось с этим согласиться.

Когда отец Дормидонт узнал волю короля, он безропотно стал собираться в дорогу, не выражая ни словом, ни видом смущения или недовольства. Он собрал все необходимые книги, и король через ящерку Мерид, которая часто стала появляться в палатке Эдана, сообщил эрлу о повторной посольской миссии. Рано утром колыбель для подземных перелетов снова возникла из-под мшистых кочек и сэр Джон с Дормидонтом спустились во дворец Виллиброрда. Здесь им устроили торжественный прием, после чего Дормидонт попросил выделить ему место для занятий. Он быстро собрал юношей из благородных семей и приступил к урокам в день приезда. Сэр Джон покинул его с тяжестью на душе. Ему было грустно видеть самоотверженного пресвитера, восседающего среди чешуйчатой и крылато-перепончатой аудитории. Змиевичи, конечно, проявляли к нему огромный интерес и уважение, но по первым моментам обучения, которые застал сэр Джон, было понятно, что пресвитеру предстоит тяжелое время. Его статная фигура в серой рясе смотрелась очень одиноко среди ослепительной золотой брони чудовищ и их пурпурных плавников, почтительно склоненных перед учителем.

Джон снова вернулся на поверхность. Препятствий к переходу войска больше никто не чинил. Гать была достроена. Началась постепенная переброска сил. Сначала выезжали конные рыцари, поэтому всё подразделение Медемонда и часть дружины Бармальдана, состоявшая из всадников, двинулись через топи Акола в сторону северного побережья. Государь стал торопить переход, потому что узнал от Илисборна предположительное время прибытия ардских судов на стрелку. Они могли появиться здесь уже в пределах недели. Миновав драконову гать, войско встало лагерем у большого лесного озера Таволареми. Ночью были высланы разведчики в ближайшие окрестности. На рассвете они заметили отряд среди черного осинового леса. Едва не завязалась битва, если бы Гилдар — сын Галахарда не признал в темноте сэра Аманда и шутника Локи из избранной десятки Мидана.

Рыцари обрадовались встрече. Оказалось, что Аманд и Хантасин смогли перехватить значительный отряд ардов, сплавлявшихся по Ирту. За дружиной шло много военнопленных. Все отряды, отправленные Эданом по другой дороге, явились к месту встречи вовремя. По поводу этого события на озере был устроен небольшой праздник. Сэр Джон обрадовался, увидев вновь лорда Офира, Джона Ариса, Энитумбура и, конечно, Гаральда Онесвейда со своим маленьким отрядом. Его дружина уже побывала в деле, и Джон расспрашивал своего друга о всех подробностях сражения. Гаральд красочно рассказал, как из заводей Ирта в начале боя поднялись несметные стаи водоплавающих птиц. Он описал во всех подробностях испуг серых уток и более решительных по характеру селезней. Изобразил воинственные крики ардов и ответные утиные возгласы. Далее он поделился своими впечатлениями по поводу нарушения привычного распорядка дня речной заводи и сообщил точное количество ярдов, на которое может отойти пресноводный перламутровый моллюск, ступая клейким брюшком по песку, в том случае, если вода растревожена. Норемдан, зная эту черту своего друга смотреть на все вещи с другой стороны, не прерывал его и не решался расспрашивать о главном, потому что у Гаральда главное было связано не с заботами о проявлении отваги или захвате пленных, или удачных и неудачных ударах, но с общим впечатлением от битвы откуда-то с высоты птичьего полета. Он рассказал, как бежали безоружные и застигнутые врасплох арды от своих лодок, подобные черным волнам, и Джон подумал, не летал ли Онесвейд над поймой реки вместе с утками, вместо того, чтобы сражаться на земле.

В его отряде не было потерь, не считая легких ранений у четверых ратников. Сам он не был ранен, но с намерением обходил стороной тему личного вклада в развитие схватки. Норемдан остался в его шатре на ночь и случайно услышал, как он говорит во сне. Он спал очень тревожно и всё время повторял что-то об убийстве: то упоминал какого-то бородача, то юношу с белой прядью. Джону вспомнилось трехстишие Ведлимонда Поэта про волнистый волос на клинке и отсутствие трепета в сердце. Явно этот стих не вязался с мироощущением Гаральда. Он весь горел и ворочался с боку на бок, постоянно просил у кого-то прощения, повторяя, что найдет способ искупить свою вину. Утром, однако, он встал бодрым и отдохнувшим с безмятежным выражением лица. Его первый вопрос касался отца Дормидонта.

— Я хотел бы исповедаться, — пояснил он, взглянув на Джона ясными, как бы смеющимися глазами.

Норемдан рассказал об отъезде пресвитера в подземный манор. Казалось, это известие не огорчило Онесвейда, однако, Джон хорошо знал его и видел, что на лицо его друга легла легкая тень.

— При государе находятся еще два священника, — поспешил его утешить Норемдан.

— Правда? Я не знал об этом. Ты не мог бы меня проводить к кому-нибудь из них, — сказал Гаральд, торопливо оправляя на себе одежду и на ходу снимая с пояса гребень.

— Что, прямо сейчас? — удивился Джон.

— Зачем же откладывать? — и Гаральд провел несколько раз гребнем по своим вьющимся светлым, как береста, волосам.

Норемдан проводил его до полотняной палатки, увенчанной деревянным крестом, где располагалась полковая церковь. Оба пресвитера были на месте у исповеди. В этот ранний час у походного храма толпились воины, желавшие подойти под благословение. Кроме престарелого отца Алкуина, исповедовал еще один священник, которого сэр Джон знал по храму Новой Палестины во дворце. Отец Теофил отличался совершенно придворной внешностью и манерами. Он был утонченным и образованным человеком, но сэр Джон его почему-то недолюбливал. Он оставил Гаральда у церкви, а сам пошел отыскивать брата, который со своей дружиной тоже участвовал в сражении на Верхнем Ирте.

Он без труда нашел его шатер по красно-черному вымпелу, развевавшемуся на высоком древке. Горан уже встал, и сэр Джон вошел в палатку в тот момент, когда заканчивалось чтение утренних молитв. Джон почтительно остановился при входе, дожидаясь, пока брат дочитает последние полагающиеся стихи из Псалтири. Весь шатер был заполнен домочадцами. В первом ряду стояли пожилые заслуженные дружинники отца, ближе к выходу — молодые отроки. Все их лица были хорошо знакомы Норемдану. Под конец читалась обычная в воинской практике покаянная молитва. Она была очень длинной, но сэр Джон знал ее почти наизусть, потому что часто слышал ее от отца, когда жил в его военной ставке во время регулярных весенних разборок с викингами.

Во время этих весенних походов Джон много раз видел ход битвы и издалека, и вблизи. Наблюдал, как сражается отец, как он убивает и сам принимает раны. Он знал, кто из его дружины отличается большей доблестью, и даже особые привычки и приемы некоторых ратников на поле. Он помнил, как сражался Горан в своем первом походе, в котором отец дозволил ему участвовать. Брату тогда было шестнадцать, а Иве исполнилось восемь лет. Во время короткой стычки с варягами отец приказал младшему сидеть в обозе. Он тогда ясно видел, как под Гораном убили коня, и как он отражал наступление сначала клинком, а потом древком сломанного копья. Отец прорвался к нему через поле весь окровавленный, и Горан продолжал отбиваться, почти прижимаясь к отцу.

Сейчас в палатке брата находились те дружинники, которые сопровождали его в том первом походе. Во время заключительной молитвы все встали на колени. Сэр Джон последовал общему примеру и ему показалось, что он перенесся на семь лет назад в военную ставку Норемдана и стоит на коленях рядом с Гораном в красном отцовском шатре во время молебна по случаю окончания битвы. Было и важное различие: он теперь понимал, о чем говорится в этом длинном молитвенном воззвании, и ему казалось, что он многое слышит впервые. Даже те слова, которые он знал наизусть, открылись ему новым смыслом. Ему стало не по себе, и он обрадовался, когда утреннее правило закончилось, и он мог подойти и обнять брата. У него достоверно можно было узнать подробности сражения.

Они сели завтракать, и Горан рассказал, как их отряды ночью подошли к пустым ардским кораблям и подожгли их. Все воины из этих стругов спали на берегу, и кольтаиы стали истреблять стан, наступая с берега. Когда застигнутые врасплох побежали, их встретили у отрогов восточного хребта Атуры сильфийские стрелки, которые прятались в скалах. От верхних порогов Ирта вылетела конница Хантасин и два маленьких конных отряда — барона Онесвейда и тана Бернварда. Всадники растоптали оставшуюся часть ополчения ардов, и потом погребальный костер горел четверо суток, а дым от него поднимался до вершин Атуры. Пленных тоже было взято немало, но по сравнению с тем, сколько было истреблено, это — капля в море.

Потом Горан водил брата смотреть своих пленных. Они содержались под стражей в бревенчатом загоне для овец, который находился на лугу недалеко от озера. Во время похода их связывали вместе и перегоняли пешими. Когда сэр Джон вошел с братом в овчарню, он не мог различить характерных черт пленников по отношению друг ко другу. Все они казались ему похожими. Все были смуглы, черноволосы, с серыми глазами и сосредоточенными мрачными лицами. Среди пленных не было тяжело раненых. Горан указал на двух мощных воинов с серебряными зерцалами на кольчугах как на особенно ценных заложников. Это были витязи знатного рода, за которых могли предложить богатый выкуп.

— Тебе есть, чем их кормить? — спросил Джон.

— Да, из манора Галахарда нам постоянно пересылалась еда. Отец тоже отправил несколько обозов. Мы могли бы даже поделиться с королевской дружиной, потому что я слышал, что вы питаетесь, в основном, от охоты.

Джон обратил внимание на нескольких ардских женщин-воинов, сидящих на земле в углу овчарни. Младший Норемдан слышал, что у ардов, как и у диндов, в войско могут быть включены женские отряды. У кольтан, сильфов и саар это не входило в обычай. Воительницами становились только матриархи некоторых кланов или правительницы, но собственно в войске женщины обычно не служили. У диндов это не только допускалось, но даже не велось никаких разграничений между воинами, будь то мужчина или женщина. Правда, динды более всего славились наездниками и стрелками. У них не было ни знаменитых меченосцев или Секирников, ни тяжелой пехоты. Видимо, у ардов женщины могли вступать в войско с любым видом оружия, поскольку пленницы Горана имели короткие мечи, о чём можно было судить по пустым ножнам у пояса, и носили особые кольчуги, характерные для пехотинцев. Все воительницы были высокого роста, коротко подстрижены и мало отличались от юношей. Сэр Джон, однако, с возмущением заметил про себя, как их безобразит воинская одежда: грубая обувь, броня, скрывающая очертания тонкого стана, кожаная туника, вплотную подходящая к шее. Варварство, конечно.

— Почему ты не возьмешь себе одну из них? — спросил он брата. — Посмотри, вон та, с кудрявыми волосами, какая красивая.

— Я не говорил тебе, но я женат, — ответил Горан.

— Я очень рад это слышать. Когда же ты успел?

— Тебя очень давно не было дома. Я женился через год после твоего отъезда на княжне Матли Кидаремийской.

— Это такая черненькая с пробором, толстушка. Ты еще подарил ей скаковую лошадь, а она ее стала запрягать в повозку.

— Да, Матли не будет скакать верхом, — сказал Горан с широкой улыбкой.

— Но у вас уже кто-нибудь родился?

— Пока нет. Я думаю, что раз до сих пор этого не случилось, наверное, никто уже не родится, — сказал брат спокойно, — хотя пока продолжаю надеяться.

— Не думаю, что дело в тебе. Ты бы мог легко взять вторую жену.

— Я никогда этого не сделаю, — серьезно ответил Г оран. — Вспомни, разве отец посмотрел на кого-нибудь, кроме мамы. Я не собираюсь поступать иначе, чем отец. Я хотел бы во всем походить на него.

— Ну, знаешь ли, по-моему, ты говоришь о невозможном. Неужели ты никого не знал, кроме Матли?

— Мне очень смешно смотреть на тебя, Ива, — сказал Горан, потрепав брата по волосам, — если тебе нравится та пленница, ты можешь взять ее себе.

— Я бы, конечно, очень хотел, — признался сэр Джон, с нескрываемым восхищением рассматривая кудрявую девушку, которая догадалась, что разговаривают о ней, и отвела в сторону взгляд, приняв вид безразличия. — Я бы очень хотел, — повторил он, — но все-таки я отказываюсь, потому что это не я ее завоевал. Если мне достанется невольница как награда или трофей — это другое дело. Но до этого момента можно и не дожить.

— Ничего, доживешь, — улыбнулся Горан, уводя младшего брата и узилища. — А что до пленницы или второй жены, мне отец как-то выразил одно соображение, которое слышал от короля. Он сказал, что нечистому сердцу Господь не дает победы.

— Да, я тоже один раз это слышал от государя. Неужели отец тоже общался с ним?

— Он мало об этом говорил, но я знаю, что он в молодости жил при дворе.

— По-моему, это высказывание нужно понимать в каком-нибудь внутреннем или там духовном смысле.

— Думаю, в любом смысле. Отец мне это однажды объяснил так, он сказал: ты живешь, и всё у тебя получается, но потом ты достигаешь зрелого возраста (спасибо, если не старости) и понимаешь, что вся твоя жизнь была одно только поражение, и места для победы в ней не было.

— Как же так? — удивился Джон. — Всё получается, и ты — не победитель?

— Да, он еще сказал, что это познается опытно. Просто со слов всего не понять. Повернуть всё по-другому можно, хотя, если очнулся где-то посередине, все повороты даются большой кровью. Это его слова.

— Слишком сложно.

— Немного подрастешь, и многое будет доходить легче, — обнадежил брат.

XXI. Когда сэр Джон вернулся в ставку короля, его уже ожидал лорд Меленхейм. Эдилд и Тесло в этот раз поставили палатку недалеко от королевской, и принц нетерпеливо прогуливался между шатрами.

— Наконец-то, — воскликнул он с облегчением, завидев сэра Джона, сопровождаемого четырьмя генитами, которых послал с ним Горан.

Старший брат беспокоился, что у Джона мало слуг. Он был наслышан о его малолетнем и никчёмном оруженосце и убедил его взять домашних отроков и шатер. Сэр Джон, подумав, согласился. Его гениты, увидев, что он разговаривает с принцем, отправились искать место для палатки.

— От отца Дормидонта пришло письмо, — сообщил Меленхейм. — Он провел занятия и выбрал несколько молодых людей, но Виллиброрд не хочет его отпускать и просит остаться в гостях подольше. Пресвитер просит помощи у короля. Сэр Джон, собирайтесь, вам придется ехать по поручению немедленно.

— Хорошо, милорд, — ответил Джон.

Ему, собственно, нечего было собираться. Он мог отправиться в любой момент; только спросил, нужно ли ему возвращаться к драконовой гати, поскольку в этом случае нужно было седлать Динамита.

— Нет, спуститься вниз можно и здесь. Мы еще находимся в землях народа Тавол.

Принц проводил его к большому обрывистому провалу у озера, возле которого Норемдана дожидалась избранная дружина в составе двенадцати человек и конунг Галахард. Среди воинов были сэр Оланд, Довмонт, Тесло и Эдилд Беерхольм. Они стали спускаться в воронку. Ее склоны были покрыты базальтовым песком и вулканическими стеклянистыми сплавами. Когда они спустились на достаточную глубину, причем им все время приходилось катиться по движущемуся песку, отряд оказался возле первого боевого поста. Из сторожевой будки появился пурпурный дракон в высоком стальном шлеме и потребовал, чтобы пришельцы либо произнесли пароль, либо назвали свои имена.

— Я — Галахард Норемкирх, — рявкнул на дракона нетерпеливый конунг, — а это мои люди. Мы направляемся во дворец Виллиброрда.

Караульный, испуганный таким ответом, немедленно открыл ржавые металлические ворота и лежал всё время, простершись ниц, пока все дружинники не скрылись из вида в облаке пыли. Ниже в черном базальте были прорублены широкие ступени. Спуск был из-за этого более упорядоченным и легким, но смущало то, что конца лестнице не было видно, и все пролеты окружала только пустота. Воины остановились передохнуть на круглой площадке. В это время к ним подлетел второй пурпурный змей с многоместным седлом на спине и уздечкой в зубах.

— Воздушный курьер перевозок к вашим услугам, дорогие сэры, — промолвил он и выставил лапу в виде подножки, приглашая подняться на борт.

Галахард вошел первым. Седло было рассчитано на шесть всадников.

— Норемдан, отправляйся первым заездом, — приказал Галахард, — с тобой я буду себя чувствовать более уверенно.

Сэр Джон сел за Галахардом. С ними летели также Довмонт, Тесло и два других воина из людей конунга. Эдилд Волкодав остался ждать.

— Я слишком тяжелый, — пояснил он, — пришлите, пожалуйста, транспорт для увесистых грузоперевозок.

Курьер стремительно полетел вниз в полной пустоте. То сбоку, то по диагонали мелькала базальтовая лестница с гладко обтесанными ступенями без перил. Через некоторое время внизу показалось каменистое дно воронки. Дракон приземлился и понес своих всадников пешим ходом через усыпанную гравием поверхность, прошел через высокую арку и оказался на просторной поляне, где в большой беседке, увитой диким виноградом, сидели два других курьера и играли в шашки.

— Кориадур, поднимись, пожалуйста, к четырнадцатой площадке — там остались шесть увесистых путешественников.

— Хорошо, тогда партию закончишь ты, — ответил ему дюжий змей, отличавшийся высоким ростом и величественной осанкой. Галахард спешился.

— Оставьте вашу гнусную игру, — прокричал конунг, хватаясь за меч, — покажите лучше дорогу ко дворцу.

— Кто этот грозный рыцарь? — с интересом осведомился Кориадур.

— Не знаю, но верхний пост их пропустил.

— С вами разговаривает Галахард из клана Кирк. Он желает встретиться с вашим правителем, — ответил сэр Джон, скрашивая гневную вспышку конунга миролюбивыми интонациями.

— Неужели это король Саарны? — удивился Кориадур.

— Поговори ещё, паршивец, — промолвил Галахард, обращаясь к великану. — Забери моих дружинников сверху и поторапливайся. Обязательно скажу Виллиброрду, как вы исполняете здесь свои обязанности.

Его тон неподражаемой насмешливой ярости и надменная манера держать себя произвела глубокое впечатление на слушателей. Кориадур поспешно устремился в нижнюю аркаду воронки, с опаской поглядывая на конунга через плечо. Два других дракона отдали Галахарду воинский салют и склонились в глубоком поклоне. Вскоре прибыла другая часть отряда, и конунг направился во дворец, окруженный с двух сторон воинственными драконами в высоких стальных колпаках.

Когда конунг со своей свитой приблизился ко дворцу, ему навстречу выбежали двенадцать пажей в парчовых бронежилетах с бубенцами на щиколотках и церемониймейстер двора.

— Прекрати свои расшаркивания, старый хрыч, — обратился к нему Галахард милостивым тоном, — я хотел бы видеть Виллиброрда.

Виллиброрд не замедлил появиться, поскольку у драконов сильно развита способность передачи мыслей на расстоянии. Именно так общаются между собой голубые бессловесные ящеры. Эта же способность присуща их пурпурным собратьям. Виллиброрд предстал перед саарским конунгом. Было видно, что змей охвачен сильным трепетом. Он поцеловал Галахарду руку и хотел начать официальную часть приветствия, развернув большой свиток с речью.

— Не нужно мне твои поцелуи, коронованный бездельник и подземный мозоль на пятке Саарны, — сказал Галахард уже без гнева. — Выдай мне немедленно пресвитера Дормидонта и тех оболтусов, которые оказались лучшими среди других обалдуев, не то я разнесу всю твою резиденцию с нечестивыми приспешниками в щепки.

— Его светлость хочет сказать, — вступил сэр Джон, — что ему была бы приятна официальная часть твоего приветствия, но в другое время, о, правитель, коронованный диадемой эрлов народа Тавол и подземный символ Саарны. Конунг Галахард желал бы видеть пресвитера Дормидонта и благородных юношей, избранных из числа отпрысков знатнейших родов Тавола. Если же мыслишь о промедлении, хоть и вдохновленном благою целью гостеприимства, будь внимателен и не переступай ту грань, которая отделяет чрезмерно усердного вассала от беззастенчивого.

— Я понял вас, великий государь и король всей Саарны и ее эфемерных и реальных народов. Незамедлительно будет прислан сюда ваш образованнейший и мудрейший пресвитер Дормидонт и несколько отроков, желающих продолжить свое обучение при дворе Эдана Альпи. А сейчас я попрошу великого короля и моего повелителя последовать в трапезную, куда также пожалует ученый Дормидонт со своими будущими питомцами.

— Я не прочь что-нибудь перехватить, — ответил Галахард благосклонно, — а то в горле пересохло от твоего шайтанского спуска и наглости тех паршивцев, которые сидят у перевоза и только зря едят казенный хлеб.

— Конунг Галахард хочет сказать, — пояснил сэр Джон, — что он с удовольствием воспользуется твоим любезным приглашением, о гостеприимнейший из всех подземных конунгов Виллиброрд, и просит подать ему побольше вина, чтобы немного прохладить уставшую от стремительного полета голову и успокоить сердце, встревоженное курьерским неуклюжеством.

— Ива, сходи и поторопи Дормидонта, — сказал ему Галахард, — я не намерен сидеть в этой дыре до морковкина заговенья.

— Слушаюсь, милорд, — ответил Норемдан и попросил одного из пажей проводить его в училище. Когда он вошел в учебный класс, представлявший прекрасную белую ротонду с колоннами, у пресвитера шел заключительный этап экзамена.

Рядом с ним у пюпитра стоял средний сын эрла Медли и отвечал главу из Ибернийских Хроник, составленных Инной Ватуморским.

— В каком году была создана Великая Правда короля Илиса I, и в чем состоят ее главные отличия от документов римского права? — спросил отец Дормидонт.

— Великая Правда относится (я не помню точно дату) к концу пятого, нет, скорее четвертого века. Я про отличия ничего не смогу сказать — про это у Инны Ватуморского нет ни слова, — ответил Медли, потупившись.

— Ну, хорошо. Мы сейчас обсуждаем не самого Инну, а те комментарии, которые историк может дать этой компиляции.

— Я могу рассказать о сходстве с римскими документами, — умоляюще сказал Медли.

— Пожалуйста, — устало промолвил пресвитер и на несколько мгновений закрыл глаза.

— В общем, в Правде короля Плиса выдерживается в некоторых главах (или статутах) — их всего четырнадцать — форма римского делопроизводства. Встречаются главы в виде писем, состоящие из протокола, текста и концовки.

— Поясните, что должно содержаться в каждой из этих трех частей.

— В протоколе: имя, титулы, даты. В концовке: предписания, официальный призыв, печать, подпись. А в тексте — есть диспозиция, — неуверенно закончил молодой дракон.

— Основной текст включает преамбулу, извещение, экспозицию (изложение обстоятельств). Что же включает заключительный раздел? Вы его назвали.

— В диспозиции заявляют о статусе, — ответил Медли с интонацией вопроса в голосе.

— Констатация юридического статуса, — поправил отец Дормидонт. — Не так уж плохо, но вы могли бы подготовиться лучше.

Медли с видом освобождения от непосильной тяготы сел на место. Сэр Джон не решился пройти в класс. Весь этот опрос наполнил его сердце старинным ужасом. Отец Дормидонт, видимо, хотел закончить свой экзамен, поэтому предложил знаком Джону сесть. Он, однако, остался стоять, поскольку выход был максимально удален от учительского места. Он заметил, что змиевичей в классе было в два раза меньше, чем при начале занятий.

— Ати, вы еще не отвечали. Пройдите, пожалуйста, сюда, — пригласил отец Дормидонт старшего брата. — Ответьте на такой вопрос: как повлияли «Варии» Кассиодора Сенатора на позднейшие изводы Великой Правды Саарны?

— «Варии» — это собрание писем и других государственных бумаг, написанных Кассиодором от имени остготского короля Теодориха и других, — уверенно начал Ати. — Те виды, государственных бумаг, которые приводятся в тексте «Варий», встречаются и в позднейших изводах Правды Илиса I, начиная с VI века.

— Назовите виды документов.

— Это эдикты и рескрипты.

— Хорошо. Что такое рескрипты?

— Указания для администрации.

— Достойный ответ. Садитесь. По-моему, все ответили, — сказал пресвитер, обводя всех присутствующих окаменительным взором. — Я хотел бы назвать имена тех, кто отправится со мной для продолжения образования.

— Нет, ваше преподобие, — раздался басистый голос дракона Дудо с последней парты, — спросите меня еще что-нибудь.

— Дудо, вы уже сдавали этот экзамен шесть раз, — спокойно ответил пресвитер, — боюсь, что вы не сможете пойти со мной. И возраст для обучения у вас не совсем подходящий.

— Прошу вас, отец Дормидонт! Задайте мне другие вопросы! Я всё учил, но не могу ответить от волнения.

— Хорошо, подойдите сюда, Дудо. Расскажите о причинах второй Северной войны и о той роли, которую сыграли в ней войска Эвкамильда Плешивого.

На лице Дудо изобразилась неподдельная радость.

— Я это знаю! Я сейчас расскажу!

Он встал в героическую позу, упираясь в пол широко расставленными ногами и изложил всё довольно связно.

— Ну, наконец-то вы смогли показать некоторые познания. Садитесь пожалуйста.

— Я смогу пойти с вами? — спросил Дудо с надеждой.

— Если вы так настаиваете, то да, — ответил пресвитер ровно и стал пересматривать какие-то письменные работы. — Господа, по окончательным результатам письменного и устного экзаменов дальнейшее обучение продолжат всего четыре претендента. Это лорды Ати, Медли и Ай, а также барон Дудо — его я согласен взять как стажера и оставляю за собой право отослать его назад через определенный срок, если сочту нужным.

Все встали со своих мест. Джон приблизился к пресвитеру и доложил о немедленном отъезде. Когда Норемдан вышел в коридор, его тут же поймал за рукав счастливый Дудо. Широкая улыбка делила его лицо на две равные части.

— Леди Офитуан еще у вас? — поинтересовался он.

— Да, она, скорее всего, пробудет довольно долго. Государь полагает, что ей опасно отходить от лагеря. И сейчас он не может дать достаточного конвоя для ее сопровождения. Когда мы перейдем на стрелку, я думаю, ее спутницы смогут сами уйти в свою деревню, а миледи должна сначала списаться с родителями.

Этот ответ вполне удовлетворил молодого дракона. Он слегка подпрыгнул, отчего в коридоре закачались все медные хоросы со светильниками, и, сердечно поцеловав сэра Джона, побежал в свои апартаменты собираться в дорогу.

Когда сэр Джон вернулся в лагерь, он сразу заметил свой новый шатер, расставленный ратниками Горана в живописном месте. Саары очень чувствительны к красоте. Их города и замки всегда прекрасно сочетаются с пейзажем. Нет ни одной саарской лачуги, которая бы не была поставлена с учетом красоты ландшафта. Норемдан сначала не хотел брать слуг, но потом подумал, что, когда он один, всё световое время обычно уходило на добычу пищи и ее приготовление. Если подразумевались учения, ему либо некогда было идти на охоту, либо они ели искромсанное перегоревшее на углях мясо, приготовленное Хвёльви. Кроме того, сэр Джон заметил, что его конь, всё это время находившийся под присмотром королевских слуг, стал несколько хуже выглядеть. Он некрасиво прибавил в весе, и шерсть казалась не такой блестящей, как раньше. Если он сам будет заниматься конем, кто будет делать всё остальное? Помощь, конечно, не была лишней. Нужен был один человек исключительно для охоты. Второй мог заниматься приготовлением еды и всем, что с этим связано: колоть дрова, носить воду, поддерживать костер, мыть посуду (хоть можно не мыть). Третьему Норемдан хотел поручить своего Динамита, точнее — его выгул. В княжестве Акол были на редкость плохие пастбища — коня на произвол судьбы в одном месте не оставишь — лучше находить луга, богатые травой и перегонять его туда. Потом его было необходимо регулярно выезжать. Чистить и купать Динамита Джон собирался сам, а выезжать позволил ратнику Мелидару, который в пору пребывания Джона дома, был слишком юн, чтобы чем-то не угодить своему молодому господину.

С другими дело обстояло несколько хуже. Горан отправил для услуг Лердина и его названного брата Кнута. С обоими у сэра Джона с детства велись счеты. Поскольку Лердин был лучником, Норемдан назначил ему ходить на охоту, чтобы его почти всегда не было дома. Без Лердина Кнут вел себя смирно. Ему поручили приготовление еды и стирку (этим тоже, хоть иногда, нужно было заниматься). Поскольку казенный ячмень варился не менее четырех часов, Кнут всегда был при деле. Четвертый человек должен был убирать жилье и обеспечивать полноценное мытье. Поскольку ардский пленник всё еще находился при Джоне, эти обязанности выполнял именно он. Поначалу еще можно было попроситься в баню с сэру Медемонду, но через некоторое время многие узнали об этой возможности, и Норемдану уже стало неудобно затруднять медемондовых слуг. К счастью, Илисборн не только соглашался таскать и нагревать большое количество воды для купания Хвёльви, который теперь стал мыться почти так же часто, как лорд Меленхейм, но даже научился топить каменку с мокрым паром для сэра Джона.

Деятельность Илисборна сказалась на Хвёльви более, чем благотворно. С самого начала выяснилось, что у мальчика сильно растерты ноги, потому что он, подражая в неряшливости сэру Джону, не всегда снимал сапоги даже во время сна. Эта практика сразу же была прекращена. Более того, Илисборн сплел ему из бересты опрятные лапти, и мальчик носил их всё время, пока не зажили его раны. Норемдана удивляло мужество его оруженосца, который ничем не выдавал своих страданий, и чувствовал угрызения совести за то, что не уследил за его здоровьем, хотя считал это своей прямой обязанностью. Джон более всего старался защитить его от простуды, поэтому всегда тщательно готовил для него спальное место и смотрел, как он одет. Но такие тонкости, как растертые ноги, ускользнули от его внимания. «За всем не уследишь», — думал он с внутренним сокрушением.

Хвёльви всегда очень точно чувствовал особенности отношений между людьми. Он видел, как Джон старается показать Илисборну, что он не считает его своим слугой, но оставляет всё на его личное рассуждение и вкус, поэтому оруженосец был вежлив с арданским витязем, старался помогать ему по хозяйству, постоянно благодарил за услуги и иногда спрашивал его разрешения для участия в некоторых мероприятиях. Илисборн был этим крайне удивлен. Норемдану даже казалось, что он начинает немного смягчаться, благодаря общению с Хвёльви, и его глубокое уныние уступает место некому подобию привязанности, едва ли возможной для арда, обнаружившего нелюдимый и поистине волчий характер.

Четвертый ратник Горана — человек, которого Норемдан глубоко уважал, был стремянным отца. Сэр Эван в свое время учил Горана владению оружием и занимался с маленьким Ивой стрельбой. Он был добрый, благодушный, не имел привычки смеяться или подшучивать. При всей своей строгости, он ни разу не произнес укорительного слова, хотя обучать чему-нибудь сэра Джона в детстве было непросто. Норемдан радовался, что стремянной был послан к нему. Он был почтителен к старому ратнику почти до благоговения и сразу попросил его заниматься воинским делом с Хвёльви. Его уже давно мучила совесть за невнимательное отношение к собственному оруженосцу, ничем не вознаграждаемому за немалые труды. По традиции, знатный юноша, находящийся при рыцаре, мог рассчитывать хотя бы на уроки владения оружием. Сэр Джон, конечно же, откладывал эти свои обязанности до лучших времен, но уже было видно, как Хвёльви крепнет и подрастает и нуждается в систематических занятиях.

Сэр Эван сразу же взялся за дело к немалому восторгу Хвёльви и стыду его рыцаря. Когда эти занятия начались, стало видно, что время отчасти упущено по вине ленивого сэра Джона. Отрок ничего не умел, и всё обучение приходилось начинать едва ли не с пустого места. Сам Норемдан учился владению оружием с восьми лет и к десяти годам выглядел совсем не так, как Хвёльви. Маленький оруженосец казался очень счастливым и очень растерянным. Сэр Эван, удивленный безнадежностью положения, по временам значительно поглядывал на Джона, приводя его в полное замешательство. После первых двух уроков Норемдан не выдержал этих взглядов. Поскольку Эван помалкивал, он первым начал разговор:

— Я вижу, что виноват: мой эсквайр ничего не умеет из-за моей лени. Простите меня, сэр Эван.

— Повинную голову меч не сечет, — ответил старый воин, — я бы на твоем месте сам приложил руку к образованию отрока. Это еще не поздно сделать.

— Но я не умею учить, — пытался оправдаться молодой рыцарь.

— Ничего. Попробуй прямо сейчас, я могу что-нибудь подсказать.

— Как вам будет угодно, сэр, — ответил Джон послушно, взяв меч и вставая со своего места.

Стремянной был сильно удивлен таким поведением, он даже крякнул от удовольствия.

— Давно ли ты стал таким покладистым? Вижу, ты изменился в лучшую сторону. Я расскажу тану Эгехарту, каким ты теперь стал, — и сэр Эван с удовольствием окинул взглядом мощную и статную фигуру Норемдана. — Он был так расстроен твоим отъездом, а потом так радовался известиям о твоей службе, что история о том, как ты вдруг научился уважению к домочадцам, будет ему очень приятна.

Сэр Джон, охваченный раскаянием и стыдом, снова подошел к стремянному.

— Не может быть, чтобы он слишком огорчился тогда, — проговорил он с сомнением.

— Как же. Был сам не свой. Я думал даже, что заболеет или совсем сляжет твой отец. Сначала всё время поднимался на стену — всё ждал, не вернешься ли ты. Около года он так делал, потом перестал. Когда же получил письмо от короля, мы после этого пировали три дня, и дружина истребила за это время полугодовой запас еды. — У старого ратника, в отличие от Горана, не было запретных тем. Он не считал нужным недоговаривать.

Сэр Джон стоял, как пораженный громом. Он никогда не мог предположить таких чувств в отце. Тан Эгехарт, конечно, всегда проявлял к нему насмешливо-безмолвный интерес, но был скуп на ласку и никогда не выражал словами своего отношения к младшему сыну. Ива считал, что отец больше любит Горана, а его самого едва терпит, и в юности был совершенно уверен, что его отъезд должен был обрадовать отца и освободить от лишней обузы. Когда Ива стал взрослеть, несмотря на страх перед таном, он взял манеру перечить ему и постоянно ругался с ним, переходя иногда всякие границы к ужасу и изумлению старшего брата.

— Молоденек ты еще, раз не понимаешь таких простых вещей, — сказал стремянной, заметив оцепенение сэра Джона.

Норемдан снова подошел к Хвёльви, который дожидался его на площадке перед шатром с коротким мечом и щитом в руках и восторгом в глазах. У саар не было принято особых приспособлений для обучения. Начинали сразу с боевого оружия. Не всегда даже полагалось надевать защитный доспех. Старшему воину уж точно это было не к лицу. Считалось, что опытный боец легко сможет и себя защитить от выпадов молодого, и сам достойно владеет оружием и не может повредить своему ученику непроизвольно. Нанесение небольших царапин считалось вполне допустимым со стороны старшего воина, если он хотел что-то объяснить молодому, или показать, в чём состоят недостатки его защиты. Всё это не слишком улыбалось Норемдану. Ему не хотелось быть зрелищем перед глазами Лердина и Кнута, а при взгляде на Хвёльви сердце его совсем падало. «Боже милостивый, Боже милосердный, — думал он в тоске, — что же он такой мелкий? Хоть бы чуточку подрос, чисто для приличия». Он боялся допустить какую-нибудь неловкость и ненароком повредить оруженосцу. Сначала он хотел вести дело осторожно, но потом внутренне махнул на всё рукой и сделал несколько неожиданных выпадов, словно собираясь уничтожить Хвёльви на месте. Однако буквально на волос не доводя движения до конца, он придерживал руку, дожидаясь ответного хода, или как бы случайно отводил клинок и начинал игру снова. Поскольку у сэра Эвана была другая тактика, Хвёльви сначала был очень испуган и всё время пятился, но потом решился наступать и нападал быстро, отчаянно и беспорядочно. Норемдан тщательно ловил каждый удар, хотя одновременно слегка поддавался, вставая в наиболее удобное положение для атаки противника. Это было чрезвычайно трудно. Казалось, каждый нерв и каждая точка сознания находится в максимальном напряжении. Подобного труда сэр Джон раньше не знал. У него устало всё: и кисть руки, переходящая от сильных движений к томительным и внезапным остановкам; и глаза, перед которыми юлил Хвёльви со своим гладиусом; и, главное, мозги — с этой невозможностью отвлечься и ослабить внимание. Он никогда не думал, что подобное занятие может быть таким изматывающим. Ему вспомнился государь во время поединка у Евдалумейды. Норемдану казалось, что он то и дело слышит его голос: «Кто только тебя учил владеть оружием? Ты ничего не умеешь! Атакуй мягче, увалень, кто же так делает?» Он старался проводить все приемы чисто без лишних отклонений. Заметив, что его оруженосец устал, Джон снизил скорость и, поймав клинок Хвёльви рукавом, объявил о своем поражении. Он чувствовал, что мальчику пора отдохнуть, но знал, что он не попросит об этом сам.

Урок проходил перед глазами всех обитателей шатра. Сэр Джон заметил их восхищенные лица, но не знал, к чему это отнести. Кроме того, у него так ныла кисть руки, что он украдкой заложил ее в отворот туники, чтобы незаметно размять.

— Ты меня удивляешь всё больше, — сказал ему стремянной с одобрением. — Не ожидал от тебя такой прыти вместе с рассуждением. Последнего в тебе никогда не было. Но, по-моему, ты слишком нежен. Попробуй показать что-то одно и слегка отмечай недостатки, иначе отрок не научится видеть свои ошибки.

Сэр Джон снова принялся за дело и довольно осторожно стал предлагать Хвёльви парировать верхние удары. Он помнил, как в юности эти удары казались ему самому не такими сложными в защите, хотя требовали силы рук и значительной маневренности щита. Зная общее слабосилие Хвёльви, рыцарь понимал, что тот долго не протянет, но не мог придумать ничего другого, поскольку в техническом смысле здесь всё было очень прозрачно. Он представлял свое нападение предельно понятным для противника образом и подавал все выпады на его правую руку.

— Хоть один раз дай удар на другую сторону, — советовал сэр Эван, внимательно следивший за уроком.

Джон послушался, и Хвёльви стал пропускать удары, поскольку был сильно вымотан. Рыцарь очень его жалел, сострадая его слабости, и хотел закончить.

— Парень выдюжит еще немного, — заметил старый ратник. — Когда пропускает, мог бы слегка подсечь.

— Не хватает смелости, — признался сэр Джон. Даже мысль о том, чтобы причинить боль или вред оруженосцу, ему претила.

— Какие-то новости всё время открываются, скажи, Лердин, — заметил сэр Эван лучнику, который до сих пор носил на лице следы увечья, нанесенные раздосадованным Ивой в детстве.

— Это точно, — подтвердил тот, с удовольствием следя за поединком.

Сэр Джон опустил клинок.

— На сегодня всё, — сказал он однозначно.

Хвёльви выглядел очень уставшим и радостным.

— Спасибо, господин, — сказал он с чувством.

Впоследствии Эван занимался с юношей сам, потому что считал подход Норемдана, основанный на поддавках и бесконечной снисходительности, неэффективным.

Сэр Джон, знал, что тренировкой с Хвёльви его выступление перед домочадцами не ограничится. Некоторые не видели его в королевском турнире и хотели составить себе представление о его воинских навыках. Весьма скоро Кнут предложил ему переведаться на мечах в виде развлечения. Несмотря на неминуемый момент публичности этого поединка, неприятный для Джона, он не мог ему отказать. Все окружение Норемдана было в сборе. Поединок начался как бы невзначай, причем Кнут, неплохо владевший клинком, не дал возможности обсудить тему одевания доспеха или шлема. Эта варяжская лихость была слишком знакома сэру Джону, чтобы удивить. «Хорошо, — подумал он, — не известно еще, кто первый пожалеет об этом». Он принял на себя вид рассеянного безразличия, который в свое время так раздражал его в поведении Дунгара на ристалище. Это выражение было хорошо во многих отношениях. Во-первых, своей отстраненностью и образом ленивой снисходительности оно скрывало от противника подлинное настроение поединщика. Во-вторых, именно такая манера легче всего выводила из себя вспыльчивого воина, подобного Кнуту.

В военной школе сэр Джон впервые понял, какое значение для исхода битвы имеет умение себя держать. Здесь было важно все: и выражение лица, и направление взгляда, и скорость (слишком быстрые и порывистые движения были также плохи, как осторожные и замедленные). Редкими способностями по психологическому давлению на противника обладал, по мнению сэра Джона, отец Дормидонт. Он видел его на ристалище дважды: когда он был вызван королем для показательного выступления перед юношами, и потом второй раз, когда конунг Галахард, не удовлетворенный результатами своего поединка с пресвитером, потребовал от него секретной встречи под покровом ночи. В тот день сэр Джон ходил выяснять, где живет прекрасная племянница княгини Гудрун, с которой он танцевал на празднике, предварительно отбив ее у сэра Аманда. Поздно вечером он залез на высокое дерево напротив ее приоткрытого окна и внимательно просмотрел все этапы подготовки ко сну молодой княжны. Довольный своим достижением, Норемдан возвращался в свои покои через ристалище. Там происходил поединок Галахарда с отцом Дормидонтом, доведенный со стороны конунга до предельного напряжения страсти. Было понятно, что сражение длится уже долго, поскольку Галахард был весь в мыле. Пресвитер не проявлял, однако, признаков нетерпения или гнева, тем более пыла. Он был ровен, как в классной комнате, без малейших признаков физического утомления. Внезапность вызова, видимо, не дала ему возможности переодеться. На нем была сугана и кожаный доспех. Монашеское одеяние все время путалось и мешало движению, но Дормидонт двигался так, будто этих препятствий не было. Сэр Джон стал смотреть, спрятавшись в кустах. Поединщики провели на площадке еще около часа. Спустилась глухая ночь, но из-за яркого лунного света Джону были видны все подробности.

Дормидонт явно оказывал на конунга давление выражением своего лица, по которому задолго до окончания схватки можно было понять, кто победил. В результате клинок Галахарда раскололся на две части, и он, швырнув остатки в тот куст, где прятался сэр Джон, ушел расстроенный, не сказав пресвитеру ни слова. При этом Норемдан не был уверен, что клинок развалился в силу естественных причин, а не от нравственного насилия отца Дормидонта.

Но мы слишком отвлеклась, дорогие сэры. Вернемся к тому моменту, когда Норемдан стал показывать свое воинское искусство перед домочадцами. Он вступил в бой с выражением ленивого безразличия, которое, кроме образа непроницаемости, несло оскорбление сопернику. Кнут — воин варяжского происхождения — был захвачен в плен отцом Норемдана в ранней юности и остался жить при нем: викинги не предложили за него выкупа, возможно, потому, что он не чтил древних богов. Он был очень предан тану Эгехарту, хорошо владел оружием, как и все северяне, и являлся старинным антагонистом юного сэра Джона. Его побратим Лердин (с ним они были очень дружны и после одной битвы обменялись крестами) в этом ему способствовал. Нельзя сказать, чтобы они не любили младшего сына тана — они были привязаны ко всему, что принадлежало их глафорду, но просто имели слабость к шутейным выходкам. Самым смешным зрелищем им казался гнев маленького князя Норемданского. Чтобы достичь этого, они шли на многое.

Один раз они выбросили его за борт во время осенней ловли на большом озере в разливе Нижнего Ирта и уплыли, сопровождаемые чудовищной бранью раздосадованного подростка, оказавшегося в холодной воде посреди разлива. Ни пострадавшему, ни весельчакам тогда не приходило в голову мысль о возможном смертельном исходе этого приключения. Ива смог доплыть до островка, где стоял рыбачий шалаш. Там он нашел огниво, топор и дрова, развел костер и, обсушившись, заснул до утра. Тан был очень встревожен его отсутствием. Когда парень вернулся в дырявой долбленке, оставленной на острове, отец, конечно, его разбранил, поскольку Ива заявил, будто высадился на середине озера по собственному желанию. Он не собирался рассказывать отцу о поступке его дружинников, поскольку видел из шалаша, как они вернулись в потемках и искали его, напуганные его исчезновением. Он, конечно же, не откликнулся на их зов, но вполне насладился видом их смятения и ужаса. После благополучного исхода этих событий, он не хотел, чтобы в довершение всех страхов минувшей ночи парни еще были бы наказаны таном (этого он не желал даже врагам). Однако он потом отомстил им за обиду самостоятельно, и месть эта была поистине истребительной, о чем я сейчас рассказывать не буду — и так слишком много отступлений.

В общем, ясно: с Кнутом и Лердином сэр Джон с детства имел застарелую распрю. Теперь он не хотел обнаруживать пылкости характера, которая всегда казалась двум закадычным друзьям такой забавной. Это новое отношение совершенно обескуражило порывистого варяга. Кнут, делая ошибку за ошибкой, вскоре сдался значительно потрепанный Норемданом, который к этому времени знал не только основы саарской техники, но овладел кольтанским стилем, не уступавшим в то время школе Северной Галлии. Джон потом бился с Лердином и даже с сэром Эваном. В последнем случае, пара маленьких кольтанских хитростей, показанных в свое время лордом Меленхеймом, решило исход схватки в самом выгодном для молодого рыцаря свете. В конце концов, домашние признали его достойным противником и оставили в покое.

Поскольку драка всегда считалась лучшим развлечением в походе, после нескольких поединков с Норемданом все заскучали. Побратимы тут же сели пьянствовать и играть в кости. Рыцарь не хотел, чтобы они занимались этим в присутствии Хвёльви. Он отправился к сэру Эвану и стал просить его вмешаться на правах старшего. Стремянной отклонил эту экзотическую просьбу, и Джону пришлось разбираться самому. Он велел ратникам прекратить и азартную игру, и пир.

— Пить будете вместе со мной, — сказал он мрачно, но по его интонациям было понятно, что этот момент не обязательно наступит скоро.

Друзья покорились, убежденные его уверенным и спокойным тоном, но на них было жалко смотреть, когда вечером они грустно сидели у костра без выпивки. Тогда сэр Джон раздобыл у отца Дормидонта рыцарский роман на кольтанском языке, посвященный, как ни странно, всё тому же Александру Македонскому. Однако здесь сюжет изобиловал таким количеством увлекательных нелепостей, что ратники слушали чтение Хвёльви, затаив дыхание. Оруженосец был подлинным мастером художественной декламации и этим полностью искупил перед насмешливыми дружинниками свою воинскую несостоятельность. Сэр Джон ломал голову, как подобная книга вообще могла оказаться у отца Дормидонта, но потом узнал, что пресвитер часто возил с собой в походы вместе с лазаретом литературу, подобранную с большим вкусом и предназначенную для тугодумных витязей.

XXII. Несколько дней прошло без значительных событий. Войско продолжало стоять у озера и не двигалось на стрелку по совету тана Эреодульфа, который вместе с Меленхеймом убедил государя, что лучше не показываться на открытом берегу, но послать вперед небольшой отряд для наблюдения за морем. При приближении ардов можно было сделать быстрый переброс сил в пределах суток и застать врага врасплох. Последнее, как понял сэр Джон, было типичной кольтанской тактикой. Почти во всех исторических победах Ибернии успех достигался внезапностью нападения.

Эта идея сулила несколько дней отдыха, а потом отчаянный переход, захватывающий световые сутки и ночь, после которого нужно было дать решающее сражение, хорошенько не поспав и не пообедав. Подобная перспектива не радовала сэра Джона, потому что он не привык всё делать второпях и на голодный желудок, но перечить не приходилось. Может быть, действительно, стоило немного потерпеть для того, чтобы увидеть весь состав арданских кораблей, и не стоять на виду, предоставляя супостатам первенство в обдумывании стратегического плана, а потом отбиваться от каких-нибудь корабельщиков, пробравшихся в Ирт, и атакующих с тыла.

Сэр Джон, освобожденный домочадцами от лишних забот, предался той лени, которая с лихвой могла заменить пьянство. Он либо спал в шатре, либо сидел на берегу и часами смотрел на гладь воды, на отражения деревьев, на несущиеся по поверхности первые желтые листья, увлекаемые неровными порывами ветра. Эта возможность беспечной праздности, свойственная Норемдану, была поистине удивительной: он мог ровным счетом ничего не делать — и не часами, но сутками. При этом он не чувствовал ни томления, ни скуки, ни угрызений совести за безделье, а голова его бывала в таких случаях совершенно пустой. По небу катились сначала кучевые облака, потом — тучи, и накрапывал дождь, а он всё сидел на сухой траве у берега, разогретой дневным солнцем. Она не остывала даже от дождевых капель и казалась теплой спиной какого-то животного. Иногда выдавались ветреные дни, и тогда небо было усеяно размытыми жгутами облаков, которые иногда рассеивались совсем или превращались на закате в розоватые перловицы далеких дорог, по которым должны ходить особые небесные паломники. Если небо было безоблачно, то и гладь озера расстилалась неподвижным зеркалом. У берега по поверхности скользили водомерки, между скругленными листьями кувшинок плескались мальки, и мошки небольшими вихрящимися стайками юлили над поверхностью воды. Иногда на круглый кочанчик цветка кувшинки садитесь большая зеленая стрекоза. Она быстро прядала крылышками и исчезала. Был слышен едва приметный плеск воды у берега. Под ней виднелся светлый песок, камешки с блестящим розовым кварцем и зеленоватыми шершавыми кусочками известняка, напоминающего старую кость. Здесь же плавали прозрачные дверцы от улиточных домиков в виде хорошеньких коричневых ноготков с красивыми полосочками и агатовыми разводами. Эти маленькие плоские раковины встречались нс так часто, но они очень нравилось сэру Джону. Он их доставал из воды и раскладывал на камне. Они высыхали и делались белесоватыми чешуйками, которые потом сдувал ветер.

В одно такое безмятежное утро, когда Джон по обыкновению сидел на берегу и бросал камешки в воду, а потом смотрел, как по воде расходятся круги, он увидел среди зарослей бузины отца Дормидонта, который явно направлялся прямо к нему. Рыцарь тут же выбросил в воду истерзанные стебли кувшинок, из которых он делал бусы, надламывая их и вынимая коротенькие кусочки без части шкурки. Результатом этой работы стали ожерелья из скользкой пунктирной цепи с болотными запахом и висящими на них зелеными семенными коробочками с толстым брюшком и узким рыльцем. Желтые лепестки были оборваны, и мокрый кувшинчик, прикрепленный к ожерелью, превращался в самостоятельный объект для любования. Все плоды этой бессмысленной деятельности были отправлены под откос, потому что по ним можно было безошибочно судить о том времени, которое Джон провел на берегу, и о той пустоте, которая царила в его голове. Он не слишком хотел обнаруживать перед пресвитером всю полноту своей праздности, хотя и знал, что скрывать что-либо от него бессмысленно.

Отец Дормидонт, однако, приблизился с видом человека, глубоко виновного во всех смертных грехах, осознающего это и не собирающегося никого осуждать. Он, избегая смотреть на сэра Джона, учтиво сказал:

— Простите, что нарушаю ваше уединение, но государь желает, чтобы вы приняли участие в работах по строительству деревянной часовни.

— Да, конечно, — Джон взял топор и отправился вслед за пресвитером вдоль озера и самой живописной части берега.

Здесь между двумя соснами на небольшом холме были уже сложены бревна. Многие рыцари, побывавшие в битве, хотели принять участие в строительстве. Желающих оказалось так много, что дерево для постройки было заготовлено в одночасье: крепкий «костяной» сухостой, который не требовалось сушить и освобождать от коры. На пригорке стоял Эдан со своими братьями и свитой. Джон услышал часть их разговора.

— Бревен слишком много, — заметил Эдвин Рыжебородый, — нам теперь придется строить вместо часовни церковь.

— Можно поставить ее на высокий подклет, тогда все-таки получится часовня, и она будет хорошо видна с другого берега, — сказал полный кудрявый рыцарь из свиты.

Неподалеку находились те, кто должен был ставить сруб. Их число было невелико: пара ратников из крестьян — в дружине их служило немного — и двое саарских воинов из окружения Горана, которые до войны плотничали. Сэр Джон присоединился к ним. Поскольку двоих он знал, те сочли нужным заговорить. Другие смотрели на него отчужденно и с некоторым опасением, потому что сильфийские стрелки уже успели распространить о нем среди низших ратников баснословные слухи.

— Неужели вы тоже с нами, господин? — спросил его рыжий ратник отца, знаменитый своими лихими выходками на медвежьей охоте. Его имени Джон не знал.

— Оказалось, мало тех, кто мог бы плотничать, — вступил в разговор второй детина, который часто носил Иву в детстве на закорках, особенно когда тот уставал на лесной ловле. Этого ратника звали Млат. В пешем строю отец часто ставил его с секирой в первые ряды.

Ива в юности несколько раз строил вместе с другими внутренние срубы для курганных погребений. У саар было принято хоронить воинов в огромной яме, положив все тела в особую клеть. Снаружи у бревенчатой стены складывались кони. У знатных воинов кони, принадлежавшие убитым, никогда не оставлялись в живых, особенно те из них, которые были близко дружны с покойным. Их заколали здесь же и помещали в полной сбруе в курган у входа. Сверху погребение перекрывалось расколотыми вдоль стволами и землей, смешанной с сечкой из еловых и сосновых веток. Слоев с бревнами и землей могло быть несколько. Потом насыпался холм, и после христианского отпевания совершалась тризна. У кольтан братские захоронения устраивались похожим способом, но в курган не принято было класть лошадей.

Однажды Ива работал более продолжительно на сооружении укреплений у деревни Атли — незадолго до его окончательной ссоры с отцом. Он был наказан Эгехартом за очередное бесчинство и отправлен на стройку вместе с рабами и низшими ратниками дружины. Ива некоторое время плотничал, но потом ушел в деревню с девками, чем вызвал гнев отца, приведший к разрыву.

Сейчас сэр Джон недоумевал, почему государь велел ему участвовать. Единственное объяснение, приходившее в голову, было не самым лицеприятным. Государь обычно всё знал про людей без особых усилий с их стороны. Он редко показывал эту осведомленность, но рыцарю казалось, что Эдан решил подыскать ему дело, чтобы избавить от праздности. Король подошел к плотникам с веселым видом.

— А, сэр Джон, рад вас видеть, — сказал он с улыбкой, — надеюсь вы отдохнули и не откажетесь нам помочь?

— Да, государь, — ответил Норемдан, краснея.

«Да, так и есть, — подумалось ему, — он недоволен мною. Плохо, конечно, иметь глафорда, от которого не скрыться».

Король объяснил, что завтра на этом месте будет проведено крещение братьев Змиевичей, и что часовня Св. Георгия должна быть готова к утру.

— Да, работёнка немалая, — заметил рыжий, когда король ушел. — Для пяти человек самый раз — до утра, может быть, успеем, если не отрываться.

— Ничего, сделаем, — сказал Млат. — Господин, может быть, вы узнаете у государя, какого вида часовенку рубим, — обратился он к Джону, — как на Севере — с подклетом и двенадцатью узкими венцами, или, как в Талениде — ровную?

Сэр Джон поплелся к королю узнавать. У палатки государя его встретил отец Дормидонт и сказал, что ставится простая северная часовня, а излишек бревен будет пущен на ограду, и что ее к завтрашнему дню заканчивать не надо. Он прошел на место постройки, отметил колышками размеры фундамента и отслужил молебен перед началом работы.

Дело пошло довольно споро. В середине дня появился Илисборн и попросил у Джона позволения присоединиться. Он оказался умелым плотником. До темноты постройка была закончена. Вечером снова пришел отец Дормидонт с выточенным из цельного куска лиственницы крестом. Крест установили на остроконечном шатре кровли, на которую ушло особенно много труда и времени, поскольку доски для перекрытия стесывались довольно тщательно. Этим занимался, большей частью, Илисборн, отличавшийся большим терпением и упорством. Он покинул стройку до появления пресвитера, не сказав никому не слова. В сумерках король явился, чтобы посмотреть работу. Он поблагодарил всех участников.

— Будете завтра крестным у сэра Медли, — сказал он Джону, — приходите сюда на рассвете — в чистой одежде, — добавил он значительно, окинув Норемдана веселым взглядом.

В день крещения на озере у часовни собралось много народу. Король уговорил Галахарда быть крестным отцом у Дудо. Ати и Ай могли считать своим восприемником из купели отца Дормидонта, который и должен был совершить Таинство. Джон был приписан к Медли. Он явился по приказу короля на берег рано утром в ослепительно белой одежде, доведенной до этих степеней чистоты совокупными усилиями Хвельви, Кнута и Илисборна. Пресвитер стоял у походного аналоя на берегу, сэр Довмонт разжигал рядом кадило, а Галахард прохаживался вдоль воды с недовольным видом, держа в руках длинное полотенце. Норемдану тоже дали большую вышитую ширинку, и он встал у аналоя напротив Галахарда.

Вскоре из часовни чинной гурьбой вышли братья Змиевичи. Лица их были серьезны. У юного Ая от волнения трепетало правое крыло. Драконы зашли в воду озера по пояс и остановились напротив аналоя, глядя на отца Дормидонта своими большими голубыми глазами. Солнце уже поднялось над лесом и играло в их золотой чешуе всеми цветами радуги. Сверкающие брони драконов отражались в воде как четыре огненных столба.

— Ждем только леди Эстель, — промолвил король, обращаясь к Эремхейду, который стоял среди свиты и всем своим видом выражал образ ничем не вознагражденного ангельского терпения.

Наконец из-за куста бузины показалась молодая кудесница, одетая в светлое бледно-розовое платье, подпоясанное наборным янтарным поясом. Она приблизилась с поклоном к королю и встала среди свиты его рыцарей подальше от лорда Эремхейда, который при виде ее приметно оживился.

Отец Дормидонт благоговейно начал службу, произнося отчетливо каждое слово. Его звучный голос отдавался эхом на противоположном берегу. Все присутствующие зажгли свечи. В неподвижном прохладном воздухе пламя держалось очень ровно, и при дневном свете огни свечей казались тусклыми и приятными на вид, как живые цветы. Пресвитер дошел до центрального момента Таинства. Спокойно зашел в воду прямо в облачении и возложил руку на голову среднего брата Медли.

— Крещается раб Божий Хьюго во имя Отца и Сына и Святого Духа, — произнес он торжественно и троекратно погрузил молодого дракона с головой в воду.

Вдруг раздался громкий треск, подобный удесятеренному по звучности разрыву суровой ткани, и в прорехе толстой шкуры дракона показалась красивая розовая рука. Все присутствующие издали возглас удивления и ужаса, но не двигались со своих мест, торопливо крестясь. Трещина на корпусе рептилии увеличивалась всё больше, змеиная голова на длинной шее отпала куда-то в бок, как пустой носок, и из-за пазухи чудовища показалось растерянное лицо юноши с огненно рыжими волосами, стоящими над плечами горизонтально, наподобие зонтика лесного папоротника. Медли-Хьюго не стал задерживаться в своей старой оболочке, но выскочил в прореху и устремился к берегу. Промчавшись мимо восхищенных зрителей, он кинулся к сэру Джону, стоящему с полотенцем на вытянутых руках. Джон стал обтирать его рушником. Новорожденный выглядел очень обескураженным и сильно дрожал. Служители стали облекать его в человеческую одежду, но юноша едва мог стоять от волнения и держался за их плечи.

Отец Дормидонт с сияющим лицом подошел к старшему Змиевичу Ати, который, увидев метаморфозу, происшедшую с братом, тоже начал трястись всем телом, так что спокойная озерная гладь пошла мелкой рябью. Он склонил голову под руку пресвитера.

— Крещается раб Божий Артур — во имя Отца и Сына, и Святого Духа!

После троекратного погружения змеиная кожа звонко лопнула, сдуваясь, как пузырь, и осталась плавать на поверхности. Молящиеся у часовни ахнули, прихлынув к кромке озера, чтобы лучше видеть. Внезапно за несколько ярдов от берега из воды вынырнул юноша богатырского сложения. На щеках его пылал румянец. Он тоже подбежал к Джону и зарылся с головой в длинное полотенце. Медли-Хьюго, уже немного опомнившийся после потрясения, помог ему надеть белую тунику и стал приглаживать брату всклокоченные волосы.

Младший дракончик Ай сам пододвинулся ближе к отцу Дормидонту, переминаясь в воде от нетерпения. После молитвы и троекратного погружения, чешуйчатая броня отвалилась с него, как лепестки гигантского каменного цветка. Он был окрещен в честь великого проповедника Ибернии — Патрика Златоуста — и буквально выпрыгнул из ветхой и грубой кожи дракона. Сначала он упал с брызгами в воду. Отец Дормидонт поддержал его, и юноша пошел к берегу, улыбаясь всем присутствующим каждой чертой своего совсем детского веснушчатого лица. Несмотря на свою юность, Ай-Патрик отличался таким же мощным сложением, как и его старший брат. Джон заметил, что у Патрика не сошли со спины маленькие перепончатые крылья.

— Это пройдет, — убежденно заметила леди Эстель, подходя ближе к Ай- Патрику. Она достала из рукава золотые ножницы и сделала на спине его туники две аккуратных прорези, а потом продела в них голубоватые крылышки, осторожно расправив их своими ловкими пальцами. — Видите, какие они маленькие, — обратилась она к Джону, — это чистые рудименты — отпадут после первого же церковного причастия.

Галахард, которому предстояло быть восприемником Дудо, покусывал губы и поглядывал то на леди Эстель, то на последнего самого крупного дракона, смиренно стоявшего в воде и дожидавшегося своей очереди.

— Крещается раб Божий Колумбан — во имя Отца и Сына, и Святого Духа!

(— Почему ты решил так назвать своего Дудо? Мог бы придумать что-нибудь поинтересней, например, Бенедикт или Елевферий, — поинтересовался брат Колумбан, закончив подметать трапезную и по обыкновению заглядывая в мою рукопись.

— Я назвал его так в честь тебя, — объяснил я, — он был таким же простодушным и кротким, как ты. Кроме того, и имя подходящее: Колумбан — от латинского «голубь»).

После молитвы вновь раздался оглушительный треск, но он больше походил на звуки потревоженного землетрясением бурелома. Через меднооранжевую нагрудную броню дракона прошла длинная трещина, но Дудо не двигался с места.

— Помогите ему, сир, — воскликнула Эстель, обращаясь к королю. — Он немного застрял на выходе.

Эдан, сопровождаемый взволнованным Галахардом, вошел в воду. Он протиснул руку в пролом и попытался вытащить Колумбана на поверхность. Из чешуйчатой скорлупы раздались жалобные стенания.

— Галахард, оставь, пожалуйста, свое полотенце и помоги мне, — крикнул король саарскому конунгу, — попробуй раздвинуть броню — она слишком плотная.

Галахард перебросил рушник через плечо, засучив рукава, взялся за края проема и стал разрывать шкуру чудовища, подобно Самсону, раздирающему пасть льва. От напряжения он весь покраснел, и на лбу у него надулись жилы. Его богатырская сила, однако, оказала нужное воздействие. Нагрудный панцирь дракона разодрался на две части, и Эдан выволок на свет неуклюжего Дудо- Колумбана, буквально упавшего в объятия Галахарда. Колумбан был совершенный блондин, в отличие от своих двоюродных братьев, и почти в два раза превосходил их своей весовой категорией. Желтые густые волосы обрамляли его широкое бородатое лицо, как две ржаные скирды. Новорожденный, тяжело отдуваясь, направился к берегу, окруженный с двух сторон королем и Галахардом. На него так же, как и на других, надели белую тунику и нарядный светлый плащ[13].

Таинство продолжилось на берегу. Братьев Змиевичей три раза провели вокруг аналоя под пение священника и восприемников. Отец Дормидонт исполнял баритоном верхнюю партию, Галахард пел первым басом, Джон — вторым. После миропомазания новокрещеных отвели в часовню, где был установлен небольшой престол для совершения литургии. По окончании службы Дормидонт сердечно поздравил драконов с преображением, и вскоре все направились в большую длинную палатку, где для всех рыцарей был уже накрыт пиршественный стол.

После крещения сыновья эрла Виллиброрда с большим постоянством стали показывать свою привязанность к сэру Джону, называя его своим крестным, хотя в действительности он приходился крестным отцом только Медли-Хьюго, а двое других должны были бы считать своим восприемником отца Дормидонта. Несмотря на то, что молодые люди были приписаны к дружине Эремхейда, все трое почти всегда пребывали где-то неподалеку от шатра Норемдана, когда не были заняты на уроках. Дудо-Колумбан старался держаться общества Галахарда и сразу показал уступчивый и незлобивый нрав, который совершенно покорил конунга, неспособного ни на что подобное. Дудо был на несколько лег старше сыновей Виллиброрда, которые, несмотря на свою совершенно мужественную и не по годам героическую внешность, были еще подростками от двенадцати до четырнадцати лет. Это значило, что по уставу кольтанского воинства они не имели еще права участвовать в сражении, в отличие от Дудо. Согласно боевому регламенту, юноши, достигшие четырнадцати лет, могли стоять во время баталии только среди арьергарда стрелков. Другие не должны были даже показываться на поле битвы. Когда же будет эта битва, никто не знал. Эта неизвестность на многих действовала угнетающе. Участились призывы на воинские учения, а Бармальдана сэр Джон периодически видел сидящим в своем шатре с полуведерным ковшом сикера в руке.

Несколько раз в стан приходили родители братьев Змиевичей. Эрл Виллиброрд часто наведывался вместе со своей сестрой — матерью Дудо-Колумбана. Когда леди Месимерад впервые увидела своего изменившегося сына, от нахлынувших чувств ей стало дурно. Дудо подбежал к ней со стаканом воды.

— Мама, мамочка, — восклицал он, — не бойся меня, это я — твой Дудо. Очнись, приди в себя. Мне здесь очень нравится! Здесь все меня любят.

— Как можно тебя не любить, сынок, — отвечала герцогиня, разбирая своей когтистой лапой его светлые волосы, — но ты очень изменился! Где твои мощные крылья, на которых ты так весело летал вокруг замка? Где прекрасные пурпурные зубцы на могучем хребте? Все забыто. Но ничего, теперь ты будешь образованным человеком. Смотри, служи верно своему королю и крестному Галахарду и во всем слушайся мудрейшего пресвитера Дормидонта — он всегда сможет наставить твою неопытность и будет тебе надежным советником. Как жаль, что отец не дожил до этого знаменательного дня! — И трепетная дракониса вздыхала, роняя редкие слезинки на свою высокую грудь, покрытую чешуйками, напоминающими капельки ртути.

Братья Змиевичи присутствовали при этом разговоре. Они горячо обнимали своего отца и целовали его седеющие брови, также обливаясь слезами.

— Папа, пообещай, что будешь нам часто писать, — говорил Ати-Артур, сохранявший относительное спокойствие.

— Конечно, мой свет, — отвечал сыну дракон, — но нам с вашей матерью будет очень вас не хватать.

— Родите себе еще одного сыночка, — посоветовал Ати, — можно и дочку, а то девочек у нас еще не было.

— Придется, наверное, так и сделать, — со вздохом сказал Виллиброрд, с нежностью посмотрев на жену, которая ласкала младшего Ай-Патрика, обвившего ее шею обеими руками.

Много времени братья проводили с терпеливым пресвитером. Король приказал ему готовить всех, включая Колумбана, для поступления в университет.

— Поторопитесь, дорогой Дормидонт, — сказал король, появившись как-то утром в палатке, приспособленной к школьным нуждам. — Экзамены в Медефорде начнутся уже в апреле.

— Слушаюсь, государь, — покорно отвечал Дормидонт и печально опустил глаза в книгу, лежавшую на походном пюпитре. Он и так одну часть дня проводил в классе, а другую — проверял письменные работы и составлял новые учебные упражнения для очередных занятий. Поскольку его присутствие также требовалось в лазарете, наполнившимся ранеными, он не успевал читать все молитвы, положенные монаху, и от этого казался еще более печальным, чем обычно. Ати-Артур хотел поступать на медицинский факультет, Медли и Ай — на классическую филологию. Колумбан же, к немалому удивлению учителя, изъявил желание изучать богословие.

— Это единственное, что меня действительно интересует, батюшка, — твердил он отцу Дормидонту, не выпуская из рук сочинение о Небесном Граде Блаженного Августина, которое он всегда читал на ночь и в свободное от уроков время.

Правда, Блаженный Августин был не единственным собеседником кроткого Дудо. Он иногда собирал цветы для леди Офитуан и оставлял их возле ее шатра. Девушка сначала не могла соотнести появление букетов с образом влюбленного Дудо, поскольку Колумбан скрывался, как только она выходила из палатки. Хотя она слышала о крещении братьев Змиевичей, она не подозревала о той перемене, которая произошла в их жизни. Один раз она все-таки застала Дудо-Колумбана за распределением цветочных венков вокруг ее жилища.

— Кто вы, милостивый государь? — с удивлением спросила она своего смущенного поклонника.

— Я — преданный вам рыцарь, прекрасная Офитуан, готовый служить вам до гроба даже и без явных признаков благосклонности с вашей стороны, — сказал трепетно Колумбан, оборачивая к возлюбленной свое простодушное юное лицо.

— Кто же вы? — вновь спросила недоумевающая девушка.

— Вы меня не узнаете, моя прекрасная госпожа. Я, конечно, очень изменился после крещения, но меня по-прежнему можно называть Дудо Муфельдорном — бароном подземного манора Мелсины.

— Вы действительно сильно изменились, — промолвила Офитуан, краснея и внимательно вглядываясь в его черты. — Некоторое сходство с прежним Дудо все-таки существовало, поскольку большие крылатые драконы всегда сохраняют такой важный человеческий признак, как чело: выражение глаз, лба и бровей у них сохраняется неизменным в любой ипостаси. — Я узнаю вас, — сказала девушка наконец, — это действительно вы.

— Это действительно я! Как я счастлив, что вы меня так легко признали! Какой же облик с моей стороны для вас предпочтительнее, — спросил он, блистая влюбленным глазами,- прежний или новый?

— Мне больше нравится ваш обновленный вид, — призналась красавица.

— Может быть, вы поцелуете меня, как прежде, — спросил он с надеждой, — ведь, если вы пошли на это тогда, когда я вам нравился меньше, неужто вы откажете сейчас при появлении новых возможностей?

— Нет, сэр рыцарь, — ответила Офитуан и опустила долу свой прекрасный взор, — не сочтите это за обиду, но я не могу этого сделать.

— Я не могу быть ничем обижен с вашей стороны,- пылко промолвил Дудо-Колумбан, — я постараюсь заслужить ваше благоволение, даже если это будет непросто.

С этими словами он почтительно приклонил колено и слегка коснулся губами края плаща своей прекрасной дамы, после чего удалился, оставив ее а глубоком замешательстве.

Тем временем сэр Джон, боясь вызвать неудовольствие государя, больше не предавался неге на берегу озера. Хотя Эдан его об этом не просил, он еще раз ходил строить ограду вокруг часовни и также проработал все световые сутки, захватив часть ночи. Поскольку сборы на построение участились, и он сам холил своего коня, времени на другие дела оставалось мало. Он приходил в шатер вечером, слушал чтение и ложился спать. Один раз он все-таки застал двух побратимов за игрой и выпивкой в его отсутствие, когда Хвёльви был дома и молча сидел с книгой на завалинке, вынужденный слушать пьяную ругань ратников. Сначала сэр Джон разбранил Хвёльви, сказав ему, чтобы он не смел сидеть рядом, если слышит сквернословие. Он услал оруженосца на ночь к сэру Медемонду, а потом устроил силовую разборку своим генитам, после которой они едва смогли прийти в себя на следующий день. Это произвело на обоих парней самое благоприятное впечатление, и они в дальнейшем не нарушали его приказов ни при нем, ни в его отсутствие, считая его своим господином вполне.

Здесь Норемдан был совершенно прав и поступил в соответствии с ожиданиями окружающих. У саар не существовало понятия «воинская дисциплина», значение имели только личные привязанности дружины. Расположения воинов вождь мог достичь только мужеством и демонстрацией силы. Джон сделал всё, что требовало от него воспитание его домочадцев: он сначала показал им умение владеть оружием и теперь проявил устойчивость во мнениях и силу. Для стяжания привязанности слуг более ничего не требовалось.

С момента остановки на озере Тавол уже прошло около недели, но известий от передового отряда не поступало. Как-то утром перед шатром Норемдана предстали братья Змиевичи без Колумбана. Их появление никого не удивило, потому что они часто приходили засвидетельствовать свое почтение «крестному», как они называли сэра Джона, или послушать о несказанных приключениях Александра Македонского среди воинов Карла Великого на раздольных просторах Галлии в драматургическом исполнении Хвёльви. Он всегда читал диалоги героев в лицах, иногда сопровождая рассказ соответствующими жестами.

— «Как посмел ты, нечестивый Мортаблюмус, осквернить рощу феи Метидемельды своим гнуснозлопыхательным присутствием вкупе с дерзновенным намерением, коренящимся в исполненном горького коварства сердце, закосневшего в заблуждениях язычника», — цитировал Хвёльви искусственным басом, потрясая книжкой. — «О, несравненный Ланцелот и цвет рыцарей Премудрый Александр, сын Филиппа и покоритель земель Баварии, Саксонии и Алемании, не говоря уже о плодородных равнинах Брабанта, — продолжал дальше Хвёльви тоненьким голоском, — пощадите меня, опираясь на все неизмеримые сокровища своего рыцарского вежества, ибо по чистой случайности забрел я в эту священную рощу, не уступающую садам Семирамиды своими благоухательными красотами». «Ты лжешь, нечестивый Мортаблюмус, подобно тлетворному ветру, по видимости приносящему отдохновение, а по сути — гибель от заразы. Где только ты заимствовал этот змеиный язык и несносную привычку юлить перед благовоспитанным цветом рыцарства? Покинь сейчас же пределы феи Метидемельды, с тем, чтобы эти долины как можно скорее забыли звуки твоей предательской речи, а эти холмы — очертания твоих искривленных долговременным упражнением в коварстве следов!»

В это утро Хвёльви сел за чтение сразу после завтрака, потому что Лердин накануне смог добыть на охоте кабана, и ему не нужно было отлучаться на ловлю. Сэра Джона не позвали на построение, но могли, как думалось, еще вызвать. Поэтому, чтобы скоротать небольшой отрезок времени, который не годился на более серьезное дело, было решено углубиться в прения Александра Македонского с галльскими троллями и другими чудовищами. Едва повествование дошло до того душераздирающего момента, когда монстр все- таки уносит прекрасную Лизинду из сада феи, зажав ее нежную руку своими шершавыми клешнями, несмотря на увещевания Александра, на полянке перед палаткой появились братья Змиевичи. Они выразили желание поговорить с сэром Джоном наедине, и братец Ай, поводя слегка своим левым крылом в направлении ветра, начал так:

— О, незабвенный крестный наш,

Опора дней златых,

Явились мы к тебе втроем

Сегодня не спроста.

Молю, о, выслушай, сэр Джон,

Печальный наш рассказ

Про то, как страждем мы порой

От взгляда грозных глаз.

Учитель твердый, как скала,

И хладный, как клинок,

Нас изнуряет дотемна

Среди латинских строк.

Пронзает взор его, как сталь,

Но ровен глас его,

А уст суровых киноварь

Твердит всегда урок.

Отрады и забвенья нет

Измученной душе:

Наставник строгий не знаком

Ни с отдыхом, ни сном.

С утра он бодр и строг уже,

И полон новых сил.

В руке — огромный фолиант,

Заданья — на уме.

Он заставляет нас учить

Все даты, имена,

Которых много набралось

В истории родной.

И если не успели в срок,

Сидим мы дотемна:

Над книгой тлеет уголёк,

И светит нам луна.

Но только солнышко взойдет,

Наставник у дверей:

«Пора идти в учебный класс,

Вставайте поскорей».

Едва успели кинуть в рот

Печеный корнеплод,

Едва надели сапоги,

Учитель тут как тут.

«Что так медлительны вы, сэр?

Давно я вас зову,

Вас ждет Вергилий и Гомер —

Не падайте в траву».

Плетутся ноги кое-как,

Паденье нам суля,

Но грозный ментор достает

Свой новый формуляр.

«Вот здесь все битвы сочтены,

Указано с лихвой,

Когда парламент заседал,

Что говорил король.

В порядке всё занесено

В простейший алгоритм.

Прошу вас выучить его,

А ныне повторим

Весь свод законов и свобод,

Пожалованных встарь,

А после можно заглянуть

В лексический словарь».

С утра и до обеда мы,

От ужаса дрожа,

Читаем крайне сложный текст,

И взгляд, как два ножа,

Пронзает нас в недобрый час

Неумолимых глаз.

«Зачем так спотыкливы вы,

Читая перифраз?

Прочтите снова этот стих,

Скажите перевод».

И гаснет разум, как родник,

Засыпанный землей.

Он резко за руку хватал

И часто укорял,

Когда спрягали мы глагол

С ошибками порой.

Он книгу молча закрывал

И с каменным лицом

Просил ответить наизусть

Вергилия фрагмент.

Потом безмолвно возвращал

Домашний скорбный труд

И говорил (невозмутим):

«Ошибки разберем».

Кругом исчёркана тетрадь

И сбоку и внизу;

Где столько промахов нашел,

Ума не приложу.

«Вот здесь неправильно, вон там

Стоит не тот падеж.

Легко я снова объясню

Всё для моих невежд.

Быть может, будет ясно вам,

Когда в четвертый раз

Я беззаботно повторю

Бесстрастный мой рассказ».

Опять звучат слова в тиши,

Мы пишем, не дыша,

Но снова недоволен он,

И в пятках вновь душа.

«Коль суету пустых утех

Излили вы в тетрадь,

Прошу никчемный этот смех

Прервать и в угол встать».

Он прекращал любой каприз

И хладною рукой

Из класса молча выводил

И под арест сажал.

Лишал свободы и еды,

Но вскоре снова звал

И, не шутя, повелевал

Учиться до звезды.

Но если кто-нибудь дерзал

Не выучить урок,

С суровым видом он вздыхал

И розги доставал.

Невозмутим, неумолим,

Он, как жестокий рок:

Нельзя прийти к нему, сэр Джон,

Не выучив урок,

Нельзя с запинкой отвечать,

Украдкою зевать,

Не подобает всем молчать,

Коль спрашивает он.

Его бестрепетной руки

Нам памятна печать,

Страданья наши глубоки,

Безвременна печаль.

О, сострадательный сэр Джон,

Услышьте нас, молю,

О снисхожденьи слово вскользь

Замолвив королю.

— Я сам побаиваюсь отца Дормидонта, — признался Джон, — я у него учился совсем недавно и не решаюсь его осуждать.

— Нет, что вы, конечно, нет, — ответил Медали с благоговением,- мы тоже не посмели бы высказаться против, но нельзя ли хотя бы отчасти избежать той суровости, которая порой кажется такой невыносимой? Не может быть, чтобы отец Дормидонт обиделся на нас.

— Почему бы вам не попросить о снисхождении его самого? — спросил Джон, но это был праздный вопрос, он задал его просто для порядка.

— Мы боимся, — ответил Ай-Патрик, в ужасе зажмурившись.

Братья Змиевичи положительно нравились Норемдану — они были такими милыми и непосредственными. Им нельзя было не сочувствовать.

— Хорошо, я могу сходить к государю, но уверяю вас, из этого ничего не выйдет.

Сэра Джона не удивляло, что его в очередной раз посылали ходатаем. Почему-то многие считали, что если нужно о чем-то попросить, то лучше всего послать Норемдана. С детства он привык к роли заступника перед вышестоящими. Дома отроки Эгехарта часто просили его заступиться за них перед таном. Иногда он просил даже за Горана, свободно входя к отцу и начиная ему объяснять причины и особенности поведения старшего брата. Горан никогда не противоречил своему родителю и был очень послушным, но и в его жизни изредка случались некоторые недоразумения и промахи. Он не смел сам говорить с таном о себе, но всегда посылал младшего брата. Сэр Джон трепетал отца, но взял себе манеру очень смело разговаривать с ним и дерзал его беспокоить даже тогда, когда Эгехарт был не в духе. Про собственные шалости он всегда рассказывал отцу прямо, не пытаясь что-либо утаивать, если тот спрашивал. Он усвоил себе эту привычку и в силу склада собственного характера, и потому, что знал, что отцу это приятно. Мог он просить и за себя. Но здесь он достигал цели не убеждением, а тем, что иногда смешил разгневанного отца настолько, что тот уже был не в состоянии бранить его или наказывать. Джон ко многому в жизни относился, как к игре. Его общение с Эгехартом отчасти вписывались в это представление (игра называлась «кто кого»). Свою мать он очень рано перестал посвящать в это, поскольку она все время старалась выгородить сына перед таном и осаждала мужа жалобными просьбами. Вскоре Джон решил, что их отношения с отцом не ее дело.

Как ни странно, использование Джона в качестве заступника продолжилось и за пределами родного дома. Раньше, чем его друзья до конца познакомились с ним, они уже стали посылать его с миротворческим поручениями. Однажды они с Трувором и лысым Олафом набедокурили так, что Олаф собирался бежать от гнева своих родичей за границу. Поскольку выходка трех друзей затронула и крепость Старый Орган, где комендантом был дядя Олафа, и пограничную дружину, которой командовал его отец — Сигурд, пути к отступлению не было. Зачинщиком безобразия был самый безбашенный из троицы — Трувор, но главная ответственность падала на Олафа как старшего. Вся гнусность их деяния ни коменданту, ни воеводе не была известна до конца, и молодые люди хотели сначала скрыть весь ужас создавшегося положения. Однако сэр Джон отправился к Сигурду прямо домой без всякого приглашения и предварительного знакомства и смог добиться у него прощения для Олафа. При этом он во всех деталях познакомил воеводу с подробностями дела, обозначив, между прочим, и собственную роль. Как ни странно, Сигурд сам отправился к своему брату в крепость вместе с юношей. Там Джон снова, не моргнув глазом, повторил свою историю, а когда дядя Олафа обнаружил справедливое негодование и непреклонность, а также удивление по поводу дерзости самого сэра Джона, он стал просить прощения у отца и дяди Олафа с таким искренним видом раскаяния и покорности, что сердце жены коменданта не выдержало. Через некоторое время сдался и сам начальник крепости, причем он пригласил Норемдана отужинать с ним и его женой, а потом позволил прийти в Старый Орган не только прощеному племяннику, но даже безнадежно испорченному Трувору.

XXIII. В этот раз Джону боязно было идти к королю с просьбой братьев Змиевичей, но он радовался любому поводу, позволявшему увидеть Эдана и разговаривать с ним, даже если это грозило неприятностями. Он отправился в шатер к королю в сопровождении крестников и попросил оруженосца доложить о своем приходе. Эдан сидел в кресле с высокой спинкой, а врач Метафистий разминал ему шею со стороны спины и, втирая какой-то бальзам, одновременно готовил холодный компресс.

— Здравствуй, Ива, дорогой, садись, здравствуйте, дети, — промолвил король устало. Его лицо было бледным.

«Видимо, от бессонницы», — подумал Джон с щемящим чувством.

— Государь, дождитесь, пока я закончу, иначе головные боли не пройдут, — сказал врач. — Лучше было бы не принимать сейчас гостей, а сразу прилечь и расслабиться. Вы могли бы заснуть.

— Я очень благодарен тебе за твою заботу, милый, — сказал Эдан едва слышно, — у тебя добрые руки, и я чувствую себя гораздо лучше.

— Что здесь за толпа пожаловала с утра пораньше? — с негодованием воскликнул лорд Меленхейм, входя в палатку короля с маленькой берестяной корзиной, наполненной черникой. — Государь не спал всю ночь, очень плохо себя чувствует…

— Меленхейм, я попрошу вас не говорить от моего имени в моем присутствии. Я сам в состоянии решить свою судьбу на сегодняшнее утро.

Меленхейм высыпал ягоды в золотое блюдо, стоящее на маленьком круглом столике.

— Я сейчас принесу еще ягод! — радостно воскликнул Ай-Патрик — мы вчера набрали много — нужно знать места! — И он убежал, похлопывая себя крылышками по бокам. Меленхейм неодобрительно покачал головой. Эдан с интересом смотрел, что будет дальше.

— У вас здесь мало цветов, ваше величество, нужно еще несколько связок! — воскликнул вдруг Медли и выскочил из шатра вслед за братом.

Эдан переглянулся с принцем и устроился в кресле поудобнее с видом человека, ожидающего какого-нибудь сюрприза. Братья Змиевичи были очень ребячливы — это вообще отличало молодых саарских драконов. Джон видел, как они вместе играли в городки и рылись в песке на берегу, создавая генеральный план какого-то воображаемого города. За то время, сколько они провели в стане, никто не видел, чтобы они ссорились, или вызвали взаимное неудовольствие. Они везде ходили вместе и разговаривали друг с другом очень учтиво и весело. Эти черты их характера не вполне сочетались с их богатырской внешностью. Все трое были широкоплечими, приземистыми и плотными. Средний братец Медли-Хью был несколько изящнее других. Но в целом, они выглядели старше своего возраста, если не учитывать выражения лица, и когда начинались их довольно шумные игры и соответствующие их летам забавы, зрелище это было и приятным, и тяжеловесным одновременно. Первым появился Медли с двумя охапками цветущего чертополоха необыкновенной красоты.

— Вы только посмотрите, государь, какие красивые цветы,- сказал он, с восторгом указывая на длинные рыцарственные колючки благородного растения, — такого у вас дома еще не было, — сказал он убедительно, стараясь вручить букет Эдану.

Король взял у него колючие стебли и продолжал сидеть с ними, как со скипетром. Метафистий в отчаянии всплеснул руками, отстранил от себя тазик с ключевой водой и примочками и укоризненно смотрел на румяного Медли, который, довольный своим подарком, простодушно любовался на цветок и короля. Тут же показался Ай с огромным кузовом ягод, где вперемежку лежала черника, перезревшая голубика и зеленая клюква.

— Вот, ваше величество, попробуйте! Здесь на всех хватит! — промолвил он, поглядывая на строгого лорда Меленхейма, и поднес всю корзину королю. Эдан взял несколько ягод рукой, свободной от колючек.

— Нет, не так надо! Я сейчас вам покажу, государь. Закройте глаза и откройте рот, — с этими словами он зачерпнул огромную пригоршню ягод и ловко положил все в уста государю, который не противился этим знакам внимания. С трудом справившись с зеленой клюквой и черникой, собранной вместе с листьями, Эдан сказал:

— Угости еще принца и доктора, а то мы не завтракали.

Ай-Патрик хотел всучить такую же дозу сбора лорду Меленхейму, но тот уклонился изящным движением и попросил положить горсть в свой кубок. Метафистий, не желая варьировать стиль поведения, заданный королем, также принял гигантскую горсть черники вместе с травой от услужливого юноши. Аги не принимал участия в этих затеях. Он был несколько более сдержан и стеснителен, чем его младшие братья.

— Это не все самые красивые цветы, которые могут быть еще принесены, — воскликнул Ай, когда заметил букет чертополоха в руке короля. Через минуту он уже нес в палатку огромные ветви отцветающего иван-чая. Его пурпурные свечи с узкими листьями у основания были все заполнены белым пухом.

— Сейчас вы увидите метелицу, государь! — звонко крикнул Патрик и тряхнул ветвями. Вся внутренность шатра тотчас наполнилась клубами белого пуха. Он облепил все стены, заполнил все проемы и углы и продолжал исходить от веток потрясающей густой струей.

— Вы видите, как красиво, словно наступила зима! Государь, представьте, что это пурга!

— Спасибо, милый, ты нам доставил большое удовольствие своим представлением, — промолвил Эдан и попытался стряхнуть с волос и бровей серебристый пух, который всюду сверкал шелковистыми кисточками. — Не объясните ли вы цель вашего прихода, дорогие сэры, — добавил король с улыбкой и поставил чертополох в углу палатки. — Догадываюсь, что кроме удовольствия видеть вас, мне предстоит обсуждение некоторых вопросов.

— Государь, — начал Джон, вытирая синие от черники губы рукавом, — простите, что занимаем ваше время, но эти юноши попросили меня обсудить с вами некоторые пути их воспитания в училище отца Дормидонта.

— Очень интересно, Ива, чем же тебе снова не угодил отец Дормидонт? По-моему, в свое время ты достаточно испытывал его терпение, чтобы теперь прийти жаловаться на него от имени твоих юных приспешников. Посмотрим, что ты скажешь, и куда тебя приведет твоя необычайная смелость.

Услышав эти слова, братья Змиевичи попрятались за спину сэра Джона.

— Государь, я осознаю, что всегда был неблагодарным и недостойным учеником его преподобия — терпеливейшего из смертных и усердного воспитателя — но не сочтите за дерзость, мой король, нельзя ли всё же испросить некоторого смягчения устава, действующего в настоящее время при обучении этих незлобивых отроков?

— Не забывай, пожалуйста, что эти незлобивые отроки должны будут в апреле поступать в университет. Если они там по твоей милости провалят экзамены, что я скажу Внллиброрду? И как вообще посмотрю в лицо их родителям?

— Правота ваших слов безусловна и неоспорима, сир, но, насколько я понял из их сбивчивого рассказа, отец Дормидонт взирает на них с такой строгостью, что приводит в замешательство, а потом задает большие задания и очень суров к тем, кто не выучивает уроков до конца.

— Помилуйте, дорогие сэры! Невыученные уроки — это та роскошь, которую мы просто не можем себе позволить в военное время, — воскликнул король. — О невыученных уроках я ничего не хочу даже слышать! А ты, сэр Джон, и без того уже знаменит на всю дружину своими странностями. Твое покровительство лентяям мне хорошо известно: избалованный тобою до крайности оруженосец, не имеющий ни малейшего понятия ни о воинской дисциплине, ни о владении оружием, бегает по всему стану без дела, мешает каждому, к кому считает нужным пристать. Вчера забрел в палатку к Бармальдану и душил его буквально до ночи своими рассказами. Потом отправился к леди Эстель и без спроса принялся есть какие-то облатки из сундука. Когда Альбин застал его за этим занятием, твой беспримерно наглый эсквайр оттолкнул его — я повторяю — оттолкнул его и убежал. Чья это школа поведения? Я спрашиваю тебя, Ива, отвечай, не молчи, раз уж пришел.

— Государь, я не знал всего этого и с прискорбием слышу, что Хвёльви вызвал своим поведением ваше неудовольствие.

— Мое неудовольствие! Он вызвал неудовольствие Бармальдана, лорда Эремхейда, сэра Аманда, и не известно еще кого. Присмотри сначала за своими подчиненными, прежде чем являться сюда и просить непонятно чего. При этом ходят какие-то слухи о примерах твоего чудовищного рукоприкладства среди стрелков низшей дружины. В общем, я вижу, что передо мной стоит человек- легенда, — заключил король.

Сэр Джон не знал, что сказать, и молчал. Он посмотрел на лорда Меленхейма, ища поддержки, но лицо принца было строго и непроницаемо.

— Вот что, дорогой, — продолжал Эдан, — займись своим оруженосцем, и заодно поучишь владению оружием вот этих троих очаровательных молодых людей, которые прячутся за твою спину, зная в тебе истинного покровителя лени и нахальства. Метафистий, отведи Ати в лазарет, пусть леди Эстель прочитает ему лекцию о лекарственных травах. Остальные свободны[14].

В этот момент в палатку вошел отец Дормидонт. Он выглядел очень уставшим после ночного дежурства.

— А, вот вы где, — сказал он ровно братьям Змиевичам, — я вас давно ищу. Пора идти на занятия. — Потом он обратился к государю, с удивлением оглядывая пространство, заполненное пухом, лежащим на ковре и утвари в виде облаков:

— Простите меня, сир, что я беспокою вас в этот ранний час, … но не могли бы вы сегодня пойти посмотреть больницу, — добавил он робко и опустил перед королем свои усталые глаза.

— Хорошо, я сейчас приду, — ответил Эдан. — Что я слышу о вас, дорогой Дормидонт, оказывается, вы безмерно строги к своим ученикам.

— Да, государь, если вы так считаете, — ответил пресвитер грустно.

— По-моему, главные нарекания касались именно суровости вашего взгляда. Правильно я говорю, Норемдан? Вам нужно чаще улыбаться.

Отец Дормидонт с удивлением поднял на короля глаза.

— Простите, сир?

— Улыбайтесь чаще, вам это очень идет, — повторил Эдан.

— Да, конечно, — ответил пресвитер, и лицо его озарилось едва заметной улыбкой, — но это будет возможно лишь, если эти молодые люди будут немного более памятливы к тому, что им преподается, — добавил он с оттенком теплоты в голосе.

Увидев улыбку отца Дормидонта, Ай-Патрик не выдержал: он бросился ему на шею с возгласами восхищения и раскаяния. Медли не отставал от брата и принялся покрывать руки сурового учителя поцелуями. Это было полной неожиданностью для пресвитера. Он едва не упал под натиском этих нежностей и не знал, как себя вести, но братья не чувствовали неловкости.

— Мы будем всё учить и запоминать почти что с первого раза, — восклицал Медли, — чтобы вы всегда выглядели таким веселым!

Дормидонт с трудом высвободился из объятий Змиевичей и спросил:

— Вы приказываете мне изменить стиль преподавания, государь?

— Ни в коем случае. Ваш стиль просто безупречен, если учитывать, какие он приносит плоды. Кажется, экзамены в Медефорде начинаются ранней весной? Я уже подзабыл, потому что был там только в пору обучения лорда Меленхейма на юридическом факультете.

— В конце апреля, — ответил пресвитер.

— Времени у вас действительно мало, любезный Дормидонт. Но ваша лепта в эпопее воспитания юношей при дворе всегда была очень значительной.

— Вы приезжали в университет на экзамены его высочества?

— Нет, меня вызвали письмом, в связи с некоторыми нарушениями дисциплины его высочеством, — сказал король, слегка улыбаясь смущению своего племянника при этих словах.

— В это трудно поверить, сир, — серьезно заметил его собеседник.

— Тем не менее, это так. Сначала он принял участие в каких-то нелепых волнениях, потом сопутствовал двум драчунам в их разбирательствах. Когда я приехал, его высочество сидел взаперти в комнате декана на хлебе и воде.

Лорд Меленхейм покраснел так сильно, что сэр Джон хотел предложить ему стакан воды.

— Я понял вас, государь, — поспешил вмешаться Дормидонт, стараясь прервать неприятный для принца разговор. — Позвольте нам вас покинуть. Я думаю, Ати-Артур действительно мог бы позаниматься с леди Эстель, раз он собирается изучать медицину. Остальных я прошу пройти в класс, — добавил он своим обычным непроницаемым тоном, — и повторить синтаксические конструкции. Я скоро приду.

«Пошел в церковь читать свое бесконечное правило», — подумал Джон и с поклоном вышел вслед за братьями Змиевичами.

После разговора с королем Норемдан почти ничего не сказал Хвёльви о недовольстве государя его поведением. «Очень мне надо следить за тем, кому он надоедает или сколько рабов толкнул», — думал Джон. Единственное предостережение, которое он сделал, касалось лорда Эремхейда.

— Не связывайся с ним никогда, — посоветовал он своему эсквайру, — даже не подходи близко к его ставке, а то плохо кончишь.

В отношении ночного грабежа леди Эстель, он посоветовал юноше не являться к ней так поздно:

— Приди лучше днем и попроси все постилки и облатки открыто, а потом скажи что-нибудь приятное и поцелуй у нее руку. Уверяю тебя, она не откажет.

Предложив эти немногие советы, Джон решил, что он исполнил долг воспитателя вполне.

В соответствии с желанием государя, он стал ходить на тренировки с братьями Змиевичами, как на работу. Он занимался с ними два раза в день — рано утром и вечером, как в свое время делал его отец. Он поднимал ребят еще до света. Они очень смешно упирались и вполне смогли оценить теперь, что значит действительно рано вставать. Суровости отца Дормидонта не шли ни в какое сравнение с добродушными, но весьма существенными пинками сэра Джона. Он буквально вынимал их из постели, иногда обливал ледяной водой прямо в одежде или вытаскивал за шиворот на улицу. В чем-то его обхождение было легче дормидонтова, поскольку у рыцаря всегда было хорошее настроение и всё, что он делал, напоминало игру. Отчасти он усвоил такую манеру дома. Отец очень ценил его веселость и многое ему прощал за умение шутить в самых экстремальных ситуациях. Братья Змиевичи — все трое — были дюжие парни, поэтому сэр Джон не видел, почему он должен с ними церемониться.

Они сначала дрались просто на палках, причем все трое нападали на Норемдана с разных сторон. Тут же шло в ход боевое оружие (пока только двуручный меч). Поскольку Норемдан не мог заниматься со всеми сразу, он одного просил отрабатывать удары на трухлявом пне, а других ставил в пару и следил за ходом дела. Иногда сам показывал приемы. У него не было какой-либо системы, но он положил научить их нескольким основным боевым навыкам для нападения и защиты. Таких начальных моментов, по его мнению, было всего четыре, и он всегда подводил к ним и проигрывал по отдельности или вместе. Хвёльви он часто брал с собой и предлагал заниматься с Медли-Хью, поскольку гот был не такой крупный, как его младший и старший братья.

Змиевичи учились владению оружием еще во дворце эрла, но главная сложность состояла теперь в полном изменении их телесного облика, потому многое приходилось осваивать как бы заново. Старые навыки отчасти пригождались. Всё это на порядок усложняло безмятежную жизнь сэра Джона. На уроках ему приходилось пребывать в таком же напряжении, как и при занятиях с Хвёльви, с той только разницей, что его ученики отличались значительной силой и умели больше. Он по-прежнему должен был следить за каждым своим движением, чтобы не нанести серьезного увечья, что стоило огромного физического напряжения и умственного труда, хотя и отмечал иногда собственные выпады. Из-за этого братья ходили в ссадинах. Не миновала эта участь и его трепетного оруженосца. Конечно, Медли-Хьюго не мог быть таким осторожным, как Джон, или его стремянной — опытный и спокойный сэр Эван. На лесных уроках Хвёльви, несмотря на доспех, впервые получил несколько настоящих порезов, которых он старался не замечать по примеру своих старших товарищей, но это мужество стоило ему дорого. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного, потому что рос при дворе среди утонченного общества, в котором не было принято приступать к боевому обучению так рано, как полагалось у саар или диндов.

Каждый день Джон водил своего оруженосца к леди Эстель. У нее была в ходу одна восхитительная мазь, оказывающая прекрасное действие на ушибы и царапины. Она сажала Хвёльви перед собой на пенек, причем мальчик держался очень сурово и гордо в ее присутствии.

— Прекратите эти истязания, Норемдан, — говорила она порой сэру Джону, накладывая очередную повязку, — то, что хорошо для вас, не обязательно подходит другим.

— Я учту ваши пожелания, миледи, — нейтрально отвечал рыцарь, и они с Хвёльви опять уходили на боевую площадку.

В этой лесной жизни с детьми было много приятного. Он мысленно называл своих учеников детьми, потому что, несмотря на незначительную разницу в возрасте, их и сэра Джона разделяла настоящая пропасть. В их годы он чувствовал и думал по-другому, уже не жил дома, был очень озабочен девками и дрался со своими друзьями, старшими его на десять лет, до полусмерти. У него не было детства: сначала он пережил младенчество, а потом сразу стал взрослым. Братья Змиевичи рисовались такими, каким он сам никогда не был. Впрочем, подобная инфантильность весьма характерна для молодых драконов, в ней нет ничего удивительного.

Джон очень уставал от своих занятий, что явилось для него новостью, но, проводя время с крестниками и Хвёльви, он как бы плыл по течению и забывал среди леса и ратных игр, что где-то идет другая жизнь; кто-то пишет и читает книги, влюбляется, страдает или чем-то недоволен. Что есть где-то озабоченные и сердитые люди, которые всё знают, но от которых никому нет никакого утешения. Он чувствовал, — недалеко находится государь, король Эдан, он всё понимает, всё может. Он же и дал это поручение насчет детей. Казалось, что подобное будет длиться еще долго.

Однако вся эта идиллия довольно скоро разрушилась. Ночью прискакал всадник из первого отряда с вестью, о том, что корабли ардов уже у берегов Саарны. Войско выступило в ту же ночь. Собирались и строились очень поспешно. Конные рыцари предваряли пехотинцев. Им было приказано прибыть на место первыми и, не вступая в серьезный бой, отвлечь внимание противника на себя. По-возможности, создать впечатление, будто кольтанская дружина состоит только из конницы. Через несколько часов должно было подойти всё войско.

Этот план имел некоторые основания. Подойти незаметно такими большими силами через лес всё равно было невозможно, потому что птицы всегда выдают движение человека в глуши. Арды, при виде стаи, поднимающейся от леса, будут настороже. Здесь появится конница как единственная причина этой тревоги. Арды легко могут принять ее за главные силы и увлечься ее преследованием… В общем, на месте будет видно.

Норемдан при звуке рога, раздавшегося ночью, сразу вскочил на ноги. Он буквально кинул встревоженного Хвёльви в объятья сэра Эвана и побежал седлать коня. Через несколько минут все динды из отряда Медемонда и конники Бармальдана понеслись через чащу к морю. Держать строй при этом было невозможно. Езда в темноте оказалась опасной, чтобы не сказать совершенно безумной. Однако диндские стрелки скользили среди деревьев и бурелома, как тени, то убыстряя, то замедляя шаг. Умные кони маневрировали среди завалов с колдовской ловкостью. «Не лошади — звери», — с восхищением думал сэр Джон, поглядывая на всадников. Сам сэр Медемонд на мощном вороном вынырнул из зарослей. Он двигался почти неслышно. Богатырская фигура воеводы, пригнувшаяся к луке седла, казалась слитой с лошадью. Джон привык к домашнему виду князя Медемонда, его размеренной обустроенной жизни, чистому кольтанскому языку. Ему не приходило в голову, что он тоже — динд, но сейчас это бросалось в глаза. В седле он сделался другим, и весь его облик отдавал степью. Посадка в седле, хищная гибкость движений, даже голос, полушепотом подбадривающий коня на диндском наречии — всё это были ухватки кочевника, а не приемы придворного рыцаря.

Динамит казался озадаченным и постоянно замедлял ход, сомневаясь в выборе пути среди двух или трех одинаково провальных вариантов. Джон понял, что его конь хочет переложить ответственность за сломанную шею всадника на самого всадника. Норемдан почти лег на холку лошади и пристально всматривался в темноту. Он сам стал направлять скакуна. Понимая желание седока, конь уже не сомневался, но ровно преодолевал все препятствия.

От пластования диндов среди чащобы езда Бармальдана отличалась коренным образом. Его приближение возвещал как бы грохот стенобитного орудия, идущего через дровяную насыпь. Земля тряслась под копытами его коня, сам же он держался в седле прямо, как башня, а шлем на его голове сбивал мелкие ветки дождем. Саарские витязи, в отличие от кольтан, редко носили цельнометаллические брони: в ходу был мягкий кожаный доспех с зерцалом и редкими пластинами, зато корпус, голову и грудь коня принято было украшать драгоценным убором из монет или особыми щитками. Боевые кони Саарны отличались мощью. Особенно культивировались рослые жеребцы красно-гнедой масти, широколобые с крепкими ногами и выступающей грудью. Они были сильны, выносливы и довольно злобны. В сражении могли даже нападать на скакунов противника. Именно такой конь служил Бармальдану. Он шел по лесу, как таран, сметая на своем пути гнилой бурелом и хилые деревья. Сэр Джон вскоре догадался, что самый легкий путь проезда открывался вслед тана, за которым через чащу шла настоящая просека.

Перед началом чистого бора, когда дебри закончились, Медемонд свернул на погарьё. Здесь, где пожар истребил часть высоких сосен, которые стояли, подобно колоннам, среди черных холмов, как руины храма, не было признаков жизни. Воеводы надеялись, что проезжая к морю через пустыню, можно будет избежать птичьей тревоги, которая выдала бы приближение войска. На гари было просторно и тихо. Изредка слышался одинокий стон дрожащих по вертикали деревьев. Обугленные стволы казались нечувствительными к движениям воздуха, но отзывались поскрипом на дрожание земли под копытами. От гари воеводы снова повернули западнее и пошли тише через светлый живой бор, который уже начал шуметь ветвями среди дуновений предрассветного ветра. Всё чаще мох сменялся травой и песчаными проплешинами. Сосны делались более низкорослыми и редели. Наконец, в лицо дохнуло морским ветром.

Запах моря и ранний предрассветный час живо напомнил Норемдану замок Альпи в мирное время, когда они с товарищами бегали перед ратной школой. Но впечатление явилось мимолетно и бегло, как будто всё это случилось очень давно и с кем-то другим. Лес Саарны казался слишком родным и привычным, чтобы подспудное чувство могло подменить его чем-то другим. Джон чувствовал себя дома, но основы этого дома были потрясены и нуждались в защите. Он ускорил ход коня и вместе с Бармальданом и довольно стройной когортой его рыцарей вылетел на песчаную отмель у моря.

Сразу стали видны черные корабли на рейде и несколько стругов на берегу. Они были сдвинуты за черту прибоя и стояли на песке, раскинув сходни, как крылья. Стан ардов представлял собой беспорядочно спящих на песке воинов, завернутых в медвежьи шкуры, и десятки матерчатых палаток — узких и маленьких — не похожих на высокие кольтанские кущи.

Бармальдан, подзадоривая своих воинов лихим посвистом, налетел на берег, как смерч, и стал топтать конем стан, резать гигантским спадоном палатки со спящими ардами. Остальные лавиной устремились за ним и, раньше чем застигнутые врасплох витязи пришли в себя, многие были истреблены и изломаны. Раздались оглушительные звуки боевых рогов, и скоро весь лагерь пришел в движение. Ардов только на берегу было так много, что вся стрелка казалась черной от их лоснящихся плащей из тюленьей кожи. Никто из супостатов не настраивался на ночной отдых вполне; через несколько минут войско было на ногах в полном вооружении. С дальних кораблей на всадников посыпались тучи стрел.

Нельзя сказать, чтобы Джон внутренне одобрял ту часть резни, которая совершилась над спящими ардами, но и предрассудительным всё это ему не казалось. Ему вообще ничего не казалось — он совершал то, что делали воины его дружины. Он также топтал пеших ратников, хотя решил не трогать спящих, и, вооруженный боевым топором, чувствовал себя, словно в лесу. Бармальдан убивал с редким хладнокровием, как беззащитных и не осознающих нападения врагов, так и врубаясь в толпы ардов, которые облепили его коня со всех сторон. Они буквально висели на нем и его лошади, подобно гроздьям иссиня-черных стальных стручков, старались выбить его из седла или перерубить ноги коню, но каждое движение тана и стремительный ход его свирепого жеребца калечили и рассеивали нападающих. Бармальдан имел вид человека выехавшего на разбой. Он ездил по полю, посвистывая, и даже не считал нужным дать боевой клич своего клана, хотя среди рыцарей было много его родичей. От звука этого посвиста Джон каждый раз вздрагивал, настолько зловещим и странным он казался ему. В Бармальдана летели стрелы, некоторые застревали между пластинами его доспеха. Несколько «стеблей» торчали из правого предплечья, видимо, впившись в тело, и раскачивались, как перья какой-то чудовищной птицы при каждом движении его могучей руки. По приказу воевод после непродолжительного набега нужно было отступить, однако, когда именно это следовало сделать, понятно, решали не ратники. Они смотрели на Аманда, Бармальдана и Медемонда и подражали им. Медемонд, окруженный двумя оруженосцами, закрывавшими его с двух сторон щитами, атаковал только палицей-цепом. При нем не было ни меча, ни секиры. Создавалось такое впечатление, будто он поставил себе цель переломать как можно больше оружия и лишить окружающих супостатов возможности взять его в руки в течении двух недель. Он ловил нападающих цепью за кисть руки, отнимал и ломал мечи и копья, изредка оглушал противников дубовым щитом, тяжелым, как дверь крепости. Его оруженосцы действовали тоже, в основном, щитами. Они перемяли много народу, но сэр Джон не видел, чтобы Медемонд убивал.

— Барди, пора отходить, — сказал он Бармальдану, — я отвожу своих молодцев.

— Пожалуй, — ответил Бармальдан, — вы идите, — я сейчас.

Сэр Медемонд стал отступать к соснам, и динды, заметив это, как вихрь, внезапно скрылись с поля боя, рассеиваясь по лесу в разных направлениях. Аманд тоже приказал отступать. Сэр Джон продолжал рубить на право и на лево, и ждал знака Бармальдана. Грудь и грива его коня были забрызганы кровью. Он чувствовал, что секира затупилась, потому что ощущение от удара сделалось другим — более глухим и мокрым. Динамит не трепетал при прикосновении мертвых или яростной осаде, направленной на его всадника, но скользил среди поля, маневрируя как большой корабль, среди волн. Джону казалось, что конь где-то подранен, поскольку ход его был временами порывист. Бурые пятна на его серебристой шерсти напомнили ему точило для вина: большая дубовая бочка, наполненная сливой саарского терновника. Если топтать в давильне, потом везде на одежде и руках остаются следы сначала иссиня-красной живицы, а потом бурые пятна, которые не смываются с полотна.

Внезапно он заметил у воды убитого коня лорда Офира. Он немного продвинулся к морю и сразу увидел у черты прибоя его хозяина, лежащего на песке. Джон отчаянно рванулся сквозь строй копий и, отбросив свой зазубренный топор в море, на полном скаку нагнулся с седла и подхватил Офира за проймы панциря. Он перекинул его через луку и стал отступать к лесу вслед за Бармальданом. Тан постоянно менял направление из озорства ли, или с намерением, трудно было понять. Он то словно убегал от ардов, отбивших кольтанских коней и пустившихся в погоню, то возвращался и снова налетал на строй противника с удвоенной силой, снося всё на своем пути. Его рыцари делали то же самое. От этой безумной скачки земля дрожала, как во время бури. Возвращаясь, дружина Бармальдана захватывала в свою гущу новых ардских витязей, подобно некой страшной сети, тянущей за собой и истребляющей всё живое. Наконец дружина тана устремилась прочь, не меняя направления. Конный отряд ардов, увлеченный погоней последовал за ними в прибрежную лощину, которая казалась совершенно пустынной. Внезапно из-за бугра выросли, как из-под земли, диндские всадники, которые лежали в лощине затаившись, не сходя с коней. Лошади, обученные прятаться, по команде воинов прянули на преследователей. Сэр Джон видел, как жестокие динды истребляли всех, оказавшихся в ловушке, и угоняли назад кольтанских и нескольких ардских коней, участвовавших в сшибке. Джон заметил одного вороного, который метался без седока. Он догнал его и схватил за уздечку — это был чужой конь — поджарый, длинноногий, с ожерельем из ардских золотых сиклей на лбу. Сэр Джон поворотил из лощины прочь и поскакал на восток к бору, увлекая свою добычу за собой. На выходе из котловины он чуть не наскочил со своим конем на тело диндского воина. Это был Дунгар, лежащий мертвым на песчаной прогалине среди редкой голубой осоки. «У меня уже один труп есть, — подумал Норемдан и проглотил какой-то колючий клубок за горло, где он пошел горячими разводами по затылку, — второй уже не взять». Он пронесся рядом с телом, желая лучше рассмотреть. Воин был очень похож на Дунгара, но при вторичном обозрении показался Джону старше. Он приметил в его волнистых волосах редкую седину. «Кто-то из его родичей», — пронеслось в голове у Джона, когда он скакал, догоняя своих. Участники вылазки отошли очень далеко от берега и остановились среди бора. Сэр Джон увидел на белом мху коней в разноцветной сбруе, покрытых кровью и мылом, и сидящих на земле кочевников из отряда Медемонда. Среди них он сразу заметил живого Дунгара, который прилег на мох и обтирал об него кровь с наручей. В отдалении была заметна высокая фигура Бармальдана. Тан о чем-то спокойно разговаривал с Амандом. Джон подъехал к ним и спешился.

— Здесь у меня тело, сэр, — сказал он и снял с луки седла бездыханного Офира. Аманд тотчас подбежал к нему с выражением растерянности на красивом лице. Норемдан поднес к нему своего товарища, который лежал у него на руках изящный, как девушка.

— Он дышит! — воскликнул воевода, слегка коснувшись щекой его губ. — Как вы меня напугали, сэр Джон!

Услышав эти слова, рыцарь поспешно положил лорда Офира на землю и стал обтирать ему лицо влажным мхом, надеясь привести в чувство. Аманд пытался определить, где он ранен.

— Ничего не нахожу, — сказал он, наконец, — он просто без сознания.

Джон снял с Офира нагрудный панцирь и кольчугу, ослабил ремни поддоспешника, потом он отстегнул от пояса флягу и влил ему в рог несколько капель бармальдановой браги. Лорд Офир сразу же открыл глаза и принялся кашлять навзрыд, то красная, то бледная.

— Что это было? — спросил он слабо.

— Это капелька хмельной настойки. Я очень рад, что она тебя так быстро привела в чувство, — сказал Джон радостно.

Лорд Офир поднялся на ноги. Он слегка прихрамывал, в но в целом был совершенно невредим.

— Благодарю вас, сэр Джон,- сказал он с чувством,- вы спасли мне жизнь!

Норемдан стал осматривать своего коня. Динамит потянулся к нему мордой и стал ласкаться. На левой передней ноге была заметна небольшая рана, но она не показалась сэру Джону значительной. Бурые пятна на светлой шерсти Динамита очень его безобразили. Джон расседлал своего Серого по примеру некоторых саарских рыцарей и пошел искать воду, чтобы смыть с коня кровь. По пути он сказал Дунгару об убитом диндском воине в лощине. Тот, не говоря ни слова, вскочил на своего взмыленного жеребца и стал кричать что-то своим землякам на диндском языке. Несколько воинов тут же взлетели в седла. Джон подумал, что мог бы помочь им в поисках. Он передал своего коня оруженосцу Эдилда и попросил его помыть Динамита в ручье. Эйрик не участвовал в вылазке, потому что ему не было пятнадцати, но он сопровождал своего рыцаря до конца и уже успел развести костер и приводил в порядок его доспехи, покрытые запекшимся темным налетом. Сам Эдилд лежал у костра с отсутствующим выражением и, казалось, не замечал окружающих. Оруженосец не отказался помочь. Тогда сэр Джон вскочил на взятого им в бою вороного и устремился догонять Дунгара. Арданский конь был горячим и более нервным, чем Динамит, и, поскольку Джон не имел при себе плети, жеребец не сразу понял намерения своего седока. Джон считал хлыст в деле верховой езды святотатством, лошади чаще всего понимали его желания без лишних усилий с его стороны, но арданский долговязый, видимо, был воспитан иначе. Он легко поддался спокойному и уверенному всаднику и согласился подчиниться в его намерении ехать назад в сторону берега, но не давал сначала нужной скорости. Весь его вид говорил: «Я устал, а вы разбирайтесь, как знаете». Норемдану была знакома эта манера лошадей, приученных к плети и шпорам. Кое-как всё же удалось договориться. Сэр Джон покрыл упрямца довольно грубой саарской бранью. Здесь, однако, тоже всё было в традиционных рамках. У саар не было принято ругаться на коня, исключая самых общих былинных определений, типа «волчья сыть» и «травяной мешок». Конь, видимо, неравнодушный к старосаарскому языку, устыдился и пустился через лес бешеным аллюром. Витязь догнал Дунгара у самой лощины. Тот, забыв всякую осторожность, разъезжал и внизу и наверху, ища тело. Его спутники старались не показываться на гребне холма и, спешившись, ходили среди травы. Сэр Джон сразу указал место, где видел убитого, но его там не оказалось. Дунгар нашел только шерстяную кисть с его одежды и, когда увидел ее, разорвал на себе тунику и стал кататься по земле. Динды обычно были достаточно сдержаны в отношении своих павших воинов. Их тризны всегда отличались полным безмолвием и спокойствием, не считая несколько архаичной привычки резать себе грудь ножами во время оплакивания. Это представление о безмолвии и спокойствии, видимо, Дунгара никак не коснулось. Он с протяжным воем в исступлении катался по земле. Динды из его окружения стояли неподвижно и не останавливали его, хотя вопли могли опять привлечь ардов в лощину. Пока продолжалось это неистовство, Джон успел узнать, что погибший воин приходился Дунгару старшим братом. Наконец, бурные проявления скорби прервались также внезапно, как начались. Дунгар поднялся с совершенно неподвижным лицом и сухими глазами, потом преклонил колени и поцеловал землю в том месте, где лежал его убитый брат. Он резко вскочил в седло и устремился к вражескому стану. Сэр Джон с облегчением заметил, что Дунгар не замышлял никакого безумства. Напротив, он двигался среди ветвей очень осторожно, и динды несколько раз припадали вместе со своими конями к земле пока не подошли вплотную к лагерю.

Вскоре они нашли то, что искали: тело висело на копьях над одной из палаток. Дунгар смотрел на это остановившимся взглядом, не выражая никак своих чувств.

— Не бери к сердцу, — осторожно сказал Норемдан, подъезжая, — украдем сегодня ночью, никуда он не денется.

— Да, если до этого они не разрубят его на куски, — ответил Дунгар спокойно.

— Не волнуйся, они же не динды, — обнадежил сэр Джон, — они чем-то похожи на наших северных саар. До утра он провисит без всяких затруднений, но мы еще до этого заберем его, вот увидишь.

Сочувственный тон сэра Джона убедил Дунгара. Он пришпорил коня, и они вернулись к своим без приключений.

XXIV. Рыцари отдыхали, лежа на земле. Костры, на которых около полудня готовилась пища, были затушены. Арды прочесывали лес и искали нападавших весь день, но безуспешно. Вся конная дружина лежала молча во мху на вершине обрывистого песчаного холма, покрытого соснами, и дозорные несколько раз видели ардских всадников, проносившихся внизу. Войско короля Эдана уже давно находилось рядом, и на следующее утро назначались настоящие боевые действия.

Первое, чем Джон предполагал заняться на стоянке, это охоливание Динамита. Однако он не хотел пренебрегать и долговязым. Он расседлал его, обтер и повел вниз, где росло немного травы. Пока он занимался сбруей, он не мог избавиться от мысли о сходстве ардской и саарской упряжи в деталях и украшениях. У ардов тоже принято было украшать коня монистами. На вороном были и нагрудные щитки, и цветная кожаная бахрома — все то же, что и на саарских скакунах. Между двумя народами явно существовало родство. Даже внешность ардов отчасти напоминала саар с северо-запада полуострова. Там наряду со светло-русыми часто встречались черноволосые с темно-серыми глазами. Бармальдан, хотя происходил из этих же мест, был совершенный блондин, как и его близкие родичи, но здесь, видимо, сказывалась сильфийская кровь. Сэру Джону даже показалось, что ардский язык напоминает северное крестьянское наречие в Саарне. В знатных семействах говорить на простонародных наречиях было не принято, но в деревнях на крайнем севере страны сэр Джон слышал выговор, подобный ардскому: певучие интонации, длинные затяжные гласные и резкие, как бы обрывающиеся окончания слов, когда голос падает вниз и часть звуков в конце почти не произносится. Занятый этими мыслями он спустился по склону. Здесь он встретил Эдилда Волкодава, который умывался у ручья и выглядел при этом очень грустным. Джон решил, что главная причина его плохого настроения — утрата коня, поэтому он предложил ему арданского вороного.

— Не горюй, Эд, — сказал он ему, — коня твоего, конечно, жаль, но я могу тебе подарить другого. Посмотри, какая ласочка, — и он стал оглаживать нежную, узкую морду вороного с блестящим, как шелк, переносьем и жаркими трепетными ноздрями.

Эдилд заинтересовался конем. Джон ласкал жеребца с таким увлечением, что его страсть передавалась на расстоянии. Эдилд тоже потрепал вороного по холке. Конь был всем хорош: крепкий и стройный, не вислозадый — с прекрасной формой крупа и задних ног — достаточно молодой, с хорошими зубами, и довольно вышколенный, без особых причуд, о чем сэр Джон мог судить, испытав его на деле. Эдилд оживился, оглядев скакуна вполне.

— Неужели тебе не жалко? — спросил он неуверенно. — По-моему, этот жеребец слишком хорош для меня.

Весь его вид передавал такое искреннее восхищение вороным и такое робкое недоверие к щедрости Норемдана, что тот стал его настойчиво уговаривать взять жеребца и немного приободриться.

— На тебя просто жалко смотреть, — говорил Джон. Ему даже начинало казаться, что причина печали Эдилда не исчерпывается конем, но никаких подходящих объяснений ему не приходило в голову, и он решил про себя, что не обязательно же человек грустит из-за чего-то — иногда бывает грустно просто так.

В результате Эдилд взял вороного, а Джон пошел проведать Динамита. Хотя Эйрик добросовестно помыл его, Джону все-таки казалось, что мерзкие бурые пятна исчезли не вполне. Он заметил темные крапинки на ногах и несколько нечистых разводов у холки. Прежде чем повторить купание, Джон намазал царапину под коленом у Серого тем бальзамом, который по сведениям леди Эстель был очень дорогим и предназначался только для тяжелых ран у самого сэра Джона. При выдаче лекарства ему пришлось выслушать длинную отчитку по поводу того, как неразумно поступают некоторые, оставляя дома единственное лечебное средство, которое может быть полезно именно им, а потом забирают последнее у раненых. Он не поскупился на лечение и, оставив почти всю мазь, на ноге любезного сердцу Динамита, повел его к ручью туда, где источник был пошире и соединялся с хорошеньким болотцем, наполненном золотистой морошкой. Только он намочил нижнюю часть своего плаща в ручье, чтобы использовать его как ветошь для мытья и достал щетку и гребень, которые всегда носил с собой, как на скате холма показалась чья-то высокая фигура. Джон признал лорда Эремхейда.

— Это ты Норемдан? — сказал он с нотами непритворного удовольствия. — Всё нежишь своего коня? Сколько уже можно с ним возиться, это ведь не девушка, чтобы тратить на него столько сил и времени.

— Он даже лучше, чем девушка, — заметил Джон, — он мне не изменял, катает меня столько, сколько мне хочется, и не будет таскать меня за волосы, если что-то не по нём.

— Тебя что же, девчонки драли за волосы? — усмехнулся Эремхейд.

— Не без этого, — признался Джон. — Такова их природа.

— Но, значит, было за что?

— Кто его знает. Эти всегда найдут, к чему прикопаться… Вы тоже участвовали в утренней вылазке, милорд?

— Да, хотел немного развлечься. Поехал с несколькими действительно стоющими вояками. Но убитых с нашей стороны достаточно, — и граф стал перечислять имена.

Джон никого из них не знал, но ему тоже показалось, что потери довольно значительны.

— По-моему, хватило бы одного Бармальдана, — продолжал Эремхейд. — Ни к чему было брать мальчишек из малой дружины, да и диндов можно было отложить до лучших времен.

— Рональд и Лотарь тоже поехали с вами? — вспомнил Джон про двух противных племянников графа.

— Нет, что ты. Я оставил этих сопливцев с Эданом. Еще не хватало, чтобы я потерял своих единственных наследников.

— Но вы могли бы передать всё дочери.

— Нет, такая вотчина, как Далемнор, передается только по мужской линии.

Сэр Джон слышал об этом. После того, как Саарские короли присягнули династии Альпи, многие привычные представления о титулах и землевладении изменились. Кругом царила изрядная путаница. По мужской линии передавались только королевские земли. Традиционно таких маноров было всего три. Маноры Норемкирх Галахарда, Норемдан Эгехарта и Далемнор графов Норских. Два саарских поместья считались единоправными и уравнивались, как и две ветви королевского рода Кирк. Короли из дома Норемдана встречались в истории престолонаследия королевства Нор, а потом — Саарны наравне с правителями рода Норемкирх. По старым меркам, если сохранялся приоритет Норемкирхов, два других манора расценивались как земли принцев (Великих герцогов). В настоящее время значение титулов сместилось, и герцогство Далемнор стало графством Норским, а удел принцев Норемдан чаще всего называли княжеством, или никак не называли, потому что его пределы захватывали чуть ли не половину Саарны. Отец сэра Джона скромно именовался таном, хотя его право быть конунгом — первым после короля в независимом округе было таким же, как у Галахарда. Эремхейд мог передавать манор только по мужской линии, и по старым понятиям носил бы титул эрла — первого после короля в подчиненном округе. В союзной Ибернии конунгом также считался правитель земли диндов Оримарф, поскольку, подобно Саарскому полуострову, Динада воспринималась как отдельная страна. Область сильфов и так называемое юго-восточное графство были землями, подчиненными кольтанской короне, и возглавлялись эрлами Торином и Падимантусом.

Эремхейд некоторое время наблюдал, как Джон чистит своего коня.

— Тебе не приходило в голову почистить еще самого себя? — наконец сказал граф, — посмотри, в каком виде у тебя платье — ты выглядишь, как мясник, но почему-то думаешь, что твоему коню опрятность нужнее, чем тебе. Такое чувство, что ты готовишь его к балу.

Сэр Джон прервал свою работу. Эремхейд стоял перед ним в прекрасной придворной одежде. Нельзя было даже предположить, что он участвовал в утренней стычке. Норемдан оглядел себя и решил избавиться от туники; на щитках нагрудника никаких пятен не было видно. Он умылся тщательно, поскоблил руки ножом и, выбросив тунику в заросли болотной осоки, надел поддоспешник и броню на голое тело.

— Хотя бы так, — презрительно сказал Эремхейд. — Прервав разговор, он стал подниматься на холм усталой походкой человека, живущего только из одолжения другим.

Между тем в сумерках кольтанское войско темной тучей стало подвигаться к северной оконечности Саарны. С холма, где остановилась конница Бармальдана, лес казался наполненным душной непроницаемой стеной. Воины подошли бесшумно, огней нигде не держали. Бармальдан один раз перед заходом солнца выезжал дразнить ардов и увлек за собой в чащу довольно значительный отряд конницы. Противник, по общему мнению, не располагал значительным количеством всадников. Было вообще удивительно, как они решились везти лошадей через море Витирима. Единственное объяснение связывалось только с попутным грабежом где-нибудь в Суомии или у северных славов. Вражеская конница была поглощена лесом и тучей, скрывавшейся в нем. Ни один всадник не вернулся назад, чтобы рассказать, как это произошло.

Уверенность в победе была так же осязаема в войске кольтан, как мелкий дождь, который стал моросить над лесом. Никто громко не разговаривал. Многие, завернувшись в шкуры, ждали рассвета. Но по тому, с каким видом перекликались часовые, подражая голосам ночных птиц, по тому, как бодрствующие ратники что-то обсуждали в полсмеха, становилось ясно, что должно произойти утром. В этом понимании было нечто зловещее.

Когда Джон вернулся из второго набега, темнота была почти полной. Он не стал подниматься на холм, но спешился внизу среди ратников Галахарда, которых он узнал по восточно-саарскому выговору и красным значкам. Он хотел прилечь на землю и немного отдохнуть перед поездкой в стан ардов с Дунгаром, но едва он расседлал коня и присел среди мха, дрожа от холода, его тихо окликнули. Он увидел сэра Эвана, юного Мелидара, Лердина и Кнута, которые приветствовали его боевым возгласом Кирков. Они выглядели очень радостными. Джон встал при виде своих домочадцев.

— Слава Всевышнему, — промолвил стремянной, приближаясь к нему, — ты жив и невредим, господин.

Из-за спины сэра Эвана выскочил Хвёльви. Норемдан не ожидал его увидеть и за впечатлениями двух последних дней совсем забыл о его существовании. К его великому удивлению маленький оруженосец бросился ему на шею. Рыцарь чувствовал, как его мокрое лицо по-щенячьи тыкается ему в шею, щеки, волосы. Джона смутили подобные нежности, тем более, что после того, как он стал учить отрока владению клинком, между ними установились некие суровые отношения, в основном, поддерживаемые Хвёльви. Джону где-то казалось, что его оруженосцу трудно, и тот, возможно, даже обижается на нещадную муштру и раны, под которые его подводил Норемдан, заставляя упражняться с Медли. Поэтому теперь ему было странно видеть эти проявления привязанности, и особенно неловко, поскольку он знал, что ничем не заслужил любви. Он ловким движением отстранил от себя Хвёльви, сказал, будто хочет спать, и велел оруженосцу принести большую секиру. Хвёльви, возвращаясь в лоно однажды избранной им суровости, тут же отправился исполнять приказание.

За войском стояли обозы, шедшие с сухопутным войском от Альпи, запасные лошади, лазарет, походная кухня, где можно было получить холодную еду. Проявления хозяйственной полноты войскового устройства были приятны сэру Джону. Он снова опустился на землю.

— Прикажете принести вам другую тунику, господин? — робко спросил его кто-то из отроков.

— Да, пожалуй. Прежняя пришла в негодность. Если в нашем обозе есть медвежья шкура, будь добр, тоже принеси ее, а то без палатки холодно спать.

Он уже стал дремать, когда снова появились сэр Эван и Мелидар с одеждой. Ему показалось, что стремянной расстегивает на нем доспехи, а кто-то еще надевает на него чистую рубашку, и будто он дома в Атли-Кирк. Джон наполовину спал, и от усталости был, как пьяный, однако, он помнил про Дунгара и просил, чтобы Кнут поднялся на холм, узнал у диндов, когда они собираются ехать, а потом разбудил бы его.

Он забылся сразу и внезапно, будто упал в глубокий колодец. Сначала он увидел ясно, как наяву, свою маму. Будто она ходит по крепостной стене и говорит ему: «Только не плачь, Ивушка, батенька уже скоро должен вернуться. Я слышала, как в стане у реки протрубили победу». Потом он увидел родной лес, который подходил близко к их дому, и Горана. И будто брату уже двенадцать, а он сам еще совсем маленький. Он хватается за одежду Горана и кричит ему: «Ты не думай, что я боюсь, я просто первый раз в таком дремучем лесу». Брат поднимает его на руки высоко, хотя ему и тяжело удерживать четырехлетнего Иву и говорит: «Вон, видишь, уже видны башни Атли-Кирк, мы не заблудились, мы просто гуляли».

Дальше всё сумрачно, но ему нужно стирать какое-то серебристое полотно. Он понимает, что это бесполезно, и объясняет: «Если топчешь в давильне с этой сливой терновника, светлую одежду потом не отмыть». Но тут появляется быстроглазая девчонка из деревни Атли, с которой он когда-то водил дружбу. Он хочет ее обнять, а она не дается и начинает таскать его за волосы. Но ему будто это только смешно, и еще привлекательнее кажется она ему от этого. «Что пристаешь, боярская прорва, бесстыжие твои глаза? Лучше смотри, чтобы суконце было отстирано, а не то я про всё расскажу твоему отцу. Пусть он тебя поучит — может быть, после этого будешь глаже». Дальше ему снилось, что он страшно голоден, и Хвёльви приносит ему на большом перламутровом блюде — такую посуду он видел на приеме во дворце — куски сырого мяса и молвит умильным голосом: «Вы же знаете, сэр, что я не умею готовить». Но Ива не может есть и просит: «Подай лучше белого хлеба».

— Господин, хлеба нет, есть только вареный ячмень, — вдруг услышал он над собой чей-то голос и почувствовал, как его трясут за плечо.

— Просили разбудить, милорд, до рассвета уже недалеко. Динды уже встали на стремя.

Это был молодой ратник Мелидар. Рядом стоял Кнут и придерживал оседланного и взнузданного коня. Надо было ехать. В предрассветной сырости он различил силуэты диндов на фоне серого, как войлок, неба. Сэр Джон сразу вскочил в седло. Он действительно был очень голоден, но это чувство заглушалось нетерпеливым желанием провернуть всё дело до рассвета.

Они подъехали к лагерю ардов, там было тревожно, спали не все, и в стане чувствовалось движение. Корабли не стояли на рейде, но находились у берега со спущенными сходнями. На стругах тоже было полно воинов. С Дунгаром поехал Амальдальм — племянник сэра Медемонда, неизвестно откуда взявшийся — тот самый, который пристроил своих детей деду и ходил в заграничный поход. С ними были его отроки из дружины.

Брат Дунгара всё еще висел на копьях. В стане можно было видеть несколько таких тел. Как и у саар, у ардов было принято хвалиться убитыми знатными воинами и вывешивать их, как трофеи, у палатки победителя. Дунгар, выпрямившись во весь рост, подошел к копьям внутри стана, как будто был у себя дома. Его кто-то окликнул на ардском наречии, Дунгар что-то ответил на том же языке и, выждав, пока собеседник уйдет, стал снимать тело. К нему по земле подползли отроки Амальдальма. Пока они отвязывали тело, от струга, стоящего на берегу, в их сторону направилось около двадцати вооруженных воинов.

— Назад! — тихо позвал Амальдальм. Все трое упали на землю и отползли в укрытие. Арды прошли мимо шатров. Двое стали что-то обсуждать, указывая на опустевшие копья. Идущий впереди начальник, видимо, обратился к ним с бранью. Разговаривающие стихли, и отряд, миновав шатер победителя, устроился среди сосен недалеко от того места, где прятались динды. Воины сели на песке в кружок и сначала молчали, оглядывая окрестности, а потом слабо затянули заунывную песню — так тихо, что их голоса иногда заглушал звук мелкого морского прибоя. Море этим утром было совершенно спокойно, и волны набегали на берег с вялым шелестом.

— Не надо вам ходить втроем, — сказал Норемдан, — я сам возьму тело, а вы держите под прицелом ардов.

— Ты не унесешь его, он слишком тяжелый, — одними губами сказал Дунгар.

— Унесу, — уверенно ответил Джон.

Никто больше не стал возражать. Динды направили возведенные луки в сторону поющего отряда. Джон вышел из укрытия и, пригибаясь, подошел к месту, где лежал труп. Из палатки победителя доносился звук ровного дыхания. Это было дыхание нескольких здоровых людей. Никто не храпел, не стонал, не разговаривал во сне. Было только слышно размеренное легкое дыхание, которое, казалось, ловило упоительный морской воздух. Брат Дунгара был поразительно похож на него. Такое же жилистое мускулистое тело, высокий рост и широкие плечи. Тело уже стало костенеть и приняло ту позу, в которой было подвешено. Широко раскинутые руки и опущенная на грудь голова, словно убитый собирался лететь. Он лежал на спине, разложив руки, но голова не откидывалась назад. Она возвышалась над грудью, как бы в последнем усилии подняться. Черные завивающиеся волосы падали густой волной на лоб. Окаменевшее лицо сохраняло часть живой красоты. Глаза умершего были закрыты, как во сне. Мощным рывком сэр Джон положил тело себе на хребет, слегка наискось, потому что заскорузшие ноги сильно выдавались, и быстрым шагом направился в укрытие, придерживая труп за пояс и за руку. Мертвая голова находилась близко к его лицу, он чувствовал, как кудри покойного касаются его уха. От них исходил запах полыни, отваром которой динды часто моют волосы, но ощущался и слабый запах тления. Несмотря на его тонкость, Норемдану на минуту показалось, что от него он теряет сознание. Из-за куста выскочил Дунгар и ухватился за тело. Мертвый брат тяжело сполз на землю.

Вдруг Дунгар снова выпрямился во весь рост, подошел обыденным шагом к палатке победителя и вытащил из ножен меч. Амальдальм что-то неодобрительно сказал по-диндски своим отрокам. Те только вздохнули, продолжая держать на прицеле отряд ардов. Дунгар с неистовой силой стал рубить палатку и тех, кто в ней находился. В укрытии не было слышно ни звука: ни возгласа, ни стона. Было только видно несколько белых всполохов клинка, потом он померк и больше не отражал света, но Дунгар продолжал кромсать тела в темноте. «Мог бы разбудить кого-нибудь, чисто для приличия», — подумал Джон.

Нельзя сказать, чтобы он осуждал своего друга или жалел победителей его брата. Правда, он не мог и не хотел представить себе, будто его самого убивают во сне, когда он даже не сможет посмотреть в лицо похитителю собственной жизни; хотя, казалось, ничего не имел бы против топтания конем в пешем строю, или рубки секирой во время сшибки. Он придавал больше значение нескольким мгновениям перед кончиной, если смерть наступала внезапно. Потому что в это мгновение можно было попросить у Бога прощения и сказать Ему: «Ты всегда был прав передо мной, Господи, неправым был именно я». Он живо представил, как умирает внезапной смертью во сне и попадает на дорогу загробных мытарств. Он знал, что в подобном случае делать, поскольку когда-то читал житие одной святой, рассказывающей об этом. Душа поднимается вверх, но может быть остановлена на том мытарстве, где обыкновенно задерживаются блудные юноши, к которым Ива причислял себя. Нужно тогда сразу звать на помощь Деву Марию и кричать: «Мати! Мати Пресвятая Богородица, помоги мне!» Она обязательно вызволит, если к Ней обращаются. Хотя Ива обычно молился только Христу — считал, что Он как мужчина лучше сможет его понять — Его Пречистая Матерь была всегда большой надеждой. Ива вообще не помнил случая, чтобы он просил о помощи у женщины или девицы, и получил бы отказ. Конечно, Господь Иисус Христос может сказать: «Знаю Я этого Иву, и он изрядно надоел Мне своим развратом». Но Богородица могла бы сказать: «Нет, Иисусе, Мой Сын и Господь, вспомни, что он в последнее время всегда считал себя виноватым и мало осуждал других». «Ну, хорошо, пусть будет по-Твоему, Моя вселюбезная Матерь, но он всё равно будет задержан на мытарстве гнева и ярости». «А на это, — подумал Ива, — у меня есть и благословение моей матери, которая никогда не гневалась, и молитвы отца, который, хоть и вспыльчив, как я, смог обуздать себя и сдерживаться так, что многие даже не догадываются о его гневливости».

Дунгар между тем подошел ко второй палатке, стоявшей рядом. Что он там делал, не было видно. Когда же он приблизился к третьему шатру, Амальдальм издал несколько звуков, напоминающих крик чайки. Дунгар резко повернулся и направился к кромке леса, вытирая меч об одежду. Его лицо было совершенно спокойно. Он что-то сказал по-диндски Амальдальму, тот возразил, тогда Дунгар стал ругаться, повышая голос.

— Замолчи, — сказал ему Амальдальм по-кольтански и выпустил стрелу в одного из воинов поющего отряда.

Его отроки последовали тому же примеру. Арды прервали песню и вскочили на ноги. Динды выпустили еще несколько стрел, каждая из которых попала в цель. Все прянули на коней. Дунгар стал поднимать тело своего брата в седло и замешкался. Джон спешился и стал ему помогать. В этот момент из зарослей показались арды. Норемдан хорошо запомнил маленького коренастого ратника с секирой и долговязого подростка, выбежавшего вместе с ним. Юноша что-то крикнул. Насколько мог понять Джон, это было что-то вроде «они здесь», потому что это звучало почти так же, как на северо-саарском наречии. Динды бесшумно, как тени, поскакали в разные стороны. Джон, стараясь не шуметь, повалил сначала мальчишку в песок и, выкручивая ему руки, засунул в рот кусок дерна. Тот почти не сопротивлялся и остался лежать на земле, не в силах подняться из-за вывихнутой руки. Короткий ратник ударил сзади секирой, Норемдан успел увернуться, но почувствовал, как лезвие слегка скользнуло по ребрам со стороны спины, где в доспехе был зазор. Он повернулся и молча взял воина одной рукой за шею поплотнее. Лицо ратника изменило цвет, и он отдал секиру Джону.

Среди зарослей перекликались арды. Сэр Джон осторожно ударил своего противника обухом топора по голове, и, положил оружие рядом с нападавшим, вскочил на Динамита. Верный конь, казалось, только этого и дожидался. Он понесся прочь от берега. Всадник услышал змеиный голос нескольких пролетавших мимо стрел и плотно прижался к коню. Никогда раньше он ездил с такой скоростью. Трудно даже было предположить, что Динамит способен на подобную стремительность. Вскоре он достиг ставки Бармальдана. Воины уже строились к выступлению.

— Хорошо, что ты вернулся, — сказал Бармальдан, — возьми свой отряд. Твой участок берега с юго-западной стороны крайний. Выступим с рассветом.

— Что я должен делать? — спросил Джон, спешиваясь.

— Ничего. Ребята сами всё знают. Покажи только пример. Там должно стоять два корабля. Они ваши.

Сэр Джон передал коня Лердину и взял у Хвёльви боевую секиру. Отряд Красного льва был выстроен в две линии у гнилого осинника. Еще около часа можно было отдыхать, поэтому воины сидели на шкурах и тихо переговаривались. Норемдан хотел сесть с ними, но в это время из тумана вынырнул отрок из диндов и сообщил на ломаном кольтанском, что князь Дунгар Тумаби-Бистан приглашает его принять участие в тризне по его старшему брату Дували Тумаби-Бистану. Джон стал подниматься на холм вслед за мальчиком, хотя глаза его слипались, и от голода голова стала, как медный жбан. Так, по крайней мере, ему казалось. Могила уже была готова: ее стали рыть с того момента, как Дунгар с Амальдальмом уехали в стан за телом.

У диндов было принято хоронить в узких, глубоких ямах, наподобие колодцев. Воина обычно клали на самое дно в скорченном виде, так что он напоминал младенца в утробе матери. Ширина ямы зависела от размера круглого диндского щита, которым при жизни пользовался покойный. Вслед за мертвым в шахту укладывалось оружие — обычно боевой топор, лук и стрелы (их устанавливали вертикально по стенкам) — потом мертвеца закрывали, как куполом, его щитом сверху. Яма до верху заполнялась валунами, в которых по центру укреплялся меч воина рукоятью вверх. Затем совершалось конское жертвоприношение. Об этом не было принято говорить, но оно посвящалось диндскому богу войны Анду. Часть туши разрубали прямо над шахтой на камнях и укладывали вокруг меча, закрывали дровами и поджигали. Иногда конь сгорал полностью, и тогда куски постепенно подкладывали в костер, иногда на тризне ели жертвенную конину.

Норемдан пришел тогда, когда из погребальной шахты вынимали шлемами последнюю землю. Яма была совершенно круглой и очень глубокой. Сначала землю рыхлили мечами и вычерпывали шишаками. Когда заходили в землю слишком далеко, кто-то один стоял внизу и продолжал обтачивать яму клинком или топориком. Другие опускали ему шлемы, подвешенные на поясах, и так вынимали землю. Потом гробокопателя поднимали наверх на поясах или конской упряжи.

Труп Дували не укладывался в могилу в скорченном виде, поскольку он закостенел так, что было трудно даже прижать к телу распростертые руки. Тем не менее, это было сделано. Его плотно обернули плащом и стали спускать в могилу на кожаной упряжи в стоячем положении. То, что тело нельзя похоронить по обычаю, очень беспокоило княгиню Эвитун — мать Дунгара и Дували. Норемдан удивился, увидев ее. Он думал, что князья Тумаби-Бистан либо остались в своей вотчине в Динаде, либо ушли в заграничный поход, о чем Дунгар глухо упоминал. Однако княгиня находилась здесь. С нею были ее родные братья. (Отца Дунгара Джон заметил не сразу). Она никак не выражала скорби и выглядела почти так же, как на турнире в королевском Альпи: порывистая, в яркой воинской одежде с кривой саблей у бедра. Она го и дело поворачивалась к своим братьям и говорила нараспев что-то на диндском языке — всё время одно и то же. Братья отвечали односложно, как бы оправдывая неизбежность происходящего. Потом она подзывала Дунгара и спрашивала его по-кольтански:

— Ты отомстил за смерть старшего брата, мой Дунгар?

— Да, мама, я отомстил, — отвечал Дунгар на том же языке.

И так повторилось несколько раз.

Наконец могила была закрыта, и динды расположились вокруг рукояти меча, поднимавшейся из камней. Сэр Джон подсел к Медемонду, которого тоже пригласили на тризну.

— Не ешь конины, — сказал ему воевода тихо, — это идоложертвенное.

Норемдан был голоден настолько, что это чувство уже переросло в его теле во что-то другое, поэтому он не стал есть вместе с другими, последовав совету воеводы, также не притронувшегося к пище. От ямы, над которой сжигалась часть туши, шел дым, поднимавшийся в безветренном воздухе совершенно отвесно черным столбом. Динды не пели и не причитали, все сидели молча. Джон знал, что они также молча еще долго будут сидеть после трапезы.

— Сейчас уже выступаем, — заметил Медемонд, глядя на посветлевшее небо, — но этим закон не писан, думаю, пока не закончат, не разойдутся.

Воевода поднялся на ноги, поклонился родителям убитого воина и стал спускаться с холма. Норемдан сделал то же самое, но после поклона родным, он по диндскому обычаю поцеловал землю возле могилы и только потом спустился в лощину. Он подошел к своим. Среди стрелков еще продолжалось обсуждение диндской тризны.

— Нашли время, — говорил один, — вон наши лежат на бревнах за повозками непогребенные.

— Степных с этого не свернешь, — отвечал другой, — видишь, ни Бармальдан, ни государь ничего им не говорят, хотя дым идет такой, что уже всех ардов переполошил.

— Ничего мы сейчас их дополошим совсем.

XXV. Джон скомандовал выступление и повел северян-меченосцев вместе с сильфийскими стрелками на юго-западную оконечность берега. Кроме секиры он взял с собой двуручный меч, укрепленный в ножнах за спиной. Когда они пришли на место — небольшой участок берега, отделенный от моря скалой — он по примеру своего отца поставил стрелков так, чтобы они поддерживали наступающих с тыла. На берегу были хорошо видны ратники в полной боевой готовности и корабли, которые предстояло отбить, только их было не два, а три.

Отряд Красного льва находился в засаде до тех пор, пока не послышался шум битвы справа. Джон первым выступил из укрытия. Без всякого другого указания с его стороны воины разделились на две группы и устремились к ладьям. Сэр Джон сначала находился в толпе, но потом внезапно остался один, потому что его ратники устремились к двум крайним кораблям, а он оказался в центре напротив большого бурого драккара. «Начало хорошее», — подумал он и заколебался, не зная, как поступить. Он обернулся и понял, что у него в тылу остались четыре наименее покладистых стрелка, которых он, вследствие этого, лучше знал. Они, видимо, несмотря на абсурдность события, собирались его поддерживать; он увидел, как несколько воинов, стоящих у драккара, упали, сраженные стрелами лучников. Было странно, как во сне. Но тут его видение происходящего изменилось, будто сдвинули какой-то рычаг. Драккар стоял такой гладкий, приятный для глаз своими плавными линиями. И сходни к берегу вели светлые, выбеленные ветром и морской солью. Дерево на них слегка лоснилось. Всё это манило, притягивало подняться на корабль и поять всё, что было в нем. Голова его показалась ему как бы медной, совершенно неуязвимой и пустой — в ней не было никаких забот. Всё внутри стало гореть, по жилам пробегали иглы огня. Движения давались легко, и он не чувствовал ни собственного веса, ни сопротивления воздуха. Мелкий озноб бил по всему телу, как будто его обнимала Кримхильд.

Ива не помнил, как оказался в гуще воинов, защищавших Драккар. В памяти остались только серебристые сходни, напоминающие западное деревянное крыльцо в их доме. Он раньше часто там сидел на солнышке и смотрел, как на прокаленные бревна выходят греться ящерицы и садятся пестрые крапивницы. Взбегая на борт, он был так увлечен впечатлением этих заманчивых досок, что даже про себя удивился, почему на них нет ящериц и бабочек. Он несколько раз провел своей секирой по воздуху — просто для удовольствия, чтобы размахнуть руку. При этом арды, толпившиеся плотно и целенаправленно, почему-то раздались в стороны с непонятным выражением на лицах.

Следующих ударов было так много, как на току при обмолоте хлеба, поэтому они не запомнились. Иногда ему казалось, что в руках у него не топор, а цеп с гумна. Скирды были только тяжелее обычного и сползали, вопреки здравому смыслу, слишком увесисто к его ногам, даже мешали продвигаться вперед. Тогда он сбежал по сходням вниз и зашел с другой стороны. Когда он появился с противоположного борта, доски настила в ладье оказались гораздо лучше тех, которые он оставил. Эти были совершенно гладкие и не скользили. Он снова махнул секирой в воздухе несколько раз, она свистела даже громче, чем прежде, и арды опять словно подались назад при этом звуке. Ему даже показалось, что они не очень хотят с ним биться.

Дальше на него почему-то упал парус, и он видел, как сквозь суровое полотно к нему прорываются клинки. Вот их пять, вот около двенадцати. Всё мимо. Сквозь парусину, которая, как палатка повисла на снасти, виднелось большое солнечное пятно. Ему показалось так хорошо в шатре, что не хотелось выходить. Главное — они не видели, куда разить: всё — наугад. И постоянно трещал парус, разрываемый то здесь, то там мечами. Он улучил момент и захватил левой рукой, обернутой парусом, сразу несколько клинков — за ними чувствовалась живая сила — упругость нажима с потрескиванием кольчуг, трущихся о металл. Это сопротивление и живой трепет, проходившие по каждому лезвию, как по струне, вливали в него новую силу. Он, выламываясь в сторону, изо всей мощи оттолкнул нападавших. Парус разодрался над его головой, потому что голодная десница хотела снова разить и искала выхода. Раздался страшный грохот и звук металлических тюков, падающих на доски. Он покинул гостеприимный парус и оказался лицом к лицу с огромным ардским воином, стоящим высоко на фоне откатившихся к корме кольчужных тел.

В руках его был двуручный меч. На лице выступили крупные капли пота. «Значит, он давно в битве, как же я его не приметил», — подумал завоеватель и, бросив, потупившуюся секиру, выхватил из-за спины двуручник. Сокрушительный удар арда попал не по Иве, а по борту. Дерево разошлось, как масло. Ива вылетел на выпад из-под руки и сразу попал в тяжелое и проницаемое через скрежет Авассколла по стальным щиткам. Поскольку меч все-таки был еще нужен, Ива не мог позволить ему отдыхать слишком долго, поэтому он с усилием оттащил его за хвост, хотя он сидел в махине, изрядно завязнув. Рослый воин сделался светло-серым, как парус, и хватал открытым ртом воздух. Но он снова поднял меч. Несмотря на силу удара, Авассколл подоспел вовремя: клинки лобызнулись один раз, высекая бледно-оранжевые искры. Большой ард пошел на сближение, как нагруженный корабль. Шлем на его голове блестел на солнце гигантской ослепительной свечой. Ива дозволил Авассколлу покуситься и на этот шлем. Шишак не выдержал удара, но смялся и соскочил со лба, обнажая большие копны светящихся волос. Этот воин действительно был, как ржаная скирда, но цепа уже не было в применении, потому что меч — это та же струна — он не для обмолота. Клинки встретились опять. Их объятия в этот раз были продолжительнее. Рука едва выдерживала этот натиск ржаного воина. Ива слегка отвлекся: бросил взгляд на берег, где тоже шла битва. Но его радовало, что здесь ему никто не помешает. Драккар представлял собой особое замкнутое государство, где можно было царить без всяких помех. «У них — своё, у меня — своё», — думал Ива, ходя вокруг арда кругами.

Двое сзади кинулись — хотели, видимо, свалить, но в них не было слишком большой помехи. Ива упал на одно колено, и ржаной витязь ударил вниз по настилу — попал по пустоте. Снова ударил — снова по пустоте. Ива перекатился два раза и вскочил на ноги. Сзади опять началось наступление. Он схватил одного маленького и, подняв над собой, стал им заглушать клинки. «А то их слишком много», — думал он, краем глаза следя за ржаным. Тому, судя по всему, наскучило нападать — «Видно, задумался о чем-то». Ива бросил маленького в беспомощные объятия тех, кто стоял у борта. «Что они там стоят без дела», — удивила его их вялость. И вот он наносит настоящий удар. Клинок, захлебываясь солнцем, пошел по хорошей линии сверху, прорубается у основания шеи. Но это не всё: силу взятого разгона не остановить, даже, если бы хотелось — забирается ниже до середины груди. Хлебный сноп падает, но так тяжело, будто это корабельная сосна. Плечо как-то неестественно отделилось от остального. Вдруг раздался отчаянный крик:

— Лааминту, дите — эри!

Ива понял их, они хотят бежать. Такое слово, как «эри» понятно и кольтанам, и саарам: так называют непобедимых воинов, которые бывают охвачены во время битвы сумасшествием крови. Эри — значит безумный воин — здравые люди не могут ему противостоять. «Какой же я эри», — подумал Ива, отыскивая жертвы. Он хотел продолжать сражение, но корабль значительно опустел. Точнее, народу всё еще было много, но он весь лежал без движения, загораживая простор. Человек восемь хотели уйти, но их нагруженной снопами палубы было не выбраться. Ива пошел по скирдам, ища соперников. Те восемь, или десять сбились вместе. «Им не продержаться, — подумал он, — они не хотят меня больше, тем хуже для них». Его взгляд упал сначала на порубленные снасти, потом на борт, рассеченный большим воином, здесь же находился хороший голубой глаз — он был почти что сам по себе, хотя некоторые основы, где он произрастал раньше, еще оставались. Дальше видна была толстая золотая цепь, она, как змея обвивала горло, и заползала также в черные, как смоль, волосы.

Вдруг повисла странная тишина. Ива поискал еще, но никого не нашел. Он опустил меч. Солнце было высоко. На берегу сражение заканчивалось. Сэр Джон увидел Бармальдана, скликающего дружину. Он подумал, что как начальник не может отсутствовать при заключительном построении, и сошел с Драккара на прибрежный песок, отирая меч о кусок паруса, который почему-то был у него в руках. Все корабли были наши, и те три крайних струга, отданные отряду Красного льва, приписывались общему числу добычи. Медемонд провел вдоль леса большую группу пленных. В отряде сэра Джона вместо сорока восьми человек было только тридцать шесть. Он искал среди воинов тех четверых наиболее непослушных лучников, которые поддерживали его во время битвы своими стрелами. Все они были живы.

— Не могу взять в толк, откуда здесь три корабля, — сказал Бармальдан, — по всем донесениям должно быть только два.

— Наверное, бурый Драккар не различили в тумане, — ответил кто-то из пехотинцев, — такой цвет вообще не заметен на фоне моря.

Действительно, у юго-западного берега всё дно было заполнено красноватыми водорослями, и поэтому вода имела темно-пурпурный оттенок.

— Как же вы были построены? — недоумевал воевода. — По десятке на корабль что ли? Две филенги на три ладьи — явно не достаточно.

Посчитав, что на этот вопрос должен ответить старший в отряде, слово взял пожилой пехотинец, раненый в ногу и тяжело опиравшийся на сломанный меч.

— Мы разделились по двадцать человек на два крайних корабля. Несколько еще стреляли с берега и потом присоединились к нам.

— Что же с центральным стругом — в нем никого не было? — спросил Бармальдан, ступил на сходни, но сразу остановился, обозрев палубу. — Такой Драккар носит больше сорока воинов; здесь-то какой отряд побывал?

— Здесь побывал не отряд, милорд, — ответил один из лучников, помогавших Джону, — здесь побывал наш новый молодой начальник, князь Норемданский.

— То есть как? — переспросил воевода. — Не понял.

— Единственно, что я могу сказать в свое оправдание, — вступил сэр Джон в разговор, — что не брал пленных, поскольку у меня не было для этого достаточно возможностей.

— Ты хочешь сказать, что ты один взял этот Драккар?

Джон молчал.

— Да, так и было, мой благородный тан, он один одержал эту победу, — заговорил снова пожилой ратник, — я видел когда-то в неравном бою конунга Галахарда; если бы он был здесь, он сделал бы то же самое, а сэр Джон состоит с ним в родстве. Они похожи своей доблестью.

— Вы оставили своего командира одного, насколько я понял,- промолвил Бармальдан и посмотрел на ратника неподвижным взглядом, — не думал, Бран, что ты обойдешь молодого рыцаря своим советом. Тебе следовало понять, что численность отряда не соответствует боевому заданию, и посоветовать сэру Джону — еще слишком юному, чтобы держаться благоразумных решений — дождаться подкрепления, а не отправлять его на верную смерть, забыв обо всем в собственном боевом запале.

— Виноват, милорд, — ответил старый воин, — заслужил примерное наказание.

— Больше не бери на себя непосильных дел, — сказал воевода Джону, — они не всегда могут закончиться, как сегодня. За твою доблесть тебе будут оказаны все полагающиеся почести. — С этими словами он удалился, прямо ступая по черте прибоя.

Сэр Джон нашел свой шатер установленным на значительном расстоянии от поля битвы у речки, вытекающей из верхнего Ирта. Его ожидала хорошая трапеза, и Хвёльви прислуживал ему в новой одежде, взятой из дальнего хранения по торжественному случаю. Победитель, однако, не мог есть.

— Я уже сыт, — сказал Джон, поев каши с сушеными сливами. Он не хотел обидеть домочадцев, поэтому выпил с ними вина и принял все то, служение, которое они считали нужным ему предложить.

Пока сидели за трапезой, издалека то и дело слышались звуки боевых рогов, возвещавших победу и начало пира по поводу окончания битвы. Вечером у шатра появился лорд Меленхейм со своей свитой и пригласил сэра Джона на торжественное построение перед королевской ставкой. Норемдан без доспехов в одежде, расшитой саарскими зверями и цветками, подъехал верхом к своему отряду, в котором теперь было тридцать шесть человек. Они были выстроены тремя филенгами по двенадцать и при приближении сэра Джона стали неистово кричать и бить в щиты. Также встречала дружина Медемонда и Бармальдана. Пленные, взятые князем Медемондом, занимали целую площадку перед королевской палаткой. Никто из них не был серьезно ранен. Они все стояли без оружия со связанными руками и с любопытством смотрели на возвышение, где был установлено место для короля Эдана. Когда он поднялся на холм в своей светлой одежде и сел на скамью, покрытую шкурами, все огромное кольтанское войско приветствовало его воинственным кличем клана Альпи. Весь его облик был таким же, как дома во дворце или в очарованном саду, но что-то в нем было направлено только Иве, так, возможно, ему казалось. Он видел перед собой профиль короля, как будто, отражающийся в спокойной глади воды, и эта вода небольшим озером покоилась где-то за пазухой Ивы, как в чаше. На самом деле он действительно видел короля несколько сбоку издалека, но его чистый профиль совершенно обособленно стоял где-то на дне сердца, и по отстраненному выражению этого лица и его неполноте — словно бы вместо целой луны только полумесяц отражался в источнике — можно было судить о начале расставания. Как будто никогда больше Эдан не заговорит с ним, не спросит его ни о чем, не побранит, ничего не посоветует, — словом, дальше ничего хорошего уже не будет, потому что оно закончилось. Почему это произошло именно сейчас, так внезапно, на самом интересном месте и в начале его воинского служения, он не знал. Если приходили грустные мысли, Джон всегда переставал думать. Зачем иметь печальные размышления, когда можно не размышлять? От этого, еще никому не было плохо. Напротив, именно беспрестанно размышляющие люди всегда глубоко несчастны. Они всё думают, думают и неизвестно до чего додумываются.

Король поднялся со своего места и необыкновенно громким голосом заговорил с войском. Его голос был слышен по всей длине стоящих ратников. Он поздравил всех с победой и благодарил за мужество и доблесть. Потом он стал произносить отдельно обращение к избранным воинам. Первыми были названы Медемонд и Бармальдан. Каждый из них под звуки победных рогов и воинственные клики проезжал мимо войска, останавливался перед королевским возвышением и потом двигался далее, чтобы принять прославление от всех воинов дружины как высшую почесть. Третьим государь назвал имя Норемдана. Внутреннее впечатление, связанное с королем, настолько захватило сэра Джона, что он не понял звучания своего имени. Он не двигался с места, и над войском сначала воцарилась тишина, но потом ему закричали славу воины Галахарда и ратники его собственного отряда. Он тронул поводья и поехал вдоль линии войска. Все приветствовали его, он слышал клич клана Кирк и заметил среди других радостные и раскрасневшиеся лица самого конунга и своего брата. В линии рыцарей Эремхейда стояли его крестники Медли, Ати и Ай, они кричали громче всех и размахивали оружием. Сэр Джон подъехал к возвышению и склонил голову в знак преданности королю. Он подумал: «Если даже между мной и им нет ничего общего, я всё равно могу служить ему. Если в этот раз мне не удалось умереть за него, я сделаю это в другой раз». Он поднял глаза на государя. Эдан взирал на него милостиво без того образа отстраненности, который так ясно рисовался его воображению, что-то в нем говорило словно о жалости, и еще о чем-то другом — незнакомом, но хорошем. Это немного успокоило Иву и он поехал дальше мимо веселящихся рядов войска.

На следующий день сэр Джон решил пойти погулять по лесу. У него сначала не было определенной цели. Его тяготили знакомые лица и пристальное внимание окружающих. Низшие ратники дружины едва ли не показывали на него пальцем. Лердин и Кнут сделались тише воды, ниже травы. Сэр Эван стал обходиться с ним как-то особенно почтительно, а Хвёльви предупреждал все его желания. У Джона создалось такое впечатление, что он сам — восточный деспот, окруженный преданными невольниками. Если раньше у них шли веселые перебранки, а побратимы иногда отвешивали шуточки сомнительного свойства, то теперь везде царил образцовый порядок. Парни в эти дни, казалось, совсем забыли про свою выпивку. Невозможность приступить к ней без разрешения сэра Джона раньше вызывала смех и комические сетования. Ни одного скверного слова он не слышал теперь от них ни издалека, ни вблизи. Мелидар превзошел упорством всех своих предшественников и после ухода Илисборна утвердил за собою право мыть господину ноги, что и исполнил в тот же день с большим знанием дела. Хвёльви стоял рядом с гребнем в руках, и Джону вспомнился лорд Эремхейд в своем шатре.

Наконец он вырвался от своих домочадцев и подумал, что мог бы проводить в деревню через лес трех девиц, которые продолжали жить с леди Офитуан в стане. Он неплохо знал эти леса, особенно, к юго-востоку от стрелки, где они раньше иногда охотились с братом. На хуторе Ипиктун он тоже бывал и знал, как туда пройти от северного берега. Он отправился в сторону обозов через лагерь. Его внимание привлекли убитые с кольтанской стороны. Они были сложены на настиле из бревен за станом. Дружинники уже валили лес для погребального сруба. «Еще успею помочь, — подумал он, проходя мимо, — до завтрашнего утра не управятся».

Девушки жили рядом с шатром Офитуан в просторной палатке. Он сразу увидел одну из них за стиркой, а другую — за рукоделием. Родственница фермера штопала своими пухлыми руками мужскую камизу, а одна из сестренок мыла в корыте две льняные туники. Неповторимый кельтский орнамент на одной из них навел Джона на мысль, что здесь побывал Тесло. «Везде найдет себе подруг», — подумал рыцарь. Девушки оживились, услышав о его предложении проводить их до дома, и собрались почти сразу. Они попрощались с леди Офитуан и пообещали в случае разорения деревни, вернуться назад. Норемдан повел их через лес в сторону старой просеки. На всякий случай при нем было оружие: короткий меч и топор. Секиру ему принесли в шатер почти сразу после смотра его знакомые сильфийские стрелки. Он порадовался этому, поскольку высоко ценил свою Пардашот и сам подумывал вернуться на Драккар за ней. Ее он, однако, оставил дома. Она была слишком громоздкой и нуждалась в заточке, чем сразу с энтузиазмом занялся Хвёльви.

Прогулка по лесу, казалось, ставила все мысли на свое место. Вид высоких старинных сосен и белого мха действовал умиротворяюще. Конечно, в черном еловом лесу, перемежающимся с осинником, есть своя прелесть. Один запах груздей чего стоит, но бор всегда выглядит более веселым. Девчонки пошли собирать грибы, а фермерша, которая была постарше, только шла за своим проводником, пыхтя и обмахиваясь веткой папоротника. Среди белого мха встречались боровики с коричневыми шляпками. Если они попадались сэру Джону, он трубил в рожок, и девочки сбегались, чтобы срезать. Сам он не любил собирать грибы, поэтому беспокоил своих спутниц редко; только в том случае, если видел что-то стоящее. Сыроежки, моховики и опята он считал недостойной добычей и ценил только белые и боровики хорошей формы молодого или совсем юного возраста. Его спутницы собирали всё, что встречалось на пути, в большую плетушку, поэтому через некоторое время Норемдан взял у них тяжелую корзину, чтобы нести самому, и посоветовал искать только белые и собирать их в подол. Девушки, не угадав в этом тайной мысли, последовали его совету, и сэр Джон с интересом смотрел, как мелькают их стройные ножки в маленьких лапотках среди папоротника и серебристого мха. Наконец, они выбрались на просеку и пошли в сторону деревни.

Пробравшись через поблекшие заросли иван-чая, Норемдан со своими спутницами оказался на вершине маленького пригорка, с которого открывался вид на хутор Ипиктун. Когда-то живописная и мирная местность претерпела изменения. Возле дороги чернел обугленный остов крытой коновязи. Увидев это, толстушка Милена бросила свою ветку папоротника и тяжело вздохнула.

— Это наша коновязь, сэр рыцарь. Вы должны мне простить мою слабость, но у меня просто разрывается сердце. — С этими словами хозяйка фермы опустилась на пенек.

— Отчим живет дальше, — сказали, в свою очередь, сестренки, — его кузница стояла у перекрестка на дороге в село Большие Колчаны.

— Вот, что милые, — заметил Норемдан, с сомнением обозревая разоренную окрестность из-под руки, — если у вас дома что-нибудь неладно, возвращайтесь назад. Постарайтесь до захода солнца подойти к обгорелой коновязи. Я буду вас здесь ждать. Если солнце сядет, а вас нет, я буду думать, что всё в порядке.

— Хорошо, добрейший сэр Джон, — ответила старшая девушка, — здесь идти недалеко. В случае нужды, мы сделаем, как вы приказали.

Сестренки сбежали с холма, волоча по кустам свою гигантскую корзину с грибами, и вскоре скрылись за пышными рябинами, покрытыми дорожной пылью. Джон с девушкой пошли вдоль потоптанного овсяного поля. От волнения Милена не могла идти дальше.

— Ах, сэр рыцарь, — промолвила она и снова горестно вздохнула. — Что если нашего дома больше нет, что если что-то случилось с братом? Я этого просто не переживу. Может быть, нам не идти дальше?

— Ну, что вы, милая, зачем тогда вы проделали такой утомительный путь. Раз уж мы пришли, нужно исполнить всё, что задумали. Мы же не трусы какие-нибудь, чего нам бояться? — добавил он, с улыбкой глядя на ее розовое испуганное личико. — Разорено — значит, Бог так судил, хочет дать вам в жизни еще что-нибудь, не то, прежнее, а новенькое. Если цело — тоже неплохо — и по- старому жить можно. Поэтому нет у нас причин для беспокойства.

— Ох-ох-ох, мой добрый сэр, может, у вас и нет причин для беспокойства. Вон вы, какой крепкий — как огурчик, а куда подамся я — бедная сирота — если и брата в живых не осталось?

— Так пойдем и посмотрим — будем точно знать. Неизвестность хуже всего, — сказал Джон мягко. Он уже начинал чувствовать беспокойство, потому что маленький круглый носик Милены начал морщиться в преддверии слез. «Если она еще будет плакать, — подумал он, — часок придется накинуть на слезы, еще столько же — на дорогу. Если всё плохо, обратно тоже идти не близко, еще покормить ее где-то надо. До темноты не успеем». Он не боялся женских слез, как некоторые: по его мнению, большинство женщин выглядят краше, когда плачут не очень сильно. Этот практический взгляд на дело придавал ему бодрости. Милена, видимо, почувствовала его настроение.

— Ах, не глядите на меня так, любезный сэр, — сказала она, вытирая слезы краем чепчика, — под вашим взглядом мне толком и не поплакать.

— Зачем же вам плакать, сударыня, — улыбнулся Джон, — поплачем вместе, когда найдем кругом одни головешки и вашего многоуважаемого брата, пекущего на них свой скудный обед.

— Всё-то вам угодно шутить! Но когда б вы знали, какая у нас была богатая ферма. И не скромный обед, а прекрасную трапезу мы могли предложить нашим работникам.

«Ну, слава Богу, — подумал Джон, — не развезло».

Девушка действительно нашла в себе силы идти дальше. Она снова сорвала ветку и, обмахиваясь ею, тихонько засеменила по дороге, перебирая толстенькими пальчиками свободной руки бахрому на шелковом поясе.

Нельзя сказать, чтобы разгром хутора оказался полным. Разрушения связывались с пребыванием ардов — той части войска, которая пошла по Верхнему Ирту и была уничтожена дружиной Хантасин. Пара овсяных полей была испорчена простым проходом пехотинцев, которые не захотели идти по дороге, где пыль доходила до щиколоток. Сожженная коновязь могла быть результатом ночевки большого отряда, спящего без палаток на земле в холодную августовскую ночь северной Саарны. Первый домик, встретившийся на пути, производил хорошее впечатление: он весь утопал в зелени, и был оплетен вьюнком до самой крыши. Калитка казалась плотно закрытой.

— Это дом охотницы Пурви Манилутки, — радостно воскликнула девушка, — он уцелел. Наша ферма — вон там у самой реки.

— Не вижу никаких признаков пожара и обрушения, — заметил Джон. Милена ускорила шаг, и вскоре они подошли к большому каменному дому с двумя башнями и решетками на окнах. Он стоял на высоком подклете и был опоясан деревянной галереей, где находились камнеметные орудия.

— Это ваша ферма? — удивился Джон, — по-моему, это некая неприступная крепость. Где же ее комендант?

— Я думаю, на скотном.

Они обошли замок кругом и оказались в просторном дворе с хозяйственными постройками. Здесь раскинулось большое гумно, обрамленное загоном для овец и коровником. Из-под навеса внезапно вышел грузный человек богатырского сложения. На нем была вышитая синей шерстью саарская куртка и кожаный передник.

— Явилась наконец-то! — прокричал он хрипло, обращаясь к Милене. — Где тебя носило, гулена? Ты еще посмела явиться сюда с ухажером? Стыд уж точно потеряла, пухлявка!

Милена, не капли не смущенная таким обращением, кинулась на шею брату.

— Ах ты мой, миленький, да как похудел! Личико совсем осунулось! Как ты тут без меня, родненький!

— Ты эти подходы оставь, — сказал брат, отстраняясь от нее. — Где ты подцепила такого охлупня? — продолжал кричать сердитый хозяин, оборачиваюсь к сэру Джону и хватаясь за толстый деревянный шест. — Ну что, бабий курень, пристал к сестренке, а жениться — ни сном, ни духом. Я научу тебя — молокососа — как портить девок. Привяжу вот здесь с конями и, кроме овса, ничего есть не будешь, пока не женишься!

Угроза показалась сэру Джону весомой. Он тоже выхватил из ограды деревянный шест.

— Ага, помериться силой захотелось! Ну и ну! — с этими словами соперник махнул дубиной над головой Норемдана с явным намерением проломить ему череп. Джон уклонился от удара и съездил воинственного фермера пониже поясницы. Тот, удивленный силой его удара, остановился.

— Да ты, я смотрю, руку поднимаешь на старших, негодник!

Джон не пытался больше наступать, но ожидал нового нападения. Оно не заставило себя долго ждать. Терпеливый рыцарь старался, в основном, держать оборону и дожидался, когда его противник выдохнется.

— Фебал, перестань, — промолвил Милена елейным голосом, — разве тебе одолеть воина, который целыми днями только и делает, что машет мечом?

— Что это за воин такой чудной, которого я не смогу поставить на место, если он покушается на мое достояние?

— Милуша, я не твое достояние, а Божье, — пропела Милена, — он ни на что не покушался. Это знатный рыцарь из дружины короля по имени сэр Джон Норемдан.

— Ну, уж придумала, — крякнул Фебал, продолжая орудовать дубиной, — скажи лучше, что этот твой Джон — лорд Альпи.

— Он не Альпи, а Норемдан, — мягко поправила сестра, — ну же, угомонись, не оскорбляй уже государя своей грубостью. Как бы не ответить тебе потом за досаждение его рыцарю.

— Она правду говорит? — спросил Фебал, опуская шест.

— Да, почтеннейший,- ответил Джон, — я отправился проводить твою сестру до дома из ставки короля Эдана, где она находилась под охраной его слуг.

— Что же ты за Норемдан такой выискался, чей ты сын?

— Я младший сын тана Эгехарта из Атли-Кирк.

— Самого Эгехарта? Не может быть. Почему же ты в дерюгу одет? Батя твой для тебя одёжи хорошей пожалел?

— Для тебя, лысеня, он что ли будет наряжаться, — вмешалась сестра, — он для короля своего может когда и приоденется, а в деревню нашу идти, — к чему ему лишние красоты — только яхонты запылятся.

— Отчего вы мне всего раньше-то не сказали? Только и можете морочить голову, — сказал Фебал, рассматривая на руке Джона перстень, подаренный Эремхейдом, и большой бриллиантовый крест на эфесе меча. — А ты что делала в стане, пухлявка? Каким ветром тебя туда занесло? Никак задумала учиться военному делу? То-то я думаю, где деваха полгода пропадает.

— Ладно, пойду я накрою на стол, братец, а вы уж подходите, не мешкайте здесь понапрасну. Хорошая закуска вам, я думаю, после побоища не повредит.

«Сладкая женщина», — подумал Джон, дивясь милениному благодушию. Он кратко рассказал Фебалу всю историю сестриных злоключений.

— То есть ты хочешь сказать, что я опять должен собирать ей приданое? — проворчал хозяин. — Ну что же, это можно, — добавил он примирительно, — раз уж она вернулась живой и здоровой.

Они отправились с Норемданом в просторную столовую дома и хорошо выпили и закусили. Милена поела тоже с ними немного, но более всего заботилась, чтобы тарелки Фебала и знатного гостя оставались полными.

— Заходи еще, Джон, — пригласил под конец хозяин. — Как надоест королевская служба, можешь и у нас когда пожить, вольным воздухом подышать.

XXVI. Кроме намерения проводить Милену домой, Норемдан собирался еще поискать молока для Хвёльви, поэтому отправился в ближайшую деревню Малые Колчаны. Оруженосец не отказывался больше от мяса, но рыцарь по временам водил его к сэру Медемонду кормить молочной кашей. После столкновений с ардами хозяйство добродетельного воеводы могло понести урон. Даже не известно, жива ли еще та замечательная коза, доставлявшая окружающим столько приятностей. В любом случае, злоупотреблять гостеприимством в трудное время было не всегда удобно. У Фебала после посещения хутора ардами не осталось ни одной коровы. Видимо, всех согнали со двора. Скотник был заполнен лошадьми. Как хозяину удалось скрыть такое количество здоровых и явно предназначенных для боевого поля коней оставалось тайной.

Джон выбрался на большую дорогу и пустился по ней скорым шагом, поднимая клубы пыли. Наконец, ему это надоело, он пошел лугами. Стебли травы подставляли свои метелки под руку, и от этого всё время хотелось хватать по пути эти шелковистые хохолки и скатывать их со стеблей горсткой. Иногда попадалась трава с мягкими семенами, иногда метелки были длинными, иногда — короткими. Рука встречалась и с колючими щеточками или шишковатыми султанами.

Норемдан был обут в Саарские замшевые пунты — длинные сапоги на низкой подошве со шнуровкой сзади. Их довольно противно было снимать и одевать — по мнению Джона, это был рабский труд — но ходить очень удобно. Кожа на пунтах была тонкая, хорошей выделки. Они плотно облегали голень, и ступать в них было легко. Конечно, они не предназначались для слякоти, и пыль в них хорошо задерживалась. Джон, однако, на это не смотрел. Он всегда заходил в пунтах и в грязь, и в воду, в результате чего материал претерпевал как бы дополнительную выделку и после мытья приобретал новые качества, улучшающие, по мнению витязя, если не вид обуви, то ее вездеходные достоинства. О красоте своих вещей сэр Джон тоже заботился, полагая, что если сапоги имеют равномерный оттенок, пусть и затемняющий узорную вышивку, характерную для саарских изделий, их внешний вид не заслуживает нареканий.

Вскоре он увидел первый дом, стоящий за околицей. Он был окружен огородом с курчавым горошком на палках и кочанами капусты, который, подобно некому ристалищу, простирался во все стороны. Джон подошел к покосившейся ограде, состоявшей из редких бревен и пар длинных поперечных жердей. Они не могли составить препятствия для прохожего и были рассчитаны только на робкий характер коров и овец. Норемдан решил спросить про молоко в этом доме и поэтому приблизился к забору, высматривая путь, наименее губительный для кочанов, которые, казалось, росли вплотную друг ко другу и не предполагали никакого вторжения извне. Они словно говорили: здесь растем только мы, оставьте даже мысль о сквозном маневре — тут не проходной двор. Пока рыцарь был занят этими размышлениями, внезапно, в нескольких шагах от него, как из-под земли, выросла старушонка в пестром саарском платке, возникшая из гороховой грядки у ограды.

— Ну-ка, остановись, шатунище подорожный! — обратилась она к сэру Джону скрипучим тонким голосом и с грозным видом уперла костлявые руки, подобные палочкам, в бока.

Норемдан послушно остановился, не решаясь двинуться с места.

— Здравствуй, благословенная, — сказал он с предельным миролюбием, — я не сделаю тебе ничего худого.

— Так я и поверила тебе, лиходей, — ответила огородница, стараясь придать своему голосу оттенок богатырской протяжности, и принялась что-то искать среди гороха. Поскольку при этом она жалобно кряхтела, витязь хотел помочь ей в поисках и пододвинулся ближе.

— Стой, стрелять буду! — воскликнула старушка и бодро выпрямилась, поднимая из грядки боевой лук с толстой кожаной тетивой. Стрел, однако, при ней не оказалось. Сэр Джон заметил потертый колчан среди капусты.

— Матушка, позволь тебе помочь, — сказал он и уверенно переступил через ограду. Он поднял колчан и подал его старенькой огороднице, поклонившись ей в пояс.

— Так, стой там, где стоишь, — приказала она, тут же натянула тетиву и направила на рыцаря стрелу. Поскольку старушечка едва доходила Норемдану до груди и раскачивалась во все стороны, куда он целила, точно сказать было нельзя, но у витязя сложилось об этом самое неблагоприятное представление. — Зачем пришел? — спросила она, сильнее натягивая свой лук и слегка трясясь от напряжения. Видя, что ее ручонки дрожат и едва удерживают стрелу, сэр Джон приготовился к худшему, но сказал:

— Нет ли у тебя коровы, матушка?

— Если даже и есть, то не для тебя, ардский нечестивец. Много их здесь ходило, и все на нашу корову зарились.

— Я не ард.

— Откуда мне знать? — пропищала в запальчивости бабушка.

— Почему же я тогда разговариваю с тобой по-саарски? — спросил рыцарь робко. Это соображение, видимо, не приходило воительнице в голову.

— Так, достань-ка свой меч, — скомандовала она, — и клади сюда.

Норемдан послушался и положил свой меч к ногам грозной старушки.

— И топор тоже.

Витязь отдал ей топор и стал отстегивать кинжал. Видя его покорность, она смягчилась.

— Ты что же, хочешь увести у нас корову? Но этому в век не бывать!

— Нет, что ты, матушка, я хотел попросить кувшин молока для моего слуги. Я могу заплатить.

— У тебя еще холопья есть? — недоверчиво воскликнула огородница и покачала головой, отчего ее снова зашатало в разные стороны. Норемдан слегка поддержал ее и ответил:

— У меня служит маленький оруженосец. Ему исполнилось только десять зим. Для здоровья ему нужно есть молоко, а то он и так растет еле-еле. Если его плохо кормить, будет совсем замухрышкой.

— Что ты сам-то ешь, сердечный, — спросила витязя собеседница, окидывая взглядом его мощную фигуру. Она уже не в силах была держать лук и стала опираться на него, как на клюку. — Ты в лесу что ли разбойничаешь, так разве одной корой да грибами пропитаешься? Грабить сейчас нечего: всё эти проклятущие арды еще до тебя унесли.

— Я не грабитель, почтеннейшая. Я — ратник кольтанского войска, стоящего у вас здесь на стрелке.

— Ах, ти! Да когда же вы, ангелы мои, сюда подобраться успели? Ведь ни слуху, ни духу от вас не было.

— Всё войско подтянулось только позапрошлой ночью без особого шума. Нам-то ни к чему о себе доносить раньше, чем приступим к делу.

— Никак уж и сражение было? Батюшки светы! То-то я думаю, что за дым с берега поднимается. Думала, эти нечестивцы костры жгут.

— Нет, это ардские корабли горели.

— Неужто все спалили? — ужаснулась бабушка.

— Только два корабля в расход пошли. Остальные — наши.

— Кто ж победил, кормилец?

— Вестимо кто — мы, конечно. Ардов почти не осталось, всех порешили.

— Ах, ти, батюшки светы! Куда ж вы дели их сердечных?

— Пока никуда. Сложены на берегу. Почти всю стрелку покрыли. Наших тоже полегло достаточно.

— Ох, лихо моё! — запричитала бабка и поковыляла к дому, опираясь на руку незваного гостя. — Чего только грехи наши не притянут — лютого лиха на буйную головушку. А холоп твой малолетка тоже с тобой в побоище ходил?

— Нет, уважаемая, он сидел в шатре за обозами, меня дожидался.

— Молоко у нас есть, но об этом договаривайся не со мной — я уж больно стара стала, ничего не смыслю — а с моею сестрой. Тебя-то как величать, сынок?

— Ивой можешь звать, матушка.

— Ивашенька, значит. А меня называй бабкой Анисой. Эй, Феклуша, выйди сюда, я гостя тебе привела, — прокричала старушка у крыльца.

В двери тотчас показалась высокая статная женщина в простой полотняной понёве, препоясанная мечом. Она была значительно моложе бабы Анисы, но тоже в преклонных годах. Ива низко поклонился ей и повторил свою просьбу.

— Молока с утреннего удоя сейчас нет, — сказала она спокойно, — я всё прокисать поставила. Могу дать только творога… сэр рыцарь, — добавила она, всматриваясь в руны на ивином поясе.

— У меня есть деньги, сколько нужно заплатить? — спросил он, помогая бабе Анисе устроиться на приступочке у крыльца, и достал из пояса саарскую золотую монету.

— Это разве деньги? — вмешалась старшая сестра. — Монетки должны быть уголком и с дырочкой, а это не известно, что такое.

Ива понял, что она имеет в виду медные кольтанские драхмы квадратной формы. Их можно было носить на шнурке.

— Сестра никогда не видела золотых денег, господин, — объяснила Фёкла, — но нам они без надобности. Сейчас их нигде не поменять, еще отнимут, пожалуй.

— Я мог бы у вас побатрачить, — нашелся Ива. — Могу наносить воды или дрова поколоть.

— Вот это дело, — обрадовалась младшая хозяйка и показала множество цельных бревен, сваленных в пустом овечьем загоне на заднем дворе.

Поскольку бабкины топоры были все, как один, тупые, витязь сходил на грядку за своим оружием.

Недалеко от каменной башни, которая оказалась убежищем для коровы, за загородкой были сложены березовые и сосновые стволы. Сам дом был деревянным и сравнительно небольшим. Башня могла служить погребом — их в Саарне строили в виде отдельных зданий. Обычно в подвале был вырыт колодец и хранилось вино, на первом деревянном полу всегда лежало зерно, на втором — сушеные яблоки. Под кровлей находился дозорный пост и установка для сигнальных огней. Эти сигнальные башни-маяки обеспечивали связь между поселениями. Особый язык условных знаков позволял передавать известия о войнах и бедствиях и даже приглашать на свадьбу дальних соседей. Многие жители деревень, относящиеся к древним крестьянским родам, имели собственные башни, которые считались главным доказательством благосостояния и последним убежищем во время войны. Престарелые сестры не имели возможности поддерживать донжон в нужном состоянии; он перестал быть символом богатства, но продолжал служить стратегическим объектом: корова была заперта на втором полу, куда она загонялась по бревенчатым пандусами из пространства жилого дома, соединявшегося с башней коротким переходом. Когда витязь принялся за рубку дров, он все время слышал сытое помыкивание коровы откуда-то сверху. Видимо, именно подобная техника содержания скотины и позволила ее сохранить во время прохода ардов через Малые Колчаны. Ива всецело погрузился в свою работу. Довольно скоро у него не осталось больше бревен для рубки. Он стал складывать дрова в поленницу, тянущуюся вдоль длинной бревенчатой стены дома. Их оказалось так много, что поленница не могла их вместить, хотя дровяник поднимался до крыши. Благодаря деятельности сэра Джона у дома появилась как бы новая стена, сложенная из поленьев. Заложив один фасад избы дровами, Ива стал замуровывать ими стену донжона, предварительно изготовив для очередной поленницы небольшой навес. За этой работой его застала баба Аниса. Увидев перемены, произошедшие на заднем дворе, она от изумления села в большое корыто с фасолью, стоящее на невысокой скамье у входа в зимние сени.

— Батюшки светы! Как же ты переколол такую тьмущу дров, кормилец? Точно дружина здесь с топорами приложилась! Нам с сестрицей года на четыре хватит. Мне-то до окончания поленницы уж и не дожить будет.

Сэр Джои вынул бабу Анису из корыта и усадил на завалинке у башни.

— Я подумал, бабулюшка, что раз бревна положены, их нужно расколоть. Фёкла ведь никаких других распоряжений не дала, — оправдывался Ива.

— Да уж, да уж, мой свет, видать так оно и следовало, да чем же мы расплатимся с тобой за такой лесосек? У нас и дать тебе нечего.

— Я бы только молока кувшин взял у вас, или творог. Мне особо много не надо. Мальчишка мой ест мало. А дровец поколоть мне не трудно — работа нс сложная — не книжки писать.

В это время на задний двор вышла Фёкла и застыла на месте, как вкопанная.

— Феклуша, ты молодцу не сказала про мою похоронную колоду, он ее на дрова и пустил.

— Вот, как раз иду говорить, — отозвалась младшая сестра, — да малость запоздала.

— Что за колода, баба Аниса? — встревожился Ива.

— Была у Анисьи хорошая сосновая колода, которую мы на гроб ей заготовили, — пояснила Фёкла, — да видно, больно хороша она была для бабки нашей — не лежать ей худышке на просторе, ну да ничего.

Витязь тотчас вспомнил роскошное сосновое бревно хорошей толщины, он еще подумал, что его жалко на дрова — можно колыбель или ясли для денника сделать.

— Да я вырублю тебе другую колоду, бабуля, не хуже прежней, — взвился он, — тебе какую сосновую или дубовую?

— Ах ти, соколик, как вспыхнул, отдохни лучше, чай назад путь не близкий.

— Если найду подходящее дерево, принесу дубовую, в ней твои косточки до Второго пришествия пролежат в полном спокойствии. Ну а если нет, сосновое бревно подходящее везде найдется.

Ива взял свой топор и пошел в лес. Старушки стояли среди поленницы, подгорюнившись.

— Не вернется он, сердечный, обиделся он на нас, — вздохнула бабка Аниса.

— Не беспокойся, сестринька, придет. Вишь, у него силищи сколько, не убудет с него. Я пока пойду поесть ему приготовлю.

Фёкла оказалась права, солнце еще стояло высоко, когда рыцарь появился на опушке с гигантской дубовой колодой, в которой с легкостью можно было устроить братскую могилу.

— Что же, Ивашенька, ты корабль что ли для бабки задумал сделать? Я разве викингица какая-нибудь, чтобы меня в корабле хоронить?

— Нет, благословенная, тебе будет просторно лежать в этом бревнышке. Я, может быть, если приду еще, сам колыбель тебе выдолблю.

— Нет, ангел мой, пусть колода высохнет, а бабка еще состарится. Проходи, отведай нашего угощения. Фёкла и творог уже уложила для твоего мальца.

Ива вошел вслед за хозяйкой в дом. Всё в нем было хорошо и добротно. В северной Саарне много было зажиточных крестьян, несмотря на холода и скудость почвы. Здесь всегда строили большие дома на подклетах с резьбой, изразцовыми печами. Процветали ремесла. Были и свои скобяные изделия, и полотно, и упряжь собственной выделки. Здесь же лепили расписную глиняную посуду, плели кружева. Всё это отличалось от привычек южан, где среди чернозема сгнивал хлеб на корню от невозможности его в срок убрать, где сады ломились от вишен и груш, а деревни от нищеты. Таких оборванцев, как в Талениде на юге Саарны, не было нигде больше во всей Ибернии. Эти места славились только своими песенниками и цыганами.

Норемдан никогда не отказывался от еды, если ему предлагали. Он сложил оружие в сенях, войдя, перекрестился на икону и сел в красный угол вместе с бабкой Анисой. Длинный стол был покрыт скатертью из грубой камки с богатым шитьем. В чугуне дымились капустные щи, а в круглой деревянной миске, больше напоминавшей корыто, лежала пшенная молочная каша, запаренная в печи. Здесь же стояла корчага хмельного мёда и несколько деревянных ковшиков в виде уточек.

— Чем богаты, тем и рады, — сказала Фёкла, разливая щи.

Витязь давно не ел домашней еды, и щи показались ему очень вкусными.

— Я жалею, что не привел с собой своего оруженосца, — проговорил он, похвалив еду, — он давно хотел поесть настоящей похлебки, но нам ее в стане не приготовить.

— За чем же дело стало, ангел мой, — отозвалась бабка Аниса, — приводи и мальчонка своего. Может, и молока попьет, если пораньше заявитесь.

Ива сердечно поблагодарил хозяек в тех выражениях, которые были приняты у саар при обращении младших к старшим родоначальницам. Он уже собирался уходить, как вдруг заметил на скамье у лестницы в светелку старенький мадбол.

— Кто у вас здесь играет? — спросил он оживленно и взял в руки арфу.

— Это Аниса наша раньше промышляла, но теперь редко сказывает — только по большим праздникам, да и то, если приглашают лично и с подарками.

— Ты уж зря, Феклуша, меня так выставляешь, я сказывать и без подарка могу.

— Вот это да! — С воодушевлением воскликнул Ива. — Я так люблю слушать сказки и былины; у меня их нянюшка много знала, а еще моя лада много на арфе играла и пела — и стихи, и саги — всё, что хочешь.

— Если твоя хозяйка могла петь саги, то она не чета мне, — заметила Аниса, — я — бабка безграмотная, у скальдов не училась. У бояр в домах редко пела — всё больше по деревням среди своих. У нас только Фёкла книжная: в свое время в школе в скиту Святого Климента бывала. А кто твоя хозяйка? Может, я слышала о ней что?

— Она мне пока не хозяйка, — краснея, ответил рыцарь. — Я хотел бы посвататься, но, думаю, она откажет, потому что всё время в разъездах: у королей, у танов дома поет. А зовут ее Кримхильда — она потомственная кифареда из Андадидов.

— Эк ты хватил, государь мой! Конечно, она за тебя не пойдет, — сказала Аниса, воодушевившись. — Ее самоё я не знаю, а батю ея — Радана Андадида — слышала в доме одного эгехартова боярина. Не чета она тебе: она — вон кто, а ты кто? Дружина — и всё.

— Не торопись, Аниса, Ива-то, небось, сам — родич Великого тана, правильно я говорю? — вмешалась Фёкла.

— Да, почтеннейшая, тан Эгехарт — мой отец, и служу я государю Эдану в его дружине.

— Ах ти, батюшки светы! — промолвила баба Аниса, крестясь и обращаясь к сестре. — Как же ты, кровиночка моя, обо всём проведала?

— На поясе у сэра рыцаря всё его родовое достоинство обозначено, кроме имени, — объяснила младшая хозяйка.

— Вот что значит книжное научение! Что же ты заставила такого большого господина дрова колоть, если всё про него спознала, — с неудовольствием проворчала бабка Аниса и, нахохлившись, приложилась к своей братине с хмельным мёдом.

— Я же сам хотел помочь, матушка, — ответил витязь и зачерпнул себе второй ковш браги.

Его не удивляло, что в Саарне никто не догадывался о его знатности. Здесь было принято носить даже в повседневных случаях цветисто украшенные вещи. Один и тот же обычай распространялся на знать и на жителей деревень. Между привычками и укладом боярских и крестьянских родов не существовало большой разницы, кроме того различия, которое зависит от благосостояния.

— Ну, уж я тебе замечу, сокол мой, — продолжала разговор Аниса, — если бы не сестренка, никогда бы не догадалась о твоем родстве. Были у нас здесь как-то знатные охотники. Не чета тебе: и шумят, и гомонят, сквернословить тоже горазды. А сами ни как «здрасьте» сказать, ни как перекреститься не знают. Вежества в них не то что нет, а даже рядом с их буйными головушками оно не пролётывало.

— Что же такого, коли Ивашу дома хорошо воспитали, чуда в этом нет никакого, — рассудительно заметила Фёкла. — Может, скажешь какую-нибудь сказку, Аниса, для почтенного гостя. Теперь-то Сам Бог велел, уж не скупись.

— Я уж и забыла, как играть, — ответила сказительница, — и голосишко стал никудышный.

Ива решил попросить хозяйку исполнить что-нибудь по всем канонам саарской учтивости. Он сам взял мадбол, поклонился обеим старицам и, сев напротив них на середине горницы, немного настроил старую арфу и спел свою любимую оэду «Об отчаянном Гильдерихе Норском». У песни был грустный конец, что Норемдан не любил, но ему очень нравился напев и описание доблестной непреклонности эрла Гильдериха, умирающего на поле битвы от ран и окруженного врагами, которые в конце все в один голос воздают честь его мужеству. Закончив, он передал мадбол бабе Анисе.

— Нет, кормилец, — сказала она раскрасневшись, — я скажу тебе одну сказку, но играй лучше сам, у тебя это лучше выйдет, чем у меня.

Иве было странно видеть, как вдруг преобразилось и помолодело ее лицо. На ее иссохших щеках заиграл нежный румянец. Яркий и грубый платок сполз с ее головы, показывая тонкие волнистые волосы, подобные разводам янтаря и связанные у шеи бисерным голубым шнурком.

— Сказывать буду про Марью Моревну.

Витязь взял несколько вступительных наигрышей, чтобы предложить сказительнице тон песни.

— Пониже дай, — попросила Аниса и приосанилась на своей скамейке под образами.

Ива знал, что сказ обычно начинается с речитатива. Фигуры подыгрыша были одни и те же, но напев мог быть разным. Былинный подыгрыш был сложнее сказочного, и витязь решил, что начнет с простого, а если пойдут героические сцены, можно будет изменить размер и перейти на былинный образ. В сказе, кроме речитатива, который либо читался нараспев с разными повышениями и спадами голоса, либо пропевался одним из трех возможных напевов, существовала богатая саарская традиция собственно пения. Она называлась «протяжный оглас», в отличие от «бурного огласа», предназначенного для более аристократического вида песен — героических саг и шуточных лэ, которые довольно часто исполнялись на кольтанском. Норемдан начал первые фигуры речитатива, и Аниса запела присказку негромким, но очень приятным голосом, который отличался настолько сильно от того, как она говорила, что витязь поначалу от удивления сбивался с такта.

Вот что спела баба Аниса про Марью Моревну и Ивана Царевича:

В некотором царстве дальном,
Где-то за морем хрустальным,
На высоком острову
Птица Феникс ест траву:
Тмин душистый отрясает,
Мак румяный обрывает,
Земляниченьку клюёт,
Песнь волшебную поёт.
В оперении из злата
Жемчуга звенят богато;
На главе у птицы шапка,
С бубенцом алмазным лапка,
В лапке — свиток из рогожи
С вставкой из телячьей кожи.
В свитке — сказка, в свитке — быль —
Бросили его в ковыль.
Находил его купец —
Нёс тот час же во дворец,
Находил его звонарь —
Тут же клал под хлебный ларь,
Находил сам скоморох —
Сквозь него плевал горох,
Находили две девицы —
Приносили во светлицы,
Всё читали, так читали —
На две части разорвали.
Одну часть читал потом
Государский эконом:
Ничего не разобрал
И за пазуху убрал.
Я ж — другую часть читал,
По складам всё разбирал:
Где начало, где конец?
Неизвестный сорванец
Хартию, шутя, стянул,
На словечки размыкнул,
Все словечки разбежались —
Больше мне не попадались.
Это присказка небось,
Сказка ж будет вкривь да вкось[15].
Где болота широки,
Да озёра глубоки,
Где стоит дремучий лес,
Достигая до небес,
Жил в своей столице царь,
Православный государь.
Поздно вечером в саду
Поливал он лебеду.
Слышит вдруг и шум, и гам
Сквозь узор оконных рам.
Что за гомон, что за шум?
Может птица Гамаюн
В терем заполночь зашла
И тревогу подняла?
Может в кухне там пожар,
И дверями лев зажат,
Что воспитан при дворе
И любимец детворе?
Может гости у царицы
Повествуют небылицы
И смеются, что есть силы
Так, что сруб перекосило?
Спрашивал у воеводы,
У Фомы-Длинноборода:
«Ой, ты гой еси, Фома,
В доме, слышно, кутерьма.
Ты сходи, мой друг, разведай,
Не война ли у соседа,
Не пожар ли, не потоп,
Отчего там громкий топ?»
Приходил Фома с ответом:
«Государь, пожара нету,
Но царице не до сна —
Сына спать кладёт она,
Да царевич спать не хочет:
Он играет и хохочет,
А теперь и плакать начал —
Вот какая незадача.
Государь, приди помочь,
Иль промаемся всю ночь!»
Царь покладистым супругом
Был всегда и верным другом,
И царице дорогой
Угождал он всей душой,
С умилением, заботой
Завсегда с большой охотой,
Потому скорей домой
Побежал он сам не свой.
Пробегает по палатам,
Обрамленным чистым златом;
Пробегает он сенями;
Позолоченными пнями
Замощенный коридор,
Что ведет в овальный двор;
Из двора он попадал
В тронный яхонтовый зал,
А из яхонтова зала
Наверх лесенка бежала,
Завивался улиткой,
Вся покрыта гжельской плиткой,
Изумрудным изразцом;
Рядом — дверь с большим кольцом.
Открывает дверку царь —
Пробирается в амбарь,
Из амбара в галерею
Он бежал, усами рея.
Тут к нему сама царица
Выбегает из светлицы.
«Ах, мой царюшко, мой свет!
С твоим сыном сладу нет:
Буйно с вечера игрался,
В руки нянькам не давался,
А теперь и плакать начал —
Вот какая незадача!
Государь, приди помочь,
Коль родили мы не дочь.
С дочкою спокойна мама —
Нету шума, нету гама,
Посадили б за шитьё —
Сразу тихое житьё
Наступило б для царицы,
Но сынок твой не девица:
Деревянный меч в руках,
Нянек он ввергает в страх.
Государь мой, добрым другом
Был всегда ты и супругом,
Пособи же, не серчай —
Сам Иванушку качай!»
Царь подходит к колыбели,
Что он сделал сам из ели,
На царевича глядит
И поет, и говорит:
«Спи-поспи, моё дитятко,
Тихо-тихо,
Сладко-сладко,
А как вырастешь большой,
Будешь царствовать с душой —
Не обидно, не зазорно,
Славно-славно, да соборно.
Обвенчаешься ты вскоре
С королевной из-за моря.
Прозывается царевна
Марья-Марья,
Свет Моревна,
Но за тридевять земель
Ехать до неё отсель.
Спи-поспи, моё дитятко,
Тихо-тихо,
Сладко-сладко,
Баю-баюшки, баю,
Тебе песенку спою.
Из-за гор,
Да из-за дол
Прилетишь к ней, как сокол.
Королевна та пригожа
На зарю-зарю похожа.
Косы стелятся за нею,
Словно невод золотой,
Очи ясные чернее
Темной ночи,
Мглы ночной.
Белый-белый,
Ало-красный
Сарафан на ней атласный,
На сапожках синих в ряд
Звёзды частые горят.
Ой, Иванушко-Иван,
Сам на остров, на Буян
За невестой женихом
Ты отправишься потом.
Спи-поспи,
Да засыпай,
Баю-бай,
Да баю-бай!»
Вот заснул Иван царевич,
Богатырским сном он спит,
Ходят мамушки за дверью,
Страж у стен дворца храпит.
Месяц ясный, месяц белый,
Словно лебедь молодой
Проявляется несмело,
Нарушая мрак ночной.
Вдруг раздался треск в палатах,
Царь глядит на колыбель —
Повалилась зыбка на пол —
Отрок вырос на сажень.
Спит-поспит, не пробудился,
Снова треск в ушах царя —
Распашонка расходилась
На плечах богатыря.
Спит-поспит Иван царевич,
Царь в светлице сам не свой —
Вырос отрок беспримерно,
В печь упёрся головой.
Гой, еси ты, мать царица,
Гой вы, витязи, князья,
В верхней горнице-светлице
Посетите вы царя!
Посетите, удивитесь
И порадуйтеся с ним:
Царский сын не просто витязь —
Богатырь и исполин.
Мать царица приходила
И придворны мудрецы,
С ними — воинская сила:
И бояре, и стрельцы.
Приходили в спальню сразу
С государского приказу,
Из палаты счетной дьяк
В дверь вошёл и молвил так:
«Что за чудо, что за диво,
Что за доблестный детина!
Настоящий царский сын,
Богатырь и исполин».
Мать руками лишь всплеснула
И, на стул упав, всплакнула.
Царь царевича будил,
Громко сыну говорил:
«Ой, Иванушко-Иван,
Ты на остров на Буян
Отправляйся сей же час,
Чтоб порадовать всех нас.
Привези сюда царевну
Марью девицу Моревну,
Хоть за тридевять земель
Ехать до неё отсель».
Отвечал Иван царю:
«Батюшка, благодарю,
Привезу я нам царевну
Марью девицу Моревну,
Чья небесная краса
Превосходит небеса.
Косы стелятся за нею,
Словно невод золотой,
Очи ясные чернее
Темной ночи,
Мглы ночной.
Белый-белый,
Ало-красный
Сарафан на ней атласный,
На сапожках синих в ряд
Звёзды частые горят.
Как посмотрит — снег растает,
Улыбнется — солнце встанет,
Скажет слово — всё цветёт
И ликует, и поёт,
Засмеётся — вся земля,
Словно яхонтом горя,
Приоденется плодами
И богатыми хлебами[16]
Уезжаю, уезжаю,
Вашей ласки ожидаю,
Царского благословенья
Да сподручна снаряженья.
Нужен конь мне вороной
Быстрый, как огонь живой,
Чтобы мог нести без слов
Осемь надесять пудов.
Надобна мне, царь-надёжа,
Поприличнее одёжа:
Сей кафтанец слишком мал —
Налезает лишь на локоть,
Головной убор пропал,
Поясок атласный лопнул.
В недостаче помоги —
Дай штаны и сапоги,
Шлем и латы, и султан,
И рубашку, и кафтан,
Пояс из воловьей кожи,
Чтобы палицу носить,
Чтоб на нём топор и ножны
Можно было укрепить.
Свет мой, матушка, в дорогу
Дай мне хлеба и творогу,
Да три пуда пирогов,
Да картошки, да грибов —
Сильно я проголодался,
Так, что и в глазах темно».
Царь ответу дивовался,
Между тем и рассвело.
Появлялися портные,
Занялися ремеслом,
Обмеряли и кроили,
Шили всё, не тратя слов.
Оружейники входили,
Приносили всё как есть —
Здесь и латы боевые,
Палиц и мечей не счесть.
С ними — конюхи с конями
И девицы с пирогами.
Сели гости пировать,
Яств на душу — двадцать пять.
Надевал Иван с ноги
И штаны и сапоги,
И рубашку, и кафтан,
Шлем и латы, и султан,
Препоясался мечом,
Терем приподнял плечом,
Выходил в широкий двор,
Вёл учтивый разговор.
Всем прекрасен богатырь —
Разошёлся вдлинь и вширь,
Русы кудри завились,
Ус кудрявый смотрит ввысь.
Подвели ему коня
Вороного. Тот, стеня,
Едва сел царевич мой,
Пал под тяжестью большой.
Подвели опять коня,
Только сел Иван, стеня,
Пал буланый, огневой —
Грива чёрная волной.
Подвели тогда ему
Белого коня, как лунь,
Шерсть его огнем горит,
Взгляд печальный, грустный вид,
Грива — серою волной,
Пал и он, как неживой.
Закручинился Иван:
«Знать на остров, на Буян
Пешеходом мне идти
Вёрст за тридевять пути».
Вышел в поле богатырь,
Видит в поле монастырь,
Главы, как огонь, горят,
Кельи выстроились в ряд.
В роще пред монастырём
Кобылиц пасется сонм,
Инок маленький рябой
Сам следит за всей гурьбой,
Лапоть нехотя плетёт,
Тихо песенку поёт:
«Я — Семён крестьянский сын,
Рост — чуть больше двух аршин,
Но любого одолею,
Брошу наземь, не жалея».
Изумился богатырь,
Покидает он пустырь
И идёт смиренно в рощу.
Говорит: «Хотел бы мощи
Я святителей лобзать,
Царский род свой поминать.
Проводи меня, браток,
В монастырский сей чертог,
Покажи и мощь свою».
«Хоть я песни и пою, —
Отвечал ему монах, —
Но сразиться здесь никак
Не получится у нас.
Ты пришёл не в добрый час:
Коль игумен выйдет в рощу,
С ним хлопот не оберешься».
Стал упрашивать Иван:
«Покажи мне свой тал ан.
Мал ты ростом и тщедушен,
Будь же сам великодушен,
Мне не верится, Семён,
Что до битвы ты умён.
Может, в книгах ты начитан,
Может, мудр ты и воспитан,
Но, наверно, не силён,
Раз так хрупко ты сложён».
«Ладно, — молвил Сеня рыжий, —
Соглашусь я время выждать:
Как в трапезной зазвонят,
Сможем мы сразиться, брат».
Сели чинно на колоду,
Брат Семен с Иваном в воду
Монастырского пруда
Мечут камешки от скуки,
Наконец, заслышав звуки
Трапезных колоколов,
Встали оба с вязки дров
И схватилися друг с другом,
Так, что пар стоял над лугом.
Одолеть никто не мог.
Глядь — игумен на порог.
«Что здесь, братья, происходит?
Кто здесь в драке верховодит?» —
Настоятель говорит.
Грозный старец, светлый вид,
Борода, как снег, бела,
Взгляд пронзает, как стрела.
«Это ты, Семён, опять
Здесь изволишь воевать?
Всю обитель возмутил,
Лишь бы драться. Нету сил
На тебя смотреть, краснея,
Как тебе не стыдно, Сеня?
С глаз моих долой иди
В тёмный погреб — там сиди,
Без конца твори молитвы
И забудь проказы, битвы.
Нету сладу с сорванцом!
Как я пред твоим отцом,
Инок шалый, оправдаюсь,
Раз с тобой три года маюсь?»
Отвечал ему Семён:
«Виноват я», — и поклон
Старцу кротко отдаёт
И покорно с ним идёт.
Тут Иван, смутясь душой,
Говорит им: «О, постой,
Погоди, мой отче грозный,
И внемли молитве слёзной.
Сам во всем я виноват, —
Не виновен Сеня брат.
Очень я хотел сразиться,
Он мне в этом покорился,
Послушанье проявил,
Хоть сначала, что есть сил,
Отрекался он от драки,
И сошлись мы в буераке».
«Это что за молодец? —
Строго вымолвил отец, —
Что шатаешься по свету?
Кто родители твои?
С молодёжью сладу нету,
Повелось так искони.
Что за недоросль детина?
Ростом с башню, в три аршина
Грудь и плечи, и спина,
Рассужденья ж и ума
В голове на три карата —
Сила есть — мозгов не надо».
«Смилуйся, владыко мой, —
Говорит ему герой, —
Я Иван и царский сын,
Путешествую один,
А ищу я королевну
Марью девицу Моревну,
Чья небесная краса
Превосходит небеса.
Как посмотрит — снег растает,
Улыбнется — солнце встанет,
Скажет слово — всё цветёт
И ликует, и поёт,
Засмеётся — вся земля,
Словно яхонтом горя,
Приоденется плодами
И богатыми хлебами.
Как заря она прекрасна,
Весела, как утро ясно.
Жемчугами гибкий стан
Светом звёздным осиян.
Косы стелятся за нею,
Словно невод золотой,
Очи ясные чернее
Темной ночи,
Мглы ночной».
«Да, прекрасна, спору нет, —
Слышит старца он ответ, —
Коль ты сын государя
Света батюшки царя,
Я приму тебя с почётом,
Несмотря на недочёты
В воспитании твоём.
Что ж, пойдём скорее в дом».
«Старче, как же Симеон?
И неужто не прощён?
Вижу, инок он усердный,
Будьте к брату милосердны.
И ещё прошу исполнить,
Ради царского родства
Одну маленькую просьбу
От Ивана молодца.
Отпусти со мною Симу
В богатырский долгий путь.
Молодцу без побратима
Трудно, грустно, как-нибудь.
С другом братом-побратимом
И в бою не пропадёшь,
И ковригу, и братину
С ним разделишь, разопьёшь.
Богатырские приёмы
Налицо у чернеца,
Отпусти со мной Семёна —
Удалого молодца.
Вместе весело по свету
С добрым молодцем гулять,
Богатырские заветы
Безупречно исполнять.
Вьются бранные знамёна,
Меч о брони забряцал,
Отпусти со мной Семёна —
Удалого молодца.
На пиру кровавой битвы,
Среди сечи в грозный час
Пусть священные молитвы
В сердце доблестном звучат.
Златоризною иконой,
Отче, осени с крыльца,
Отпусти со мной Семёна —
Удалого молодца».
Отвечал Ивану старец:
«Речь и складна и смела,
Только Сеня — твой товарищ
Своё слово не сказал.
Царский сын, родился в неге
И приказывать привык,
Но Господь, сотворший веки,
Мог иначе рассудить.
Брат Семён, ответствуй сразу,
Пусть достоин будет путь:
Следуй царскому приказу
Иль о суете забудь.
Выбирай: иль поле брани,
Иль в обители святой
Жить в молитве покаянья.
Что б ни выбрал — Бог с тобой!
Отвечал им Сеня рыжий
Двухаршинный богатырь:
«Хоть я человек не книжный,
Выбираю монастырь.
Сердцем я всегда стремился
Жить в обители святой,
О душе своей молиться,
Знать и радость, и покой.
Не поеду я в дорогу,
Отгоню мечту, как сон,
Не царю слуга, но Богу
Вольный инок Симеон».
Делать нечего, с печалью
В монастырь идёт Иван,
Поклонился на прощанье
Златоогненным церквам,
Пред святителей мощами
Вспомнил царственных родных.
Постным пирогом и щами
Накормил Ивана мних.
Но на трапезе всеобщей
Всё кручинится Иван
И слезу рукою мощной
Он украдкою в стакан
Стряхивает незаметно,
И не радуют его
Ни игумена приветный
Взгляд, ни братьев торжество.
Спозаранку в день ненастный
Собрался царевич в путь,
Хоть просила его братья
Пред дорогой отдохнуть.
Торбу с постными блинами
Дал ему игумен мой,
Да Козьмы и Дамиана
Малый образ лубяной.
Вышли иноки гурьбою
Посмотреть на храбреца.
«Эх, не взять мне в путь с собою
Симеона молодца!» —
Так вздохнул печальный витязь,
Взял икону и блины
И пешком сквозь лес пустился
Он с восточной стороны.
День идёт, другой проходит,
Лес всё гуще, всё темней.
Слышит вдруг — скрипят поводья,
Слышит топ борзых коней.
Оглянулся — Боже правый! —
Скачет инок Симеон,
Грудь в кольчуге, по дубраве
Слышится оружья звон.
На гнедом коне он едет,
Черного — уздой ведет.
«Здравствуй, братец, здравствуй, Сеня,
Как решился ты в поход?»
Ах, душа Иван царевич,
Молодой мой государь,
Передумал я намедни:
Стало мне тебя так жаль,
Как увидел за обедом,
Что ты горьки слёзы льёшь,
Я решился, что поеду,
Хоть и инок — ну и что ж?
Взял отца благословенье
И из стада двух коней —
То игумена веленье.
Черного — седлай скорей.
Это конь ведь вороной,
Быстрый, как огонь живой,
Может он нести без слов
Осемь надесять пудов.
Не смотри, что хмурый вид —
Он по-русски говорит».
Оседлал Иван коня.
Хоть на витязе броня,
Щит, копье, тяжелый шлем —
Не смутился конь ни чем.
Как пушинку, мчит Ивана
Через мокрые туманы,
Сквозь морошку, бересклет
Из чащоб на белый свет.
Выезжали в чисто поле,
Разгуляться бы на воле!
Кони мчатся, как стрела,
Но спустилась ночи мгла.
Говорит тут конь Ивану:
«Путь ко острову Буяну
В настоящий миг закрыт:
Там у моря рать стоит.
Над несметными полками
Реют вымпелы рядами,
Блещут яро копья в ряд
И щиты стеной стоят.
Коль хотите отличиться,
Нужно с войском тем сразиться,
Но за тридевять земель
Ехать до него отсель».
Долго, коротко ль, они
Ехали за днями дни.
Скоро сказку рассказать,
Да не скоро дело сдать.
Видят, наконец, у моря
Рать стоит на косогоре.
Над несметными полками
Реют вымпелы рядами,
Блещут яро копья в ряд
И щиты стеной стоят.
Тогда молвит Симеон:
«Что-то клонит меня в сон.
Разобьем шатёр, Иван,
Да приляжем на диван.
Утро вечера знатней.
Завтра сядем на коней
И сразимся с той гурьбой, —
Не поспавши, что за бой?»
Улеглися спать герои.
Веет ветер на просторе.
Море синее шумит
И поёт, и говорит:
«Спи-поспи, крестьянский сын,
Ростом больше двух аршин,
Разудалый Симеон,
Путь охватит тебя сон.
Спи-поспи и царский сын,
Богатырь и исполин,
Пусть тебя скорей Иван
Сон охватит, как дурман», —
Море волнами шумело
И девичьим гласом пело.
Встали братья по угру.
Рать всё также на юру
Недвижимая стоит,
Ветер флаги шевелит.
Тогда молвил тут Иван:
«Лучше сядем в балаган,
Прежде выпьем, поедим,
Поединку угодим:
Ведь не евши — что за бой?
После справимся с гурьбой.
Сели витязи в шатёр,
Разожгли большой костёр,
Стали есть да пировать,
Да на гусельках играть.
«Ой, люли-люли, люли,
Ой, куда мы забрели,
Ни кола и ни двора
Нет у витязей добра.
Вся казна — лишь острый меч.
Нужно нам его сберечь.
Может он нам пригодится,
Чтоб с врагом нещадно биться».
Тили-тили, до-ре-ми —
Кваса выпили они,
Люли-люли, ми-фа-соль —
Съели витязи фасоль.
Выпили они из жбана
Всю рязанскую сметану,
Съели два пуда блинов,
Из белуги весь улов —
Закусили как-нибудь.
Ну, пора, пожалуй, в путь.
Снарядилися для битвы,
Прочитали все молитвы
И выходят из шатра,
Чтоб сражаться до утра.
Глядь — а рать та вся пропала:
Ни хоругви, ни забрала.
Поскакали к косогору,
И открылася их взору
Опустевшая долина,
Ни палатки нет, ни тына.
В мураве лежат знамёна,
Копья, латы и попоны,
И земля семи дорог
Вся в следах бежавших ног.
«Опоздали, знать, мы, брате,
Кто-то сладил с этой ратью,
Разогнал врагов без нас.
Вот досада! Вот так раз!» —
Молвил Ваня богатырь,
Проклиная долгий пир.
«Не кручинься, мой царевич, —
Симеон тут говорит, —
Может где-то недалече
И другая рать стоит —
Поискать получше надо.
Нет ли здесь большого града?»
«Нет, мой добрый Симеон,
Пограничный это склон.
Здесь конец отцова царства —
Православна государства,
И кругом — холмов лишь цепь,
Сколько глаз хватает — степь.
Ни привала, ни жилища,
На убога пепелища,
Ничего издревле нет,
Только за морем сосед —
Гордый хан Кизил-Баши
(Хоть письмо ему пиши)
Видно, рать сюда послал,
Да войну он проиграл!»
С сокрушеньем рек Семён:
«Государь, прости за сон
Нерадивого клеврета.
Из-за лени моей эта
Неприязнь дана судьбой».
«Что ты, Сеня, Бог с тобой, —
Отвечал Иван со вздохом, —
Сам не лучше скомороха
Я повёл себя. Увы,
Виноваты оба мы».
Тяжко витязи вздохнули,
Вновь подпруги подтянули,
Едут молча по степи,
А кругом — одни репьи,
Ни привала, ни жилища,
На убога пепелища,
Лишь пустыня да ковыль,
Ветер в небо мечет пыль.
Им навстречу — птица Феникс,
На главе — венок из роз,
И богатыри, краснея,
Задают ей свой вопрос:
«Ах ты, птица-невелица,
Клюв златой, алмазный перст,
Как всецело раствориться
Рать могла из этих мест?
Кто рассеял вражью силу,
В бегство обратил полки?
Г ой ты, птица златокрыла,
Если знаешь, помоги».
Отвечала птица Феникс
Им, ресницы опустив:
«Эх, Иван, и инок Сеня,
Мне понятен ваш порыв,
Но пока вы несравненно
Пировали у костра,
Марья девица Моревна
Сокрушила все войска.
Как заря, она прекрасна,
Весела, как утро ясно.
Жемчугами гибкий стан
Светом звёздным осиян.
Как махнет она мечом,
Все вояки ни при чём
Остаются сей же час,
С чем и поздравляю вас.
И пока я между делом
Колыбельную вам пела,
Мать Моревна не дремала —
На горе, как страж, стояла.
Видите тот косогор —
Голубой на нём шатёр.
Там найдете вы царевну
Марью девицу Моревну,
Чья небесная краса
Превосходит небеса,
Затмевая всё окрест».
Феникс свой алмазный перст
Обратила на восток,
Указав реки исток.
Там на каменной горе
В голубеющем шатре
Находилась мать Моревна,
Беспримерная царевна.
Тут воспрянули друзья:
«Мы трудились всё ж не зря —
Отыскали мы царевну
Марью девицу Моревну,
Чей жемчужный гибкий стан
Светом звёздным осиян».
У шатра остановились
Наши воины в степи,
Вдруг завеса им открылась,
И увидели они
Средь каменьев самоцветных
И подушек разноцветных
На ковре семи шелков
Отдыхает от трудов
Златокудрая девица,
Вся бела, как голубица,
На перстах из травок нежных
И цветочков белоснежных
Прихотливо сплетены
Чуть заметные перстни.
Кольца огненных волос
Веселей багряных роз;
Бисер яшмовый вплетен
В каждый волос. Тихий звон
Ясно слышится от них
Музыкальный, как родник.
Из росинок ожерелье,
Трепеща, дрожит капелью
Вокруг шеи лебединой.
Рядом — блюдечко с малиной.
Дева ягодки берёт
И, вкушая их, поёт:
«Ой, люли-люли, люли,
Вы куда же забрели,
Мои воины лихие,
Молодые, удалые?
Проходите в мой шатёр —
Здесь для вас готов прибор».
Отступил Иван на шаг,
Говорит едва дыша:
«Знаешь, Сёма, может ты
Сам сперва войдешь. Цветы
И колонки костяные,
И решёточки резные —
Всё убранство, так сказать,
Ненароком поломать
Я боюсь неосторожно.
Ты же, Сенюшка, возможно,
Сможешь всё перенести,
Так что ты вперёд иди.
Ты миниатюрней явно,
Да и говоришь исправно,
Знаешь наизусть Псалтирь,
Как учёный богатырь.
Я же постою снаружи.
Мне и сват, пожалуй, нужен.
Думаю, в твоём лице —
Разудалом храбреце —
Свата я нашёл и друга.
Окажи мне, брат, услугу!»
Сеня отвечал с поклоном:
«Рад служить мечом и словом.
Государь мой, твой приказ
Я исполню сей же час.
Ты ж ободрись, не робей,
Щёки топором побрей,
Гребнем частым причешись
И броню песком почисть».
Порешили так они.
В миг умылись, и репьи
Вычесавши из кудрей,
Собралися у дверей.
Сеня с хартией в руках
Чинно входит в сень шатра,
Соблюдая должный вид,
И с поклоном говорит:
«О прекрасная девица,
Будь отныне ты царица:
Сватает тебя царевич
Иоанн свет Алексеич,
Я же — преданный клеврет —
Скорый принесу ответ».
Девица рябого Сёму
Посадила к блюду с сёмгой,
А Ивану на поляну
Выносила пол барана.
Тут они запировали,
Сразу свадебку сыграли,
И поехали с полян
Прям на остров, на Буян.
Царю батюшке писали,
Всё о свадьбе рассказали,
А для матушки царицы
Приготовили гостинцы:
Жемчуга и кашемиры,
И алмазы, и сапфиры,
С птицей Фениксом послали,
Сами ж жить спокойно стали
На высоком острову
В золочёном терему.
Сене выстроили келыо,
Чтобы мог он меж весельем
Иногда Псалтирь читать,
Царский род весь поминать.

Сказительница остановилась. Ива дал подыгрыш речитатива, надеясь, что она споет еще вторую часть про Кощея.

— Про Кощея в другой раз, кормилец. Больше не могу. Приходите на днях с мальцом. Щи из капусты у нас всегда есть. Сказочку дальше и скажу.

Норемдан стал прощаться, и Фёкла вынесла ему деревянную кадушку с творогом.

— Что ты, благословенная, — удивился витязь, — это очень много. Что же вы себя обделяете?

— Не волнуйся, господин. У нас всего достаточно. Я творог посолила, так что он какое-то время постоит.

— Думаю, им можно будет накормить всех домочадцев, которые со мной живут.

— И много с тобой народу? — поинтересовалась баба Аниса, заново завязывая голову платком. Это была толстая фата, которую саарские крестьянки обычно носят с монистами развитой до пояса. Аниса предпочитала, однако, всё наматывать на голову и плечи, так что из этого свертка ее и видно не было.

— Со мной в шатре живут еще пять человек: оруженосец, стремянной и трое холопьсв, — пояснил Ива.

— Ну, вот, их всех и угости, — сказала Фёкла, провожая гостя с крыльца.

XXVII. Норемдан пошел к обгорелой коновязи другим путем через все Малые Колчаны и по дороге узнал, что в Больших Колчанах царило грандиозное арданское разорение, и что кузнец с перекрестка — он там был единственный — ушел со своими работниками в Медефорде. «Значит, девчонки могут вернуться», — решил сэр Джон и ускорил шаг. До захода солнца еще оставалось время. Он подумал, что его спутницы могут прийти уставшими и голодными. Одна мысль о том, что люди, находящиеся под его покровительством, могут оказаться измученными и некормлеными, ему претила. Поэтому, придя на место встречи, он сразу занялся приготовлением ужина, поскольку рассудил, что, если ходить весь день и ничего не есть с утра, один соленый творог не может считаться хорошим завершением дня.

Он сходил к запруде возле хутора и подбил камнем довольно жирную утку. Потом развел костер с подветренной стороны коновязи и испек на углях мясо и яблоки, которые нашел в брошенном саду. Едва он закончил свои приготовления, как из-за поворота дороги отмеченного высокими рябинами, показались сестренки Рода и Лана. Они двигались очень медленно, и корзины с грибами с ними не было. Сэр Джон подошел к ним сразу, как их заметил. Они, казалось, были ему очень рады.

— Мы уж думали, вы нас не дождетесь, добрейший сэр Джон, — пролепетала светловолосая Лана, устало опускаясь на камень у дороги.

Ее коса серебристо-серого оттенка, напоминающая цвет ольхового леса, была наполовину развита. Подол светлого платья с красной вышивкой покрыт пылью и цветочной пыльцой. Рода — более темненькая и пониже ростом — теребила в руках край синей фаты с монистами, которая была завязана у нее на поясе.

— Пойдемте скорее, — сказал сэр Джон с улыбкой, — ужин уже готов.

— Мы не знаем, правильно ли мы поступили, — начала Лана. — Наш отчим ушел в Медефорде. Мы наверняка могли бы его найти там.

— Вы правильно сделали, что вернулись, — убедительно сказал Норемдан. — У вас нет денег на дорогу. А потом, что вы будете делать в Медефорде? В сельской кузнице у вас могли быть обязанности по скотнику или саду. В городе всё иначе, и выйти замуж там труднее, чем в деревне. Безопаснее вернуться в ставку к королю.

— Но чем мы там сможем заниматься? — спросила Лана, и в глазах ее показались слезы.

— Не надо плакать, — весело промолвил рыцарь и повел девушек к своему костру. — Где ваши грибы? Съели по пути?

— Мы не едим сырые грибы, — простодушно ответила Рода. — Мы отдали корзинку тетушке Агапильте, которая нам всё рассказала про отчима и разорение.

— Надеюсь, эта тетушка догадалась вас чем-нибудь угостить?

— Нет, что вы, сэр Джон, у нее везде совсем пусто. Мы и задерживаться не стали.

Еда пришлась очень кстати. Джон усадил девушек на свой плащ, подал им творог и яблоки на широких листьях клена и стал разрезать кинжалом жареную утку. Девочки смотрели на него с удивлением:

— Вы всё это сделали для нас? — спросила робко Рода и вонзила зубы в сморщенное румяное яблоко. При этом сок брызнул в лицо сэру Джону.

— Да, для вас, — ответил рыцарь, слизывая яблочный сок с усов, — но я и сам люблю поесть.

— Почему же вы тогда такой стройный? — поинтересовалась девушка.

— Всё уходит в ум, — авторитетно ответил он, хотя знал, что энергетический потенциал в нем распределяется по-другому.

Он устроился рядом на земле и смотрел, как голодные девочки ели. Это зрелище вселяло в него глубокое чувство удовлетворения. Когда трапеза закончилась, разговор о дальнейшей судьбе сирот возобновился. Они доверчиво поделились с сэром Джоном своими сомнениями. Пока они рассказывали, Норемдан подумал, что они чем-то похожи на него. Девушки, пребывая некоторое время при дворе Виллиброрда, а потом с леди Офитуан, уже не были прежними крестьянками, похищенными на болоте драконом во время сбора клюквы. Они стали выражаться более правильно и книжно. Даже их платья были сшиты не дома: они выглядели, как младшие придворные камеристки в Альпи. Никаких понёв или сарафанов: простые, хорошо скроенные одеяния, подчеркивающие талию и грудь, напоминали об облике благородных дам. О их простонародных привычках говорили только длинные саарские фаты, с которыми они не пожелали расстаться и маленькие берестяные лапти. Побывав в плену в тесном общении с леди Офитуан, они уже не могли быть прежними, но как построить свою жизнь по-новому, они не знали.

Это пребывание между двумя мирами беспокоило и самого сэра Джона, когда он попал на родину, но уже не мог принадлежать ей до конца, потому что в его жизни появился король Эдан и всё, что с ним связано. Рассказ девушек, сама непоследовательность его, все их сомнения, которые они высказывали ему, как бы ища у него защиты, тронули его до глубины души. Сестренки могли быть ему ровесницами, но они, безусловно, воспринимали его как старшего и их покровителя. Джон всегда тонко чувствовал характер человеческих отношений и никогда не мог бы нарушить невидимую границу, установленную поведением другого человека. Видя их наивность, он ни разу не обнаружил в разговоре ни игривости собственного нрава, ни желания подчеркнуть свое превосходство. Он взял себе тот же тон и рассуждал обо всём со смиреной искренностью, в целом, свойственной ему с детства. Он поделился собственными впечатлениями от придворной жизни, словно ставя себя на место собеседниц. Вместе с тем, он хотел утешить и обнадежить, что ему почти всегда удавалось. Подсознательно он искал себе людей для покровительства и защиты, поскольку был совершенно уверен, что он намного сильнее и выносливее других. Из-за этого его желание обнадежить, неизменно подкреплявшееся внутренним убеждением в безопасности и несложности жизни, всегда действовало безотказно.

— У вас нет никаких причин для беспокойства, милые, — сказал он, заглушая костер и зарывая мусор в золу. — Вы всегда сможете прислуживать леди Офитуан, если захотите с ней остаться. Я слышал, что барон Дудо Муфельдорн собирается проводить ее домой в составе небольшого отряда.

От сестер сэр Джон узнал, что все подходы Дудо-Колумбана в мельчайших подробностях обговаривались в женском обществе военного стана. В круг доверия, безусловно, была допущена премудрая Эстель, которая сообщила дамам о многих важнейших чертах жизни драконов и их человеческих родственников. Сватовство Дудо и положительный ответ Офитуан не обсуждались как дело давно решенное. Главные споры шли вокруг того, как изложить ситуацию родителям миледи. Конечно, следовало намекнуть Дудо о необходимости покупки наземного жилища, чтобы пригласить туда отца невесты и продемонстрировать всё баснословное богатство наследника плодородной Мелсины. Возможность рождения змеиного потомства леди Офитуан, казалось, беспокоила мало: за время подземного плена она уже успела привыкнуть к драконам и считала этот момент немаловажным только в связи со своими родителями. Ее спокойствие не было нарушено даже заявлением леди Эстель о невозможности человеческого преобразования для крылатого змея, рожденного от людей.

— Если бы я был на вашем месте, — сказал Джон, я бы остался у короля. Я сам узнал его впервые недавно и уверен, — нет ничего лучше, чем служить при нем.

— Но возможно ли это? — спросила Рода с нетерпеливым оживлением в каждой черте ее прелестного лица.

— Конечно, это будет гораздо труднее, чем просто служить миледи, но зато вы бы увидели замок и сад Альпи и жили бы во дворце, как благородные дамы. — Видя, что его юные слушательницы заинтригованы, он продолжил свои наставления. — Для этого нужно уговорить леди Эстель взять вас к ней для обучения. Она уже вас знает и, возможно, согласиться, потому что наверняка устала от мужского общества.

— Она сама такая образованная и смелая, словно мужчина. Ей, наверное, все равно, где жить: ее ничего не трогает и она очень сурова, — заметила Лана.

— В этом и состоит известная сложность, — согласился сэр Джон, — она действительно немного строгая, как и положено быть врачу. Если доктор не будет строгим, больные не будут его слушаться, и он никого не сможет вылечить. Я не уверен, что я сам мог бы служить при больнице: это очень тяжело, особенно на войне, когда много раненых. Правда, самую грязную работу всегда исполняют рабы, но когда лазарет переполнен, трех врачей и нескольких слуг может быть недостаточно.

— Кто же третий врач? — спросила девушка.

— Это отец Дормидонт. Он постоянно работает при госпитале.

— Он уж и вовсе строгий, — грустно вздохнула Рода, — никогда не улыбается, ни на кого не смотрит и только говорит: «подай то», «принеси это», а потом берет и отрубает раненому руку, будто это связка соломы.

— Неужели ты уже видела это, милая? — сочувственно спросил Джон.

— Да, леди Эстель заметила на руке одного воина начало воспаления. И говорит: «Это гангрена. Альбин, сходи за отцом Дормидонтом и пусть он возьмет тесак». А сама ничего. Только ходит возле этого воина и рассматривает его раны сквозь очки и то поковыряет, то понюхает его — прямо страсть.

— Ну, значит, вы всё это уже отчасти знаете. Если не боитесь раненых, можно попробовать сначала остаться при леди Эстель, а потом вернуться вместе с обозом в Альпи.

— Я уверена, что мы смогли бы служить, — твердо сказала Лана. — Я видела, что врачебным искусством не пренебрегают даже благородные рыцари. Например, сэр Ати-Артур всё время ходит к Эстель на занятия, и она рассказывает ему про лекарства. Что нам бояться раненых, когда мы сможем им помогать, уменьшать боль, делать перевязки. Это должна уметь всякая женщина. Как ты думаешь, Рода? Ты ведь всё время крутишься возле лазарета.

— Меня тревожат не сами больные, а леди Эстель и отец Дормидонт, — ответила беспокойная Рода. — Они, как заметят какую-нибудь оплошность с нашей стороны, не захотят иметь с нами дела. Один раз сэр Ати-Артур неправильно смешал в пробирке какие-то порошки. Тогда леди Эстель забрала у него колбочку и говорит: «Почему вы такой тупица, Ати? Вы не можете заниматься медициной — вы слишком рассеяны для этого».

— Мне тоже кажется, что Ати мог бы больше смотреть на пробирки, а не на леди Эстель. Он потому и рассеян, что все время глядит на нее так, точно плакать собирается.

— Да, с его стороны это очень странно, — заметила Рода, — но если тебе просто сказали, что ты тупица, это еще ничего. Но я видела вчера, как Альбин забыл постирать бинты, которые были нужны к определенному времени, и леди Эстель начала таскать его за уши и бить по щекам.

«Вот на ком она тренировалась драть за уши», — подумал Джон, вспомнив озорство, учиненное в комнате лорда Офира, когда он пытался спасти от разгневанной кудесницы своего оруженосца.

— Я не вижу в этом ничего странного, — заметил он, — Альбин — раб. Он должен внимательнее относиться к своим обязанностям.

— Отец Дормидонт тоже страшный, — развивала Рода свою волнительную тему, — однажды он приходит к леди Эстель и говорит сэру Ати: «Артур, назовите основные кости черепа по-латыни». Ати стал называть, но сбился. Тогда Дормидонт сказал: «Почему вы позволяете себе не знать этих терминов вторично? Вы будете наказаны. Зайдите ко мне после фармакологии». По виду батюшки я поняла, что Ати-Артур будет четвертован.

Джон посмеялся такому утверждению.

— Не думаю, просто отец Дормидонт заставил его, наконец, выучить урок по анатомии в ускоренные сроки, назначив дополнительные занятия. Я сам занимался у отца Дормидонта — он иногда велит прийти в класс сверхурочно, но, уверяю тебя, в этом нет ничего опасного.

Так они разговаривали, пробираясь по лесу к лагерю. Сэр Джон выбрал более короткий путь назад, потому что они возвращались уже после захода солнца, и рыцарь не хотел идти в полной темноте. Обычно саарские охотники из любого положения знают, как выйти к морю, и Норемдан легко угадывал направление по тем признакам, которые не до конца были понятны его спутницам. С наступлением сумерек они замолчали, и стали ближе подвигаться к своему покровителю. Ему нравилось наблюдать их страх и чувствовать себя их защитником. Он взял их за руки, чтобы они меньше боялись, и повел к бродам через ручьи, предшествовавшие выходу на стрелку с юго-восточной стороны. Когда они подошли к ручью, сэр Джон сначала некоторое время наслаждался их недоумением, поскольку поток выглядел бурным и довольно глубоким. Он, однако, не считал себя в праве дожидаться их полной растерянности, поэтому с учтивостью сообщил им о своем намерении перенести их на другую сторону.

Прежде чем они смогли ответить, он легко подхватил их обеих и вошел в воду. В глубоком месте ручей доходил витязю до пояса, но он поднимал девушек достаточно высоко, чтобы они не замочили ни ног, ни одежды. Ему нравилось держать на руках своих трепетных спутниц, поэтому он переходил поток довольно медленно. Он нехотя поставил их на землю и сделал непроницаемый вид, который показывал, что всё идет по плану, и что он не замечает их смущения, потому что его не должно быть.

Норемдан, всегда очень искренний в общении, редко пытался скрывать свои чувства или мысли, если речь шла, конечно, не о преодолении боли или страха. Врать он не умел, поскольку его вид обычно выдавал его людям, знавшим его хотя бы немного. Если он по каким-то соображениям говорил неправду (чаще всего, это бывало из озорства, или чтобы потянуть время до того момента, пока ему не скажут: «Джон, перестань врать и сделай то, о чем тебя просят»), он проговаривал свою ложь с авторитетным видом, преданно глядя в глаза собеседнику. Эта манера была так узнаваема, что догадаться об истинном положении дел не составляло труда. Если на уме у сэра Джона был какой-нибудь подвох, это тоже было понятно по выражению безмятежного довольства, разливающегося на его лице.

Девушки, мало знавшие его, не могли почувствовать всех оттенков его поведения, поэтому они приняли его бесстрастный вид за чистую монету, полагая, что идти размеренным шагом ночью через броды — это единственно возможный путь к достижению цели. На самом деле, это было не так, но Джон предпочитал преодолевать препятствия, вместо того, чтобы скучать на прямой дороге. Впереди показался второй ручей. Рыцарь на этот раз решил растянуть удовольствие и стал переносить красавиц по очереди, объясняя это тем, что новый поток шире предыдущего.

Он взял Лану на руки и вошел с нею в воду. То, что она очень смущена, было видно по тому, как она с видом искусственного безразличия отстраняет свое лицо от лица находчивого рыцаря. Сэр Джон ничем не выдал себя. Весь его вид передавал настроение наивной безмятежности. Он и не хотел быть до конца понятым, поскольку не желал заходить за невидимую границу, положенную перед ним простодушием его спутниц. Он не собирался обнаруживать перед ними свою игривость и легкомыслие — то есть показывать истинное лицо — поскольку был облечен высоким даром их доверия и намеревался хотя бы по видимости выдержать роль бескорыстного покровителя на тернистых дорогах лесной Саарны.

При всех своих пороках, сэр Джон никогда еще в своей жизни не обманул доверия женщины. Он вел себя с каждой так, как она ожидала. Даже прежней своей шалости с леди Эстель он никогда не позволил себе, если бы она сама своим трепанием за уши не показала, что допускает менее официальную форму общения, чем та, которую изначально взял Норемдан. Насладившись вполне медленным переходом через ручей с Ланой в объятиях, рыцарь вернулся за второй красавицей. Рода была еще менее ловка, чем ее сестра. Она покраснела так, что это было видно даже в темноте, а биение ее сердца отдавалось в груди сэра Джона отчетливыми толчками. Желая снять напряжение, он сказал авторитетным голосом:

— Не бойся, здесь совсем неглубоко.

Будничный тон этого высказывания ясно говорил, что всё происходящее закономерно и единственно возможно; что всякий, кто хочет пройти поздно вечером от хутора Ипиктун к берегу, поставлен перед необходимостью преодолевать некоторые несложные препятствия.

— Я не боюсь, — сказала девушка робко и для надежности ухватилась за шею сэра Джона.

«Она — совсем ребенок», — подумал рыцарь и осторожно понес Роду через поток. В его руках она была легкой, как пушинка, и ее маленькие ножки в лапотках беспомощно болтались в воздухе. Джон остановился на середине ручья.

— Вам тяжело? — с беспокойством спросила девушка.

— Конечно, — ответил рыцарь недовольным тоном человека, взявшегося за обременительную работу, но вовремя осознавшего свою ошибку. Он нахмурился, словно преодолевая облако досады, и, немного отдохнув от непосильных трудов, продолжил свой путь в гордом молчании.

Третий ручей был пересечен в том же стиле. Здесь, правда, сэр Джон предпочел не слишком задерживаться, чтобы его спутницы — в частности, Лана — не догадались о дополнительных мотивах его самоотверженности. Путники достигли лагеря еще до полной темноты. В палатках никто не спал, все жгли костры, с разных сторон раздавалось пение, заглушаемое бурными звуками прибоя. Погода портилась и Норемдан радовался, что они вернулись вовремя. Он проводил девушек к палаткам леди Офитуан, которая встретила своих подруг с нескрываемой радостью.

— Наконец-то! Как я счастлива, что вы вернулись назад, — и не следовало вам ходить. Как вы только не заблудились?

— Всё закончилось так хорошо, благодаря усердию добрейшего сэра Джона, — промолвила Лана с искренним выражением благодарности.

— Особого усердия я не проявлял, — отозвался довольный рыцарь, — даже не знаю, чем вызвано подобное мнение, — с этими словами он удалился в свой шатер, погруженный в чувство глубокого удовлетворения.

Утро следующего дня вернуло Норемдана к другой действительности, о существовании которой он забыл в гостях у бабы Анисы и во время увлекательных прогулок по лесу.

На рассвете его разбудил стук топоров. Он вспомнил, что хотел помочь еще вчера делать курганные срубы. Они сели с Хвёльви завтракать, потому что оруженосец просыпался рано, как и сэр Джон. Остальные домочадцы еще спали в наружном отделении шатра. Норемдан предложил своему эсквайру творог, кроме привычной каши. Это кушанье имело большой успех и у Хвёльви, и, впоследствии, у других членов общежития. Вкус этого творога сначала напомнил витязю сказку про Марью Моревну и оживленное лицо поющей бабы Анисы, а потом ему вспомнилась его сказочница няня, родной дом, и вдруг так захотелось вернуться туда и представить, что событий последних трех лет просто не было.

Но это было невозможно. Всё было, всё уже случилось: и король Эдан, и сэр Кварт, и лорд Эремхейд были теперь более реальны, чем образы отца и матери. Его исповедь у отца Дормидонта, потом турнир в день посвящения в рыцари, бдение в церкви, сад Альпи и — главное — Эдан: милостивый, прекрасный, мужественный. Вот он разговаривает с Джоном в саду, вот пишет на пергаменте красивые буквы. Вот он спускается с крыльца в покоях младшей дружины и зовет: «Ива, выйди ко мне, я всё равно знаю, где ты прячешься». И вот теперь — первая битва, победа, слава — но вместе с ними будто что-то пропало, ушло безвозвратно, словно оторвалась льдина от своего материка и поплыла по течению, хотя большая часть ее естества осталась там — у берега.

Сэр Джон закончил трапезу и, взяв топор, пошел к морю. Не на самом берегу, а на каменистом лугу на границе бора и взморья была уже вырыта громадная квадратная яма, величиной с дом. Рядом ратники и некоторые рыцари собирали нижнюю часть погребального сруба. Было решено положить всех павших в нескольких настилах, поставленных один над другим. Когда Норемдан подошел, как раз обсуждали высоту каждого схорона, потому что в нижних венцах уже нужно было где-то сделать пазы для крепления первого пола. Одни говорили, что высоты в три бревна достаточно, другие — что надо накинуть четвертое, чтобы тела не пригнетало. Ратники, не принимавшие участия в споре, очищали сосновые стволы. Более опытные выбивали на концах заготовок округлые сцепления для укладки бревен «в лапу». Норемдан принялся снимать кору с соснового бревна, лежащего поодаль от других. «Если меня никто не будет трогать, — подумал он, — я легко проживу этот день. Буду растёсывать стволы. Я никому не мешаю, но помогаю. Меня не в чем упрекнуть». Только он погрузился в поток механической работы, не глядя по сторонам и не размышляя, как услышал, что его зовут. Он выпрямился и увидел отца Дормидонта с изможденным серым лицом и почему-то Тесло с какими-то нотами в руках. С ними был также барон Довмонт, качающий серебряным кадилом, видимо, для того, чтобы оно не погасло.

— Сэр Джон, Тесло нам сказал, что вы — лучший исполнитель басовой партии в трехголосии, — обратился к рыцарю отец Дормидонт. — Не могли бы вы помочь нам с отпеванием и панихидами? Если пение будет звучать более полно, всем будет легче нас слушать.

Норемдан молча воткнул топор в обтесанную сосну и присоединился к певцам. Его румяное, безмятежное лицо заметно отличалось от скорбных и усталых лиц присутствующих. Он знал и слова, и напев погребальной службы. Хотя у саар ее обычно тянули в унисон только с одним низким подголоском, он не стал задавать лишних вопросов и подумал, что подстроится по ходу дела.

Они вышли на просторную поляну, расположенную среди леса в виду морского берега. На ней лежали мертвые, положенные ровными рядами, и весь луг был заполнен ими. «Что-то очень много», — подумалось ему. Первый, на кого он обратил внимание, был шутник Локи из королевской дружины. Он лежал на спине прямо, и выражение его лица было прекрасно и сурово. Процессия подвинулась немного дальше, и сэр Джон узнавал всё новые знакомые лица и, хотя не помнил всех имен, почти каждый человек казался ему своим, его личным достоянием, которое у него отнималось. Внезапно он увидел с краю, у кустов опустевшего от ягод черничника Эйрика Эреодульфа. Мальчик лежал, повернув голову слегка набок, словно он спал.

Отец Дормидонт остановился в лесу лицом к лугу, поставил перед собой складной аналой и принял у Довмонта кадило. Началось отпевание всех павших воинов без упоминания имен. Вокруг стояло много народа. В первом ряду сэр Джон заметил тана Эреодульфа. Его каштановые волосы казались почти совсем красными из-за беспредельной бледности лица. Здесь же стояли рыцари из младшей дружины, государь в окружении своих братьев. Норемдан заметил Эдилда Волкодава справа от Тесло. Он бессмысленно смотрел на отца Дормидонта и опирался рукой на дерево. Хотя Ива в точности не знал, как петь кольтанскую службу, он, как во сне, подстроился к другим певцам и потом почти не участвовал в пении — оно шло само собой. Тесло пел своим высоким, каким-то кристальным тенором. Ива даже не мог предположить подобного звучания его голоса. Довмонт тянул баритоном, Норемдан — самую низкую басовую партию. Течение музыки захватило сэра Джона. Он не обращал раньше внимания на красоту и возвышенность слов погребальной службы и ее величественный напев. Казалось, этому впечатлению слаженного пения поддались все присутствующие. Теноровая мелодия казалась настоящим ангельским явлением. Как только мог этот кельт, всегда поющий только страстные любовные песни, возвыситься до такого звучания? Откуда у него вдруг взялась эта бесстрастная красота полного, проникающего в самое сердце звука? Где он мог слышать такие верные интонации, свойственные только духовной музыке, и воспроизводить их так истинно, так чисто, без малейшей тени ложного или наносного?

Пока пресвитер читал длинный стовосемнадцатый псалом, Ива снова посмотрел в сторону луга: прямо напротив него, слегка касаясь волосами большой, сорванной морским ветром ветки, лежали оба племянника Эремхейда — Рональд и Лотарь. Они и здесь были вместе. Изящная рука Лотаря лежала на груди брата ладонью вверх. Рональд, казалось, собирался повернуться в сторону этой руки, но словно застыл в нерешительности с приподнятым плечом, на котором была видна сухая черная рана от копья.

После отпевания было решено отслужить несколько панихид с упоминанием имен. Отец Дормидонт пошел по кругу. Они останавливались над очередной частью павшего войска, пропевали панихиду сначала до конца. Дормидонт называл за один раз до сорока имен. Потом двигались дальше и всё повторялось снова. Собравшиеся не уходили, но тесной толпой следовали за поющими. Взгляд сэра Джона случайно упал на Эремхейда Черного. Он стоял рядом с Галахардом и лицо его, лишенное признаков скорби, казалось неподвижным. Когда обошли по кругу весь луг, Ива подумал, что всё закончилось, но пресвитер сказал:

— Остались еще арданские воины.

Они пошли в другую сторону от леса к северо-западному берегу, покрытому крупной галькой и отгороженному от ветра скалой. Здесь среди камней во всю ширину берега сколько хватало глаз лежали ардские витязи. Они сами казались камнями и скалами, потому что все были одеты в одинаковые иссиня-черные кольчуги и одежду из лоснящейся тюленьей кожи. Их было, по меньшей мере, в четыре раза больше, чем кольтан. Этот берег мертвых уже не воспринимался как нечто, связанное с людьми. Тела казались частью взморья. Снова началось христианское отпевание. У берега со стороны деревянных рыбачьих доков стояла небольшая горстка пленных, захваченных, в основном, сэром Медемондом. Их содержали в этих сараях, но позволили выйти послушать службу. Никто из них не был связан, но ни на ком не было обуви, что должно было препятствовать их бегству через неприступные каменистые пределы северной лесной Саарны.

Служить панихиды в таком количестве, как на кольтанской стороне, на северо-западном берегу не представлялось возможным. Убитых было слишком много и их имена были неизвестны. Когда отпевание закончилось, со стороны рыбачьих доков к певцам направились два босых воина из числа пленных ардов. По крупной гальке идти без обуви было трудно. Ратники, спотыкаясь и поддерживая друг друга, тем не менее, пытались бежать. Отец Дормидонт крикнул им издалека на ардском языке, что подойдет сам. У него было очень хорошее произношение на этом языке, и, когда он заговорил, лицо его изменило выражение. Когда он произносил сначала протяжные и глубокие звуки, а потом короткие и резкие окончания, обрывавшиеся шипящими согласными, он походил на ар да. Жесткое звучание чужого языка сделало его суровое лицо еще более холодным и словно незнакомым. Певцы подошли к бараками, где стояли пленные. Два воина, хотевшие догнать службу, подошли к Дормидонту и, взяв у него благословение, стали называть имена убитых.

— Послужим панихиды и здесь, — сказал пресвитер, обращаясь к Довмонту.

Барон стал снова разжигать истощенное кадило. Он насыпал в его основание огромную горсть ладана и положил сверху горящие угли. Дормидонт достал из-за пазухи бесконечный пергаментный ремень, испещренный именами кольтанских воинов. Потом он взял из пояса короткое стило, открыл плоскую чернильницу, висящую у него на груди на длинном шнурке, и стал записывать имена в свиток. Другие пленные тоже начали подходить за благословением и называли своих мертвецов. Свободные части свитка закончились, тогда он стал выскабливать лезвием кольтанские имена и вписывать на их место ардские. Некоторые, не надеясь дождаться своей очереди, стали толпиться вокруг певцов. Обычно службу со священником совершали в походных условиях чтецы, поэтому ратники принимали сэра Джона за одного из них. Поскольку его лицо обладало не в пример более добродушным выражением, чем у Тесло, и он не держал в руках ни нот, ни кадила, они стали отдавать ему вещи убитых в знак просьбы помолиться за них. Похожий обычай существовал у северных саар. Как и арды, в Саарне воины носили именные украшения и оружие. Имя чаще всего писали на серьге, бляшке плаща или съемной пластинке боевого наруча. Вскоре у Ивы уже было около десятка мужских серег и столько же бляшек, снятых с поясов и кистеней. Он не посмел отказаться и брал все, что ему давали, хотя знал, что этим берет на себя обязательства поминать этих людей в церкви всю жизнь. Обернувшись к отцу Дормидонту, он увидел рядом с ним высокого пленника. Он был так похожь на ржаного витязя с бурого драккара, что сомнений в их родстве быть не могло. Высокий воин перечислял имена, потом взял благословение и, поцеловав руку отца Дормидонта, подошел к Джону. «Томи абруудш, томи абруудш», — повторял он и вложил ему в руку пряжку, подписанную именем «Ивас». Норемдан понял, что он говорит о своем брате — тезке сэра Джона. На северном наречии слово «обруд» обозначало побратима на войне. Хотя оно было немного устаревшим, в саарском оно сохранилось в традиционных богатырских заплачках на тризне.

Дормидонт пошел вдоль берега лесом, сопровождаемый некоторыми пленниками. Павшие воины лежали в том порядке, в котором они служили на кораблях, поэтому члены дружины одного и того же струга находились рядом. Пресвитер останавливался напротив того места, где лежали ратники той или иной дружины. Рыцари пели всю панихиду от начала до конца, и потом переходили на другой участок. Этих переходов было так много, что Джон уже не вел счета. Довмонт всё время подсыпал в кадило ладан, но было видно, что он совсем выбился из сил, охрип и не может петь.

— Позвольте мне уйти, отче, — больше не могу, — сказал он с виноватой улыбкой.

— Конечно, благодарю вас. Надеюсь, мы справимся, — ответил ему пресвитер, слабо улыбаясь в ответ.

Сэр Довмонт передал кадило Джону и ушел сквозь сосны как-то наискось. По тому, что возле одного участка вперед выступил рослый пленник, Норемдан понял, что они достигли бурого Драккара. Он никогда бы не мог отличить этих воинов от других — он не помнил никого, с кем сражался, кроме ржаного витязя. Но и его он узнал только по той ране, отделяющей плечо, которая запала в сознание, как свидетельство хорошего удара. Нельзя сказать, чтобы Ивас был сильно обезображен: уже наступил сентябрь и погода стояла прохладная, поэтому все трупы выглядели неплохо, но, после того, как из тела ушла жизнь, оно сделалось неузнаваемым для Ивы. Увидев снова эту страшную рану, или — точнее — разруб, сделанный двуручником отца Дормидонта, он вдруг вспомнил первый урок на ристалище в военной школе и возбужденное и радостное лицо лорда Меленхейма, который говорит: «Рубящие наклонные удары по сторонам головы противника», — и поражает мишень.

После ухода Довмонта средний голос взял на себя пресвитер. Ива подавал кадило и пел всё время — панихиды от начала до конца. Он настолько уже привык к этому, что ему казалось, будто он всегда был здесь и даже родился в этом месте среди камней из какого-нибудь серого яйца. Тела всё тянулись по берегу и напоминали то камни, то тюленей. Галька скрежетала и срывалась под ногой. Прибой заглушал пение, поэтому приходилось всё время возвышать голос. Когда солнце стало касаться краем моря, ветер стих. В воздухе похолодало и розоватые блики на несколько мгновений коснулись кольчуг павших воинов. Они сначала пошли светлыми искрами, как и сама морская вода, или чешуя, разложенная плотной сетью на берегу. Потом всё поблекло, и берег стал казаться одной непроницаемой тенью.

Тесло продержался до заката. Иву удивляло то, что от повторений красота и выразительность его пения не меркли. Он пел всё также проникновенно, ведя главную мелодию высоким неустающим голосом. Всё также музыка хватала за сердце и проходила по нему, как по арфе ветер. Каждое исполнение приносило новые оттенки звучания. Узнав Тесло с этой стороны, Норемдан стал относиться к нему по-другому. Удивлению его не было предела, потому что это прекрасное, наполненное смыслом пение, предлагал кельт, который, в отличие от других, даже не знал текста службы и всё время смотрел в свои ноты. Сэр Джон в свою бытность в Альпи не был уверен, что Тесло вообще исповедует христианство: он не носил креста и в церковь ходил крайне редко, хотя Ива дважды видел его у исповеди именно у отца Дормидонта. Это была необъяснимая тайна. Ива почему-то вспомнил, глядя на Тесло, загадочного левиафана, жившего в колодце феи Евдалумейды и нежно певшего по вечерам колыбельные.

— Ваше преподобие, позвольте мне тоже уйти, — сказал Тесло отцу Дормидонту, когда диск солнца стал погружаться в море. Это было произнесено как бы между прочим, словно речь шла об истечении времени военного караула.

— Да, дитя мое, — ответил пресвитер, — ты сделал больше, чем любой другой на твоем месте — иди, отдохни.

Тесло, как и другие, пожелал взять благословение, причем монах задержал руку на его голове и ласково провел по его длинным, светлым волосам.

— Вы тоже можете идти, Джон, если хотите, — промолвил Дормидонт ровно. — Здесь уже осталось не так много, — и он показал в своем свитке колонку имен, написанную так мелко, что от нее рябило в глазах. Свиток был узким и бесконечным; он разматывался в разные стороны и еще имел в середине какой- то кальмарий отросток. Исписанный пергамент, развившийся в руке Дормидонта, напоминал длинный вязаный носок, испещренный петлистыми рядами.

— Я не устал, отче, — сказал Ива безмятежно, — могу остаться до конца.

Он действительно не чувствовал особой усталости. На улице было хорошо, привычный вид тел не вызывал больше никакого мрачного отклика. Кругом было спокойно, голос хорошо распелся — так иногда расходится рука после долгих упражнений с клинком. Многие пленные разошлись, но трое еще дожидались, когда подойдут к тем «кораблям» за которые они ходатайствовали. Становилось холодно, и эти трое стояли на каменистой земле у схода в гальку босыми. Было видно, что они очень замерзли от ледяной росы, которая уже начала сходить вечерами и ночью превращалась в иней. Воины, однако, стояли спокойно, не переминаясь и ничем не обнаруживая своего страдания.

После ухода Тесло, Дормидонт взял другую тональность, которая была значительно ниже, и стал петь первым голосом. Сэр Джон остался в басовой партии, но она стала звучать по-другому из-за чрезвычайно низких нот. Он легко мог брать и ниже, но даже в этом ладу ему трудно было управлять голосом так, чтобы он имел отношение к молитве. Поскольку понижение уравнивало панихиду с тональностью прибоя, ноты сливались. Ива еще прибавил громкости, хотя и до этого не пел тихо, поскольку Тесло еще во время праздника во дворце убеждал его петь тверже и уверял, что нижняя партия всегда хуже слышна, чем верхняя, звучащая прекрасно даже у слабаков. В результате у Норемдана получалось нечто слишком грозное, больше похожее на рычание, чем на церковный гимн. Он старался, как мог, пытаясь вдумываться в слова, чтобы хотя бы немного смягчить свое исполнение. Дормидонт тоже, оказалось, обладал значительной силой голоса. В целом они пели довольно стройно, и Ива надеялся скрыть свою грубость за чистотой и ясностью отца Дормидонта.

Когда они пели так по второму разу, сумерки стали сгущаться, и к пленникам подошел король Эдан. Он остановился рядом и тоже стал слушать. Увидев его, сэр Джон почувствовал сильное смущение; его собственное пение показалось ему особенно неподобающим. Он решил не брать это в голову и подумал: «Нечестиво петь Богу и думать понравиться людям. Пусть всё будет, как есть». Между тем на небо выкатилась луна, море совсем успокоилось и сделалось, как зеркало. В перерыве между службами король обратился к пресвитеру:

— Любезный Дормидонт, твое усердие не знает границ, но мне кажется, что ты мог бы пожалеть своих спутников. Можно было помянуть всех и за одной службой.

— Я не читаю за один раз больше сорока имен и предпочитаю служить многократно, — ответил пресвитер с упрямой жесткостью в голосе, чрезвычайно удивившей Иву.

— Хорошо, хорошо, — мягко промолвил король, — служите, у вас очень хорошо получается, хочется слушать снова и снова.

Пока он говорил это, сэр Джон почувствовал, что земля вокруг короля и трех ардских воинов нагрелась настолько, что он ощущал это тепло сквозь подошвы пунтов. Пленники тоже заметили это и в ужасе переглядывались. У их ног лопнуло несколько старых семян клена, занесенных сюда южным ветром; коричневое крылышко расходилось у основания, и из него выглядывал зеленый росток, как это бывает весной. Поскольку рядом не было больше никакой растительности, проследить майское настроение этого места можно было только по этим редким семенам. Иссеченная ветром скалистая прогалина, на которой стояли арды, тоже была теплой, как печка.

— Продолжайте, — сказал король с улыбкой, — а то будет совсем поздно.

Оставалась последняя панихида. Отец Дормидонт повернулся к краю каменистой равнины и опять начал службу. Луна поднялась на небе. Сначала она была огромной и багровой, как диндский щит, но потом превратилась в хорошенькое зеркальце, светящее как бы между прочим на море кольчуг у берега. Певцы стояли довольно близко от тел. При свете луны облик павших воинов преобразился. Блики лунного света не обнажали, подобно солнцу, всю мертвенность лиц. Напротив, они сглаживали заострившиеся черты. Мягкий серебристый свет обвивал каждый лик прозрачной огранкой, и среди камней начинали блистать алмазные абрисы лиц, казавшиеся умиротворенными и нежными. Лицо одного молодого воина привлекло внимание Ивы. Оно настолько живо напомнило ему облик его прабабки — графини Норской, что он словно увидел ее перед собой, как живую.

Свою бабушку — мать тана Эгехарта сэр Джон не знал: она умерла рано после рождения младшей девочки — тетушки Эвис, поэтому отец Ивы рос без матери. Но прабабке еще в пору малолетства его младшего сына было за девяносто, и она сохраняла твердость характера и ума. Она была изящная и смуглая, как все графини Норские, и всё время сидела у себя в комнате. Выходила только к почетным гостям и постоянно следила, чтобы в доме соблюдались все правила саарского гостеприимства — что и являлось главным ее занятием. Как-то раз отец поссорился с одним из своих баронов и, когда тот приехал к нему с подарками в поисках примирения, не захотел его принять. Прабабушка, узнав об этом, вышла из своих покоев к гостям тана и в присутствии всех домочадцев стала ругать своего внука за попрание канонов вежливости и бить его своим суковатым посохом по шее. После чего она приказала Эгехарту вернуть опального барона в дом и посадить со всеми за трапезу, что и было исполнено. Сэру Джону очень нравилась прабабушка. Он всегда интересовался тем, что происходит в ее комнатах, но его туда редко допускали. По большим праздникам он мог прийти на половину графини Норской и спросить, как она почивала, а потом поцеловать ее руку. Прабабушка неизменно прикладывала свой огромный алмазный перстень к голове Ивы, что символизировало ласку, и громко и четко произносила одну и ту же фразу, обращенную к личному мажордому:

— Дитя сильно выросло, пора забирать его с материнской половины.

После этого Иве подносили подарок, и это всегда были замечательные и интересные вещи.

Воспоминания о графине Норской сильно сблизили сэра Джона с павшими ардскими воинами. После целого дня, проведенного на берегу, они и так уже казались ему более своими, чем кольтанская сторона. Луна проливала в сердце свой таинственный свет, как молоко из тонкого зеркального кувшина. Она больше не казалась грубой и холодной, как монета или щит, но мерцала на небе, словно чешуйка большой небесной рыбы, покрывающей своими плавниками и море, и спящий берег.

XXVIII. Когда Норемдан возвращался к себе в шатер, он увидел, что кольтанский курган не только закончили, но заполнили до краев и закрыли по всей ширине полубревнами. Вся дружина была на ногах, и рядом шли приготовления к ночной тризне. Верхний помост, однако, не засыпали, и с краю было вынуто два бревна. Сэр Джон узнал, что ждали только тана Эреодульфа; когда он вернет тело своего сына. Несмотря на поздний час, кругом царило оживление, вокруг кургана горели костры и неподалеку пеклись целые туши быков, подаренные Галахардом. К тризне из манора Норемкирх пригнали скот и привезли на подводах белый хлеб.

Погребальный холм с установленным в нем срубом выделялся среди огней черной трапециевидной массой. Верхние венцы, выступавшие из ямы, уже были окружены земляной насыпью и обложены дерном. Свою округлость курган мог получить только на рассвете после тризны, когда воины закроют его вершину землей из своих шлемов. Ива подошел к костру, у которого сидели, кроме Лердина и Кнута, несколько ратников Горана. Они оживленно разговаривали и смеялись. Завидев своего молодого господина, они приветствовали его боевым возгласом клана Кирк и стали перечислять имена тех, кто лежал в кургане из числа воинов Норемдана. Сэр Джон знал многих, кого они называли. Иногда имена не связывались в его сознании с конкретным обликом. В числе убитых оказался Млат — ратник, с которым Ива рубил часовню. Он пожалел о нем: раньше они были дружны.

— Налей мне мёду, Эван, — сказал витязь, поднимая большой серебряный кубок с земли, где он стоял на шерстяном ковре вместе с другой утварью и яствами. — Я хочу помянуть Млата Обрана.

Стремянной наполнил его кубок до краев. Ива выпил до половины и привычным жестом выплеснул остатки в огонь. Потом он, правда, вспомнил, что мама раньше ему говорила, чтобы он никогда так не делал, поскольку это обозначало возлияние богу войны. Он немного посидел со своими людьми и пошел искать костер Горана. Возле леса он заметил большую группу воинов, они возбужденно перекликались. Норемдан понял, что это ратники брата, поскольку еще издалека услышал его громкий и совершенно пьяный голос. Приблизившись, он понял, что Горан настолько пьян, что не сможет с ним разговаривать. Он махнул ему рукой, не присаживаясь, и пошел по линии огней. Рядом с костром Бармальдана сидел Эдилд Волкодав в черной одежде. Лицо его было красным от выпитой браги, но захмелеть он не успел. Бармальдан находился здесь же с полуведерным ковшом сикера в руке. Лицо его было светлым и неподвижным, как камень, он кивнул и пригласил сесть.

— А где Тесло? — поинтересовался сэр Джон.

— Он еще отдыхает, — отозвался Эдилд спокойно, — собирается петь на тризне, и просил меня разбудить его, когда закроют холм.

— Сэр Джон, будь добр, поторопи тана Эреодульфа, — промолвил воевода. — Все ждут только его. Его палатка стоит у ручья за дюнами.

Ива отправился искать шатер тана. Он прошел через песчаные дюны, которые подходили к соснам на юго-восточной стороне стрелки. Шум тризны доносился сюда как бы издалека и заглушался морем. Вдруг он услышал спокойный голос, певший колыбельную. Это было старинное причитание, иногда исполнявшееся в честь павшего в бою несовершеннолетнего воина. Витязь приподнял занавеси во втором отделении палатки и увидел Эреодульфа, склонившегося над богатым ложем. Здесь на ковре среди подушек и рысьих шкур лежало тело Эйрика. Он был одет в необыкновенно красивую, драгоценную броню, которую было принято дарить молодому витязю после первого сражения. Кроме тана в шатре никого не было. Он сидел над телом сына, напевая и расчесывая его густые кудрявые волосы гребнем.

Сэр Джон дождался окончания периода и, приблизившись к тану, с поклоном передал ему просьбу Бармальдана.

— Да, конечно, — ответил Эреодульф сдержанно и поднялся со своего места.

В это время в палатку вошли Эдилд Волкодав, у которого Эйрик служил оруженосцем, и двое старших братьев — Тор и Дисло. Они внесли в шатер носилки, сложенные из копий и мечей и покрытые боевым штандартом клана Мидвин, к которому принадлежал тан.

— Я понесу его сам, — поспешно промолвил Эреодульф и взял на руки тело, при этом голова юноши запрокинулась далеко назад, и одна прядь волос поползла по кольчуге отца, опутывая колючие щитки стального налокотника.

— Мы пронесем его с воинскими почестями, отец, — робко сказал Дисло. — Если он будет лежать у тебя на руках, этим будет затронута его честь воина.

— Хорошо, — покорно сказал тан и стал укладывать Эйрика на воинский штандарт.

Тор стремительным движением отцепил локон брата от отцовских доспехов и оправил на нем одежду. Эдилд каким-то медленным, несвойственным ему жестом положил на грудь мальчика его меч в пурпурных ножнах. Братья подняли носилки, Ива и Эдилд пошли рядом, придерживая их с двух сторон. Эреодульф последовал за ними. Шествие достигло кургана, и воины стали подниматься на вершину по дерновому скату. Квадратная яма была плотно закрыта обтесанными бревнами. Сбоку у самого края оставалось место для Эйрика: здесь настил был вынут и открывался узкий прямоугольный желоб для его по-детски стройного тела. Братья стали опускать Эйрика в курган, придерживая знамя за углы. Эдилд с другом положили сверху стесанные сосновые стволы.

— Как получилось, что он вышел в поле, Беерхольм? — спросил товарища Джон. — Ему же еще нет пятнадцати.

— Я не разрешал, но он проявил своеволие, — глухо ответил Эдилд, — первый раз, — добавил он, низко опуская голову, и стал смотреть в костер.

Сэр Джои, не в силах видеть его горя, пошел к своим. В какой-то момент тризны неожиданно для себя он заснул, упав лбом на колени Лердина. Он проснулся у себя в шатре, видимо, ребята перенесли его сюда еще до окончания тризны. Усердный Мелидар снял со своего господина пунты, лишив его таким образом свободы передвижения. Хотя рыцарь спал не более часа, ему казалось, что он хорошо отдохнул, сон отлетел от него совершенно. Однако зашнуровывать пунты самостоятельно он посчитал слишком непосильным делом. Норемдан вышел в полотняный тамбур своего шатра. Мелидар спокойно спал у входа под попоной. Его дыхание было глубоким и ровным. Иве стало жалко его будить, и он отправился на улицу босиком.

Небо уже оделось предрассветным флёром. Земля с каменистыми выпадами и тощей травой, покрытой инеем, казалась ледяной, как поверхность луны. Сэр Джон направился к ручью, посмотреть, подмерзла ли вода. Прозрачные струи тихонько чавкали под берегом из-под ледяной пленки, тонкой, как крылышки стрекозы. В чистом воздухе, едва слышный из дали редеющих облаков, парил высокий тенор Тесло. Услышав снова эти пленительные звуки, Норемдан вспомнил во всех подробностях события вчерашнего дня, и перед ним с неотразимой настойчивостью опять предстал вопрос, нуждавшийся в разрешении. Точнее, это был не вопрос, а мучительное состояние души. Ива пытался понять, в чем состоит ее мучение и почему оно связано с голосом Тесло. Наконец он осознал, что потрясло его в пении кельта больше всего: ангельский голос, смысл всего его существа, проявлявшийся в голосе — и жизнь, не соответствующая этому внутреннему облику. По глубокому убеждению сэра Джона в голосе человека — особенно поющего — каким-то непостижимым образом выражается вся его сущность. Причем — совсем не та, которую он придумал себе или хотел бы иметь, но нечто таинственное, заложенное милостью Создателя. Та пропасть, которая открывалась между Тесло — певцом гимнов и Тесло из повседневной жизни беспокоила Иву так, словно этот провал проходил через него самого. Но как это могло задевать? В конце концов, может, и разлома никакого не существовало. То, что Тесло был настоящий музыкант и артист, в этом не могло быть сомнения. Он отличался также великим дипломатическим даром: его важнейшим признаком среди рыцарей малой дружины были неизменные выходы сухим из воды в любых ситуациях. Его похождения и жизнь для всех являлись тайной, но по косвенным признакам можно было догадаться о неоднозначности этого опыта и богатстве бытийных впечатлений. Он всегда принимал участие в самых лютых попойках, пропадал ночами в неизвестных местах, водил дружбу с представителями самого странного общества. Один раз сэр Джон видел его играющим в кости с двумя странствующими колдунами, которым было приказано именем короля покинуть пределы Альпи. Чародеи не только не ушли из манора, но некоторое время пользовались убежищем, предоставляемым Тесло непосредственно в замке государя.

Несмотря на любовь к приключениям, Тесло неизменно приходил на ристалище вовремя и, обладая замечательным телесным здоровьем, никогда не попадал под нарекания сэра Кварта. За весь период обучения он не получил ни одного взыскания. В своей службе он был безупречен и пунктуален. Всё его оружие и упряжь, невзирая на отсутствие оруженосца, содержались в блистательном порядке. То же самое касалось его облика и одежды. Во всем чувствовались опрятность, любовь к истинной роскоши. Однако он был далек от аристократизма в кольтанском понимании, потому что пренебрегал некоторыми формами этикета и носил вещи с народной вышивкой и языческими амулетами. Тем не менее, он прекрасно вписывался в придворную обстановку и вся его внешность, если не знать его ближе, казалось, говорила о возвышенности привычек и благородстве. И все-таки сэр Джон не мог представить, что пение Тесло на панихиде было простым проявлением артистизма его натуры. Этого просто не могло быть, потому что не могло быть. «Иногда так бывает, — думал Ива, — что парень всю жизнь прёт против рожна и делает не то, что должен, не то, для чего он создан».

В отношении себя он был уверен: он — человек физического труда, прежде всего, воин, поэтому в его жизни не может быть никаких сложностей. Но как же он тогда так легко научился некоторым основам каллиграфии у короля? Почему он не только смог заниматься тем, что первоначально казалось ему таким же недоступным, как муторное женское рукоделие, но и достичь до странности удовлетворительных результатов? Если он только воин, зачем тогда ему дана такая хорошая память к книжному учению, о чем он тоже узнал совсем недавно, благодаря отцу Дормидонту. Что заставляло любить поэзию, песни?

— «Ну, положим, пение — тоже телесный труд, как и воинское дело», — говорил себе сэр Джон.

— «Если это так, то как ты объяснишь его привлекательность для многих. Не всякого певца с сильным голосом хочется слушать», — отвечал ему внутренний Ива.

— «С чего ты взял, что меня хочется слушать? Я вообще пою редко».

— «Не надо только врать самому себе. Ты сам всё знаешь».

Действительно, сразу как голос сэра Джона стал оформляться, стали появляться поклонники его музыки. Один раз он имел неосторожность спеть одну довольно игривую лэ в присугствии Трувора и Олафа. В результате Олаф повел его в дом своих родителей, просил петь у них за ужином, остаться на ночь и потом еще с утра встать с певчими в капелле во время ранней литургии. Кримхильда тоже любила его слушать, хотя всегда говорила, что он поет нехорошо. При этом он постоянно исполнял и саарские воинские песни, которые она хотела перенять, и даже напевы его няни, посвященные древним богатырям.

— «Ей просто нравился мой голос, в пении не было ничего хорошего — она ведь никогда не хвалила», — заметил про себя сэр Джон.

— «Она могла себе позволить быть не до конца искренней, она ведь женщина, им это положено», — ответил Ива со свойственным ему педантизмом.

Правда, — Кримхильда всегда порицала музыкальные представления сэра Джона, но почему-то всё равно просила его петь снова и снова. Она вообще любила его слушать, даже без музыки. Надо признаться, что он довольно часто устраивал ей показательные сцены ревности, поскольку имел обыкновение ревновать едва ли не к собственной тени. Он высказывал при этом массу нелепостей: описывал ужасные подробности расправы с воображаемыми соперниками, ругал саму Кримхильд на чем свет стоит, и пылал жаждой мести и угрозами, в том числе и в адрес терпеливой и весьма невозмутимой возлюбленной. Она выслушивала его с плохо скрываемым удовольствием и потом говорила: «Покричи, покричи еще, солнышко, я послушаю». Не то, чтобы Норемдан действительно кричал на девушку, просто, когда он приходил в волнение, он начинал повышать голос и все тирады получались слишком громкими. Кримхильда, казалось, наслаждалась самими интонациями сэра Джона. Иногда в разгар его страстных сетований она начинала брать подыгрыш на арфе или имитировала звучание его голоса на струнах. Это обижало ревнивца до глубины души. Он выхватывал из рук своей любимой арфу и, швырнув ее на ковер, говорил: «Так же я поступлю с тобой, когда выброшу тебя в Итну вместе с твоей лирой и предательскими кудрями, которыми ты привязываешь к себе порядочный людей!» Она ловила его за край туники и говорила: «Пойди сюда, порядочный человек, и немного успокойся». Как только она прикасалась к сэру Джону, он сразу замолкал и замирал на месте. «Что же ты замолчал, дорогой, — говорила она, — расскажи мне, что тебя еще беспокоит?» С этими словами она усаживала его рядом с собой и начинала ласкать. Понятно, что после этого бурная сцена прекращалась сама собой.

Положим, это действительно доказывало весьма оригинальный интерес Кримхильд к голосу сэра Джона, но музыкальный вопрос все равно оставался открытым.

— «Никакого противоречия я здесь еще не вижу, — убеждал себя Норемдан, — воин может иногда петь, в том числе и для поднятия боевого духа».

— «Конечно, — соглашался Ива, — но тот, кто может петь, обычно не действует в бою, как мясник. Кровожадный витязь и музыка — это вещи несоединимые. Ты же к своему непробудному разврату последних лет еще добавил образ бессмысленного убийцы».

— «Знаешь, ты меня этим не проймешь, — возмутился сэр Джон, — я с восьми лет учился владению оружием как основному и единственному занятию своей жизни. Я, прежде всего, воин и не могу не убивать. И откуда ты взял, что музыка и ратное призвание несовместимы. Музыка тоже бывает разной».

— «Откуда я это взял? Делай вид, что ты этого не знаешь: об этом говорила мама, когда учила тебя игре на лире. Она сказала, что у всего в жизни, как и у всякого человека, есть предназначение. Музыка бывает разной, но ее предназначение — это утешение души и соединение ее с небом».

— «Пусть так, но при чем здесь я?»

— «Тебе даны дары, которые ты имеешь наглость не замечать. Не бывает певец или рисовальщик одновременно хладнокровным истребителем жизни. Зачем ты убил тех последних восьмерых воинов, которые не хотели с тобой сражаться и сдались бы в плен, если бы ты попросил их об этом?»

— «На это мне нечего ответить, здесь я согласен с тобой. Я жалею, что убил их. Я должен был остановиться, когда закричали: «берегитесь, это — эри», но я не остановился.

— «Живи теперь с этим и продолжай в том же духе. Ты не понимаешь, что у художника внутреннее устройство тоньше, чем у воина, который не может делать ничего подобного. Единственно, чем ты еще можешь подтвердить свою твердолобость, это отрицать, что ты имеешь некоторые дары, помимо здоровья и силы».

Сэр Джон еще раз посмотрел на ручей и на светлеющее небо. Босые ноги занемели так, что перестали чувствовать. Он для повышения их восприимчивости попробовал ледяную корку ступней, помутил ногой воду в ручье и пошел назад в шатер спать.

Если ты думаешь, Колумбан, что он переживал какие-нибудь муки совести, или что ему являлось сорок восемь призраков бурого Драккара ночью, ты заблуждаешься. Он и сейчас, и потом спал также безмятежно и крепко, как в детстве. Раза два ему, правда, приснилась эта битва, где он действует, как победитель, а потом, когда кричат «лааминту, дите — эри», он останавливается и не убивает последних воинов, но уводит их в плен живыми.

Новый день принес черный дым и копоть, потому что после полудня началось погребение ардов через сожжение, как это было у них принято. Сначала снова валили деревья, после чего на взморье почти не осталось сосен. Бревна были сложены в четыре куба, среди которых предполагалось положить всех павших воинов. У ардов полагалось предавать прах сожжению в ладьях, но кораблей было взято не так много, чтобы вместить всех, поскольку часть побежденного войска бежала с поля битвы на стругах. В переломный момент сражения они ушли в море. Существовали опасения, что они вернутся с новыми силами. До этого необходимо было закончить все дела, связанные с погребением. Ардские ладьи высоко ценились кольтанами, поэтому из числа захваченных кораблей решили выделить только один струг для погребения наиболее знатных воинов. Вполне вероятным могло быть желание побежденной стороны выкупить пленных и совершить тризну над прахом убитых. Для этих целей решили пожертвовать еще не менее трех или четырех малых лодок, чтобы сложить в них часть пепла сожженных воинов и передать посольству. Если арды не приедут для переговоров, что было маловероятно, ладьи с пеплом предполагалось положить в курганы. Саарам и диндам вся эта похоронная вежливость казалась излишней. Многие считали, что тела нужно оставить на берегу. У кольтан, однако, не было принято ни глумиться над трупами врагов, ни бросать их непогребенными на поле боя без отпевания. Это проявление милости удивило пленных. Привыкшие к жестокости как норме жизни, арды сначала не понимали смысла совершающихся приготовлений, но когда кольтаны стали переносить тела на погребальный костер, не снимая с них кольчуг и других ценных вещей, они стали просить, чтобы им вернули обувь для участия в этой работе. Их просьба была исполнена по приказу короля.

Норемдан с утра помогал на лесоповале, где он увидел еще целый отряд военнопленных, с которым он раньше не встречался. В отличие от жителей прибрежного дока, эти воины выглядели бодрыми и здоровыми, как в мирное время. Никто не имел даже легкой раны. Они все были в обуви и собственной воинской одежде, но без оружия. Новые арды помогали рубить деревья и выглядели румяными и полными сил. Поскольку сэру Джону объяснили, что это пленники государя, он не решился задавать дальнейших вопросов, хотя при виде подобного вражеского отряда, разгуливающего среди стана на свободе, их возникало много.

Норемдан решил с утра опять сходить в деревню, потому что дым от такого количества погребальных костров вблизи выносить было довольно тяжело. Он рассказывал про бабу Анису своему оруженосцу раньше и в этот раз пригласил его с собой, пообещав, что, возможно, их угостят настоящими щами и молоком и расскажут сказку про Кощея и Марью Моревну. Хвёльви с радостью согласился. Когда рыцарь и его верный оруженосец пришли в Малые Колчаны, было еще довольно рано. Сэр Джон не хотел, чтобы Хвёльви находился в стане во время горения погребальных костров. Четыре столба черного дыма хорошо были видны и из деревни, а запах гари и дымный туман, окутавший лес после полудня, распугал птиц и зверьё на большом расстоянии от северной стрелки.

Молодые люди зашли во владения двух сестер. Они миновали капустное поле и приблизились к дому, когда к ним навстречу с оглушительным лаем выскочил большой саарский волкодав. Подобные собаки жили в замке Атли- Кирк. Сэр Джон был хорошо знаком с их свирепостью. Они представляли собой помесь дикого волка и саарской сторожевой и едва ли не в два раза превосходили лесного зверя размерами и силой. Норемдан поймал пса за пасть и за загривок и приподнял его над землей. Он всегда так поступал с трудно управляемыми или дикими животными, представляющими опасность для других. Хвёльви был так напуган, что спрятался за своего рыцаря и ухватился за его одежду, как за юбку матери. Вскоре он устыдился своего порыва и отпустил плащ сэра Джона, но продолжал прижиматься к нему, пока ужасный пес пытался вырваться из железной хватки витязя.

Ива пошел к дому, волоча волкодава за собой. Ему навстречу выбежала Фёкла с пустым ведром в руках и мечом на поясе.

— Сэр рыцарь, как я рада тебя видеть, — воскликнула она, — отпусти нашего Крутика, он и так напуган свыше силы.

— Напуган, прежде всего, мой оруженосец, почтеннейшая, — сказал сэр Джон строго, и я должен быть уверен, что пес будет вести себя смирно.

— Прости, господин, но сейчас всякого народу много ходит, у нас, кроме него, другой защиты нет. Вон уж он у тебя как обмяк, отпусти уж его, беднягу, а то, как бы он не издох с перепугу.

Ива опустил волкодава на землю, но продолжал держать его за загривок. Крут не сопротивлялся; он прижал уши и хвост и стал жалобно скулить.

— Пусть мой эсквайр сначала пройдет в дом, почтеннейшая, тогда я и отпущу вашего пёсика.

Хвёльви робко вступил на высокое крыльцо.

— А это кто к нам такой пожаловал? — широко улыбаясь, сказала Фёкла и принялась набирать в ведро большие зеленые яблоки, разложенные на сосновых досках у входа. — Али принц какой заморский? Где ж ты взял такое чудо, господин?

Хвёльви, несколько озадаченный тем, что хозяйка не воспринимает его всерьёз, учтиво представился ей, поклонился в пояс по саарскому обычаю и хотел помочь ей собирать яблоки в ведро. Но она, с удивлением рассматривая блистательный костюм Хвёльви, сказала:

— Нет уж, все рученьки замараешь, проходи в дом и садись за стол, а я уж сама как-нибудь справлюсь.

Норемдан, тем временем, отпустил волкодава на свободу. Пёс, поджав хвост, побежал через двор и спрятался в свою каменную будку, стоящую среди гороховых кущей.

— А я уж думала — никак с тобой королевский сын.

— Нет, у государя нет детей, он даже не женат, а Хвёльви служит у меня, хотя его родители очень знатны.

Когда Ива вошел в избу, он сразу увидел бабу Анису, сидящую под образами, и своего оруженосца, почтительно остановившегося у входа. Престарелая сказочница так была удивлена появлением благообразного отрока, облаченного в бархат, расшитый серебром и жемчугом, что не предложила даже гостю сесть.

— Ах ти, батюшки светы, Иваша! Ну, наконец-то мы тебя дождались. А это кто ж с тобой весь в серебре да золоте. Неужто на войну все ваши так ходят?

— Да, многие, благословенная, — ответил сэр Джон, присаживаясь на скамью и приглашая Хвельви последовать его примеру. — Но если ты что-то хочешь спросить, обращайся к нему самому, он всё, что ты хочешь знать, тебе расскажет.

Хвёльви, не дожидаясь ответной реплики, сам вступил в разговор и на довольно правильном саарском языке объяснил, что он еще не рыцарь и не бывал в ратном деле, поэтому ходит в той одежде, к которой привык дома. И что сэр Джон не носит своего придворного платья, потому что в настоящее время не является часто к королю, но ходит на сражения и смотры, а также занимается такой необходимой работой, как заготовка леса для погребальных курганов и костров.

— Вот оно что, — отозвалась баба Аниса, — век живи, век учись.

— Вон, видны уже эти костры, — заметила Фёкла, указывая сквозь открытое окно на черные столбы дыма, которые, как четыре колонны стояли в неподвижном воздухе над лесом.

Баба Аниса перекрестилась с охами и вздохами на черные столбы и опять обратилась к Хвёльви. Видимо, в отличие от Фёклы, она не говорила по- кольтански, и знания юного оруженосца в языках пришлись очень кстати. Сэр Джон не знал прежде об этих его возможностях. Он мысленно сравнил себя с ним и подумал, что никогда не достигнет такой образованности. Главная утонченность Хвёльви состояла в умении вести разговор. Он поддерживал беседу с большим искусством. Не имея возможности строить слишком сложные фразы на чужом для себя языке, он говорил очень просто и понятно для слушательниц. Юноша поблагодарил хозяек за трапезу в прекрасных выражениях, похвалил еду, повел необыкновенно хитроумные расспросы о хозяйстве и настолько очаровал сестер, что они не хотели прерывать с ним разговора.

Сэр Джон тем временем наносил воды в дом, баню и на скотный двор и пришел спросить у Фёклы, готова ли она дать такого же прекрасного творога, как раньше, и не нужно ли еще чего-нибудь сделать по хозяйству. Поскольку в этот момент баба Аниса собралась сказывать свою сказку дальше, витязь не стал уходить из избы, но присел у входа. В этот раз хозяйка решила играть на мадболе сама. Убедившись, что все слушатели в сборе, и Хвёльви удобно устроен на лоскутных подушках в красном углу под образами, она начала сказывать речитатив присказки протяжным голосом, резко ударяя по струнам. После этого последовал короткий змеистый наигрыш и она запела:

Долго коротко ль, они

Жили так. За днями дни,

Словно речка, пробегали

Без забот и без печали.

Но однажды утром рано

Марья говорит Ивану:

«Дорогой, любезный друг

И возлюбленный супруг,

Отправляюсь на войну,

Ты ж останься здесь в дому:

Отдыхай да спи, да ешь,

Охраняй морской рубеж

От несносного паши —

Гордого Кизил-Баши.

В доме ты хозяин полный —

Кораблям в кипучих волнах,

Ратям, думскому приказу —

Всем распоряжайся сразу,

Но в подлестничный чулан

Не заглядывай, Иван», —

Так Моревна провещала,

Сарафан свой надевала,

На сапожках синих в ряд

Звёзды частые горят.

Косы стелятся за нею,

Словно невод извитой,

А в руке, как пламень рдея,

Меч бряцает золотой.

На коня она скакнула,

Косы за пояс заткнула,

На корабль заехав рысью,

В миг отчалила от мыса.

Реет парус вдалеке

На весеннем ветерке.

Пригорюнился Иван,

Обошёл он весь Буян:

Всё в порядке в терему,

И в приказе, и в дому,

В гавани, в тюремной башне,

У дружины бесшабашной.

Скука тут взяла Ивана.

Вдруг он видит, что к Буяну

Войско чёрное плывёт,

Копьями в кольчуги бьет.

Звал царевич Симеона,

И сошли они со склона

Во главе лихой дружины.

Меч Ивана трехаршинный,

Словно зарево, блеснул;

На челнах поднялся гул,

Чёрны стрелы полетели,

Только не достигли цели.

В море богатырь вступал,

Корабли руками брал,

Высыпал матросов в море,

А суда к причалу вскоре

Все поставил в ряд опрятно

И домой ушёл обратно.

Скука вновь взяла Ивана,

Но вновь видит, что к Буяну

Войско красное плывёт,

Копьями в кольчуги бьёт.

Звал царевич Симеона,

Вновь сошли они со склона.

Симеон в трубу трубил,

А Иван скалу разбил

И засыпал флот камнями,

Всех гребцов связал цепями

И отвел их во дворец,

Заперев всех в погребец.

Заскучал Иван опять,

Что тут делать? — Надо ждать,

Не вернётся ли Моревна

Марья, славная царевна.

Симеон сел на дубу,

Смотрит на море в трубу,

А Иван слонялся дома.

Всё ему давно знакомо:

И палаты, и светлицы,

Погреба под половицей,

Только в лестничный чулан

Не заглядывал Иван.

Ждёт-пождёт — Моревны нет,

Только гордый их сосед

Грозный хан Кизил-Баши

Вновь шлёт рать в ночной тиши.

Ночью, прогоняя сон,

Раздаётся перезвон —

То ударил Сеня брат

В государственный набат.

«Выходи, честной народ,

Враг ко острову плывёт».

Вмиг Иванушка вскочил,

Выбегает он, в чём был,

На забрало стен градских.

Сумрак ночи глух и тих,

Но сквозь вешние туманы

Подплывает флот к Буяну.

В лунном свете блещет бронь

Белым сполохом. Огонь

Полыхает на челнах,

Прорезая синий мрак.

Стрелы огненны легки:

С кораблей, как светляки,

Частым сыплются дождём

На сосновый тын и дом.

Вспыхнул заревом пожар,

Но Иван схватил ушат

И огонь водой залил —

Той, что полон был залив.

Обмелело море вдруг,

Сел на мель передний струг,

И другие корабли

Не достигнули земли,

Но ударились кормой

О Буяна брег крутой.

Рать на берег выбегала,

На дружину нападала,

Но дружина не сробела —

Всех пришельцев одолела.

Наконец закончен бой,

И ложится спать герой.

Скука, скука, скукота,

Даже в костях ломота.

Пой же, дудочка, играй,

Из затона вызывай

Чёрно-белых лебедей,

С ними — хмурый чародей.

На болоте Хмура спит,

Мхи дыханьем шевелит.

Проходил болотом кум —

Находил рахат-лукум,

Пробегал Фома-звонарь —

Налетел на хлебный ларь.

Птица Феникс пролетала,

Лебедям поклон прислала:

От ворон и от сорок

Двадцать пять печатных строк:

В каждой строчке узелок

Да на ниточке брелок.

Тары-бары, тарары,

Надоели комары:

Мчат быки за комарами,

Словно волки за овцами.

«Не лови меня, мой друг, —

Волку овен молвил вдруг, —

Позволь сказку рассказать,

Всю шнурочком обвязать,

В бочку быстро засмолить,

В море-окиян пустить».

Небылица выплывала,

Не попорчена нимало,

Только больно солона,

Как капустная копна.

Это — присказка да сказ,

Сказка ж будет сей же час.

Стихло всё вокруг Буяна:

Усмирили, знать, султана.

Из-за моря шлёт привет

Кизил-Баш — лихой сосед,

Просит вежливо о мире —

Так его угомонили.

Раз Иван слонялся дома,

Но знакомы все хоромы:

И палаты, и светлицы,

И подвал под половицей.

Не заглядывал Иван

Лишь в подлестничный чулан.

Слышит как-то из чулана

Скрежетанье то ли жбана,

То ли медной кочерги,

То ль серебряной серьги.

«Знать, в чулане кто-то есть,

Может он захочет есть?» —

И с сочувствием Иван

Посмотрел на тот чулан;

Так решился он войти.

Пук ключей в его горсти,

Подобрал он ключ меж делом,

Дверь открылась, заскрипела.

Что ж он зрит: на цепи медной

Царь Кощей повешен бледный.

Из гранита сложена

Его скользкая спина.

На плечах проросший мох

Затрудняет монстру вздох.

На бровях растут опята,

Ноги — точно два ухвата,

На лиловой бороде —

Дождь с туманом кое-где.

На него взглянул Кощей.

«Принести капустных щей?» —

Говорит Иван с порога,

Осмотрев Кощея строго.

«Дай мне, батенька, воды, —

Тот промолвил, — без еды

Я живу уж триста лет,

Но вода — другой предмет.

Дай, пожалуй, два ведра

Освежиться мне пора».

Выпил два ведра заточник,

Запросил ещё глоточек.

Выпил снова два ведра —

Сразу тридцать три ребра

Проявились на фасаде

Его корпуса. Громаде

Всех кощеевых подвес

Свойствен стал зелёный блеск,

Залоснился, как янтарь,

Его череп. «Государь, —

Гласом молвил громовым

Царь Кощей, пуская дым, —

Силы мне ещё подлей,

Вёдер двух не пожалей».

Вновь принёс Иван воды,

И зажглись, как две звезды,

Вдруг кощеевы зеницы,

Стан ужасный распрямился,

Цепи все разорвались,

Страшный узник прянул ввысь,

Провещав из облаков,

Скинув наземь семь оков:

«Не видать тебе царевны

Марьи доблестной Моревны».

И исчез, как дым в лазури,

В небесах посеяв бурю.

Ветер воздух стал толочь,

Утро обратилось в ночь,

Море рёвом заревело,

Валом чёрным почернело.

Пал в беспамятстве Иван

На узорчатый сафьян.

Вот так горе, вот так лихо!

В терему неразбериха.

Все метутся и кричат,

Словно выводок галчат.

На царевича водой

Брызжет управдом седой.

Симеон страдальца взял,

Быстро на руки поднял,

Положил под образа,

Тут открыл Иван глаза.

«Горе, горе, Симеон,

Наяву ужасный сон:

Завладеет злой Кощей

Бедной Марьюшкой моей.

Собирайся сей же час —

Едем Марью выручать».

Симеон помчался сразу

По Иванову приказу;

Из кладовки доставал

Он пращу, тесак, кинжал,

Два гигантских топора,

Две брони из серебра,

Седла, сбруи, вострый меч,

Луки, стрелы и картечь.

Оседлал тотчас коней,

Вниз сводил до пристаней,

Нагрузил на длинный струг.

Вот Иванушка на юг

Уж плывёт на парусах

Весь во вздохах и слезах.

С корабля сошли на брег,

Во степи лишь белый снег.

Ни привала, ни жилища,

Ни убога пепелища.

В синем инее полынь,

Только речка: динь да динь —

Бьёт в гранит заледенелый,

И пустыни саван белый,

Сколько в даль хватает глаз,

Простирается как раз.

Обратился конь к Ивану:

«Цвет весенний в миг повянул,

Как пронесся здесь Кощей,

Нарушая ход вещей.

Путь ваш, витязи, далёк,

Но идёт не на восток,

А на запад — вдоль потока

Вы пройдёте одиноко.

И в полунощной стране

В диоритовом холме

Вы узрите терем чёрный,

Окружённый мглой тлетворной.

В этом тереме царевна,

Марья, славная Моревна

Навсегда заключена.

Целый день грустит она,

И, молясь всечасно Богу,

Смотрит тихо на дорогу».

Долго ль коротко ль они

Ехали за днями дни.

Скоро сказку рассказать,

Да не скоро дело сдать.

Снег растаял, обмелел,

Въехали в иной удел.

Красно-бурая пустыня

Им открылась за холмом.

Вся земля под солнцем гибнет,

Знойный жар окутал склон.

Злачны травы и муравы,

И лазоревы цветы

Все иссохли, а дубравы

Знойным ветром извиты.

На земле сухой и красной

Только змей порой блеснёт,

Только суховей ужасный

Прах горячий пронесёт.

Долго ль, коротко ль отныне

Едут ночь и едут день.

Через красную пустыню

Въехали в иной предел.

Видят влажные долины,

Слышат гомон лебединый,

Средь чернеющих болот

Переходят речку вброд.

В чёрном ельнике в тумане

Блещет гладь озёр глухих.

Вот присели на поляне

Царский сын и Сеня мних.

«Съел бы что-нибудь охотно;

Много дичи здесь вокруг», —

Молвил голосом голодным

Богатырь, взяв стрел и лук.

Разошлися побратимы.

Симеон пошёл к реке

И, забросивши удило,

Сел на берег вдалеке.

Всколыхнулись бурно воды,

Чёрной рябью гладь пошла,

И раздался из-за брода

Глас волшебного сома:

«Не губи меня, мой витязь,

Я тебе ещё сгожусь.

Постных щей себе сварите,

Смело продолжайте путь».

Удивился этой речи

Простодушный Симеон

И с сомнением ответил:

«Хорошо, почтенный сом,

Хоть и голодно нам с братом,

Но плыви себе, прощай,

Может, встретимся когда-то

С умыслом, иль невзначай».

В чёрном ельнике в тумане

Блещет гладь озёр глухих.

Вновь присели на поляне

Царский сын и Сеня мних.

«Ты послушай, что за диво;

В чащу я едва зашёл,

Вижу — сокол сел на древо,

Лишь прицелился, сокол

Говорит мне: «О, царевич,

Я тебе ещё сгожусь.

Лебеды поешьте с гречей,

С миром продолжайте путь».

«Хоть и голодно нам с братом, —

Отвечал я, — что ж прощай,

Может, встретимся когда-то

С умыслом, иль невзначай».

Делать нечего. С рассветом

Встали витязи от сна.

Едут полем, едут лесом,

Вдруг (откуда ни возьмись) стена

Белокаменна пред ними

Преграждает путь коней.

Грянул палицею длинной

В гневе царский сын по ней.

Тут раздался стон протяжный,

Заворочалась она,

И под толщей кладки влажной

Загудела глубина.

Шевельнулась, содрогнулась.

Над грядой зубчатой вдруг

Показалась шей округлость

И голов змеиных круг.

Хоровод зашевелился,

Молвит сверху голова,

Та, что дымом оперилась

И крупнее всех была:

«Гой вы витязи, младые,

И богатыри честные,

Вы не в добрый час сюда

Прискакали». «Не беда, —

Отвечал Семён, — мы рады

Вас приветствовать. Оградой

Посчитали мы сперва

Ваши белые бока».

Возмутился змей безумно,

Огневатой пеной дунул

И хотел пойти назад

Охранять кощеев град.

«Не уйдешь ты, вражья сила», —

Гаркнул витязь Симеон

И вонзил, что было силы,

Вострый меч в покатый склон

Бока змея-лиходея.

Подоспел Иван, бледнея

И дрожа, как лист, от гнева,

Ядовитый зуб из зева

Он у чудища сорвал

И вонзил его в провал

Глаза, круглого, как блюдо.

Стало лиходею худо:

Отуманенный он лёг

Возле леса на песок.

Славься, славься, Симеон,

Победитель всех времён!

Славься ты, Иван царевич,

Беспримерный богатырь;

Свое имя ты навеки

Ореолом окружил!

Вот в полунощной стране

В диоритовом холме

Видят братья терем чёрный,

Окружённый мглой тлетворной,

В нём же — милую царевну,

Марью славную Моревну.

Она горьки слёзы льет,

Серебром по шёлку шьёт.

«Здравствуй, здравствуй, дорогая,

Ненаглядная моя!

Восхищенью нету края,

Что тебя увидел я!»

«Ах, глазам своим не верю —

Мой Иванушка герой!

Да, пришёл конец Кощею.

Слушай, милый, под горой

Среди леса-перелеска

Дуб безлиственный стоит.

Там на золотых подвесках

Смерть кощеева висит.

В сундуке — кудрявый заяц,

В зайце — утка, в ней — яйцо,

А в яйце размером с палец —

Диоритово кольцо.

В том кольце, хоть не вида,

Смерти нить заключена».

Побежал Иван под гору,

Видит с лесом палисад,

И чернеет на просторе

Дуба мёртвого каскад.

Там на золотых подвесках

Смерть кощеева висит.

Вырвал с корнем дуб царевич,

О скалу сундук разбил.

Заяц выскочил кудрявый

И пустился по полям,

Но знакомый сокол грянул —

Быстро русака поймал.

Утка ринулась из зайца,

В поднебесье поднялась —

Тетиву могучим пальцем

Сеня натянул как раз.

Пронеслась стрела калёна,

Поразила утку в миг,

А яйцо в поток зелёный

Пало с треском сквозь тростник.

Выплывал тут сом волшебный,

Приносил яйцо в зубах.

Вот уже царевич держит

Смерть кощееву в руках.

Покачнулся чёрный терем,

Дух тлетворный отлетел.

Вот богатыри с царевной

Едут в свой родной удел.

Вот они у синя моря

В той заснеженной степи,

Где свой путь в годину горя

Повели богатыри.

Мать Моревна улыбнулась —

Снег растаял, встрепенулась

Вся природная краса.

Запестрели небеса

Облаками парчевыми

И пичугами живыми.

Засмеялась — и садами,

И плодами, и цветами

Приоделась вся земля.

Тут до батюшки царя

Все поехали немедля

В отдалённейшие земли.

Царь их встретил на крыльце

Сам в порфире и венце.

Стали вместе поживать,

Новых внуков поджидать,

И родились у Ивана

Семь богатырей избранных,

А восьмой родилась дочь;

Очи блещут, словно ночь,

Косы стелятся за нею,

Словно невод извитой,

Зорькой ясною алеет

Сарафан её златой.

Я на свадьбе царской внучки

Кренделей поел две кучки,

Выпил пива, выпил квасу,

Всё заел печёным мясом,

Проглотил и толокна,

Запеканки три лотка

Съел, запивши киселём,

Встать зато не смог потом.

До сих пор лежу под лавкой,

Нос закрыв собольей шапкой.

Тут и сказочке конец, А кто слушал молодец.

Когда сказка о Марье Моревне закончилась, Аниса начала другую. Хвёльви слушал, как очарованный. Сэр Джон, однако, хотел сделать побольше по дому, поэтому, когда исполнение сказаний подошло к концу, он снова вышел в сени. Хвёльви продолжал вести с бабой Анисой светскую беседу, и Джон слышал, как оруженосец принялся играть на арфе какую-то лирическую пьесу.

— Что-то ты грустная сегодня, Фёкла, — сказал витязь, прилаживая доску к прорехе в кровле крыльца.

— Голодать будем следующим летом, господин. Не соберем урожая зерна — не расплатимся за покос и сено для коровы. И сами без хлеба будем сидеть, и в замок Тилемонда дать будет нечего, когда его люди за недоимками явятся.

— Что же, у вас нет семян, чтобы посеять озимую пшеницу?

— Семян достаточно, сэр рыцарь, да распахать делянку не на чем. Арды еще до твоего первого прихода хорошего буйвола у нас свели.

— Но плуг-то у вас есть? — поинтересовался сэр Джон с участием. Он очень жалел тех, кому грозило недоедание.

— Понятное дело, — есть. Да только что можно плугом без быка сделать?

— И большая у вас делянка? Если не очень, так распахать бы можно, хоть сегодня.

— Да как же, кормилец? Что-то я в толк не возьму.

— Ты раньше сама за оралом ходила, когда у вас буйвол был?

— Сама, — я к такой работе привычная.

— Ну и сейчас так сделаем. Я плуг могу потянуть, вместо быка, и научу тебя, как запрягать.

— Ты уж совсем чудной, Ива. Пахать что ли на себе ты прикажешь?

— Почему бы нет, — простодушно ответил сердобольный рыцарь, — если вы без этой пашни голодать будете, как не пособить.

— Да тебе не протянуть плуга, через всё поле, ты же, чай, не буйвол, — возразила Фёкла и даже покраснела от нелепостей сэра Джона.

— А спорим, протяну, — в запальчивости воскликнул он.

— А не протянешь, — отозвалась Фёкла, краснея еще больше, — что ты меня в грех вводишь, господин, я уж стара стала, чтобы с тобой, как девчонке какой, пререкаться.

— Ты и не пререкайся. У вас поле величиной с Великую сильфийскую степь что ли?

— Да нет, небольшое, — нехотя ответила хозяйка, отворачиваясь от сэра Джона.

— Пойдем, покажи, где плуг, — нетерпеливо торопил ее рыцарь.

— Ну, уж чудить так до конца, — усмехнулась Фёкла и повела Иву в пустой деревянный скотник, где стояла цистерна с водой для полива, висела конская и бычья упряжь и лежали борона и орало. Настойчивый витязь забрал плуг, ремни и ярмо и отправился в поле.

— И это ты называешь наделом? — воскликнул он пренебрежительно, — это не делянка, а заплатка на алёнкиной пятке, — с этими словами он в упор посмотрел в лицо смущенной хозяйке широко раскрытыми неморгающими глазами. Ива всегда так делал, когда хотел привести в замешательство. Он достиг своей цели, к тому же его последняя фраза на саарском звучала не совсем однозначно.

— И будет тебе, только куролес один с тобой, — отмахнулась от него Фёкла, — вставай под ярмо, господин, раз ты такой упрямый.

Сэр Джон немного изменил расположение ремней и показал, как один должен проходить по груди, а другой через лоб с захватом ярма. Он действовал так уверенно, потому что однажды на празднике урожая в Атли тан Эгехарт выпил лишнего и пошел состязаться с деревенскими богатырями на предмет того, кто дальше протащил плуг в упряжке. Ива тоже тогда был с отцом на празднике и составлял главную группу поддержки. В результате тан был признан самым мощным мужиком в околотке.

Хозяйка с усмешкой исполнила все указания сэра Джона, запрягла его в плуг и глубоко вонзила в землю лемех.

— Ну, пошел, — крикнула она. Богатырь повел орало по полю до самой ограды, не останавливаясь. Фёкла была так изумлена, что перестала разговаривать. Они прошли также второй ряд, когда Ива повернул на третий, он стал подбадривать хозяйку:

— Глубже забирай, что нажимать перестала?

— Притомилась я, господин, дай отдохнуть немножко.

Рыцарь послушно остановился, давая пахарю отдышаться. Так они довольно быстро распахали всю делянку. Когда плуг пошел по последнему краю, в саду показалась баба Аниса, опирающаяся на руку Хвёльви.

— Батюшки светы! Феклуня, что же ты творишь, кровиночка? Никак уж гостя и пахать подрядила?

— Сам вызвался, Анисьюшка, — ответила младшая сестра, вытирая со лба пот. — Вот, принимай работу.

Сэр Джон довел орало до ограды и остановился.

— Дай я уж сама распрягу тебя, Иваша, — заторопилась баба Аниса, — ох, уж эта Фёкла, лютая баба, что же ты такой безотказный? Надо было ейныя вси причуды по боку пустить. Слыханное ли дело? На сыновьях боярских пахать вздумала! Вот я тебя! — Погрозила старушка сестре. Фёкла не ответила и принялась разбирать упряжь. Баба Аниса почти повисла на ярме, надетом на шею рыцаря, пытаясь освободить его.

— Да я сам, матушка, не волнуйся, — сказал сэр Джон, снимая с себя ярмо вместе с бабкой Анисой.

— Ох, лихо мое! — продолжала причитать старушка, — позорище какое на мою седую голову! Под старость да пахать на боярских детях! Феклуня, как тебе только не жалко! Видит, что дитя покладистое, безотказное и всё туда же — распаши ей, значит, всё поле! Грех-то какой, батюшки светы, святые угодники! Вон как он глядит, детинушка, — что наша коровка Воскресюха: глазоньки — прямо, как у нея сердечной — с поволокою.

— Да полно, бабуля, — засмеялся Ива, — тебя послушаешь, так и жить не захочется. Сам я вызвался помочь. Что здесь такого? Скажи, Хвёльви, разве есть что-то странное в том, если я помог по хозяйству к тому же в расчете на творог и сметану?

— Конечно, нет, — серьезно ответил Хвёльви, вполне оценив весь комизм происходящего, — не извольте беспокоиться, матушка, рыцари довольно часто пашут в поле, если у них появляется возможность осуществить это дело при дамах для их пользы и благополучия.

— Как завернул, — покачала головой Аниса и поковыляла вслед за витязями, — прямо, словно из книжки прочел!

— Ну, всё, мамоньки, нам пора, — сказал Ива ласково, — спасибо за сказки и за угощение, надеюсь, что творога мы тоже заработали.

— Да уж так заработали, что век нам с сестринькой в долгу оставаться, — промолвила Фёкла и вынесла рыцарю кадушку с творогом и кувшин сметаны. Витязи попрощались с хозяйками и направились домой, напевая присказку из Марьи Моревны в два голоса на весь бор:

Тары-бары, тарары,

Надоели комары:

Мчат быки за комарами,

Словно волки за овцами.

Быстро сказочку сказать,

Да не скоро дело сдать…

XXIX. После этих событий было еще одно сражение в устье Верхнего Ирта. Все завершилось устройством одного кольтанского кургана поменьше первого и наполнением двух больших ардских стругов пеплом и кольчужной окалиной, которые были оставлены в хлебном сарае возле мельницы. В этой битве за сэром Джоном увязались братья Змиевичи, хотя по воинскому уставу кольтан они должны были сидеть в стане как несовершеннолетние. Джон, предвкушая нахлобучку от Бармальдана, пытался их вернуть угрожающим знаками, которые ему приходилось делать среди общей ратной свалки. Братья, однако, не послушались и продолжали охранять сэра Джона в сражении, ловко орудуя дубинками, потому что из них никто, кроме Ати не имел права носить боевой меч. Наконец, их заметил Бармальдан и, несмотря, на ожесточенность схватки, пробрался к ним и выволок их с поля боя за шиворот, а потом запер в пустом амбаре. Сэр Джон не был серьезно ранен, как и в предыдущих сшибках, и под конец вынес из сражения Эдвина-оруженосца, вывихнувшего ногу и лежавшего под горой щитов и трупов. Эдвин не надеялся уже жить, поэтому, когда он оказался в объятиях Норемдана, он стал плакать и этим совершенно расстроил своего спасителя, который хотел сначала положить приятеля на траву в безопасном месте и вернуться в поле, но потом был вынужден остановиться и выслушать все его излияния. Эдвин изъявил желание обменяться крестами и быть побратимом своего избавителя. Хотя Джону было жаль расстаться с крестом, который дала ему мать незадолго до отъезда, он согласился поменять свой узорный серебряный энколпион с кожаным шнурком на гладкий золотой крест Эдвина на толстой золотой цепи. Во время сражения Джон еще заметил Хвёльви, стоящего с арбалетом в линии стрелков. Это тоже было грубым нарушением устава, но в бою рыцарю было не до этого. Он только подумал: «Вот паршивец, найду когда-нибудь на него управу».

После сражения ему пришлось выслушать довольно нелицеприятную отчитку от Бармальдана с участием всех тех выражений, ради которых тан перешел на кольтанский и которые Джон поклялся королю не вспоминать даже во сне. Потом он сходил в ставку Эремхейда — к ней были приписаны братья Змиевичи — и застал лорда среди бурной сцены. Граф сначала тряс Ати за грудки, осыпая невероятной бранью, потом его жертвой пал Медли-Хью. Когда он дошел до Ай-Патрика, юноша закрылся от него ладошкой и сказал:

— Отпустите нас, милорд, мы хотели бы еще пожить хотя бы немного.

Эремхейда это то ли тронуло, то ли рассмешило. Он оставил ребят, но продолжал грубо ругаться, словно выговаривая свою собственную затаенную боль. Потом он прокричал, обращаясь к Патрику:

— Я и пекусь, чтобы вы пожили «хотя бы еще немного». — Последние слова он произнес тонким голосом, имитируя жалобные интонации младшего брата.

— Какие все-таки мерзавцы, Норемдан, — сказал он, заметив Джона и Хвёльви, — убил бы гаденышей, да неохота связываться. Еще раз увижу кого-нибудь в поле,… не знаю что сделаю!

— Здесь для вас, милорд, есть еще один нарушитель, — неожиданно сказал Джон, подталкивая к Эремхейду своего опешившего оруженосца, — я подумываю, не перевести ли его вам в отряд.

— А ну, подавай-ка его сюда, — воскликнул Эремхейд, уже шутя. Он сделал устрашающий вид и, подхватив своими огромными костлявыми руками Хвёльви, сунул себе под мышку. С высоты его роста маленький эсквайр смотрелся, как вымпел, спущенный из донжона.

— Не отдавайте меня, сэр Джон, — в отчаянии взывал юноша к своему рыцарю, — я больше не нарушу ни одного постановления!

— Надо было раньше думать, — сурово ответил Норемдан, — а теперь ты будешь служить у его светлости водоносом. О воинском звании можешь забыть.

— О нет, прошу вас, сэр, простите меня. Я буду всегда в точности исполнять все ваши приказания!

— Неужели твой молокосос посмел выйти в поле? — спросил лорд Эремхейд, поставив мальчика на землю и как бы больше его не замечая.

— Нет, до этого не дошло, но я видел его в линии стрелков.

— Вот паразит! Пойдем ко мне, выпьем. У меня есть оленина и белый хлеб, — сказал Эремхейд беззаботно, — не думаю, что будет еще одно сражение — два к десяти — скорее всего, придется ждать переговоров на этом прогорклом берегу. Я вижу, ты не ранен — тебе везет, как всегда. Меня тоже Бог миловал … Иди, иди к своему покровителю, сопливец, — проговорил он Хвёльви, не глядя на него и приглашая Норемдан в свой шатер. Джон согласился и пропьянствовал с Эремхейдом до вечера.

Постепенно жизнь в лагере приняла размеренный характер. Часть войска была отправлена в Альпи вслед за королем. Передовые дружины остались стоять у Верхнего Ирта, ожидая посольства. Стан значительно уменьшился, и Горан приходил узнавать у брата, желает ли он оставить для услуг всех отроков или кого-нибудь одного. Сэр Джон, изрядно наскучивший порядками, которые вытекали из пребывания домочадцев в шатре, объявил Горану, что отпускает всех и будет жить, как и раньше, с одним оруженосцем. Видя, что Лердин и Кнут не хотят его покидать, он сказал им весело:

— Ничего, ребята, еще увидимся. Сможете зато напиваться хоть каждый день.

— Это, конечно, здорово, господин, — ответил Кнут, — но нам будет не хватать историй про нечестивого Мортаблюмуса и доблестного Александра, к которым мы так привыкли вместо выпивки.

— Да, — подтвердил Лердин, — хорошо было. «Как посмел ты, нечестивый Мортаблюмус, осквернить рощу феи Метидемельды своим гнуснозлопыхательным присутствием»… Ничего подобного мы больше не услышим.

Джон был удивлен этим проявлением интеллигентных чувств.

— Может быть, когда-нибудь еще почитаем, — сказал он оптимистично, стараясь скрыть, что тронут. — Поедете в Альпи, наверное, там опять встретимся.

Отроки стали подходить по очереди прощаться и целовали руку сэра Джона. Под конец подошел сэр Эван. Они обнялись, и старый стремянной сказал:

— После войны, приезжай домой, Ива. Отец уже давно тебя заждался, и гнев его прошел еще три года назад.

— Да, я постараюсь приехать, как только будет возможность, — пообещал рыцарь и они расстались.

Джон мечтал отдохнуть от сутолоки, которая царила у него в шатре при обилии слуг, но его надежды оправдали не сразу. Как только его гениты были отправлены Гораном в Альпи, у палатки появились Эдилд и Тесло с увесистым бочонком браги. Исходя из размеров бочонка, Джон пришел к заключению, что Хвёльви следует идти к сэру Медемонду и не возвращаться до утра. После случая с Эремхейдом, он уже внутренне готовился к обидам и капризам со стороны оруженосца, однако, этого не произошло к немалому облегчению Норемдана. Хвёльви ходил тише воды, ниже травы и старался предупреждать все его желания. Однажды утром он сказал:

— Вы всё еще гневаетесь на меня сэр?

— Конечно, нет. Помилуй, с чего ты взял?

— Вы больше не учите меня владеть оружием. Это потому, что я нарушил воинский устав?

— Нет, милый. Тебе, само собой, не следовало вставать во время битвы со стрелками. Это возможно для воина только с четырнадцати лет, но я надеюсь, что ты больше не повторишь подобного своеволия. Мы начнем занятия, как только братьев выпустят из-под ареста.

— А они под арестом? — с трепетом спросил Хвёльви.

— А как ты думал? Сидят в амбаре на хлебе и воде. И твое место — среди них, так мне кажется.

Хвёльви заметно приуныл при этом известии.

— Ну, ничего, не огорчайся, — ободрил его рыцарь, — сражений, скорее всего, больше не будет, мы вернемся домой и заживем по-старому. Ты будешь заниматься с сэром Квартом, и со временем тебя посвятят в рыцари. Тогда тебе уже не придется давать каждому отчет в своих поступках. Ты женишься на своей даме сердца и уедешь в Эмильву к своему батюшке.

— А как же вы, сэр?

— Ну, я к тому времени уже буду староват. Наверное, останусь в Альпи и буду служить в гарнизоне и по временам вспоминать за кружкой старого эля, как мы вместе ходили в поход и каким ты был, в сущности, покладистым оруженосцем.

— Вы очень добры, сэр Джон, — с чувством сказал мальчик.

— А я всегда тебе об этом говорил, и рад, что моя мысль наконец-то нашла себе поддержку в твоем сознании.

В тот вечер, когда Эдилд со своим кельтским приятелем пришли в гости, Хвёльви очень легко удалось отправить к сэру Медемонду. Он удалился без единого противоречия и не возвращался до полудня следующего дня.

Несмотря на предполагаемое увеселение, Эдилд был в глубоком трауре по своему оруженосцу. Он выглядел, как обычно, но шутил меньше. Сэр Медемонд хотел подарить ему одного своего раба, чтобы тот исполнял обязанности ратного слуги при Эдилде, но рыцарь отказался.

— Мой друг Тесло обходится без эсквайра уже три года, чем я хуже него?

— Если ты сам не хочешь принять подарка, — настаивал Медемонд, — спроси у своего приятеля, не захочет ли он взять моего отрока. Вы живете вместе, и парень мог бы прислуживать вам обоим.

Эдилд рассказал кельту о предложении воеводы. Тот, к некоторому удивлению своего товарища, охотно согласился.

— Я не брал оруженосца, — объяснил Тесло, — чтобы не иметь перед ним никаких обязанностей, а купить хорошего невольника мне было не по средствам. Если ты уверен, что Медемонд хочет отдать именно рыжего Дрого, я не только его с радостью возьму, но даже готов заплатить тебе половину его стоимости, чтобы считать его своим.

Эдилд, конечно, не взял с кельта денег, и Дрого стал жить в их шатре и исполнять свои обязанности с большим знанием дела. Поначалу он тосковал по сэру Медемонду и его детскому обществу, но потом смирился со своей участью, хотя Тесло оказался не в пример более ядовитым хозяином, чем миролюбивый воевода.

Когда друзья стали пировать в палатке сэра Джона, к ним присоединился Эдвин — королевский оруженосец. Норемдан недоумевал, почему он не уехал вместе с государем. Тот признался, что провинился перед королем, и Эдан не взял его с собой, но приказал остаться при отряде Бармальдана. Несмотря на всю свою ревность к Эдвину, Джон очень жалел его. Он не посмел расспрашивать его, считая это невежливым, сам налил ему эля и был с ним любезен так, как бывало встарь до его назначения к королю. В любом случае, Норемдан чувствовал, что был несправедлив к нему. Он и раньше обвинял себя за свою глупую ревность. «В конце концов, это довольно низкое чувство, — думал он, поглядывая на своего печального побратима, который, однако, широко улыбался, тронутый вниманием сэра Джона, — ревность — та же зависть. Разве быть завистливым красиво?»

Разговор вскоре обратился к последним событиям.

— Почему государь не вылечил весь лазарет, раз ему так легко даются исцеления? — спросил Норемдан.

— Да, ты не можешь этого понимать, — ответил Эдвин, — ты ведь недавно живешь в Альпи. Изволь, я попытаюсь объяснить. Далекий предок нашего государя ездил в Палестину, когда там проповедовал Господь Иисус Христос, и попросил у него чудесных даров для всех своих потомков. Почему он получил просимое, не могу сказать — не знаю этого, но с тех пор у некоторых конунгов из их рода являются чудесные дары: не у всех одинаковые и не равной силы.

Государь не каждый раз может врачевать и это дается не всегда так уж легко. Об этом тоже не стану распространяться, поскольку мне почти ничего не известно об этом. Знаю только, что человек, исцеленный королем, потом не может его покинуть. Возможно, исцеление от легких ран и не приносит этой зависимости, но тот, кого государь избавляет от смерти, привязывается к нему всем своим существом, потому что Эдан как бы отдает часть самого себя этому человеку. Исцеленный начинает чувствовать такое сильное родство с ним, что если не будет его видеть, изнеможет от тоски.

Я знал одного рыцаря, возвращенного Эданом после битвы с того света. Он боялся досаждать королю и после выздоровления уехал в свое поместье. Его предупреждали о последствиях лечения, но он твердо решил держаться своего намерения. Когда я однажды посетил сэра Авда в его замке — он приходится мне дальним родственником — я мог воочию убедиться в его страданиях. Он всегда обладал непреклонной волей и большой твердостью характера, но, поверь мне, вся жизнь для него без Эдана утратила всякий смысл. Его ничто не радовало, и даже, когда он казался веселым и довольным в семье среди своих детей, было понятно, что ему чего-то недостает.

— Да, пожалуй, это отрицательная сторона чудесного исцеления, — заметил Джон. — Но ведь король лечит всех, кто просит его об этом. Почему же у нас больница наполнена ранеными, которых не надо вызволять с того света. Не думаю, что они чувствовали бы к государю мистическую привязанность, если бы он немного облегчил им жизнь после легких ранений.

— Не все хотят этого. Не знаю, как принято у саар, но у кольтан есть древняя традиция отношения к исцелениям: не принято желать выздоровления во что бы то ни стало. Тут тоже нужна некоторая смекалка. Один барон короля, умирая от тяжелых ран, попросил Эдана его вылечить, что и было исполнено. Вскоре пришли викинги забрать знатных мертвецов. Среди них были и люди эрла, явившиеся за его шестью братьями, убитыми исцеленным бароном. Когда они увидели, что барон жив, они пришли в неописуемую ярость, и через некоторое время нашли возможность умертвить его вместе с некоторыми его родичами, последовав обычаю кровной мести. И потом, по-моему, у некоторых людей болезнь — их единственное оправдание перед Богом при никудышной жизни.

Норемдан сразу представил себя больным стариком. А потом будто он говорит в нужный момент в качестве оправдания: «Господи, я, конечно, всегда был великим пьяницей и лентяем, но в болезни проявил терпение и благодарность тем, кто за мной ухаживал — прости меня!»

— Но у легко раненого воина не может быть таких перспектив, — возразил он Эдвину вслух, — неужели среди них есть те, кто предпочитает переносить боль, вместо того, чтобы избавиться от нее?

— Ты меня удивляешь, Джон. Тебе как воину, положившему на месте сорок восемь человек, это должно быть понятно. Если на душе отяготела пролитая кровь, некоторое облегчение приносят собственные страдания или помощь другим в тех же скорбных обстоятельствах. Почему ты думаешь, отец Дормидонт всегда находится при лазарете? Когда он еще был рыцарем, он много убивал и теперь находит утешение в служении раненым.

— Для меня это новость, — признался Джон. — Воин не может не убивать. Не думаю, что Бог спросит с ратника так же, как с разбойника на большой дороге. Рыцарь своей доблестью служит другим, избавляет от смерти своих соплеменников. Он не может нести за это ответственность человека, убивающего по собственной воле.

— Всё это так. Но убийство все-таки слишком противоестественное дело, чтобы проходить бесследно. Библейскому царю Давиду не было дано построить храм именно потому, что на нем отяготела кровь, пролитая на войне. Тесло, интересно знать твое мнение, — внезапно обратился Эдвин к кельту, — я слышал, что твой отец принадлежит к одному из самых могущественных кланов языческих жрецов. Как принято у вас смотреть на всё это.

— Да, мой отец — из друидов, — уклончиво ответил Тесло и окинул присутствующих убегающим взглядом.

Сэр Джон не любил в нем этот взгляд — неопределенный и быстрый, как исчезающая в щели ящерица. Когда он так пробегал глазами, он напоминал леди Эстель.

— У кельтов другой подход, — медленно потянул Тесло. — Если человек чувствует, что недостоин исцеления из-за своих грехов, он всё равно требует его у богов, но приносит большие жертвы: золото, пшеницу и несколько красивых козлов для заклания.

— Вот, видишь, Джон, эти мысли о воздаянии за вину есть у всех, независимо от веры. Я удивляюсь, что ты до сих пор не был у исповеди и не взял епитимью.

(«Что за епитимья»?) Норемдану не нравилась эта назидательность побратима — она часто у него пробивалась и раздражала. Он вообще-то редко высказывался, как сейчас, но его разговорчивость можно было отнести к действию выпитого эля. Когда он хмелел, его всегда тянуло на церковные темы. Джон терпел наставления только от вышестоящих, и то — пришел к этому недавно. От равных — никогда. В этот раз он все-таки смолчал, поскольку Эдвин был теперь его названным братом и явно высказал настроение, установившееся в войске. Норемдан не мог не заметить этих перемен.

Для начала, когда он зашел к Бармальдану по одному поручению, он заметил, что ведро с сикером бесследно исчезло, и что в палатке воеводы водворился барон Довмонт с Псалтирью. Тан по обыкновению сидел на своем складном стуле среди впечатляющей пустоты помещения, а Довмонт читал вслух псалмы за аналоем. Сколько времени они провели таким образом, было не известно, но впоследствии барона постоянно видели в ставке Бармальдана. Тан встал со своего места при появлении сэра Джона и стал приносить ему свои извинения за ругательную нахлобучку, устроенную после второго сражения. Джон был крайне изумлен таким поворотом дела. Тан же, напротив, не усматривал в происходящем ничего странного. Он попросил прощения в сильных и смиренных выражениях, после чего устроился на своем месте, как ни в чем не бывало. Когда они прощались, Джону показалось, что он видит у воеводы край настоящей власяницы, показавшейся в разрезе ворота туники.

Походная церковь в эти дни была переполнена, к исповеди было не прорваться, некоторые воины перестали есть мясо — в общем, в стане воцарилась покаянная атмосфера, как в Альпи во время Великого Поста. У некоторых, правда, наблюдалась обратная склонность. Эремхейд, например, пировал со своими баронами уже третьи сутки, и Джон как-то застал среди них братьев Змиевичей, выпущенных их сарая специально для участия в пьянке. Норемдан подумал, что формально сидеть в подобной компании мог только Ати-Артур, поэтому он сделал попытку увести с собой хотя бы Медли-Хью и Ай-Патрика. Эремхейд воспротивился этим воспитательным намерениям Джона и сказал, что все трое еще под арестом и из-за стола они могут пойти только в свой амбар, а из амбара — за стол. Норемдан, однако, настоял на своем, объявил, что, сидя неподвижно, братья теряют форму, и пообещал, что вернет их на место заключения после занятий военным делом. Сначала он отвел пошатывающихся юношей в свою палатку и хорошенько накормил, поскольку те уже несколько дней по приказу жестокого Эремхейда находились на крайне скудном пайке. Еды им не предложили и во время пира, как заметил сэр Джон, но только выпивку. Всё это вполне отвечало стилю поведения графа Норского, поэтому рыцаря это нисколько не удивило. Когда они немного пришли в себя, он велел им повторить уже известные приемы по технике двуручного меча и через некоторое время снова запер их в амбаре, представив насмешливому Эремхейду отчет об окончании урока.

В настоящее время гости сэра Джона отнеслись к бочонку эля не одинаково. Эдвин не пил почти совсем, Беерхольм — меньше обычного, Тесло — как всегда, а Джон не стал пить больше, чем ему хотелось, в отличие от тех случаев, когда к излишеству побуждало настроение застольного общества.

— А как же государь? Он тоже воин и бывает в сражении, — спросил Норемдан, желая, чтобы собеседник рассказал что-нибудь о короле.

— Он никогда не убивал, — ответил его побратим.

— Но как это возможно? — недоверчиво вступил Беерхольм. — Я видел короля в последний раз в поле в такой свалке, что не поверю тебе. Я заметил, какие удары он наносил. Не думаю, что после этого все, кто набрасывался на него, уцелели.

— Значит, ты тоже не всё знаешь про государя. Пока Эдан держит меч в правой руке, он не может принести настоящего вреда. Противники действительно принимают от него раны и иногда довольно тяжелые, но врачебный свойства десницы короля так сильны, что все поверженные враги через несколько часов не только совершенно оправляются, но получают исцеление от своих болезней, если имели их до сражения.

Я один раз разговаривал с пленником короля из числа викингов — это было в прошлогоднем походе — он получил от короля проникающее ранение. Представь его удивление, когда через восемь часов рана исчезла, словно ее и не было. Кроме того, у него прошли и не повторялись страшные головные боли, которыми он страдал до сражения. Варяжские знахари говорили ему, что у него в голове опухоль, которая видна в глазницу, и что он умрет от нее через полгода. Он жив по сей день, служит теперь в гарнизоне Альпи, прекрасно видит пораженным глазом, который изменил цвет с потухшего на здоровый, и не чувствует никаких болей в черепе.

— Удивительно, — воскликнул Эдилд. — Никогда не думал, что такое возможно.

— Возможно, и еще как. Вы видели, сколько у него пленных в этом походе?

Сэр Джон сразу вспомнил арданских румяных бодрячков, разгуливающих у королевской палатки.

— Эти пленники были ранены государем в бою лично, — продолжал Эдвин. — До окончания битвы все они были перенесены к его шатру и положены в особом месте. Потом они выздоровели и помогали строить погребальные костры, как я видел.

— Почему они не связаны? — поинтересовался Тесло. — Пленники Медемонда, например, сидят взаперти и без сапог.

— Тех, кого пленил король, связывать не нужно. Они и так не захотят покинуть его: тот, кто встречался с его десницей в бою, просто так не уходит.

Рыцари еще обсудили пленников сэра Медемонда и его подходы к битве. Все сошлись на том, что диндский воевода — слишком искусный и опытный воин, чтобы убивать без особой надобности. По-видимому, подобная надобность у него никогда не возникала: он сначала переминал толпы народа своим дубовым щитом, а потом его отроки собирали за ним богатый урожай пленников. Медемонд традиционно выходил в поле с большим отрядом помощников, которые не всегда участвовали в битве, но имели при нем свои обязанности, вооруженные носилками и веревками. Эта тактика открывала богатые источники обеспечения хозяйства воеводы рабами. Не выкупленные родичами воины часто сопровождали потом богатыря в походах; топили для него и его соседей бесконечные бани, готовили еду на половину лагеря и ухаживали за бесчисленными внуками воеводы, которых ему подбрасывали то сыновья, то племянники.

Тесло рассказал со смехом, как в прошлом году перед весенним варяжским походом к сэру Медемонду явились одновременно его старший сын Дунстан, племянник Амальдальм и младший брат со своими детьми. Все они должны были воевать на разных участках побережья. Причем Дунстан хотел всучить отцу своего семилетнего крепыша, который всем своим видом напоминал самого сэра Медемонда.

— Я беру себе в ставку молодежь только после восьми лет, — увещевал Дунстана отец.

— Ну, батя, пожалуйста, — умолял юный богатырь. — С тобой ему будет лучше, чем со мной, и ты идешь в более спокойную область: может быть, там и сражений не будет.

— Оставь его с матерью, Дунстан, он еще маленький.

— Ни за что на свете! Она плохо на него действует. Еще год зловредных влияний, и парень будет потерян для общества.

Между тем тот, о котором шла речь, неподвижно сидел у луки седла на коне своего отца, как куль с мукой, и спокойно переводил взгляд больших голубых глаз с отца на деда и наоборот. Наконец Медемонд согласился взять маленького толстяка с собой.

В день выступления к коню воеводы подскочила мамка голубоглазого увальня и с рыданиями стала требовать у Медемонда своего малолетку. Воевода снял бесстрастного внука со своего седла и передал матери. Не прошло и двух часов, как на большой дороге послышался отчаянный скок тяжеловоза, пущенного в аллюр, и на горизонте показался Дунстан, догонявший войско. Он на ходу вручил Медемонду своего сына, который по прежнему не проявлял никаких эмоций, но только поводил голубыми глазами, и скрылся в облаке пыли.

— Тогда с сэром Медемондом отправились в поход шесть детей и корова, — закончил свой рассказ Тесло.

Друзья выпили еще, и разговор перекинулся на посольство ардов, ожидаемое на днях. Тесло утверждал, что они привезут богатый выкуп за пленных и должны будут заплатить еще дань за два года просрочки, чтобы получить право совершить тризну над прахом своих воинов. Арды действительно были данниками Ибернии, но почти всегда нарушали договоры и платили изредка.

Спустя несколько дней, арды явились с выкупом за пленных. Поскольку переговоры вел Галахард, сэр Джон присутствовал при этом.

XXX. Сначала вдали показался черный корабль. Кольтаны сразу выстроили на берегу лучников. По всей линии были устроены костры, чтобы в случае враждебных намерений, поджечь корабль стрелами. Арды не стали подходить близко к берегу, но выбросили зеленый флаг — посольский знак. На воду была спущена небольшая лодка, в которой находилось не более восьми человек. Когда она подошла ближе, сэр Джон узнал среди гребцов Илисборна, но сделал вид, что они незнакомы. На берег выскочили два молодых витязя и перенесли на руках на берег тщедушного седого старца, обернутого с ног до головы черной парчой, словно блестящим коконом. За ним последовало трое знатных вельмож. Гребцы продолжали нести старца на руках через гальку, направляясь к Галахарду и Эремхейду, дожидавшимся их на краю лесного берега со своей свитой. Рыцари отошли от черты прибоя на семь шагов и бросили свои мечи на камни. Когда посольство приблизилось, старец произнес свое приветствие по-кольтански. Витязи поставили посла на ноги. Эремхейд ответил на приветствие на ардском языке, жестко выговаривая шипящие звуки:

— Конунг Саарны Галахард рад приветствовать герцога Аршвальда на земле их общих предков.

Послов провели в большой шатер, заимствованный из арсенала больницы. Полотняные стенки палатки были украшены еловыми венками. Герцог со своей свитой устроился за столом напротив Галахарда, и переговоры о дани и выкупах начались. Галахард говорил через переводчика, в роли которого выступал граф Норский. Насколько мог понимать Джон, он переводил слова конунга по- своему, исключая все ругательные и простонародные выражения, которыми изобиловала речь Галахарда, несмотря на возраст и статус посла. Он, видимо, не мог побороть своего озлобления за раны старшего сына, не погибшего только, благодаря королю, и был чрезвычайно груб. Сэру Джону по наводке Эремхейда было приказано записать основные требования кольтанской стороны и все ответы посла. В результате он занес в большой пергамент сложный расчет дани за три года, предлагаемый серебром, соболем и рабами. По требованию Галахарда всю сумму следовало выплатить в сплошных золотых гривнах и соболями, на что посол ответил неопределенно. Потом обсудили величину среднего выкупа за каждого живого ардского рыцаря или княжеского сына. Далее, когда Аршвальд узнал, что над всеми воинами было совершено христианское отпевание и все удостоились погребального костра он повернулся к витязям своей свиты и что-то стал обсуждать с ними взволнованным голосом.

— Соглашается выплатить дань золотом, — пояснил Эремхейд присутствующим по-кольтански.

Далее герцог повел речь о совершении тризны на саарской земле. Галахард упомянул о трех малых кораблях с пеплом и о лодке, в которой был положен прах и оружие знатнейших воинов. Эта лодка стояла во внутреннем отделении палатки, куда послов провели по их просьбе. По периметру борта поверх пепла были положены шлемы погибших витязей, в центральной части лежали драгоценные мечи. Осмотрев оружие, герцог снова обратился к своему окружению. Сэр Джон понял, что он говорит: «Здесь нет ни моего сына, ни внука». Голос его дрожал. Между тем, один из знатных рыцарей его свиты приблизился к лодке и взял в руки высокий шишак, покрытый по ободу серебряной чернью с золотом. Он приложился к иконе Богоматери, изображенной на венце в лобовой части, и положил шлем на место, ничего не говоря. Один из рыцарей сказал от имени герцога, что они хотели бы посмотреть пленных. Герцог был так взволнован, что стал опираться на руку одного из витязей и не мог вымолвить ни слова. Кольтанская сторона была к этому готова. В палатку переговоров сначала ввели несколько знатных пленников короля, а потом четверых наиболее видных воинов, захваченных Медемондом. Было видно, что арды из свиты узнали своих родственников, но никто не выражал своих чувств, как, впрочем, и пленные. Под конец Бармальдан ввел двух рыцарей. Один — грузный со слипшимися черными волосами — был легко ранен в руку. Рядом с ним шел безбородый юноша в драгоценной кольчуге, который старался подставить свое плечо старшему, чтобы тот мог опереться. Когда герцог увидел их, он покачнулся и едва не упал, поддерживаемый с двух сторон своими вассалами. Юноша проявил признаки волнения, старший воин не изменился в лице.

— Сколько вы хотите за этих пленных? — спросил от имени герцога витязь, прикладывавшийся к шлему. Галахард назвал какую-то запредельную сумму, пригодную, по мнению Джона, для выкупа половины войска. Бармальдан, которому принадлежали высокие пленники, стал делать зятю знаки, что хочет за них в четыре раза меньше. «Уймись, Барди, — сказал конунг по-саарски шепотом, — должен же ты хоть чем-то возместить свои военные расходы. Тебе еще не надоело быть нищим предводителем отчаянных оборванцев, которых все называют «северным цветом ибернийского рыцарства», но я бы, скорее, назвал, «голодным шлейфом Бармальдана». Тан, зная, что возражать зятю бесполезно, больше не обращался к нему. Размер выкупа, определенный Галахардом, казалось, нисколько не удивил Аршвальда. Он сказал, что золото будет доставлено завтра и спросил, не может ли он забрать лодку с прахом сейчас под залог одного из его знатных вассалов.

— Я мог бы оставить заложником князя Рошебрана — сводного брата короля Ирда.

При этих словах вперед выступил рыцарь, признавший своего родича среди погребенных в ладье.

— Нет, — ответил, Галахард, — вы сможете забрать всех пленных, которых захотите, и прах знатных воинов только после выплаты всей суммы выкупа и дани золотом и соболями.

Аршвальд согласился. Послы снова сели у стола в первом отделении палатки, и речь пошла о тризне, разрешении на строительство ардских курганов на саарской земле и возвращении некоторых захваченных кольтанами кораблей. Вернуть все суда конунг на отрез отказался. После предложения значительных подношений, он согласился передать один струг на выбор побежденных. Герцог назвал бурый Драккар, на что Галахард ответил, что за такой хороший корабль нужно прибавить вознаграждение. «Попроси, чтобы они прислали в стан несколько дорогих невольниц для лучших рыцарей», — посоветовал Эремхейд по-кольтански. «Тебе все равно пленница не полагается, — отозвался конунг, — нужно было поменьше праздновать и почаще выходить в поле». «Ничего, отдашь мне свою, — у тебя ведь две жены дома, а у меня не одной», — усмехнулся Эремхейд. «Стыда в глазах нет — первое счастье», — ответил ему Галахард. После этого сэр Джон занес в свой свиток размеры всех погребальных подношений, а также упоминание о десяти девицах, «свободных по рождению, пригожих и способных к услужению рыцарям в походе». В договоре упоминались обязательства кольтанской стороны по отношению к пленницам. Говорилось, что они не будут выполнять никакой тяжелой работы и будут приняты в дома наиболее знатных витязей дружины, для которых и предназначались[17].

Так явилась Елисава: слишком прекрасная и слишком юная для этого стана, для этой войны, для этого Норемдана.

Он не сразу решился тогда — подумал, — привычнее выбрать какую-нибудь постарше веселую и смелую. Черноволосая казалась грустной и трепетной. Она посмотрела на сэра Джона синими глазами, обширными, как разлив Ирта, но взгляд этот сразу скрылся, так что витязь почувствовал себя сначала озаренным, а потом сурово опущенным на дно тенистого колодца. Синева отдаленно напомнила ему отца Дормидонта, но в ней не было его тоскливой тяжести, напротив, она обдавала каким-то легким, теплым светом, в котором можно было сгинуть. «Зачем я буду рассчитывать, — сказал он себе, — разве я могу предугадать, что будет. Если она окажется слишком робкой, значит… — значит. Не всегда же везет, иногда нужно соглашаться на проигрыш. И потом, маленькая так хороша, что за один погляд можно отдать год жизни»[18]. Он хотел взять ее, но она беспомощно уперлась ладонями ему в грудь, отстраняясь далеко с томительно-жалким усилием, и ее полуразвитые косы легли широкой блистающей волной ему на плечо. Тогда он спросил ее по- саарски: «Ты не хочешь идти со мной?». Девушка молчала. Ива повторил свой вопрос на суоми — языке своей матери. Пленница поняла его и хотела что-то ответить, но сбилась. Тогда другие знатные воины стали просить Норемдана о ней.

— Нет я лучше пойду в твой шатер, — сказала маленькая на суоми и уцепилась за ивин пояс, в страхе глядя на улыбающегося Тесло.

Когда сэр Джон привел красавицу в свой шатер, всё было готово к принятию гостьи. Хвёльви позаботился и о порядке в жилище, и о трапезе. На углях уже лежало не совсем прожаренное, но вполне подгоревшее мясо молодого кабана, а рядом стояла плетушка с болотными ягодами, которые оруженосец собрал собственноручно со всей тщательностью. В корзине, действительно, не было веток или рваных сыроежек, там лежали только ягоды в образе клюквы, костистой старой черники и морошки.

Девушка с удивлением и любопытством посмотрела на хвёльвину стряпню.

— Здесь еще есть немного каши, — невозмутимо объявил эсквайр и показал шлем сэра Джона, заполненный вареным ячменем. Он лихо выплеснул с поверхности дождевую воду, которая набралась в шлем, потому что он был брошен на улице рядом с палаткой. — Она хорошая, — убедительно сказал он, показывая еду своему рыцарю, — вчера варил. — Его интонации и, главное, этот лихой жест при выплескивании воды, напоминал манеру самого сэра Джона, которую мальчик невольно усвоил, постоянно общаясь с ним. Подобную реабилитацию лежалой стряпни Джон делал почти каждое утро. Котел у витязей был, но в нем были замочены три туники Хвёльви и одна камиза сэра Джона, предназначенные для стирки. Стирал всегда рыцарь, считая что оруженосец не в состоянии оттирать следы зелени и жира с одежды. Поскольку день прачечных работ постоянно откладывался, котел вышел из повседневного употребления.

Сэр Джон усадил девушку на приготовленное для нее место, состоящее из седла, покрытого хорошим ковром, и попросил оруженосца сбегать к сэру Медемонду за молочной кашей.

— Поешь ягод, сейчас мой эсквайр принесет что-нибудь более съедобное, — сказал он гостье на суоми и принялся за мясо, выбирая куски, наименее пострадавшие от огня. Вид малолетнего оруженосца, нарядного, как именинный пирог, заставил пленницу внимательнее посмотреть и на сэра Джона в его чрезвычайной юности и непосредственности. Это новое впечатление, казалось, немного, ее развлекло.

Она поблагодарила нежным голосом и взяла немного ягод из корзины. Вскоре появился Хвёльви с брикетом молочной каши в листе лопуха. Сэр Медемонд всегда просил своих слуг запекать пшено в виде коврижки, чтобы не использовать ложек, которых не было ни у кого, кроме короля и лорда Меленхейма. Джон разрезал запеканку на пласты охотничьим ножом.

— Угощайся, — сказал он с улыбкой и поставил лопух с едой на пенек перед своей гостьей. Он представился сам и назвал имя своего оруженосца. Потом он положил запеканку вместе с листом в свой кубок, решив, что в торжественных случаях необходимо пользоваться посудой. Елисава взяла ломоть каши из кубка своими тонкими пальцами, слегка порозовевшими на концах от холода, и промолвила растерянно:

— Это сосуд для омовения рук?

— Нет, это мой бокал для вина. Хвёльви, ты слышишь, Елисава хочет помыть руки перед едой.

Хвёльви тут же появился с серебряным кувшином воды и чистым полотенцем, перекинутым через плечо. Он облил руки смущенной гостьи ледяной водой и подал ей ширинку с изысканным поклоном. Елисава, скрывая мимолетную улыбку, спросила, рассматривая саарские украшения на груди и поясе Норемдана.

— Вы всегда здесь так едите ?

— Нет, с молочной кашей не всегда везет, — признался сэр Джон, — но неделю назад мой родич Галахард присылал на подводах пироги, белый хлеб и немного меда и сушеных груш. Груши еще остались. Завтра можно будет их сварить в честь твоего приезда.

— Вы ждали для этого особого случая? — удивилась девушка.

— Да, конечно. У меня не всегда есть время ходить в деревню за яблоками или капустой, а мой оруженосец может заблудиться, если пойдет один, поэтому приходится есть сушеное.

Нос и уши девочки покраснели от холода, и она дрожала под шатром своих прекрасных волос. Догадливый Хвёльви вынес из палатки собственный кафтанчик, подбитый соболем, и надел на пленницу уверенным жестом человека, взявшего на себя обязанности по присмотру за беззащитными гостями. Одежда пришлась девушке в пору, словно была сделана специально для нее. Пока они ели, из-за елки внезапно показался Тесло. Было видно, что его присутствие неприятно пленнице. Она не решалась сдвинуться с того места, на которое ее посадил хозяин шатра, но вся сжалась и опустилась голову так, чтобы из-за волос не было видно ее лица. Хвёльви, со свойственной для него чуткостью, предложил ей руку и указал на шатер, помогая ей подняться. Она без слов поняла эти проявления внимательности и скрылась за занавесью палатки, сопровождаемая услужливым оруженосцем.

— Какая девушка тебе досталась? — спросил Джон своего приятеля с нескрываемым интересом и предложил ему оставшийся кусок печеной каши.

Тесло не полагалось добычи победителей, но Эдилд Беерхольм пообещал уступить ему свою долю и объяснил: «Не всегда удобно получать такую награду после кровопролития, когда полагается думать совсем о другом». «О чем же?» — беззаботно спросил Норемдан, подливая себе вина (они тогда сидели за трапезой). «Когда твой отец возвращался из большого сражения, он тут же садился пировать с матерью, Джон, или было что-то еще?» Сэр Джон хотел ответить: «Да, конечно, он всегда пировал с матерью». Ему нравилось, что мама со своей свитой часто принимала участие в праздниках. Но тут он вспомнил одно действительно большое сражение, после которого отец вернулся совершенно почерневший и словно квадратный. Матушка повисла на нем, как плющ на обгорелой колоде, но он отстранил ее, а потом оделся в рубище и ушел со своими баронами босой в горы. «Батенька пошел навестить своего знакомого отшельника, — объясняла мама шестилетнему Иве, — он скоро придет». Отец явился только через сорок дней, похудевший и какой-то молодой, и все потом пошло по-старому. «Ты молчишь, Норемдан, — обратился к нему Эдилд, помешивая в своем кубке светлый мед, сильно разбавленный водой, — значит ты понимаешь, о чем я толкую». «Да, понимаю, — медленно промолвил сэр Джон, — но сделаю так, как завяжется».

— Как вкусно! — похвалил еду Тесло, запивая пшено красным вином. — Я взял ту рыженькую, которая смеялась. Представь, она из кельтов, — я как чувствовал. Зовут Ада. Очень она мне нравится, но, наверное, будет скандалы закатывать — ничего не боится. Эдилд хотел уйти из шатра, когда нас увидел, но эта, представь себе, сказала, чтобы я шел строить шалаш, а Эдилд оставался бы жить там, где жил. Дрого пошел рубить лапник, а я вот решил продолжить наш спор, помнишь: мой арбалет против твоего маленького щита.

— Ах вот зачем ты пожаловал, — засмеялся Джон, — без повода в гости не ходишь.

Маленький щит для боя на коротких римских мечах у Норемдана действительно был хорош. Он был маневренный, в меру тяжелый и позволял не только отражать, но и наносить удары. В руке держался, как влитой. Покрытый по металлу частой плетенкой из твердой сыромятной кожи, заканчивался небольшой острой пикой в центре. Тесло был признанным мастером гладиуса, поэтому хотел иметь этот прекрасный щит. Кельтский арбалет, предложенный им, тоже был вещью стоящей.

— В чем же мы бьемся об заклад? Ты хочешь сказать, что я сделаю не как завязывается, а как мне захочется?

— Именно. Ты не выдержишь рядом с такой красавицей и трех дней, но поймешь, что иногда легче быть менее благородным, чем предполагалось, но зато не мучиться танталовыми муками.

— Я не собираюсь ее обижать, Тесло, заруби это на своем друидическом носу.

— В таком случае, тебе придется только на нее смотреть на почтительном расстоянии.

— Как видишь, некоторые не могут на нее посмотреть и на расстоянии, — заметил сэр Джон.

— Хорошо, если через девять дней ты не изменишь своему благородству, можешь считать мой арбалет своим.

— Что если Елисава полюбит сэра Джона раньше этого срока? — поинтересовался Хвёльви, принимавший деятельное участие в судьбе своего господина.

— Тебе рано рассуждать об этом, маленький паж, — протянул Тесло елейным голосом. — Знай свое место.

Друзья еще посидели у потухающего костра, наконец, Тесло удалился. Джон зашел в шатер, где Елисава оживленно разговаривала с Хвёльви по-сильфийски. Они примеряли разные наряды маленького оруженосца. Когда сэр Джон увидел Елисаву в голубом дублете, вышитом серебром, и в изящных сафьяновых сапожках, он подумал, что счастлив от того, что она поселится в его палатке, и он сможет каждый день лицезреть ее красоту. Ей очень шел голубой цвет и восхищенный рыцарь просил ее остаться в этом наряде. Девушка искала какой-нибудь ремешок, для косы, но сэр Джон быстро спрятал жилы от арбалета в рукав, и сказал, что ничего такого у них в хозяйстве нет. Его тайный умысел был понятен оруженосцу, которому тоже нравились распущенные косы Елисавы, поэтому и он по примеру своего рыцаря тихонько снял несколько шелковых завязок со своей парадной камизы, и, заложив их за голенище, вышел на улицу подложить дров в костер.

— Я думаю, что ты сможешь носить одежду моего эсквайра, потому что с каждым днем делается всё холоднее, — сказал сэр Джон, — верхнее теплое платье придется сделать из моей шерстяной туники. — Он достал свою лучшую ПУРПУРНУЮ тунику из саарского виссона и отдал Елисаве. — Одень ее пока так, как есть, а потом мы перешьем ее для тебя.

— Можно мне взять еще это? — спросила девушка робко, показывая на синюю крестьянскую фату с монистами по краю, которую Джон хранил в память об одной встрече и носил вместо пояса.

— Да, ты можешь брать все, что тебе нравится, но у нас не принято носить головной платок дома. Когда пойдете с Хвёльви в лес за грибами, тогда фата пригодиться, чтобы комары не беспокоили.

Витязь вышел из шатра, дожидаясь пока Елисава наденет теплую тунику. Она вышла к нему через некоторое время в пурпурной одежде, подпоясанной синий фатой. Голубой дублет с серебряной вышивкой был накинут на плечи. «Как все-таки хороша! — подумал восхищенный Норемдан — ей идут даже саарские излишества и несуразные сочетания. Не хватает только драгоценностей, но это легко исправить».

Елисава осмотрела хозяйство витязей и изъявила намерение постирать их исподнее платье. Сэр Джон не хотел, чтобы она испортила руки, поэтому пошел сам стирать на реку, пленнице же велел починить порванную во время сражений одежду. Хвёльви вынес ей пару порубленных дублетов и рубашки, протертые на локтях. Девушка села за работу возле палатки. Норемдан отправился сначала на урок с братьями Змиевичами, а потом — ночевать к сэру Медемонду.

Так прошло несколько дней. Рыцарь проводил «дома» мало времени. Утро он посвящал обычно своему коню. Динамит выглядел прекрасно, потому что не только жил в холе, но ел вдоволь овса, который предприимчивые отроки Горана в свое время скосили на потоптанном поле у сгоревшей коновязи. Потом по приказу Бармальдана следовало принуждать отряд Красного льва к учениям. После последнего сражения он значительно вырос за счет новых поступлений, несмотря на потери: был убит пожилой ратник Бран и один из лучников, всегда претерпевавший легендарное рукоприкладство молодого начальника, но, тем не менее, поддержавший его с тыла возле бурого Драккара. К измельчавшим филенгам Норемдана были приписаны новые воины из таких же отрядов, уменьшившихся после военных действий. Под его началом находилось теперь шестьдесят человек. Пехотинцы охотно выходили на звук рога и соглашались проводить разминку с поединками на мечах, что полагалось по уставу. Стрелки трепетали перед сэром Джоном и тоже покорялись, но менее охотно. За ними нужно было следить, как за детьми.

Собственно «дети» тоже доставляли немало хлопот. Норемдан, не решаясь уклониться от исполнения приказа государя, занимался с ними неукоснительно. Змиевичи очень продвинулись в своем обучении, поэтому терпеливому рыцарю с каждым разом приходилось все труднее. Братья очень любили нападать втроем на сэра Джона, что было предусмотрено его планом обучения, поэтому рукава всей его ратной одежды были порезаны, а один из поддоспшников безнадежно испорчен, поскольку он не мог выглядеть неуязвимым — иначе его ученики потеряли бы к поединкам всякий интерес. Елисава сразу поняла, что ремонт порубленной одежды это не дело, а скорее состояние. Она каждый вечер получала новые туники и рубашки с длинными прорезами. Их следовало зашивать суровой ниткой через край и, не стирая, возвращать рыцарю. Точно такие же рубашки, но еще со следами крови, подкидывал ей Хвёльви. Девушка, постоянно занятая починкой одеяний двух витязей, вскоре стала задумываться о сохранности всего остального. Сначала она спросила Хвёльви, чем он лечит свои царапины.

— А ничем, — ответил беззаботно мальчик, с норемдановскими интонациями, — это дело вполне бессмысленное — все проходит само, — и убежал на реку рыбачить с Ати и Медли.

Джон любил смотреть, как она шьет. Он сажал ее на возвышение, подкладывая под ноги медвежью шкуру, добытую когда-то покойным Млатом, и садился рядом на землю. Сапоги Хвёльви очень скоро были объявлены редкостным и уникальным предметом, к которому доступ был ограничен. Сэр Джон украсил сандалии Елисавы яшмовыми пронизками и жемчугом, снятыми с кафтана Горана. Обувь была еще облагорожена удалением некоторых ремней, которые показались рыцарю слишком широкими и чрезмерно обволакивающими прекрасную стопу красавицы. В результате Елисава сидела почти совсем босая с рваными камизами Джона в руках и драгоценными украшениями на груди и в ушах, сделанные неутомимым рыцарем из нарядных саарских принадлежностей, которыми изобиловал родовой гардероб Норемдана.

Замечательным событием этих дней были первые капустные щи, сваренные Елисавой в знаменитом котелке, который теперь не простаивал у шатра, наполненный бельем, но поступил в распоряжение новой хозяйки как кухонная утварь. Девушка часто ходила с Хвёльви за грибами и за яблоками, поэтому трапеза улучшилась несравненным образом. Иногда Джон отправлял свою пленницу в лес одну. При этом он всегда приказывал ей тепло одеться, вешал ей на шею монисты из золотых саарских динаров, давал лучшие сапоги своего оруженосца и еду в дорогу. После этого он подробно объяснял, как расположены деревни, сколько идти до города и у кого можно останавливаться на ночлег на большой дороге. Хвёльви каждый раз с беспокойством воспринимал эти приготовления и очень огорчался, если его не посылали провожатым.

— Она уйдет от нас, сэр Джон, когда вы отпускаете ее так без присмотра.

— Я к этому и стремлюсь, — отвечал Норемдан, — если бы я был на ее месте, давно бы ушел.

— Но почему? Нам же с ней так хорошо! — недоумевал эсквайр.

— Нам, конечно, хорошо. Но если ее что-то не устраивает, она не скажет нам, потому что боится меня. Возможно, она страдает в нашем обществе и просто скрывает свои чувства. Потом быть рабыней тоже не так приятно. Она ведь раньше была свободной — она дочь воеводы.

— Значит, она ваша рабыня?

— Да, но она еще не знает, что если останется со мной, потом поедет в дом моего отца, где у нее будут свои комнаты и слуги и где она узнает, что такое жить в настоящей неге и роскоши. Поскольку она принадлежит мне, дома к ней бы относились, как к моей хозяйке. Ей бы никто не приказывал, но, наоборот, выполняли бы ее приказы.

— Так скажите ей об этом.

— Она отчасти это знает, но, думаю, не представляет, насколько знатен мой отец, и какой обычай у саар в отношении пленниц, взятых на войне.

Однажды девушка задержалась в лесу намного дольше обычного. Витязи решили, что она все-таки решилась бежать. В знак траура они выпили немного вина, и сэр Джон решил заняться наиболее противным делом, исполнение которого он откладывал на день плохого настроения. Поскольку подобного явления давно не случалось, день ухода Елисавы вполне мог подойти. Давно надо было убрать грязь в углах шатра, задрапированных коврами, и почистить от жира большой котел. Только Норемдан достал топор, чтобы обрубить окалину со дна котла, как на опушке леса показалась Елисава. Синяя фата на ней сбилась на бок, лицо раскраснелось. В руках она держала полную корзину грибов и пучок каких-то трав. Увидев витязей, она быстрым шагом направилась к палатке. Сэр Джон от радости ничего не говорил, только помахал девушке рукой издалека и собрался пойти посмотреть, чем заняты сильфийские стрелки, которым вчера было поручено убрать хворост и бурелом вокруг палаток и приготовить гладкую площадку для стрельбы по мишеням.

— Я задержалась, потому что искала вот эти травы, господин, — сказала она по-сильфийски, забывая, что Норемдан не понимает этого языка. Поскольку она владела им лучше, чем суоми, от волнения она заговорила на нем. Джон понял, что она объясняет причину своего опоздания[19].

— Ты устала, иди отдохни в шатре, пусть Хвёльви тебе что-нибудь почитает, — ответил он.

Суп с новыми лесными приправами, который Елисава сварила в этот день скорби и потом внезапно наступившей радости, сделался символом одного из самых приятных воспоминаний для витязя.

Этим вечером сэр Джон отправился ночевать к сэру Медемонду в сметенных чувствах. Там уже собралось ночное общество в лице Бармальдана и Аманда, которые часто приходили к воеводе на ужин.

— А, сэр Джон, проходи, — обрадовался Аманд, — слышно, что ардов опять видели в деревне за рекой, наверное, часть дружины будет отправлена туда.

— Это все враки, я имею в виду страхи местных жителей, — сказал размеренно сэр Медемонд, — только зря промотаемся. Какие-нибудь проходимцы из Талениды. Арды все, какие есть, думаю, стоят под Альпи.

— Даже если это так, придется идти, — отозвался Бармальдан. Он пил из большой деревянной кружки кисель, сваренный из клюквы и серого мха, и закусывал сухарем.

— Долго ты намерен держать свою красавицу на улице? — спросил воевода у тана, — в шатер-то свой когда-нибудь ее пустишь[20]?

Джон действительно видел пленницу Бармальдана, восседающей у его шатра на деревянном чурбане. Она была одета в серую шерстяную тунику тана, которая сидела на ней как хлебный мешок на античной статуе, укрытой от снега на зиму, и штопала другую тунику, покрывающую ее до ног, как одеяло.

— Всему свое время, — сказал тан ровно.

— Наверное, Дормидонт дал тебе опять какую-нибудь зверскую епитимью, — сочувственно вздохнул воевода.

— Да, как всегда, — ответил Бармальдан, прикладываясь к кубку с киселем, — его представление о том, как я должен вести себя в поле, расходятся с моими возможностями. Еще за сквернословие добавил неделю поста, — закончил он и кивнул сэру Джону.

— Куда подевалась твоя власяница? — снова спросил Медемонд.

— А вот, Аманд взял поносить, — наивно ответил тан. Заметив смущение молодого воеводы он добавил:

— На нее вообще-то большая очередь, так что потом отдашь сэру Гунду.

Джон впоследствии видел, что Бармальдан все оставшееся время своего поста носил под туникой кольчугу вместо власяницы, которая пошла по рукам. Дормидонт никогда не одобрял этих крайних мер, считая, что подобные подвиги неумеренного аскетизма отвлекают от главного. У кающихся рыцарей в стане, однако, существовало собственное мнение по этому поводу. Вскоре многие стали подражать Бармальдану, который в этом вопросе сделался законодателем мод. Тан считался также автором подобающего ответа Дормидонту на его упреки в неуемном аскетизме: «Ношу чисто для памяти, чтобы быть в теме». Эту фразу Джон слышал не от Бармальдана, а от других, но ее принадлежность тану была точно определена.

— Девушка твоя соскучится только варить тебе похлебку и штопать, — заметил Аманд саарскому воеводе, — неужели ты ни разу не приласкал красавицу, хотя она так хорошо к тебе расположена.

— Я надеюсь, что у меня все впереди, — простодушно промолвил Бармальдан, — я вообще подумываю на ней жениться.

— Что ты! — удивился Аманд, — разве она тебе ровня? Найдешь себе другую, познатнее.

— Зачем мне искать, — монотонно ответил Бармальдан, — я сам так беден, что едва самолично не хожу за сохой, она — дочь воеводы, мне очень нравится. Тем более, Галахард отвалил мне такую сумму за пленных, что я действительно могу теперь жениться и привести в порядок замок. Думаю и дружине моей будет, чем поживиться.

— Не говори только, что ты поселишь жену в этой своей дыре. У тебя там везде кровля течет, от сырости плесень, — заметил Аманд, брезгливо поморщившись.

— Вестимо, нет. Там сначала нужно прибрать, на то у меня теперь столько денег, сколько я отроду и в руках не держал. Пусть она пока поживет в доме сестры — он все равно пустует с тех пор как Мелита вышла за Галахарда.

Аманд принял от новой невольницы Виры-сильфийки кубок с простоквашей и спросил:

— Зачем вы взяли еще девчонок, Медемонд? У вас же и так полный дом рабов: есть, кому шить и готовить.

— Не для забавы, конечно. Я уж довольно в жизни забавлялся, пора и честь знать. Тем более, у меня самого молодую хозяйку четыре года назад во время набега увели. Тоже, наверное, прислуживает теперь где-нибудь в кельтском шатре, ноги моет какому-нибудь счастливцу.

Вира, казалось, внимательно слушала, Бармальдан с сочувствием посмотрел на Медемонда.

— Я думал, ты вдовец.

— Раньше был. Мать Дунстана убили в сражении в юности — она была из диндов — воевала как конная лучница. Но потом я на старости лет задумал жениться второй раз на молодой. Пожили мы с ней только четыре года. Дочку она мне одну родила — ты не видел ее, Бармальдан, — она у моей прежней тещи живет. Девице этой осенью должно уже исполниться восемь годков. Да, время- то как идет… Пленниц я теперь взял, потому что с мальчишками не справляюсь.

— По-моему, они хорошо вас слушаются, — заметил Джон.

— Ну, уж нет, — ты всего не знаешь. А здесь, как появились эти красавицы, стали вести себя лучше. То ли пока незнакомых стесняются, или может девчонки построже меня будут, но разница заметна. Вира вообще суровая, сразу начала сорванцов воспитывать: здесь не сиди, сюда не клади, этого не смей говорить. Я сам стал ее побаиваться — как бы не разбранила совсем, — закончил воевода, с улыбкой поглядывая на статную сильфийку, сохранявшую серьезность лица и полную неподвижность соболиных бровей, хотя все это говорилось при ней. — Ребятишки моего младшего брата еще ничего — спокойные, научены вежливости, не надоедают никому своей праздностью, а вот эти — сыновья Амальдальма — бездельники. Кстати, сэр Джон, давно тебя хотел попросить, ты уж не обессудь, голубчик, откажись, если тебе это не с руки, но, может, позволишь моим приходить на твои занятия с Виллибрордами?

Джон давно ждал этой просьбы, но сам не предлагал. «Не могу же я быть всеобщей нянькой, — думал он с неудовольствием, — хватает мне и троицы этих простофиль, чтобы они каждый день мочалили меня до полного изнеможения». За всё время похода и бесконечных тренировок с братьями Змиевичами Норемдан похудел, еще немного вырос, и надо сказать, был в хорошей форме, так что роптать ему было, честно говоря, не на что. Пояс стал застегиваться не на третий, а на четвертый зажим. Лицо его, сохранявшее открытое и безмятежное выражение, покрывал мягкий загар и румянец от постоянного пребывания на свежем воздухе. На подбородке уже довольно явно проступали нежные блестящие кольца молодой бороды, которая очень красила его. «Если Медемонд еще нагрузит своими внучатами, придется согласиться, — думал он иногда, — довольно и мы с Хвёльви попользовались его едой и гостеприимством». Одной из причин, по которой он не прерывал своих изматывающих занятий, был его оруженосец. После вмешательства сэра Эвана рыцарь стал чувствовать сильные угрызения совести за свою лень. «Я должен был с ним заниматься уже давно, — укорял он себя, замечая, как мало у Хвёльви настоящих навыков ратного человека, — я отплатил парню черной неблагодарностью за его труды и исполнительность». Он вспомнил, в каком порядке всегда находились его вещи и оружие, как усердно Хвёльви читал ему на ночь, преодолевая молодой сон, как он готовил, убирал в палатке, словно родился его генитом. Он не роптал, когда на занятиях сэра Кварта ему приходилось волочить рыцаря через всё поле, или штопать его одежду. Конечно, у него случались и капризы: иногда целыми днями с ним невозможно было договориться — он возражал против всего и погружался в какую-то бездну прекословия и сварливости, из которой его трудно было вывести. Джон старался в эти моменты быть терпеливым. Тем более, что его всегда удивляли потоки красноречия, изливаемые Хвёльви, и изощренность его риторики. Сам бы он никогда не додумался до некоторых аргументов и соображений, высказываемых утонченным оруженосцем. Когда они жили в Альпи, он предпочитал уходить в баню и церковь. После возвращения оттуда Хвёльви казался Норемдану более благодушным, может быть, он и впрямь немного смягчался, видя, что рыцарь выполняет его установления. Хуже всего приходилось, когда Хвёльви воображал, будто сэр Джон вынуждает его к анти-героическому поведению. Мальчишку было трудно заставить носить теплую одежду вечером, надевать шапку или спать на хорошо приготовленной постели. Особенно в начале похода рыцарь намучился с ним настолько, что уже собирался сдать позиции и задать своему оруженосцу в один из таких острых моментов легкую трепку. Ему, однако, удалось сдержаться, правда, он разговаривал тогда с эсквайром довольно резко, что он вообще редко себе позволял. Мальчик сильнее всего реагировал не на суровость голоса: таких моментов он, судя по всему, боялся и затаивался, «уходил на дно» по выражению самого Джона; его больше всего задевал печальный вид его рыцаря. Обычно Норемдан выглядел довольным и веселым, даже когда бранился, но если он делался грустным, Хвёльви не находил себе места, считая, что он действительно совершил нечто чудовищное, раз даже сэр Джон показывает такой упадок настроения.

В ответ на давно ожидаемую просьбу князя Медемонда, Норемдан ответил:

— Да, безусловно. Я следующий раз сам зайду за вашими детьми — думаю завтра с утра, но, надеюсь, вы понимаете, что я сам не научился, как следует, всему тому, что преподавал сэр Кварт в Альпи. Могу показать только начальные моменты.

Он специально присовокупил это дополнение в надежде, что может быть, воевода передумает. Норемдан видел, как князь сам занимался с внуками техникой короткого меча или просил об этом своих молодых оруженосцев. По его представлениям, дети уже были многому научены, и он надеялся, что его отговорка обеспечит ему путь к отступлению.

— Вот и прекрасно, — ответил Медемонд, — им как раз это и требуется.

Делать было нечего. Сэр Джон еще некоторое время посидел за столом и пошел спать в наружное отделение палатки, где было положено свежее сено и кошмы для удобства оруженосцев. В конце концов, у всего можно было найти положительные стороны. Десятилетний Бран — старший внук Медемонда — несмотря на свою беспредельную шаловливость, мог составить хорошую пару Хвёльви в поединках. Тогда от неловкого Медли как от его постоянного противника можно будет избавиться.

В медемондовом шатре были хорошо слышны звуки арфы, доносившиеся из палатки лорда Меленхейма. По вечерам его пленница играла и пела; с разрешения государя принц взял причитающуюся ему награду, но лишь для того, чтобы подарить рабыню своей матери. Норемдану нравилось эта музыка, хотя он считал, что до Кримхильды пленной арфистке далеко. Тесло придерживался другого мнения об исполнительском искусстве Янадари. Она принадлежала к кельтской школе игры и, по его мнению, была лучшей музыкантшей, которую он когда-либо слышал в этой традиции. Джону было трудно спорить с ним, поскольку Кримхильда пела и играла совсем по-другому — как было принято у северных скальдов.

Когда витязь вернулся домой после утренней разборки в своем отряде по поводу не исполнения некоторых его инструкций и проверки постов, выставленных под впечатлением смутных слухов о присутствии ардов на полуострове, он застал Елисаву и Хвёльви оживленно болтающими по- сильфийски и играющими в камешки. «Вот, нашла себе приятеля, — подумал Джон, — они прекрасно друг другу подходят». Девушка, завидев рыцаря, тут же оставила игру и хотела пойти накрыть на стол.

— Я сегодня приготовила щи, которые тебе нравились, — сказал она.

— Мне нравится всё, что ты делаешь, — ответил Норемдан с улыбкой, — пусть лучше Хвёльви соберет на стол, а ты посиди со мной.

Елисава послушно села на завалинке, ярко освещенной осенним солнцем. Листья некоторых деревьев уже начинали желтеть и отбрасывали вокруг янтарные отблески. Девушка немного перешила пурпурную тунику сэра Джона, так что она превратилась в настоящее платье. Теперь толстые складки широкой рубахи, рассчитанной на мужские плечи, не скрывали ее фигуру; красавица была сложена необыкновенно гармонично. Темный вишневый цвет одежд оттенял поразительную белизну ее кожи, а цвет глаз от обилия света изменился с темносинего на пронзительно-голубой. На запястье она носила серебряный браслет с бирюзой, сделанный витязем с большим вкусом из разных элементов его гардероба и оружия. Синяя саарская фата с монетками, пришитыми по краю, как обычно, была завязана вместо пояса. Пленница была так прекрасна, что Джону захотелось как-нибудь выразить тот образ, который находился перед ним и одновременно витал в его воображении. Елисава то представлялась ему птицей- цветком, оперенным вороненой сталью и осколками неба, оправленными во что- то мягкое и прозрачное, как сизый голубиный пух. Иногда она была шатром, с вершины которого, катились струи жемчуга, а при входе висели тяжелые шелковые кошмы, черные, как земля, распаханная для посева. Или вот, поднимаются мраморные арки светлые, словно облако, но уводят они в глубокий синий провал, пленительный и вместе с тем страшный, как сама смерть. Далее сумрак сгущается — под ним раскинулась серебристая парча Млечного пути и так она манит, что обволакивает, словно река, и уносит туда, где нет пространства и времени. Из всего самого красивого, что Ива знал, ему вспомнился переливчатый минускул Иолингир, когда его писал король Эдан. В нем была та же плавность и манящая сила, которая тянула за нервы и лишала своим очарованием воли.

— Сюда приходила Ингред, — начала Елисава робко, — у нее есть просьба.

Ива с усилием оторвался от своего внутреннего созерцания и сказал с блаженной улыбкой пьяного:

— Ну, так исполни ее просьбу.

Ингред была той самой невольницей Бармальдана, которая всегда сидела у его шатра и штопала какое-то рванье.

— Ты же не знаешь, о чем она просит, — сказала девушка невольно улыбаясь довольному виду витязя.

— Если она не просит тебя пойти пожить к Бармальдану, ты можешь остальное исполнить.

— У ее господина совсем нет одежды. Он отдал ей свои теплые вещи, а сам обходится без них и при этом еще иногда спит прямо на земле у костра. Ингред боится, что он занеможет от холода, и просит тебя, господин, подарить ей что- нибудь из твоего платья. Я сказала ей, что ты очень богат, но не носишь почти ничего из того, что у тебя есть.

Джон действительно не брал в поход всего того, что появилось позже в шатре по милости Горана и его отроков. Хвёльви собрал его в дорогу очень рационально, и сначала у них было всё только самое необходимое. Правда, пустота палатки Бармальдана по-настоящему впечатляла, но в этом не было ничего предрассудительного, пока он жил там один. Сэр Джон знал, что сердобольные ратники его дружины, сразу, как он взял Ингред, срубили ему большую сосновую кровать и поставили в центре шатра. Бармальдан тут же поселил на ней свою пленницу, а сам занял наружное отделение палатки и проводил там время со своим оруженосцем и стремянным. Ночью он либо оставался здесь же, либо шел спать на улицу. Поскольку Бармальдан помимо мощи сложения отличался еще громадным ростом, он занимал все наружное пространство в тамбуре и другим его обитателям приходилось, либо выставлять ноги на улицу, либо спать в сложенном виде. Заметив это неудобство своих подчиненных, тан все чаще стал засыпать на земле у костра.

— Пусть Ингред сама придет и заберет то, что хочет. Большинство вещей мне не нужно — их повелел принести сюда мой старший брат. Когда мы поедем назад, я бы не хотел занимать целую подводу, пусть она возьмет всего побольше. Бармальдан получил огромный выкуп за пленных, поэтому он теперь богат, но здесь купить необходимое не у кого. У него теперь столько денег, что он собирается жениться.

— Правда? — грустно спросила Елисава. — Так скоро?

— А что ему откладывать, невеста хоть куда. Если в очередной стычке не убьют, женится.

— Кто же невеста? — также печально спросила девушка.

— Да вот, Ингред. Ты считаешь, что ей плохо будет у него, поэтому погрустнела, но это не так. Она сначала будет жить в доме его сестры, пока он починит свой замок, а потом, наверное, в этом замке. Не думаю, что Бармальдан бросит службу у Галахарда, так что надоедать ей своим присутствием не будет.

Это объяснение сильно взволновало Елисаву. Она слегка покраснела и сказала:

— Нет я не думала, что ей будет плохо, напротив…

— Ну вот и прекрасно, — ответил Джон беззаботно, не совсем улавливая оттенки смысла, подразумеваемые в разговоре, — пусть приходит.

Ингред не замедлила воспользоваться приглашением. Она смело поприветствовала сэра Джона по-саарски, и Елисава повела ее в шатер. Пока они что-то бурно обсуждали и занимались осмотром беспорядочного хозяйства рыцаря, он решил выразить образ Елисавы, представлявшийся ему, каким-нибудь зримым способом. Он достал стило, подаренное королем, и послал Хвёльви за чернилами к братьям Змиевичам.

— Сходи еще к леди Эстель, и попроси, чтобы она дала тебе немного голубой краски, которой она подводит глаза, и белил. Скажи, что я хочу порисовать. Только не бери ничего сам.

— Да, я знаю. Нужно сказать что-нибудь приятное, поцеловать руку, а потом просить. Это очень помогает — я уже пробовал.

Джон подивился памятливости оруженосца к его старым советам и добавил:

— Если у этих алхимиков в хозяйстве есть те же цвета, не смешанные с жиром, то они для рисования лучше.

Когда Хвёльви ушел, Джон стал вспоминать рисунки из книги отца Дормидонта, увиденные им на первом занятии латинского языка. Он точно не помнил всех красот орнамента, но решил изобразить нечто подобное, придав всему облик шатра, символизирующего красоту Елисавы. Он набрал на стило чернила и написал несколько слов Иолингиром на пустом листе пергамента, находившимся в манускрипте рыцарского романа об Александре Македонском, чтобы лучше почувствовать стиль. Ниже он изобразил плетенками сложный шатер, перевитый павлиньими перьями. Он видел похожий рисунок в рукописи. Отец Дормидонт называл его «Источник жизни». Там было представлена остроконечная сень с крестом и купель, из которой пили голуби и олени. Ива изобразил главное черными чернилами и оставил место для голубых и белых отблесков, которые должны были хорошо сочетаться с тоном золотистоохряного пергамента. Когда Хвёльви принес краски, рисунок был закончен; Ива не мог здесь быть слишком тщательным, поскольку плохо помнил прототип. Он всё добавил от себя, а чтобы придать изображению некоторое благородство, использовал каллиграфическую линию в виде гибких стеблей с красивыми утолщениями и волосяными сужениями. Вскоре девушки вышли из шатра, чтобы показать, что Ингред уносит с собой.

— Возьми еще теплое покрывало и большой плащ, — посоветовал Джон.

— Благодарю вас, милорд, а то мой Бармальдан ходит раздетый, — сказала девушка хозяйственно, — у него нет даже необходимого. Такое, чувство, что он считает осень летом, а северную Саарну Таленидой.

— Да уж, — согласился Норемдан, — он не будет суетиться по пустякам.

Ингред удалилась, а Хвёльви пришел за книгой, в которой рисовал витязь, собираясь прочитать гостье очередную главу из рыцарского романа. Он часто читал эту книгу в спонтанном сильфийском переводе, значительно отличавшемся от оригинала. В это время Елисава заметила рисунок.

— Как красиво, — сказала она, — что это такое?

— Я изобразил тебя в виде небесного шатра, — объяснил рыцарь.

— Почему же в виде шатра?- удивилась девушка.

— Потому что, во-первых, я по-другому не умею; а во-вторых, это тот шатер, в котором я хотел бы пребывать.

— Ты иногда говоришь очень непонятно, — сказала Елисава. По ее смущению, было видно, что она обдумывает смысл сказанного.

— Я не всегда хочу, чтобы такая робкая и стыдливая гостья, как ты, понимала меня до конца, — ответил он с легким раздражением, окидывая ее страстным взглядом и снова отводя глаза. Щеки Елисавы сделались совершенно пунцовыми, и она скрылась в палатке, не сказав ни слова. «Можно будет ждать ее благосклонности до морковкина заговенья», — подумал он с горечью, употребив любимое выражение Галахарда. Арбалет Тесло уже давно находился в его собственности, но этот выигрыш говорил только о том, что счастье не просто удаляется на неопределенное время, но может никогда не посетить сладострастного сэра Джона в этом победном походе.

Он отправился драться с братьями Змиевичами, где повстречал своих новых учеников, явившихся на площадку первый раз. Все четверо внуков сэра Медемонда были вооружены настоящими боевыми мечами. Они отдали Норемдану честь при его приближении, и Бран как самый смелый из них сказал:

— Мы вызываем вас на бой, благородный сэр Джон, цвет рыцарства Саарны и гроза ардских драккаров, защищайтесь, ибо мы намерены атаковать.

Мальчишки набросились на Норемдана с самыми воинственными намерениями. «Как только Медемонд разрешил им взять настоящее оружие», — размышлял он про себя, с большой осторожностью парируя удары и внимательно оценивая манеру каждого. Восьмилетние близнецы Дунстан и Медемонд двигались почти синхронно. Они владели несколькими хорошо усвоенными навыками и действовали не торопясь, но не робко. Дагобер, который был на год старше их, был оттеснен в хвост атакующего отряда, и ему не удавалось пробиться к сэру Джону никакими силами. Чтобы скрыть бесплодность своей боевой позиции, он, размахивая мечом в воздухе, кричал громче всех. «Можно будет поставить его с Медли», — думал витязь. Но кто уж действительно показывал дарования к ратному делу — так это был Бран — стройный десятилетний подросток, развитой, сильный и очень энергичный. Он нападал со страстью, находясь впереди, и старался оттеснить близнецов в сторону, чтобы иметь возможность проводить поединок с сэром Джоном лицом к лицу. Норемдан заметил именно у него пару первоклассных ударов и, желая поощрить его решительность, поддался ему для нанесения пореза.

— Вы ранены, — воскликнул Бран, — сдавайтесь, или вы упадете сами от потери крови.

— Хоть я и смертельно ранен, — отвечал Джон, — но я не сдамся до тех пор, пока еще сердце бьется в моей груди и пока дыхание не покинуло моих уст.

Близнецы немного утомились и стали сдавать свои позиции, пропуская вперед Дагобера. «Посмотрим, на что этот способен», — подумал витязь и стал незаметно оттеснять Брана в сторону. Было очевидно, что Дагобер с Браном были по жизни соперники. Когда младший оказался напротив Джона, он не столько старался поразить его, сколько не дать возможности старшему брату занять это место. У него не было по-настоящему хороших ударов, однако, Норемдан, отметив про себя его выносливость и упорство, поймал его клинок рукавом и воскликнул:

— О непреклонные рыцари! Я чувствую, что вновь получил истребительную рану и скоро должен буду пасть, истощенный нестерпимыми страданиями неравной борьбы. Но прежде, чем я погибну, я отомщу за свое поражение этим двум бурным воинам, которые атакуют мой бок уже в течение долгого времени.

Маленький Медемонд совсем выбился из сил и не мог ответить на приглашение. Он оказался сзади и, переложив меч в левую руку (!), попытался продолжить атаку из-под клинка Дагобера, но не очень успешно. Дунстан, слегка пыхтя и сдувая волнистые темные волосы с воспаленных пухлых щек, взял свой гладиус двумя руками и стал действовать им, как двуручником. «Ну, ну, увалень, давай», — мысленно подбадривал его Норемдан. Малыш выглядел таким смешным и озабоченным, что Джон стал смеяться. Увидев это, близнецы побросали оружие и повисли на рыцаре с двух сторон, Дагобер ухватился за него сзади руками и ногами. Сэр Джон картинно упал на колени, и Бран приставил свой меч к его груди.

— Признайте свое поражение, доблестный Норемдан, — теперь вы наш пленник и должны пойти передать привет нашей даме сердца.

— Кто же ваша дама сердца, благородные рыцари? — осведомился Джон, валяя по земле обоих близнецов, которые затеяли с ним рукопашный бой.

— Это, конечно, несравненная Ингред из северных шатров, — воскликнул Бран и показал своим мечом куда-то в сторону.

Тут только витязь заметил, что за кустами боярышника стоят Вира, Ингред и Елисава, которые всё это время смотрели на игру. Братья Змиевичи тоже глазели на поединок, вместо того, чтобы отрабатывать удары, как им было велено. «Вот паршивцы», — подумал Норемдан про них, приближаясь к девушкам и волоча за собой своих покорителей.

— О Прекрасная Ингред, несравненная Дама Штопальной Иглы и Рваной Камизы, — торжественно провозгласил Бран по-саарски, подводя сэра Джона к девушкам и повелевая ему встать на колени, — вы видите перед собой нашего доблестного пленника неумолимого Норемдана, завоеванного нами в нелегким бою, который шлет вам привет в честь своего сокрушительного поражения.

— По-моему, этого пленника нужно было посвятить не мне, а Елисаве. В любом случае, я уступаю его ей, — со смехом ответила Ингред, поднимая сэра Джона с колен и подводя к своей черноволосой подруге. Та улыбнулась рыцарю открытой доверчивой улыбкой. Джон приблизился к красавице и поцеловал край ее одежды. На этом театрализованная часть занятия завершилась.

Норемдан приказал Медемондовичам оставить настоящее оружие и взять деревянные палки, потом дал две хорошие оплеухи Ати и Медли, а Ай-Патрика повел за шиворот к дереву с горизонтальной веткой, на которой тот должен был отжаться на весу тридцать раз. Когда все было в порядке, и старшие Змиевичи встали к мишени, в роли которой выступал большой трухлявый пень, Ай висел на ветке, а малыши взяли деревянные колья, урок продолжился. Хвёльви в этот раз не было со всеми, потому что до этого он сильно вывихнул ногу.

— Тот, кто сможет выполнить все упражнения чисто без ошибок, — сказал Джон, — с тем я буду биться отдельно в конце занятия.

Бран не захотел сначала оставить настоящий меч, но убеждал учителя, что для упражнений лучше подходит гладиус, чем простая палка. То, что с ним будет много хлопот, Норемдан понял с самого начала, но решил действовать убеждением.

— Попробуй сначала, а потом возражай, — заметил он ему, — деревяга тяжелее твоего меча в два раза.

Бран тут же отбросил меч и взял деревянную жердь. Сэр Джон поставил его в паре с Дагобером и стал объяснять задание. Дети очень старались, но чище всех упражнения выполнял Бран. Обычно, это первенство принадлежало Хвёльви, но теперь его право заниматься с учителем после урока единолично, переходило к старшему внуку сэра Медемонда.

XXXI. В шатре Норемдана тем временем проходило чтение очередной главы незабвенного романа.

«— Ах, сэр рыцарь, — воскликнула прекрасная Тунемедильда, — смущена немало я вашими словами, а тем паче доблестным вашим возлежанием у моих ног, свидетельствующим в пользу вашего безумия.

— Да, свет моих угасающих очей, дочь Мультидорна и наследница всех женских добродетелей, — воскликнул рыцарь, обнимая колени неприступной красавицы, — воистину безумен я, но не жалею о том, ибо есть у меня и корень исцеления, к которому я давно прилепился душой и сердцем.

Тут премудрый Александр покрыл горячими поцелуями сначала ту землю, на коей стояло прекрасное создание, а потом, пламенно лобзая ее руку, сказал:

— Нет нужды тебе продолжать свой суровый обет, поскольку его необходимость давно смыта моей кровью, пролитой в неравном поединке с коварным Гирдаблюмом. Неужели дашь ты погибнуть во цвете лет цвету рыцарства и законодателю эллинской премудрости, не одарив его ничем, кроме благосклонного взгляда. Видно, вынужден будет он, не выдержав твоей суровости, облачиться в одежды простого пилигрима и проползти на собственном чреве до самой Палестины, раз уж ему не остается надежды жить.

— О нет, достославный Александр, прошу тебя не ползти никуда далее этих покоев. Ведь и так ты уж до вечерней зари ползаешь здесь, вынуждая у меня другой ответ на твой вопрос, который тебе более угоден, чем простое скромное отрицание.

— О да, Тунемедильда, хладная как лед и твердая, как камень, надеюсь, что солнце моих стенаний растопит твою ледяную кору и дарует мне путеводный талисман в твою опочивальню».

Сэр Джон приблизительно догадывался, какое место из пресловутого романа декламирует Хвёльви по его выразительным жестам и позам, способствующих лучшему восприятию прочитанного. Но, не понимая сильфийского языка, он не мог составить себе представления о всей глубине его литературного дарования и совершенной преданности интересам своего рыцаря. Джон немного послушал этот вольный перевод. Наблюдая за представлением Хвёльви, он, однако, заключил, что его эсквайр заходит слишком далеко. Он прервал чтение и завел разговор о незначительных предметах. Потом они вышли посмотреть на красивую рябину, увешанную крупными ягодами, которая росла у реки. Далее Елисава села шить на завалинке там, где солнышко нагревало землю с прибитой травой и каменистыми выступами земли, усыпанными хвоей. От дневного тепла стволы сосен стали выказывать капельки смолы, а старая хвоя начала пахнуть сухим и полным отзывом, проникающим, как звук тетивы, раздавшийся в тишине. Сэр Джон наносил воды и стал разрубать хворост для костра. Все эти хозяйственные дела он совершал с головой, набитой репьями в прямом и переносном смысле слова. Мысли его наскакивали одна на другую, как и всегда в присутствии красавицы, и толпились наподобие репьев, слипшихся в тесный комок в его мозгу. При этом кудри его тоже были набиты вполне реальным репейником, куда его затолкали братья Змисвичи в конце учений. Он намеренно их не вычесывал. Во-первых, потому, что это было почти невозможно: они с Хвёльви уже выстригали их однажды — иначе от них было не избавиться; а во-вторых, он знал, что Елисава не выдержит этого зрелища и предложит помощь. Прежде, чем рубить дрова, он демонстративно причесал волосы Хвёльвиной расческой спереди, оставив репьи на затылке, и взялся за топор. Елисава некоторое время следила за ним, но потом все же не вытерпела. Трудно женщине вынести вид маленькой неустроенности, которая ходит мимо, но не исправляется. Проще терпеть большую и бесповоротную разруху, чем легко исправимый пустяк.

— У тебя полная голова репьев, господин, — сказала она, наконец, — позволь, я их вычешу.

Сэру Джону только это и надо было. Он оставил свой топор и сел на землю у ее ног. Елисава начала разбирать его кудри пальцами и вычесывать репьи. «Это ей занятие до вечера», — с удовлетворением подумал витязь. Некоторое время он сидел неподвижно, глубоко погруженный в переживания всех достоинств текущего момента. Ее руки были такими нежными, она касалась его головы так осторожно, словно Джон был сделан из пыльцы и паутины. Видя, что рыцарь притих, она спросила:

— Тебе не больно, господин?

— Еле сдерживаюсь от крика, — серьезно сказал он, — если ты и дальше будешь так тянуть меня за волосы, я облысею раньше времени.

Девушка отвела руку от кудрей сэра Джона.

— Продолжай, продолжай, — воскликнул он, грозно насупившись и посмотрев в лицо оторопевшей девушке неподвижным взглядом, — ты моя пленница и не должна лениться, если взялась за дело, — с этими словами он придвинулся ближе и положил голову ей на колени. Тогда его собственная голова показалась ему пустой бочкой, плывущей по спокойным волнам.

Елисава покорно стала разбирать его кудри и вычесывать гладким костяным гребнем колючки, при чем, казалось, что она боялась дышать на сэра Джона, а пальцы ее сделались еще более трепетными, хотя это было невозможно, — слабыми, как теплая вода озера у самого берега в полдень. Ее серебряный браслет тихо позванивал в ухо блаженствующего рыцаря, и он видел снизу ее пальцы на просвет против солнца. Мягкие кончики светились ярким розоватым отблеском, и лучи проходили сквозь пальцы Елисавы, как золотая пряжа. Ива стал усердно заигрывать с прекрасной девушкой, сохраняя предельную сдержанность и ту нежность, которая взялась неизвестно откуда, и на которую он не был способен. «Может быть, я все-таки не до конца ей противен», — подумал он, видя что она начала смеяться. Наконец, остался только один репей, а локоны сэра Джона блестели и расходились в разные стороны от долгого причесывания, лежали волосок к волоску, вздымались над головой в виде облака.

— Вот и все, большое спасибо за внимание; глубоко и высоко оценил все ваши благородные усилия, — сказал он авторитетным голосом без всякой улыбки и встал, унося на затылке последний репей.

— Там еще одна колючка осталась, — воскликнула Елисава, — дай я ее выну.

— Нет, она останется навечно в моей голове — беззаботно ответил Джон, — в память о тебе, такой же шершавой и колючей неумехе, которая даже причесать как следует не может. То-то я смотрю, и сама ты ходишь неряхой с вечно развитыми и лохматыми волосами!

Девушка залилась беззвучным смехом.

— Как смеешь ты потешаться, несчастная, — продолжал сэр Джон сурово, — над своим господином, над коим ты измывалась пол дня, таскала за виски, колола острым гребнем, безжалостно щекотала своими лохматыми косами и тем самым привела его и его прическу в дикое состояние?!

Елисава встала со своего места.

— Обойдешься и без этого репья, — сказала она строго, — Подойди сюда, Иван, дай я все-таки его выберу.

— Не бывать этому, — ответил Джон, приблизившись к ней на расстояние вытянутой руки, — довольно я натерпелся от тебя, маленькой и неотесанной ленивицы!

Елисава попыталась поймать его за тунику и отодрать репей, но Джон, проскользнул у нее под рукой и скрылся в зарослях крапивы. Наконец, после нескольких тщетных и довольно продолжительных усилий со стороны бедной Елисавы, сэр Джон решил сдаться: он неожиданно обернулся и подхватил ее на руки. Ему очень хотелось поцеловать ее, но вместо этого он осторожно склонился к ней и, слегка касаясь щекой ее лица, позволил вытащить пресловутый репей. Не зная, как поступить дальше, он продолжал стоять с Елисавой на руках, ничего не предпринимая. Ее лицо покрылось нежным румянцем, в длинные пряди волос впуталась сосновая хвоя, нежные ноги были обожжены крапивой, в которой от нее прятался предприимчивый Норемдан. Зато рыцарь выглядел иначе: его холеные кудри возвышались над безмятежным лбом плотной шапкой, спокойное лицо имело выражение довольства и плохо скрываемой веселости.

— Поставь меня на землю, господин, — сказала девушка. Сэр Джон повиновался. Елисава, не оборачиваясь, направилась в шатер, заплетая на ходу косу.

На следующий день была назначена торжественная церковная служба, и сэр Джон решил пойти в походную часовню вместе со всеми. Приближалось Крестовоздвижение, оно напоминало ему о дне посвящения в рыцари и ночи бдения над оружием, которую он провел в капелле, посвященной этому же празднику. Храм был устроен в длинной палатке, сделанной из запасного паруса красного цвета. Джон явился с опозданием, поэтому не смог войти в церковь. Воины стояли плотной стеной и внутри шатра, и в тамбуре, так что нигде не было свободного места. В глубине почти рядом с престолом, сделанном из грубых сосновых полубревен и покрытом священными покровами, стояли певчие — барон Довмонт и Тесло. Они стали делать сэру Джону знаки, чтобы он присоединился к ним, но он отрицательно покачал головой. Он не хотел беспокоить молящихся в храме, но, главное, когда он увидел большое изображение Распятия над престолом, его неожиданно охватила детская робость. Причем она сковала его настолько, что он не осмеливался поднять глаза на образ. Это была прекрасная икона Спасителя, написанная яркими красками на крестообразной доске. Христос на Распятии был в пурпурном хитоне, препоясанном у груди золотым поясом, и царском венце. Его окружали радужные лопасти Древа Жизни. Поперечная перекладина была покрыта красноватым слоем золота, которое поблескивало в алом полумраке палатки таинственными лучами неведомой радости. Вокруг синего ствола вились светло- зеленые ветви райского сада. Лик Спасителя не выражал, ни смерти, ни страдания: Он был представлен бодрствующим с радостным лицом и открытыми глазами. Похожий образ был и в доме отца, но выполненный гораздо хуже неизвестным саарским живописцем. Когда Ива увидел эту икону, вернее, Того, кого она представляла, он почувствовал такой трепет и ужас, что всю службу простоял, не в силах поднять голову. Он хотел бы спрятаться за спины других рыцарей, но это было невозможно, потому что многие слушали Вечерню на коленях, и перед Ивой открывалось широкое пространство, выносившее его невидимой волной к алтарю. Возле престола было совершенно свободно: все хотели занять место поближе к выходу, считая себя недостойными приблизиться. При этом воевод, конечно, вытеснили вперед. Они принуждены были уступить и, как старшие, занять наименее выгодное положение с точки зрения общего доминирующего настроения. Ива увидел почти у самого престола коленопреклоненного Бармальдана. Он стоял совершенно неподвижно. Рядом находились сэр Медемонд, а с ним — лорд Эремхейд, казавшийся очень сосредоточенным. Его лицо выглядело исхудавшим и сумрачным, как ночная тень. Весь тесный строй воинов слишком широко обнажал свободный центр храма в котором, как солнце, стоял образ Христа — «Царя славы» — так называлась эта икона. Ива остался стоять на улице снаружи, но это не спасало — сквозь раздвинутые занавеси и склоненные головы рыцарей прямо на него полилось: «Вот он, этот Ива, убивающих тех, кто не хочет оказывать сопротивления; тот, кого отец ждал целый год на крепостной стене, но не дождался. Знаю его, этого Иву — ленивого человека, не знающего благодарности за многие услуги, оказанные ему слабейшим и лучшим его. По какому праву он считал возможным испытывать терпение всех своих учителей, не ставя ни во что их труды и седины, недоумеваю. И теперь он пытается скрыться, словно Я не вижу, что у него на уме одна Елисава, даже во время Моей службы, и что он сравнял Мой небесный шатер с землей, будто это шалаш из соломы». Ива явственно слышал всё это внутри себя, но не смел ответить или возразить, он только сказал один раз: «Если возможно это мне, Господи, помилуй меня». В это время отец Дормидонт вышел для каждения в тамбур и на улицу. Служба обещала быть очень затяжной, потому что, как Ива узнал позже, Тесло нашел где-то псалмы саарского распева, которые принято было пропевать на Вечерне полностью, чего не было в кольтанском уставе. И кольтан в данном случае можно понять, потому что, если прикинуть длину сто третьего предначинательного псалма Вечерни, рассказывающего о Сотворении мира, и помножить ее на тягучий и узловатый распев, выявленный Тесло, мы получим протяженность песнопения вполне достаточную для сотворения второго мира, немножечко поменьше первого, но такого же восхитительного. Ива любил этот псалом. Дома его часто пели полностью во время Вечерни, и он любил представлять все те красоты, которые сотворил Господь: горы и долы, гнездящихся птиц, бескрайнее море с его загадочными обитателями. И в этот раз он следил за теми образами творения, которые возникали в тексте песнопения, и немного повеселел — ему всегда было весело созерцать чье-нибудь художество. Отец Дормидонт стал обходить с кадилом стоящих на улице. Кроме Ивы, возле палатки стояло еще не менее сорока человек, подошедших позже и не поместившихся в храме. Этот момент службы, когда священник всех обходит с кадилом, тоже нравился Иве: кроме икон, он кадит людей — показывает, что они тоже Божьи творения и не так уж плохи, если бы немного больше думали о своем Создателе. Взлетает на цепочке серебряная чашечка с углями и всего тебя обдает благоухающее облако, и потом одежда некоторое время пахнет не одной только лошадью, но ладаном, словно ты искупался в нем. Дормидонт покадил всех, никого не пропуская, и даже Иву, несмотря на то, что он по всему был хуже других: с одной Елисавой в голове, неблагодарный и необразованный.

Во время службы, когда Тесло с Довмонтом в определенных местах затягивали свои псалмы, отец Дормидонт выходил исповедовать. Он остался в стане единственным из пресвитеров, потому что отец Алкуин уехал с королем в Альпи, бросив своего коллегу на произвол судьбы, что в целом было характерно для простодушного старца. Никто из воинов не исповедовался долго, но желающих причаститься в праздник было так много, что было ясно — пресвитер будет принимать исповеди до глубокой ночи. Задержался у аналоя только лорд Эремхейд. Он занимал Дормидонта продолжительное время, и многие стали с неудовольствием переглядываться. Миновав с бессмысленным напряжением несколько псалмов, Ива стал постепенно входить в пространство службы. Вместе с этим также постепенно в нем утвердилось чувство необыкновенной тяжести, которого он раньше не знал. Особую остроту переживанию придавала память о посвящении в рыцари и ночи бдения над оружием, когда он был совсем другим. Тогда он чувствовал себя свободным и счастливым, способным к подвигу, человеком, у которого все впереди. Сейчас ему вдруг показалось, что жизнь его закончилась и проведена она и бездарно, и «против рожна» — так он называл путь, идущий наперекор замыслу Бога об определенной душе. Ему пришла мысль об исповеди, но он не смог проследить ее до конца. Не потому, что не верил в снисходительность Христа (с Которым у него были давние и весьма своеобразные отношения) — не решался он подойти вместе с другими к аналою: в милости Господа Ива был совершенно уверен, поскольку неоднократно испытывал ее на себе в самых безнадежных случаях. Он знал — на время говения пресвитер скажет оставить Елисаву в покое. Однако это соображение было не единственной причиной его робости. Он очень хотел исповедаться, и чтобы рядом был именно отец Дормидонт, потому что он один оставался таким же, как раньше — все остальное изменилось. Даже милый Хвёльви был теперь другим: в нем появилась угловатость, которой раньше не было, иногда он был по-настоящему дерзок, больше не носил своих придворных костюмов, которые почти все перешли к Елисаве, но одевался, как сэр Джон. Только отец Дормидонт оставался прежним. Он даже на войне вел свои уроки, с таким же грустным видом стоял с четками у исповеди, как в воинской часовне в Альпи. Ива чувствовал к нему большое расположение, и именно поэтому не мог преодолеть перед ним застенчивости, которая вдруг выросла в нем, как огромная туча, и поглотила всё, подавляя волю и здравый смысл. Он не хотел огорчить и без того печального Дормидонта, стыдится его больше, чем Христа. Бога он не стеснялся, потому, что знал, что Он всё вытерпит, тем более, Ива был всецело в Его власти, и Господь всегда мог дать ему понять, если гневался на него слишком сильно. Отец Дормидонт был перед грешником совершенно беззащитен. Ива не мог мучить его, по крайней мере, сейчас, и он остался стоять на своем месте за приделами храма.

Служба закончилась после полуночи. Когда Ива подошел приложиться ко кресту и вместе со всеми и получить благословение, Дормидонт окинул его своим тяжелым и как бы испытывающим взглядом.

— Верните мне, пожалуйста, мою книгу, сэр Джон, — сказал он устало, — завтра утром в Альпи отойдет один обоз, и я хотел бы отправить с ним библиотеку.

Джон, несмотря на поздний час, решил вернуться в свою палатку, чтобы забрать роман об Александре. Уже наступила ночь, поэтому все обитатели спали. У входа в тамбуре на ковре почивал оруженосец. Он был одет и в сапогах. Джон тихонько стянул с него обувь и закрыл своим теплым плащом, а потом вступил внутрь шатра. Здесь на высоком ложе из лапника, среди покрывал и подушек спала Елисава. Рядом на деревянной подставке горела лампада перед любимой иконой сэра Джона, которую ему оставил брат. На ней были изображены свв. Георгий Победоносец и пророк Иоанн Креститель.

Св. Георгия Ива почитал с детства. Из-за того, что весной первый выгон скота на пастбища приходился на день его памяти, в Саарне великомученика Георгия почитали как покровителя пастухов и коноводов, а также их подопечных. Икона святого висела и в стойле, и в коровнике. Один раз Ива решил прокатиться на необъезженном коне, к которому ему было запрещено подходить. Отец держал его в отдельном деннике, потому что конь мог покусать других лошадей. Он предназначался для младшего брата Эгехарта — дяди Дайна, для которого отец взялся объездить жеребца. Это был крупный вороной конь саарской боевой породы с огромным крупом и ногами, которые напоминали бревна. Он мог ходить под броней, и был очень молод и свиреп. Ива вывел его из стойла и поехал на озеро. Сначала все шло благополучно, но когда жеребец увидел воду, он принялся купаться, а потом уплыл от своего всадника в неизвестном направлении. Ива проискал его до ночи, но не смог найти. Все это время он горько плакал и молился великомученику Георгию. Наконец, выбившись из сил, он решил вернуться домой. Когда он проходил мимо одинокого денника, ему послышалось в нем какое-то движение. Он заглянул вовнутрь и увидел вороного на его месте. Причем над притолкой появился образ св. Георгия, который кто-то перенес сюда из коровника. Ива так и не узнал, кто из домочадцев пригнал жеребца в стойло — он боялся об этом спрашивать. Эгехарт же не догадался о проделке сына, а Ива исполнился к св. Георгию еще большим доверием, чем раньше.

В шатре царил полумрак, но света лампады было достаточно, чтобы сразу увидеть книгу, лежащую возле кровати, и, конечно, спящую Елисаву. Она лежала на спине, широко разметавшись во сне. Во всей ее позе было столько непосредственности, уверенного, ничем не омраченного спокойствия. Лежа, она будто летела, ее, словно раскрытые для объятия, руки покоились на покрывале, подбитом соболем. На черном фоне меха она казалась снеговой грядой среди весенней земли. На ней была только ее собственная длинная льняная рубашка с красной вышивкой. Волосы были заплетены в тугую косу, перевязанную небольшим ремком, отрезанным от туники сэра Джона. Коса лежала на груди, подобно снопу, и скрывалась в шелковых подушках. Джон некоторое время любовался ею. Потом он, стараясь не дышать громко, украдкой снял шнурок с ее волос и немного распустил косу, которая сразу разошлась как порушенная скирда. После этого он на цыпочках вышел из палатки и направился к отцу Дормидонту.

В шатре, стоящим рядом с храмом и больницей, горел свет.

— Отче, благословите, — сказал сэр Джон снаружи. Он услышал, как Дормидонт поднимается с колен.

— Бог благословит, чадо. Можете войти.

Внутри все было просто и голо. На походном столе были разложены книги, приготовленные для отправки в Альпи. Некоторые уже оказались сложенными в особый парусиновый сундук со шнуровкой. Здесь была и знаменитая «История Саарны» Инны Ватуморского, и песнь о Сиде в переложении барда Тербона, которую отец Алкуин называл «классикой современности», и прозаический перевод «Илиады» Гомера, из которого пресвитер часто давал кольтанские диктанты и изложения для братьев Змиевичей.

— Отче, вот здесь ваша книга, — сказал Джон робко, — большое спасибо, она у всех снискала широкое признание.

Поскольку манускрипт был изрядно зачитан, пергамент стал слегка коробиться от сырости. Отец Дормидонт взял книгу и стал выглаживать листы, чтобы иметь возможность закрыть застежки.

— Неужели вы не будете причащаться завтра на празднике, дитя мое? — спросил он, — я думал, что этот день для вас знаменателен. Насколько я помню, вам по жребию досталось провести бдение над оружием в капелле Св. Креста.

Джон знал, что пресвитер сам любил эту капеллу и часто служил там, когда наступала его череда в храме Новой Палестины.

Витязь, запинаясь, ответил:

— Да, я чту этот праздник, ваше преподобие, но я не подходил к исповеди.

— Вы можете приступить к ней сейчас, если хотите, — сказал Дормидонт спокойно.

— Я сделаю это в другой раз, — с усилием сказал Джон.

На губах его собеседника мелькнула едва уловимая усмешка.

— Понятно. В другой раз, значит в другой раз.

Этот оттенок насмешливости, столь редкостный для сурового пресвитера, совершенно выбил Норемдана из колеи. Он залился краской и сказал:

— Я знаю, что делаю неправильно, но позвольте мне поступить сейчас так.

— Не смею принуждать вас к чему-либо, дитя мое, — сказал Дормидонт мягко, — вы свободный человек и можете поступать так, как считаете нужным.

Говоря это, он продолжал выглаживать листы. Вдруг он заметил рисунок с изображением шатра и стал его внимательно рассматривать. Незадачливый художник уже успел забыть о его существовании. Поскольку под картинкой находилось довольно однозначное двустишие, парень стал нервничать. Там отличным Иолингиром было подписано: «Елисава слишком хороша опять — очень хочется ее поять». Дормидонт отвел взгляд от рисунка и сказал с новой тенью улыбки на лице:

— Очень красиво нарисовано. Что же вы здесь изобразили, Джон?

— Это нне-бесный шатер, — пояснил рыцарь, безнадежно глядя на своего воспитателя.

— Я думаю, что вам нужно обязательно учиться дальше и каллиграфии, и рисованию, — заметил Дормидонт благосклонно. — Если позволите, я хотел бы дать вам один художественный совет, можно?

Сэр Джон утвердительно кивнул головой, рассматривая клочки сена на земляном полу.

— То, что это не небесный шатер, видно не только по сопроводительной надписи, но по всему строю художества. Это, конечно, светское изображение, весьма подходящее для оформления этого достославного сочинения. Но я мог бы вам рекомендовать, дитя мое, вернее, хотел бы вас попросить внести изменения в вашу замечательную композицию. Мне кажется, что сходство с изображениями из священных рукописей, представляющих Рай, здесь не очень уместно. Не могли бы вы продолжить орнамент на свободных полях с тем, чтобы затемнить первоначальный замысел и создать подобие коврового заполнения, напоминающий убранство воинского снаряжения. Здесь в одной рукописи был один очень красивый орнаментальный раппорт — похожий встречается на диндских колчанах. Я сейчас вам покажу.

С этими словами Дормидонт передвинул ящик, где лежали его хирургические инструменты, больше напоминавшие орудия пыток, и извлек из щели стола маленькую походную Псалтирь. Там на первой странице протягивалась восхитительная узорная кайма с изображением соколов и рыбок, переплетенных лозой.

— Да, хорошо, отче, — согласился Джон, — я изменю рисунок в соответствии с вашим советом.

Дормидонт достал из коробки большой стальной скальпель филигранной заточки и отрезал им лист пергамента, где был представлен голубой шатер.

Смущенный витязь не помнил, как добрался до палатки сэра Медемонда. Он положил рисунок за пазуху, лег на кошмы в боковой части шатра и попытался заснуть.

Утром в норемдановском шатре разразился скандал. Еще издалека Джон услышал возмущенный голос Хвёльви, плывущей в полноводной тираде на сильфийском. Ему вторил нежный голос Елисавы, звеневший жалкой капелью. Рыцарь понял, дома проходит разборка о похищенном ночью шнурке.

— Это я украл твою ленточку, — признался сэр Джон. Хвёльви был раздосадован до глубины души.

— Тьфу ты! — сказал он по-сильфийски, и ушел в гости к сэру Медемонду. Джона тоже вскоре вызвали к Бармальдану, так что Елисава временно была оставлена в гордом одиночестве.

Бармальдан объявил, что дружина едва ли не полным составом уходит за реку ловить воображаемых ардов, а Норемдан остается один с детьми и двенадцатью лучниками охранять лагерь от волков и лисиц. После такого приказа настроение рыцаря заметно ухудшилось. Он, конечно, не дал никакого комментария, потому что и без того был раздражен и боялся нагрубить начальнику. Вскоре дружина снялась с места, и шатры опустели. Джон расставил вокруг стана караульных, а лисиц ходил гонять ночью сам вместе с одним покладистым ратником из своего отряда. Изнемогая от привычной страсти, он потерял сон, сделался нетерпеливым и вспыльчивым. Его охранная деятельность давала ему некоторое облегчение, потому что он мог не бывать дома и не видеть источник своих страданий. Хвёльви поселился в шатре сэра Медемонда вместе с его внуками, строгой Вирой-сильфийкой и двумя его старшими невольниками — очень послушными и безотказными ребятами, которыми он помыкал в ключе своих новых поведенческих исканий. В норемданские владения он не возвращался: с Джоном общаться, действительно, стало невозможно — от бессонницы и неосуществленных желаний он вспыхивал по каждому поводу и разражался умеренной, но весьма обидной бранью. Совсем другим сэр Джон бывал на уроках по владению оружием. Здесь он оставался таким же, как всегда — веселым и сговорчивым. Хвёльви не уклонялся от этих занятий, но ждал их с нетерпением, особенно с тех пор, как его противником стал сильный и ловкий Бран. Старший внук сэра Медемонда никогда не наносил нелепых и бессмысленных увечий, поэтому Джон разрешил этой паре настоящие поединки с гладиусом и щитом. Юноши одевали броню и подолгу упражнялись вместе, так что их трудно было разлучить. Благодаря тренировкам, они сильно сдружились.

Однажды Норемдан повел детей смотреть один красивый родник вдали от лагеря. Они некоторое время гуляли по подлеску, по временам гоняясь друг за другом или кувыркаясь в чехарду. Под конец вышли к морю на высокий, открытый и совершенно пустынный берег.

Вдруг Ива ясно увидел летящих по воздуху вооруженных сиринов. Он теперь никогда бы не мог спутать белое оперение конунга Атананга, с обликом кого-нибудь другого. Воздух наполнился леденящим звоном. Отроки тоже увидели воителей и растерянно смотрели на своего учителя. Лица летящих витязей были страшны выражением нечеловеческой ярости и ожесточения. Скрыться было негде. Берег был высокий, открытый, совершенно лишенный скал и растительности.

— Дети, бегите сюда, прячьтесь под мой плащ, — воскликнул Ива, поднимая меч. Первыми побежали младшие близнецы. Вскоре дети облепили рыцаря со всех сторон, уцепившись под плащом за его одежду. Атананг нанес первый удар, стараясь поразить Иву в голову. Его нападение сокрушительное и беспощадное было отбито мощной рукой рыцаря, но клинок Атананга слегка коснулся лба Ивы, оставив маленький вертикальный след в виде стрелки. Сын конунга и его ближайшие витязи налетели вслед за своим господином как буря, но тщетно. Также легко их отогнал короткий, но ярый меч рыцаря с алмазным крестом на рукояти, которому придавали силы маленькие спутники, ищущие защиты. Когда конунг устремился в атаку снова, падая камнем из белого пространства неба, тогда, подобно молнии, клинок мелькнул в воздухе падающей звездой, и вот, вниз катится голова гордого Атананга, гремя шлемом о каменистый берег. Изведав ужас поражения, с трепетом подъемлет с земли Тедалиур отсеченную главу отца, а преданные воины конунга уносят с собой его тело, звенящее кольчугой, как эолова арфа. Закончен бой, вновь тишина разлилась над пустынным берегом. Сделалось чистым белое, чреватое ранним снегом, небо.

— Сирины улетели, — сказал Норемдан, — мои славные витязи, выходите. Не пора ли нам вернуться домой?

Дети оставили плащ сэра Джона, только маленькие близнецы Медемонд и Дунстан продолжали держаться за пояс своего учителя. Они дрожали, и крупные слезы катились по их щекам. Джон повел их назад в стан, и младшие внуки воеводы не отходили от своего спасителя.

XXXII. Ива вернулся домой в смятенных чувствах. Смерть проходила совсем близко, но не пояла его. Проходила тогда, когда он не был к ней готов. Сам вчера отказался от причастия. Как тяжело было бы умереть безоружным, не сподобившись ни церковных Таинств, ни благословения. Быть растерзанным на этом пустом берегу. Ива в этот день взял меч по чистой случайности: он иногда выходил играть с детьми и без оружия. Сейчас у него не оставалось сомнения в том, что сирины, охваченные жаждой кровной мести, убили бы и всех детей, бывших с ним, принимая их за его присных, или просто в ослепления ненависти. Их жажда не была сегодня утолена, он умертвил конунга, и его старший сын должен был продолжить родовую распрю. Проходя по опустевшему лагерю, он увидел церковную палатку — красную, как костер на снегу, среди белых шатров. Он побоялся снова встретить икону Царя Славы, потому не стал заходить внутрь, но положил земной поклон возле храма и поблагодарил Бога за избавление от внезапной смерти. «Я не достоин был этого избавления, — думал он с сокрушением, — Он помиловал меня из-за детей».

Елисавы в шатре не было. Рыцарь чувствовал себя таким уставшим и измученным, что лег на кровать поверх покрывал и подушек в сапогах. Поскольку он давно не лежал на такой удобной постели, все его тело сразу наполнились чувством отдыха. Он устроился поудобнее. «В конце концов, это мой шатер, — подумалось ему, — немного полежу». В голове его теснились смутные мысли одна мрачнее другой, и всё это сопровождалось чувством непонятной тяжести. Поскольку уныние было единственным из всех смертных грехов, которому Ива не был причастен, размышления его довольно быстро изменили направление. Он стал явственно чувствовать запах, не свойственный месту. Обычно пахло дубленой кожей, лошадьми и дегтем. Наряду со всем этим явно выступал какой-то другой запах, подобный слабой, высокой и чистой ноте, среди размазанных низких звуков расстроенного саарского мадбола. Это был тонкий цветочный запах, подобный аромату духов. «Откуда здесь это, — недоумевал он сначала, — ах, это же Елисава». Вспомнил потом, что у нее на поясе висел маленький полый шарик с этим запахом, сделанный из белой необожженной глины с дырочками. Он хорошо его запомнил, когда играл с ее поясом, во время их последней встречи. Этот аромат был на постели повсюду и, когда Ива понял, что чувствует его, он стал различать это звучание очень отчетливо, будто другого ничего не было. Занятый созерцанием тех мечтаний, которые порождал увлекательный запах, он погрузился в блаженное состояние бессмысленного покоя, в которое он впадал довольно легко при любом подходящем случае. Внезапно в шатер вошла Елисава. Когда она увидела на своей кровати Иву, она приметно вздрогнула и остановилась у входа. «Нет, эта не будет моей никогда, — подумал витязь с досадой, — она боится меня».

— Здравствуй, — сказал он ей, продолжая лежать, — что ты так испугалась, подойди сюда.

Девушка послушалась и робко приблизилась.

— Посиди со мной немного, мне это будет очень приятно.

Елисава опустилась на край кровати и прямо посмотрела на Иву. В всех ее движениях чувствовалась принужденная скованность.

— Не бойся, я ничего не сделаю, — проговорил он мягко.

Какое-то время они молчали. Он взял ее руку в свою и продолжал лежать неподвижно. Подобная задумчивость и грусть была настолько нехарактерна для веселого витязя, что Елисава сказала:

— Тебя что-то печалит, господин?

— Да, меня чуть не убили мои кровники[21], когда я гулял с детьми.

Елисава сильно побледнела.

— У тебя с кем-то родовая распря? А мальчики все живы?

«Ей главное — дети, до меня дела, конечно, нет», — подумал Ива и ответил:

— С нашей стороны никто не погиб.

— Ты ранен? — воскликнула она со страданием в голосе, — вот почему ты лежишь такой тихий и невеселый. Я все сделаю, что нужно! — она вскочила со своего места, — тебе больно? Где? Где тебя ранили?

Рыцарь был немало удивлен ее стремительностью и громкими восклицаниями.

— Нет я цел. Вот единственная рана, которую я получил, — он приподнял волосы со лба, где находилась маленькая красная стрелка.

— Тебя очень любит Бог, господин, если из сражений ты выходишь невредимым.

Иве понравилась эта мысль, он хотел бы ей верить, но сомневался, потому что считал прямо противоположно. Он даже начинал бояться, что Господь за его грехи стал им меньше интересоваться. «Если бы Господь любил меня, то чаще бы наказывал, — подумал он, — раз у меня всё так благополучно, Он хочет мне дать понять, что скоро совсем отвернется от меня». Этот вывод он сделал из своего семейного опыта: отец, несмотря на каждодневное, совершенно невыносимое и дикое озорство Ивы, наказывал его довольно редко — чаще доставалось Горану. «Это потому, что батя больше любил его, чем меня», — объяснял парень сам себе. Старший брат часто сопровождал младшего в его отчаянных выходках потому, что, как теперь понимал Ива, на правах взрослого старался оградить его от возможных губительных последствий. Когда это случилось первый раз, и они вернулись вместе после одного очень гнусного и опасного мероприятия, Эгехарт спросил у сыновей, кто был зачинщиком дела. Горан взял вину на себя. Истинный виновник бесчинства хотел после этого неожиданного признания брата поскорее уйти, чтобы не видеть дальнейшего, но отец приказал ему остаться. Потом он взял плеть и стал нещадно стегать Горана в присутствии Ивы. Младшему брату тогда было только семь, и он не счел возможным опровергать слова старшего, с которым у него была разница в восемь лет, раз не догадался сам сразу признаться во всем. Но когда похожий случай повторился, и братьям опять не удалось скрыть свою шалость, младший на вопрос отца ответил с поспешностью первым, объясняя, что Горан только сопутствовал, в то время как весь идейный замысел безобразия принадлежал ему — Иве. Отец выслушал и, посмеявшись и побранившись, отпустил сыновей восвояси. Правда, впоследствии он всё равно предпочитал наказывать Горана, и, как Ива не умолял отца и не доказывал, что брат совершенно ни при чем, тан редко изменял этой традиции. «Раз ты — старший, должен был остановить, а не потакать», — говорил Эгехарт и брался за плеть. (Все, естественно, понимали, что удержать Иву, когда он вбил себе что-то в голову, совершенно невозможно). Вскоре мальчишка перестал посвящать старшего брата в свои разбойные проделки и скрывался от него также изощренно, как и от тана. Когда сорванца все-таки удавалось вывести на чистую воду, исход разговора с Эгехартом нельзя было предугадать. Ива всегда старался рассмешить отца, чтобы тот сменил гнев на милость. Это не составляло большого труда, поскольку Эгехарт никогда не наказывал сына, если сам был в раздраженном состоянии, поэтому между преступлением и воздаянием за него иногда проходило некоторое время. Если тан все-таки считал нужным прибегнуть к крайним мерам, он всегда был не просто спокоен, но в своем лучшем настроении. Начало встречи открывалось вступительной ивиной фразой: «Плетью обуха не перешибешь». «Ты прав, как всегда, мой свет», — отвечал Эгехарт и принимался за воспитание. Иногда до этого не доходило, потому что тан, уставший от смеха и беготни, почти всегда сопровождавшие эти разборки, наконец, говорил: «Иди, баловник, иди к твоей матери. Илария, возьми свое сокровище, и чтобы он больше не попадался мне на глаза». Ива далеко не всегда впутывал в эти разборки мать, предпочитая оставаться с отцом один на один. Хуже всего было, если отец начинал его позорить и осмеивать перед дружиной. От этого парень страдал по-настоящему, поэтому Эгехарт позволял себе подобное чрезвычайно редко. Вообще-то Ива был очень падок на ласку. Этим от него можно было добиться много, едва ли не всего, но тан не мог этого понимать до конца, потому что сам рос без матери.

Все эти мысли быстро пронеслись в голове, но подводили к главной тяжести сегодняшнего дня: «Я не убит по чистой случайности сегодня, но смерть может прийти завтра, и мне не у кого будет просить о помиловании, потому что я сделал себя выкидышем». Ива думал, что Господь пока долготерпит, но после видимого благополучия, наверняка готовит что-то ужасное, как в свое время делал и отец. Елисава, видя его молчание и неподвижность, остановилась над ним в нерешительности.

— Мне, правда, нехорошо, — сказал витязь, — посиди со мной еще, если тебе не наскучило.

Девушка снова села на край ложа. Ему хотелось бы поделиться с кем- нибудь своей болью, но Елисава была почти незнакомой, он не мог бы выразить всего на суоми, да и не хотел, поскольку считал ее слишком юной для этого. И потом, что он мог сказать? — «Меня беспокоят мои отношения с Богом»? Разве это подходящая тема для беседы с девчонкой? Если бы рядом была Кримхильд, он всё бы рассказал ей, не стесняясь, во всех подробностях. Она его хорошо понимала, была очень умной и образованной, всегда могла утешить и подать нужный совет, если он спрашивал. Сама она никогда в этих случаях не высказывалась первой, но принимала Иву, как есть, не считая только его пьяных появлений в ее доме. Он доверял ей безгранично, во всём полагался на ее суждения, и, если она чего-нибудь не одобряла, старался, в меру своих возможностей, не повторять этого. Елисава тем временем, благодаря простой женской чуткости, смогла уловить его настроение. Она поняла, что он не хочет с ней разговаривать, но нуждается в поддержке, поэтому стала тихонько гладить его по голове. «Это всё, на что она способна, — подумал Ива, — ну, что ж, если на большее рассчитывать не приходится, тоже неплохо».

Витязь осторожно взял руку Елисавы и слегка поцеловал ее в ладонь, едва касаясь губами. Подобная манера была ему вполне чужда, потому что он обычно вел себя с подругами, как победитель в осажденном городе. Его грубость, однако, редко встречала нарекания, скорее, — насмешки. С Елисавой он почему- то не мог поставить себя вне новых приемов обращения. Она имела над ним такую же странную власть, как луна над морем. Ива и не хотел высвобождаться из этого плена, но покорялся и плыл по течению. Его сдержанность придала ей смелости, она продолжала свои неумелые ласки и под конец даже поцеловала его в кровавую стрелку на лбу. Ива пришел в восхищение, но сказал:

— Ты плохо воспитана, маленькая неумеха. Но не воображай, будто ты можешь легко меня огорошить своими вольностями.

Девушка, заметив насколько сильно эти слова расходятся с его истинным состоянием, улыбнулась. Блаженство рыцаря слишком явно читалось на его лице, чтобы можно было сомневаться в его чувствах. Норемдан нарочно высказывался в таком резком стиле, поскольку считал, что Елисаву все время надо подбадривать, иначе она совсем сникнет, если ее убаюкивать лирикой. Кроме того, настоящих тонкостей Ива не мог выразить на суоми, потому что владел только разговорным языком, и слишком сложные высказывания были не в его власти.

После этого знаменательного вечера сэр Джон поселился в своем собственном шатре в наружном тамбуре. За время отсутствия Хвёльви он настолько продвинулся в своих отношениях с Елисавой, что нашел возможным прямо сказать ей о своих главных желаниях в самой непосредственной форме, которая одна и была доступна при беседе на плохо освоенном языке.

Вскоре он стал проводить все свое свободное время только с ней, пускаясь в такие нежности, какие ему даже не снились, и совершенно забыл, где находится. Для него перестали существовать условия похода, военные действия, учения в отряде. Он знал, что дружина вернулась после вылазки, оказавшейся не такой безобидной. За рекой Бармальдан сначала встретил кельтских купцов, которых местные жители и приняли за ардов, но потом отряд действительно попал во вражескую засаду и, прежде чем кольтанская дружина смогла что-то предпринять, многие ратники пали, сраженные стрелами. Поскольку участники засады, неизвестно откуда взявшиеся, были малочисленны, никто из воевод не взял пленных. Всех убитых сожгли на месте, после короткого отпевания, устроенному по настоянию отца Дормидонта.

После прихода бармальдановой сотни заговорили о возвращении в Альпи. В лагере начались сборы. Из гавани Евдалумейды привели два больших корабля. Большая часть таборного имущества была погружена на подводы. Как и раньше, одной части войска предписывалось добираться по суше, а другой — по морю. В один безмятежным полдень возле шатра Норемдана появился Эдилд Волкодав. Он позвал сэра Джона, но, не получив ответа, окликнул его второй раз громче:

— Джон, оторвись от своей красавицы и выйди на минутку.

Через довольно продолжительное время из шатра показался его хозяин с всклокоченными кудрями и без сапог. На лице его разливалось безмятежное блаженство.

— Гаральд Онесвейд тяжело ранен, и хочет тебя видеть, — сказал Эдилд, — он лежит в палатке отца Дормидонта.

Выражение спокойствия сразу исчезло с лица потревоженного витязя. Он быстро оделся и пошел вслед за своим приятелем в сторону лазарета. Гаральда, в виду тяжести его состояния, перенесли из госпиталя, где было довольно тесно, в просторный шатер пресвитера. Сэр Джон сразу увидел своего друга, высоко поднятого на парусиновых валиках, набитых соломой. Гаральд был в сознании. Он тлел землистой бледностью, странно сливавшейся с тоном его светлых волос, так что вся голова его казалась выточенной из сероватого известняка. На скулах горели два узких коричнево-багровых пятна. При всей видимости крайнего физического страдания, его взгляд выражал напряжение мысли, полную трезвость восприятия.

— Джон, — произнес он.

При этом на губах у него показалась кровь. Сначала она выпала на грудь крупным скользким слитком, а потом закапала быстрее.

— Опять он говорит! — воскликнула леди Эстель и стала отирать ему лицо мокрым полотенцем, — можете вы помолчать, несносный человек!

Когда Ива увидел своего друга в этой страшной западне, его собственное дыхание пресеклось, он не смог взять новый глоток воздуха и закачался от нахлынувшей дурноты.

— Сейчас еще второй в обморок кинется, — с неудовольствием заметила леди Эстель и подвинула на носу сползающие очки. Вокруг ее зеленоватых глаз была видна испарина. Она сидела возле кровати, и платье из бледно-голубого шелка блестело в теплом полумраке палатки, как водопад в гроте. Рядом находился Дормидонт со своими хирургическими инструментами и Метафистий, казавшийся очень усталым. Ива остановился на половине пути, не находя силы двигаться дальше. Его ноги были тяжелыми, словно огромные чугунные утюги. Отец Дормидонт спокойно обратился к нему:

— Сэр Джон, здесь может понадобиться ваша помощь.

— Подай ему стакан воды, Альбин, — презрительно кинула Эстель, — а то как бы нам здесь не заполучить второго трупа.

— Что значит трупа?! Он умирает?! — вскрикнул Ива, порывисто отстраняя Альбина и устремляясь вперед. Альбин упал в угол палатки, по дороге Ива наступил в ведро с водой. Эстель с негодованием поднялась со своего места:

— Ну вот, пустили сюда этого медведя! Зачем вы так кричите, сэр? Оглушили совсем.

— У него остался наконечник отравленной стрелы, — сказал отец Дормидонт, — мы пока не вытащили его, но он уже принял противоядие.

— Так, вытаскивайте! Он умирает?! — воскликнул Ива.

— Нет, не думаю, что он умрет, но у Метафистия не получается сделать обезболивание, а без этого я бы не хотел приступать.

Метафистий — саарский терапевт широких возможностей — должен был ввести раненого в особое состояние для операции, но, видимо, Гаральд плохо поддавался внушению. Саарские врачи все традиционно владели этим средством обезболивания. Ива часто видел Метафистия в ставке Эремхейда, потому что тот тяжело переживал гибель племянников, и его лечили гипнозом от нервных срывов и бессонницы. Граф страдал внутренне и физически, хотя на людях вел себя с нарочитой веселостью, стараясь скрыть собственное горе.

Ива подошел к своему другу, который коснулся его руки мокрыми пальцами и слегка улыбнулся. Пресвитер отвел со лба больного слипшиеся светлые колечки.

— Леди Эстель сейчас даст ему свое средство. Оно плохо отражается на всем, но, думаю, другого пути нет. Метафистий больше не будет пытаться, он и так сделал, всё что мог. Вы подержите раненого, пока я оперирую, сэр Джон.

Эстель вынесла на вытянутой руке маленький прозрачный стаканчик с черной микстурой.

— Он не сможет принять средство, миледи — сказал Метафистий.

Эстель поднесла к губам Гаральда смесь. Юноша попытался проглотить микстуру, но не смог. Губы его сделались после этого совершенно черными, как будто он ел сажу.

— Всё, хватит, — жестко сказал Дормидонт, — Джон, держите его, обойдемся без анестезии.

Ива встал сзади и, крепко взяв своего друга за предплечья, прижал его к кровати. Отец Дормидонт открыл ему грудь и стал ломать ребра особым инструментом, напоминающим одновременно ножницы и долото. Слева на теле можно было видеть небольшой закрытый рубец, вокруг которого распространялся синеватый отек. Вся боковая сторона разбухла, и ребра слабо проступали. Дормидонт резким отработанным движением надломил первую кость. Гаральд был в полном сознании, он невольно метнулся, но Ива держал его мертвой хваткой. Длинные чуткие пальцы пресвитера что-то прощупывали сквозь заплывшую сторону. Он снова наставил свои щипцы быстрым и сильным движением опять что-то сделал. Гаральд старался лежать спокойно, но Ива чувствовал, что это стоило больших усилий: все его мышцы сделались твердыми, как камни.

— Ничего страшного не происходит, — сказала ему Эстель, — но когда вы так напряжены, боль кажется более значительной, чем она есть.

Дормидонт, удерживая свой инструмент на вскрытом месте, стал слегка приподнимать край прореза. Гаральд снова метнулся и закричал.

— Держите, держите его плотнее, Джон, — промолвил хирург. Лицо его было холодно и неподвижно. Он низко наклонился над раненым, и, казалось, что-то искал в теле другим тонким инструментом. — Вот, я чувствую его, он здесь. Альбин, дай второй пинцет.

Одним стальным приспособлением он слегка раздвигал рассеченные ребра, а другим углубился куда-то в бок. Наконец в расщелине показался окровавленный пинцет и пойманная им черная колючая рыбка странной формы. Было непонятно, как такая грубая вещь могла проникнуть сквозь свой первоначальный вход между ребрами, который, в отличие от нового сечения, был едва виден.

— Эти наконечники снимаются с древка стрелы сразу, — сказал монах ровно, — и потом от них трудно избавиться. Думаю, перевязку сделаете без меня.

Он отдал свои инструменты Альбину и ушел в госпиталь. Теодор — второй раб, служивший при лазарете, принес большую связку бинтов.

— Хорошо, хоть в этот раз всё постирали в срок, бездельники, — обратилась Эстель к невольнику и взяла у него перевязочные материалы. (Она любила бранить своих служителей).

— Сэр Джон, приподнимите немного вашего друга, пока мы делаем перевязку.

Она положила на рубец от стрелы и сечение, сделанное Дормидонтом, компресс и начала стягивать бинты.

— Надо гораздо плотнее, — вдруг сказал Ива. Он вспомнил, как делали перевязку Млату, помятому медведем. У того были переломаны все ребра и отец говорил, что нужно выровнять кости, все края ровно сложить, а потом замотать очень крепко. Будто бы ребра очень проворны на срастание, и если зазеваешься, все слипнется вкривь и вкось. Девушка поправила компресс и стала переделывать стяжку.

— Это всё равно слабо, — не унимался Ива.

— Много здесь умных советников подобралось, — проворчала она, — Метафистий, может быть, ты сможешь удовлетворить запросы этого джентльмена?

Врач стал слегка натягивать бинты, но руки его дрожали.

— Миледи, простите, так устал, что не смогу вам помочь.

— Надо поменьше идти на поводу у этого жалкого Эремхейда. Ты не можешь каждый день давать по два сеанса гипноза для одного капризного рыцаря.

— Он очень мучается, госпожа, совсем не спит, галлюцинирует, здоровье его подорвано.

— Ему нужно меньше пьянствовать и побольше бывать на свежем воздухе, и тогда здоровье не будет подорвано ни у него, ни у окружающих.

Весь этот разговор приметным образом раздражал Иву. Но когда Эстель начала оправлять перевязку в третий раз, он грубо оттолкнул ее и гневно сказал:

— Может хватит уже? Прекрати ты эти свои бабьи … суеты, миледи.

С этими словами он вырвал у нее из рук бинты и стал перевязывать сам, сильно натягивая полотно.

— Деревенский мужик, — в полголоса проговорила Эстель и уступила ему место.

Ива наложил плотную повязку.

— Дай мне воды, Джон, — попросил раненый юноша. Ива тут же принес стакан с водой.

— Он ничего не сможет сейчас выпить, — заметила Эстель, поправляя свою голубую накидку.

Ива осторожно поднес стакан к черным губам Гаральда и стал поить его крошечными каплями. Постепенно больной выпил все. Девушка стала приводить в порядок лекарства, стоявшие на пюпитре под тлеющей навесу лампадой.

— Ну, теперь прошу вас удалиться.

— Никуда я не пойду, — ответил Норемдан, набычившись, — ему может что-нибудь понадобиться.

Так он остался в шатре Дормидонта. Первое время он почти не спал и ничего не ел. Гаральд весь горел, постоянно бредил. Его товарищ находился всё время рядом, отирал ему лицо, менял повязки и давал больному лекарство разведенное в воде. Почему-то никто из врачей не мог этого сделать без помехи. Раненый либо захлебывался водой, либо начинал перхать и кровоточить. Только Норемдан умудрялся выпаивать больному любые количества жидкости. Он помогал его переодевать и менять постель, потому что легко мог поднимать его на руки. Через три дня Дормидонт стал убеждать Иву немного отдохнуть и принять пищи. Лана и Рода, служившие теперь при больнице, принесли витязю тарелку какой-то стряпни, которую он съел, не различая вкуса. Девушки носили великолепные одеяния леди Эстель и были причесаны так же, как она, руками утонченного Теодора. Они старались скрасить безрадостное существование Ивы возле постели друга, чем могли. Принесли ему шерстяное покрывало и подушку. Парень, однако, боялся ложиться, чтобы не пропустить зова больного; он засыпал иногда урывками неожиданно для себя, сидя в походном раскладном кресле. Наконец Дормидонт стал настоятельно требовать, чтобы витязь прервал свое бдение.

— Он такой упертый, отче. Вы его ничем не убедите, — послышался голос леди Эстель из бокового отсека палатки, где она готовила для раненого особое притирание, — подождем, пока он рехнется от недосыпания, и у нас еще откроется филиал для умалишенных.

— Вот что, Джон, — сказал отец Дормидонт жестко, — если вы сейчас немедленно не пойдете к себе на шесть часов, чтобы поспать, я провожу вас туда насильно.

— Я не пойду, я не хочу спать, — раздраженно воскликнул Норемдан и отвернулся от пресвитера. Внезапно он почувствовал, как монах берет его сзади за руку. Он хотел вырваться, но не смог. Бывший рыцарь буквально вынул его из кресла, и, удерживая, словно стальными тисками, повел его под таким конвоем через лагерь. Ива подивился его необыкновенной силе.

— В чем он провинился, Дормидонт? — смеялись встречающиеся по пути ратники, — прости ему все грехи — он больше не будет.

— Эй, Энитумбур, посмотри, Дормидонт повел Норемдана в школу на правеж.

— Боже мой, что ты выдумываешь? За что?

— Видать, нагрешил сильно. Будешь во время молебнов зевать, и тебя сведет для исправления.

Пресвитер не обращал на эти шутливые замечания ни малейшего внимания. Он довел Иву до его шатра. Навстречу выбежала Елисава. Увидев священника, она покрыла голову фатой.

— Елисава, твой господин сейчас ляжет спать. Постели ему постель.

Девушка в испуге повиновалась. Дормидонт завел Иву в палатку и силой усадил на кровать. Вывернутая рука так ныла, что юноша остался сидеть, где его посадили.

— Принеси обед, — приказал Елисаве бывший рыцарь, не изменяя каменного выражения лица.

Девушка проворно оправила подушки и кошмы и отправилась за едой.

Ива, постепенно оценив всю странность и комичность происходящего, молча сидел на кровати и смотрел на Дормидонта. Видя, что его подопечный смирился, пресвитер собрался уходить.

— Немного поспите, и можете вернуться в лазарет. Поможете мыть вашего друга и собраться в дорогу. Госпиталь завтра отбывает в Альпи.

Поев, Ива очень захотел спать и незаметно для себя упал на подушки, охваченный внезапным крепким сном. Он проснулся, услышав голоса на улице. Оказалось, что его старший брат Горан занимался погрузкой обоза для отправления домой и пришел лично, спросить, не хочет ли он избавиться от лишних вещей. Поскольку в стане многие собирались к отъезду, витязь ответил, что хочет отправить всё, включая шатер.

— Где же ты будешь жить? — удивился Горан.

— Я останусь при лазарете, — ответил младший брат, — тяжело ранен мой лучший друг, я поеду с ним.

— Какая красивая девушка у тебя в шатре, — улыбнулся Горан, — ты хочешь взять ее с собой?

— Нет, что ты, она отправится с тобой в дом отца.

Елисава поняла, что говорят о ней. За время отсутствия рыцаря, в ее внешности произошли изменения. Ее волосы были заплетены и убраны в пышную прическу, опоясывающую чело блестящим коконом, сверху повязана саарская фата, почти полностью скрывающая прекрасные косы. На ногах — сапожки Хвёльви, признанные в домашнем хозяйстве витязей наименее достойными из-за их изящества и легкости.

— Господин, ты собираешься уезжать, — сказала она, — я помогу собираться.

Она стала сворачивать ковры, а рабы Горана носили их в повозку. Когда все вещи, кроме конской упряжи и оружия были сложены, отроки стали складывать и шатер. Отвязанный от опор, он упал на землю светлым облаком. Вскоре на его месте остались лежать седло, переметная сума, щит и секира, а рядом стояла Елисава в серебре и жемчугах, убранная, как жертва на весенней пашне. Братья стали прощаться, потому что Горан ехал домой, а Ива должен был вернуться к королю. Они поцеловались, и старший брат поманил Елисаву пройти к повозке. Она не понимала, что от нее хотят. Тогда Ива взял ее за руку и подвел к Горану.

— Это мой брат, — сказал он на языке своей матери, — ты поедешь с ним домой.

Вдруг Елисава горько заплакала и в отчаянии повисла на шее своего возлюбленного.

— Не отдавай меня, Иван! — плакала она жалостно и слабо. Для Ивы это было слишком.

— Горан, забери ее от меня, — закричал он страшным голосом, отрывая девушку от своей груди.

— Иван!! — пронзительно воскликнула она и упала без чувств на руки смущенному Горану. Старший брат отнес ее в повозку и положил на ковры. Обоз тронулся, Елисава так и не пришла в чувство, пока телеги проходили через стан и повернули на дорогу в Атли-Кирк.

Комментарии архивариуса Галактия Псевдо-Ореаса

Глава XVI. Глава сия повествует о нелегком морском пути на стрелку Саарского полуострова

С этой главы начинается вторая часть Морали, которая повествует о военном походе. Далее мы можем черпать сведения не только из Свитка ССВ, но также обращаться к Кодексу ПМ, где описание Северного саарского похода следует сразу за историей покаяния сэра Джона.

Глава XVII. Повествующая о том, как король Эдан был приглашен в гости к коварной фее Евдалумейде и как он вскоре благополучно вырвался из тенет ее навязчивого гостеприимства

1. […] — Ты всё здесь перепутал, — заметила ему царица, — вот здесь сорт яблок не тот. На моей любимой груше раньше никогда не росло ни персиков, ни айвы. Вот этот боярышник никогда раньше не был виноградом. В общем, видно, что здесь поработал троечник, — заключила она. — Что вызвало твой гнев, объясни мне, милый. Я уверена, ты расстроился из-за пустяка. […]

Не знаю, что здесь имел в виду переписчик под видом этого странного слова «троечник». Скорее всего, он намекал на богоизбранность короля Эдана и указывал на вдохновение, подсказанное Святой Троицей. Хотя допускаю мысль о вмешательстве в дело переписки (или переправки (?)) рукописи этого безграмотного Мармиона Иверийца[22]. Он еще раньше интересовался текстом Моралии и задавал мне уйму бессмысленных вопросов. Видя его неряшливость, я не позволили ему взять рукопись, но, полагаю, он стащил ее украдкой и приложил к ней свою сальную десницу (я после заметил несколько жирных пятен на полях и пару глупых замечаний, вписанных саарским маурбатом).

2. […] — По саарскому обычаю удачливые игроки награждаются исполнением их желаний; хозяин замка не имеет права отказать им ни в чем. […]

Иногда использовалась не только игра в горелки, но также конное ристание виргата, популярное у саар и степных диндов.

Глава XVIII. Рассказывает о лесном путешествии, и о том, как король Эдан лечил своих раненных витязей

1. […] — Да, так оно и бывает с женщинами, — вставил Довмонт. — Когда находишься с ней, кажется, будто всё хорошо, и уходить не хочется, но зато, когда уйдешь, понимаешь, насколько все-таки лучше без нее. […]

Случаи тиранства жены барона Довмонта были описаны в Книге ТВ. Когда барон вернулся из арданского плена в Виян — столичный город Анитании — во время похода короля Эдана в Полунощную Ардану, его супруга повела себя самым непримиримым образом. В лаплийском изводе Книги Тоно Визварда читаем:

«О том, каким образом сам Довмонт выехал из Вияна, ходили различные причудливые слухи. Все знали, как после возвращения из плена, он был заперт женой в опочивальне без права переписки. Она всегда отличалась беспокойным нравом, но после довмонтова пленения она забеременела не на шутку и стала просто невыносимой. Поскольку госпожа Любама со взрослой дочерью занимали угловую каменную башню дворцового укрепления, получившую в придворных кругах название «Радость циклопа», пленник сидел за двойной каменной стеной в верхней светелке. Когда к довмонтовой жене обращались друзья барона, она неизменно отвечала: «Он прошел босиком пол Арданы и переплыл Янтарный пролив без ладьи; он очень болен и к вам не выйдет».

Согласно одной версии, Довмонт принялся спускаться в окно по простыням, но Любама застала его за этим занятием и велела вернуться, что и было исполнено. Но, будто именно в тот миг, когда беглец вступил на подоконник, в окно влетела какая-то ушлая птаха, временно пригасившая любамину бдительность, и узник выбежал в дверь и спасся, нырнув на улице под сено в первой попавшийся телеге. По другой версии (рассказчики особо ставили на вид тот факт, что «Радость циклопа» наверху имела слишком мелкие окна, а Любама не выдавала мужу простыней или других материалов, чреватых обращением в канаты) барон спрятался от жены под потолком, пока она его искала под кроватью и, пользуясь временно обнажившейся отдушиной в стене, которая открывалась вместе с дверью, проник в пространство между двумя стенами башни и затаился там. Когда Любама отлучилась, дабы продолжить поиски с опытными помощниками, узник прополз между стенами к колодцу, открывающемуся в сточный ров и сплавился по нему вплоть до городских ворот. Но Ива знал истинную историю, рассказанную участниками событий, в числе которых был Эдилд Волкодав. Тан Бармальдан просто подъехал к донжону на осадной машине и, стоя на вершине лестницы, разобрал руками кладку обеих стен. Довмонта сразу спрятали, а стены положили на место. Это все».

2. Об особенностях исцеления травами см. трактат инока Галактия Ореаса «О полезных свойствах растений». Здесь ты найдешь важнейшие сведения о том, как варить целебный бальзам под названием «Белый Матилин» из шмелявки и аливербоны, как использовать аладофену для приготовления укрепляющей закваски в питье из арданской фиоганты, необходимом для преодоления малокровия. Здесь же узнаешь о борьбе с отравлениями при помощи черной меламелы или о том, как обезболивать при сечениях воина, нуждающегося в операции стрептолетой обыкновенной. Прочти и про приготовление морских блинов из саарской водоросли мересели, с добавлением псевдоасфодели (саламандровой травы). Не расстраивайся, что некоторые травы, по мнению Ореаса, встречаются только в Китовой Стельбе на Арданском перешейке — их немало и в Саарне.

Не пожалеешь, если познакомишься с явлением фотоксерии, достигаемом при использовании геммаломбы дракона при смертельных ранениях на поле битвы; или окунешься в таинство выращивания драко-головастиков (проворных серпёнтул) на основе готовых биологических материалов.

В трактате того же премудрого Ореаса «Юноше о лесных зверях», прочтешь о грозных омнекифах, прирученных и перерожденных чародеем Мерлином, о хищных тормолах, находящих упоение в морских битвах, об одичавших представителях народа Тавол, обитающих в дремучих лесах Акола и о многом другом!

3. Не во всех рукописных изводах эпизод исцеления обрывается на отказе Норемдана подчиниться королю. В Кольтанском Кодексе Метафистия читаем (там, правда, сэр Джон был ранен не в ногу, а в руку):

«— А мне бы хотелось, чтобы ты выполнял то, о чём я прошу, сразу.

Ива с трепетом подошел к королю и сел на землю у его ног.

Рана находилась на предплечье. Джон принялся распускать на прорехе рукава своеобразную шнуровку из гибких веточек, которую он сделал в качестве походного ремонта одежды. Это оказалось непросто, тем более, что Ива торопился, видя неудовольствие государя.

— Позволь мне, — наконец сказал Эдан.

Он разрезал ножницами прутья и стал рассматривать рану. Она была достаточно глубокой, и шла через всё плечо до локтя.

— Выглядит не так уж плохо, — сказал король. — на тебе всё заживает, Ива, как… как бы это сказать.

— Как на собаке, — подсказал барон.

— Нет, я бы выразился мягче: как на конунге Галахарде. Помнится, его ранили в битве под Нивонтом, но пока мы довезли его до места перевязки, его рана затянулась так, что в нее вросла часть рубашки. Пришлось оставить лоскут в теле. Если же говорить о животных, то быстрее всего заживает не на собаке, а на драконе… Нет, я все-таки удивляюсь: что за клинок у этого сэра Гаральда? Создается такое впечатление, будто он достал его из могилы предков — всё в зазубринах. Видишь, какая рваная рана, — обратился король к Довмонту.

— У меня лично создается впечатление, будто он сам вышел из могилы своих предков, — заметил Довмонт, сочувственно рассматривая рану сэра Джона.

— Придется немного потерпеть, — сказал государь также, как прежде Оланду, — я должен удалить гной.

Он взял небольшой ножичек, напоминавший скальпель, и стал тщательно выбирать запекшуюся кровь и нагноение. Боль была довольно значительной, и Норемдан старался следить за своим лицом, чтобы ничем не выдать своих ощущений. Он наблюдал, как двигаются пальцы государя, как осторожно и старательно он выполняет всю эту неприятную работу.

Его рука имела свой собственный неповторимый портрет. Она передавала образ выраженной силы и, вместе с тем, кротости. Все движения были одновременно стремительны и мягки. У основания большого и указательного пальцев можно было видеть старые затвердевшие мозоли от рукояти меча, какие бывают у большинства воинов. Но, несмотря на это, в выражении руки не было никакой грубости — она казалась живым воплощением милости. В каждом мельчайшем жесте сквозила прилежная уверенность без тени брезгливости или сомнения. Именно это сообщало ощущение внутренней силы и безусловной надежности в отношении всего, что делал государь. Иве казалось, будто он сам находится в его руке, как в ладье, и что ладья эта не может потонуть или поколебаться, но безусловно устремлена туда, где пловца ожидает облегчение и покой. Когда самая болезненная часть лечения была закончена, Эдан стал промывать зарубцевавшуюся рану вином. При каждом его прикосновении боль уменьшалась, и по всему телу стало распространяться тепло, словно вино оказывало действие на сердце. Потом он стал соединять края раны, причем они оставались в том положении, которое он определил. Затем Эдан достал свой бальзам, и воздух наполнился сильным запахом ладана (иначе этот аромат описать невозможно). Когда лекарство было нанесено на струп, Ива почувствовал не только полное прекращение боли, но необъяснимое чувство успокоения и отрады.

— Я не буду накладывать повязку, — сказал король. — Рана в хорошем состоянии. Она на воздухе заживет быстрее.

— Благодарю вас, государь, — сказал Джон, собираясь по-прежнему зашнуровать прореху веткой.

— Нет, я лучше зашью: своей варварской шнуровкой ты только разбередишь порез.

Король достал из пояса настоящую иглу с ниткой, и зашил ивину одежду красивым стебельчатым швом».

Глава XX. Рассказывает о хозяйственных и иных заботах, а также о возвращении сухопутной дружины

[…] — Зачем же откладывать? — и Гаральд провел несколько раз гребнем но своим вьющимся светлым, как береста, волосам […].

Поскольку этот мотив причесывания волос перед важной встречей повторен неоднократно, самое время сделать некоторые пояснения. В первых главах нашей истории Норемдан постоянно приводит в порядок прическу, когда направляется к королю, то же самое делает лорд Эремхейд и некоторые другие в сходных случаях. Происхождение этого мотива довольно архаично и никак не связано с христианскими традициями, если вникать в его символику. Последнее я делать не намерен. Замечу лишь то, что порядок на голове обозначает особую полноту общего порядка всего остального.

Расчесывание волос витязю прекрасной дамой должно восприниматься как указание на их близость.

Появление образа развитых женских кос в данной книге не сулит рыцарю ничего хорошего.

Глава XXL Здесь повествуется о третьем визите к эрлу Виллиброрду в его подземный манор и о тех испытаниях, которым подвергся ленивый рыцарь от своих домочадцев

[…] С самого начала выяснилось, что у мальчика сильно растерты ноги, потому что он, подражая в неряшливости сэру Джону, не всегда снимал сапоги даже во время сна, […]

Сапоги, не снятые на ночь, столь часто упоминаемые именно в этом контексте, намекают на особую суровость витязя, который не только не изнежен, но вынослив, бодр и готов в любую минуту выступить в поход. Символика непреклонно не снимаемых сапог является частью Саарского Воинского Комплекса (далее: СВК), который включает также несколько постулатов, или, скорее, признаков воспитания истинного воина. Поскольку в этой главе уделено не мало внимания СВК, остановимся на этом подробнее. Для подтверждения некоторых положений, изберем подходящие цитаты из других областей Манускрипта АГП, восходящие к Свитку ССВ.

1. Витязь в юности не знает послаблений от сурового воина (отца), который, хоть и любит сына (молодого ратника), но учит его мужеству и редко показывает ему мягкость в обращении.

[…] — Отец все время прорабатывал: то ему не так, это — не эдак.

Это было не совсем точно сказано, поскольку отец редко надоедал ему нравоучениями, считая, что лучший путеводитель — личный пример. Он, правда, не скупился на тумаки, а в некоторых исключительных случаях — на побои. Это, пожалуй, действительно называлось «проработкой» (III).

[…] Спешу уведомить Ваше королевское величество, что сын мой, хотя и не был замечен ни в чем, что может запятнать честь воина (имею в виду, прежде всего, лукавство и трусость), нуждается всечасно в весьма твердом увещевании вплоть до своего полного совершеннолетия, а, возможно, и далее. Поэтому прошу содержать его в строгости, а за проступки подвергать примерному наказанию, не взирая на родство и тонкое сложение, которое, впрочем, не замедлит перемениться (III).

[…] Он никогда не мог предположить таких чувств в отце. Тан Эгехарт, конечно, всегда проявлял к нему насмешливо-безмолвный интерес, но был скуп на ласку и никогда не выражал словами своего отношения к младшему сыну. Ива считал, что отец больше любит Горана, а его самого едва терпит, и в юности был совершенно уверен, что его отъезд должен был обрадовать отца и освободить от лишней обузы (XXI).

2. Отсюда вытекает ранний подъем утром — ни свет, ни заря — изнурительнейшие учения по владению оружием. Неумолимый отец (воспитатель) не знает пощады, суровый сын (молодой витязь) не желает показать своей усталости.

[…] — Больше не могу, сэр, заканчивайте, — взмолился молодой ратник.

— Ну, еще немного, потерпи, — отозвался Кварт. — За ногами следи, не приседай так, ты от этого устаешь. Плохо! Сильнее отбрасывай, … еще сильнее.

Клинки свистели в воздухе, так, что захватывало дыхание.

— Ты сегодня вялый какой-то… Работаем, работаем — не останавливаемся.

Все смотрели на поединок, не отрываясь.

— Батя, больше не могу, пощади.

— До твоего первого удара, — ответил Кварт (III).

[…] Поединок возобновился. Норемдан старался повторить при парировании те движения, которым хотел научить его воевода, но он не мог сосредоточиться на этом. Голова его гудела, волосы прилипли ко лбу, капли пота мешали смотреть. Учитель не унимался, и Джон снова получил несколько подсечек по ногам, одна из которых свалила его на землю. Он проворно вскочил и стал атаковать.

— Резче движения! Руки дальше, не прижимай к себе! — командовал Кварт.

Сэр Джон чувствовал, что больше не может. Всё тело его ныло, перед глазами стояли красные круги (IV).

[…] Он занимался с ними два раза в день — рано утром и вечером, как в свое время делал его отец. Он поднимал ребят еще до света. Они очень смешно упирались и вполне смогли оценить теперь, что значит действительно рано вставать. Суровости отца Дормидонта не шли ни в какое сравнение с добродушными, но весьма существенными пинками сэра Джона. Он буквально вынимал их из постели, иногда обливал ледяной водой прямо в одежде или вытаскивал за шиворот на улицу (XXIII).

[…] Норемдан снова подошел к Хвёльви, который дожидался его на площадке перед шатром с коротким мечом и щитом в руках и восторгом в глазах. У саар не было принято особых приспособлений для обучения. Начинали сразу с боевого оружия (XXI).

[…] Нанесение небольших царапин считалось вполне допустимым со стороны старшего воина, если он хотел что-то объяснить молодому, или показать, в чём состоят недостатки его защиты (XXI).

[…] Заметив, что его оруженосец устал, Джон снизил скорость и, поймав клинок Хвёльви рукавом, объявил о своем поражении. Он чувствовал, что мальчику пора отдохнуть, но знал, что он не попросит об этом сам (XXI).

Однако пп. 1 и 2 не могут быть выполнены без п. 3:

3. Возможность подобной суровости достигается благополучием в семье молодого воина: отец безумно любит свою жену — мать начинающего витязя; она ласкает и нежит сына, неизменно заступается за него перед суровым отцом; тот, конечно же, снисходит к ее просьбам с большим удовольствием; она очень ласкова к своему мужественному сыну, прекрасна собой, кротка, исполнена женских добродетелей, плодовита, влюблена в своего сурового супруга, которого с нетерпением дожидается из военных походов. Для СВК в целом характерно суровое, даже жестокое наказание сына (дочь священна, как и мать, поэтому на нее эти понятия не распространяются), но оно допустимо и возможно только при взаимной любви родителей, их преданности друг другу, а также при сильнейшей привязанности и любви отца к сыну. То есть, если в литературе или сагах мы встречаем упоминание о жестоком отце, не любящим свою жену, то это — не СВК. Воина построить таким образом нельзя. Если родитель не проявляет к начинающему воину должной суровости, хоть и хорошо живет с женой, это тоже — не СВК. Если воин поднял руку на жену, он не воин (про СВК здесь даже не упоминаю, а воспитать такой вольнодумец витязя не сможет, поскольку сам таковым не является). Если отец предлагает равные наказания дочери и сыну — это также попрание норм СВК. Здесь может возникнуть вопрос, имеет ли смысл проводить столь разительные разграничения между рыцарем и его женой или дочерью и сыном. Не проще ли всех объединить в лоне единого грубого произвола. Но для нас — витязей — бесспорно, лучше первое, чем второе. Перед кем мы будем похваляться своими подвигами, если дома у нас будет такое же ристалище, как и вне дома? Где будет то беззащитное существо, которое, заметив у тебя на лбу пару синяков, проговорит голосом нежным, словно капель: «Как ужасны твои раны, мой доблестный Реджинальд! Позволь мне покрыть их поцелуями», если до этого супруга, утомленная грубым обращением, уже сама давно превратилась в небольшого рыцаря. Подумай об этом.

[…] Искал дружбы с отцом, но тот был занят и всерьез его не воспринимал — редко им занимался. Замечаний тоже не делал. Разве что иногда даст оплеуху или стукнет, чем попало — разве это воспитание? Парень, естественно, рано научился пренебрегать всем этим. Если ничего не объясняешь, а только даешь тычки, человек грубеет. Может сделаться бесстрашным, наглым при упрямом характере. Своеволие при этом никуда не уходит. Но заметь, Колумбан, если ему становилось тяжело, он всегда мог получить поддержку у матери. Она его голубила, она его нежила. (II).

[…] И сэр Джон увидел себя снова ребенком в доме отца. Вот мама берет его из колыбели, а на гладком сосновом полу лежит луч зимнего солнца. Вот он, смеясь, убегает от няни и выскакивает босиком на выпавший снег. Яркое солнце слепит глаза, отражаясь в сугробах. Ноги ломит, а по телу распространяются горячие искры (II).

[…] Сначала он увидел ясно, как наяву, свою маму. Будто она ходит по крепостной стене и говорит ему: «Только не плачь, Ивушка, батенька уже скоро должен вернуться. Я слышала, как в стане у реки протрубили победу» (XXIV).

[…] — Оставь его с матерью, Дунстан, он еще маленький.

— Ни за что на свете! Она плохо на него действует. Еще год зловредных влияний, и парень будет потерян для общества. …

В день выступления к коню воеводы подскочила мамка голубоглазого увальня и с рыданиями стала требовать у Медемонда своего малолетку. Воевода снял бесстрастного внука со своего седла и передал матери. Не прошло и двух часов, как на большой дороге послышался отчаянный скок тяжеловоза, пушенного в аллюр, и на горизонте показался Дунстан, догонявший войско. Он на ходу вручил Медемонду своего сына, который по прежнему не проявлял никаких эмоций, но только поводил голубыми глазами, и скрылся в облаке пыли (XXIX).

[…] — Когда твой отец возвращался из большого сражения, он тут же садился пировать с матерью, Джон, или было что-то еще?

Сэр Джон хотел ответить: «Да, конечно, он всегда пировал с матерью». Ему нравилось, что мама со своей свитой часто принимала участие в праздниках. Но тут он вспомнил одно действительно большое сражение, после которого отец вернулся совершенно почерневший и какой-то квадратный. Матушка повисла на нем, как плющ на обгорелой колоде, но он отстранил ее, а потом оделся в рубище и ушел со своими баронами босой в горы (XXX).

5. пункт закономерно выходит из 4. Молодой витязь боготворит свою мать и уважительно относится к старшим.

[…] Для сына она (мать) была чем-то высшим, он научился жалеть ее. Отчасти и все женщины казались ему чем-то исключительным (II)

[…] — Стой, стрелять буду! — воскликнула старушка и бодро выпрямилась, поднимая из грядки боевой лук с толстой кожаной тетивой. Стрел, однако, при ней не оказалось. Сэр Джон заметил потертый колчан среди капусты.

— Матушка, позволь тебе помочь, — сказал он и уверенно переступил через ограду. Он поднял колчан и подал его старенькой огороднице, поклонившись ей в пояс (XXVI).

6. Витязь умеет выполнять приказы и в состоянии повиноваться начальству.

[…] — Боже мой, Бармальдан, сколько раз я просил вас воздерживаться от рукоприкладства, но, видимо, ни на вас, ни на сэра Кварта мои увещания не действуют. Будьте благоразумны.

— Слушаюсь, сир, — ответил Бармальдан, слегка склонив голову, — больше не повторится (XVI). […]

Вечером рыцари … увидели белые шатры военного стана и сэра Бармальдана, который выслушивал какие-то объяснения Эдилда Волкодава среди кущей голубики. Было видно, как тан машинальным движением сжал руку в кулак, слегка приподнял ее, но потом, словно вспомнив о чем-то, спрятал руки за спину и сказал с расстановкой какие-то три слова (XVIII).

[…] — Как вам будет угодно, сэр, — ответил Джон послушно, взяв меч и вставая со своего места.

Стремянной был сильно удивлен таким поведением, он даже крякнул от удовольствия.

— Давно ли ты стал таким покладистым? Вижу, ты изменился в лучшую сторону. Я расскажу тану Эгехарту, каким ты теперь стал (XXI).

7. Когда витязь сам делается командиром или воспитателем, он отличается снисходительностью. В этом пункте нет противоречия, потому что СВК предполагает не круговой цикл, а поступательный: предполагается, что наставник витязя был порой до крайности суров, а его воспитанник, наученный истинному мужеству, умеет быть требовательным и милостивым одновременно, то есть между витязем и его наставником есть отличия — у истоков СВК стоит одно, на выходе — другое.

[…] Сэр Эван в свое время учил Горана владению оружием и занимался с маленьким Ивой стрельбой. Он был добрый, благодушный, не имел привычки смеяться или подшучивать. При всей своей строгости, он ни разу не произнес укорительного слова, хотя обучать чему-нибудь сэра Джона в детстве было непросто (XXI).

[…] При взгляде на Хвёльви сердце его совсем падало. «Боже милостивый, Боже милосердный, — думал он в тоске, — что же он такой мелкий? Хоть бы чуточку подрос, чисто для приличия». Он боялся допустить какую-нибудь неловкость и ненароком повредить оруженосцу (XXI).

[…] — Парень выдюжит еще немного, — заметил старый ратник. — Когда пропускает, мог бы слегка подсечь.

— Не хватает смелости, — признался сэр Джон. Даже мысль о том, чтобы причинить боль или вред оруженосцу, ему претила (XXI).

[…] Впоследствии Эван занимался с юношей сам, потому что считал подход Норемдана, основанный на поддавках и бесконечной снисходительности, неэффективным (XXI).

Многие из этих постулатов иллюстрируются разговором прекрасной арфистки Кримхильды с любимым рабом Норемдана — Данном Аллалейхом из Книги ТВ.

«Восточная вежливость Дана произвела на Кримхильд самое благоприятное впечатление, а когда она узнала, что тот знает Иву с младенчества, она стала проявлять к нему большой интерес. Аллалейх позже рассказывал своему господину, как она расспрашивала его об ивином детстве, о его родителях. Больше всего ее интересовали отношения тана Эгехарта и леди Иларии.

— Что же ты сказал? — допытывался Норемдан.

— Чистую правду, сеид. Сказал, что батюшка ваш любил миледи до конца своих дней. Не делал ничего, что было бы ей не угодно — не пьянствовал, не изменял ей, хоть был женолюбив, никогда не бывал с ней груб, но весел, ласков уважителен. Прислушивался к ее мнению, если она считала нужным его донести. Нежил и лелеял ее. Всегда прощал вас, если она за вас просила, даже в самых нестерпимых случаях, а когда умер, забрал ее с собой. Что еще можно сказать?

— Ты правильно выразил. Про маму что-нибудь говорил?

— Да, конечно. Что она никогда не превозносилась над батюшкой вашим, как делают иные женщины: «Смотрите, мол, какую власть я над мужем имею». А власть над ним действительно имела, потому что очень желанной для него была. Не было в ней лукавства — как в глаза, так и за глаза о муже одинаково говорила. Совсем не так, как некоторые: в лицо — «господине, господине», а с подругами — «не надивлюсь я на болвана моего». Не жаловалась, не требовала, за все благодарила, даже и за малость какую — всё видела, всё замечала. А времена были разные — и разорение, и голод — всякое бывало. Она никогда не скажет: «Мне того, этого не хватает, я несчастна», но только: «Слава Богу, всё-то у нас хорошо, а ты приди, отдохни со мной, утешься сокол мой ясный». И вокруг нее такая тишина, устроенность, она будто изучала благополучие. Советы отцу вашему давала редко, по его собственной просьбе, соглашалась с ним во многом, даже в отношении вашего воспитания, хоть и нелегко ей это было. На счет господина Горана они были больше согласны, потому что он не озорничал столько, сколько вы.

— Про что Кримхильд еще спрашивала?

— Спрашивала, каким вы были во младенчестве, в какой одежде ходили, что любили есть, как к матери относились.

— Ну, и что?

— Вспомнил, как вы маленький любили защищать миледи. Ходили за ней повсюду с костяным топориком. Говорили тогда еще плохо, но только твердили: «Я — стража, я — стража». Потом отец у вас спрашивает: «Чья ты стража?» А вы ему: «Вот этой красавицы», — и на мать показываете, а сами топориком машите. Сказал, что в отрочестве ходили и зимой и летом в домотканой тунике и кожаных портах, без шапки, по снегу босиком бегали, а если далеко собирались то пунты натягивали и волчьей шкурой подпоясывались, что любили есть баранье мясо и еще хлеб, который пекла ваша няня, что вино рано стали пить.

— Надеюсь, про разные бесчинства там ты не рассказывал?

— Нет, только как вы иногда в дружине отцовой дрались, а потом от матери прятались, чтобы она ран ваших не видела.

Дан рассказывал и более того, но не посчитал нужным вдаваться перед Ивой в чрезмерный отчет».

Глава XXII. О часовне Святого Георгия и о чудесах, совершившихся возле нее

[…] Сэр Джон, освобожденный домочадцами от лишних забот, предался той лени, которая с лихвой могла заменить пьянство. Он либо спал в шатре, либо сидел на берегу и часами смотрел на гладь воды, на отражения деревьев, на несущиеся по поверхности первые желтые листья, увлекаемые неровными порывами ветра […].

Не думаю, что эту склонность к созерцательности следует оценивать всегда с осуждением, предлагаемым иноком Иоанном Ликтором. Понятно, что сам Норемдан осуждал себя за это, что и показано в тексте. Однако, будучи по натуре художником, он не мог иногда не быть рассеянным и чрезмерно погруженным в обозрение природных красот. Привожу сходный эпизод из Книги ТВ:

«Он надел поверх туники поддоспешник, сделанный в Альпи, и почувствовал себя дома. На нем была теперь привычная воинская одежда, рука опиралась на ладную рукоять Авассколла — совершенного статью двуручного меча, подаренного пресвитером Дормидонтом перед воинским посвящением. «Что еще нужно», — думал Ива, с удовольствием распрямляя плечи и наслаждаясь звуками падающей воды. Ему не захотелось возвращаться к себе, и он сидел у ручья, не замечая времени.

Сначала по поверхности проплыл лепесток незнакомого цветка с устроившейся нем божьей коровкой. Рыцарь хотел снять ее и поймал лепесток, но букашка пробежала по его квадратному пальцу и улетела. Потом вода стала бурлить в другой тональности, и в ее лепете выделялись три ноты, перемежающиеся между собой неравномерно. Иногда Иве казалось, что это мелодия во фригийской ладу — мрачноватая, но приятная, иногда — что это посвист полевой птахи. Выяснилось, что смена лада была вызвана обрушением части берега в воду. Он наблюдал, как камешки разноцветного гравия и песок сползают в ручей, как они уходят под прозрачные переливчатые струи, а горка обвала постепенно уплощается и сливается с ложем узкого потока. Когда кусочек берега, отвалившийся, словно ломоть каравая, а потом ставший незаметным на фоне пестрого дна, полностью рассосался, Ива стал следить за водяными травинками, произрастающими в глубине русла. В Кольтане не было таких фигурных водорослей, напоминавших сухопутную травку. Анитания была значительно южнее, и здесь встречались непривычные растения. Стебельки омывались водой и колыхались, будто пригнетаемые сильным ветром. Можно было представить, что это исполинские деревья с зубчатой кроной, и вот они клонятся к земле силой урагана. А такими прозрачными и водянистыми они кажутся из-за их родства с облаками, которые тоже иногда бывают деревьями. Он взял свою секиру Пардашот и принялся разрезать ею в ручье колеблющиеся стебли вдоль. Это сделать было нелегко, потому что Пардашот была, хоть ладная, но довольно толстая, а травинки узкие. Но зато было интересно смотреть как большое белое лезвие, округлое, словно льдина в зимнем ведре, опускается в воду и тихонько разрезает стебель, превратив его в два волоска. Имя этой двуручной секиры было образовано от диндского «пардан» — дикий и «ашотар» — звезда. На звезду она, правда, не была похожа. Скорее — на полумесяц. Пришла из оружейной в Альпи, да так и осталась у Норемдана. Витязь, конечно, понимал, что его занятие нельзя назвать осмысленным, но ему было трудно остановиться. Он сначала разрезал несколько стеблей, потом проковырял краем топора русло и обнаружил, что под песком находится глина. Тогда он запустил руку в ручей и достал немного этой привлекательной жижи, смешанной с песком. Глина была очень светлая с бледным плесневым оттенком. Она сначала растекалась по ладони, а потом застывала на ветру белесыми дорожками. Ива слепил из нее разлапистый шарик и положил себе на колено. Шарик сначала скис, но потом его подвялил ветерок и он стал похож на вогнутую шляпку гриба. Рыцарь сделал несколько таких чашечек и соединил их вместе наподобие цветка. Цветок оказался больше похожим на зверушку. Тогда Ива вылепил некое ушастое существо и поставил его сушиться на кожаную прошивку своей штанины. Когда существо немного просохло, рыцарь сделал ему глаза из двух черных семянок неизвестного зонтичного растения и поселил под перепончатым листом на берегу».

Глава XXIV. В которой герой решается на отчаянный поступок в содружестве с бесстрашными диндами

[…] Сэру Джону даже показалось, что ардский язык напоминает северное крестьянское наречие в Саарне. В знатных семействах говорить на простонародных наречиях было не принято, но в деревнях на крайнем севере страны сэр Джон слышал выговор, подобный ардскому. […]

Арданский язык, действительно имеет сходство со старо-саарским. Некоторые народы Приморской Арданы, подобные лаплийцам, или лаплам, говорят на чистом старо-саарском со своим особенным выговором. Приведу небольшой фрагмент из Книги Toho Визварда, показывающий сходство лаплийскот о и старо-саарского языков и рассказывающий, как Ива Норемданский выполнял поручение Эдана в Приморской Ардане: он был послан с важным донесением и должен был пройти лаплийские посты, выдавая себя за послушника Лавры Святого Кильдевойта.

«Путешествие по прибрежной Ардане началось благополучно, если не считать, что Ива забыл спешиться перед кордоном и пролетел на полном скаку мимо дозорных. Они окликнули его, и ему вслед понеслись стрелы. Норемдан сразу вернулся и спрыгнул с коня.

— Доброе утро, — проговорил он по-саарски одному из воинов, но потом, вспомнив, что должен говорить на старом языке, исправился:

— Ютра благаго ти, господине. Непщую, яко взывал еси ко мне.

— Откуда такой изрядный конь? — спросил ратник по-ардански, глядя на Паруса во все глаза.

— Никакого коня здесь нет, — ответил жеребец отчетливо на том же языке, — пить меньше надо.

С этими словами скакун скрылся в чащобе, устремившись туда с быстротой молнии.

— Что за блажь? — проговорил стражник и потер себе лоб, предварительно сдвинув шлем на затылок. Он действительно мог быть слегка навеселе. — Где же белый жеребчик?

— Не было семо жребяти, господине, — вступил снова Ива, — обаче овамо козлище зрях при потоце. Поблазнилося ти, хмельну сущу.

Дозорный, однако, не хотел верить подобному объяснению. Он подозрительно поглядел на Иву. К нему присоединился его товарищ, которому он сказал:

— Только что видел здесь коня необыкновенной красоты, белого, как лунь, на котором ехал этот детина. Сейчас он утверждает, будто я видел не коня, а козла, который к тому же стоял у ручья.

— Реку, господине, яко приблазнилось сие твоему побратимку, — обратился Норемдан по старо-саарски ко второму воину, — яко не видех зде ни коня, ниже жребя, токмо козла юна, руно зельно колтуновито имуща.

— Ты сам-то кто таков еси? — спросил его второй ратник тем же наречием, но с лаплийским выговором. — Камо грядеши, руно такожде на челе твоем зельно колтуновито имуща? Отколе сицевое видение нам приспело? Яко не припомню, ниже примечал когда — среди чреды отроков княжеских таковой образины.

— Аз есмь насельник обители преподобнаго Кильдевойта — пустынника скитска, — ответил Ива, потупляясь в землю, — гряду на торжище по приказу игумна нашего — Метафраста Деспотопала — лемешки кованы для плуга купити.

— Добренько, обаче и речеши сице, не домышляю, како толикий детина на иноческо житие покусися, егда по едину виду твоему разумею, яко воин еси.

— Истину речеши, господине. За ратью тана саарска во Аколе ходих, не единожды на поле брани бых, до конца за моим воеводой последовах и чашу за тризной с его присными испих. Ныне же прелести мира сего избегох и монашеска жития взысках, посему во обители подвизаюся, обаче до пострига еще далече суть.

— Не дури главы моей, саарский смехотворче! Лепо сказание, да трудно поверие, лик твой восписует не то, о чем уста глаголют: грядеши от ковша к девкам и от девок к брашну, ныне же либо от единаго воеводы ко другому течеши, понеже тя, взашей изгнанна суща, никто не желает приветити, либо соглядатай еси и дело свое ведаеши не хуже нашего брата, посему облязи с нама, дондеже не явится семо наш воевода.

— Ни, господине, не вели мне коснеть зде, дондеже воевода приидет, — воскликнул Ива жалобно, — понеже аще застряну и послушания не докончаю в урочно время, игумен мя со свету сгонит! И так уж мною не зельно доволен есть, аще же ныне оплошаю, вовсе не чаю живу быти!

— Ну, что како мыслеши? Пустим сего отрочища далее, или поостережемся? — обратился лаплиец к арду.

— Да пусть идет! — махнул рукой витязь, бывший навеселе. — Парень смешной, да видно, что простой совсем: пусть идет на свою ярмарку, погуляет там хорошенько, чтобы его воевода или игумен там какой призвал к порядку. Нам-то что?

— Да благословит тя Христос, господине! — поблагодарил Норемдан арданского ратника и пошел восвояси, не оглядываясь».

Глава XXV. Где Норемдан совершает неслыханные подвиги

[…] «Какой же я эри», — подумал Ива, отыскивая жертвы. Он хотел продолжать сражение, но корабль значительно опустел. […]

См. выдержку из Кодекса ПМ в Комментарии XXIX: расстроенный Галахард ведет себя в стане, как безумный, поскольку у него, как и у Норемдана, тоже есть задатки эри. Эта же тема поднимается в диалоге Берегонды Норской и Эремхейда (Ком. XIV, 1).

Глава XXVI. Где сэр Джон попадает в госте к бабе Анисе

[…] Его не удивляло, что в Саарне никто не догадывался о его знатности. Здесь было принято носить даже в повседневных случаях цветисто украшенные вещи. Один и тот же обычай распространялся на знать и на жителей деревень. Между привычками и укладом боярских и крестьянских родов не существовало большой разницы, кроме того различия, которое зависит от благосостояния. […]

Далее не удержусь, чтобы не привести отрывок из кольтанского Кодекса Пресвитера Метафистия. Там, в отличие от саарского Свитка, в этом месте повествования рассуждение об убранстве саарских и кольтанских воинов продолжено не в пользу саар с истинно ибернийской дотошностью.

«Мужчины в Саарне носили густо вышитые рубашки и много украшений. У знатных витязей убранство коня и собственная одежда отличалась роскошью, доходящей до нелепости. У самого Норемдана в этом походе было несколько вещей его старшего брата, отвечавшим всем этим требованиям. Например, бархатный кафтан темно-лазурного цвета, обшитый по груди яхонтовой сеткой с крупным розовым жемчугом и золотыми пронизками, весивший, как хорошая боевая броня. Ему всегда нравилась роскошь, но, пока он жил в замке Альпи, вкусы его изменились.

У кольтан — народа не в пример более утонченного, в сравнении с саарами — было другое представление о роскоши. Образ изысканности в одежде чаще связывался с материалом и редкими, но замечательными деталями. В походе сэр Джон носил несколько довольно простых по саарским представлениям полнорукавных туник и прекрасно сделанный поддоспешник, который был изготовлен точно по его мерке королевским оружейником до похода. Эти предметы облачения были очень хороши. Поддоспешник сшили во дворце из лучшей буйволиной кожи очень тщательно. Каждый шов был ровным и законченным, как песня. Пряжки на ремнях, сделанные из серебра высокой пробы, отличались той изысканностью, в которой чувствуется истинный аристократизм. Эта кожаная безрукавка сидела на рыцаре, как влитая, нигде не жала и довольно легко снималась и надевалась. Его любимая ратная одежда в Кольтане и у Сильфов никак не могла быть названа «дерюгой» — по выражению Фебала — каждому здесь была понятна эта простота настоящей роскоши.

То же самое можно было сказать о тунике. Джон редко теперь надевал те грубые рубахи, подшитые на локтях замшей, принятые на школьном ристалище. Вся нижняя одежда была исполнена из среднего по толщине льняного полотна, вытканного с участием шелковых нитей. Ткань имела слабый золотистый оттенок, была очень гладкой и отличалась матовым блеском. По краю шел однотипный орнамент квадратного начертания — редкий по красоте исполнения. Он был известен с глубокой древности и восходил к кольтанской каменной вязи — шрифту Лагдагиру-Пи, применяемому в архитектуре. Туника по кольтанской воинской традиции закреплялась на рукавах высокими кожаными поручами с застежками в виде шариков. Запоны были отлиты из серебра и украшены мелкими рубиновыми зернами, посаженными в глубоких лунках.

Оружие сэра Джона, подаренное ему королем в день посвящения в рыцари являлось настоящим сокровищем. Кроме двуручника отца Дормидонта и саарского кинжала, с которым витязь не расставался со своего двенадцатилетия, в его арсенал входил еще короткий меч, наподобие римского гладиуса, с длинным бриллиантовым крестом на эфесе и большая секира Пардашот потрясающих боевых достоинств. Обе вещи были подарены Эданом, и сэр Джон их очень ценил. Гладиус он всегда носил на поясе в простых ножнах, но он всё равно выглядел при этом, как звезда с неба».

Глава XXIX. Где рассказывается нечто новое о государе

[…] Знаю только, что человек, исцеленный королем, потом не может его покинуть. Возможно, исцеление от легких ран и не приносит этой зависимости, но тот, кого государь избавляет от смерти, привязывается к нему всем своим существом, потому что Эдан как бы отдает часть самого себя этому человеку. Исцеленный начинает чувствовать такое сильное родство с ним, что если не будет его видеть, изнеможет от тоски. […]

В Кольтанском Кодексе ПМ присутствует эпизод, исключенный из Свитка ССВ, об исцелении Эданом старшего сына конунга Галахарда. Этот эпизод наглядно иллюстрирует это утверждение (см. последние слова Эдана после исцеления).

«Старший сын Галахарда, смертельно раненый после второго сражения, лежал в палатке Дормидонта, истекая кровью. Конунг, проникнутый мыслью о скорой смерти сына, принялся чудить. Он стал рубить палатки мечом, чуть не наложил на себя руки и кричал, что убьет каждого, кто будет отвлекать его от горя. Его буйство, наносившее значительный вред окружающим, остановить было довольно трудно. Хотя Бармальдан уверял его, что следует не буянить, а попросить государя об исцелении, разгоряченный Галахард отвечал шурину:

— Заткнись, Барди, такие раны не лечатся, ты видел Гилдара? Я видел, и поэтому хочу сдохнуть.

Испуганные саарские бароны побежали за государем в то время пока шурин и пятеро сыновей конунга пытались его изловить. На шум явился сэр Медемонд со своими отроками и тоже принял участие в поимке Галахарда, но тщетно. Конунг размахивал мечом, летая по стану, как смерч, и крушил всё на своем пути. Несколько человек, в том числе, двое его сыновей от внестатусной жены Лирды были ранены. Роланд — племянник Бармальдана и родной брат Гилдара — в отчаянии кричал отцу, спрятавшись за его баронов, которые стояли вокруг плотной стеной, но не решались приблизиться:

— Успокойся, отец, пожалей нас и себя.

В это время Медемонд принес рыболовную сеть и делал знаки Бармальдану, чтобы предпринять некий обходной маневр. Наконец Джон, который был разбужен во время своего полдневного сна дикими воплями, вышел посмотреть, что случилось, и, улучив момент, бросился кубарем под ноги своему родичу. Он поднырнул под меч и повалил конунга наземь, захватив его снизу. Бармальдан с Медемондом тут же накинули на буяна сеть. Пока они держали его с двух сторон, Аманд с Эремхейдом кое- как разоружили раздраженного рыцаря.

Вскоре к месту происшествия подоспел король, и его взору предстал разъяренный Галахард, сверкающий глазами сквозь ячейки рыболовной снасти и удерживаемый сзади за руки двумя наиболее видными богатырями дружины.

— Посмотри, Альпи, что сделали со мною твои придворные лизоблюды! — прокричал он хрипло, пытаясь лягнуть Бармальдана и Медемонда. — Они не дают мне спокойно умереть.

— Почему же ты хочешь умереть, любезный Галахард? — промолвил государь, приближаясь к конунгу плавно, как белый корабль. — Ты еще полон сил и энергии, я думаю, что умирать тебе еще рано. Отпустите его, — приказал он витязям.

Те опасливо переглянулись, но послушались и отошли в стороны. К всеобщему удивлению, Галахард не возобновил своего буйства, но стоял перед королем весь поникший и покрытый морской сетью, как невеста фатой. Эдан высвободил его из снасти. Едва он коснулся Галахарда, настроение конунга изменилось: он упал государю на грудь и зарыдал на весь стан, обливая Эдана обильными потоками слез.

— Полно, полно, успокойся, дорогой, — сказал Эдан, не отстраняясь от медвежьих объятий конунга. — Пусть сюда принесут твоего сына».

Эдан, сияя, как солнце, конечно же, исцеляет смертельно раненого воина, но потом говорит:

«— Ты же знаешь, Галахард, — промолвил король грустно, — что твой сын после выздоровления не захочет жить с тобой, но будет находиться при мне.

— Да, я знаю об этом. Но пусть он будет живым при тебе, чем мертвым при мне.

— Я рад, что ты воспринимаешь это, как должно. Ему пока действительно нужен особый уход. Пусть он поживет в моем шатре. Я собираюсь на днях возвратиться в Альпи, и думаю, что Гилдар захочет ехать со мной.

Так оно и случилось. Через несколько дней король оставил дружину и поскакал со своими братьями и Гилдаром в осажденный ардами Альпи».

Спешу заметить, что подобное мнение о покорении воли исцеленного Эдану является спорным. У менестреля Тербона в его «Песнях об Эдане» и, главное, в прозаических объяснениях этих песен ясно указывается на ошибочность такого мнения. Тербон утверждает, что привязанность и благоговение к Эдану у обрадованных им — естественны, но далеко не все люди подчиняются естественному зову сердца: многие идут не только наперекор здравому смыслу, но также наперекор собственной совести и внутреннему стремлению к добру. Государь не привлекал своей милостью насильно и против воли — к нему привязывались лишь те, кто хотел внутренне этого, хотя внешне мог удаляться от него.

Глава XXX. Рассказывающая о том, как в шатре рыцаря появилась Елисава. Потом в повествовании чередуются рассказы о ратных играх и прекрасной пленнице

[…] Ниже он изобразил плетенками сложный шатер, перевитый павлиньими перьями. Он видел похожий рисунок в рукописи. Отец Дормидонт называл его «Источник жизни». Там было представлена остроконечная сень с крестом и купель, из которой пили голуби и олени. Ива изобразил главное черными чернилами и оставил место для голубых и белых отблесков, которые должны были хорошо сочетаться с тоном золотисто-охряного пергамента. […]

Мотив голубого шатра должен ассоциироваться, прежде всего, с Раем, небесными радостями, но в жизни Ивы Норемданского постоянно осуществляется подмена высших ценностей предметами страсти. Довольно длительное время эти две сферы не разделяются. Герой приписывает объектам своих земных привязанностей высшие характеристики из области духовного мира. Та символика цвета, которую предлагает ВСА, не допускает негативной интерпретации голубого или светло-синего цветов, но в Свитке ССВ и Кодексе ПМ постоянно находим, что сфера искушения или волшебного очарования представляется именно в этом небесном свете для незадачливого героя.

XXXIII. Несмотря на намерение ехать через день, больница задержалась из-за сложности сборов, тщательность которых провоцировал Метафистий, не желающий поступиться своими принципами образцового терапевта. Школа тоже не была укомплектована. Отец Дормидонт продолжал свои уроки с братьями Змиевичами, наперекор походным сложностями и отсутствию книг. Он не позволил юношам ехать вместе с дружиной Эремхейда, но поселил их в школьной палатке и неустанно снабжал заданиями по истории и литературе. Поскольку сэр Медемонд задолго до третьего сражения упросил пресвитера заниматься с его внуками, длинная палатка, где расположились ученики, была самым шумным местом в округе. Когда дети мешали своим гамом спать больным, являлась леди Эстель, которую все боялись, как огня, и усмиряла шалунов грозным выговором. Хвёльви был отправлен сэром Джоном на корабле вместе с его дядей Эдвином. Сам Норемдан всё время до отъезда служил в лазарете. К нему привыкли и постоянно просили поворачивать и носить тяжело раненых. Даже леди Эстель немного смягчилась, она, правда, по своему обыкновению нередко ругала рыцаря, просто для порядка, но он переносил это благодушно. Она даже снизошла до того, что объяснила и показала ему разные виды перевязок. Джон был очень внимателен к ее разъяснениям, смог всё запомнить и повторить в точности, чем привел строгую Эстель, считавшую его абсолютным тупицей, в немалое удивление. После этого рыцари часто просили менять повязки именно Джона, потому что он завязывал как-то ловко — нигде ничего не жало, всё было удобно. При видимой его небрежности и быстроте исполнения, он никогда не делал больно. Откуда у него взялось это умение и интуиция, сказать трудно, но он ухаживал за больными с редкой сноровкой и осторожностью. Возможно, этому способствовала изрядная физическая сила, которая и обеспечивала ловкость и точность движений, но было и еще что-то, о чем могли бы, возможно, рассказать заласканные и взлелеянные им кони, но они молчали.

Состояние Гаральда немного улучшилось, и верный товарищ приносил ему по его просьбе цветы с лесной поляны. Неподалеку в лесу, где были насыпаны кольтанские курганы, находилось небольшое травяное поле. Цветы все отошли, но Джон иногда находил ромашки и старый клевер. Всё это вместе с красными гроздьями рябины он приносил к постели своего друга. Гаральд трогал ягоды и цветы и говорил:

— Как хорошо.

Лана и Рода готовили для больного особую жидкую кашу, которую Норемдан терпеливо ему скармливал из особой поилки.

Наконец, школа и больница исчезли, оставляя после себя только примятую траву. Обозы тронулись в Альпи, когда стали чувствоваться ранние холода. По утрам на траве лежал иней, но погода была ясная. В этих пронзительных осенних днях с их нежно-голубым небом, морозным воздухом и яркой, как солнце, желтой листвой была такая упоительная прелесть, что сэр Джон, проводя все дни путешествия в седле, по временам отвлекался от мыслей о Гаральде. Его раненый друг был положен в хорошую повозку, и витязь, ехавший на коне рядом, мог хорошо видеть его лицо, выступавшее среди покрывал и овечьих шкур светлым и чистым отблеском. Когда миновали лесистый участок и поехали по дороге, путешествие потекло быстрее. Гаральду стало хуже. Хотя лесная дорога была неровной, и возок сильно трясло, раненый юноша не жаловался, но только улыбался всем, кто приходил узнавать о его здоровье. С переходом на дорогу он сделался мрачен, почти не разговаривал. Джон думал, что его беспокоит твердый звук колес по утоптанной земле. Гаральд сам сказал ему, что в этом ему слышится костяной стук колесницы смерти. Как-то утром, когда прозрачная заря стала тихонько тлеть у горизонта, а обозы еще стояли с пустой упряжкой, Гаральд окликнул сэра Джона, спавшего здесь же в одной из подвод. Слабый голос больного друга Ива слышал всегда, даже в глубоком сне. Сам звук этого знакомого голоса заставлял его вздрагивать, как падение ледяной капли на разгоряченное лицо. Он подошел к его возку, поеживаясь от утреннего холода. На ночь поезд остановился на пологом холме. И сейчас внизу, насколько хватало глаз, расстилалось большое поле, оставленное под паром. Утром выпал первый снег. Он лежал странными белыми куртинами на зеленой траве среди тумана. Гаральд по обыкновению улыбнулся своей тихой улыбкой как бы издалека и сказал:

— Джон, я не хотел, но я все-таки умираю.

— Что ты чувствуешь? Уже душа стала отделяться?

— Да. Я слышал, что она сначала отстегивается от ног, а потом от всего остального. Мне кажется, что это наступает. Позови отца Дормидонта.

Пресвитер подошел к больному быстрым шагом. Гаральд коротко исповедался.

— Дитя мое, ваши страхи могут быть преждевременными, — сказал пресвитер, мягко и осторожно дотрагиваясь до его лба.

— Он холодеет с краев, — объяснил Ива, — это уже душа хочет покинуть тело.

— Не обязательно. Где там ваши конечности, которые покинула душа?

Дормидонт принялся разминать Гаральду ноги. Было странно видеть его за этим занятием. В своей серой монашеской одежде он всегда выглядел величественно и сурово. Но здесь он заботился о раненом, как о ребенке, не изменяя при этом своего непреступного облика. Впрочем, выглядеть по- другому, наверное, было не в его силах: всё в нем отличалось постоянством.

— Что это там в долине? Это белые гуси сели на поле? — спросил Гаральд, когда Дормидонт покинул двух друзей.

— Нет, это первый снег лежит на траве. Гуси полетят позже.

— Я бы хотел посмотреть на снег поближе. Думаю, что мне не придется его увидеть зимой.

Ива поднял раненого товарища на руки и понес в поле. Он ходил некоторое время среди долины по туману, пока их не стали звать назад к повозкам.

— Не надо было его тревожить, — заметила Эстель, сидящая на высоких шелковых подушках в закрытой кибитке с Ланой и Родой, — днем ему станет хуже, потому что у него безалаберный друг, наделенный значительной силой, но начисто лишенный соображения.

Проговорив это, она задернула парчовую занавеску и больше не показывалась. Вечером Гаральду действительно стало хуже настолько, что все врачи не надеялись довезти его в замок живым. Ива, видя, как он горит в лихорадке, не находил себе места. Его убедили оставить больного, чтобы не огорчать его своим видом.

Во время привала Ива стал искать среди своих вещей рисунок с изображением голубого шатра, чтобы докончить его и этим отогнать мрачные мысли. Пергамент бесследно исчез, хотя он помнил, как положил его в переметную сумку. Делать было нечего, оставалось только ждать страшных известий. Вечером он безмолвно сидел у костра с Эдилдом и Тесло. Кельт взял с собой в обоз свою рыжую девушку. Ему действительно было некуда ее отправить, потому что в Кольтане у него не было своего дома. Ада не возражала против такого решения. Она лежала в повозке под лисьей шубой сэра Медемонда, подаренной по случаю, и смотрела на огонь костра своими темными, как две вишни глазами. Рыцари негромко беседовали, и время летело незаметно.

Сэр Джон уже неделю жил в Альпи. Он мог пойти в свои старые комнаты, снова услышать крик петуха ранним утром со стороны Вилы и топот младшей дружины, бегающей вокруг замка. Он только сейчас понял, насколько все это дорого ему. Ему было приятно, что после осады замок не пострадал. Все было, как прежде, только стены в некоторых местах были покрыты черными полосами смолы, словно траурными флагами. Еще на подъезде, едва он увидел высокие башни Альпи, и нарядных женщин на крепостной стене, встречающих войско, сердце его забилось чаще. Он еще тогда позавидовал Эдилду, когда увидел его невесту, бегущую навстречу дружине через стерню убранного хлебного поля. Его самого никто не ждал в этом королевском замке — прекрасном и знакомом — но, казалось, что сами стены крепости посылали витязю привет. Все эти впечатления были смутны, потому что рядом под овчиной лежал тот человек, через которого он и стал воспринимать Альпи как пристанище. Именно Гаральд сообщал жизни в замке нужный смысл, он не был таким далеким, как Эдан — с ним всегда можно было поговорить и зачерпнуть из его родника чистой влаги. Всё в нем было мило и понятно Норемдану: и его удаль на ристалище, и мужественная сдержанность в выражении чувств, и нежность ко всему живому. Друг доехал до Альпи, но должен был умереть, исчезнуть навсегда, потому что по слухам, государя не было во дворце. До его возвращения Гаральд угаснет, и у них больше ничего не будет вместе, но всё — порознь. Волнительные впечатления возвращения еще немного занимали Норемдана, пока он не узнал об отсутствии короля. До этого он еще мог рассматривать праздничные разноцветные вымпелы на башнях, сэра Кварта с молодыми юношами, выехавшими навстречу победителям. Было смешно смотреть, как Тесло прячет свою новую девушку от предыдущей, быстро закладывает рыженькую в повозке тюками и корзинами с едой при приближении своей блондинки, блистающей белыми косами из дорожной пыли. Все эти впечатления померкли, когда пронеслось известие, что Эдана нет в Альпи. Потом всё закрылось одной пеленой. Он не ходил в свои комнаты, не расспрашивал про осаду, не здоровался с сэром Квартом. Сначала он помогал устраивать раненых в госпитале на первом этаже и положил Гаральда в покоях рядом с гранатовым двором, чтобы врачи были ближе. Хотя это место предназначалось для кого-то другого, ему этого не смогли объяснить. Он продолжал укладывать своего друга рядом с комнатами Эстель и в ответ на ее требования и упреки в тупости смог ответить только, что его товарищу будет лучше рядом с ней. При этом он пообещал ей свою помощь и уверил, что придет к ней ночью, чтобы поддерживать огонь в тигле для изготовления необходимых лекарств, и дежурства. Когда она стала отговаривать его от этого, он ответил, что готов приходить к ней каждую ночь, если она пожелает, и промывать к утру все бинты, а потом заваривать ей чай к завтраку. Видя его состояние, Эстель отступилась. Она позволила умирающему Гаральду лежать чуть ли не в ее собственных апартаментах, а сэру Джону она выдала подушку и столовый прибор и сказала, что еще проследит за его поведением.

По мнению врачей, естественным путем юноша не мог поправиться. У него началось внутреннее воспаление, которое сжигало его. Эстель говорила, что волноваться ни к чему, поскольку государь сможет приступить к лечению, как только вернется. Она убеждала Норемдана набраться терпения и ждать возвращения короля. Тем временем Гаральд таял на глазах. Он не принимал никакой пищи и страшно похудел. Глаза его ввалились так глубоко, что казались смотрящими из недр мозга. Ива дивился той перемене, которая происходила в нем каждый день. Как вообще было возможно изменение такой несомненной телесной красоты на столь всеобъемлющее безобразие, оставалось тайной. Тайной странной и величественной, как сама смерть. Ива весь погрузился в ожидание короля. Рода рассказала ему, что государь поехал в соседний манор подтвердить свое сватовство от имени принца и должен был вернуться с невестой лорда Меленхейма на днях.

Однажды утром Ива услышал, как затрубили рога у разводных мостов Итны, а весь замок пришел в движение. «Это государь», — подумал он, и сердце его заколотилось с такой силой, словно оно собиралось куда-то лететь, но не находило выхода за решеткой ребер. Он посмотрел на друга и невольно отвел глаза. Умирающий был страшен. Но в устах у него еще было дыхание, а на выступившей косточке запястья слабо пульсировала жилка. «Вдруг он умрет раньше, чем придет Эдан?» Ива вскочил на ноги. Он решил бежать к разводным мостам, поторопить короля, чтобы он посетил сначала больницу, а потом бы занимался другими делами. Норемдан помчался как вихрь по коридору, завернул в длинную галерею с арками, пролетел по ней, дальше — лестница, еще один коридор и выход в сторону реки. Он бежал по мраморному переходу со скользким полом и, чтобы не упасть, прокатывался по глянцевой поверхности полированных плит, как по льду. Вдруг он увидел в конце перехода высокую фигуру государя. Его белые одежды светились на фоне мрамора, как молодой снег на поверхности старого наста. Ива летел, точнее, скользил по полу с такой скоростью, что затормозить не было никакой возможности. Он с силой снаряда, пущенного из катапульты, подъехал к королю и врезался в него со всего размаха.

— Ива, милый, как ты проворен! — молвил государь, легким движением поднимаясь с пола, на который он упал навзничь вместе со стремительным рыцарем. — Я как раз направляюсь к твоему другу. Успокойся, на тебе просто лица нет.

— Лица нет на Онесвейде, Ваше Величество, оно куда-то делось. Возможно ли теперь чем-то помочь? Он выглядит так, словно находится по ту сторону всякой помощи.

— Ничего, мы перетянем его на эту сторону, — ответил Эдан, сияя в темноте больничного коридора, как Млечный путь среди ночного неба. Король прошел во двор леди Эстель мимо карликовых деревьев, увешанных огромными алыми гранатами, и оказался в комнате Гаральда. Больной сначала лежал неподвижно, но при приближении короля, слегка всколыхнулся и зашелестел, словно осенняя листва. Его глаза ослепительного темно-голубого цвета были живыми, наполненными сознанием происходящего. Они мерцали на дне глазниц двумя родниками.

Король взял больного за руку. От этого прикосновения его безжизненное тело приняло образ деятельной энергии. В нем не было бессмысленного покоя бессилия, но как бы выражение мысли о побеге из объятий смерти. В чем состояло это выражение, Ива не мог бы объяснить. Может быть, Гаральд изменил позу, или в лице у него появилось что-то новое, но это одушевление побега проступало в нем как весенняя вода сквозь тающий лед. Эдан присел на край постели, продолжая держать исхудавшую руку юноши в своей деснице. Сначала, казалось, что ничего не происходит, но потом Ива заметил, что и рука умирающего и все тело неприметно стали меняться. Так незаметно меняется горный поток от тощего ручья утром до бурной реки, напоенной таянием ледника, в полдень. Гаральд весь обмяк, словно был погружен в здоровый сон, хотя глаза его были открыты, и на лице оставалось смешанное выражение восхищения и ужаса. В это время он преображался на глазах, постепенно, но неуклонно. Особенно это заметно было по его руке, в которую возвращалась былая мощь и красота. На его лице стал появляться свойственный ему нежный розовый цвет, щеки зарумянились, светлые кудрявые волосы перестали казаться зеленовато-серыми, как старая солома, но заблестели яркими белобрысыми локонами. Грудь и плечи поднялась из какой-то впадины и наполнились силой, сделались громоздкими, несоответствующими обстановке жалкой и скорбной кровати, которая еще несколько минут назад казалась его единственно возможным пристанищем. Когда эти изменения стали происходить, молодой рыцарь захотел подняться и принять положение более уместное для присутствия государя.

— Назад, назад, юноша, — промолвил король, бережно укладывая Онесвейда на подушки, — это только начало, наберись немного терпения.

Больной послушно лег и продолжал смотреть на Эдана смиренным взглядом своих веселых глаз. Некоторое время государь держал его за руку. Видимые перемены перестали происходить. Раненый рыцарь выглядел так же, как до болезни, но в выражении его лица все больше проявлялся отблеск какого- то потустороннего блаженства. Наконец, король отпустил его запястье и коснулся груди в том месте, где находилась смертельная рана.

— Ах, — воскликнул Гаральд.

— Что ты чувствуешь? — спросил его король.

— Простите, ваше величество, у меня невольно вырвалось. Я слышу, как что-то движется под грудиной, будто там ходит какой-то пушистый зверек. Это очень странно.

— У тебя внутри многое уже разрушилось, — объяснил ему Эдан, — ткани, часть желудка, легкие — все затлело. Теперь твои внутренние составы выравниваются. Вот сейчас я трогаю твое легкое снизу. Все ли хорошо?

— Я чувствую что в боку что-то шелестит. Там надуваются какие-то пузырьки. Ой, мне очень щекотно, государь, сейчас буду смеяться.

Эдан продолжал неподвижно держать свою десницу на левой стороне его корпуса.

— Вот я слегка касаюсь твоего легкого с внутренней стороны. Не думаю, что это больно.

— Нет, только немного колет, будто молодая хвоя прорастает.

— Хорошо, пойдем дальше. Вот здесь глубже ничего не беспокоит?

— Нет, здесь все неподвижно.

— Прекрасно, значит ничего не было задето. Чуть выше. Сейчас я держу в ладони твое сердце. Мне кажется, оно движется ровно, ни в чем не нуждается. Так ли?

— Мне страшно, сир, отпустите меня. Не могу вынести этого.

— Хорошо, хорошо, я немного отдалюсь. Сейчас подбираюсь к той части желудка, которая доставляла больше всего страданий. Я касаюсь порванного мешочка снаружи. Есть какие-нибудь сдвиги?

— Да, началась такая вибрация, что дыхание перехватывает.

— Хорошо, сейчас коснусь немного слабее. Также мешает дыханию?

— Нет, сейчас все совсем легко, будто трепещет маленькая бабочка.

— Ну, это не страшно. Сейчас мы выдворим ее оттуда. Так лучше?

— Да, совсем легко стало, есть захотелось.

— Вот и прекрасно. Идите вместе пообедайте, только не ешь, пожалуйста ничего жесткого. Можно первый раз выпить бульона, а на второе — пюре или немного овсянки.

Пока король говорил все это, в комнату вошла леди Эстель. Она застыла перед государем в глубоком реверансе, а потом сказала:

— Как я рада видеть вас здесь, ваше величество. Мы вас заждались. Но, простите мою дерзость, не отпускайте больного с этим рыцарем Норемданом — он не достоин никакого доверия, потому что сразу же будет подбивать своего друга на пьянку и этим исказит все прекрасные плоды вашего лечения. Они оба наедятся непрожаренного мяса и мне придется снова готовить микстуру от кишечных колик или холецистита. Я бы оставила Онесвейда сегодня при больнице, а этого Норемдана, пожалуй, пошлите в какой-нибудь караул, чтобы он не путался под ногами.

— Не беспокойтесь, дорогая, вы сами сможете проследить за их обедом. Попросите, чтобы Альбин накрыл стол в ваших покоях. Возможно, сэр Джон будет вести себя достойно, так что вы тоже можете угостить его у себя. Он так давно находится при вас, что вы не можете не чувствовать к нему родственного расположения. Еще немного, и он сделался бы бакалавром медицины. Общение с вами отражается на нем очень благотворно. Правильно я говорю, Джон?

— Да, конечно, сир. Чувствую себя в долгу перед миледи за все, что она сделала для меня и моего друга.

— Ну хорошо, пусть будет по-вашему, государь, — сказала Эстель и недоверчиво покачала головой. — Позвольте упомянуть еще об одном обстоятельстве. Прошу вас забрать на свою половину ящерку Мерид, которую я вынуждена была взять с собой после того, как она, воодушевленная вашим исцелением, не захотела нас покинуть. Мой маленький дракон Локи слишком неравнодушен к ней, чтобы я могла пустить это дело на самотек. Я, естественно, интересуюсь драконами, коль скоро пишу на эту тему докторскую диссертацию, но не хотела бы у себя дома иметь целый выводок.

— Да, я готов позвать Мерид на свою половину, — ответил король, — она, наверняка, очень соскучилась, пригласите ее ко мне на обед, Эстель. Передайте, что у меня сегодня будут лягушачьи бедрышки в сметане по рецепту французской кухни.

Между тем Альбин накрыл на стол в парадном салоне леди Эстель. Он поставил на круглом столике с малахитовой столешницей небольшую фаянсовую миску с манной кашей на воде, прикрытую расписной крышечкой. Потом появилась красивая корзина с гранатами, рубленное вареное мясо, бульон в стеклянном кувшине, а также тушеный бараний бок с артишоками и вино для сэра Джона. Леди Эстель села у стола и принялась резать себе в маленькую тарелочку крошечный прозрачный огурец. Пока она обливала его лимоном, появился Теодор с кувшином для омовения рук и мыльным прибором.

— Дорогие сэры, прошу вас хорошо вымыть руки перед едой, — приказала она.

Когда это было выполнено, все сели обедать. Альбин с полотенцем через плечо прислуживал за трапезой. Гаральд был очень застенчив, потому что леди Эстель была свидетельницей его тяжелой болезни от начала до конца и принимала в лечении и уходе за ним самое непосредственное участие. Молодая женщина, однако, чувствовала себя в своей тарелке, она точно указывала, какие блюда из поставленных на стол он должен попробовать. Сама положила ему немного каши и налила в чашку бульон. Она больше не носила очков, и из-за этого взгляд ее длинных глаз не казался слишком строгим, скорее внимательным и пронизывающим. Она велела Норемдану выжать сок из гранатов в широкую чашу. Затем налила в хрустальный кубок воды и, добавив туда немного сока, сказала:

— Это любимый напиток государя. Он часто употребляет его вместо вина. Советую и вам придерживаться данной традиции хотя бы первое время.

Гаральд поблагодарил и принял у нее питье, краснея ярко и полно. Сэру Джону это было приятно: вид здорового румянца на лице, которое совсем недавно казалось безжизненным, очень его веселило. Когда трапеза подходила к концу, сквозь витражи гостиной стали видны молодые рыцари, собравшиеся в гранатовом дворе и заглядывавшие в окна. Сначала показалось лицо Джона Ариса. Он, видимо, сидел на плечах Энитумбура и вглядывался через козырек руки в сумрачное пространство комнаты. На улице светило яркое солнце, поэтому любопытных гостей было хорошо видно. Потом над ультрамариновыми стеклами, изображающими ирисы, появилась голова Тесло.

— Не переминайся, а лучше говори, что видишь, — раздался недовольный бас Эдилда Волкодава, у которого кельт стоял на плечах.

— Ничего не разобрать. По-моему, сидят за столом, и Онесвейд тоже.

Леди Эстель встала со своего места. Заметив это, Тесло поспешно спрыгнул на землю.

— Нечего здесь шпионить. Гаральд выздоровел и сейчас к вам выйдет, — сказала она и, махнув сиреневыми рукавом, задвинула шторы. В гостиной стало почти совсем темно, только было видно, как в камине под стеклянным колпаком горит какой-то синеватый огонь, питающийся сморщенными веточками морского коралла.

Когда друзья вышли во двор. Вся дружина встретила их с распростер гыми объятиями. Старшие братья Эреодульфа подхватили исцеленного рыцаря на руки и стали качать. Младшие бегали здесь же и пронзительно кричали. Лорд Офир утирал непрошенную слезу, а Эдилд вместе с Тесло исполняли хвалебный гимн радости. Они пели:

Мы так рады, драды-драды,
Что ты ныне невредим,
Наша гордость и отрада,
Наш отважный побратим!
Больше мы не будем плакать,
Бросим жалобно стенать,
Потому что, драды-дрыды,
Пришло время ликовать.
Веселись, спасенный рыцарь,
Все страдания позади,
Мы тебя легко и быстро
К пламенной прижмем груди!

После этой торжественной встречи друзья решили пойти в баню. Обычно сэр Джон мылся в первом опаловом зале с бассейном и голубым куполом, потому что ему нравилось плавать. Кроме того, здесь было всегда довольно жарко и с одной стороны сквозь узорные решетки потолка и стены подавался горячий пар. Норемдан любил париться, потому что привык дома к деревянной бане, топившейся по-черному. Она стояла на берегу большого озера. С утра в субботу отроки носили туда дрова и начинали протапливать. Сосновые и еловые поленья укладывались на землю справа от входа в особый очаг, над которым на металлическом противне находилась большая гора крупных камней и котел с водой. Трубы и дымохода не было. Баню топили пол дня с открытой дверью и окном, дым вытягивало сквозняком на улицу. Когда гора камней раскалялась едва ли не до красна, и последний дым выходил в окно, его наглухо закрывали. Потом отроки обмывали водой полок и скамью, приносили холодной воды в предбанник, и можно было мыться. В небольших цистернах обычно разводили воду: сначала наливали кипяток из котла, а потом разбавляли холодной. Плеснешь на камни, вся мыльная наполняется горячим мокрым паром. Если при этом еще влезть на полки, ощущение горячей бани становится полным. Тан любил самую жаркую парную, и мылся всегда первым. Баня постепенно остывала, поэтому последним купальщикам пара доставалось немного. Когда Ива стал старше, он тоже мылся в самый разгар с отцом, а потом выскакивал на улицу и нырял в озеро. Горан не выносил сильного жара и поэтому не мог подражать в этом младшему брату. Ни с чем не сравнить это чувство, когда поздней осенью выбегаешь из бани на первый снег. От тела валит густой пар, воздух холодный и насыщен запахом влажных елей.

Место это с двенадцатью реликтовым стволами крестьяне называли Жальник. Под каждым деревом был похоронен воин, после одной древней битвы. Здесь лежали англы, взятые в плен несколько веков назад свирепым Ивой Двоехвостом — пращуром Эгехарта, и замученные его жрецами. Каждое дерево могли охватить пять человек, взявшись за руки. Жальник стоял высоко над озером, а лес шел по склону. На самой вершине стояла ель в шесть обхватов. На нее любил садиться старый ворон, который крукал в тишине серебряным голосом, как свирель друидов. Ива любил это место. Ему нравилась красота деревьев и голубоватые гладко отесанные камни, которые он однажды нашел в Жальнике среди зарослей малины. Два из них были узкие с округлым верхом, а третий — пошире. На нем было вырезано линией человеческое лицо с открытым ртом. Сейчас Ива понимал, что Жальник был древней священной рощей. Но отец никогда о нем не рассказывал с этой точки зрения. Баня была поставлена здесь отчасти из-за красоты озера, а отчасти, чтобы унизить само место, овеянное суеверными страхами местных жителей. Мама тоже не возражала, чтобы сыновья ходили к озеру купаться, только просила младшего, чтобы он не бегал туда босой, потому что в солнечные дни на толстых корнях деревьев, которые выходили на поверхность на спуске, любила греться черная змея с голубоватым брюшком. Отец убивал ее, но через некоторое время на еловый корень выходила греться другая гадюка. Ива, конечно, всегда бегал в Жальник босой. Он разгонялся на вершине холма и стремглав летел вниз по теплой земле, усеянной золотистой старой хвоей, как ковром. От летнего жара запах смолы казался проникающим. Из-за наклона по теплой дорожке можно было разогнаться настолько, что потом оставалось лететь, сломя голову и не чувствуя ног. Он всегда перескакивал через тот корень, на котором могла быть гадюка и иногда, не добежав до берега и не удержавшись, падал на теплую землю, покрытую мягкой пахучей хвоей. Слой хвои скользил по склону, поэтому Ива проезжал еще немного на груди и на руках, но поцарапаться здесь было невозможно. Теплая земля и хвоя только поддавались и несли. Если пробег проходил благополучно, Ива дальше проносился по мосткам из двух досок, выдававшимся в воду, и нырял. Всё обдавалось нежным запахом тины и кувшинок, а вода, прозрачная, как в роднике, расходилась пузырями, пугавшимися в одежде и волосах. Они с братом купались на этом озере до осенних холодов. А после бани можно было нырять в прорубь и зимой.

В Альпи, правда, было не принято париться березовыми вениками на полках, но, оказалось, что сэр Джон не знал и половины всех достоинств дворцовых терм. Энитумбур проводил их с Гаральдом в неизвестные им места сбора местных философов. Они сразу увидели среди прозрачного пара и огромных живых кипарисов, поднимающихся из мозаичных полов, Лира Освейга и Меленхейма, задрапированных в льняные пелены и играющих в шахматы. Рядом на роскошном ложе возлежал Дунгар. Его невольница, привезенная из похода и облаченная в легкие одежды, умащала его благовониями.

— А, Дунгар, — обрадовался Энитумбур, — я прочел те персидские притчи, о которых ты говорил. Я нашел их в библиотеке в греческом прозаическим переводе. Очень интересно, но я бы не согласился с тобой в отношении их связи с риторическими текстами Инны Ватуморского.

— Думаю, это потому, что ты не знаком ни с одним поэтическим переводом, — лениво ответил князь и закрыл глаза. В его лице было что-то львиное, и во всех движениях чувствовалась замедленная грация.

В фонтане возле мраморного грота, обточенного в форме раковины, стояли Эремхейд с Галахардом и о чем-то печально разговаривали в полголоса. Они по временам погружались в воду, не прерывая беседы, и, в конце концов, промелькнув среди струй фонтана, ушли в грот, где их ждали рабы с мыльными полотенцами и опахалом. Лорд Офир занял очередь для игры в шахматы с Меленхеймом и отправился в турецкие бани, расположенные за фонтанами и источавшие клубы пара.

Норемдан не подозревал о таком сложном устройстве и великолепии этой части дворца. Они с Гаральдом прошли мимо небольшой аллеи кипарисов, украшавших теплые источники, и оказались в ажурной мраморной аркаде, ведущей к водяным каскадам. Здесь были установлены беседки, обвитые живым плющом. Это место называлось кальдарий — холодные бани. Однако, там, где клубы струились в виде густого облака, в каменной чаше из золотистого кварца, напоминавшей уютную комнату, была устроена исключительно жаркая парная. В ней сидел в полном одиночестве сэр Медемонд и парился лавровым веником. Полы во многих помещениях были отделаны мелкомодульной мозаикой из керамической смальты и полудрагоценных камней. Здесь пестрели изображения всех подвигов Геракла. Друзья решили остановиться там, где была представлена уборка Авгиевых конюшен, и находилась самая горячая часть турецких бань с теплой проточной водой, которая лилась быстрым потоком из стены, отделанной в виде маленького античного портика. Колонны и ступеньки этого портика были выполнены в рельефе, а из его двери извергался водопад, очень похожий на реки, направляемые Гераклом в конюшни и изображенные на полу. Сэр Джон, считал, что баня нужна, прежде всего, для мытья. Гаральд тоже не мог понять, как здесь можно проводить столько времени за беседой, сколько проводили их философски настроенные друзья. Судя по рисунку мощения, это отделение предназначалось для наиболее грязных рыцарей. Не вникая в интерпретацию прекрасного убранства комнаты, молодые люди быстро помылись и отправились к выходу. Когда они проходили мимо фонтанов, где лорд Меленхейм играл в шахматы с Офиром, они увидели там небольшое общество, погруженное в дискуссию.

— Мне кажется, вы могли бы попросить государя об отсрочке. Нельзя же всё решить так сразу, милорд.

Так говорил Геверхейм, обращаясь к брату. Он был моложе принца, но очень похож на него. Только во всей его фигуре было еще больше утонченности. Он сидел на скамье из сандалового дерева, покрытой кошмой из льна и рогожи, и дожидался пока служитель завяжет все шнурки на рукавах чистой батистовой камизы.

— Я не намерен обсуждать здесь волю государя, которую он выразил мне совершенно однозначно, — строго промолвил Меленхейм и сделал на игральной доске рокировку.

— Но вы уже видели невесту, мой принц? — почтительно спросил Энитумбур, замотанный с ног до головы пеленой, наподобие мумии.

— Я видел леди Евлампиду только мельком, официального приема еще не было. Она очень мила и благовоспитанна, и я не вижу, почему я должен уклоняться от приказа его величества.

— Вы же не можете знакомиться с будущей женой на официальном приеме! Нужно узнать девушку лучше, если вам предстоит иметь ее в качестве спутницы жизни, — настаивал младший брат.

— Совершенно всё равно, где знакомиться, — вмешался Дунгар, томно поворачиваюсь на своем ложе, — это все равно не спасет, от превратностей семейной жизни. — Пока он произносил эту фразу, его невольница начала ополаскивать ему волосы отваром полыни и лаванды. Князь слегка запрокинул голову и лениво продолжал:

— Если идти на заклание, то сразу и без лишних размышлений.

Девушка оставила свои благовония и принялась расчесывать его жесткие волнистые волосы. Дунгар снова закрыл глаза и погрузился в дремоту.

— У меня еще будет возможность узнать леди Евлампиду поближе. Она продлит свой визит в Альпи на неделю. Но меня беспокоит другое: вдруг я ей не понравлюсь, что очень вероятно, а бедной девушке всё равно придется подчиниться своим родителям. Они очень благосклонно приняли сватовство государя, и я не думаю, что она решится выразить отказ.

— За столь короткое время, человека не узнаешь, — не унимался Геверхейм, — вам сейчас жениться — это броситься с головой в омут неведомого.

— Мне уже двадцать четыре года, дорогой брат, и я не намерен отступать. Мне кажется, что вы и князь Тумаби-Бистан видите всё в слишком мрачном свете. Может быть, Гаральд нам скажет что-то утешительное? Я знаю, что вы всегда хотели жениться и иметь много детей.

— Да, милорд, — ответил Гаральд, поправляя на себе полотняный занавес, надетый на него невольниками в турецких банях, — когда я был болен, очень жалел, что не женился до похода. Я понял, что умираю, и у меня нет своего маленького младенца, которым бы могли утешиться мои домочадцы. С моей смертью род Онесвейдов должен исчезнуть. Но теперь, когда я так чудесно исцелился, я обязательно найду себе жену, чтобы она поскорее родила мне разных младенцев. Если ваш высокочтимый брат утверждает, будто краткое официальное знакомство не позволяет узнать человека, то позвольте мне не согласиться с ним. Другую душу узнаешь достаточно быстро, потому что кроме беседы есть еще другие формы познания более тонкие. Каждый человек всегда знает не только то, что говорится, но что подразумевается. Если ближний тебя не любит, трудно этого не заметить. Я и сам неоднократно убеждался, что, когда плохо думаю о ком-то или осуждаю, этот человек чуждается меня, даже если я очень учтив. И наоборот, доброе отношение понятно и при грубоватом обращении. Именно поэтому я никогда не мог сердиться на сэра Кварта, потому что всегда чувствовал его расположение ко мне.

— Подобные рассуждения гносеологического порядка имеют свои основания, — вступил Энитумбур, — познание мира может быть не только интеллектуальным или чувственным, но также иным, когда наша воля устремлена непосредственно на овладение эйдосами.

— Что такое эйдосы? — спросил сэр Джон, пытаясь отогнать банщика с бутылью розового масла, предназначенного для новоявленной бороды рыцаря.

— Я много раз тебе это объяснял, Норемдан, когда мы обсуждали Диалоги великого Платона. Это те идеи, или, точнее корни божественных идей, определяющие сущность каждой вещи.

— Я не очень силен в философии, — продолжал Гаральд, — мне все равно, как называть эту способность сознания — гносеологической способностью, или как-то еще. Мысль человека гораздо сильнее, чем его слово, хотя она рождается от него — имеет в нем свое начало (пусть это порождающее словесное основание будет названо эйдосом), но потом, в свою очередь, мысль сама порождает слово, как изначально присущее ей и свойственное ее природе. Человеческое речение, однако, не всегда вдохновлено эйдосами, то есть не всякое речение сущностно или истинно, и мысль почти всегда оказывается более честной, чем слово, поэтому следует следить именно за ней в другом человеке, если хочешь его узнать поближе. И это проникновение возможно в очень краткие сроки, если человек тебе близок — его узнаешь сразу.

— В общем, Гаральд хочет сказать, — заключил Джон Арис, — что его высочество должен следить за мыслями леди Евлампиды и тем самым, приобщившись к ее эйдосам, вынести о ней свое благосклонное суждение.

— Я был бы не против приобщиться к эйдосам леди Евлампиды, — промолвил Меленхейм задумчиво, — (вам мат, дорогой Офир) но не уверен, что она захочет приобщиться к моим собственным.

Энитумбур занял место проигравшего и сказал:

— Вы слишком низко себя оцениваете, милорд. Любая девушка сочла бы за честь быть вашей невестой просто на основе внешних показателей.

— Ну, не скажите, — промолвил Меленхейм и стал расставлять на доске черные фигуры, доставшиеся ему по жребию, — как ни хорош собой сэр Джон Норемдан, а вспомните, как отталкивала его та прелестная девушка, которую он выбрал.

— Да, я видел эту несообразность собственными глазами, — подтвердил Энитумбур и сделал первый ход пешкой, — нет правил без исключений.

— Дело не только в этом, — сказал Геверхейм и встал со своего места, чтобы слуга застегнул пояс на его верхней тунике, — я немного знаю Евлампиду — это девушка из клана Альпи, и она его верная представительница: более рассеянной особы мне встречать не приходилось. Ее превосходит только лорд Персифаль — наш кузен — но не во всем. Она будет всё путать и спутает вашу жизнь окончательно, милый брат. Она потеряет всех ваших детей — просто забудет, где положила.

— Мне жаль, что вы такого низкого мнения о доме, к которому мы сами причастны. Ни государь, ни наша матушка, не унаследовали этих черт.

— Но Евлампида Альпи-Далемнор — воплощенная рассеянность. Я мог в этом убедиться, когда ездил с дядюшкой в начале его сватовства. Вы тогда отсутствовали, и мне даже было не с кем поделиться впечатлениями. Она в первый же день потеряла все подарки государя, а потом дважды спрашивала о них у нашего мажордома. Затем она пригласила дядю Эдана и меня смотреть фейерверки с мостов, но упала в воду после первого же залпа, и я вынужден был нырять за ней в дублете, на котором было восемьдесят четыре бриллианта.

— Не слишком благородно думать о бриллиантах, когда девушка в беде, — заметил Меленхейм брату.

— Я совершенно согласен с вами, но мне заранее жаль вас, когда вы будешь вынуждены нырять за нею во все котловины и пропасти в бриллиантах, и без них, и когда она потеряет не только все ваши подарки, но и собственную голову. Поверьте мне, как повседневное занятие, подобное бурное времяпрепровождение с женой очень тягостно.

— Позвольте мне выразить собственное мнение по данному вопросу, милорд, — проговорил Офир, напряженно следя за партией, — (не надо было так ходить, ты теряешь ладью и открываешь ферзя). По-моему, его высочество настолько рационалистичен, что ему не помешает в его домашней жизни небольшой хаос. Противоположности сходятся, и обильная приключениями невеста будет подходящей парой для рассудительного любителя порядка, в виде которого вы, милорд, порой предстаете в глазах своих подчиненных.

— Я согласен с Офиром, — проговорил князь Дунгар, — рассеянность и простодушие красит женщину. Я бы сам хотел иметь невесту, которая бы всё, что я говорю, принимала за чистую монету, и смотрела бы на всё моими глазами.

— Думаю у вас это получится с любой, — улыбнулся Меленхейм, — на ваши уловки покупается даже иногда сэр Энитумбур, а что говорить о простодушный девушке (вам — мат). Я, конечно, взволнован предстоящей встречей, но, надеюсь, всё пройдет благополучно. Хотелось бы получить какой-нибудь совет сведущего человека: как понравиться девушке, не употребляя слишком изощренных методов. Я жалею, что с нами нет мудрого Тесло — он бы дал краткий, но действенный совет. Я вообще удивляюсь, что он здесь никогда не бывает.

— Думаю, это происходит потому, что у него на груди и на спине большая татуировка высшего друидического посвящения, — таинственно сказал Джон Арис.

— Как интересно! Откуда ты знаешь? — спросил его Энитумбур.

— Он мне сам показывал за проигрыш в кости. Я слышал, что у кельтов в клане жрецов что-то подобное бывает, и очень хотел увидеть татуировку настоящего потомственного друида. Тесло отрицал ее наличие. Как-то ему захотелось играть в кости без денег — он любит азартные игры — я поставил десять золотых динаров против того, что он, в случае проигрыша, откроет спину и грудь. Он тогда проиграл, хотя в норме ему всегда везло, и я увидел на нем такие рисунки, что вы просто себе не представляете! Он просил меня только не рассказывать о содержании самих изображений.

— Вот это да! Никогда бы не подумал, — протянул сэр Энитумбур, — но, в таком случае, как понравиться девушке, наверное, знает Норемдан, раз он смог довольно быстро добиться благосклонности этой маленькой недотроги.

— Нет, я никогда не нравился так, как нужно для супружества, — признался в некотором замешательстве сэр Джон. — Есть одна женщина, которая полюбила меня не из озорства и не потому, что я слишком хотел ее, а ради меня самого. Но я ровным счетом ничего не делал для этого. Могу только с уверенностью сказать, что выглядел перед ней законченным дураком.

— Вот прекрасный совет! — воскликнул Меленхейм. — Простой, понятный и, я думаю, действенный. Даже Тесло не смог бы придумать ничего более мудрого.

— Боюсь, любезный брат, вам будет только трудно последовать подобной рекомендации. Вы слишком хорошо знаете, что надлежит делать в каждом конкретном случае, и ваша правильность…

— И является самой большой глупостью, — со смехом закончил принц.

Заметив, что Джон с Гаральдом собираются уйти, он крикнул им вдогонку:

— Вечером — торжественное построение в атриуме. Форма одежды — парадная.

XXXIV. Это последнее замечание накинуло на сэра Джона вязкую сеть придворных обязательств. Он не был в своих комнатах с самого приезда. Не отправился ли Хвёльви с дядей на побывку домой? Что он будет делать без него в этом лабиринте этикета? Доехали ли его вещи, которые он отправлял заранее в одном из первых обозов? Когда он вошел в свои покои, первое, что он увидел, было его седло, щит и секира, стоявшие посреди комнаты. Авасскол и арбалет Тесло висели на стене. «Значит, все доехало», — подумал он. На шум его шагов из оружейной вышел улыбающийся Хвёльви. Он был в своем лучшем придворном наряде, но выглядел в нем непривычно со своим загорелым лицом и короткой стрижкой, которую он поддерживал по примеру сэра Джона.

— Сэр, все готово для торжественного построения, — объявил он.

На скамье лежало светлое облачение, тщательно расставленное особыми клиньями на груди и плечах, в котором весной встречали посольство. Сюда же прилагалась перевязь с геральдическими цветами Норемдана: пепельно-серым и темно-кровяным. Джон вздохнул с облегчением.

— Если бы ты знал, как я рад тебя видеть, милый, я боялся, что ты отбыл домой.

— Мы с Эдвином собираемся скоро ехать, но перед отправлением я в вашей комнате разложу вещи так, что вы всё будете находить. Вот здесь составлен небольшой каталог с порядковыми номерами. Все номера проставлены и на полках в кладовой. Сбиться невозможно, но я попросил еще Дрого — служителя господина Тесло — чтобы он по временам приходил всё раскладывать по местам. А вот реестр с указанием, какие одеяния подобает использовать в разных случаях. Здесь стоят ваши чернила, книги, — показывал он рыцарю его хозяйство, словно сэр Джон был почетным гостем, — я также добавил на ваш рабочий стол несколько красок: есть минеральные пигменты — золотистая охра и киноварь. А это — светло-зеленый цвет — вытяжка из ирисов. Она быстро портиться, но если разбавлять виноградным уксусом, простоит еще долго. Состав эмульсии для красок из яичного желтка, масла и вина я написал на этом пергаменте так, как продиктовала мне леди Эстель. А вот это — маленькая кисточка — подарок отца Дормидонта. Надеюсь, что в мое отсутствие вы не будете скучать. Лорд Меленхейм говорит, что у всех молодых рыцарей, принявших посвящение в августе, занятия будут продолжены.

— Боже мой, дорогой, милый Хвёльви, ты — настоящий друг, твоя внимательность не знает границ. У меня просто нет слов!

— Это еще не всё, сэр. Сейчас вас приглашают в нижнюю трапезную, где дается праздничный пир по случаю выздоровления барона Гаральда Онесвейда, а вечером еще государь будет ожидать всех в Золотом триклинии, и торжество продлится. Потом будут устроен фестиваль в честь приезда невесты принца и так далее, и так далее.

Казалось, Хвёльви был очень доволен этой праздничной перспективой.

— Если мы будем всё время праздновать, когда же будут проводиться занятия? Неужели мы опять попадаем в распоряжение сэра Кварта?

— Нет, вынужден вас разочаровать, владение оружием будет преподавать сам лорд Меленхейм, кольтанскую классическую борьбу и диндские единоборства — князь Телеми, джигитовку — племянник сэра Медемонда Амальдальм. Уроки тоже придется посещать. Освобождены только господин Тесло и сэр Эдилд…

— Постой, постой, не так быстро. Какие уроки? Музыка, арифметика и тому подобное?

— Именно. Приказ короля, — добавил оруженосец, сочувственно разводя руками на ошарашенное выражение лица Норемдана, — пробежка вместе с нынешней младшей дружиной на восходе солнца — в общем, распорядок дня обычный.

С этими словами Хвёльви проворно потащил секиру и щит сэра Джона в оружейную, а седло — во двор.

— Посмотрите, сэр, как я почистил вашего коня, — прокричал Хвёльви снизу. Джон спустился по знакомым скрипучим ступенькам в денник. Динамит, завидев любимого хозяина, громко заржал.

— Он позволил мне ухаживать за ним, — рассказывал взахлёб довольный оруженосец, — он никак не выражал своего недовольства. Он разрешил даже причесать хвост. Посмотрите, сэр, в нем нет никаких пуганок — все гладко. А копыта. Проверьте, это самое сложное. Но я тоже справился!

Норемдан, тронутый его возбужденным рассказом, хотел его очень похвалить. Чтобы для этого были все основания, он поднял у Динамита одно копыто и посмотрел обратную сторону.

— Удивительно, какой ты молодец, — сказал он с чувством, возвращая ногу коня на место, — просто не ожидал, что ты теперь все умеешь, и даже почистить копыта — это действительно очень сложно, — добавил он авторитетным голосом. — Расскажи, как же у тебя это получилось?

— Конечно, Динамит не сразу дал мне свое копыто, особенно заднее. Но постепенно он привык, что я за ним ухаживаю, и стал соглашаться. Видите, он меня тоже любит! — Мальчик потерпел коня по холке, и Динамит стал ласково покусывать его плечо.

— У меня просто нет слов, — продолжал Джон, — ты хороший эсквайр, настоящий мужчина и будешь доблестным и умелым рыцарем — вот, что я хочу сказать.

Они уселись на сеновале. Это место было памятно сэру Джону. Он вспомнил, как король приходил сюда, и как на его зов он вылез из сена и спустился к нему. И какой тогда государь был близкий и милостивый.

— Когда я уеду, — продолжал Хвёльви, — главное, придерживайтесь распорядка, а если что-то непонятно, спросите у мажордома. Вот здесь расписание служб в церкви. И еще, сейчас новое правило: ворота замка закрывают на ночь после вступления первого караула, а открывают только, когда дружина выходит на пробежку. Лучше, конечно, не ходить на ночь в деревню, но если это все-таки случилось, вы с самого начала одевайтесь, как на тренировку, а чтобы никто ничего не заметил, спрячьтесь сначала в первых воротах — они будут открыты, и там есть глубокая ниша — а когда уже дружина пойдет, нужно незаметно присоединиться. Главное, не стойте снаружи, а то вас будет видно со стены.

— Да уж, появились какие-то новые строгости.

— Эти правила действуют после снятия осады. За отсутствие ночью в корпусе — трехдневный арест на хлебе и воде, за опоздание на ристалище — два штрафных круга бегом вокруг крепости.

— Есть над чем задуматься, — серьезно ответил сэр Джон, — я все это учту, очень тебе благодарен. Но а сам-то ты как? Как вы доехали? Что прапрадедушка? Наверное, хочет тебя видеть.

— Да, это то, что меня больше всего волнует, сэр. Добрались мы сюда без приключений, только все время шел дождь, и все вымокли.

— Но, надеюсь, ты закрывался тем плащом, который я дал тебе в дорогу, и не сидел в мокром после дождя?

— Можно сказать так. Сэр Медемонд сто раз приказывал мне переодеваться. Под конец уже в одежду Брана. Я чуть, признаться, не вспылил, но сдержался, потому что Медемонд намного старше, и он хотел, как лучше.

— Вот и молодец! Что же прадедушка, он вызывал вас с Эдвином письмом?

— Нет, прислал гонца — это гораздо хуже. Хочет вернуть нас домой и проверить, чему мы научились. Эдвин не выходит с ристалища, и пока не начались занятия с лордом Меленхеймом, ходит с новобранцами к сэру Кварту. Я тоже ходил, но меня не взяли.

Сэр Джон сразу понял намек.

— Не обязательно тебе упрашивать Кварта, я сам позанимаюсь с тобой побольше: ведь сыновья Виллиброрда теперь приписаны к дружине, я больше ничего им не должен.

Хвёльви пришел в восхищение.

— Может быть, поиграем прямо сейчас?

— Почему бы нет. Неси сюда свой меч и маленький щит. Ты не возвратил его Медемонду?

— Нет, он мне их подарил, — с гордостью ответил оруженосец. Но я всё равно не могу носить меч открыто, не то, что в походе. Даже кинжал разрешается только после двенадцати лет.

У сэра Медемонда традиционно была масса оружия, принадлежащего тем многочисленным пленным, которых он брал. Встречались, в том числе, и небольшие мечи — под женскую руку — потому что и у ардов, и у варягов иногда в поле выходили воительницы — чрезвычайно свирепые и безжалостные в схватке. Их отличало то, что в бою они не щадили ни других, ни себя. Они часто погибали в сражениях, но сэр Медемонд умел обезоруживать их, и доставлял в свою ставку живыми. Он не хотел их оскорблять предложением домашней работы, а в его дружине они, как правило, служить не соглашались. С ними всегда было много мороки, потому что они чаще всего в плену отказывались от пищи и умирали. Так вели себя именно женщины ардов. Воительницы из числа викингов иногда бывали сговорчивее. Они могли согласиться служить в войске за большие деньги по найму. Поскольку они не шли ни на что другое — обычно с презрением отвергали предложение каких-нибудь спокойных женских занятий — с этим приходилось мириться. В службе они были безупречны, если не считать крайней гордости и своеволия, которые могли проявиться неожиданно. У сэра Медемонда в замке воительницы из числа варяженок составляли один небольшой гарнизонный отряд. Они держались особняком от всех, подчинялись только собственному командиру, в определенные дни сами несли вахту и отчет давали только сэру Медемонду, который расплачивается с каждой лично золотом. Во время одной осады они изрядно отличились своим остроумием в представлении средств защиты и были награждены хозяином замка особо. После достижения тридцати пяти лет некоторые оставляли службу и выходили замуж, если находили себе пару. Сэр Медемоид радовался этому, потому что надеялся, что их филенга постепенно рассосется, и он сможет избавиться от их присутствия. Он ценил их службу, но не любил шумных разборок внутри их отряда, которые могли вывести из равновесия любого своим безобразием.

— Надень, пожалуйста, доспех, — сказал Джон, — упражнений сегодня не будет — только поединок.

— Вы тогда — тоже, а то мне придется всё время следить, чтобы вас не поранить, — отозвался искусно представляемым басом Хвёльви.

Норемдан исполнил требование своего оруженосца. Сначала они повторили старое — те базовые и наиболее необходимые навыки, которые, благодаря усилиям рыцаря, были доведены у его ученика до автоматизма. Джон хотел показать сразу две несложные тактики наступления. Каждая из них требовала комплексного подхода и умения отслеживать целый ряд моментов одновременно. Для мальчика это было настоящим откровением. Он настолько привык к строго определенному кругу понятий, что применение нескольких приемов сразу, внимательность к маневрам противника, контроль качества самого движения — всё это показалось ему сначала непосильным. Поскольку учитель еще требовал следить за ногами, осанкой, верным положением меча и щита при атаке, он приметно сник, и сэр Джон, желая его ободрить, решил сначала отработать несколько разных реакций на ответы противника. Дело пошло более успешно, хотя рыцарь был не доволен тем, как Хвёльви работает щитом во время нападения. «Это моя вина, — думал Джон, — надо было сразу объяснить, что щит — такое же оружие, как гладиус, а не просто заграждение. Мы слишком много потратили времени на клинок, и теперь придется наверстывать упущенное». Он остановил измученного Хвёльви и показал несколько ударов щитом в доску коновязи. С третьего раза брус разлетелся на куски. Оруженосец имел вид человека, открывшего новый континент. Он поднял части бруса, чтобы рассмотреть, попробовал слегка ударить по воротам, помахал рукой со щитом, как крылом. Норемдан только сейчас стал понимать, какое значение мальчик придает всему этому. Он еще подумал, что воинами не рождаются, но становятся. Весь облик оруженосца, казалось, сопротивлялся идее ратной карьеры, но та страсть, которую он вкладывал в занятия военным делом, убеждала в обратном. В любом обучении главное желание и воля — и то, и другое у Хвёльви было. Джон решил, что его эсквайр не только хороший ученик, но имеет все задатки воина, поэтому удвоил свои усилия в объяснении новых элементов. Они перешли только к ударам щитом. Их мальчик тренировал на своем рыцаре, который, сняв пику с учебного щита эсквайра, терпеливо принимал многочисленные удары, которые Хвёльви наносил по его броне, проложенной соломой.

— А, вот вы где! — услышали они веселый голос лорда Офира, — идите скорее за стол. Ждут только вас. Гаральд приглашает Хвёльви тоже, он хочет его видеть на пиру, устроенному в честь его чудесного исцеления.

В нижней трапезной уже собралась вся младшая дружина. За столом посадили молодых рыцарей, побывавших в походе. Новобранцы стояли по стенам. Особые места были оставлены для сэра Кварта и Аманда. Гаральда посадили на почетное место рядом с его любимыми длинными пирогами с капустой. В младшей дружине в этом походе не было пострадавших, если не считать лорда Перси — племянника государя, укушенного змеей в самом начале путешествия к верховью Итны. Он уверял, что найденная им на берегу реки гадюка, очень хорошо к нему относится, и усиливался ее погладить, после чего змея прянула на него и ужалила в руку. Сэр Аманд, постоянно присматривавший за его светлостью, бросился отсасывать яд. В это время подошла воеводша Хантасин, перетянула Перси предплечье ремнем от своего наруча, чтобы яд не пошел дальше, надрезала ему мечом вену и устроила показательное кровопускание. После этого она погрузила его на коня и, повелев его оруженосцу сопровождать своего господина, отправила ошеломленного Персифаля в Альпи под конвоем двух сообразительных ратников на случай новых эксцессов. Сэр Аманд гак обрадовался избавлению от Перси, что подарил Хантасин свой любимый боевой топор, на который она давно положила глаз. Поскольку младшая дружина подчинялась Аманду в этом походе, она участвовала в деле только выборочно. Молодой воевода старался не подвергать юношей большой опасности, а за малейшее непослушание сплавлял нарушителя вниз по Итне на плоту назад в королевский замок. Таким образом был отправлен Освальд Эреодульф, который к тому же был ранен в руку и мог потом рассказывать дома, что удален из дружины по этой причине.

Вскоре появился Аманд, которого молодые рыцари приветствовали оглушительными криками. Воевода, краснея, занял приготовленное для него место. Едва были истреблены котлеты из оленины с черемшой, которыми славилась местная кухня, как в трапезную вошел сэр Кварт, помолодевший, но по-прежнему квадратный. Приветствие, устроенное ему, превзошло все представления о прославлении, восхвалении, одобрении и величании вместе взятые. И молодые рыцари, и новобранцы сначала подняли богатырский рёв, по временам наполнявшийся свистом и топотом ног, затем присоединился стук рукоятей мечей о стол, закончилось всё многократным скандированием славы и виватами на кольтаиском, саарском, сильфийском, диндском и кельтском. Кварт спокойно прошел на свое место и, сделав знак рукой, потребовал тишины. Он поздравил всех с победой и стал описывать перспективу дальнейшего воинского развития для всех присутствующих. Он подробно рассказал о новых правилах в крепости, об обязательных гарнизонных дежурствах и пробежках, о всех типах взысканий, полагающихся за нарушение дисциплины, перечислил всех новых учителей для недавно посвященных рыцарей. Было видно, что он настроен весьма решительно. Выпили сначала за Гаральда, потом — за дружину, за сэра Кварта, Аманда и всех хороших людей. Кубок за государя предложили в самом начале и осушили его, поднявшись с мест. Когда были уничтожены все пироги с зайчатиной, четыре корытца с полбой, тыквенное желе и соленый творог, запеченный с сельдереем (новобранцы ели, стоя, получая куски, отрезанные щедрой рукой молодых рыцарей, сидящих за столом; полбу многие ели руками), в дверях трапезной показался лорд Меленхейм. Услышав восторженные клики в свой адрес, он не стал проходить, но только высунул голову из-за ковровой завесы и сказал:

— Дорогие сэры, победоносно вернувшиеся из похода, после трапезы государь ждет вас в центральном атриуме.

Рыцари поспешно стали покидать свои места. Сэр Джон вместе с другими прошел во двор источника, куда он еще прошлой весной был доставлен Эданом как пленник. Рыцари старшей дружины короля уже находились на месте, облаченные в светлые одежды с перевязями геральдических цветов. Младшие выстроились в шеренгу во втором ряду. Ива не знал, с каким отрядом ему остаться. Дружина Бармальдана выглядела слишком блестящей. Рослые светловолосые северяне в непривычных парадных одеяниях стояли стеной вокруг тана. Их праздничный вид был, видимо, обусловлен богатыми подарками их глафорда. Бармальдан, нарядный, как жених, казался неприступным и спокойным как никогда. Ива решил остаться с младшей дружиной. Вскоре тан его заметил и велел встать с его рыцарями. Ива занял место рядом с Эдилдом, который первый раз после похода показался без траура. Государя ждали довольно долго.

Наконец, в арке внутреннего двора послышались шаги, и появился Эдан в сопровождении мажордома и служителей, которые несли с собой две большие амфоры и гигантский ларец, установленный на носилки. Государь был одет в цвета Альпи — светлую одежду с золотом. Он остановился у источника и сначала произнес ритмизованной прозой традиционную речь на древне-кольтанском. Лирник Ланд, когда началась поэтическая часть приветствия, стал играть на арфе в такт речи. Государь выражал радость о победе и, перечисляя избранных воинов, декламировал несколько строк о каждом. Например, о Бармальдане он сказал так: «О, непоколебимый Бармальдан — цвет Севера, возросший на морском ветре, несущимся с ледников Арданы, неустанно рукою ты поражал врагов Ибернии, чтобы она оставалась свободной. Пусть возрадуется отец, породивший такого доблестного сына. Пусть воинские рога Кольтаны не смолкают, воздавая честь этому воину». Подобные строки были сказаны и Галахарду «буйному смерчу битвы», и Медемонду «великому воину милости, рожденному в шатре безжалостные диндов», и Эдилду «могучему ловцу убийственных секир». Когда дошла очередь до Ивы, государь пропел слегка улыбаясь: «Радуйся, Ива, младая отрасль дома Норемданова и лишенная задумчивости доблесть, похититель грозного корабля ардов и желанный гость пиршественного шатра. Пусть возрадуется мать возрастанию героя и отец возликует о славе мощного сына. Пусть воинские рога Кольтаны не смолкают, воздавая честь юному воину». Речитативы государя продлились около часа. Потом Эдан замолчал и Ланд, проиграв бурную коду, остановился.

Мажордом особым ключом, напоминающим веретено, открыл большой ларец, и все увидели, что в нем лежало. Шкатулка оказалась наполненной золотыми и серебряными кубками, украшенными богато, и одинаковых между ними не было. Государь стал призывать к себе избранных рыцарей, особенно отличившихся в последнем походе. Первыми он назвал имена Медемонда Гирдан-Аледи и Бармальдана Тандимора. Когда они приблизились, король сначала взял два прекрасных золотых кубка из рук мажордома и наполнил их водой из источника, причем вода эта блистала на золоте, как голубая молния. Он дал своим рыцарям испить сначала от чудесного родника, а потом наполнил кубки светлым вином из большой амфоры. Так подошли, вкусили от источника и восприняли вино и драгоценный кубок из рук короля несколько воинов. В их числе Галахард Норемкирх, державшийся тихо, словно овечка, и Эдилд Беерхольм, потерявший от смущения свой меч, случайно отстегнувшийся вместе с ножнами, когда он выходил из строя. Каждому доставался особый подарок, потому что каждая чаша была украшена по-своему. Фиал Галахарда блистал всеми цветами радуги, пронизывающими золото, подобно солнечным бликам, просвечивающим и сквозь листву. Эдилду досталась гладкая золотая чаша с широким краем и ободом из ярко-красных альмандинов на тулове. Поскольку награду получали не только те витязи, которые удостоились ее ранее, но многие новые воины, призывавшиеся к королю в ином порядке, чем прежде, Ива не надеялся получить из рук короля кубок вместе с другими. Ему еще вспомнился взгляд государя в тот день, когда он взял бурый Драккар; и ясное ощущение того, что этот подвиг отдалил его от короля, вернулось к Иве с новой силой. Кроме того, его очень занимало, почему некоторым витязям Эдан, прежде чем угощать вином, давал пить из источника, а некоторым — нет. «Наверное, чтобы Хранитель Иордана не устроил скандал и не испортил весь праздник, Эдан вынужден выбирать, кого поить водой, а кого только вином», — подумал Ива. Вдруг ему очень захотелось испить этой блистающей воды из источника, получить ее из рук государя и также чашу, выбранную им самим. То, что этого может не произойти, его очень расстроило. Настолько, что он стал про себя читать свой любимый первый псалом, чтобы отвлечься и скрыть свое волнение от других. Внезапно он услышал свое имя. Он вышел из шеренги и направился по диагонали через весь двор к королю. Навстречу ему возвращался на свое место Тесло Виневийде, в его руке был серебряный кубок, покрытый золотой зернью и крошечными алмазами. Иве трудно было истолковать выражение его лица. Ясно было лишь то, что подобного выражения он никогда не видел у кельтского рыцаря. Тесло получил от короля только вино и оно было не светлое, как в начале церемонии, а темно-красное. Ива приблизился, не в силах скрыть своего трепета. Государь достал из ларца маленький золотой кубок и протянул его виночерпию. Потом он поднес свой подарок Иве. Молодой рыцарь выпил вино, которое пробежало по нему, как огонь. Он не мог сказать, какого оно было цвета. Сначала в золотой чашечке блеснуло что-то светлое, как мед, потом оно сумеречно сгустилось, и на дне осталась капля красной смолы.

— Воин всегда пьет до дна, — сказал Эдан.

Витязь осушил свой кубок, и ему показалась эта последняя капля сладкой и теплой, как будто она обещала забвение всех обид и большую радость. Кубок, подаренный королем, был совершенно необыкновенного вида. Он был очень маленький весь из чистого золота, его тулово напоминало небольшую широко раскрытую чашечку цветка с ровным блестящим краем. Она держалась на стройной ножке, увитой маленькими остроконечными листиками золотого плюща. В верхней части шли какие-то вертикальные ряды наивных зеленовато- голубых горошков. Из какого камня могли быть сделаны эти капельки, догадаться было невозможно. Цвет был ярче и пронзительнее золота. У Ивы никогда не было ни одной вещи, напоминающей этот цвет. Ему нравились светлые краски. Много приятности он находил в зеленом, желтом или голубом. Правда, в одежде у него всегда было много красного, потому что это нравилось матери. Сам Ива не любил красный цвет, хотя почти всегда носил его, как, впрочем, темно-синий с серебром и терракотовый — характерные для национальной саарской одежды. Голубовато-зеленый тон маленьких камней не был похож на бирюзу или лунный камень, он отличался от всего, что Ива знал, и его удивляло, что король выбрал для него такую во всех отношениях уникальную чашу с наивными крапинками и листиками. Он забрал кубок и вернулся на свое место рядом с Эдилдом. Ему так понравился подарок и вино, что он вскоре забыл о своем желании попробовать воды из источника Иордана.

Когда он вернулся в свои комнаты, он поставил подарок Эдана на подоконник, где на почетном месте лежало яблоко из его сада. Фиал, казалось, излучал свет. Он стоял на подоконнике, как чудесный цветок. Его теперь можно было рассмотреть лучше. Зеленоватые капельки словно бы пробегали по золоту веселыми бликами, поднимаясь вверх, как пузырьки со дна гейзера или искры от костра с влажными поленьями. На ножке вились острые листики. Они крепились к коренастой кудрявой лозе, которая охватывала стоян с настроением жадного захвата и веселья от жизни. Сами листики были очень тонкой работы с филигранной огранкой, в их облике было что-то от красоты хорошего клинка и, в то же время, от отточенного стила для письма.

Из оружейной в покои вошел Хвёльви.

— Как красиво сэр! — воскликнул он, увидев чудесный фиал, — это похоже на изображение райских пальм в мозаиках ротонды Святой Пятницы, что на Круглой пристани. Что это такое?

— Это кубок, подаренный государем.

— Если это кубок, то что же из него можно пить? Он для вас маловат.

— Да, если сравнивать с чашей, которая была у меня в походе, то он действительно кажется небольшим. Но такие объемные кубки характерны, скорее, для Саарны, чем для Кольтаны. Здесь во дворце многие пользуются изящной посудой. Вспомни, например, маленькую нефритовую чашу сэра Энитумбура. Этот рыцарь издавна являлся иконой стиля в нашей дружине, он вполне может послужить ориентиром. У самого государя я тоже видел очень небольшой бокал для вина.

— Да, это подарок для воздержанного рыцаря, — серьезно заметил Хвёльви.

Сэр Джон всегда удивлялся своему оруженосцу. Он понимал то, о чём ему не говорилось и полунамеком. Норемдан никогда не пил много в его присутствии, чтобы не сказать, что вовсе не употреблял хмельного. Это давалось ему большой кровью. Его всегда тянуло к выпивке, а сдерживаться в присутствии юноши требовало огромных усилий. Тем не менее, Хвёльви, казалось, откуда-то всё равно знал, что сэр Джон — бражник, и еще до похода часто сочувственно приносил ему из трапезной крепкого вина. Рыцарь никогда не употреблял этих подношений внимательного отрока и только говорил: «Спасибо, ты очень любезен, но я уже обедал, отнеси это оруженосцу сэра Энитумбура». Хвёльви исполнял приказание, но на его лице можно было ясно прочитать: «Как вам угодно, но в любом случае, у вас нет повода упрекать меня в черствости или жестокосердии». То же проникновение в непредусмотренные для этого сферы наблюдалось и в других случаях. Сэр Джон никогда не обсуждал в присутствии своего эсквайра девушек. Более того, всегда останавливал других рыцарей, если они позволяли себе что-либо даже отдаленно напоминающее вольность. Всё время, пока он жил в Альпи, он изменил самому себе глобально и бесповоротно, не пытаясь найти нигде в окрестностях веселую подружку. Все его разговоры о женщинах отличались исключительной почтительностью и нейтральностью. Некоторые свои мелкие отступления от подобных строгостей, типа незначительных поцелуев в темном коридоре, проскальзывающих между прочим по отношению к хорошеньким девушкам из кухни, скрывались им со всей тщательностью и целенаправленностью. Не взирая на это, Хвёльви всё равно знал, как сэр Джон неравнодушен к женщинам. Но что более всего волновало рыцаря, он стал замечать в Хвёльви первые признаки той самой игривости, которую он так тщательно от него скрывал. Мальчик сравнительно недавно стал добавлять к своей обычной изысканной учтивости с дамами нечто трудно уловимое, что не сулило ничего хорошего в дальнейшем. Норемдан заметил это в его разговоре миловидной Родой еще до появления Елисавы, когда они жили в стане вместе с его генитами. Постепенно складывалось одно ясное впечатление: для того, чтобы привить какие-то понятия мальчику, нужно было быть, а не казаться. В его присутствии Джон почти уж и был в действительности воздержанным и скромным, но этого оказывалось недостаточно. Требовалось еще что-то, неизвестно что. Рыцарь был измучен постоянным напряжением подобной жизни. И сейчас, чувствуя частичную бесплодность своих усилий, он был близок к нравственному кризису. «Единс твенно, что я могу сделать для парня, чтобы прадедушка дома не счел его отсталым ретроградом, это хотя бы научить держать в руках оружие», — подумал он с горечью.

— Давай обсудим расписание на завтра, — сказал он веселым голосом, — нужно найти время для наших занятий.

Хвёльви принес увесистый свиток, украшенный шелковой лентой.

— Вот ваше расписание, сэр. Здесь все расписано почти на месяц вперед. Завтра с утра после пробежки — лорд Меленхейм, потом — князь Телеми, затем — обед, отдых. Далее — торжественное мероприятие в честь невесты принца: представление домашнего театра, где леди Эстель играет фею Моргану, а лорд Меленхейм — доблестного Ланцелота. Ваше присутствие обязательно.

— Это еще зачем? Я не задействован в представлении.

— Неужели его высочество ничего вам не говорил? Он требует, чтобы вы и барон Гаральд Онесвейд сопровождали его во всех подобных мероприятиях, пока леди Евлампида не покинет Альпи.

— Не могу понять принца, хоть убей, — с неудовольствием проворчал сэр Джон.

— Что же тут непонятного? Вы будете выступать как группа поддержки.

— У тебя проверенные сведения? Он что, не мог подобрать другую кандидатуру?

— Нет, он просил сопутствовать именно вас, потому что надеется на ваш опыт в этих вопросах и рассчитывает на совет.

— Понятно, — смущенно протянул Норемдан, — но, надеюсь, что мне не придется участвовать в спектакле.

— Напротив, принц предполагает ваше прямое участие.

— Ты меня пугаешь, милый. Выражайся более ясно.

— Вам предстоит изображать голос чародея Мерлина.

— Почему ты ставишь меня перед фактом? Какого еще Мерлина, с какой стати?

— Не беспокойтесь, сэр. Вы просто должны будете прочитать по свитку несколько страшных фраз из-за сцены ужасным голосом. Например: «Где тебя носило, бездельник, когда я так голоден?! Подай сюда всех моих гостей, приправленных перцем и моим любимым китайским соусом!»

— Замечательно! Прекрасное представление для леди Евлампиды. Кто всё это придумал, и откуда у тебя такая осведомленность?

— Это заслуга нашего церемониймейстера. Мы репетируем уже около недели. Я исполняю роль пажа королевы Дженеверы — возлюбленной Ланцелота и суфлирую.

— Его высочество мне ничего не говорил. Кто же возлюбленная Ланцелота?

— В этом и состоит весь смысл постановки. Дженевера — это сама Евлампида. Она, конечно, об этом ничего не знает. Она будет сидеть в зале в первом ряду, а лорд Меленхейм должен к ней обратить два любовных монолога рыцаря Ланцелота. Принцу трудно сказать нашей гостье что-нибудь подобное самому. Текст монологов придумал господин Тесло (они будут декламироваться с дополнениями и коррективами его высочества), все остальное сочинили менестрель Ланд и церемониймейстер.

— Из всего этого следует, что времени для занятий с тобой не остается. Как насчет того, чтобы устроить урок до пробежки? Ты мог бы поспать потом днем, пока я буду на учениях.

— Прекрасная идея! А сейчас потренируемся использовать тот «Каталог уместного костюмного выбора», который я для вас приготовил. Не забудьте, что скоро нужно идти в Золотой триклиний. Это большой королевский ужин, дамы должны присутствовать. Теперь вы должны сами позаботиться о своем облике. Сначала вы смотрите расписание.

Хвёльви подсунул под нос своему рыцарю толстый свиток, где на вечере текущего дня было подписано: «Ужин с дамами. Золотой триклиний».

— Затем вы берете «Каталог УКВ» и ищите в нем соответствующий раздел. Какой раздел вы выберете?

Сэр Джон замутнённо посмотрел в оба свитка и сказал:

— Номер сорок шесть.

— Не правильно, — отозвался с готовностью оруженосец, — я предполагал, что всё это может вызвать затруднения. Под номером сорок шесть значится не «ужин с дамами», а «раут с присутствующими дамами и их свитой».

— Тогда я выбираю номер пятьдесят два.

— Опять неверно. Здесь ни слова не говорится про Золотой триклиний.

— Может быть, подойдет тогда тридцать пятый? — неуверенно промолвил Норемдан, от всего сердца желая, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

— Почти в точку! — радостно воскликнул Хвёльви, — но если вы спустилась на два пункта ниже это будет правильнее.

— Чем же не хорош пункт тридцать пять?

— В нем ясно сказано, что это ужин с дамами в Золотом триклинии, но что это праздник выходного дня. Сегодня будний день. Таким образом, мы выбираем цифру тридцать семь. Здесь рекомендован костюм номер семь с его аксессуаром под буквой «б».

— Спасибо, я всё понял, — поспешно сказал рыцарь, — я могу идти?

— Конечно нет! Можно было бы посмотреть, в чем вы будете завтра.

— Нельзя ли что-нибудь упростить? — взмолился Норемдан, — Вот я вижу, что в торжественных случаях используется номер семь, в рядовых — номер три…

— И четыре, — поправил его оруженосец.

— Хорошо, пусть так. В любом случае три и семь употребляются чаще других. Может быть, носить только их?

— Нет, милостивый государь, это совершенно невозможно, — невозмутимо заметил Хвёльви, — вся сила этого реестра в расчете уместности.

— По-моему, нужно вычислить статистический процент применения каждого из восьми выходных костюмов…

— Есть еще невыходные!

— Я вижу. Но на тренировку можно ходить в одном и том же.

— И здесь вы не правы, — не унимался Хвёльви, — для диндской борьбы есть регламент пояса и рукавов туники, для занятий техникой сабли и кинжала нужны рукавицы — это аксессуар «в», в отличие от поясов «а» и «г».

— Может быть, ты тогда порекомендуешь что-нибудь одно, подходящее на все случаи?

— Нет ничего проще, — услужливо ответил оруженосец, — вы берете верх от номера восемь, низ — от пятерки. Сюда полагается также два дополнения: «б» из набора «шесть а-б» и «е» из сочетания «четыре а-е-ж». Лучше еще к этому добавлять короткий плащ из второй группы. Только не злоупотребляйте этим, пожалуйста, сэр.

— Хорошо, я учту твои советы, — пообещал сэр Джон, стараясь придать своим интонациям больше естественности. Хвёльви вынес ему набор «семь б» и вскоре рыцарь был готов к празднику в Золотом триклинии.

Когда Джон со своим оруженосцем прибыли, трапезная уже была полна народом. На хорах сидели музыканты и певцы, среди которых выделялся своими длинными желтыми волосами Тесло. Леди Евлампида со свитой еще не появились. Эдвин-виночерпий по старому обыкновению разливал вино рыцарям у королевского места. Трапезная была украшена лентами и геральдическими флагами, что было не совсем обычно и связывалось со славой военного времени. Кругом были цветы — для живых — и зеленые ветви остролиста — для памяти о павших в битвах. Над центральным возвышением виднелись штандарты с гербами домов Альпи и Верданед. Золотой меч и семь светильников на белом фоне — герб короля — сверкал среди остролиста, как молния. Зеленая ветвь оливы на лазурном фоне — вымпел принца Меленхейма Верданеда — осенял зал небесным отблеском. Кроме алого щита с золотой розой и клинком леди Евлампиды Альпи-Далемнор, по стенам пестрели гербы королевских рыцарей: олень Бармальдана Тандимора, сокол Медемонда Гирдан-Аледи, медведь Эдилда Беерхольма, барс Дунгара Тумаби-Бистана, буйвол Энитумбура Мервальди, змея и цесарка Офира Наманбора и многие другие. На почетном месте выделялись мрачностью своих цветов черный дракон на червленом щите с золотым и серебряным косым полем — гербы королевских родов Саарны Норемкирха и Норемдана — и красный дракон на черном фоне — эмблема лорда Эремхейда Далемнора. Сбоку, как фиалка, забытая на месте счастливого свидания, голубел маленький штандарт принца Персифаля Альпи с серебряным голубем и клинком. Напротив, шафранным пламенем горел щит принцессы Этальмунды с лазурной лилией и рукоятью двуручного меча.

Помимо геральдического цветника можно было рассматривать присутствующих. Собрались все обычные гости триклиния, кроме дам. Тем отчетливей сквозило понимание утрат. Место веселого витязя Гунда из числа девяти избранных рыцарей короля пустовало — он был убит во время третьего сражения на холмах у берегов Верхнего Ирта. Не зазвучит бодрый язык, не коснется он мощной рукой узды боевого коня — почивает под травяным курганом у берега холодной реки. Не занято и место беззаботного Локи. Не посмеется уже витязь за круговым кубком, не спляшет своего любимого танца среди стройных дев Кольтаны — почивает под каменистым холмом у берега северного моря гордой Саарны. Где вы братья Инна, Пинна и Римма? Где ваша стать, блиставшая на ристалище и в поле? Все забыто — нет их — лежат под сырым холмом сурового Акола. Не занята скамья с краю у сыновей Эреодульфа Мидвина. Нет среди братьев стройного Эйрика-оруженосца. Не принесет он уже матери лазоревых цветов из тучного поля, не подаст отцу на пиру медленношумящий кубок: на ином пиру он пирует, сидит не с нами — но в далекой гридне, иные поля пред ним разливают свой аромат небесной лазури. Не досчитались и Мидана — храброго дана, младость его — не помеха для ратного поля. Витязей храбрых младой воевода теперь не скликает, словно орел, своих чад громким гласом к себе призывая. Тих и недвижен лежит под холмами Саарны, рог боевой под десницей могучею дремлет. Храбрый десятник Итас не с нами — избранной дружиной. Блеск его красной брады померк средь толпы сыновей Галахарда. Смело водил он стрелков в кровавом бою под Нивонтом. Ныне — холодный Акол восприял его данью богатой: жизнь свою отдал он детям гнезда Норемкирха. Риддий и Мидс, и Мифнас, Лоридан и Менеф мощнолобый пали в бою, Хантасин вызволяя из сечи. С ними лежит под холмом Солеант бледноглазый — воин могучий из племени гордого сильфов. Смолкли витязи, и больше нам не услышать, как Хантасин на пиру они величают, как славу воинственной львице кричат ее вассалы младые. Пал в неравном бою и Сигурда сын незаконный — дерзкий в речах Альдамир, но непреклонный в сраженьях. Больше не будет средь нас он вести свои распри лихие, и никого не заденет ни словом, ни быстрой десницей: мирен и тих он теперь почивает в холмах просторных под снегом суровой Саарны. Где вы, смешливые дети земли Далемнора? Юные Лотарь и Рональд, неоперенные стрелы? Рано в полет вы пустились, гнездо родовое оставив. Смерть золотой тетивой вас к себе притянула. Пал виночерпий любимый — тана Эреодульфа — бывший рыцарь Мангольм — пиров домашних отрада. Жизнь положил он за жизнь многодетного тана. Теперь пирует не с нами: но в гриднях лазоревых дальних.

Государь предварил своим появлением почетных гостей. Он поднялся на возвышение, окруженный двоюродными братьями и свитой. Король воспомянул павших воинов, вслух именуя каждого, и по гриднице пошли круговые кубки домашней тризны. Рядом с ним на почетном месте сидел скорбный Эремхейд, яркие цвета его одежды не вязались с сумраком печального лица. С ним король был очень ласков. Сам подносил ему в глубокой чаше вино, своею рукою полагал перед ним лучшие части оленьей туши и хлеб. С другой стороны ближе всех к государю восседал Эреодульф. Поверх траурного наряда была надета на нем праздничная пектораль из чистого золота, а в темных локонах уже пробивались молодые побеги сельдерея. Ими украсила его любимая жена, когда встретила его после похода на крыльце с новым младенцем в руках. Ребенка назвали Эйриком в честь погибшего сына, и барон Беерхольм крестил младенца в церкви Новой Палестины в прошлую среду.

— Возлюбленные рыцари и дорогие сэры, воины, славные своей доблестью, витязи, приверженные дому Альпи, радуется сердце мое при виде вас, и ликует душа о победе, принесенной в этот дом на ваших грозных клинках. Вы вновь послужили Иберне и ее королю, не пожалели своей крови и крови своих детей, пролитой на северных берегах свободного, благодаря этой великой жертве, Отечества нашего. Преклоняюсь перед вами, моими верными друзьями и соратниками, вассалами, своей преданностью вступившими со мной в родство. Если бы с самого младенчества не был я окружен вашей верностью и верностью ваших отцов, не стоял бы я перед вами — моими доблестным воинами в этой золотой палате, но давно был бы умерщвлен врагами кольтанской короны. Не нахожу достойных слов, чтобы отблагодарить всех, кому обязан я лично и кто своим подвигом стяжал свободу для нашего королевства от врагов многочисленных и дерзких. Слава кольтанскому оружию!

— Слава!

— Слава твердым мечам Саарны!

— Ольтиве!

— Слава сильфийскому оружию!

— Краев да Силифару!

— Слава смертоносным мечам Динады!

— Отес хивсан, Динада!

— Слава кельтским копьями на службе Иберны!

— Хальве!

— Радуйтеся живые о славе мертвых. Пусть этот последний кубок будет выпит за наших матерей и жен, дождавшихся нас с поля брани!

— Слава!

— А теперь, дорогие сэры, выслушайте повеление в отношении моих девяти избранных рыцарей. Со мною сэр Медемонд и тан Бармальдан, здесь юный Алкуин Метонский и отважный Аманд, за трапезой моей Эремхейд Черный и Галахард Неистовый, рыцарь Милетон и Эреодульф Мидвин. Но нет за этим столом веселого Гунда графа Таленидского, и его место занять должен другой рыцарь. Я избираю для моей ближайшей дружины любезного моему сердцу воина — барона Эдилда Беерхольма по прозванию Волкодава. Довольны ли вы моим выбором, дорогие сэры? Или хотите видеть на этом месте кого-то другого?

— Нет, пусть Эдилд займет место веселого Гунда!

— Все любят его, и в бою он всегда безупречен!

— Не только в бою, на за трапезой бодр и размашист.

— Всякого он перепьет с твоей новою чашею, Эдан.

— Нет ему равных в кулачном бою и в метаньи секиры!

— Шутки его на пирах нам давно уже всем полюбились.

— Пусть же займет он сейчас место павшего Гунда!

— Да, пусть прямо сейчас он пройдет на это почетное место.

Когда Эдилд услышал эти хвалебные клики, он был потрясен до глубины души и смущен так, как в свое время не смущался и при виде разгневанного сэра Кварта. Не решаясь последовать совету присутствующих, остался он смиренно сидеть на своем месте, устремив взгляд на короля. Эдан милостиво посмотрел на своего избранного рыцаря и сказал с улыбкой:

— Эдилд, ты можешь пересесть выше и занять высокую скамью славного Гунда — графа Талениды. Мне будет приятно увидеть тебя рядом с Галахардом и доблестным Милетоном. Жалую тебе также графский титул и земли за твою терпеливую службу в Альпи. Пусть твой герб будет украшен золотой диадемой твоего нового достоинства, а десница, столь непобедимая в битвах, — скорым обручальным кольцом.

Эдилд исполнил пожелание короля. Он покинул славные ряды рыцарей Бармальдана и присоединился к избранным витязям государя. Тесло весело помахал ему рукой с хор, и певчие грянули славу королю и удалую песню его ближайшей дружине. В это время в палату вступила леди Евлампида в окружении своих дам. В ее руках были цветки шиповника, а волосах — маленькие белые розы. Она приветствовала короля и его приближенных со всей учтивостью и водворилось на почетном месте напротив лорда Меленхейма. Как только это произошло, у плеча сэра Джона появился Хвёльви с приказом от принца сесть к нему поближе. Норемдан оставил своего любимого гуся с черносливом и с поклоном приблизился к Меленхейму.

— С вами мне будет спокойнее, любезный сэр Джон, — промолвил принц и поставил перед своим гостем прекрасное заливное из щуки и омуля. — Я влюблен без памяти с первого взгляда, мне даже нет необходимости приобщаться к эйдосам леди Евлампиды, потому что наши эйдосы, на мой взгляд, полностью совпадают.

— Рад это слышать, милорд, только сомневаюсь, что мое присутствие чем— то вам поможет.

— Если бы она мне нравилась меньше, я был бы решительнее, — признался принц, — но ныне придется довольствоваться лишь неловкими попытками сделать ей приятное. Для начала, отнесите ей вот эту жемчужную шкатулку: в ней лежит весьма сладостное угощение, приличествующее случаю. Не хватает только нескольких строк для надписи. Что же вы посоветуете?

— Конечно же:

«О, несравненная роза в садах лучезарного неба, прими скромный дар в виде бублика белого хлеба.

Не осуди жениха за подарок его неуклюжий: он только выглядит так, но внутри он другой, чем снаружи», — Не задумываясь, ответил находчивый Норемдан. Принц посмотрел на него с нескрываемым удивлением.

— Прекрасно придумано! Неужели вы можете выдавать подобные стихотворения сходу?

Сэр Джон действительно редко лез за словом в карман. Его красноречие, отличавшее его с детства, усугубилось в пору юности, когда он много импровизировал на арфе, соревнуясь с Кримхильд в составлении быстрых экспромтов.

— Я потрясен вашими возможностями, дорогой сэр, — продолжал принц, — если бы вы написали ваше милое послание и отнесли ей вместе с ларцом, я был бы вам очень благодарен.

— За чем же дело стало, — с готовностью ответил Джон, решив выполнять службу при племяннике короля со всем старанием. Он достал из-за пазухи маленький бинион, в который он вписывал каллиграфические упражнения, и свое знаменитое стило и, обмакнув его в сироп из ягод черной смородины, вывел хорошим Иолингиром необходимое послание. Затем он аккуратно вырезал его из тетрадки острым ножом, придавая записке форму древесного листа, и вложил в ларец со сладостями. Меленхейм следил за его действиями с нескрываемым удивлением.

— Я не ошибся, когда призвал на помощь именно вас, — заключил принц.

В этом не было ничего удивительного, потому что лорда Меленхейма отличала редкая интуиция в понимании людей, очень, впрочем, характерная для семьи Альпи.

Впоследствии, когда он преподавал на ристалище технику двуручного меча, и разные восточные приемы боя с саблей и кинжалом, он каждому рыцарю выдавал задание в соответствии с его возможностями. Джону это не всегда сулило спокойную жизнь. Принц настолько точно знал его меру, что никогда не ошибался в назначении урока, который бы изматывал Норемдана полностью. С Квартом всегда было проще. Выносливость сэра Джона позволяла ему без особых усилий исполнять всё то, что требовал воевода, и при этом почти всегда работать в пол силы. С Меленхеймом это не проходило. Он с присущей ему пунктуальностью распределял поединки и упражнения так, что Норемдан под конец едва держался на ногах. Заметив это, принц находил еще возможность пенять ему на слабость: «У вас ноги натренированы хуже, чем плечевой пояс и руки, а вы всё время ленитесь исправить этот недостаток. Сейчас — сто приседаний с четырьмя щитами на спине и столько же — после упражнений с мишенью». Меленхейма ничем невозможно было смутить или смягчить, когда он находился при исполнении служебных обязанностей. Здесь он был невозмутим и рационалистичен до крайности. Как и другие королевские воеводы, он тщательно следил за точным исполнением его приказов. Незначительное уклонение от них влекло за собой штраф. Джона, которому послушание вообще давалось с трудом из-за его обычной рассеянности, Меленхейм наказывал постоянно и повелевал либо отжиматься на весу до умопомрачения вместо поединков, либо приседать с Лиром Освейгом на плечах десятки раз. Лир, сильно изменившийся после похода, превратился из бывшего перфекциониста в буяна и нарушителя всех норм и приличий, поэтому он часто отбывал наказание вместе с Норемданом. Из пухлого безбородого мальчика он вдруг стал высоким мускулистым юношей с внешностью викинга. Они теперь часто стояли в паре с Джоном в поединках или, поочередно поднимая друг друга на плечи, выполняли бесконечное количество приседаний по повелению непреклонного Меленхейма.

Но всё это было еще впереди. В тот памятный вечер сэр Джон еще не знал всех склонностей своего начальника, потому что в эпоху Кварта Меленхейму еще не поручалось всецелое руководство младшей дружиной. Когда Норемдан узнал принца с новой стороны, он не стал любить его меньше, хотя и считал, что тот мог бы не быть таким сухарем на занятиях, но хотя бы иногда отдавать дань природной чувствительности, свойственной ему даже в большей степени, чем рационалистические подходы.

Джон взял у принца шкатулку и направился к Евлампиде. Она что-то увлеченно обсуждала со своими дамами. Девушку отличала приятная полнота, которая всегда находила отклик в сердце сэра Джона, и бледно-розовые одежды с отдельными серебристыми элементами в полосочку. Этот милый костюм очень шел прелестной Евлампиде, действительно напоминавшей нежный цветок шиповника. Когда дамы завидели Норемдана, их разговор прервался. Рыцарь с любезным поклоном вручил подарок принца.

— Я бы хотела написать ответ, — промолвила девушка, — но у меня нет письменных принадлежностей.

— Нет ничего проще, — ответил Джон, — я могу записать ваши слова, поскольку у меня есть и пергамент и стило.

— Но мне ничего не приходит в голову, любезный рыцарь, — промолвила красавица, помолчав, — принц так остроумен, и мне не хотелось бы отстать от него, но я несколько смущена его вниманием, поэтому мысли все смешались. Может быть, вы подскажете какой-нибудь не слишком яркий, но и не слишком глупый ответ?

— Ну, это не составит никакого труда. Подойдет ли вашей светлости данное изречение:

«О, несравненный тюльпан, что алеет зарницею томной,

Прими от меня марципан, невзирая на вид его скромный,

Надеюсь, что он успокоит отчасти смятенные чувства,

И будет достоин высокой оценки по форме и вкусу».

— Как это мило, — воскликнула Евлампида, — неужели вы можете составлять подобные стихи на ходу? Боюсь, не покажется ли только такой ответ его высочеству слишком смелым?

— Можно придумать что-нибудь другое, — благодушно отозвался покладистый Норемдан, — например:

«Весьма благодарна я принцу за славный подарок:

Он мил и изящен, хотя не особенно ярок,

Но скромность с избытком изящество умное красит,

Пусть крендель блистает сквозь жемчуг, невзрачность утратив».

— Да, это именно то, что надо, — с живостью воскликнула восхищенная Евлампида, — если вы отнесете его высочеству последнее послание вместе с этим маленьким сувениром, я буду вам очень благодарна.

Сэр Джон взял у нее маленький брелок на золотой цепочке и коробочку с марципаном. Потом он обмакнул свое стило в малиновый джем и, тщательно переписав второе четверостишие Иолингиром, положил его к марципану, предварительно свернув пергамент птичкой.

— Боже мой, как она мила и остроумна, — сказала лорд Меленхейм, прочитав послание. — Ваши услуги, дорогой сэр, трудно переоценить.

Норемдан в тот вечер еще пару раз сходил туда и обратно с сувенирами и посланиями и смог ненадолго оставить принца только тогда, когда заиграла музыка к первому танцу.

Принимать участие в первых придворных танцах Норемдан не хотел, чтобы Берегонда Норская не впутала его в какую-нибудь неловкость. Он отошел к стене и собирался смотреть на первый выход пар, который обычно проходил в виде торжественного шествия. Все движения этого выхода были несложными. Первый танец длился очень долго, и смотреть на него было приятно. Едва рыцарь устроился для замечательного просмотра, как услышал сверху тоненький голосок принцессы Этальмунды:

— Норемдан, поднимитесь ко мне на хоры. Наконец-то я вас нашла. Что-то вы стали прятаться от меня.

— Нет, что вы, ваше высочество, я весь к вашим услугам.

Когда сэр Джон поднялся на хоры, он увидел Этальмунду в окружении придворных дам и юных пажей. Все юноши были старше своей госпожи. Они почтительно держали в руках ее пурпурный шлейф и не смели ни двигаться, ни разговаривать. Лица их были очень благообразны и неподвижны. Девочка восседала на высоком кресле под балдахином. На ее голове блестела королевская алмазная диадема.

— Играйте первый танец, — приказала она. Музыканты тотчас дали проигрыш к кольтанской павинде и шествие стало строиться в триклинии внизу. Тесло сидел среди свирельщиков и сразу вступил главной медленной мелодией на низкой сдвоенной флейте, выводя тему первого выхода рельефно и изящно.

— Сейчас закончится первый выход, и мы пойдем во второй, — сказала принцесса Норемдану тоном, не допускающих возражений.

Внизу длинным шествием двигались блестящие пары. Впереди выступал лорд Меленхейм со своей невестой. В стройных рядах танцующих выделялся своим ростом и размерами Бармальдан, ведущий за руку свою пленницу Ингред, одетую, как знатная дама. Ее ослепительная красота в этом наряде выделялась на фоне шествия павинды, как и рост ее жениха. Бармальдан был спокоен, он проплывал в такт медленной музыки, подобно нарвалу в подводных глубинах. Ингред двигалась с необыкновенной грацией. Она выглядела счастливой и величавой. Берегонда Далемнор шла об руку с лордом Персифалем. Она что-то насмешливо говорила ему, и Перси от ее слов алел маковым цветом. «Наверное, расспрашивает про победу над змеей», — подумал Джон. Музыка сладостная и томная завораживала, шествие скользило, словно сновидение. На это можно было смотреть бесконечно, как на полноводную спокойную реку. Хотелось, чтобы этот выход никогда не кончался, а собственный черед с маленькой тираншей никогда не наступал. Главное беспокойство вызывал огромный шлейф с пажами. Рыцарь недоумевал, как поведет себя этот шлейф во время танца. Его опасения оказались напрасны. Все юноши спустились вместе со шлейфом вниз и продолжали его носить во время павинды, кланяясь и исполняя избранные фигуры танца, не покидая принцессы, которая казалась воплощенным величием. «И этой девочке государь собирался передать бразды правления в случае его смерти, — думал сэр Джон медленно выступая в первой паре. — Это просто невероятно. Нас всех можно пожалеть». Джон мог, когда хотел, двигаться очень красиво. Этому способствовала и привычка к постоянным физическим упражнениям, и врожденная музыкальность. И все-таки парные танцы ему нравились мало. Он больше любил хороводы и воинские пляски. Вторая часть павинды казалась бесконечной. Он старался занимать свою даму удачно придуманным разговором, который очень ее заинтересовал, но испытывал настоящее нравственное мучение. Норемдан старался следить за каждым своим движением, показывая чудеса терпения и героизма под гнетом любопытных взглядов дам из свиты Евлампиды и участливыми улыбками Эдана и Галахарда, которые с видимым интересом наблюдали со своего возвышения за первой парой.

— Вы прекрасно танцуете, — похвалила его девочка. Личико ее раскраснелось от удовольствия и любопытства, возбужденное загадочным разговором сэра Джона, который не знал уже, что придумать, но продолжал с серьезным видом морочить принцессе голову. — Потанцуем еще.

— Конечно, моя прекрасная госпожа, — промолвил Норемдан с холодным ужасом, — с вами я готов исполнить все танцы сегодняшнего вечера.

— Даже воинские пляски диндской дружины? — с искренним восторгом спросила девочка.

— Нет, я даже не знал, что они состоятся. Я очень рад этому, поскольку обязательно приму в них участие, чтобы посвятить свой танец вам, ваше высочество.

Это заявление сулило некоторый путь к отступлению.

— Сегодня будет очень много воинских плясок, — объявила Этальмунда, — потому что это праздник в честь невесты брата. Все воины представляют сторону жениха, поэтому вы не сможете посвятить свой танец мне.

Третья часть павинды проходила, словно страшный сон. Джон переносил пытку спокойно. Он решил собраться с духом и плыть по течению. Всё это можно было сравнить с затянувшийся уроком по владению оружием в детстве. Отец иногда испытывал его терпение, хотя прекрасно знал, в каких случаях сын уставал до последней степени. Даже когда Ива совсем не мог отражать удары и, казалось, даже двигать руками, он всё равно не хотел отступать и продолжал поединок с отцом через силу, сам не зная как. Иногда оказывалось, что после того момента, когда заканчивался предел всех его возможностей, и силы были исчерпаны до конца, он мог еще сражаться какое-то время, словно открывались тайные источники нового вдохновения. Когда с ним занимался старший брат, он не пытался показывать особую выносливость. Просто из-за лени прерывал занятие на середине и жаловался на усталость, или бросал оружие и начинал ласкаться к брату. Горан был нежен и снисходителен, очень жалел и берег Иву, поэтому их занятия проходили с переменным успехом. Отец был совсем другим, и перед ним младший сын никогда не хотел обнаруживать слабости, даже если это было почти невозможно.

Сейчас предел возможного лежал далеко позади. Норемдан очень раздражала медленная музыка, ему стоили большого труда мелкие плавные движения, девочка надоела так, что он старался на нее не смотреть. Скрывать свои чувства по-настоящему он считал нужным, только тогда, когда речь шла о преодолении боли или страха. Сейчас он тоже не на шутку работал над соблюдением подходящего лица и речей, потому что танец с маленькой принцессой можно было сравнить с сильной болью. Девочка была ему неинтересна. Только ее тщеславие и напыщенность могли показаться забавными, но вскоре это переставало занимать. Они в этот раз шли во второй паре за Меленхеймом и привлекали общее внимание. Зрелище действительно было смешным, и в центре этого посмешища находился сэр Джон. Один шлейф с пажами дорогого стоил. Он обеспечивал нелепый отрыв от потока других участников и выделял пару из числа танцующих. Было видно, что Эремхейд, сидящий с Медемондом, посмеивается и едва ли не указывает на Джона пальцем. Рыцарь решил и здесь проявить твердость, хотя подобные обороты дела задевали его очень сильно. Внешне он представлял абсолютно сладостное зрелище. Во всех его движениях разливалась непринужденность и сдерживаемая сила, и это очень красило его. Он был необыкновенно ловок с маленькой партнершей, что при такой значительной разнице в росте достигалось с трудом. Он наблюдал за невозмутимыми пажами и, дивясь их выдержке, решил следовать их примеру. Ему даже показалось, что он угадывает ноту сострадания в их лицах, правда, едва уловимую: они были слишком хорошо вышколены, чтобы показывать свои чувства. В ходе бесконечного танца он воспринимал этих бесстрастных юношей, как соседей по каторжной галере, и преисполнился к ним большим расположением, словно они были скованы одной цепью.

В Этальмунде было нечто удавляющее. Норемдан потом понял, что она чем-то напоминала лорда Эремхейда или его собственную родную прабабушку — графиню Норскую. Казалось бы, нельзя было найти ни одной конкретной черты, подтверждающей это сходство, но оно все же существовало. Девочка была необыкновенно хороша собой, чрезвычайно надменна, а в ее манере требовать, таилось что-то гнетущее. Она сама властно указывала тему разговора и требовала вести его по ее вкусу, задавала вопросы, при ответе на которые требовалось много лести. Этим она очень быстро надоедала. Не спасала даже ее внешняя привлекательность: большие карие глаза с длинными ресницами, львиное очертание носа — изящного с красивыми ноздрями и как бы срезанным кончиком, высокие, словно удивленные, брови. В ее облике было не так уж много детского. У самого Джона в лице было больше ребяческого выражения, чем у его маленькой партнерши. Рыцарь про себя решил, что, в отличие от Гаральда, не хотел бы дочек, но предпочел бы одних сыновей. «Девочек никто не может воспитать, их, наверное, не воспитывают, — думал он, — они уже рождаются в готовом виде, и потом делай с ними, что хочешь, они не изменятся — только, может быть, сделают вид, что изменились, но потом всё равно обведут тебя вокруг пальца». Наконец, изнуряющая павинда подошла к концу. Неутомимый кавалер проводил Этальмунду на хоры, где стоял ее трон. Из-за колонны вышел эсквайр Меленхейма и потребовал сэра Джона к принцу.

Когда Норемдан спустился в зал, он увидел его среди других молодых воинов, собирающихся для первого воинского кольтанского танца.

— Я жду ваших приказаний, милорд, — сказал рыцарь с низким поклоном.

— У меня нет к вам, конечно же, никаких приказаний, милый сэр Джон, — ответил принц, — думаю, что сестра по обыкновению злоупотребила вашим вниманием. Я много раз комментировал недостатки ее поведения ей самой и неоднократно указывал на это тетушке, но мать не имеет над ребенком никакой власти — Этальмунда слышит только Эдана, а он чрезвычайно снисходителен: мне он говорил, что в жизни принцессе предстоят большие испытания, которые ее изменят совершенно.

— Государю это виднее, — убежденно ответил Норемдан и поспешил скрыться в нишу оранжереи, чтобы его не было видно с хор. Шум падающей воды среди растений напомнил ему журчание ручья у его шатра, когда они стояли станом в северной Саарне. И ему захотелось опять попасть в родной лес, слышать пение птиц по утрам, вдыхать аромат хвои, собирать клюкву с Хвёльви или Елисавой и препираться со своими отроками. Пребывание во время похода на родине и встреча с домочадцами укрепили его, словно он приобщился силы своих предков. Но сейчас он снова оторван от всего этого, от своих корней, должен исполнять дотоле неизвестные обязанности, служить непривычным для себя образом. При этих размышлениях его взгляд упал на леди Эстель, которая вошла в триклиний с Ланой и Родой. Обе девушки казались очень взволнованными. Они были одеты в прекрасные наряды, но не носили украшений, что выражало их подчиненное положение при дворе. Несмотря на это, их появление вызвало интерес среди молодых людей, собиравшихся исполнять воинственный клит. Когда же перед мужской пляской внезапно был объявлен задорный хороводный танец, все молодые воины, уже построившиеся для клита, устремились к дамам, и Лану с Родой пытались оспаривать друг у друга сразу несколько рыцарей. «Хорошо, что они так правильно говорят на кольтанском, — подумал Джон, радуясь за своих старых знакомых, — они здесь могут понравиться многим». Девушки, воспитывавшиеся в доме кузнеца, естественно, отличались от простых крестьянок, потому что кузнец-оружейник в любом селе всегда занимал высокое положение. В его доме постоянно бывала знать, и обе падчерицы не только отличались правильной речью, но умением носить драпировки статусной женской одежды и знанием тех видов рукоделий, которым обучали обычно боярских дочерей в Саарне.

Первым желанием измученного павиндой рыцаря, когда он укрылся в оранжерее, было остаться в ней навсегда, а еще лучше — пойти в конюшню и посмотреть, что делает Серый. Но потом он решил не покидать поля боя так бесславно, а когда зазвучали первые звуки хороводной саарской двилды, он внезапно выскочил из своей засады и, подхватив леди Эстель, устремился с нею в круг.

— Боже мой, это вы, Норемдан! Как вы меня напугали! Вы что, не в состоянии не нападать со спины, но подойти так, чтобы дама видела, с кем она танцует. Возмутительные ухватки! Где вы только черпаете ваш арсенал моделей поведения?

— Милая леди Эстель, вы так часто прощали меня, что я не сомневаюсь в вашей снисходительности и в этот раз.

Ласковый и добродушный тон веселого рыцаря оказал некоторое влияние на суровую кудесницу. Она была вынуждена покориться, тем более, что выйти из круга уже было невозможно. Эстель танцевала очень хорошо. Этот быстрый танец, принятый в деревнях и в боярских домах Саарны, не был диковинкой и на кольтанском празднике. Двилда требовала большой непосредственности исполнения, и суровая кельтанка открылась Джону в неожиданном свете. Во всех ее движениях присутствовала утонченная грация, всегда заметная у танцующих кельтов, но к этому добавлялась такая лихость, которую трудно было себе представить при разговоре с ней. Джон тоже отличался изрядной раскованностью, особенно в этом родном для него танце.

— Вы слишком далеко отрываете меня от земли на этих поворотах. Успокойтесь, и перестаньте вертеть меня так — я не волчок, — несколько раз сетовала леди Эстель, строго поглядывая на своего напарника, но при этом вполне погруженная в неистовое обаяние двилды.

— Вы слишком легкая, — объяснял Норемдан, — вам нужно было положить в карманы несколько кирпичиков той увесистой пастилы, которую так любит мой оруженосец, тогда бы вы не взлетали на воздух от первого прикосновения.

— Это вы называние первым прикосновением? Это рукопожатие забияки перед схваткой. Не забывайте, что вы не в поле, а я — не Эдилд Волкодав.

— Еще один круг, миледи, пожалуйста!

— Ваша настойчивость не знает границ. Не думала, что вы дойдете до подобных высот безответственности.

Во время танца рыцарь обратил внимание на ревнивые взгляды лорда Эремхейда, обращенные к нему и леди Эстель. Граф сидел один, без собеседника в темном углу и выглядел совершенно несчастным. Подошел черед смены партнера. Сэр Джон подвел Эстель к Эремхейду.

— Ты что, Норемдан, рехнулся? — сказал граф с недоверчивым беспокойством, — я слишком стар для такого хоровода, а потом — я не танцую.

— Не будьте таким печальным и нелюбезным, милорд, — неожиданно промолвила Эстель, — отвлекитесь немного от ваших мрачных мыслей.

С этими словами она взяла его за руку. Эремхейд вздрогнул от неожиданности, и на скулах его выступили два ярких лихорадочных пятна. Он вскочил со своего места молодым гибким движением, в котором было нечто кошачье, и молча привлек Эстель к себе. Они влетели во второй круг, а сэр Джон, благодаря этому, остался без пары. Было удивительно видеть эту строгую даму такой благосклонной. Она всегда с негодованием отвергала знаки внимания со стороны лорда Эремхейда. Один раз еще в походе Джон видел, как граф приходил вырывать больной зуб в «ставку» леди Эстель. Она посадила его под елкой и вернулась с огромным зубодёром. Едва она приближалась, Эремхейд закрывал рот и пытался обнять ее. Наконец, ей это надоело. «Угомонитесь», — сказала она ему и, передав щипцы Метафистию, величественно удалилась в свой шатер… Джон некоторое время смотрел на сходящиеся и переплетающиеся хороводы двилды, и ему стало весело, как никогда.

Дальше предстояло несколько больших мужских танцев. Клит был не слишком длинной, но очень эффектной кольтанской пляской с мечами, в котором лорд Меленхейм выглядел прекрасно. «Невеста должна это оценить», — подумал Джон, любуясь точными движениями принца.

В нем была уверенная удаль воина, но в его пляске даже отдаленно не проступало ничего стихийного. Он казался воплощенный музыкой. Клит требовал чередования плавных, ловких мановений и внезапных резких выходов, когда клинок двигался над головой танцора с такой быстротой, что видно было только сияние. Леди Евлампида смотрела на все движения лорда Меленхейма, не отрываясь. Ее дамы склонялись к ней с какими-то улыбчивыми замечаниями. Миледи, однако, не улыбалась: ее лицо выражало напряженное сопереживание — она являлась не отстраненным наблюдателем, но лицом заинтересованным. Весь ее вид говорил, что всё это опаснейшее зрелище, может быть, кому-то и доставляет удовольствие, но она желает лишь одного, чтобы принц вышел из этой рискованной переделки невредимым, не нарушив всех его собственных критериев правильности пребывания в ней. В финале Меленхейм с резким трехпролетным поворотом вышел на одно колено прямо перед своей невестой, опустив меч к ее ногам. Евлампида боязливо поджала свои розовые туфельки и с чувством поблагодарила суженного за его старания. По ней было видно, как она рада, что непредсказуемое неистовство закончилось так счастливо. «Если она так взволнована таким изящным и, в сущности, невинным танцем, то что она скажет, в таком случае про диндский тэх», — подумал Норемдан, беря щит и вставая с диндской дружиной для следующей пляски.

Тэх — действительно лихой танец диндского происхождения — кольтанские юноши не танцевали. Сэр Джон сам научился ему недавно в походе, поскольку часто бывал в ставке Медемонда. Члены его дружины очень любили вечером развлекаться танцами и для этих целей даже возили с собой большой бубен и два барабана. Пляска в полевых условиях обычно сопровождалась многоголосым зычным пением двенадцати голосистых воинов, которым, впрочем, присутствующие охотно и к месту подпевали, вступая новыми подголосками, и сложным ритмом барабанов и тимпана. Дружина выстраивалась кругом, и к ударным еще присоединялись хлопки и звон клинков в качестве аккомпанемента. Ратники сэра Медемонда чувствовали к Норемдану большое расположение, и, хотя, в основном, объяснялись с ним при помощи знаков и нескольких кольтанских слов, любили приглашать его в танец. Поскольку сэра Джона не нужно было долго упрашивать, когда речь шла о какой-то забаве, динды полюбили его еще больше. У него даже появилась в арсенале диндская уздечка с красно-зелеными кожаными кистями, которая считалась священным предметом, поэтому не могла быть подарена посторонним. Лучшим танцором из ближайших знакомых рыцаря был Митис — присный Дунгара. Князь Тумаби со своим другом охотно присоединялись к вечернему веселью возле костров в стане Медемонда. Из-за нелюдимости Митиса, во время учебы они общались мало, поэтому Джон лучше узнал его в походе. Они с Дунгаром были неразлучны, особенно после смерти князя Дували, у которого Митис крестил последнего сына. Из-за этого Дунгар ласково называл его «тувиди», или «туви» — по-диндски — «куманек». Митис происходил из старинного, но обедневшего рода князей Телеми. Его отец должен был обучать на новых сборах рыцарей младшей дружины единоборствам, в том числе, некоторым степным их видам. Именно у Митиса Норемдан научился нескольким традиционным коленцам, которые было трудно перенять сходу.

Тэх Джон впервые увидел на дне рождения сэра Медемонда, отпразднованном в сентябре с огромным шумом. Это был довольно затяжной танец с сольными выходами в третьей части. За счет этого пляска могла растягиваться до бесконечности, потому что свою удаль показывал не только каждый, кто начинал тэх, но все желающие.

В этот раз в танце было задействовано около двадцати воинов-танцоров и двенадцать певцов. Играло некоторую роль не столько точное число участников, сколько четный и нечетный порядок. Это выяснялось в переходе на вторую часть пляски, когда после игры со щитами все разбивались на небольшие хороводы по четыре человека или парами. Если один оставался без пары он должен был исполнять большое сложное соло в общем круге. Норемдан встал рядом с Митисом, чтобы в случае нечета выпихнуть его в круг. Этот подвох можно было устроить любому, поэтому опасность все-таки существовала, но поскольку Митис как один из лучших плясунов часто показывал самостийный выход во второй части, Джон надеялся, что, в случае чего, он не окажет сопротивления. Тэх заканчивался общей шумной пляской, когда все воины, то кладя руки друг другу на плечи, то вскидывая их вверх, присоединяли к барабанам не только притопывание, но одновременные возгласы.

Благодаря одеянию «семь б», предложенному Хвёльви, Норемдан выделялся своим светлым тоном на фоне темных одежд диндских юношей. Чтобы скрасить этот недостаток, Дунгар опоясал его своим черным поясом, который представлял собой сплошное шелковое полотнище и оборачивался вокруг талии несколько раз. Зазвучавшая музыка приятно поразила саарского витязя: он привык только к пению и ударным, но если к этому добавлялись еще другие музыкальные инструменты, звучание было и более мощным, и более интересным. Динды редко танцевали на трапезах государя — их нынешний порыв объяснялся исключительно присутствием невесты любезного всем воеводы — поэтому желающих посмотреть на зрелище собралось немало. Первая часть танца не вызывала никаких сомнений. Единственная сложность состояла в точном расчете ударов щитами. Эти звуки включались в общий музыкальный план и издавались не всеми одновременно, а в сложной ритмической последовательности. Поскольку эти удары щита о щит соседних танцоров еще сопровождались поворотами после каждой сшибки, здесь была нужна редкая отточенность движений. Норемдан в расчете ритма всецело полагался на Митиса, поскольку правильно действующий напарник обеспечивал точные попадания и его соседу.

Сила звучания инструментов и голосов захватила витязя. С самого начала он буквально забыл обо всем и был погружен только в танец. При переходе ко второй части Норемдан проворно встал в четверку вместе с родичами Дунгара, и Митис остался без пары. Телеми только дважды прошелся среди круга с одиночным танцем, чтобы не затягивать общую протяженность исполнения, и воины стали вставать по диагонали, разворачиваясь для сольных выступлений каждого. Ива дожидался своей очереди с нетерпением: внутри всё было подчинено захватывающему ритму и музыке. Он вылетел в свою череду и во время пляски почти не чувствовал себя. Его движения были прямым выражением того срывного ветра, который был где-то под грудиной. Этот ветер и нес его, как лист, оторвавшийся с дерева. Полет не был беспрерывным, ему предавали особый смысл защемлявшие дыхание остановки с низкими перепадами с одного колена на другое и грубые отточия переходов с пятки на носок. Он прошел всё до конца, но его стали вызывать во второй раз особыми кликами. Арфисты на хорах, не занятые игрой, стали хлопать в такт барабанов. Ива снова оказался у начала диагонали воодушевляющих его восклицаниями воинов: «Хивсани! Дитве!»- «Дитве, дитвс!»

Свита гостей со стороны невесты смотрели тэх иначе, чем клипг. Никто не переговаривался. Усмешек на лицах девиц не было видно. Зная, что ее суженый вне опасности, и сама леди Евлампида, хотя и казалась совершенно сбитой с толку, но следила за танцем воинов с другим выражением.

— Передайте ей в конце цветок, — шепнул Меленхейм и вложил ему в руку красную розу. Ива нырнул в поток пляски вторично и здесь дал к месту несколько саарских переступов, которые добавили всей строчке орнамента больше мощи и затяжелевшей удали. Он сделал две внезапных запинки на концовке, из которых выходил, как бы падая вертикально всем телом, а после последнего козлиного прыжка приземлился на оба колена перед возвышением Евлампиды и подал ей розу Мсленхейма.

Девушка не сразу решилась взять у него цветок, так что Иве пришлось подняться и снова преклонить перед ней колено уже без танца, чтобы дать ей понять, что неожиданностей не будет. В результате розу взяла старшая дама из ее свиты и передала своей растерянной госпоже.

Между тем, тэх продолжался. С особливым танцем выступили еще несколько воинов, потом ряды сомкнулись, и началась буйная концовка с лихими покриками и притопом. При каждом возгласе дамы вздрагивали, а Евлампида слегка подскакивала на своем месте. Весь ее вид выражал такое смятение, что Эдан с улыбкой наклонился к ней, что-то говоря и, видимо, стараясь ее успокоить. После окончания танца маленькая камеристка невесты принесла ей стакан воды. Затем воинские пляски были продолжены медленной и красивой сильфийской тольсиригой, которую обычно танцуют на тризнах и свадьбах, и несколько туповатым саарским будманом.

Поздно вечером сэр Джон еще один раз поднимался на хоры, где должен был подробно объяснить Этальмунде весь смысл своих танцев. Он придумал две совершенно неправдоподобные истории. Одну, посвященную тэху, а другую — будману. Не только девочка, но и пажи слушали его с большим интересом. Норемдан был серьезен, как никогда, но юноши у шлейфа едва удерживались от смеха. Придворные дамы благосклонно слушали его фантастическую повесть и скромно молчали. Когда он напоследок стал представлять в лицах разговор богатыря Мудрадура с великаном Будманом, один из пажей не выдержал и прыснул.

— Арнольд, выйдите отсюда, — вспыхнула Этальмунда, — вы не можете находиться рядом с приличными людьми.

Юноша, пряча глаза, вышел на лестницу. Когда, наконец, принцесса со свитой удалилась и служители стали гасить светильники на хорах, сэр Джон спросил Тесло, укладывающего свою двойную флейту в особую шкатулку:

— Почему ты иногда играешь на праздниках?

— Не всегда хватает денег, — признался кельтский рыцарь.

— Но в последнее время ты, по-моему, не играл в кости, откуда же недостача?

— С этой девчонкой Адой, которую я привез из похода, не очень-то поиграешь: лютая, прямо страсть. А деньги мне нужны, потому что собираюсь для нее хороший дом купить, как было указано в саарском договоре с ардами. Там ведь упоминалось, что невольницы не должны выполнять тяжелой работы и предназначаются для богатого хозяйства.

Джона всегда удивляла та пунктуальность, с которой Тесло держался буквы закона. Он был человеком очень обязательным, и, если не хотел соблюдать обещаний, просто не давал их.

— Куда же ты определил свою белобрысую гурию?

— Никуда. Светловолосую гурию сменила рыжая фурия. Когда Эльмида узнала про рабыню, тотчас меня бросила.

— И тебе ее не жалко? По-моему, она была к тебе сильно привязана.

— В любом случае, я ей ничего не обещал, — пропел Тесло протяжным высоким голоском и стал разбирать свои ноты и тщательно складывать их в небольшой кожаный футляр с золотыми застежками. Джон давно хотел спросить приятеля, что подразумевает этот музыкальный тон некоторых его высказываний, но всё время забывал. — Тем более рыженькая мне нравится больше. Все-таки, что ни говори, приятно, когда девочка обращается к тебе на твоем родном языке, а если чем-то недовольна, покрывает тебя отборной кельтской бранью. Кстати, раз уж зашла об этом речь, надеюсь, ты одолжишь мне шестьдесят оболов по саарскому расчету, или двадцать пять золотых кольтанских динаров?

— Я не знаю, есть ли у меня столько, — ответил Норемдан, ощупывая пояс.

— Да не сию же минуту. У казначея возьми, я смогу отдать в следующем августе во время заграничного похода. В случае моей смерти тебе достанется этот дом, который я сейчас покупаю. Ты легко сможешь его продать или сдавать в аренду.

— Ну, нагрузил, — засмеялся Джон, — а что за дом?

— Прекрасное место рядом с Вилой. Небольшой замок с двумя башнями, при случае, даже осаду может выдержать. К границе близко, тоже удобно.

— Ты говоришь так, будто опасаешься нападения.

— В жизни всякое может быть, — неопределенно сказал Тесло и, пробежав глазами, стал задувать масляные плошки у своего пюпитра.

— Я знаю этот дом, там жила сряду две осени, зиму и весну моя любимая девушка.

— Кто же она? Меня всегда интересовало, где же твоя девушка, поскольку в Альпи ты зарекомендовал себя как монах, и мне всегда это казалось подозрительным.

— Это Кримхильда Андадида, арфистка.

— Да ты шутишь! — воскликнул кельт и вплотную подошел Джону, словно собирался заглянуть ему за пазуху, — сама божественная Кримхильд! Чтобы услышать ее пение еще раз, я готов отдать три года собственной жизни. Да я буду считать этот дом святилищем! Подумать только! Каждое утро я смогу лобзать ступени, по которым ступала нога светозарной Андадиды! Я подозревал за тобой что-нибудь подобное, но твое признание превзошло все мои ожидания! Этот дом я теперь приобрету, во что бы то ни стало, хотя просят за него очень много, но он стоит того.

— Почему ты так уверен, что у казначея должны находиться мои деньги? Отец, действительно, присылал что-то, но думаю, всё разошлось.

— Ты очень наивен. Ведь государь нам выплачивает такое жалование, или, скорее, содержание, на которое через три года можно приобрести поместье с особняком и крестьянами, и еще останется, чтобы купить рабов для домашнего хозяйства. После похода вдобавок пришли наградные деньги. Если ты об этом не знал, представляю, сколько там у тебя накопилось.

— Но ведь здесь при дворе всё такое дорогое и хорошее: еда, одежда, еще конь, всё для него, оружие — да всего не перечислишь. Когда я сюда прибыл, на мне был только рваный колет и кинжал.

— Нет, это само собой, а вознаграждение за службу — отдельно. Я действительно отдам, не волнуйся. Просто мне сейчас по зарез нужно.

Норемдан в этом не сомневался. Хотя Тесло иногда проигрывался в прах, он занимал деньги крайне редко и всегда возвращал в срок.

— Милый, поторопись принести оплату сейчас, — сказал он распорядителю праздника, который пришел посмотреть, все ли покинули хоры. Здесь оставались только Джон и Тесло. — Я завтра буду занят и не смогу зайти за деньгами.

— Безусловно, сэр рыцарь, — ответил служитель учтиво, — я тотчас пошлю сюда мальчика, если вы подождете хотя бы несколько минут…

— Я уже здесь нахожусь изрядное количество времени, — перебил его Тесло негромким вкрадчивым голосом, выражавшим крайнюю степень недовольства, — я устал и завтра мне вставать на учения со вторыми петухами. Если твой клеврет не прилетит сюда с быстротой молнии, лично у тебя будут большие неприятности.

Распорядитель, испуганный не на шутку, побежал вниз по лестнице, призывая к себе на помощь всех своих отроков.

— Я удивлялся сегодня, глядя на тебя, Норемдан, — продолжал Тесло совершенно другим тоном, — о чем ты думал во время танца?

— Не о чём, — простодушно ответил Джон.

— Неужели не о чём; ни о зрителях, или что женщины, государь — все на тебя смотрят? Или там, — чтобы не ошибиться в фигурах.

— Нет, не о чем.

— Я завидую тебе, что ты можешь так отдаваться до конца, — сказал Тесло. Он легко подпрыгнул на месте с каким-то кельтским колнецем и сделал вдохновенное лицо, изображая сэра Джона.

Норемдан засмеялся.

— Я бы сам хотел так уметь в игре на арфе, — продолжал музыкант, — но мне многое мешает во время исполнения. Думаю, что Кримхильд потому так совершенна в своем искусстве, что ей, как и тебе, ничего не мешает.

— Но ты прекрасный музыкант, — возразил Джон, — думаю, и Кримхильда могла бы у тебя поучиться.

— Ты это серьезно? — спросил Тесло оживленно. Он собрал свой инструмент и ноты и, забрав у мальчика деньги («Шесть золотых динаров — не так уж и мало»), пересчитал их и положил в пояс. — Ты, наверное, не достаточно хорошо знаешь ее игру, если так говоришь.

— Мне просто больше нравится, когда поет мужчина — в мужском голосе больше возможностей. Если бы она также тонко владела интонацией, как ты, была бы безупречна. А игру Кримхильды я знаю достаточно. Она много мне играла.

— Играла для тебя одного?! Ну, нет, это невозможно. Ты заливаешь.

— Представь себе — нет. Бывали случаи, когда она мне играла по двенадцать часов подряд без перерыва.

Тесло сел на скамью певчих, чтобы не упасть.

— Дорогие сэры, я должен закрыть хоры, — подал снизу боязливый голос служитель.

Друзья стали спускаться в триклиний. Они вышли на улицу. Стояла морозная осенняя ночь с большими звездами. В атриуме Единорога на мощеном полу лежали красные кленовые листья и тонкий снег. В фонтане, несмотря на это, продолжала шуметь падающая вода. Тесло постепенно пришел в себя после сообщения Джона, но было видно, что он хочет продолжать разговор.

— Я знаю, ты сам неплохо играешь, неужели ты ничего не перенял у нее.

— Почему же, я около двадцати песен могу повторить в точности, как она их представляла…

— В точности, значит со всеми украшениями, точной последовательностью цифровки подыгрыша, с разными вариантами каденций.

— Да.

— Почему же я об этом ничего не знал?

— Просто не было повода сообщить тебе. Кроме точных копий я многое из ее репертуара играю просто по слуху, частично по-своему. В общем, набирается…

— Ну, ты сейчас можешь что-нибудь сыграть?

— Да, если хочешь.

Джон был в возбужденном состоянии после танцев сегодняшнего вечера, он бы желал продолжения всего этого. Воспоминания о Кримхильд привели его в еще большее волнение, и ему вдруг очень захотелось играть. Тесло резко повернул назад во внутренний двор замка.

— Пойдем в музыкальный класс. У меня есть ключи. Я давно хотел спросить, если ты играешь, может быть, тебе нужна своя арфа. Я бы продал тебе одну, довольно хорошую.

— У меня есть свой мадбол. Я просто храню его в кладовке у Ланда.

— Неужели это та большая лира с перламутровыми крестами на грифе?

— Да, это мой инструмент. Я раньше много на нем играл.

— Но это замечательная арфа, с глубоким звучанием, без размазанных басов, твердая на выдержку строя! Такой инструмент еще поискать надо! Мы с Ландом все думали, откуда эта приблудная лира. Оказывается, это ты положил.

Они проходили по просторному арочному коридору с высокими сводами, освещенному факелами, и подошли к гарнизонному посту у основания лестницы, ведущей в королевские покои. Оба ратника, стоявшие на часах, встрепенулись и с недоумением всматривались в ночных гостей.

— Марк, это я — Тесло, — промолвил кельт, приближаясь, — мы идем в музыкальный класс.

Услышав его голос, стражники приняли непринужденно положение. Видимо, они пропускали его в верхние покои ночью не первый раз.

— Здравствуйте, сэр Джон, — поздоровался Марк и взял на караул, — видать, господин Тесло теперь вам не дает спать.

Второй воин, заинтересовавшийся появлением нового лица, захотел принять участие в разговоре. Он сказал:

— Только следите, чтобы не опоздать утром на сбор: сейчас всюду строгости, и не забудьте закрыть хранилище на ключ, а то прошлый раз сквозняком открыло дверь, и все ноты господина Ланда упали на пол.

— Ты часто здесь бываешь в это время? — удивился Джон.

— Да, я люблю иногда поиграть ночью, когда никто не мешает. Со мной, правда, пару раз напрашивался сюда Офир. Я действительно показывал ему некоторые приемы в технике, как он просил, но для одного слушателя я никогда не играю.

Друзья вошли в прекрасный зал с мраморным альковом с одной стороны и стройными колоннами, поддерживающими антресоли для зрителей, — с другой. Тесло зажег светильники и вынес две арфы. Ива машинально взял свой мадбол и сел на место кифареда, состоящее из низкого резного табурета и небольшой ступеньки перед ним. Он стал играть прелюдию к саге «О Двенадцати дочерях слепого конунга Кнута». Тесло устроился рядом.

— Извини меня, — сказал Ива, вдруг остановившись и замыкая ладонью струны, — не мог бы ты сесть подальше, отойти на семь шагов. Я сейчас вспомнил, что пообещал Кримхильд не передавать никому того, что она мне показывала. Не понимаю, почему она говорила про семь шагов, ведь можно просто потом по слуху повторить, если тебе нужно.

— Ну, ты меня этим ни сколько не удивил, — улыбнулся с досадой Тесло, — представь, мне про семь шагов сказала даже эта невзрачная Янадарь — рабыня Меленхейма, когда я хотел посмотреть, как она играет. Ланд тоже, едва я вхожу, отсаживается на «расстояние субботнего пути». По слуху, конечно, можно повторить, но не совсем так. У каждой школы игры есть свои формулы в подыгрыше, традиционные наборы готовых решений в каденциях, в ведении мелодии на струнах параллельно с голосом и прочее. Когда ты видишь, быстрее схватываешь, потому что, положим, я слышу, какие сочетания ты берешь левой рукой, но, если немного отвлечешься, уже забываешь, к какой формуле, что относится, а запомнить отдельными точками всё невозможно — нужно обязательно иметь представления о цепочках. Одни цепочки одинаковы, например, как во вступлениях к героическим песням для кельтов и кольтан; но эти же формулы отличаются у сильфов. Иногда разница очень незначительна, иногда неожиданно сильна. Когда смотришь на руки, по самим движения уже предугадываешь, где будет неожиданность, и тогда в этом месте слушаешь внимательнее, уже ничего не пропустишь. Именно жесты показывают конец одной цепи и начало следующей. Ухо не всегда это ловит, особенно если не знаешь школу, в которой играют. Например, у кельтских кифаредов есть цепочка для каденции под названием «красная сетана» — в плачах, в основном, применяется; героическая «черная сетана» — длиннее, в ней украшений больше. Но я слышал у одного варяжского певца цепочки, подобные сетанам, но только когда посмотрел на руки, смог понять, что вместо единой длинной цепи одного рода он использует две, и вторая — совсем короткая — уже не по типу сетан, а нечто, напоминающее кольтанские «точечные перья» концовок. Но ты, я знаю, на занятия к Ланду не ходишь, поэтому, наверное, все эти понятия для тебя — китайская грамота.

Ива знал, о чем идет речь, но он почти не владел музыкальной терминологией, и сами понятия не связывались у него с их правильными названиями. Для традиционных наборов созвучий у него были собственные названия, исключая только те общие ибернийские и суомические цепочки, которым в детстве научила его мама во время домашних уроков музыки. Игра Кримхильд потому и была ему так понятна, что леди Хилари сама принадлежала к северной исполнительской школе. Тесло забрал свою скамью и отсел на почтительное расстояние. Ива спел «О Двенадцати дочерях слепого Кнута», потом героическую литературную поэзу «Эйрик Красноглазый» в кольтанском переложении Тербона. Для разнообразия проскочили две любовные песни, которые предназначались, как уверяла Кримхильд, для придворного показа. Поскольку всё исполнение проходило ночью, Ива живо вспомнил те счастливейшие ночи его жизни, когда возлюбленная играла и пела для него одного. Иногда они с ней чередовались, и арфистка слушала его музыку, хотя почти всегда делала замечания. Он запел «О кровавом пути Отто Скьяви». Эта сага, или, точнее оэда, поскольку он декламировал ее не по-варяжски, а на старо- ибернийском койне, была ему очень дорога. Он узнал ее, когда впервые увидел Кримхильд, поющей на пиру Эреодульфа. И это было первое произведение, услышанное от нее.

Иву тогда пригласили на свадьбу средней дочери тана, и он оказался совсем рядом с Андадидой во время пения. Он так был потрясен прекрасной арфисткой и ее игрой, что, прорываясь через толпу, представился певице самолично, в чем проявилась высшая мера непосредственности. Он увязался за ней до дома, пытался выломать дверь, но потом влез в окно, после чего был выставлен слугами невозмутимой кифареды на улицу. Она ему сказала, приподняв ставень в своей светелке:

— Мальчик, разве тебе мама не объясняла, что в гости ходят не ночью, а днем.

— Я приду днем, — о тветил Ива снизу.

После этого он сделался сам не свой. Постоянно ходил слушать Кримхильд, где бы она ни пела, и один раз сам исполнил у нее под окном песню собственного сочинения под названием «Смерть бедного барашка на живодерне». Поскольку окошко светлицы находилось в башне достаточно высоко, во время пения он сидел в веревочный петеле, принесенной по случаю, и привязанной к двум верхним ветвям большого дерева. Пение заинтересовало музыкантшу, она высунулась в бойницу и спросила, где он учился, кто автор песни и зачем ему такая странная петля. Ива ответил, что он учился у мамы, песню придумал сам, и что петля ему нужна для того, чтобы удавиться, если она его не пустит в дом. Девушка на этот раз снизошла к его капризу, позволила ему войти, приказала принести ему ужин «из бедного барашка», и знакомство их состоялось вполне. Вскоре он смог привлечь внимание своей новой подруги различными нетривиальными поступками. Они подружились. Однако, уравновешенная Андадида старалась осаживать его страстные порывы. Они часто музицировали вместе, но когда однажды Ива повторил при ней на слух оэду «Отто Скьяви», услышанную им еще в доме Эреодульфа, от начала до конца, Кримхильда изменилась к нему совершенно и стала показывать свое явное расположение, словно оно напрямую зависело от его природных музыкальных способностей.

— Ты можешь сыграть другой вариант концовки? — спросил его Тесло.

Ива сыграл витиеватую коду с двойными точечными перьями в конце каждой фразы, и перешел к третьему варианту, но запутался. Он знал, что от начала играет нехорошо, потому что давно не занимался арфой, но Тесло слушал его очень внимательно, и когда он сбился, сочувственно стал подсказывать. Выйти из тупика, однако, не удавалось. Ива начинал играть несколько раз, два раза сменил лад, но не мог вспомнить. Тогда он взял кольтанскую арфу и заиграл оэду сначала уже без пения.

— Ты же всё играешь по-другому! — воскликнул Тесло, — ты хоть примечаешь это, арфист-недоучка?!

— Разве? — удивился Ива. — Вот! Я теперь всё понял: то, что ты слышал сперва — это мой собственный извод, а сейчас — уже так, как играла она.

— Ну, мистификатор норемданский! Это же ни в какие ворота…

Тесло смолк, слушая с нескрываемым воодушевлением. В это время в залу вошел лирник Ланд. Было видно, что он встал с постели, видимо, разбуженный воинственной сагой. Он был босой, в одном исподнем хитоне и с ленточкой поперек лба, препятствующей ночному разрушению прически. Ива остановился.

— Боже мой, продолжайте, — сказал кифаред, — вы же говорили мне, что не владеете кольтанской арфой. Почему же вы теперь играете на ней?

Ива действительно, чтобы избежать лишних уроков, соврал по-поводу арфы. Сейчас нужно было как-то выпутываться. Он посмотрел на инструмент так, словно его впервые видит, и ответил:

— Я имел в виду, что не очень владею ее ладовым строем.

— То есть как? Вы же сейчас играли!

— Он хотел сказать, — вмешался Тесло, — что играет не во всех тональностях.

— Да, — обрадовался Ива, — не использую локрийский лад. Заметив, что музыкант недоверчиво покачал головой, он добавил, — еще миксолидийский лад не идет.

— Понятно, — улыбнулся Ланд и хотел приблизиться.

— Нет, ты уж отойди на семь шагов, — ядовито заметил ему кельт и указал ему место на своей скамье. — Джон, можешь сыграть сагу про Отто сначала?

Ива покорно начал с красивой длинной прелюдии и пропел всю оэду с третьим вариантом концовки. На коде в комнату вошел гарнизонный солдат Марк, гремя о мраморный пол стальными подколотками сапог, и, дождавшись окончания периода, осторожно сказал, косясь на босого Ланда:

— Господа рыцари, младшая дружина уже пошла на сбор к воротам. Если сейчас не поторопитесь, у моста никого не застанете.

XXXV. Сэр Джон сорвался с места, и они с Тесло помчались вниз по парадной лестнице. На улице было совсем светло. Только теперь Норемдан вспомнил, что обещал утром до пробежки позаниматься с Хвёльви. «Да, получилось не здорово, но что есть — то есть», — подумал он, присоединяясь к товарищам во внутренних воротах замка. Утреннее построение у моста принимал сэр Кварт.

— Норемдан, почему не в воинской одежде? — спросил он строго.

— Не успел переодеться, сэр.

— Два штрафных круга вокруг крепости.

«Начало хорошее»,- подумал Джон, но ответил:

— Слушаюсь.

Юноши побежали вдоль стены. Свежий воздух и движение взбодрили незадачливого рыцаря. Сам вид знакомых мест вселял умиротворение. Когда они поравнялись с боковым кухонным выходом в юго-восточной башне, к бегущим незаметно присоединился Тесло. Он был в воинской тунике и поддоспешнике и выглядел так, словно родился в этой одежде и в этом строю, и никогда не помышлял о чем-то ином, кроме пробежки. Норемдан бежал легко и с удовольствием оглядывал окрестности. Кое-что изменилось не только, благодаря морозу. Через покрытые инеем и как бы сложенные из светлого замшевого камня стены, шли вертикальные черные дорожки смолы, пролитой при осаде. Эти следы казались особенно яркими из-за первого снега и светлого голубовато-серого неба без облаков. Мостика, где у ручья обычно собирались крестьянские дети, больше не было. Пожар уничтожил часть леса рядом с ручьем, но белая березовая роща стояла вдалеке нетронутой. Сэр Джон подумал, что если он не покроет двойное расстояние за хорошее время, он может совсем не попасть на урок к лорду Меленхейму. Впоследствии он никогда не старался показывать большие успехи в беге, но брал пример с Дунгара, не считавшего нужным напрягаться. После ухода Эдилда князь Тумаби-Бистан, безусловно, был лучшим воином молодой дружины. На пробежке он мог каждый раз приходить первым с большим отрывом, но он никогда этого не делал. Джон тоже воспринимал утреннее начало тренировок, как прогулку, и хотел получать от нее удовольствие. Обычно он приходил к подъемному мосту с западной стороны пятым или шестым. Первенство постоянно держали теперь лорд Офир и Лир Освейг.

— Все-то ты ленишься, Норемдан, — замечал ему сэр Кварт, если он возвращался к месту сбора вкупе с медлительными Тором и Дисло. — Скажу принцу Меленхейму, что он посоветует.

Правда, добродушный воевода никогда не приводил своей угрозы в исполнение. Сейчас, когда сэр Джон проходил пробег первый раз после длительного перерыва и еще со штрафным кругом, он решил существенно постараться. Его усилия увенчались успехом, потому что он успел обогнуть крепость дважды и пришел к финишу восьмым вместе с ленивым Дунгаром и юными ратниками второго созыва, которые проходили дистанцию только один раз.

— Ты что, Норемдан, одна нога здесь, другая там? Ты, часом, не жульничаешь? — спросил сэр Кварт, насмешливо глядя на юношу из-под бровей.

— Нет, что вы, сэр, как можно? Разве я буду вас обманывать? — ответил Джон, вытирая крупные капли пота с раскрасневшегося лица и поблескивая элегантным изумрудами комплекта номер «семь б».

— Ну, иди, сокол, переоденься. На урок лорда Меленхейма тоже успеваешь.

Сэр Джон помчался к себе, где его с безмолвным упреком встретил верный оруженосец.

— Хвёльви, прости, пожалуйста, — проговорил рыцарь и быстро скинул «семь б» в корытце с обувью, — обещал с тобой позаниматься, но пропустил время встречи.

— Сегодня уже не получится, — вздохнул Хвёльви и понес изысканную голубоватую камизу с золотой вышивкой на рукавах в прачечную корзину. — После классических единоборств князя Телеми по расписанию арифметика и стихосложение. Вечером представление про Ланцелота и фею Моргану.

Сэр Джон, естественно, не собирался идти на арифметику и, тем более, на стихосложение, но свое свободное отношение к урокам он скрывал от своего эсквайра всецело и бесповоротно. В этот раз, правда, он решил покуситься на это табу.

— Как насчет того, чтобы мы потренировались вместо моего стихосложения?

— О нет, только не это, сэр Джон, — сурово промолвил оруженосец и решительно затянул ремни поддоспешника на своем рыцаре — если кто-то и будет отвлекать вас от получения образования, это буду не я.

Что тут можно сказать? Впоследствии они прекрасно проводили время на площадке сэра Кварта, вставая после первых петухов, когда еще было темно. Самый первый раз они бились на щитах во дворе, украсив горящими факелами конюшню и сеновал. Кони с интересом следили за бойцами, медленно пережевывая овес. Несмотря на изрядный шум, поднимаемый витязями, никто из соседей из деликатности не указал бы им на это, если бы не оруженосец сэра Энитумбура. Он появился на вершине самого величественного крыльца и разрушил идиллию словами:

— Милостивые государи, вы нарушение утренний сон моего господина. Прошу вас изменить место ваших ристаний.

С этих пор они неизменно выходили за тесовые ворота на ближайший лужок, который после появления нового места тренировок, стали называть «ток сэра Кварта» в отличие от «атриума лорда Меленхейма». Норемдану, правда, всегда было жалко будить мальчика такую рань, но он представлял себе устрашающий облик Торина Старого — пращура Хвёльви — и всё-таки, скрепя сердце, вытаскивал его из постели и сразу начинал легкое умывание еще наполовину спящего отрока. До этого он обычно кипятил воду, готовил имбирный чай и заваривал в миске сушеные груши. Потом выносил из кладовки две сухие, как камень, лепешки и немного сыра. Покропив хлеб кипятком и порезав сыр, он надевал доспех и пунты и только потом после некоторых колебаний решался будить своего оруженосца. «Вот, теперь ты мучаешь парня, как тиран, — говорил он сам себе с раскаянием, — не лучше ли было подумать о его обучении с самого начала, вместо того, чтобы теперь всё наверстывать с такими нагрузками». И неизменно отвечал себе: «Мне нечем оправдаться, я — скотина». После этого он вынимал Хвёльви из-под одеяла, ставил его на ноги и, слегка поплескав в его сонное личико холодной водой, говорил:

— Прапрадедушка будет очень рад твоим воинским успехам, милый, когда увидит, что ты стал настоящим витязем.

При слове «прапрадедушка» юноша широко раскрывал глаза и отвечал:

— Благодарю вас, сэр, пойдемте скорее сражаться.

По тому, как Хвёльви владел щитом, было понятно, что он сможет освоить только одну тактику наступления вместо предполагаемых двух. Норемдан решил развивать ту из них, где движения были более односложными, то есть, где щит и гладиус совершенно равноценны. Приемы атаки с приоритетным значением меча приходилось оставить до лучших времен. Первое время они применяли в поединках только щит, а силу удара левой руки Хвёльви отрабатывал на своем рыцаре, используя его накаченный пресс, как мишень. Поскольку маленький оруженосец был очень восприимчив и действовал с большим усердием, до его отъезда домой сэр Джон научил его тактике ведения боя с гладиусом и щитом на достаточно приемлемом уровне.

В тот первый день учений, когда Хвёльви отказался пожертвовать стихосложением сэра Джона в свою пользу, Норемдан отправился на ристалище, расположенное в глубине замка, где рыцари младшей дружины занимались под надзором лорда Меленхейма. За государевым садом в стенах крепости находилась просторная площадка, со всех сторон окруженная коринфскими колоннами. С одной стороны стояли мишени для двуручного меча, с другой — турник и апельсиновые деревья в кадках. В плохую погоду над одной частью атриума натягивался парусиновый навес. В то морозное утро небо над ристалищем было открыто, и можно было видеть его серовато-жемчужное дно и яркие кристаллики чаек в вышине.

Когда рыцарь наконец нашел новое место учений, занятие было в самом разгаре.

— Сэр Джон Норемдан, объясните причины вашего опоздания, — обратился к нему принц, хмуря свои красивые брови и закладывая за высокий раструб наруча платок, которым он вытирал лицо. В руке он держал кривую диндскую саблю. Весь его вид выражал удивление с нотой негодования.

Джону трудно было вынести эти оттенки смысла, он привык, что Кварт и Бармальдан не прилагали к замечаниям сердца. У сэра Кварта, когда он бранился (а делал он это постоянно) настроение было превосходное. У Бармальдана, даже если он ругался несусветной бранью (очень редко), не было вовсе никакого настроения. Вежливость принца и его искреннее огорчение по-поводу нарушения дисциплины выбила Джона из колеи.

— Не успел утром вовремя переодеться, милорд, — ответил он своему молодому начальнику, краснея.

— Пятьдесят раз отжаться на весу, и потом еще выполнить сто приседаний с сэром Конрадом на плечах.

Джон посмотрел в сторону турника, на котором отжимался уже получивший за что-то взыскание, Конрад Освейг. Его внимание привлекла леди Евлампида, сидевшая на большой розовой подушке за апельсиновыми деревьями прямо напротив турника. Она вязала крючком вещь неизвестного назначения, и разноцветные клубочки, валявшиеся на поземе ристалища, окружали ее тесным кольцом.

— Что здесь делает леди Евлампида? — не выдержал Джон.

— Меня тоже беспокоит ее присутствие, — с живостью ответил Меленхейм, — но я не могу ее прогнать — это было бы невежливо. Ей всё-таки жить со мною всю жизнь, должна же она знать, за кого она выходит замуж.

— Понял вас, милорд.

— Если вы стесняетесь выполнять упражнения при ней, я готов подать вам пример, потому что рыцарь должен ставить служебные обязанности выше своих эмоциональных переживаний, — промолвил строго принц и направился к турнику.

— Нет, что вы, ваше высочество, прошу вас. Мне всё понятно, я обойдусь без примеров.

— Нет уж, я докажу вам необходимость добросовестного отношения к делу.

Меленхейм отдал свою саблю оруженосцу (видимо, для него всё происходящее имело принципиальное значение) и подошел к Конраду, висящему на перекладине.

— Освейг, достаточно. Помогите Норемдану сделать второе упражнение. — С этими словами он стал подтягиваться на турнике с видом человека, не теряющего чувство собственного достоинства ни при каких обстоятельствах.

Сэр Джон посадил Конрада на закорки и занялся приседаниями, постепенно отвлекаясь от утренних впечатлений при виде товарищей, которые отрабатывали какие-то новые приемы с незнакомым оружием. Он старался быстрее закончить, чтобы поскорее перейти к поединкам. Они с Конрадом поменялись. Когда всё было выполнено, Меленхейм позволил, наконец, принять участие в ратной игре. Он сразу показал мулине для диндского клинка и два приема парирования кинжалом и саблей.

— Мулине можно отложить пока, — благодушно заметил молодой воевода, — сразу переходите к поединку.

Главное новшество состояло в большой изощренности новых приемов и требовании необыкновенной чистоты их исполнения. У Норемдана создавалось такое впечатление, будто он держит клинок в руках первый раз. Все подходы лорда Меленхейма были словно из другого мира — загадочного мира Альпи. Несмотря на старания сэра Джона, у него многое получалось хуже, чем, например, у лорда Офира или Энитумбура. После занятия принц посчитал нужным самолично проверить, что ему удалось усвоить.

— Не так уж плохо для первого раза, но вас сильно подводит невнимательность. Раньше я был уверен, что вы не можете долго концентрироваться, но вчера я убедился обратном. Достаточно было видеть ваш танец с Этальмундой: высокий и длительный самоконтроль, полное владение ситуацией, точность мелкой техники движения. Вы выдали себя этим, любезный сэр Джон. И теперь я убежден, что за вашей рассеянностью стоит простая лень, с которой я намерен бороться. Заявляю вам об этом открыто.

«Час от часу не легче»,- подумал Норемдан. Он, однако, был рад проявлениям внимания молодого воеводы. Когда минувшим летом он увидел его совершенство владения оружием в поединке у коварной Евдалумейды, ему страшно захотелось сразиться с ним самому, но такой возможности долго не представлялось. Сейчас он впервые стоял с лордом Меленхеймом, но этот опыт оказался неутешительным. Ему редко удавалось не то что чисто, но вообще отражать выпады принца. Они строились по какой-то неуловимой схеме, которая заставляла противника делать ложные защитные мановения и всё время ошибаться. На Джоне уже было около пяти пропущенных ударов, искусного противника ему не удавалось даже задеть.

— Могли бы хоть раз уколоть, — попенял ему принц, — раз вы не желаете работать в полную силу, я позволю себе отметить несколько моих ударов, чтобы вы немного взбодрились.

Поединок продолжился. Норемдан старался, как мог, и пропускал каждый последующий выпад, но его противник не приводил своей угрозы в исполнение. Он показывал все допущенные учеником ошибки слабым прикосновением своего клинка к его одежде. Точность в придерживании руки, быстрота реакции и расчет, которые стояли за этим, были просто поразительны.

— Нет, это невозможно, ваша рассеянность не знает границ. Думаю, сказывается недосыпание. Чем вы занимались ночью, что не успели даже подготовиться к учениям?

— Играл на арфе, — признался рыцарь.

— Нужно уметь всё делать к месту и ко времени.

После этого принц стал присоединять к своим увещеваниям довольно чувствительные порезы сначала на правом, а потом на левом предплечье сэра Джона.

— На сегодня хватит, — сказал, наконец, молодой воевода, — немного поработайте с мишенью — мулине для диндской сабли — потом — еще пятьдесят приседаний с сэром Конрадом и на этом всё.

«Только и всего», — подумал Джон с тоской. Он в первый раз настолько устал на учениях, что едва мог двигаться. Меленхейм внимательно на него посмотрел и добавил:

— Нет, пожалуй, только тридцать приседаний и не забудьте, что вечером я жду вас в домашнем театре. Приходите заранее, потому что нужно еще успеть порепетировать.

На занятиях князя Олифнаса Телеми все проходило как бы в полусне. Этому очень способствовал мягкий затаенный голос преподавателя и сомнамбулические движения, предназначенные для будущих участников диндских единоборств, которые одни только и отрабатывались снотворным учителем. Для всех, кроме Дунгара и родного сына князя Телеми — Митиса, всё это оказалось большой новостью. Никаких схваток: пластования по полу, покрытому серым войлоком, сменялись задумчивым коловращением головы вокруг своей оси, неспешные покачивание корпусом из положения на корточках дополнялись мановениями ноги в воздухе при спокойствии всего остального. В тот момент, когда Джон стоял, прогнувшись, на правом плече и левой пятке, следя за тем, чтобы левая рука, погруженная во вращение, двигалась как можно ровнее, а правая пятка и всё, что с ней связано, отдыхало, он почувствовал, что засыпает. Его, правда, вскоре разбудил глухой звук падающего тела. Все встрепенулись. Оказалось, что сонливостью страдал не только Джон: дремлющий Конрад упал из стойки на плече, которая называлась «мадахаш» (в противовес «дадахашу» — стойке на затылке), на землю.

— Дадахаш, — скомандовал учитель.

Витязи поменяли положение.

Все стойки посреди зала показывал Митис. Князь Телеми подходил к сыну и объяснял для других особенности и значения каждого движения, показывая на нем правильность выполнения. Если Митис стоял на затылке и носках обеих ног, прогибаясь всем телом, князь Телеми опирался рукой ему в живот и указывал на пружинистость корпуса и податливость ног к давлению сверху. Потом он брал его за стопу, поднимал ее вверх и объяснял, почему все остальное только подбирается, но не теряет своей упругости. Под конец он присел на Митиса, как на скамью, и сказал, что мышцы пресса и спины у воина должны быть хорошо натренированы, для чего при случае нужно больше уделять времени джигитовке при верховой езде. Пока рыцари с переменным успехом повторяли за Митисом все стойки степной борьбы тарташ, изучению которой в образовательной программе придавалось особое значение, Телеми подходил к каждому, дергал го за руку, то за ногу и высказывал многочисленные и трудновыполнимые пожелания. Дунгар не владел этой борьбой, поскольку не принадлежал степному клану, поэтому он начинал проходить тарташ вместе со всеми. К нему князь Телеми был особенно требователен и предъявлял различные досадные претензии. Он стал прогибать его назад из стойки на голове, словно он был лук для стрельбы, до такой степени, что у сэра Джона стали возникать опасения, что Дунгар переломится пополам. Тумаби-Бистан, однако, был гибок, как воск. Он сначала выполнял все требования учителя, но потом лег на спину и что-то сказал по-диндски. Поскольку он не менял выражения своего красивого и малоподвижного лица, о смысле сказанного можно было судить только по гневной вспышке князя Телеми. Он что-то резко ответил и топнул ногой в мягком узорном сапожке. Дунгар поднялся с ковра и сел на полу на пятки. Учитель продолжил свою речь язвительным тоном на диндском языке, прерывая поток фраз насмешливыми восклицаниями. Дунгар хотел что-то возразить, но Телеми взял его своей мягкой рукой за чуб и слегка оттолкнул от себя. Он хотел после этого удалиться, но юноша ухватился за полу его кафтана и обратился к нему с мольбой. Князь сделал непреступный вид, но остановился, слегка покручивая свои надушенные усы. Тумаби-Бистан сложил руки на груди жестом, которым динды обычно выражают крайнюю степень униженной покорности. Учитель немного смягчился.

— Хорошо, я оставляю тебя, — сказал он по-кольтански, — но до первого замечания, и не смей мне перечить, ты не дома. Твой брат Дували в юности вел себя иначе, когда я учил его тарташу на этом самом месте.

Дунгар опустил голову. После этого тренировка продолжилась в том же затяжном и неспешном стиле. Лучше всех загадочные упражнения получались у Тесло. Его пластичность напоминала перетекание воды из одной емкости в другую, и гнуться он мог так, словно у него не было костей. Когда динамика стала убывать, и дело дошло до сидения на пятках и умиротворенного колебания головой, сэр Джон снова стал дремать.

Он увидел яркое, как солнце, пшеничное поле с высокими тяжелыми колосьями у себя дома в Норемдане. Среди стеблей просвечивали ослепительные по синеве васильки. Вдруг среди поля на меже появилась Кримхильд. Она держала в руках венок из васильков и звала:

— Ива, подойди сюда. Смотри, какой я тебе сплела венок.

Но он стоял на другой стороне межи и не хотел мять колосья, поэтому прокричал ей:

— Иди лучше ты ко мне.

И вот, будто она совсем рядом и надевает на него венок, а потом подробно начинает рассказывать, почему он хорош, и зачем Ива должен носить его всегда:

— Синий тебе очень идет, потому что у тебя светлое, румяное лицо, а от синего оно делается еще светлее и ярче. И потом с васильками волосы тоже меняют цвет. Сразу видно, что они не черные, но имеют оттенок.

Но ему неприятно, что она говорит так подробно, и хочется вырваться от нее, и тут приходит отец. Он видит его близко; его улыбающееся бородатое лицо, соединяющиеся над переносицей прекрасные брови. Батя кажется таким красивым, таким родным, манит его, но Ива будто не решается подойти. Тогда Эгехарт разводит руками знакомым шутливым жестом и говорит:

— Эх, ты! Ива, дурачок.

Вдруг он почувствовал, что кто-то мягко берет его за чуб. Он открыл глаза и увидел перед собой князя Телеми. Учитель держал его своей холеной рукой за челку. Его руки с короткими пальцами и коротко и округло остриженными ногтями, казалось, не могли принести никакого неудобства или вреда. Вся его невысокая фигура казалась необыкновенно ловкой и округлой.

— Юноша, хотя вы здесь расположились почивать, позвольте всё же вас ненадолго прервать. Вы так прекрасно танцуете диндские танцы, что и степная борьба, возможно, вас заинтересует. Примите снова дадахаш.

Норемдан захлопал на него глазами, еще не вполне проснувшись.

— Дадахаш, юноша, — повторил учитель, отпуская кудри сонного рыцаря. Джон послушался. Тогда Телеми начал его гнуть так же, как Дунгара, но несмотря на чудовищную силу, применяемую князем, и неудобное положение, Джон не испытывал не боли, ни неловкости. Полагая, что учитель решил завязать его в узел, он отпустил напряжение и предался в его волю.

— Очень хорошо, думаю, у вас многое получится без особых усилий. Можете спать дальше.

В это время на ковре появился барон Довмонт без обуви и опоясанный двойным матерчатым поясом с красными кистями.

— Ребята, еще часик кольтанской классики, и — обед, — объявил он бодро.

Его приход всех очень порадовал. Молодые люди в очередной раз встрепенулись и поднялись на ноги из простертого и глубокомысленного состояния, в которое всех поверг обволакивающий Телеми.

Довмонт Туренбот тоже не показывал в этот день собственно борьбы, но только разные захваты за пояс. Сначала он использовал для этого стоявшего рядом лорда Офира, и стал подряд выполнять на нем все захваты, применяющиеся в кольтанской классической борьбе. Лорд Офир летал по воздуху и то оказывался висящим за плечом Туренбота, то у него над головой, то обвитым вокруг колена.

— Этот рыцарь слишком легкий, — сказал через некоторое время барон и осторожно возвратил Офира в привычное положение, — дайте мне другого противника.

Джон Арис тотчас стал выталкивать к нему Энитумбура. Тот оказал сопротивление, и они сцепились.

— Молодые люди, остановитесь, — промолвил Довмонт, не теряя своей вечной полуулыбки на румяном лице.

Друзья слишком были заняты игрой, чтобы его услышать. Тогда преподаватель разнял их с поразительной быстротой и ловкостью и стал показывать захваты сразу на двух участниках. Одного он брал за пояс сзади и тот сразу оказывался кверху ногами у него под мышкой, другой в это время трепыхался за спиной. Если Арис взлетал на плечо, то Энитумбур оказывался где-то сбоку под локтем.

— Я вызываю вас на бой, — прокричал Арис из-за спины Довмонта и ухватил его за ногу, желая повалить.

Довмонт едва приметным движением освободился от него. Они познакомились еще во время похода, потому что Джон Арис вместе с приятелем часто приходили в палатку Бармальдана, чтобы послушать, как барон читает ему Псалтирь. Энитумбур отошел в сторону, и Арис стал нападать.

— Ребята, сейчас будет только захват со стороны спины с подъемом на бедро, — промолвил Довмонт, неожиданно поднимая обескураженного противника над головой и перекатывая его к правой ноге. — Смотрите внимательно, потому что это уже нужно будет повторить.

Арис продолжал атаку, но преподаватель каждый раз очень смешно брал его за пояс сзади и неизменно перекидывал через бедро из разных положений. Все разбились на пары.

— Я прошу пока не бросать. Только захваты и подъемы, — продолжал Довмонт, не переставая манипулировать своим учеником.

Все почувствовали, что после удушающего Телеми наступила разрядка. Кругом поднялся равномерный шум и возня. Порядка никакого не было, витязи были очень веселы, поскольку после задумчивых упражнений тарташа всем давно уже хотелось как следует подраться. Довмонт никак не пытался поддержать дисциплину, он ходил в этом бурлящем мареве, как ладья среди водоворотов, и только следил, чтобы не было бросков или кулачных ударов. В разгар веселья в зал вошел отец Дормидонт.

— У тебя всегда беспорядок на занятиях, Довмонт, — заметил он холодно, — можно тебя на минуту.

При его появлении и звуке его голоса в пространстве воцарилась гробовая тишина. Многие замерли на месте.

— Продолжайте, ребята, я сейчас вернусь, — ободряюще бросил Довмонт и исчез в коридоре.

Учитель задержался надолго, потому что, как выяснилось, Дормидонт хотел спросить его о каком-то сочинении Инны Ватуморского, которого не было в библиотеке, но втянул в богословский спор. Поскольку гвалт из зала стал слышен на половине короля, он вскоре явился сам, чтобы выяснить, чем занята его дружина. Едва он показался на пороге, юноши бросились в рассыпную, потом выстроились в шеренгу и по своему обыкновению стали скандировать боевой клич Альпи.

— Милые, очень шумно, — сказал король.

Рыцари сразу притихли.

— Вы мешаете заседать Совету. Где же сэр Довмонт?

— Он ушел в библиотеку.

— Ему нужно немного отдохнуть.

— Его вызвала жена, а назад не пустила, — послышались ответы.

— Молодые люди, — строго сказал король, — подобная дерзость вам не к лицу. Мне очень жаль, что в моем окружении процветает столь беззастенчивая наглость.

Веселье мгновенно сменилось боязливым молчанием.

— Если вы не можете и пяти минут находиться без надзора, занятия вам ни к чему. Сегодня все пойдете на две полные смены караула вместо солдат гарнизона. Так, распределим дежурства, — промолвил король, садясь в деревянное кресло, поставленное у стены. — Господа Джон Арис и Энитумбур Мервальди примут пост у Северной башни, Тор и Дисло из клана Мидвин — у юго-восточной, Офир Наманбор и Тесло Виневийде пойдут к южному подъемному мосту, Дунгар Тумаби-Бистан и Митис Телеми — караулка возле кухни, ну а Освальд Мидвин за свой быстрый язык, но медленное рассуждение — конечно же, отправиться на пост к тюремному донжону.

В это время подошли барон Туринбот с Дормидонтом. Джон услышал, как пресвитер говорил в полголоса: «Я же тебя предупреждал, когда они затихли, что это может случиться».

— Простите, ваше величество, — сразу сказал Довмонт, — ненадолго отлучился.

— Это я слишком увлек его, государь, — добавил пресвитер.

— Дорогие, у меня нет к вам никаких вопросов, — благодушно отозвался король, но только к этим юношам. Пришел распределить дежурства.

— О нет, прошу вас, сир, — поспешно вступил Довмонт, — они так шумели лишь потому, что во время похода немного отошли от привычных форм жизни и еще не вошли в колею.

Вся его приземистая широкоплечая фигура была воплощенным образом смиренной просьбы.

— Почему же вы не хотите отделаться от них так легко? Могли бы пойти опять в библиотеку и заняться богословскими спорами.

Слово «библиотека» настолько не вязалась с румяным и мощным обликом барона, в добавок босого и одетого в грубую рубаху кольтанского поединщика, что на это невозможно было не обратить внимания. По лицу пресвитера прошла тень слабой улыбки, но он сказал:

— Государь, я признаю, что отвлек сэра Довмонта очень некстати, я постараюсь больше не мешать его занятиям.

— Все это прекрасно, милый Дормидонт, но порядок превыше всего.

Пресвитер потупился, и они с бароном переглянулись.

— Так, братья Лир и Конрад Освейги отправятся в караул на стену некрополя, а Гаральд Онесвейд…

— Ваше величество, — воскликнул Туринбот, не теряя надежды и по привычке улыбаясь, — позвольте им хотя бы освоить материал сегодняшнего урока, раз уж они сегодня лишаются удовольствия посетить такие интересные предметы, как алгебра и стихосложение. — Говоря это, Туринбот слегка подмигнул Джону, который стоял к нему ближе других.

— А что вы проходили? — спросил король.

— Захват с подъемом на бедро. Нам не хватило получаса, чтобы это отработать. А потом, неужели, государь, вы омрачите первый день занятий своей немилостью. Думаю, что здесь многие не прочь пойти в караул вместо уроков, но представьте, как будет тяжело на сердце у каждого у этих отважных юношей, претерпевших все тяготы похода и верно служивших вашему величеству, когда они будут стоять на посту в этот холодный и леденящий душу день и размышлять о вашем неблаговолении.

— Ну, хорошо, Туринбот, я тебя понял. Ты вынуждаешь меня отменить мой приказ.

— Конечно, государь, что может быть приятнее, чем показать свое расположение собственным молодым воинам в первый день их осенней службы в вашем маноре.

— Так и быть, — сказал Эдан, вставая, — отрабатывайте свой замечательный захват.

Когда король удалился, занятия были продолжены. Сэр Джон очень жалел, что государь ушел так быстро и что он не сможет пропустить уроки на законном основании, отправившись в караул, где можно было стоять, ровным счетом ничего не делая, и заодно пропустить спектакль про фею Моргану.

Конечно, когда он вышел с учений, даже отдаленной мысли о том, чтобы пойти к Ланду на алгебру или к отцу Ал ку ину, у него не было. После обеда он скрылся в нижних коридорах дворца, раздумывая, где бы он мог спрятаться до окончания уроков и выспаться без опасности быть разбуженным. Арфист Ланд, преподававший музыку, алгебру и геометрию, был очень снисходителен к Норемдану с самого начала: он покрывал его прогулы весьма самоотверженным образом, возможно, полагая, что творческой личности нужен отдых. Отец Алкуин был постепенно введен сэром Джоном в такое полное и всестороннее заблуждение и уже настолько сроднился с мыслью о Норемдане как интеллектуальном инвалиде, что понять, откуда взялась сама эта идея, где ее корни, было невозможно. Это положение неколебимо напечатлелось в сознании простодушного старца, но если бы у него спросили, почему Норемдан не ходит на грамматику и стихосложение, он не мог бы дать определенного ответа, ибо относился к этому как к естественному феномену жизни, подобному дождю или снегу.

Джон решил сначала посетить сеновал за королевскими конюшнями. Там он зарылся в сено и мгновенно заснул. Пробуждение его было неожиданным и леденящим кровь. Он проснулся от того, что чья-то холодная и твердая рука взяла его за плечо и стала вытаскивать из уютного сена. Это было ужасно по двум причинам: во-первых, порезы на предплечье, полученные на уроке Меленхейма, дали о себе знать, и во-вторых, во сне Джону привиделся страшный сон, который, казалось, продолжился наяву. Ему снился северный берег Саарны, покрытый шатрами. На берегу на высокой скале стоит памятник Бармальдану. Он изваян из гранита, и тан изображен с мечом и простертой рукой, указующей на ледяное бурное море. Ива пытается с ним заговорить, чтобы узнать его распоряжения по-поводу гарнизонного дежурства в королевской крепости, Бармальдан отвечает ему: «Ты мне мешаешь, юноша, прими дадахаш, и тогда поговорим». Ива хотел бы исполнить сказанное, но забыл, что для этого нужно сделать. «Дадахаш, юноша», — с угрозой говорит тан и начинает спускаться со скалы своими гранитными ногами. Норемдан хочет бежать, но не может. И вот он видит над своей головой каменную десницу. От ужаса Ива громко закричал и открыл глаза. Над ним в полумраке сеновала стоял, подобный опрокинутой поверхности луны, лик Дормидонта. От крика сэра Джона пресвитер отшатнулся, и было слышно, как за стеной в деннике заволновались кони, а один сорвался и заметался по двору.

— Дормидонт, скорее сюда, — послышался снаружи голос барона Туринбота, — жеребец разнесет всё в щепы.

— Не уходите, Джон, есть разговор, — сказал пресвитер тоном, не сулящим ничего хорошего, и побежал наружу, подхватив полы рясы.

Норемдан спустился с сена и поплелся вслед за ним во двор со стороны денника. По двору метался молодой жеребец вороной масти, совсем юный, блестящий, как смола. На нем не было не единого пятнышка, а грива и хвост точно попадали в тон шерсти. Он напоминал полотнище ослепительного шелка, плещущее на ветру. Двор королевских конюшен с одной стороны был окружен живой изгородью из терновника, на котором еще держалось несколько обожженных морозом красновато-сизых слив. Небольшая каменная балюстрада соединяла изгородь с деревянным навесом и воротами, ведущими на луг, покрытый заиндевелой травой. Жеребенок, уколовшись о терновник, устремился в сторону ворот. Это был совсем неезженный конь. Он был очень горяч. Один из навесов затрясся под его беспорядочным напором. Джон встречался раньше с такими нервными и неуправляемыми юнцами. Ловить его в возбужденном состоянии было бесполезно. Довмонт пытался преградить жеребцу путь и ухватить его за переносье.

— Туринбот, оставь, он тебя покалечит, — сказал громко пресвитер, — дай ему остыть, он слишком напуган.

— Это новый жеребец Эремхейда, — отвечал с досадой барон, — граф убьет меня если конь повредит себе что-нибудь.

— Свали всё на Норемдана, — посоветовал пресвитер, не моргнув глазом, — это он кричал, как в застенке, и переполошил всю конюшню.

«Хорошенько дело», — подумал Джон, не ожидавший такого подвоха от Дормидонта, который, как ни в чем не бывало, устало оперся о край коновязи и с холодным видом смотрел на метания жеребца. Витязь подумал, что наступило подходящее время, чтобы улизнуть. Он украдкой стал продвигаться к тыльному выходу из денника в надежде выбраться в кухонный садик и убежать.

— Куда вы собрались? — остановил его Дормидонт. — До вас еще дойдет черед.

Он снял в деннике с деревянного крюка уздечку и спокойно вышел на середину двора. Жеребец стал несколько смирнее, но всё равно неудержимо стремился на луг. Пресвитер позвал коня тихим голосом. К удивлению Джона тот стал останавливать свой бег и прислушиваться, но продолжал кружить по двору. Дормидонт позвал его второй раз несколько громче. Его уверенная интонация была одновременно отрезвляющей и успокоительной. Конь приостановился и стал водить ухом.

— Подойди ко мне, малыш, — убежденно промолвил пресвитер мягко и повелительно.

Жеребец вдруг направился к Дормидонту невнятной походкой сомневающегося и остановился в нескольких шагах, словно выжидая. Монах спокойно и быстро подошел к коню и надел узду. «Ничего себе», — подумал Джон.

— Ну, теперь мы можем заняться делом, ради которого ты меня позвал сюда, Довмонт. — С этими словами бывший рыцарь водворил коня в денник.

Оказалось, что гнедая кобыла барона, стала задумчивой и капризной. Он был уверен, что его любимица заболела, и просил Дормидонта как врача осмотреть ее. Тот, предложив мелкие советы по благоустройству денника, сам отправился за сеном, чтобы закрыть им щели в стойле, но нашел на сеновале спящего сэра Джона, что направило события в несколько другое русло.

Монах внимательно оглядел лошадь. Потом он расправил ее длинную челку и посмотрел глаза и ноздри. Кобыла с негодованием от него отвернулась и стала неровно переступать.

— Не думаю, что она больна, Довмонт. — Пресвитер приподнял ее правое переднее копыто. — Она может нервничать из-за этой трещины. — Он показал повреждение на внутренней стороне, причем кобылица силилась освободиться и раздраженно заржала. — Если ты раньше не ставил заклепки на трещину, могу тебе сделать, — продолжал он, не обращая внимания на настроение лошади.

— Ты меня возвращаешь к жизни, — с чувством ответил ему барон.

— Я сделаю стяжку, — продолжал пресвитер ровно, — и, извини, должен идти.

Он послал Норемдана за сеном и попросил его закрыть все щели в деревянной стенке денника, а сам отправился в ту часть конюшен, где у него хранилось снаряжение. Конь пресвитера — красавец светло-серой масти с черной гривой — принадлежал рослой кольтанской породе боевых скакунов. При появлении своего хозяина он не обнаружил радости, не заржал и никак не выразил своего расположения, но весь подтянулся и замер, пока тот отыскивал заклепку среди своих вещей. Когда стяжка была установлена на копыте гнедой умелыми руками невозмутимого монаха, он собрался уходить.

— Сэр Джон, вы пойдете со мной, — сказал он строго. («Ну, все, — он наябедничает государю или заставить сидеть с Алкуином. Вот напасть! Хоть бы поругался и отпустил»), — Почему вы не ходите на занятия?

(«Хороший вопрос»).

— Я не хожу на занятия, — ответил Джон, — из-за лени.

— Но с этим нужно как-то бороться.

— Я не хочу с этим бороться. Мне не интересно, что рассказывает отец Алкуин про грамматику.

— Не всегда нужно делать то, что хочется, — размеренно заметил Дормидонт, с интересом посмогрев на витязя,- Лень разъедает, как ржавчина, и потом уничтожает человека полностью.

— Я этого не замечал.

— Вы меня очень огорчили, — промолвил он тихо, — и пошел по пустынной дорожке парка, не глядя на собеседника.

Норемдана это сильно задело. Ему стало стыдно, и жалко отца Дормидонта, который казался таким одиноким и печальным, как ясень, росший на стене замка с западной стороны. Пресвитер, видимо, ожидал, что бессовестный лентяй уйдет, но юноша продолжал робко идти за ним. Бывший рыцарь со времени похода стал вызывать искреннее восхищение у сэра Джона. Он должен был признать, что раньше не встречал такого достойного и мужественного человека. Одно его владение оружием могло гарантировать все симпатии со стороны Норемдана, предававшего воинским успехам огромное значение. Кроме того, в Дормидонте было еще что-то другое, очень привлекательное, даже милое — нечто, не поддающееся легкому объяснению, но очень располагающее.

— Прошу вас, не огорчайтесь так, отче, — обратился Ива к нему, — вы разрываете мне сердце. Прошу вас, покажите, что вы не сердитесь на меня.

— Я не сержусь на вас, дитя мое, — ответил пресвитер с грустной улыбкой, и глаза его казались такими синими на фоне снега, что Иве было жутко смотреть в них. — Просто тон ваших ответов показывает дерзость, слишком знакомую мне по моей собственной жизни, чтобы я снова хотел иметь с нею дело.

— Простите меня, отец Дормидонт.

— Вы знаете, что делаете неправильно, но всё равно хотите так поступать, не правда ли? Передо мной вы ни чем не виноваты: я знаю вас как способного ученика и человека, нерасположенного ко лжи. Это очень приятно. Но без усилий из хороших задатков может ничего не выйти. Государь приказал мне присматривать за вами и обязать хотя бы к каким-то занятиям, помимо ратных игр, но я не хотел бы ничего предлагать вам против вашей воли.

— Что вам велел государь? — спросил Ива с волнением. — Сделайте это.

— Мне кажется, и Эдан согласился со мной, что вы могли бы до апреля прослушать хотя бы курс истории и литературы вместе с сыновьями Виллиброрда, поскольку ваше домашнее образование, судя по всему, осталось незаконченным. Видно, что вы усвоили только, то, чему принято учить в раннем возрасте, то есть языки и музыку.

— Отец занимался со мной историей и даже читал из разных современных сочинений, но я из этого ничего не помню, — признался Джон, — он мне потом сказал, будто ему надоело переливать из пустого в порожнее, и всё оставил, как есть.

— Здесь многие юноши проходили отечественную историю и литературу дома достаточно, чтобы уже не возвращаться к ним в военной школе, — сказал Дормидонт, — вы же могли бы обновить необходимые сведения в памяти с моей помощью, если вы согласны сделать небольшое усилие над собой. Всё это можно будет назвать не борьбой с ленью, раз уж вам подобное не по нраву, а регламентированием собственного времяпрепровождения.

— Да, я согласен, — ответил Ива. (Это, вне всякого сомнения, было лучше, чем бесконечные рассуждения отца Алкуина о величии переводов барда Тербона или об «этикетно-этической необходимости употребления форм страдательного залога в сочинениях эпистолярного жанра»).

С этого дня Джон стал ходить на занятия с братьями Змиевичами, чем привел их в полное восхищение. Когда они увидели его вместе с отцом Дормидонтом, Ай-Патрик бросился ему на шею, а Медли закричал:

— Сэр Джон, послушайте, как я буду рассказывать урок про деяния короля Ивы Двоехвоста! Отец Дормидонт, вызовите сначала меня!

— Хорошо, хорошо, дети, не шумите, — ответил учитель устраиваясь за своим пюпитром.

Джон сел за последний стол, где несколько обособленно от младших пребывал Дудо-Колумбан.

— Она приняла мое предложение, — шепнул он Норемдану.

— Очень рад за тебя. Был у ее родителей?

— Да, всё прошло прекрасно.

Дудо тоже посещал уроки и занимался еще отдельно. Его желание поступать на богословский факультет не ослабло после сватовства к леди Офитуан. Он ревностно относился ко всему, что преподавал отец Дормидонт, и, хотя усваивал науки не слишком быстро, запоминал выученное надолго.

Тем временем, Медли стал отвечать свой урок. Хотя король Ива Двоехвост, прославленный своей жестокостью и воинственностью, был непосредственным пращуром сэра Джона, он знал о его жизни мало. Они с отцом дошли только до правления Горана Кирка Простодушного, после чего отец оставил собственно историю и попытался вложить свод законов. Этому он посвятил все свои иссякающие силы и истощенное упрямством Ивы терпение. Это было последнее, что он заставил его выучить, кроме основ латинского языка и избранных гимнов Псалтири. Бодрый рассказ Медли-Хьюго про его пращура поразил Норемдана.

— Неужели это правда? — спросил он, когда Медли закончил. — Он приказал казнить одного из своих сыновей, заставлял пленников носить его на руках вместе с конем и запирал свою младшую жену в змеиной яме?

— Да, это правда. Я удивляюсь, что вы этого не знали. Ведь этот король ваш прямой предок, — ответил отец Дормидонт.

Дальше Ати стал отвечать про законодательную деятельность предшественников Ивы Двоехвоста. Здесь Джон не просто что-то помнил, но знал всё и о Правде Плиса I, и о хартиях вольностей и привилегий патрицианских родов, связанных с римским правом. Когда Дормидонт задал ему вопросы про своды законов, Норемдан мог дать исчерпывающий ответ. В свое время за Правду Плиса I он получил от отца двенадцать ударов ременной уздечкой, а за хартии вольностей — дважды лишался обеда, пока не выучил и не ответил полностью всего про законодательство четвертого века в присутствии отца, Горана, матушки и дяди Дайна, призванного из своего поместья по случаю.

Казалось, отца Дормидонта очень ободрил ответ сэра Джона, он не выглядел больше таким огорченным, но сам рассказал следующий раздел, задал задание и пошел читать с Дудо-Колумбаном Блаженного Августина.

Вечером нужно было еще идти в амфитеатр, устроенный на месте маленького античного цирка, посвященного в древности Дионису. Это место находилось в черте дворца. Каменный полукруг был обсажен карликовыми тепличными кедрами и обращен в парадный зал. Над местами почетных зрителей был сооружен купол, изнутри облицованный оранжеватым мрамором, верхние места, огибающие цирк, убраны в аркаду. С одной стороны к центральному куполу примыкало перекрытие, с другой он опирался на двойные пилоны из оникса. Пространство над сценой и часть зрительских мест не имело крыши и было закрыто от снега полотняным навесом. Таких открытых залов и атриумов во дворце было несколько, поскольку в этой части Кольтаны не бывало холодных зим из-за близости моря. На проскении были установлены огромные факелы. Когда сэр Джон явился на место встречи, зрители уже стали собираться, и можно было видеть, как служители укладывают на каменные скамьи пуховые подушки, носят жаровни с углями и раздают шерстяные покрывала желающим.

Меленхейм встретил Джона в театрализованном облачении Ланцелота. На нем были пергаментные латы, покрытые позолотой и привязанные кругом ленточками, шлем из неизвестного материала, за которым волочился шлейф из павлиньих перьев и широкий меч, выточенный из соснового бревна и напоминавший стиральную доску.

— Почему вы не взяли настоящий меч и доспехи? — удивился Джон.

— Во-первых, мне кажется, что Евлампида их видела в достаточном количестве, а во-вторых, театр должен создавать атмосферу волшебства, далекую от реальности.

То, что пергаментные доспехи принца создают атмосферу, далекую от реальности, Норемдан не сомневался, но над оттенками волшебства, по его мнению, еще нужно было работать. Подобной работы не нужно было проводить лишь над обликом леди Эстель в костюме феи Морганы — в ней всё было фантастично и эфемерно. Над головой ее была укреплена прозрачная решетчатая изгородь, унизанная бабочками и стрекозами. На белом лифе бирюзового платья укреплены живые ветки с ягодами желто-оранжевого барбариса. По голубому фону подола шли зеленые отросли плюща из верхней оранжереи дворца. Сказочный наряд так ей шел, что сэр Джон невольно залюбовался ею, стоящей среди факелов и окруженной свитой из маленьких девочек-эльфов. Откуда взялось такое количество маленьких девочек, трудно было даже представить. Они все были в бирюзовых и оранжево-желтых хитончиках и прекрасно смотрелись на фоне пилонов из оникса.

— Норемдан, вы по обыкновению пялитесь, — заметила леди Эстель и принялась пристально рассматривать свое лицо в зеркало на длинной серебряной ручке, — лучше займитесь своей ролью, а то как бы вам всё не перепутать.

— Вы так прекрасны в этом наряде, — с восхищением отозвался рыцарь, — ходите всегда так.

— Учту ваши пожелания, когда пойду бинтовать раненых.

Хвёльви появился из какого-то подпольного отсека с текстом пьесы. Он напоминал цельный золотой слиток, включая волосы.

— Сэр Джон, давайте, я покажу, где вы вступаете. — Он стал разворачивать свой свиток, по краю которого шли закладки, пришпиленные к определенным строчкам. — Вот, запоминайте, как только Моргана уезжает на колеснице, запряженной двумя драконами…

— Драконы — это конечно Локи и ящерка Мерид.

— Да, само собой. Как только она уезжает, а лорд Меленхейм проваливается, вы должны сказать страшным голосом: «Ха-ха-ха! Как давно я ожидал этого часа! И вот, он наступил! Ненавистный Ланцелот провалился в мой подземный террариум! Какое торжество, какая радость! Молодец фея Моргана — не посрамила славный род волшебников Бумбадурмады!»

Хвёльви вручил своему рыцарю грифельные доски, на которых были выписаны обе реплики Мерлина.

— А когда я говорю следующее «ха-ха-ха»? — спросил Джон, посмотрев в текст.

— То, что обе реплики начинаются с «ха-ха-ха» не очень удобно, потому что их можно перепутать. Я указывал на это господину Тесло, и он сказал, что можно заменить второй раз на «го-го-го», но забыл исправить в досках. Второй раз нужно дождаться, пока эльфы уведут трусливого рыцаря Гавейна в свою пещеру, и только после того, когда на сцену упадет корзинка из горящих прутьев, обмазанных серой, вы должны сказать свою реплику.

— Понял, — неуверенно ответил Норемдан, — не мог бы ты еще махнуть мне рукой для правильного вступления.

— Первый раз — да, но не второй, потому что в это время я подаю Дженевере, то есть леди Евлампиде послание Ланцелота, и не смогу махать.

Тем временем публика постепенно заполнила зал. В центре под балдахином была положена большая сиреневая подушка, а рядом установлена плетеная коробочка с разноцветными клубочками. Они были неизменным атрибутом леди Евлампиды, и по ним всегда можно было определить, в какой части замка она находится, поскольку она их беспрестанно теряла и оставляла в тех местах, которые посетила. Несмотря на то, что многие коридоры дворца, особенно связанные с оранжереями, были усыпаны разноцветными клубочками, их количество в заветном кузовке не уменьшалось, а увеличивалось. Миледи действительно была очень рассеяна. Она теряла свои вещи, которые находили в самых неожиданных местах. Несмотря на ее краткое пребывание при дворе, ареал распространения предметов, принадлежащих невесте принца, был очень широк. Не далее как за обедом сэр Кварт обнаружил в своей миске с супом золотой наперсток с перегородчатой эмалью, а князь Тумаби-Бистан долго не мог вытащить стрелу из собственного колчана, потому что она была опутана бриллиантовым колье. Меленхейму намекали, чтобы он, в свою очередь, намекнул прекрасной Евлампиде о нежелательных для посещения местах замка, таких, например, как кухня и ристалище. Принц, однако, неизменно отвечал, что Евлампиде предстоит провести в Альпи остаток своих дней, и он не собирается ее в чем-то ограничивать.

В тот вечер Евлампида с высокой прической и вся окруженная опаловыми вуалями, как туманной дымкой, водворилась на подушке под лимонным деревом, и представление началось.

Сэр Джон сидел на особой скамеечке за ширмой и поглаживал дракончика Локи, ласкавшемуся к нему как к старому знакомому. Он терся голубоватым чешуйками о его колено, закрывал глаза от удовольствия, когда Норемдан расправлял рудименты его крылышек или угощал зернышками граната, положенными на блюде блестящей рубиновой горкой для поддержания бодрости актеров. Сэр Джон старался следить за своими мыслями, потому что теперь знал, что щитовидные драконы, в основном, общаются телепатически. Кстати, непосредственность и прямота братьев Змиевичей была прямым следствием долговременной жизни с голубыми ящерами, обитавшими при дворе Виллиброрда. Залогом успеха сохранения хороших отношений со щитовидными саарскими рептилиями, это соблюдение чистоты мыслей при всех обстоятельствах. Когда половина слуг в доме, все пажи и кифареды — телепатирующие голубые драконы, здесь есть, о чем задуматься. Точнее, приходиться задумываться именно над тем, чтобы думать не обидно и не оскорбительно для своего окружения и полностью соблюдать единство между мыслью и словом. Когда Ива гостил при дворе Виллиброрда, он не сразу стал понимать, что его мысли делаются достоянием общественности, иначе он бы постарался скорректировать свои размышления о миловидности Ланы и Роды. Можно утешиться только тем, что сами девушки не были причастны этим дарованиям подземных обитателей, но зато юные пажи, прислуживавшие в покоях Норемдана, были в курсе всех его представлений о красоте девушек, поэтому они часто краснели сквозь свой голубоватый флер, но Ива считал, что это происходит от чрезмерной жары, царящей в комнатах. Во время второго визита Виллиброрд вскользь упомянул о необходимости быть рассудительным в своих мыслях, хотя пурпурные крылатые ящеры предпочитают общаться словесно и не проникают в чужие мысли без спроса, используя телепатию только для общения со слугами. Сидя за сценой, Ива не хотел бы обидеть Локи или Мерид, хотя это получалось не вполне. Сначала он не удержался и подумал: «Меленхейм всё-таки приличная скотина, что так отделал меня на первом же занятии (я понимаю еще на третьем) и вдобавок велел прийти на это дурацкое представление». Заметив, однако, что Мерид в недоумении оглянулась, он подумал, что слово «скотина» нужно на что-то заменить, и добавил про себя: «не слишком снисходительный руководитель», а затем с улыбкой предложил горстку гранатовых зерен Локи (он ему положительно нравился). Потом вдруг снова некстати подумалось: «Царапины что-то взъелись, как сучьи дети. Не могу взять в толк, почему так саднит, видимо, отвык от учебы. — Он слегка потер пораненное плечо. — Кварт по сравнению с Меленхеймом просто добрый гений. Что за собачья жесть!» Тут он опомнился и с опаской посмотрел на Мерид. Она, казалось, была занята происходящим на сцене. Но тут Ива ясно услышал внутри себя другой голос: «Не беспокойтесь, господин, она знает, что вы не беседуете, но думаете про себя, и что вы не владеете искусством размышления. Я уже привык к этой беспорядочности мыслей людей, потому что давно живу при дворе, а крошке Мерид приходится трудно. Но я всегда ей советовал держаться покоев государя — у Эдана бывают только чистые и благородные мысли». Ива с удивлением стал оглядываться, и его взгляд упал на Локи, который пристально смотрел на него. «Этот миляга что ли со мной разговаривает?» — подумал он. Змей кивнул своей изящной головкой, и рыцарь снова услышал в мыслях: «Да, это я осмелился нарушить неприкосновенность ваших помыслов, чтобы вступить в беседу». «Неужели все могут так запросто трепаться с голубыми драконами?» — подумал Ива в ответ. «Конечно, нет, господин, но только мужчины из клана Кирк». «Девчонки лишены этой возможности?» «Дочери графинь Норских, рожденные в доме Норемдана, иногда понимают этот язык». «Но графини Норские почти всегда приносили в Норемдане пацанят». «Да, их дочери — редкость. Ваша тетушка Эвис могла бы понимать. Леди Эстель тоже прекрасно общается». «Но она же не принадлежит клану Кирк». «Почему же, — принадлежит, но не в законной связи». «Не хочешь ли ты сказать, что Эстель мне родня? Только, пожалуйста, без лапши на ушах и без пятой ноги для коровы в седло». Ива был так удивлен, что, если бы говорил вслух, можно было бы про него сказать, что он потерял дар речи. «Я не вполне понял вашу последнюю мысль, но вы действительно состоите с моей хозяйкой в дальнем родстве, — Локи убедительно посмотрел в глаза собеседнику. — Ваш дед, почтеннейший Горан- Иовид Норемданский, полюбил в кельтской Ибернии прекрасную женщину из клана Вине. Это клан друидов, но его избранница к моменту их знакомства была уже замужем за кудесником из того же клана в доме Виневийде. От незаконной связи она родила первого сына — сводного брата тана Эгехарта — Кеннана. Леди Эстель его дочь. Потом у возлюбленной вашего деда в браке родился еще один ребенок. Он в настоящее время является высшим жрецом кельтских друидов, поэтому имени его я не могу открыть. Это отец господина Тесло». «Выходит, что Тесло приходится Эстель братом? Но это же просто тройная собачья жесть! Извини, у меня вырвалось». «Совершенно верно, господин. Я думал, что хозяйка говорила вам об этом». «Разве такая забубенная грымза, как она… Прости, пожалуйста. Такие, как она, разве объясняют по-человечески. Только и могут, что проедать плешь разными отстойными замечаниями». «Возможно, она не хотела вас тревожить». «Редкая, конечно, оторва! Имею в виду — негодница. Могла бы и не держать всего а секрете. Очень благодарен тебе, что сообщил». «Простите, господин, — мой выход. Высокочтимая Мерид, приглашаю вас в упряжку», — мысленно обратился Локи к своей напарнице. Дракончики впряглись в игрушечную колесницу при помощи Метафистия, изображающего в постановке духа священной горы Олимп, и укатили на сцену, срывая бурные аплодисменты зрителей.

Сэру Джону страшно хотелось есть, он не выспался и настроение у него было самое скверное. Известия, полученные от Локи его очень заинтересовали. Он сначала размышлял об этом, но потом всё же раскрыл доски и стал ждать своей очереди. Наконец, Эстель вернулась за ширмы на дракончиках. Она была просто восхитительна. Джон по-новому посмотрел на ее лицо. В ней почти не было фамильных черт клана Кирк, хотя по мужской линии они всегда передавались до странности точно: даже дальние родственники были чрезвычайно похожи между собой. Только прекрасные дуги бровей, соединяющиеся над переносицей, могли достаться от деда Горана-Иовида.

— Норемдан, хватит пялиться, — промолвила она с усмешкой, — дайте лучше свою реплику.

Рыцарь увидел, что его позолоченный оруженосец машет рукой из ямы. Тогда он прокашлялся и начал усердно возглашать свою роль, стараясь произнести всё наиболее грозно, о чем, собственно, многие его убедительно просили до спектакля. Сначала от первого «ха-ха-ха», у рампы погасли все плошки, потом звуковая волна потушила несколько факелов, а хорос со светильниками, подвешенный к куполу, стал раскачиваться. Когда же дело дошло до «не посрамила славный род волшебников Бумбадурмады», с лимонного дерева, под которым сидела Евлампида, попадали увесистые плоды. Они задели нежную зрительницу, отчего она и упала в обморок. На этом представление закончилось, а лорд Меленхейм с негодованием заметил:

— Нужно уметь во всем соблюдать чувство меры, Норемдан!

На следующий день и в дальнейшем, вопреки опасениям Джона, принц не проявлял к нему чрезмерной требовательности в поединках. На вторых учениях он не лишил его удовольствия стоять с ним в паре и попробовать свои силы с диндской саблей и кинжалом, но собственные попадания отмечал только легкими прикосновениями и, до определенного времени, большего себе не позволял, видимо, считая, что его ученик сначала должен лучше освоить новую технику. Норемдан воспринимал новое достаточно быстро и постепенно привык к подходам своего начальника, поэтому, когда тот с пятой тренировки опять стал отмечать свои удары, Джон смог лучше противостоять ему и заслужить его одобрение.

Единственно, что омрачало пребывание сэра Джона на ристалище, это постоянные взыскания Меленхейма, придиравшегося к мелочам. Норемдан никогда не мог исполнять в точности того, что ему приказывали. Он либо отвлекался и не слышал, о чем идет речь, либо, охваченный какими-нибудь мечтаниями, многое путал во время исполнения. Иногда он даже позволял себе нарушать распоряжения из озорства. Принц называл всё это «витанием в облаках» и постоянно требовал на своих уроках полного пробуждения. Последнее было для Норемдана либо невозможно, либо давалось с большим трудом. Молодой воевода был совершенно неумолим в отношении дисциплины, и сэр Джон неоднократно поминал отходчивого Кварта добрым словом, сравнивая его благодушие с методичными строгостями Меленхейма. В результате каждый день Норемдан то отжимался десятки раз, то простаивал, удерживая на вытянутых руках два щита, то бегал штрафные круги вокруг крепости. Это отвлекало собственно от учений, и непутевый рыцарь начинал опасаться, что не сможет до конца освоить программу. При этом, поскольку у сэра Джона учебные задания, благодаря интуиции Меленхейма, неизменно превышали уроки, задаваемые другим (даже Дунгару), и были нацелены на полную самоотдачу, их отработка вместе со штрафными дополнениями уже не могла предполагать каких-то занятий сверх. Но в этих занятиях Норемдан, судя по всему, нуждался, потому что из-за постоянных взысканий многое пропускал.

На его плачевное состояние однажды обратила внимание леди Евлампида. Она подозвала своего жениха и спросила:

— Кто этот красивый рыцарь, и почему он всегда приседает в том углу, когда другие дерутся?

— Это сэр Джон Норемдан, миледи. Вспомните, как он носил записки, а потом вручил вам от меня розу во время танца. Он часто бывает наказан за свою невнимательность.

— Как же я могла забыть! — воскликнула Евлампида, роняя вязальный крючок в отверстие закрытой дренажной канавки под деревьями. — Это тот самый прекрасный рыцарь! Но не кажется ли вам, ваше высочество, что вы наказываете его слишком часто, и что ему нужен некоторый отдых от подобных строгостей. Не думала, что вы так жестоки.

Меленхейм нахмурился и сказал:

— Несравненная госпожа, мне государь доверил воспитание его воинов, и я не хотел бы в итоге представить в его распоряжение избалованных и своевольных молодых людей, не способных выполнять приказы.

— Я понимаю, вы, наверное, про себя думаете: «Это не ее ума дело. Она вообще не должна сидеть на ристалище». Я права?

— Да, ваша светлость, нечто подобное я, конечно, неоднократно думал, — признался принц с улыбкой, — но вы видите, я не посмел произнести ничего такого вслух, а значит не до конца несу ответственность за данное утверждение.

— Но вы не спрашивали у этого вечно наказанного рыцаря, как он относится к своему положению?

— Нет, миледи. Но, если хотите, можно его спросить об этом прямо сейчас.

Услышав зов своего воеводы, Норемдан снял с закорок Лира Освейга и приблизился к апельсиновым кущам, где восседала маленькая Евлампида.

— Сэр Джон, ее светлость выразила желание узнать, как вы относитесь к постоянным взысканиям с моей стороны, — сказал Меленхейм, слегка краснея. «Прикажете что-нибудь соврать, милорд?» — спросил его Джон в полголоса. «Нет, говорите, как есть», — шепнул принц со вздохом.

— Я не против взысканий как таковых, госпожа, но есть одно обстоятельство, которое меня беспокоит.

— Какое же? Назовите его, — участливо промолвила леди Евлампида и, достав из корзинки второй крючок меньше прежнего, снова принялась вязать свой радужный предмет неизвестного назначения.

— Если мне будет позволено быть откровенным, хотел бы попросить его высочество выделить время для личных занятий со мной. Поскольку половину протяженности тренировки я отбываю наказания, чувствую, что стал отставать от других.

— Неужели вы хотели бы после всего, что вам здесь приходится исполнять, получить еще новую нагрузку? — удивилась девушка.

Казалось, лорд Меленхейм тоже не ожидал такого оборота в разговоре. Они с Евлампидой переглянулись.

— Если по-другому нельзя, то да, — ответил Джон. — Конечно, если бы его высочество согласился немного сократить объем всего остального, что он мне назначает, но зато прибавил бы собственные занятия, я был бы просто счастлив. Но если это невозможно, то тогда сверх того, — я постараюсь выполнять урок быстрее.

— Но вы хорошо преуспеваете, Норемдан. Почему вы считаете себя отстающим?

— Ну, нет, — с жаром возразил Джон, — позавчера вы показывали двойной выпад диндской саблей с ложным замахом. Только мы стали пробовать его в деле, как вы за то, что мы с Лиром немного пошутили, отправили нас с площадки на турник.

— Пошутили, это значит, протащили Конрада Освейга бегом за ноги через всё поле и, подкинув его Энитумбуру в тот момент, когда он работал у мишени вместе с Дунгаром и Митисом, устроили общую свалку, в которой помяли лорда Офира, вывихнувшего шею и руку, — пояснил серьезно Меленхейм.

— Жаль, что всё произошло так быстро, и я не успела этого увидеть, — заметила Евлампида, — я как раз подсчитывала петли, а когда закончила, сэр Джон и его партнер уже стояли навытяжку со щитами на вытянутых руках в углу.

— В общем, — закончил Норемдан, — я лишился возможности освоить двойной ложный выпад. Лир смог потом восполнить пробел, а я не успел, потому что мой урок у мишени в два раза больше, чем у него. Потом еще, мой принц, вчера вы стали с каждым проходить тот хитрый маневр, — рыцарь сделал сильный жест рукой и притопнул. От неожиданности Евлампида вздрогнула.

— Да, это называется удар «эль-шейх», — сказал Меленхейм.

— Вы показали его лично многим: и Арису, и Тумаби, — ревниво продолжал Джон, — но не мне. Я просил, чтобы вы сделали это после, но вы послали меня на турник, и сказали, что я был слишком невнимателен на занятиях, нарушил два каких-то ваших постановления, о которых я — ни сном, ни духом…

— Вот именно, — вступил воевода, — вы всегда как бы во сне и почиваете где-то духом, вместо того, чтобы слушать, что вам говорят. Вы чрезвычайно рассеяны, и я этого так не оставлю.

— Но я тоже очень рассеяна, милорд, — заметила Евлампида нежно, — вы тоже будете меня ставить в угол, если я забуду все ваши повеления?

— Я надеюсь, сам выполнять ваши повеления, прекрасная Евлампида, — смиренно промолвил Меленхейм.

— Я так и думала, что вы это скажете — ведь этого требует этикет, который вы никогда не нарушаете. Если так, то не могли бы вы и сейчас явить мне свое благоволение, ваше высочество, и показать этому ревностному юноше, который так жаждет вашего внимания, этот злополучный «эль-шейх».

Принц подтвердил свое согласие поклоном, и они с Норемданом ушли заниматься к огромной радости сэра Джона. С этого дня молодой воевода постоянно занимался с ним отдельно и несколько уменьшил другие задания, хотя своих взысканий за нарушения никогда не отменял.

Благодаря заступлению невесты принца, жизнь наладилась. Занятия по владению оружием были самым любимым времяпрепровождением сэра Джона. Постепенно и тренировки князя Телеми превратились в прекрасную забаву. Совершенно неожиданно снотворные упражнения сделались частью замечательной системы приемов, потрясающих захватов и невероятных возможностей в рукопашном поединке. Когда это открылось, князь Телеми сразу снискал внезапную и всеобщую популярность.

Норемдан заметил, что всё преподаваемое на учениях второго созыва, имело совершенно определенную направленность: и Довмонт, и Меленхейм, не говоря уже о сладостном князе Телеми, указывали на необходимость искать победы с наименьшими жертвами не только для себя, но и для противника. Телеми, в частности, сказал, что все смертельные приемы тарташа будут оставлены на будущее, но постоянно подчеркивал красоту победы без малейшего вреда для соперника. Принц через некоторое время перешел к «школе Альпи» в технике двуручного меча, и иногда целые занятия посвящал ведению безвредного, но победоносного поединка, направленного на разоружение или изматывание противника.

Одним из наиболее сложных предприятий, с точки зрения Норемдана, была привычка молодого воеводы устраивать показательные выступления рыцарей в битве с несколькими соперниками. Выигрывал тот, кто выходил из переделки с преимуществом и наносил нападающим минимальный вред. Обычно сражались один против четырех или шести, в зависимости от весовой категории испытуемого. Дунгар, Энитумбур, Конрад, Лир, Дисло и некоторые другие, включая сэра Джона, противостояли шести нападающим. Юноши менее мощного сложения сражались с четырьмя противниками. Особенно ценилось, если удавалось разоружить хотя бы двоих и нанести несколько царапин в плечо или бедро другим. Слишком заметные повреждения считались недостатком: за них обычно снимались баллы даже в случае выхода из защиты с преимуществом. Рыцарь, участвующий в защите, носил полный доспех, шлем и поножи. Нападающие — только поддоспешник и нагрудник. Джон никогда не мог преуспеть в подобном поединке. Видя перед собой нескольких незащищенных от его клинка товарищей, он совершенно не мог применить всего того, чему учился. Он боялся повредить, был очень скован и допускал множество ошибок. Наконец, желая хоть раз достичь поставленной цели, он во время схватки отбросил клинок и, почувствовав полную свободу от условностей, очень смешно обезоружил всех противников, награждая их пинками и просто отнимая оружие. Когда вся эта свалка началась, и со стороны Джона в ход пошли приемы Довмонта и князя Телеми в самом неординарным исполнении, лорда Меленхейма разобрал такой смех, что он, вопреки своему обыкновению, был не в состоянии сделать какое-либо замечание. Только когда Норемдан напоследок схватился с Конрадом, едва стоящим на ногах от хохота, выбил у него меч пустыми ножнами, которыми он орудовал как простой палкой, параллельно отшлепал ими Гаральда и стал наносить удары в живот Тесло, используя Офира, как таран, лорд Меленхейм нашел в себе силы вмешаться. Поскольку от смеховых конвульсий он потерял дар речи, ему пришлось подойти и безмолвно вывести Джона с поля боя. Лишь некоторое время спустя он смог прокомментировать его выступление словами: «К сожалению, пока не все получается, но в изобретательности вам не откажешь».

На следующий раз смотреть на битву сэра Джона были приглашены Телеми с Довмонтом. Норемдан сначала не хотел поддаваться искушению, и пытался всего достичь клинком, как и было положено. Но в разгар нападения не сдержался и сначала отколотил нападавших ножнами, а потом принялся отнимать клинки жестом человека, занимающегося прополкой на огороде. Кульминационный момент свалки сопровождался гомерическим смехом преподавателей, причем князь Телеми катался по полу, словно разноцветный шарик, после того, как увидел несколько приемов диндского тарташа, удачно примененных в противовес всякому здравому смыслу. Поскольку по косвенным намекам, пущенным между преподавателями, Норемдан догадался, что следующий раз на его поединок будет приглашен король, он впоследствии наотрез отказался участвовать в таких баталиях.

— У меня ничего не получается, — сказал он с огорчением Меленхейму, — и я не собираюсь больше позориться.

Принц не стал его переубеждать, никак не пожурил за непослушание, но только заметил:

— Ведение такого боя требует напряжения всех сил и большого внимания. Вы еще не научились концентрироваться для этого, хотя я всеми доступными методами пытаюсь довести до вашего сознания необходимость полного участия всех ваших мыслительных способностей в занятиях техникой владения клинком. Игра, показанная вами, безусловно, очаровательна, но в настоящем бою, вы не сможете поступить так, как на учебном ристалище. Вы должны научиться достигать совершенно определенных целей именно при помощи боевого оружия. Все рыцари, принявшие посвящение в доме короля, владеют техникой сражения Альни, в основе которой лежит, с одной стороны, высокое и подлинное мастерство, а с другой — милость. Я сам этому учился у государя, которому, хотя бы в силу его возраста и одновременно силе и молодости, пребывающими с ним неизменно, нет в этом искусстве равных. Пресвитер Дормидонт — сэр Артур — тоже его ученик. Правда, его манера отличается большей жесткостью, в сравнении с моей собственной или государя. Пока вы не будете слышать на моих учениях всего, что я приказываю, и в точности исполнять именно те задачи, которые поставлены, вы не научитесь боевому искусству Альпи. Для того, чтобы не вредить другим, нужно трезвое отношение к делу. Впрочем, надеюсь, у вас еще всё впереди.

Джон не разделял оптимизма лорда Меленхейма, но его слова всё же оказали некоторое действие. Он перестал считать требовательность и пунктуальность принца простым капризом, и стал в одночасье более внимательным и менее шаловливым, чем изумил своего начальника, сразу сократившего объем неистощимых взысканий почти вдвое.

Леди Евлампида после памятного дня перестала появляться на ристалище. Это обстоятельство принесло новые сложности. Ее визит был продлен на неопределенное время, и если раньше миледи можно было найти там, где находился лорд Меленхейм, то теперь на поиски бросались лучшие силы военного гарнизона. Во время дежурства филенг братьев Эреодульфов девушку нашли спящей под кустом в заброшенной оранжерее. Ее бы не нашли вовсе, если бы Тор случайно не заметил потерянную ею зеленую ленту, плавающую среди зеленой же ряски пруда. Во время дежурства филенг первого отряда Тесло чудом обнаружил Евлампиду, лежавшую в глубоком обмороке за библиотечной полкой в покоях канцлера. Оказалось, что до такого состояния ее довела ядовитая пыльца таленидских лилий, которых никто нигде не сажал, но которые всё же встретились Евлампиде на прогулке. Она, естественно, собрала их в подол и отправилась в парадную столовую на своей половине, чтобы поставить их там. По дороге ее привлекло щебетание канцлерских канареек, и она устремилась в кабинет лорда Глея — дядюшки Офира, служившего при дворе, где и потеряла сознание от резкого запаха цветов. Поискам, конечно, немало помогали, клубочки, лежащие по пути следования красавицы. Но занятие это всё равно было довольно хлопотным. Когда филенга сэра Джона стояла в карауле, ему один раз было поручено осматривать все шкафы в большой королевской оружейной, где было сто шестьдесят отделений, и находилось около тысячи предметов. Пробираясь ползком среди пыльных штандартов, он вдруг заметил в складках одного из них маленький моток малиновой тесьмы, берущий начало где-то в непроходимых дебрях конских доспехов. Используя тесьму, как путеводную нить Ариадны, Норемдан достиг Евлампиды, тихо копирующей в свой альбом орнамент одного из боевых вымпелов Альпи. Появление сэра Джона из-под черной попоны, украшенной серебряным бордюром с изображением черепов, испугало миледи до последней степени. Она вскрикнула и уронила свой альбом в щель между трофейными варяжскими щитами, составлявшими покрытие пола.

— Как вы меня напугали, сэр рыцарь. Я, к сожалению, снова забыла ваше славное имя. Но позвольте вас называть верным наследником неистовства воинственных диндов.

— Как бы вы не называли меня, миледи, — отозвался Норемдан поднимаясь во весь рост из-под орнаментальных черепов, — спешу уведомить вашу светлость, что ваше исчезновение очень беспокоит принца и что стража сбилась с ног, пытаясь напасть на ваш след.

— Я немедленно иду на зов его высочества, но потеря атрибута меня очень печалит.

— Какого именно?

— Конечно же пергаментного квартениона, где я зарисовала прекрасный элемент.

После этого заявления сэр Джон разворотил пол в оружейной для извлечения альбома и передал миледи с рук на руки обеспокоенному Меленхейму.

На этом приключения с рассеянной гостьей не закончилось. И в последнем случае Норемдан сыграл видную роль в ее вызволении. Благоприятные условия для этого сложились, благодаря тому, что Джон, подобно леди Евлампиде, искал неожиданных мест пребывания, когда скрывался от уроков. Конечно, он, в основном, посещал занятия Дормидонта, включая латынь, хотя и здесь были сбои, но всё остальное было потеряно безвозвратно, если не считать нового предмета, преподаваемого леди Эстель. Она стала вести с декабря астрономию, и Джон часто поднимался в большую западную башню, чтобы смотреть поздно вечером на звезды. В остальных случаях он отсиживался на заднем дворе за баней, куда выходили окна ковровой мастерской и где никогда не бывало ни души.

Здесь всё располагало к отдыху. Термы нагревали землю настолько, что большие лопухи у стены не переводились. Здесь же располагался большой муравейник и бывшая мусорная куча, от которой остались черепки старых банных амфор. Джон любил сидеть на солнышке и смотреть, как над стенами двора, словно над теплой воронкой, пролетают белые снеговые облака. Снег во дворике удерживался редко — только во время сильных бурь, но в бесснежном декабре часть дворика возле мастерских стояла звонкой и заиндевелой, а часть — глухой и теплой. В холодные дни от стены терм поднимался пар. Но в это ясное утро бледное солнышко прогревало вечные лопухи, покрытые пахучими репьями, и муравейник, продолжавший жить замедленной зимней жизнью. Сэр Джон любил садиться на теплое бревнышко у муравейника или на прогретую землю с вбитой в нее мозаикой глиняных черепков и ничего не делать. Можно было рассматривать осколки амфор, большинство которых были красивого терракотового цвета с крапинами голубой глазури или мозаики. Иногда попадались куски с частью ручки или орнаментом в виде желтых улиток или вставками из мелких морских ракушек. Бывшая мусорная куча была наиболее уютным местом всего дворика. С одной стороны ее прикрывали мощные репьи, с другой подходил прекрасный муравейник. Сэр Джон часами мог смотреть, как на спящей горке иногда появляются редкие дозорные, и с интересом докапывался до ее трудолюбивых обитателей. Если горку немного растревожить, большие и симпатичные муравьи в блестящих рыжеватых доспехах начинали бегать на месте разлома, появлялись из туннелей, ползли гроздьями по разорительному прутику. Их маневры можно было изучать очень долго: то подставлязь им прутик, то бросать в муравейник травинку или паука. Иногда сэр Джон случайно задевал их детское хранилище, и тогда на красноватой поверхности горки, в основном, образованной из старой хвои и соринок, были видны белые овальные яички, вокруг которых суетились их верные блюстители. Иногда рыцарь оставлял муравейник в покое и просто сидел на своей завалинке, смотрел на проплывающее над двором облако и грыз сухари, прихваченные с кухни.

В один такой послеполуденный час, когда дворик казался наиболее гостеприимным, а в замке шли уроки для младшей дружины, Джон услышал слабый голос, доносившийся сверху. Он поднял голову и увидел пухлое розоватое облачко, прилепившееся к карнизу ковроткальни. Рыцарь без труда узнал леди Евлампиду, стоящую в высоте на карнизе, и не решавшуюся двинуться с места. Потемневшее слюдяное окно мастерских было приоткрыто. Целью прекрасной альпинистки был, видимо, маленький цветок, росший на стене впереди ее предполагаемого маршрута. У сэра Джона похолодело в груди. Карниз находился очень высоко на отвесной стене, и девушка сумела отойти от окна на достаточное расстояние, чем отрезала себе путь к отступлению. Как толстушка вообще удерживалась в этом положении, оставалось загадкой. Сэр Джон вскочил на ноги и сказал предельно спокойным голосом, хотя у него внутри все дрожало:

— Миледи, я слышу вас. Постарайтесь не двигаться, я иду к вам на помощь.

Сказать это было легче, чем сделать. Во дворе росла высокая сосна без нижних веток. Она касалась ветвями кровли в одном месте, и рыцарь подумал, что может попробовать сначала проникнуть на крышу, а потом — что делать потом было не совсем понятно. Идти в мастерские и доставать девушку из окна, во-первых, было слишком долго, а, во-вторых, наиболее опасно для нее. Джон решил сначала попасть на крышу поближе к Евлампиде, и потом решать по обстоятельствам. Он связал свой пояс с запасной уздечкой, которую на всякий случай теперь носил через плечо, поскольку на занятиях по джигитовке Амальдальма Гирдан-Аледи случались разные непредвиденные сюрпризы и от неезженных лошадей, и от скверного характера самого Амальдальма, и стал подниматься по сосне при помощи петли. Пока он поднимался Евлампида еле слышно стенала.

— Не разговаривайте, миледи, это вас отвлекает, — сказал он уверенным тоном человека, собравшегося на прогулку.

Крыша была покрыта тонкой наледью, и рыцарь с большим трудом смог на нее перейти с веток, едва выдержавших его вес. Норемдан быстро подошел к тому месту крыши, под которым были слышны всхлипывания несчастной девушки, и стал привязывать свои ремни к печной трубе. Вязка получилась не слишком длинной, но можно было всё же попытаться. Ива перекрестился. Он жалел, что должен умереть не на поле боя, а просто разбившись, падая с высоты. Одной рукой он взялся за петлю. Вязка держала, и труба уже не казалась такой ветхой. Он уцепился за пояс. Уздечка, надетая на трубу, натянулась, ременные узлы заскрипели. («Только бы выдержала двоих»). Слегка упираясь коленями в крышу он стал свешиваться с края и протянул руку Евлампиде.

— Я боюсь поднять руку, — еле слышно промолвил она и оставалась стоять на карнизе неподвижно лицом к стене, слегка касаясь пальцами уступов кладки.

Ива стал выдвигаться дальше. «Уздечка двоих не выдержит», — подумал он. Наконец он свесился настолько, что смог достать до плеча девушки. Он плотно взял ее рукой под мышку. («Вывих обеспечен, но ничего не поделаешь»), Евлампида повисла всем весом у него на руке, потеряв сознание. Ремни сильно заскрипели, но не порвались. «Господи, прости меня, — сказал Ива про себя, — Ты всегда был прав передо мной, неправ был именно я». Потом он резко притянул к себе Евлампиду, упираясь обеими ногами в крышу. Малютка не казалась ему слишком тяжелой, но скользкая крыша не способствовала беспрепятственному подъему. Наконец, миледи лежала распростертой у печной трубы, как увядшая роза. Ива решил не приводить ее в чувство, чтобы она не мешала дальнейшему продвижению. Он закрепил бесчувственную даму на себе при помощи пояса и уздечки и осторожно пошел вдоль кровли отыскивать открытое слуховое окно. К его разочарованию они встречались редко и все были плотно закрыты. Он уже примеривался, где лучше выломать решетки, над кухней или над тюрьмой, как вдруг вспомнил про обсерваторию леди Эстель, располагавшуюся неподалеку. Ива без особого труда спустился на балюстраду, где был установлен телескоп, и заглянул в учебный класс.

Там шел урок у братьев Эреодульфов. Филенги сэра Джона сидели на стихосложении. Эстель что-то рассказывала, касаясь указкой большой карты звездного неба. Все рыцари были в сборе. К немалому смущению Норемдана на последней парте он увидел государя. Это означало только то, что после урока четвертая и пятая филенги сдают зачет. Первой рыцаря заметила леди Эстель. Она сначала застыла от изумления с указкой в руках, но потом быстро направилась к балюстраде и открыла решетку балкона.

— Боже мой, Норемдан, на кого вы похожи! — воскликнула она и плеснула в лицо Джону своими голубыми рукавами, — зачем вы привязали к себе Евлампиду? Какой позор!

В это время Эреодульфы повскакали с мест, а Эдан стремительно выбежал на балкон и принялся отвязывать бесчувственную девушку.

— Снял ее светлость с карниза ковроткальни, — отрапортовал Джон королю и хотел удалиться тем же путем, каким пришел. Он надеялся снова попасть на крышу, выломать слуховое окно кухни и избежать ненужных встреч и расспросов.

— Куда же ты, Норемдан? — окликнул его государь.

Евлампиду уже отвязали и унесли в лазарет Альбин и Метафистий, которые часто сопровождали Эстель, поскольку терапевт был в нее безумно влюблен, а невольник носил за ней карты и инструменты.

— С вашего позволения, сир, я пойду, — неуверенно сказал Джон, когда король стал сдергивать его за край туники вниз, хотя юноша всеми силами стремился опять на крышу и повис на узорном водостоке прямо над телескопом.

— Нет, дорогой, вернись. Я хотел бы выразить тебе свою благодарность за мужественный поступок. Думаю, что мой племянник тоже захочет ко мне присоединиться.

Норемдан снова спрыгнул на балюстраду. Вокруг пояса у него была завязана путанка из ремня и уздечки, губа разбита, ладони и рукава испачканы ржавчиной. Государь смотрел на него сверху вниз своими смеющимися глазами.

— Я вижу, что вы хотите заставить меня сдавать зачет по астрономии, сир, — сказал сэр Джон, робея, — но я бы хотел это отложить до другого раза.

— Прекрасная мысль! — отозвался король. — Имею в виду, конечно, твое первое соображение. По-моему, вторая филенга уже сдавала этот зачет, не так ли?

— Сдавать-то сдавала, — ответила Эстель из комнаты, — но этот ваш Норемдан не посчитал нужным вчера на него явиться.

— Что я слышу, — сказал Эдан строго, — никак не ожидал от тебя такого подвоха, Ива.

«Всё-то ты ожидал, всё знал, только привык изводить придирками», — подумал Джон про короля, но сказал:

— Виноват, государь.

— Вы не смотрите на его жалкий вид, ваше величество, — промолвила Эстель и появилась на балконе во всем блеске своих голубых одежд, пересыпанных по дигонали жемчугом. (Джон отчасти ходил на астрономию для того, чтобы посмотреть, как будет выглядеть в очередной раз Эстель). — Это закоренелый лентяй. Он всё может делать только по принуждению.

— К Дормидонту на уроки ты ходишь также, как сюда? — поинтересовался государь, и Норемдану показалось что он недоволен им взаправду.

— Нет, сир, намного чаще.

— Но всё равно пропускаешь, не так ли?

— Да, государь, иногда прогуливаю историю.

— Сегодня пойдешь на историю без всяких капризов, а сейчас зайди в класс и тяни билет, — приказал Эдан.

— Нет, сир, сегодня и завтра у Дормидонта эта тема про Катапунийские войны. Эта так скучно…

— Вы только посмотрите на него! — удивился король. — Я еще раньше советовал отцу Дормидонту порой использовать розги для твоего воспитания, но он меня убеждал, что ты уже вышел из подходящего возраста, и что после четырнадцати следует действовать увещеваниями, в чем лично я не уверен.

— Этим его не проймешь, — усмехнулась Эстель и зашла в класс.

— Ну, что, Ива Норемдан, — продолжал государь, усаживаясь в гобеленовое кресло под телескопом, — для начала, ответь что-нибудь из истории.

— Спрашиваете, государь, — ответил Джон и подумал: «Хоть бы спросил про поход Эвкамильда II в Динаду, или про Правду Илиса I. На худой конец — про деяния короля Эленгейма Кирка Буйного».

— Расскажи-ка про поход Эвкамильда II в Динаду, — сказал король, улыбаясь глазами.

Джон ответил неплохо, потому что у него была хорошая память и они проходили эту тему недавно.

— Ладно, ты всё-таки не до конца распустился — надежда есть. Сдай сегодня зачет и после истории приходи ко мне в кабинет на чашку чая. Будут Меленхейм и Евлампида, полагаю, они, захотят тебя поблагодарить.

Норемдан зашел в аудиторию, где уже многие взяли билеты с вопросами, написанные на буковых таблетках. Несколько таких дощечек лежали перед леди Эстель на столе.

— Тяните билет, — промолвила Эстель и пододвинула рыцарю фишки.

Сэр Джон взял одну дощечку и сел с ней на последнее место. Поскольку он частично посещал астрономию, вопрос не показался ему совершенно чуждым, но полного ответа он не знал. Тут он заметил милого дракончика Локи, сидевшего на коврике возле входа. «Может быть, этот крошка что-нибудь подскажет. Многолетнее пребывание с Эстель под одной крышей должно было его многому научить», — подумал он. В ответ он сразу услышал Локи: «Я действительно немного разбираюсь в астрономии, господин, но хозяйка сама намерена вам подсказать». «Ты имеешь в виду, Эстель, не взирая на свою стервозность, хочет меня выручить из этой дрянной засады?» «Именно, господин, но прошу вас по возможности держать себя в руках, поскольку миледи прекрасно слышит, о чем вы думаете и в какой форме. Она собирается беседовать через меня, поскольку прямая телепатия между людьми требует длительной подготовки, а через дракона общаться довольно легко». «Понял тебя, милый и дорогой Локи, передай моей кузине Эстель, что от ее благодушия я просто выпадаю в осадок». «Она вас слышит, и говорит, что расскажет ваш билет только один раз и ничего повторять не намерена, а потом, когда вы выйдете к доске, задаст дополнительный вопрос». «Идет, она — просто куколка, тюлъпашка, сладкая медовуля». «Я всё излагаю единожды, будьте внимательны», — сообщил Локи и стал диктовать вопрос. Леди Эстель в это время сидела с отстраненным видом, не глядя на короля, и делала вид, что смотрит в окно. Когда объяснение близилось к концу, Эдан сказал:

— Локи, милый, выйди за дверь.

Дракончик повиновался, но Джон услышал его позывные из коридора. Объяснение звучало намного тише, будто спустилось ото лба куда-то под дых, но разобрать было можно. Когда подошел его черед отвечать, он изложил ответ гочно так, как слышал его в пересказе Локи от Эстель. Казалось, кудесница была удивлена подобной точностью, но потом задала дополнительный вопрос из материала того урока, который Джону удалось посетить. Рыцарь и на этот вопрос ответил удовлетворительно.

— Ну, что вы думаете, сир, поставим ему зачет?

— Конечно, любезная Эстель, весьма изрядный ответ, — промолвил король. Поскольку Норемдан отвечал последним, Эдан сказал ему:

— Помогите убрать карты, отнесите глобус в кабинет миледи и я провожу вас к отцу Дормидонту. — С этими словами король вышел на балкон и стал смотреть как братья Освейги играют внизу в мяч вместо урока музыки.

— Вы, редкостный, конечно, лоботряс, — сказала Эстель Джону, — даже представить себе не могла, что у вас такая память. Если при этом вы каким-то чудом умудряетесь уберечься от знаний, ваши способности к лени просто поразительны. Как Дормидонт вас только терпит!

— Не ругайте меня, сестричка, — сказал Джон кротко, — может быть, я еще исправлюсь.

— Локи, разумеется, разболтал про наше родство, хотя я не собиралась посвящать вас в это.

— Почему же? Приезжайте в гости к нам в Атли-Кирк, дедушка Горан еще жив и здоров. Он, правда, живет не с нами, но в своем охотничьем замке, но я уверен, что он будет рад увидеть такую прекрасную внучку.

— Поезжайте сначала сами в гости в Атли-Кирк, а потом приглашайте других, — язвительно заметила Эстель и принялась нагружать Джона картами и неизвестными астрономическими причиндалами.

— Я никогда не забуду вашу доброту к Гаральду и ко мне, — продолжал Норемдан из-за горы свертков, — я теперь знаю, что вы строгой только кажетесь, но на самом деле…

— На самом деле, если вы опять будете регулярно прогуливать астрономию, я пожалуюсь государю. Не думайте, что я буду покрывать вас постоянно. Эдан совершенно прав в отношении методов вашего обучения: тут нужно кое-что пересмотреть.

— Как вам будет угодно, миледи. Я и так на ваш предмет хожу очень часто, по сравнению с другими. Надеюсь, что вы всё-таки смените гнев на милость.

— Не сменю, не сменю, идите уже отсюда. Лестница в кабинет справа.

Норемдан отнес всю астрономическую атрибутику на место, но вынужден был вернуться на балкон к королю.

— Сейчас пойдешь к Дормидонту на занятия и, прежде всего, извинишься перед ним.

— Да, государь.

— Я сам провожу тебя, чтобы по дороге ты не скрылся, как вода в песке.

— Я дойду до Дормидонта, не обману вас, сир.

— Еще бы ты стал обманывать своего короля. Но в целом, подобная изворотливость тебе не чужда, иначе ты бы ходил ко всем учителям в свое время, поэтому я доведу тебя до двери как человека, лишенного доверия.

— Да, сир.

— Возможно, тебе это было совершенно не понятно и невдомек, что если висит расписание, то оно для кого-то написано, и если учителя сидят среди учеников, то это не спроста?

— Нет, государь, я видел расписание и учителей, в точности знал о их существовании.

— Может быть, тогда не поддается осмыслению та идея, что лишенный образования юноша — это в зачатке — тупой и самоуверенный тиран, а презревший книгу с молодых ногтей, никогда не будет достойным отцом и воеводой.

— Но, государь, до этого еще так далеко. К тому времени и мир изменится.

— Мир изменится, но не леность, подобная непроницаемой скале и бревенчатый надолбе без дверей, даже падут царства и владыки сменяет один другого, но только лень не изменится, не пострадает — пребудет в первобытном виде, и горе тому, кем она управляет, не давая от себя отдохнуть ни на минуту.

— Да, сир.

— Где только ты набрался такой наглости и дерзновения, не поддающегося описанию, откуда берутся эта уверенность в деяниях, которые не могут найти одобрения ни у кого в этом доме и, прежде всего, у его хозяина?

— Простите меня, государь, покажите мне снисхождение и в этот раз.

— Чем поможет тебе снисхождение, и что толку в поблажках отроку, забывшего свои обязанности? Или ты думаешь, что до конца своих дней будешь плясать, скача, подобно онагру, и размахивать мечом и щитом, как лесной тур потрясает рогами? Увы, должен тебя разочаровать, Ива из Норемдана, несколько подвинуть твою убежденность, Джон сын Эгехарта, и у тура бывает старость, и горный козел бывает вынужден уступить свое место вожака другому. Слушаешь ли ты меня, юноша, или я должен повторить всё с начала?

— Нет, мой король, не надо повторений, всё понял я с первого раза: не любящий книги рискует стать тираном, и горный козел, лишенный образования, — никчемен и ни кому нелюбезен.

— Всё-то ты путаешь, и ускользаешь от прямого ответа. Что ты будешь делать, воин, когда телесная сила оскудеет в тебе, а внуки, подавая тебе кубок с кислым молоком вместо крепкой браги, спросят у тебя о славных деяниях своих предков? Ответишь, что наслышан о них, но рассказать не можешь? Или спросят: «Объясни нам, господин, что здесь толкует поэт о величии Божием?» А ты скажешь: «Имя его мне известно, но не мысли»?

— Да, сир, грустно слушать вас и еще печальнее знать о вашей немилости. Что мне ответить? Лишь то, что весь я в вашей власти, и проступок свой знаю, он всегда у меня перед глазами.

— Всё это лишь слова, не задевающие сердца, летающие как ветер над колодцем, не заходя в него.

— Пощадите, государь, ваши слова задевают меня, потому что свидетельствуют о вашем неблаговолении.

Они миновали парк, где среди слабого снежного покрова краснели ягоды на голых кустах боярышника. Потом свернули в боковую аллею и стали подниматься на резное крыльцо из дикого камня. Это был портал библиотеки и придворной школы. Когда они зашли в класс отца Дормидонта, там уже шли занятия. Количество учеников значительно возросло, кроме братьев Змиевичей, на уроке, к удивлению Джона, еще сидели внуки Медемонда и его собственный оруженосец Хвёльви, а на задней парте, кроме Дудо, — Гаральд Онесвейд. В углу с грустным видом стоял Ай-Патрик. Едва он завидел короля, как сорвался с места, подбежал к нему и стал целовать его руки. Другие ученики встали. Медемондовичи отдали государю воинскую честь своими клинками, которые, не смотря на юный возраст и вопреки уставу, они носили при себе. Было видно, что Хвёльви рад видеть короля и своего рыцаря, но не решается выразить своих чувств в присутствии сурового наставника.

— Патрик, вернитесь на свое место, — строго сказал Дормидонт.

Юноша с сожалением оставил короля и снова встал в угол.

— Вот, дорогой пресвитер, спешу водворить еще одного ученика в лоно вашего благословенного училища, — промолвил Эдан с довольным видом, а потом добавил, обращаясь к Джону, — ступай вон туда, сейчас отец Дормидонт будет наказывать тебя.

Ива прошел в тот угол, где за книжной полкой стояли розги, и стал снимать поддоспешник.

— Сэр Джон, государь, конечно же, пошутил, — сказал Дормидонт, — идите лучше в другую комнату и изложите младшим тот урок, который вы посетили последний раз.

Ива подчинился и увел младших Медемондовичей в библиотеку, но, закрывая за собой дверь, услышал, как король проговорил:

— Всё-то ему сходит с рук. Учителя только и думают, как бы покрывать лентяя. Придется, наверное, когда-нибудь взяться за него самому.

То, что внуки Медемонда были теперь определены к отцу Дормидонту, было хорошо во многих отношениях. Джон был совершенно уверен в этом, когда узнал поближе Амальдальма — их отца, который приходился родным племянником сэру Медемонду и преподавал рыцарям малой дружины верховую езду. У Амальдальма был такой отвратительный характер, что удивительным казалось даже то, что у него вообще были дети, и, что они, видимо, благодаря влияниям матери (несчастная женщина) и деда, совершенно не были похожи на него нравом.

Амальдальм с самого начала строил козни своим ученикам. Он почти ничего не объяснял, но умело ввергал всех в неслыханные злоключения. Единственное словесное объяснение, данное им за все время учебы, сделано было в первый день, поскольку он подробно рассказывал, что нужно делать, чтобы не быть убитым, когда запер младшую дружину в загоне с неезженными жеребцами, свирепыми, как он сам, и, скача на коне вокруг ограды, убеждал всех садиться на лошадей, и, перемахнув через забор, ехать за ним. Несколько человек отважились последовать его совету, в их числе динды, учившиеся в военной школе, а также Офир, Норемдан и Конрад Освейг. Другие были изрядно покалечены, но смогли выйти из загона только после продолжительных насмешек учителя. Настоящими именами для обращения к подчиненным Амальдальм никогда не пользовался. Диндских юношей коновод называл материнским именем, как это было принято у степных кланов по отношению к несовершеннолетним, хотя Митису и Дунгару уже исполнилось восемнадцать. Тумаби-Бистана он неизменно называл Эвитуни, что того очень бесило. Тот же принцип действовал в отношении Офира, чьи родители и дядя служили при дворе и были всем знакомы, поэтому, несмотря на не-диндское происхождение, племянник лорда канцлера получил прозвище Ирисани по имени графини Наманбор. У кольтан было принято называть мужчину его родовым именем, именем отца или деда, иногда по наименованию клана. Это придавало обращениям Амальдальма особую оскорбительность. Другие вскоре приобрели не всегда понятные и довольно обидные клички, единственно употребляемые на занятиях джигитовки. Например, Гаральда Онесвейда он почему-то называл «дуся», сэра Энитумбура — «телёня», Норемдана — «ерепейка» или, когда хотел быть ласковым, «репеня». Лира Освейга он именовал либо «бутузик», поскольку тот всегда возмущался его грубостью, либо — в наиболее скверном своем настроении — «мокронос». Самое неприятное состояло в том, что его отношение и издевательства не зависели ни от каких личных качеств или поведения подопечных. Он любого мог сдернуть арканом с седла и протащить за собой или придираться всё занятие ни за что, ни про что. Дунгар испытывал к Амальдальму чувство искренней вражды и постоянно вынашивал планы мести. Он в отместку за собственное унижение дважды стаскивал его с седла, на что учитель никак не отреагировал, не считая того, что его проезд за конем был наиболее красивым, можно даже сказать образцовым, и что второй раз он перерезал аркан Дунгара ножом, поскольку у него не было настроения на проволочку. После этого многие падали по случаю с коня, как он, подражая его движениям, потому что Амальдальм любые трюки и приемы не объяснял, а многократно показывал лично. Коль скоро отношения с Амальдальмом не предполагали никаких ограничений, сэр Джон стал находить в них большое удобство: он слушался, только если хотел, возражал и пререкался, демонстрировал уникальные примеры своеволия и буйства. Сдернуть его арканом с коня Амальдальму удавалось редко, потому что Норемдан пускал Динамита в галоп и успевал забиться ему под живот, раньше, чем учитель мог его заарканить.

В числе главных целей подобного степного воспитания было умение объезжать любых лошадей, ездить как с седлом, так и без него, стрелять на скаку из лука. Отдельные занятия посвящались падению с коня или спешиванию во время бешеного аллюра. Оказалось, сниматься с аркана, тоже входило в программу амальдальмового обучения, поэтому те, кто ни разу не показал хорошего проезда и не смог сойти во время проволочки, подвергались его нападениям постоянно.

Джон в целом относился к Амальдальму хорошо, поскольку для него важнее было не поведение, а истинное отношение. Динд никогда не проявлял ни к кому настоящей злобы или раздражения. Его манера была связана с общей распущенностью и удальством. В дружине отца сэра Джона было несколько ратников такого же пошиба. Двое тоже были динды из степных кланов, остальные — саары из Талениды. Общая небрежность проявлялась у Амальдальма не только в характере, но во всем убранстве его долговязой мускулистой фигуры. Черный поношенный бешмет, надетый на голое тело и распахнутый на широкой груди, откуда торчали обрывки золотых монистов и кожаная ладанка, контрастировал с драгоценным оружием. Его пунты, покрытые навозом, были зашнурованы до колен грязными обрывками тетивы. Густая шевелюра набита овсяной мякиной. Появлялся ли он когда дома, не известно, но, судя по всему, это всё же случалось, поскольку кроме четырех сыновей, которых он постоянно подкидывал сэру Медемонду, у него было еще неопределенное количество дочек от разных женщин, которые жили во дворце в особых покоях. Причем жена его — многострадальная госпожа Меритуан — всегда была образцом благородства и иконой стиля при дворе Альпи.

В благодушии Амальдальма можно было увериться на отдельных убедительных примерах. Сначала всем казалось, что его единственная цель — это досаждение и нанесение глобального вреда здоровью юношей младшей дружины. Постепенно выяснилось, что это не совсем так, и что во всех рискованных предприятиях, которые сваливались в виде неожиданности, предполагалась гораздо большая степень защищенности, чем по видимости представлялось. Во время одной неудачной попытки Джона Ариса стреножить норовистого коня, который перешел к нападению и преследованию, Амальдальм, бросившись разъяренному жеребцу под копыта, остановил его и отогнал плетью в другую сторону загона, пока Арис, распростертый на земле, приходил в себя от потрясения. Для динда в отношении лошадей, казалось, не было ничего невозможного. Он на своих длинных ногах пешком догонял коней, пущенных в галоп, вскакивал на них на ходу, мог спешиться в любой момент скачки или поднять на полном скаку с земли монету. Все это конечно немного скрашивало общее впечатление от его издевательской манеры, но не могло до конца примирить его с терзаемой им дружиной.

На фоне всего этого юные Медемондовичи выглядели, как ангелы. Внешне на отца походил только Бран, но, несмотря на шаловливость, никакого внутреннего сходства с Амальдальмом не обнаруживал. Хотя дед и называл данную группу внуков бездельниками, все мальчики были способны к обучению, внимательны и на краткое время могли быть прилежными. Джон усадил детей в библиотеке и стал рассказывать им про деяния Эленгейма Буйного, иногда сопровождая свой рассказ представлением в лицах. Когда он дошел до того места, где Эленгейм оскорбляет вестготских послов и бросает клочки их веревочный грамоты в лицо верховному жрецу, в комнату вошел Дормидонт. Он просмотрел сцену с вестготскими послами до конца, потом задал младшим несколько вопросов по уроку, преподанному Норемданом, и пригласил всех выслушать продолжение лекции о Катапунийских войнах. Джон подсел к Гаральду и спросил:

— Какими судьбами здесь? Тобой все так довольны, государь не мог тебя послать сюда.

— Я сам попросил позволения присутствовать, когда Дудо мне рассказал об этих замечательных занятиях. Ты же знаешь, что мое образование закончилось после десяти лет, когда умерли родители. Мне из-за навалившихся домашних забот и времени не оставалось на учебу. Я даже по отечественной истории забыл почти всё, что когда-то учил.

Тем временем отец Дормидонт ровно и холодно вел рассказ про бесконечные войны Кольтаны с Анитанией. Сэр Джон чувствовал, что засыпает, но старался держаться. Более всего его изумляла благодарная внимательность Гаральда, который слушал с видимым увлечением и записывал даты с краткими пояснениями в небольшой бинион.

Вдруг интонации пресвитера едва приметно поменялись, и он стал сравнивать одно из древних сражений с битвой под Нивонтом. Он приводил такие сведения, что было понятно, что он сам участвовал в этой битве в юности. Все оживились новым звучанием его рассказа. Медемондовичи стали задавать вопросы, даже сильно робевший Хвёльви спросил о чём-то. Дормидонт совершенно преобразился. Щеки его слегка порозовели, в голосе стали появляться ноты не то чтобы увлеченности, но какой-то скрытой веселости. В этом повествовании больше виден был не монах, а молодой рыцарь, хотя он нигде не упоминал о себе. Младшие, возможно, даже не понимали причины воодушевления, поскольку всё, что пресвитер рассказывал, они принимали как его личное свидетельство очевидца, даже если речь шла об античном законодательстве. Норемдан совершенно пробудился. Ему бы хотелось вызвать Дормидонта на рассказ о себе, но он не решался этого сделать.

После истории сэр Джон стал собираться на вечер к государю. Хвёльви вынес ему комплект «пять а-г», но казался слегка задумчивым.

— Что-то ты пригорюнился, дружок, не хочешь ехать домой? — спросил его Джон бодро.

— Да, домой, понятно, не хочется, — ответил грустно мальчик. — Как вы думаете, отец Дормидонт очень строгий?

— Вот, что тебя беспокоит. Нет, он не строгий, он — мужественный, бывший рыцарь, сам участвовал в том сражении, о котором рассказывал последний раз. Тебя-то почему к нему отправили?

— Государь мне приказал повторить с ним перед отъездом домой всю отечественную историю и сдать ему экзамен.

— Да уж, тебе не позавидуешь. Но ты, по-моему, — в теме, не думаю, что тебе будет так уж трудно, ты ведь все это проходил раньше.

— Проходил-то проходил, но всё равно боязно.

— Не понимаю, чего здесь можно бояться, — удивился Джон, — всё повторишь и ответишь.

— Это вы ничего не боитесь, — заметил Хвёльви, — а мне Дормидонт кажется слишком грозным.

— Ничего, привыкнешь. Тебе и заниматься с ним осталось не больше недели.

XXXVI. В покои короля рыцарь отправился с некоторой опаской. Он поднялся по парадной лестнице, где его встретил маленький паж и повел во внутренние покои дворца. Здесь Норемдан раньше никогда не бывал. Они прошли несколько прекрасно убранных залов, расположенных анфиладой, и оказались в белой ротонде, куда выходили двери королевских комнат. Паж открыл перед рыцарем одну из дверей. Здесь находился небольшой кабинет, но не тот, где Эдан обычно принимал посетителей, читал и занимался латинским языком. Джон остановился у входа и робко салютовал государю клинком. Эдан сидел за столом, на котором Эдвин оруженосец устанавливал закуску и большой саарский самовар. Норемдана очень смутило, что его побратим прислуживает. Он всматривался в лицо государя, пытаясь угадать его настроение. Эдан был таким, как всегда, и выглядел так же прекрасно, как и днем, когда бранил Джона. По виду короля довольно трудно было понять, гневен он или нет, и что от него ожидать в следующий момент. Эта двойственность происходила от необыкновенной красоты его лица и глаз, наполненных теплотой и лаской. Не верить взгляду этих глаз было невозможно. Каждый раз они меняли цвет, причем не от наружного освещения. Например, сейчас за окном смеркалось, хотя зимний полусвет еще давал ясность. Оруженосец стал зажигать свечи. Но этот сумрак не влиял на образ государя. От его лица словно струилось другое сияние, не связанное с блеском свеч или прозрачностью зимнего окна. Глаза короля казались ярко голубыми, его черные брови ресницы в сочетании со светлыми волосами и золотистыми колечками маленькой бороды давали лицу дополнительный свет. Весь его облик обладал такой притягательной силой, что Ива, если бы мог решиться, целовал бы его руки, подобно братьям Змиевичам. Но он никогда бы не мог дерзнуть на это, потому что кроме всей той необъятной красоты и нежности, которая сквозила, как дым вокруг кадильницы, вид короля одновременно выражал неприступное величие. Неприступное до трепета и страха. Когда государь выражал свое неодобрение, эта — вторая — сторона его внешности начинала преобладать. В эти моменты Ива не решался на него даже смотреть и не смел бы прикоснуться даже к краю его одежды, так, словно она была из огня.

Сейчас король сидел в глубине комнаты, и выражение милости и благоволения было в нем так выражено, что Ива более всего желал бы броситься к нему в объятья. Он чувствовал себя так, как в детстве, когда надолго разлученный с отцом, он, бывало, весь день ждал его на стене или выходил встречать в поле из похода. Когда же вдали показывались стяги, он слетал вниз или бежал через пашню. Отец тоже видел его издалека, ускорял бег коня, а потом спешивался, и Ива прижимался к нему, ища ласки. Эгехарт всегда в таких случаях выглядел несколько растерянным. Он не умел проявить нежности. Чаще всего, он слегка отстранял сына, и потом они шли домой вместе, но Ива проникал щекой к его кожаной броне, брался обеими руками за его мощную десницу и не отпускал, даже когда отец старался освободиться. Иве нравилось приводить отца в замешательство перед его баронами. Он иногда входил в его покои незваным гостем в разгар важного разговора, а еще лучше — хозяйственного или военного совещания и начинал ласкаться к отцу. Эгехарт в этих случаях редко его прогонял, но почти всегда терялся и как-то неловко замирал, пока маленький Ива забирался ему на колени, целовал его руку и терся головой о шею. «Приласкай ты, наконец, своего пацанёнка, — говорил ему по временам его бывалый и поживший на своем веку стремянной, — видишь, как он ластится к тебе». Тогда отец слегка прихватывал Иву за затылок своей большой рукой, почти таким же жестом, каким обычно ловил его, чтобы выпороть, и целовал в макушку, а потом спускал с колен и просил больше не мешать и идти к матери.

Чувство расположения к государю было так сильно, что Ива стремительно подошел к нему, но снова остановился в нерешительности. У стола было три места, одно — почти совсем рядом с королем. «Лучше останусь стоять, — подумал он, — может быть, побратиму помогу прислуживать». Эдан, однако, поманил его к себе и улыбнулся как-то так наивно и широко, что Ива тоже улыбнулся ему в ответ.

— Садись рядом со мной, бесстрашный Рыцарь Скользкой Крыши, — пригласил его государь.

Ива сел на край того места, которое находилось рядом с королем. Ему вспомнилось, как они вместе с Эданом и лордом Меленхеймом трапезничали в тесном кругу у коварной Евдалумейды. Единственно, чего ему хотелось, это чтобы всё это повторилось снова, и государь называл бы его своим оруженосцем. Он посмотрел, как побратим накрывает на стол с безмятежным видом и чувство горячей ревности снова захватило его. В этот раз он, однако, попытался с этим бороться и привел себе на ум Горана — такого благородного, такого любящего брата, отношения с которым были отравлены всегдашней ивиной завистью. Неужели даже эти священные узы братания на поле битвы, почитаемые паче кровного родства, будут колебаться от страстей, на которые не так уж трудно найти управу? Он потрогал под одеждой золотой крест, полученный им взамен своего собственного серебряного, и стал сравнивать себя с побратимом. Разумеется, он не шел ни в какое сравнение с уравновешенным и рассудительным королевским оруженосцем. Иве до него было просто, как до луны. Не далее, как сегодня, Эдан выговаривал ему за лень, за нарушение устава. Побратим не творил никогда ничего подобного, всегда был вежлив, предсказуем, благообразен в словах и поступках. «Я просто не достоин служить государю на таком близком расстоянии, — думал Ива, — может быть, издали, еще можно. Никогда Эдан не приблизит меня к себе». Потом он стал вспоминать про уроки каллиграфии и латинского языка, преподаваемые королем лично ему, и ему захотелось вернуться в прошлое. Как бы отвечая на его мысли, Эдан сказал:

— К сожалению, сейчас у меня нет возможности учить тебя письму и латыни дальше. У меня сейчас слишком много дел, я вскоре должен буду уехать к войску в Анитанию, но, надеюсь, что у нас с тобой всё впереди.

Известие об отъезде государя огорчило Иву, и ему захотелось плакать, но слезы не шли, а только жгли в глазницах сзади. Не понимая, что это слезы, он недоумевал, откуда вдруг взялась такая резкая боль в голове и глотке. Было такое чувство, что он проглотил целиком рыбу с чешуей. На губах появился железный привкус. «Что за щучья жесть!» — подумал он про себя, — и, придвинувшись ближе к королю, проговорил сквозь пересохшую гортань:

— Возьмите меня с собой. Я бы мог ходить за вашим конем.

— Нет, дорогой, останься пока здесь. И отряд Бармальдана, и младшая дружина остаются пока в Альпи. Вы выступите весной.

— Бармальдан с родичами не едет, потому что собирается жениться, но я- то не собираюсь. Я вполне мог бы отправиться с вами. Если вы не хотите доверить мне вашего коня, я мог бы убирать в вашем шатре, охотиться и готовить еду.

— Я знаю твои желания, Ива, но лучше, если ты до весны останешься здесь. После Пасхи мы сыграем две свадьбы — моего старшего племянника и тана Бармальдана, а потом в мае дружина выступит. На свадьбу я вернусь, приеду даже раньше. Тебе необходимо продолжить свое обучение, как и всем юношам, посвященным в рыцари слишком в короткие сроки. Наберись терпения и подумай лучше о том, что если бы я придерживался всех традиций, младшая дружина до сих пор оставалась бы с сэром Квартом, никто из вас не был бы посвящен, и уж, конечно же, не ходил бы со мной в осенний поход.

Ива старался взять себя в руки. Он поглубже вздохнул и решился взглянуть в лицо королю. Когда он увидел его так близко, ему стало легче. Боль в голове совсем отлегла и он подумал: «И по делом мне. Он гневается на меня, я сам виноват».

— Я не сердился на тебя сегодня утром, — ответил государь, — просто хотел указать тебе на ошибки. Не печалься так, душа моя, утешься. Поешь, и у тебя сразу поднимется настроение. — С этими словами Эдан сам разрезал красивый пирог с брусникой и положил юноше на тарелку.

Ива, тронутый такой лаской, совершенно ободрился и сказал:

— Давайте лучше подождем принца и госпожу Евлампиду и потом будем есть вместе.

— Вот и хорошо, что ты больше не плачешь, мой доблестный воин, — промолвил король и легко провел своей прекрасной рукой по волосам юноши, как бы успокаивая его. В этот момент Ива почувствовал, будто его накрыло светлое облако. Ему вдруг стало так хорошо, как никогда раньше не бывало. Всё внутри словно остановилось, и сердце наполнилось умиротворенной радостью, словно оно было кубком, наполненным до краев.

— Здесь отец Дормидонт приготовил тебе подарок, — продолжал король, — и просил меня тебе его вручить. Он, правда, предназначен для дня твоего рождения в январе, но, поскольку я уезжаю, позволь мне сделать это сейчас. Видукинд, принеси, пожалуйста, книгу, лежащую у меня на столе, — обратился государь к маленькому пажу, чье сходство с покойным Эйриком Эреодульфом было так сильно, что не оставалось сомнения в его принадлежности клану Мидвин.

Мальчик подал Эдану небольшую книжку. Ива сразу узнал ее — это было «Слово архиепископа Дрого к юношам Галлии», рукопись с захватывающими дух иллюстрациями.

— Неужели это мне? — воскликнул Ива, еще не веря своему счастью. Все представления о возможной красоте в изображении воплощались для него этой книгой. Он сразу открыл рукопись на первой странице, и его восхищенному взору предстал вихрь разноцветных линий, сплетения из нарядных шнурочков и птичек. Подобных изображений было много, и одно лучше другого. Пока Ива рассматривал книгу, у входа показались принц со своей суженой. Ива встал, чтобы поприветствовать своего командира по правилам этикета, но Меленхейм буквально кинулся к нему, заключил в свои объятия и, целуя в плечо, промолвил трепещущим голосом:

— Сэр Джон, я никогда не смогу достойно отплатить вам за ваш подвиг, только если мне самому когда-нибудь представиться возможность пожертвовать жизнью ради вас или ваших близких. Но примите сейчас хотя бы мою глубочайшую благодарность, к которой леди Евлампида — моя нареченная невеста — жаждет присоединиться.

Миледи тоже казалась очень взволнованной. Она приблизилась к Иве и застыла перед ним в низком реверансе, склонившись едва ли не до земли. Рыцарь испытывал огромную неловкость от всех подобных знаков внимания. Он сам поклонился прекрасной Евлампиде и, почтительно поцеловав ее руку, провел к ее месту у стола.

— Она хочет рассказать вам, государь, как всё было, — сказал Меленхейм, усаживаясь. — Это просто поразительно. Я готов выслушать этот рассказ еще сотни раз. Но, моя благородная госпожа, пообещайте сейчас при дядюшке, что вы больше не будете пускаться в такие рискованные мероприятия.

— Любезный мой господин и покровитель, я сделала это не нарочно: я просто перепутала двор. Здесь где-то в замке был еще один похожий дворик с таким же поребриком, но находящимся совсем недалеко над землей. Я не сообразила, что выхожу на такую высоту, а, когда поняла, было уже поздно. Я, безусловно, даю вам слово, что не стану никогда рисковать, если этого не получится само собой.

Евлампида была прелестна в своей наивности и желании смягчить лорда Меленхейма, который взирал на миледи со значительной долей суровости. Она взяла его руку своими пухлыми ручками и умоляюще посмотрела на него, как бы ища снисхождения. Принц совершенно растаял, выражение его лица сразу сделалось другим.

— Стыдитесь, Меленхейм, — смеясь, воскликнул король, — приберегите лучше ваши грозные взгляды для сорванцов из дружины.

— Я заслужила это, сир, — нежно откликнулась Евлампида, — я чувствую, что заработала своей рассеянностью сто приседаний и должна была бы, если б могла, еще столько же раз отжаться, вися на палке, подобно сэру Джону.

— Вы смущаете меня, дорогая, — сказал Меленхейм, — и ставите в неловкое положение перед государем и его рыцарем. Расскажите лучше вашу историю.

Тут начался рассказ, в котором дышали бурные вихри и в воздухе носились ужасные предзнаменования и предчувствия. Легкое увлечение цветком приводило к трагедии, из которой не предвиделось выхода. Тонкая полоса карниза была единственным пристанищем измученной искательницы природных красот. Зловещее карканье ворона, словно радующегося грядущей катастрофе, заполняло всю пустынную окрестность. Мрачный двор, больше напоминающий саркофаг, раскинул свое жерло внизу, в то время как старая сосна предостерегающе поскрипывала, в такт карканья ворона. И вдруг, подобно лучу солнца, на крыше, откуда ни возьмись, возникает доблестный рыцарь, до этого безмятежно лежавший в лопухах и словно дожидавшийся повода совершить геройский поступок. Он простирает мощную десницу и с несгибаемой энергией исторгает трепещущую и несколько тучную жертву из объятий смерти. Как ему это удалось, один Бог ведает! Как только не соскользнул он с коварной крыши вниз, как не подогнулся под тяжестью увесистой ноши!

Слушая это красочное повествование, Ива буквально умирал от смеха, но удерживался, поскольку принц и государь сохраняли полную серьезность. Он много раз думал об этом событии и пришел к выводу, что мог легко сорваться с Евлампидой вниз. Это было настолько вероятно, что он вполне мог считать себя опасным провокатором, а не спасителем. Единственное оправдание, которое он находил для себя, состояло в необходимости действовать как можно быстрее, поскольку миледи не могла бы стоять на карнизе долго. Это стало особенно очевидно, когда она потеряла сознание при первой же возможности.

Во время трапезы государь сам угощал Иву, отрезал ему лучшие части окорока и пододвигал другие прекрасные блюда. Несмотря на то, что все вечернее мероприятие шло под названием «приглашение на чай», видимо, из-за присутствия за столом Норемдана здесь появились такие утяжеляющие элементы как кабаний окорок и кулебяка с пшеном и жареным салом. Рыцарь ел всё, что ему предлагал король, с большим удовольствием. Другие участники пира ограничивались маленькими творожными ватрушками и сушеными фруктами. Эдвин-оруженосец невозмутимо прислуживал за трапезой. Государь даже не предложил ему сесть. «Он потому и удостоился такой чести, — размышлял про себя Ива, — что даже бровью не ведет — прислуживает и государю, и мне, будто бы во всю жизнь ничего другого не знал». Действительно, ни в выражении лица, ни в движениях побратима не было ни скованности, ни неловкости, когда он подавал воду для рук и полотенце, менял посуду и наливал Иве вино, словно он не был его всегдашним партнером по игре в мяч, не бегал с ним каждый день вокруг крепости наперегонки и, наконец, не был правнуком Торина Старого — Великого эрла земли сильфов. На лице его разливалась благодушная безмятежность. Единственным его недостатком была убогая одежда, очень безобразившая его. Ива знал, что смиренный оруженосец постоянно получал нарекания государя по поводу своего внешнего вида. На нем неизменно была мешковатая светло-бурая сильфийская туника, доходившая едва ли не до колен. Она сидела на нем, как мешок, и скрывала всю красоту его фигуры, что казалось особенным кощунством, поскольку Эдвин был сложен, как Адонис. Светлые волосы были перехвачены на лбу кожаным шнурком. Когда упреки короля делались нестерпимыми, Эдвин надевал поверх своей болотной хламиды бриллиантовый пояс. На этом его усовершенствования обычно заканчивались. Государь, выбившись из сил, иногда говорил: «Не может быть ничего полностью идеального. И на солнце есть пятна».

Вечером, вернувшись в свои покои, сэр Джон застал Хвёльви за сборами. Прапрадед вызывал его домой раньше, чем предполагалось, и вся комната была наполнена слугами эрла. Норемдан, не ожидавший встретить дома такое сонмище, остановился в дверях. Из толпы к нему выступил высокий широкоплечий рыцарь с неподвижным лицом. Это был старший брат Эдвина- оруженосца — Турбан — дядя Хвёльви. Он величественным движением головы откинул со лба свело-русые волосы и произнес, едва шевеля губами:

— Рад видеть доблестного Норемдана сына Эгехарта. — С этими словами он прижал руку к остальному зерцалу своих доспехов, в котором отразились розовым отблеском аметисты комплекта номер «пять а-г» сэра Джона.

Хвёльви с анемичным видом сидел на дорожном сундуке и дожидался, пока пожилой раб переобует его в сильфийские сапоги для верховой езды.

— Я покидаю вас прямо сейчас, добрейший сэр Джон, — промолвил он со слезами в голосе.

Только сейчас Норемдан понял, как сильно он успел привязаться за этот год к своему оруженосцу.

— Надеюсь, ты вскоре вернешься назад, — сказал он весело. — Буду с нетерпением ждать тебя.

Другой раб с золотой сережкой в ухе стал надевать на юношу серую шерстяную тунику и застегивать широкий ремень из буйволовой кожи. Хвёльви покорно стоял с поднятыми руками и смотрел на своего рыцаря прощальным взглядом. Джон не хотел обнаружить своих чувств перед посторонними. Он присел на краешек другого дорожного ларца.

— Сэр Джон, скребницу и щетки я положил на левую полку. Справа теперь хранится упряжь.

— Да, милый.

— Не забывайте на ночь закрывать окно в оружейной, а то комнаты успевают выстудится настолько, что немудрено будет подхватить насморк.

— Хорошо, дорогой Хвёльви, я учту это.

— И еще, каталог платяного шкафа и расписание церковных служб я оставил на вашем столе, а рукавица для чистки меча заложена за каминной полкой там же, где стоят мази от порезов. Прошу вас, не пренебрегайте ими понапрасну. Я сказал служителю господина Тесло, чтобы он следил за вами. Он будет приходить вечером раскладывать вещи по местам и обрабатывать ваши царапины бальзамом.

— Ты очень предупредителен. Надеюсь, что и ты не забудешь моих заветов. Если прадедушка захочет посмотреть, как ты владеешь оружием, не начинай сразу с двуручника: пока ты не разгорелся, ты не сможешь ровно вести клинок. Не забывай, что когда ты внешне спокоен, движешься ровно и не заваливаешь меч вниз, это всегда производит хорошее впечатление.

— Да, сэр.

— Лучше всего начать с гладиуса. Пользуйся тем щитом, который я тебе дал. Ты уже привык к нему. Кстати, ты не забыл его прихватить?

— Конечно, нет. Клидан приторочит к луке седла и щит, и меч сэра Медемонда. (Брат не разрешит мне носить гладий на поясе).

— Двуручник тоже возьми.

— Но он же из арсенала школы?

— Нет, сэр Кварт уверил меня, что я могу считать его своим. Этот клинок тебе по руке. Он не очень велик, но всё-таки уже не детское оружие.

— Клидан, — обратился юноша к пожилому невольнику, — возьми еще из оружейной двуручный меч в синих ножнах.

— Слушаюсь, господин, — ответил раб и стал выносить сундук с книгами и меч из комнаты. Слуга с сережкой взял ларец с одеждой.

— Все сборы закончены, время прощаться, — сказал Хвёльви своему рыцарю с улыбкой, стараясь быть мужественным.

— Простимся внизу, я провожу тебя. Хотел еще тебе напомнить, когда ты выйдешь на поединок и прапрадедушка будет смотреть, ты сначала отдаешь честь ему, потом отцу и только потом — тому ратнику, который будет тебя испытывать.

— Я помню, сэр.

— С самого начала больше атакуй щитом, а правую руку прибереги для следующего поединка с двуручником, поскольку если ты по обыкновению начнешь суетиться и расходовать силы, тебя не хватит не то что на двуручник, где все зависит от силы и разогрева правой, но даже с гладиусом не сможешь выступить удовлетворительно.

— Я всё понял, вы это говорили вчера.

— И потом учти, пожалуйста, что если ты устал не ко времени, это никого не интересует. Веди поединок до тех пор, пока не остановится твой противник, или мать не попросит закончить.

— Хорошо, я постараюсь.

Хвёльви стал садиться в седло. До этого он никогда раньше не ездил на большом коне — у него была маленькая кольтанская лошадка, напоминающая пони. Но дядя подвел ему крупного гнедого жеребца, и Хвёльви, не подавая виду, что для него это — обворожительно приятная новость, по-хозяйски вскочил в седло с узнаваемой ухваткой сэра Джона, не дожидаясь, пока отрок придержит стремя. Норемдан помахал своему оруженосцу рукой на прощанье, и кавалькада двинулась из двора Единорога к подъемному мосту.

— Что вы собрались ехать на ночь глядя? — спросил сэр Джон у молодого отрока, замыкавшего шествие.

— Эрл Торин приказал возвращаться быстрее. Мы переночуем в замке Метон у Алкуина — кельтского рыцаря. Он состоит в родстве с сэром Всдлимондом через его супругу — мать господина Хвёльви — и раньше приглашал нас останавливаться у него.

Норемдан вышел на мост и проследил, как всадники удалялись, а у северной башни свернули на лесную дорогу, ведущую к Итне. Хвёльви ни разу не оглянулся.

XXXVII. После отъезда Хвёльви и государя во внутреннем мире сэра Джона стало зарождаться непонятное беспокойство. Нельзя сказать, чтобы у него было плохое настроение. Он также ходил на учения и старался не пропускать уроки отца Дормидонта. Лорд Меленхейм после подвига Норемдана на крыше, перестал назначать ему взыскания, вопреки очевидности. Джон был чрезвычайно смущен этим обстоятельством и, чтобы не подводить принца в глазах подчиненных, совершенно оставил свои обычные шалости и сделался вдруг послушным и внимательным: он не хотел, чтобы Меленхейм изменял своему рационализму и совершал поступки, противные столь милой ему логике. Когда сэр Кварт однажды зашел в атриум на учения, он обратил внимание на непривычное поведение Джона и сказал:

— Что вы делали с Норемданом, что он сделался таким шелковым, ваше высочество?

— Да, вероятно, какие-то методы для этого существуют, — уклончиво ответил принц.

Постепенно у сэра Джона действительно пропала всякая охота к озорству. Даже Амальдальм теперь называл его всегда только ласковым прозвищем «репеня», поскольку юноша не возражал даже на самые дикие повеления и выполнял их, не ведя бровью. Он перестал грубить и прятаться от Амальдальма вместе с конем в канаве, больше не злил его впечатлительную кобылу, которая от выходок сэра Джона несла так, что свирепый учитель улетал на достаточное расстояние для того, чтобы дружина могла хорошо отдохнуть от его присутствия.

Занятия по истории и литературе Норемдан посещал неукоснительно. Он всегда помнил, что рассказывалось, и мог повторить всё с любого места в любом объеме, чем вызывал неизменное восхищение братьев Змиевичей, но не преподавателя. Джон и сам в тайне понимал, что по внутренней сути является худшим из учеников. Действительно, его полное безразличие к предмету было написано у него на лице. Весь вид его словно говорил: «Я могу запомнить всё, что угодно, но останусь таким же невежественным, каким пришел сюда». Дормидонт чувствовал это и стал требовать, чтобы Норемдан держал в памяти не ближайшие уроки, а весь материал. Джон мысленно посетовал на это, но заставил себя взять у Гаральда конспект, составил некое подобие запоминательного алгоритма и потом мог по-прежнему без запинки отвечать (теперь уже разные периоды истории) на одной басовой ноте без интонации, глядя неморгающими глазами на Дормидонта. Пресвитеру приходилось этим довольствоваться, поскольку весь вид рыцаря ясно выражал идею о том, что он не может измениться, как не может измениться снег за окном или река, впадающая в море.

В свободное время сэр Джон садился в своей комнате у окна и подолгу рассматривал прекрасную книгу, подаренную отцом Дормидонтом. Потом он решил хоть чем-то скрасить его преподавательские страдания и восстановил по памяти изображение голубого шатра, нарисованного в походе, с учетом всех рекомендаций своего терпеливого воспитателя. Он представил шатер как бы вдалеке — словно он не раскинут для путника, но находится где-то в вышине — далекий и недоступный. Он должен был манить из глубины плавной арки, как маленькая голубая рыбка, неуловимая тень веселого воспоминания. Павлиньи перышки продолжали блистать на нем, но теперь они больше походили на виноградные лозы, запутавшиеся в Млечном пути. Поле вокруг было обработано чуждым нежному шатру образом: там появился жесткий рапорт воинского орнамента со свастиками и соколиными головками, потом розетки в виде диндских круглых щитов и побеги молодого терновника и жимолости, унизанные весенними почками и острыми едва раскрывшимися листиками. Надпись тоже изменилась. Он подписал внизу каменным унциалом Лагдагиром строки Ведлимонда поэта:

«Тихо поднялась луна

Над жимолостью в цвету —

Нежности у нее поучусь».

В этом виде он представил свою работу отцу Дормидонту, который с интересом и вниманием рассмотрел новое произведение и с благодарностью вшил пергаментный лист в конец знаменитой рукописи демократического романа об Александре рыцаре Македонском.

Непонятное беспокойство, однако, нарастало. Оно не проходило даже после праздников и пирушек. Весело и беззаботно прошло Рождество с большим отпуском для дружины, с песнями и плясками на ристалище сэра Кварта и с потешными огнями на реке. В день рождения сэра Джона в январе собралась вся дружина и еще ратники и рыцари Бармальдана. Отдельный стол поставили во дворе для сильфийские стрелков. Эдилд Волкодав подготовил большую речь, а Тесло пел и играл на протяжении всего пира. Такие шумные именинные застолья были приняты в Альпи. Например, на именины лорда Офира в ноябре в день архангела Михаила были приглашены даже Амальдальм Гирдан-Аледи с его кобылой и ратники гарнизона, дружившие с лордом канцлером. Леди Ирис — матушка Офира, правда, отказалась присутствовать, когда узнала, про Амальдальма и солдат стражи, но для нее было устроено новое застолье — уже в канцлерских покоях лорда Глея — дядюшки молодого витязя.

Свой день рождения Джон запомнил надолго. С самого утра начались прекрасные сюрпризы. Для начала на рассвете к нему явился паж Видукинд из верхних покоев короля, вручил его письменное поздравление и объявил, что подарок находится внизу. Когда Норемдан спустился во двор, он увидел восхитительного маленького белого жеребчика. Государь писал в своем письме, исполненном потрясающим по красоте Перлингиром: «Дорогой Ива, поздравляю тебя с днем твоего рождения. Давно хотел подарить тебе маленького жеребенка, чтобы ты воспитал его по своему вкусу. Он, когда вырастет, будет отменным скакуном, поскольку является благородным потомком моего Паладина — слишком хорошо известного тебе коня, чтобы я мог долго о нем распространяться. Пусть с тобой пребудут всегда молитвы твоих родителей. Надеюсь, что ты помнишь последнее напутствие твоей матушки, которая просила, чтобы ты внимательно относился к службе и не пил много вина. Слушайся во всем пресвитера Дормидонта, который к тебе очень хорошо относится. С надеждой на скорую встречу, король Эдан». Это послание Ива перечитывал много раз и рассматривал качество каллиграфии в лупу, взятую у терапевта Метафистия. Вскоре гонец принес еще одно письмо от конунга Галахарда — это было сбивчивое послание, написанное по-кольтански с большим количеством грамматических ошибок. От брата не было известий, но Ива решил, что это вызвано трудностью военной заграничной экспедиции, в которой люди Эгехарта должны были участвовать наравне с ополчением саарского конунга.

Пиршество в честь дня рождения Норемдана было настолько отменным, что трудно было пожелать чего-то большего. Когда все были уже навеселе, в гридницу вошел Эремхейд Черный со своими баронами — наиболее буйными по своему поведению и нраву. Сначала это несколько смутило юношей, но когда вслед за ним появились цыгане из саарской Талениды, и граф пустился в пляс со своими рыцарями под их пение, молодая дружина сразу вышла из оцепенения, и гулянка возобновилась с новой силой. Под утро пьяного сэра Джона отнесли в его покои Тор и Дисло. Поскольку учений на следующий день не предполагалось — шли рождественские Святки — празднование было продолжено.

С утра Тесло и старшие братья Эреодульфы явились с предложением идти колядовать. Освальд как ведущий сорви-голова был наряжен царем Иродом, Тор и Дисло имели при себе мочальные бороды и одну слюдяную звезду с фонариком на всех. Они утверждали, будто им не хватает третьего царя, из чего протрезвевший Джон сделал вывод, что братья изображали Волхвов. Норемдан принес из денника овсяных колосьев и тоже сплел себе бороду и святочные волосы домиком. Короны сделать было не из чего, поэтому сверху мочалы пришлось надеть шишаки с изображением зубчиков царской диадемы, наведенных сажей. Тесло представлял бабку-повитуху в юбке из роскошной попоны и в чалме. Решили сначала идти к леди Эстель, а потом посетить графиню Ирис Наманбор с ее многочисленными дамами и прекрасную Меритуан Гирдан-Аледи. По дороге к шествию присоединился Гаральд в костюме святочного Медведя, увитый с ног до головы старой гороховой ботвой, и лорд Офир под видом Смерти, завернутый в белый саван с изображением черепа на спине.

Сначала колядовщики постучались у окна лечебницы. После исполнения рождественских гимнов. Леди Эстель вынесла им блюдо с марципановыми грибочками и посоветовала пройтись с песнями возле покоев Бармальдана. Певцы, без мысли пренебречь мудрым советом, устремились, прежде всего, к светелке леди Ирис — матушки лорда Офира, ожидая богатых подношений. Миледи показалась на балконе в окружении своих дам и пригласила юношей войти в трапезную. Увидев, однако, окутанного саваном Офира, она всплеснула руками и в ужасе промолвила:

— Душа моя, что ты себе позволяешь?

На что сын невозмутимо ответил:

— Я — Смерть монархиня, всему свету управа,

Всех кошу серпом своим слева направо.

Никто не может противиться моей власти:

Всех приберу десницею в одночасье.

Александр Македонский хоть хвалился безбожно —

Лежит под землею, словно клинок во ножнах.

Соломон Премудрый хоть был мудр и славен,

Тягаться со мною не мог и оделся в саван.

Младости розы все мне подвластны,

Особо жажду забрать владык безобразных.

Вот ты видишь, миледи, злого Ирода со мною —

Его на глазах твоих сравняю с землею.

С этими словами Офир накинулся на Освальда Эреодульфа, который тут же растянулся под ногами у леди Ирис, хватаясь за ноги ее придворных дам. Ирода реанимировать долгое время не удавалось, поэтому Волхвы взяли его с собой за стол в виде как бы малоподвижного трупа, которому, однако, приходилось выдавать большие порции жареной оленины и пересылать под стол кубки с брагой. Неся Ирода на плечах, Волхвы, Медведь и Смерть двинулись дальше.

Вопреки чаяньям, когда колядовщики прибыли к окнам госпожи Меритуан, выяснилось, что Амальдальм дома. Когда он появился на площадке боковой башни, Ирод воскрес и спрятался за спину горохового Медведя. Не успели колядовщики спастись бегством, как Гирдан-Аледи слез ел им навстречу с лестницы и стал зазывать в гости. Его облик от домашнего пребывания изменился незначительно. На нем был все тот же черный ремковатый бешмет, распахнутый на груди, несмотря на мороз. Из-под него, кроме куска грязных золотых монист, поблескивал в виде нового святочного дополнения большой алмазный крест на длинной цепи. В вороной гриве Амальдальма не проглядывало больше мякины, но волосы были чисто вымыты и распространяли вокруг запах лаванды и полыни. Госпожа Меритуан показалась на балконе в окружении малолетних дочерей, как полная луна среди звездного небосклона, и заговорив мелодичным голосом, подобным журчанию ручейка, присоединилась к настоятельным приглашениям мужа. Пример смелости подали Волхвы, и гостям вскоре вынесли бараньи ребра, приготовленные так прекрасно с какими- то пахучими травами, что отказаться от них было просто невозможно. Затем последовала виноградно-сливовая пастила и тонкие пласты подкопченного сала, которое было белым, как снег, и душистым, как грядка с молодой черемшой. После трапезы Амальдальм надел козлиную голову и примкнул к колядовщикам. Следующим по очереди был сэр Медемонд. Его внучата сначала хотели присоединиться, но, завидев среди певцов отца, передумали. Не захотел отступиться только Бран. Он нарядился в старый мучной мешок и, вымазав лицо сажей, вступил в шествие, хотя и старался держаться подальше от Амальдальма, чтобы не подворачиваться под его плетку, которую тот всегда носил за поясом и имел обыкновение драться ею, когда у него было хорошее настроение.

Кандидатура лорда Меленхейма после краткого совещания была отвергнута и колядовщики устремились к мраморным лоджиям, ведущим в палаты Галахарда, где временно жил Бармальдан. Тан выслушал все гимны очень благосклонно и, подарив певцам ведро с сикером, удалился.

К середине дня толпа колядовщиков увеличилась вдвое. Среди юношей, между прочим, были два племянника сэра Джона, с которыми ему в детстве отец не разрешал общаться. Это были Болдуин и Кавур — сыновья старшей дочери дядюшки Дайна от брака с беспутным саарском бароном Перидагорном. Хотя Болдуину было только четырнадцать, а Кавуру — пятнадцать, они были физически развиты не по годам, что было характерно для всех мужчин из клана Кирк, и оба отличались бешеным нравом. Они прибыли на сборы осенью, когда часть младшей дружины выступила в поход, и несколько обтесались под началом сэра Кварта. Сейчас они тоже вышли колядовать, страшно рады были видеть ряженого Джона и присоединили к пению пронзительные звуки саарской свирели и маленького барабана.

Вскоре после столь удачно проведенного колядования братья Освейги и сыновья Перидагорна стали частенько появляться в комнатах Норемдана с выпивкой. Он был сердечно рад этому и до Богоявления принимал гостей чуть ли не каждый день. Его немного огорчало, что Гаральд после своего исцеления наотрез отказывался участвовать в пьянках. Раньше он очень любил выпить и даже задавал тон подобных мероприятий. Но после выздоровления в этом отношении его точно подменили. Даже по праздникам он пил только воду с гранатовым соком или чай. На насмешки дружины он неизменно отвечал, что поскольку государь лично вырастил ему другой желудок, этот новый орган теперь имеет другие вкусы. Его оставили в покое, потому что за свою удаль и силу он пользовался большим уважением. Джону он объяснял это иначе. Однажды Норемдан пожаловался, что несмотря на благополучие, ему чего-то не достает.

— Прекрасно тебя понимаю, — сказал Гаральд, — тебе не достает государя, как и мне. Но я научился с этим справляться.

Джон никогда не замечал, чтобы его друг настойчиво искал встреч с королем, когда Эдан был в замке. Он очень радовался, если видел его за трапезой, и, казалось, не желал большего. Всё это не вязалось с общим убеждением о том, что человек, возвращенный государем с порога гибели, привязывается к нему не на жизнь, а на смерть. Однако, эта привязанность существовала, и стала не столько определять стремление Гаральда видеть короля, сколько меняла его жизнь. Он сказал Норемдану:

— Когда я поступаю плохо, я знаю, что Эдан не одобрил бы моего поведения, и очень страдаю от этого. Ты даже представить себе не можешь ту внутреннюю боль, которую я испытываю тогда. Но если я делаю всё, как и он бы сделал, я наоборот, чувствую себя прекрасно, словно я видел государя и он говорил со мной. Ты, наверное, заметил, что Эдан мало употребляет вина и никогда не бывает хмельным, даже чуть-чуть. Я теперь не могу бражничать с тобой, как раньше, тебе придется меня извинить.

Джон выслушал это объяснение с сердечным трепетом. Он сам не испытывал ничего подобного, но почему-то очень хорошо, даже слишком хорошо понимал, о чём идет речь. Он не мог бы быть таким утонченным, как Гаральд, ему просто очень хотелось увидеть Эдана и поговорить с ним, и вскоре это желание превратилось в неудовлетворенную страсть. Он не во всех случаях понимал, что его изводит нечто одно, но думал, что беспокойство происходит от разных причин.

После весело проведенных Святок наступил праздник Богоявления. На Итне была устроена крестообразная прорубь — Иордань, в которой многие рыцари купались. Сэр Медемонд при первой возможности столкнул туда своего племянника Амальдальма и не давал ему вылезти назад, несмотря на то, что обледенелый бешмет несчастного, прилип к худому телу, а кудри наполнились сосульками. Амальдальм дрожал, как лист, и повторял:

— Дядюшка, полностью задубел, позволь повернуть на выход.

На что Медемонд ему отвечал:

— Посидишь еще немного, может, дурь из башки повылетит.

Наконец, за отца вступился юный Бран. Он подошел к краю проруби и, для устойчивости припав на колени, протянул ему руку.

— Батенька, держитесь за меня, — сказал он, с упреком поглядев на деда, — и с трудом выводок окоченевшего Амальдальма на лед.

Сэр Джон купался в Иордани несколько раз: сразу, как отец Дормидонт отслужил молебен после праздничной литургии и еще потом на спор с Дисло, кто дольше просидит в воде. Он, конечно, проиграл, потому что, если не воодушевлялся какой-нибудь страстью, был чувствителен к холоду.

После Богоявления учения возобновились. В них с приближением весеннего похода тоже стали происходить некоторые сдвиги. Например, князь Телеми после нескольких месяцев мирного сосуществования перешел к показу смертельных приемов тарташа. Они были так ужасны, что впечатлительного лорда Офира пришлось вынести с тренировки. Самый предательский момент заключался в том, что наиболее чудовищные из них начинались с захвата за волосы со стороны лба, к которому все давно привыкли как к некому приветственному знаку князя.

После занятий Норемдан обычно шел играть со своим жеребенком, чтобы как-то рассеяться. Он дал ему краткое имя Пар, или Парус, поскольку тот был белым, как облачко, но называл по-разному — иногда Снежуля, иногда Парусеня, в зависимости от настроения. В целом, Иве нравилось по временам оставаться одному, а в дни безвременья, которые наступили для него весной, он однозначно предпочитал конские общество человеческому. По вечерам он стал напиваться, причем занимался этим в одиночку, поскольку не хотел показывать даже своим отчаянным родичам Болдуину и Кавуру, какое количество черного пива ему нужно выпить, чтобы дойти до полной кондиции. Его требовалось действительно много. Он и раньше был довольно крепок на голову, а после длительного перерыва, который попал как раз на год его возмужания и благотворно отразился на его здоровье, возвращение к старым привычкам требовало усугубления всех параметров выпивки. Пиво ему доставал невольник Тесло — рыжеволосый Дрого. Он приходил на закате убирать в комнате и выполнял всё, что ему приказывали, никак не оценивая полученных указаний. Он вообще отличался бесстрастием и исполнительностью.

Поздно вечером в сумерках совершенно пьяный Ива спускался в денник и сначала ласкал и охаживал Динамита, а потом выводил маленького Парусеню на прогулку, предварительно причесав ему гриву и хвостик новым костяным гребешком. Он сначала сам бегал с ним по тонкому насту ристалища, держась рукой за холку, а потом сваливался от хмеля где-нибудь по дороге, но продолжал подгонять жеребенка возгласами. Парус с самого начала слушался его голоса и соглашался бегать кругами вокруг ристалища без корда. Иногда пьяный рыцарь сам подзывал его к себе, а иногда жеребенок, наскучив пробегом, находил своего хозяина, лежащего под заснеженным кустом, и тыкался ему мягкой мордой в лицо, слегка поводя ноздрями. Норемдан поднимался, тяжело опираясь на своего воспитанника, и, либо понуждал Парусеню еще прыгать через деревянный поребрик ристалища, показывая ему в этом пример, либо вел его назад в теплый денник. Поскольку прыжки через загородку всегда заканчивались для Ивы повреждениями — он либо разбивал себе нос, либо после прыжка оставался валяться неподвижно довольно длительное время — Пар не любил его ночных кувырков на ристалище и зачастую сам старался отвести его домой, слегка захватив зубами за плечо.

Однажды, когда они вернулись в денник, и пьяный Ива стал обтирать своего любимца теплой водой, предварительно закрыв плотно дверь и положив дров в водяную печь, которой отапливались конюшни, Парус не выдержал и сказал, обращаясь к рыцарю по-кольтански:

— Добрый хозяин, меня всегда удивляет твой вечерний запах. Не мог бы ты мне дать попробовать то, что употребляешь на ночь сам.

Человеческая речь коня бражника не удивила: он решил про себя, что он перепился настолько, что ему чудятся голоса. Но он всё-таки ответил, радуясь появлению приятного собеседника:

— Мой рацион малышу не подходит. При случае дам тебе попробовать нечто похожее, а сейчас лучше отдыхай и подумай о том, как будет хорошо завтра, когда взойдет солнышко, и к полудню я поводу тебя на реку смотреть ледоход.

— Да, это будет прекрасно, — ответил жеребенок. — Мне очень нравятся разные запахи. Прежде всего, овса и клеверного сена, потом еще дегтя от твоих волос и духов соседнего рыцаря, который держит своего коня рядом. Море тоже хорошо пахнет.

— А на каком основании ты разговариваешь, Парусеня? Кони обычно очень молчаливы, их трудно вовлечь в беседу.

— В первенстве коня при открытии беседы, безусловно, есть нарушение лошадиного этикета замка Альпи. Меня извиняет лишь то, что другие кони потому не нарушают наших правил, поскольку не могут хорошо говорить или — если быть более точным — не говорят совсем. Но я — потомок говорящих коней, издавна возраставших в доме вещих конунгов, и мне иногда хочется нарушить этикет. Тем более, ты так ласков со мной, и мне хочется тебя отблагодарить, в том числе, и словесно, а ты сам никогда не заговариваешь первым.

— Ты хочешь сказать, твой почтеннейший родитель — конь государя Паладин — тоже может разговаривать? Он никогда этого не делал, когда я прошлой весной ходил за ним.

— Он — бывалый конь и слишком хорошо воспитан, чтобы беседовать с кем-нибудь, кроме своего хозяина — несравненного Эдана Садовника. Но он просил меня передать, что дни, проведенные с тобой, остались одной из самых приятных страниц его жизни.

— Паладин мне напоминал об Эдане, поэтому я любил за ним ухаживать. Ты же — подарок короля, и я не могу не думать о нем, когда чищу тебя или подсыпаю овса в твою кормушку. Кстати, она не так удобна — расположена слишком высоко для такого маленького жеребенка.

— Ничего страшного, кони растут быстро. Ты не успеешь оглянуться, как я буду похож на Паладина. Принеси мне своего вечернего кушанья, а то я не смогу заснуть.

— Это не кушанье, а скорее питье. Если тебе так хочется, могу тебе принести нечто похожее.

Норемдан поднялся в комнаты, взял свежую пшеничную лепешку и немного полил ее лучшим виноградным вином, которым в свое время его угостил Эремхейд, замечательно разбирающийся в напитках. Это было довольно старое розовое вино, немного терпкое с легким миндальным ароматом.

— Ничего более вкусного я никогда не пробовал, — сказал Парус, отведав, пшеничной лепешки с вином, — не мог бы ты хотя бы по праздникам угощать меня подобным лакомством. Запах от него гораздо лучше, чем тот, который ты употребляешь сам, хотя сходство заметно.

— Я рад, что тебе нравится, — отозвался пьяный рыцарь и ушел спать на сеновал. Он всегда так делал после гулянки, поскольку в сарае было прохладно и из-за этого трудно было проспать обычный подъем. Сэр Джон просыпался, как обычно, со вторыми петухами почти совсем трезвый. Он не опохмелялся, чтобы не усиливать этими хмельного запаха, но с утра делал все возможное, чтобы завуалировать последствия вечернего беспредела. Несмотря на холод, он залезал в цистерну с ледяной водой прямо в одежде и потом поднимался в комнаты, затапливал камин, снимал мокрое, обсушивался и собирал на стол первый завтрак. Согревшись у камина и перекусив, он совершенно приходил в себя, проветривал, выносил в кладовку амфору с элем (черное пиво было запрещено уставом, поэтому он никогда его не оставлял) и выпивал убийственно горький чай из тройной порции имбиря, корицы и зверобоя. Этот состав порекомендовал ему в свое время Тесло как прекрасное средство от перегара. Завершив все это, он надевал чистую рубаху и поддоспешник и шел на построение к воротам. Сэр Кварт почти всегда взирал на него с укором, когда видел его ослепительную тунику, и чисто вымытые волосы, уложенные образцово регулярными локонами. Другие ничего не замечали. Лорд Меленхейм, например, ничего такого даже не мог предполагать, но со свойственной ему чуткостью находил общее физическое состояние сэра Джона не достаточно безупречным, назначал ему более легкие задания и требовал на учениях меньше, чем обычно.

Отец Дормидонт, судя по всему, был единственным человеком, знавшим о масштабах бедствия, но он ничего не говорил сэру Джону, тем более, что Норемдан в дни после пьянки был более, чем прилежен в учебе. Он был необыкновенно внимателен, молчалив, предупредителен к младшим. Весь вид его говорил: «Только не трогайте меня, и я вас не трону». Пресвитер отмалчивался, хотя было видно, как он страдает при виде такого сосредоточенного и молчаливого сэра Джона, блистающего непостижимой аккуратностью и распространяющего вокруг себя дикий запах зверобоя. Возможно, благодаря своей проницательности и знанию людей, он понимал, что Норемдана, пустившегося в все тяжкие, не остановишь. Кроме того, он не считал себя в праве осуждать, потому что постоянно думал о грехах собственной юности, что, собственно и делало его таким снисходительным к молодым людям, подобным Джону.

С нарастанием весны тревога Норемдана усилилась, и он буквально не находил себе места. Он сделался нелюдимым и в свободное время предпочитал уходить на реку с Парусом. Там он подолгу сидел у воды и смотрел, как идет лед. Жеребенок прохаживался рядом. Наконец он сказал:

— Почему вечером ты едва держишься на ногах, хозяин, а днем крепок и силен?

Когда Ива услышал эту речь, он вздрогнул и стал искать глазами собеседника.

— Это же говорю я — твой конь, разве ты не помнишь, как мы беседовали, а потом ты принес вкусный хлеб, напитанный цветочной пыльцой.

«Не может же он взаправду говорить, — подумал Ива, — но с утра я не пил не капли, в чем же дело?» Видя, что хозяин молчит, жеребенок продолжал:

— Может быть, я чем-то тебя расстроил? Наверное, тебе не понравилось, когда я не доел в кормушке старый овес и вынудил тебя подсыпать нового. — С этими словами он нерешительно приблизился к рыцарю и положил свою морду ему на плечо. Ива был ошеломлен до последней степени. Он нежно провел рукой по светлой челке жеребчика и с усилием сказал:

— Я удивлен, что ты взаправду говоришь. Думал, мне привиделось.

— Ну, ты по вечерам действительно бываешь сам не свой, поэтому ты и забываешь очевидные вещи. Днем ты совсем другой. Отчего бы это?

— Это потому, что вечером я хочу спать, а днем не хочу, — объяснил Ива, продолжая дивиться.

— Именно поэтому ты часто падаешь в снег, когда мы резвимся вечерами?

— Да, именно поэтому.

Они еще немного поговорили о разных приятных мелочах, обсудили форму льдин и пошли домой.

В комнате сэра Джона дожидался Тесло. Он был сильно взволнован и не похож сам на себя, поскольку редко терял самообладание. Предполагая, будто произошло что-то из ряда вон выходящее, Норемдан спросил о причинах его внезапного появления.

— Я должен немедленно уехать из Альпи, — сказал кельт дрожащим голосом, — и я снова надеюсь на твою помощь,… братец.

Он раньше никогда не называл Джона так и вообще не заговаривал о их пусть не единокровном, но всё же родстве. Его потрясающая бледность и трепет вызвали в сердце Норемдана живейшее сострадание.

— Присядь, Тесло, не стой, — сказал он участливо, — выпей воды.

Он поспешно открыл окно и принес воды в прекрасном кубке, подаренном государем. Едва Тесло взял бокал, в воде неожиданно показался Хранитель Иордана. Он был не больше лепестка фиалки.

— Не позволю пить иорданскую воду некрещеному кельту с вредными привычками, — пропищал он, кутаясь в прозрачный плащ из паутиновой парчи.

— Налей мне воды в другую посуду, — сказал Тесло без малейших признаков удивления, — кубки, подаренные королем, превращают обычную воду в святой Иордан.

Джон осторожно поставил Хранителя с кубком на стол и принес воды в простом оловянном бокале. Тесло выпил воды и, немного смочив ею виски, закрыл глаза.

— Я не знал о чудесном свойстве этих кубков, — сказал Джон и опасливо покосился на Иордаана. Тот сидел на краю чаши и, как ни в чем не бывало, болтал своими плавниками, больше напоминавшими крылышки, в воде, которая действительно поблескивала каким-то странным блеском.

— Тебе, Норемдан, тоже не пить из этого бокала живительной влаги, несносный пьянчуга, — продолжал Хранитель, — как ты только посмел налить в эту чашу воду!

— Я ничего не знал о вашем присутствии, господин, — оправдывался сэр Джон, — иначе, я не посмел бы вас беспокоить.

— Он иногда дает мне выпить святой воды, когда я очень прошу, — промолвил кельтский рыцарь устало, — Иордан дает большие силы, и я рад, что у меня самого есть чудодейственной сосуд.

— Когда ты крестишься, наглый безбожник? — обратился к нему водянистый собеседник, — я уже устал от твоего попрошайства.

— Ты несправедлив ко мне, — ответил Тесло вкрадчиво, — я уже оглашен ко крещению, но воспринять Таинство сейчас у меня нет возможности. Для оглашенного рыцаря исповедь и святая вода — единственное утешение, и ты не можешь быть таким жестоким, чтобы лишать его этой второй отрады[23].

— Твой льстивый язык везде найдет лазейку, — заметил непреклонный Иордаан, — если бы ты меньше уделял времени распутству, я бы мог быть снисходительным. Одни твои срамные песни чего стоят!

— Я еще не христианин, поэтому могу позволить себе небольшие отступления, тем более, что сейчас у меня всего одна девушка, принадлежащая мне как рабыня по закону.

— Неужели ты только оглашенный? — вмешался в разговор Норемдан, — в это трудно поверить.

— Трудно поверить, что сын верховного языческого жреца оглашен к христианскому крещению, — резонно заметил Тесло, — я не собираюсь креститься в юности, поскольку хочу, чтобы Таинство очистило все мои грехи, когда я приму его в зрелом возрасте. Точно так сделал в свое время Блаженный Августин. Кроме того, если отец узнает о моем христианстве, он убьет меня не в фигуральном, а самом прямом смысле.

— Не может этого быть! — вырвалось у Джона.

— Ты не знаешь обычая нашего клана друидов. Я — единственный сын и в ранней юности прошел все ступени мучительной инициации, чтобы сменить отца в святилище. То, что мне удалось уехать — настоящее чудо Провидения.

— Зачем же ты бежал? Ты не захотел стать жрецом?

— Я узнал об истинной вере от странствующего монаха и понял, что это вера, в отличие от моего родового закона, вера свободы, и попросил преподобного огласить меня. Через некоторое время я решился бежать. Поначалу отец не возражал, чтобы я ехал ко двору Эдана: у кудесников моего клана к вещим конунгам Альпи всегда было почтительное отношение. Но сейчас он начинает понимать, что я не собираюсь возвращаться. Если я не поеду этой весной домой ко дню великого праздника друидов и не принесу жертвы отеческим богам, верховный жрец будет искать возможности изловить меня. Если же узнает о церковном оглашении, предаст меня закланию на жертвеннике святилища. Собственно, это меня сейчас и беспокоит: вчера по некоторым астрологическим данным я узнал, что сюда едет мой дядя (кстати, и твой тоже) — словом, сюда едет наш дядя Кеннан — забрать меня отсюда. Он, естественно, сделает вид, что прибыл исключительно к дочери.

— Ты имеешь в виду Эстель?

— Да, ее. Она, собственно, вчера мне предложила посмотреть звезды, ибо Локи нечто почувствовал — сказал, будто смутно слышит разговоры о прибытии родственников.

— Я думал, твой отец сам решил примчаться.

— Нет, что ты! Он не выходит из святилища ни днем, ни ночью. Я собираюсь отъехать к войску в Анитанию, и вот здесь у меня будет просьба.

— Я готов для тебя сделать, все, что могу, — с жаром ответил Джон.

— Многого не потребуется, — и кельт пробежал глазами, — но всё это будет не слишком приятно. Пойдем ко мне, там мне будет спокойнее, и я расскажу план действий.

Рыцари спустились в гранатовый двор и, миновав галерею, увитую виноградом с покрасневшими листьями, свернули в покои Тесло. Взору Норемдана открылся развал, бывающий при отъезде. Невольник Дрого, подаренный Медемондом, методично складывал чистые рубашки в большую переметную суму из голубого полосатого ковра. На полу лежало оружие, на кровати — шлем и кольчуга. Внезапно, в комнату вошла Ада — очаровательная пленница, доставшаяся рыцарю в походе, как и Дрого. К изумлению Норемдана она была одета, как паж, а ее прекрасные волосы были срезаны до плеч. Присутствие постороннего нисколько не смутило девушку. Завидев своего господина, она тут же начала браниться по-кельтски, но потом перешла на ломаный кольтанский, видимо, для того, чтобы Джон тоже принял участие в разговоре.

— Где тебя носить, противное нехристь? — кричала она. — Твое лицо — это бесстыдное морда! Как я могло поехать с тобой без вещей и в этом бесовом платье?

— Она тоже едет? — удивился Джон.

— Да, я всё свое беру с собой, — ответил кельт, с видом приятности оглядывая свою рабыню и улыбаясь от удовольствия.

Девушка действительно была очень хороша в этом странном наряде, позволяющем видеть ее прекрасные стройные ноги в высоких подростковых пунтах. Ес талия была перехвачена широким ремнем. Сама грубость этого ремня с массивной пряжкой и круглым кошельком контрастно оттеняла всю нежность ее фигуры и красоту холеных рук, которые она держала на поясе, слегка заложив за него большие пальцы. Видимо, польщенная восхищенными взглядами обоих рыцарей, Ада все равно продолжала кричать:

— Ты только и могло, что скалить свое забрало, нахальное быдло! Приводить еще новое свидетель твоего каприз и деспотизм!

— Откуда она знает такие слова? — засмеялся Норемдан.

— Быстро схватывает. Как ты ее находишь? Выскажи свое мнение, потому что наша цель — полный, выражаясь на британском койне, дисгайз.

— Просто восхитительна.

— Это само собой, но похожа ли она на отрока?

— Не очень, — правдиво ответил Джон.

— Я говорил тебе, Дрого, чтобы ты срезал ей волосы совсем коротко, а ты оставил такие длинные локоны.

— Она не далась, господин, — флегматично ответил раб, — чуть не расцарапала.

— Ладно, я сам срежу.

— Неужели у тебя хватит на это духу? — с волнением заметил Норемдан, — у меня бы не поднялась рука на такую красоту.

— Знаешь, когда уже часть работы сделана, легче. Я тоже не мог бы сам отрезать тяжелющие косы ниже пояса, которые у нее были. На это способен только этот тюфяк Дрого. — Тесло достал из-за пояса кинжал. — Ада, подойди-ка сюда.

— Ни за что! — ответила девушка, завидев клинок, — хотеть сделать из меня смешное урод! Как бы ни так!

Тесло быстро подошел к красавице и ловким движением поймал ее за талию. Ада выскользнула, как змея, и подлетела к выходу неслышными прыжками.

— Норемдан, держи ее, неси сюда, — промолвил Тесло, усмехаясь и с видимым удовольствием располагаясь в широком кресле.

Джон посадил пленницу другу на колени. Когда он отпустил ее, Ада изловчилась и тут же дала ему несколько звонких затрещин.

— Угомонись уже, лапушка, — пропел Тесло ласково и стал быстро срезать кинжалом сверкающие локоны. Ада, казалось, забыла о своем недовольстве. Она обвила шею своего рыцаря руками и принялась целовать его в ухо и в бровь, не обращая внимания на присутствующих.

— Ты все обстриг неровно, — заметил Джон, принимавший живейшее участие во всем происходящем, — почему не возьмешь ножницы у Эстель?

— Не хочу пред сестрой обнаруживать всех моих намерений. Она наверняка будет против увоза Ады.

— Если ты купил тот прекрасный дом в Виле, мог бы, действительно девчонку оставить там.

— Нет уж. Дом я купил, но рыженькая поедет со мной. Не думаю, что она хотела бы остаться одна. Что до меня, я не собираюсь лишаться такой услады так скоро. На войне меня вообще могут убить, и мы тогда совсем не увидимся. Кстати, возьми второй ключ от дома. Можешь считать одну его половину своей навсегда. Замок дорого стоил, и я смогу отдать тебе часть денег не раньше осени, да и такой просторный дом мне сейчас не нужен. Мне пришлось одолжить у тебя больше, чем я хотел.

Тесло достал из пояса небольшой ключ, хорошо знакомый сэру Джону. Это был ключ от бокового входа в угловой башне, которым он пользовался по ночам, когда шел к Кримхильд. Когда ключ оказался у него в руках, его охватило странное чувство.

— Если Андадида опять приедет в Вилу, — продолжал Тесло, — убеди ее поселиться в этом доме на твоей половине безвозмездно. Мне было бы очень приятно, если бы она жила там, когда хотела.

— Ты очень щедр и любезен, спасибо. Знаешь, всё-таки Ада не может ходить с такой прической. Это мало приблизило ее к мужскому образу. Женщину всё равно можно узнать по общему выражению лица.

— Твои предложения? Можно немного подкрасить ей верхнюю губу сажей.

— Героя легенды делает не сам герой, но его легенда, — глубокомысленно промолвил Норемдан.

— Что ты имеешь в виду?

— Главное не только внешний вид — в конце концов, он удовлетворителен (она — узкобедрая, очень стройная) — а отношение окружающих к персонажу. Если Дрого будет по временам давать девчонке небольшие подзатыльники и обращаться к ней не иначе, как, например, «сопляк», это будет производить благотворное впечатление.

— Кого ты приводить в свой дом? — взвилась Ада при этих словах, — твой собутыльник еще сильнее гнусное морда, чем ты сам. С моей стороны — устроить ему хорошенькое трепка, если он сейчас же не уйти.

— Ты и так уже устроила ему трепку, замолкни, — сказал Тесло проникновенно. Он никогда не повышал голоса, но его интонации могли быть чрезвычайно убедительными. — Твое соображение обнаруживает в тебе глубокий аналитический ум, — обратился он снова к товарищу. — Думаю, если стрижка будет совсем короткой, это тоже будет направлять внимание окружающих в нужное нам русло. Что ты скажешь, если я попрошу тебя сделать ей такую же прическу, какую ты сделал своему оруженосцу. После твоей работы он выглядел безупречно. Не думаю, что ты пользовался ножницами.

— Конечно, нет. У меня есть великолепный охотничий нож.

— Приступай. Ада, садись в кресло. Твои волосы нужно подравнять.

— Никогда я не поддаться этому живодер! — воскликнула девушка в запальчивости. — Он отрезать Аде голову вместе с буклей!

— Всё это не шутки, — рассудительно сказал Тесло, — если ты не хочешь, чтобы тебя у меня отняли на первом же привале, ты сделаешь всё, о чём я прошу, и, более того, освоишь простые формы конспиративного поведения, для сохранения полнейшего инкогнито.

— Твое инкогнито застревать в мое печень, не позволить издевательства — вот мой ответ!

Тесло притянул невольницу к себе и что-то негромко сказал ей по- кельтски. Джон понял только два слова «Эремхейд» и «продавать». (Последнее слово он часто слышал на рынке от кельтских коробейников). Девушка сникла и замолчала. Норемдан посадил ее в кресло, слегка смочил ее густые темнозолотистые волосы и стал убирать излишки ножом, стараясь оставлять всё же некую приемлемую длину. Бедняжка тряслась от страха, когда он приближал лезвие к голове.

— Что ты так дрожишь, мельтишуха? — проговорил витязь ласково. — Я не сделаю никакого вреда. Это будет даже красиво, вот увидишь.

— Противное быдло! Жесткий кровопивец! — причитала Ада из-под руки Норемдана. — Пусть твое внутренность проваливаться в тартар!

Наконец, стрижка была закончена в виде ровного золотистого шарика. Спереди Джон оставил хорошенький кудрявый чубчик. Тесло поднес несчастной подружке зеркало.

— Получилось очень красиво, я даже не ожидал от тебя такой тщательности, Джон.

Было видно, что новая прическа понравилась девушке, но она, бормоча какие-то угрозы, капризно отодвинула зеркало и нахохлилась.

— Ей нужно немного увеличить объем плеч, — посоветовал Норемдан, убирая нож на место и окидывая Аду взглядом художника, — немного сажи над верхней губой тоже не повредит.

Пока Дрого набивал плечи маленького дублета пеньковыми веревками, друзья продолжали совещание.

— Очень хорошо, что Дрого — тоже рыжий, — заметил кельтский рыцарь, — он будет считаться ее братом.

Надо признаться, внешность служителей Тесло не совпадала: Дрого был розовый, рябой, широколицый парень с однозначно рыжими прямыми волосами и голубыми сонными глазами, Ада — с оливковым смуглым тоном кожи, вся узенькая, как смычок, черноглазая, быстрая. Ее волнистые каштановые волосы имели сложный переливчатый цвет исчерна-золотой меди.

— За троюродных, может быть, и сойдут, — согласился Джон.

— Какие навыки ты считаешь первостепенными? — осведомился Тесло и стал натягивать на подружку колет с расширенными плечами.

— Если бы ты научил ее хотя бы плеваться сквозь зубы и присвистывать в знак удивления, — заметил Норемдан, — это было бы кое-что.

— Сначала отрепетируем действия Дрого. Милый, подойди к ней, — обратился рыцарь к своему рабу, — представь, будто это твой брат, дай осторожную затрещину и скажи какое-нибудь вразумление.

Исполнительный Дрого, не долго думая, представил некий театрализованный подзатыльник, словно учился таким мистификациям всю жизнь, и промолвил чрезвычайно естественным тоном, беря воображаемого братишку за ухо:

— Сколько можно тебя ждать, негодник? Хозяин просил поторапливаться.

— Прекрасно, — отозвался Тесло, — Дрого, ты прирожденный эстет.

— Что я должно отвечать ему? — спросила девушка, видимо, отчасти тоже заинтересовавшаяся игрой. — Могу отвечать: ты сам негодник, провались в тартар.

— Нет, конечно, — вступил Джон, — это же твой старший брат, ты должна ответить как-нибудь нейтрально. Например, «всё понял, пусти ухо», или более грубо: «ну, хватит уже, достал без загребушки». Можно и в вежливой форме: «виноват, больше не повторится».

— Ты всё поняла, душенька? — спросил Тесло благосклонно.

— Всё понял без загребушки, — со смехом ответила девушка, поглядывая на Джона.

— Ну, а в чем состоит твоя просьба ко мне, после твоего отъезда?

— Прошу тебя, Норемдан, ради дружбы, останься в этих комнатах и, когда появится наш дядя, ответь на его вопросы. Нужно будет очень спокойно сказать ему, будто я здесь на хорошем счету, отправлен по назначению начальством в действующее войско, вернусь осенью, крещен не был.

— Это не так трудно. Я всё исполню.

— Ты еще не знаешь дядю. Он очень вредный и хитрый. При разговоре не смотри ему в глаза и старайся не нервничать, иначе что-нибудь напутаешь, а от этого — как ни как — зависит моя жалкая жизнь. Ну, с Богом!

— Неужели вы едете прямо сейчас?

— Откладывать опасно.

Тесло надел кольчугу, а Дрого понес переметную суму и оружие к выходу. Ада выглядела очень растерянной.

— Когда тебе страшно, — сочувственно сказал ей Норемдан, — сделай так. — С этими словами он лихо присвистнул и сплюнул. Девушка повторила всё это до смешного похоже.

— Вот и умница, — одобрительно промолвил Тесло, — поедешь с Дрого, только садись сзади. Пока я жив, бояться тебе нечего[24].

XXXVIII. Норемдан перебрался в комнаты приятеля, но пьянствовать вечером уходил к себе. Поскольку у Тесло в покоях царил образцовый порядок, Ива решил, что его тоска происходит от неизбывного хламовника в его собственных комнатах. Он позвал отроков, служивших при дворе, помыть полы, прибрал в оружейной, сам вытряс ковры и стал начищать Авассколл. Как Ива не старался, меч больше не светился прежним ясным отсветом, он сделался тусклым, и блеск его стал тупым и мертвенным. В свое время двуручник отца Дормидонта наполнял всю комнату, как луч, его совершенная красота подчеркивалась каким-то тонким, как небесная молния, ореолом. Казалось, что одушевления комнате придавал именно он. Теперь этого не было.

Еще одна утрата касалась угасания аромата от яблока из государева сада. Оно было всё также прекрасно и лежало на подоконнике, как слиток, сделанный из летних зарниц и меда, но оно больше ничем не пахло. Ива подумал, что аромат стал затухать от перегара, собиравшегося в комнате вечером. Он не закрывал окна почти круглые сутки, не взирая на холод, но благоухание не возвращалось. В течение одного дня после отъезда друга, он продержал на подоконнике кубок с Иорданом. Он не мог налюбоваться на него и даже носил с собой в комнаты Тесло, где он горел, как светоч в полумраке. Когда витязь приближался, у золотого обода появлялся крошечный Хранитель, либо плавающий в Иордане, либо звенящий чешуйками своей брони о край сосуда и покачивающийся на волнах в лепестке дикого шиповника. Личико его было строгим, поскольку он охранял осколок святой реки от Ивы, но тот смотрел на Иордан издалека, чтобы не возбуждать напрасных опасений у его неусыпного блюстителя. Однако вечером ему снова захотелось выпить. Он не мог делать этого в присутствии Маленького, поэтому осторожно взял кубок и выплеснул Иордан вместе с его Хранителем в источник Единорога в центральном дворе.

Ключ от дома, где когда-то жила Кримхильд, навел его на множество воспоминаний, которые буквально сжигали его изнутри. Он видел Андадиду каждую ночь. Она то играла на арфе, то появлялась из черной пустоты, как падающая звезда, то обволакивала его нежным облаком. Он просыпался от нестерпимого жара, хотя по-прежнему спал на сеновале или в комнатах Тесло, где стелил себе постель на широком каменном подоконнике огромного открытого окна, опушенного апрельском инеем. Это его изводило довольно прилично, и он стал подумывать, не поискать ли ему веселую подружку в деревне. Туда его зазывали всякий раз его буйные племянники и взрослеющий Лир Освейг, проявлявший неподдельный интерес к этой теме. Путеводителем Лира в данном случае был старший брат Конрад. Они регулярно ходили на гулянки и праздники в село во время мартовской оттепели, и даже в апреле пестрели увлекательными историями, принося их неизменно Норемдану. Он почти уж было собрался с ними, но вдруг неожиданно представил себе Елисаву ясно, как живую, и свои поцелуи, едва касавшиеся ее лунной руки. В этот миг он понял, что всё другое для него теперь невозможно. Он не мог бы, если бы даже хотел, вернуться к беззастенчивой грубости своей ранней юности, словно Елисава переложила закладку в его книге наслаждений, и он уже не мог вернуться на прежнюю страницу, как ни листай. Ласкать же кого-то другого, как Елисаву, он не хотел, вся та новая неизведанная дотоле нежность принадлежала только ей. Это она была автором этого ранее неизвестного блаженства, если бы он открыл тайну другой, это был бы бесстыдный плагиат, которого он никогда бы себе не простил.

— Ребята, я останусь дома, — сказал он своим племянникам и сел у выхода из комнаты на сундук.

— Ты не можешь нас так пакостно надуть, кум, — возмутился Болдуин, — мы обещаем показать тебе таких девчонок, какие тебе и не снились. Неужели ты будешь преть в затворе? Пойдем, ты не пожалеешь о содеянном ни до, ни после.

— Ты просто баба, Норемдан, я был о тебе лучшего мнения, — проговорил заплетающимся языком Лир — он был сильно навеселе, глаза его выступали двумя розовыми зернышками на фоне белой, как береста, челки. В этот момент он напоминал пьяного Трувора. Вся его теперь мощная фигура выражала крайнее варяжско-саарское пренебрежение.

— Убирайся, пока я не отлупил тебя, недоделанный самородок, — зарычал на него сэр Джон страшным голосом.

Болдуин и Кавур, услышав этот рев, струхнули не на шутку, но когда Норемдан схватил Лира своей огромной ручищей за подбородок и поволок на лестницу, оба племянника скатились по ступенькам как потерянные горошины. Спокойствие сохранял только Конрад. Он вступился за брата и примирительно сказал:

— Ну, будет, Джон, успокойся, отпусти ты его — он же только пошутил.

— На, возьми свое мокроносое сокровище, — рявкнул взбешенный рыцарь, бросая оцепеневшего Лира в объятия старшего брата, — чтобы я вас обоих в этой части здания больше не видел.

— Ты пьян, Норемдан, — заметил ему Конрад, бережно придерживавший Лира в стоячем положении.

— Еще нет, но когда это случится, и вы оба опять появитесь в окрестностях, пеняйте на себя, — с этими словами он вернулся к себе и хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась известь.

Ему, безусловно, очень хотелось пойти в деревню, он даже представил смеющихся девушек, какими он их видел последний раз утром, когда пробегал с дружиной мимо старого каменного колодца с высокой крышей, стоящего со стороны большой дороги у кузницы. Ива зачерпнул с наружной стороны подоконника полные пригоршни снега и положил себе за пазуху, потом налил в свой шишак черного пива и сел с ним у окна в оружейной. У него в хозяйстве не было подходящей по размерам кружки, поэтому вечерами он использовал для этих целей шлем. Отпив половину, он сказал себе: «Лучше сдохну, чем сделаю то, что не считаю нужным». От этого ему стало легче, может быть, и пиво начинало уже оказывать действие. Ива дополнил содержимое шлема сикером из походной фляги и опять приложился. Вскоре он забыл причины своего расстройства и почувствовал прилив вдохновения.

Он зажег все светильники, которые у него были, и поставил их на подоконник в оружейной. Потом принес туда же чистый лист пергамента, краски и стило. Сначала он нарисовал киноварной линией круг, изображавший огненный обруч, который был у него на голове из-за отсутствия арфистки Андадиды, и стал любоваться его правильным очертанием и легкостью. Он приятно выделялся на фоне светлого бархатистого пергамента, как рана, но не тяжелая, а так — простая отметина памяти. Чтобы придать обручу еще большую привлекательность, он изобразил на его наружной стороне ровные шарики-точки правильной перловидной формы чернилами и киноварью. Их размер должен был хорошо сочетаться с большим кольцом, поэтому он не сразу определился. Расстояния между ягодками было найдено гармонично, но оно требовало увеличения бисера до бусинок. Он тщательно обвел каждую дрыпку тонкой линией, оставляя белое волосяное пространство между тельцем низанки и ее ореолом: киноварным для черных и черным для киноварных. Потом стало понятно: внутри арены должно появиться солнышко, но не горячее, а зимневесеннее. Он изобразил киноварью вихревую свастику. Ее лепестки были не одинаковы по ширине и длине — это показывало перебегающий огонь. Чтобы не подумали, что он его боится, он покрасил некоторые отростки золотистой охрой, тогда стало сразу заметно сходство розетки с Андадидой — просто она изображена в виде птички, расправившей перышки своего крыла в солнечном свете. Ива знал, что так не делается, ведь золото обычно наносится в последнюю очередь, но решил нарушить это правило. Цветок-заря явно требовал прожилок из твореного золота; поскольку его не было, Ива отделил от сусального листика пылинки различной формы и нанес их на рисунок при помощи чесночного сока. Теперь стало ясно, что здесь не предполагалось жгучих огненных плавин, но только ласкающие блики. Чтобы лучше были видны пряди золотистой косы, он провел несколько волнистых линий внутри цветка красной охрой. Она своим темным тоном сильно отличалась и от киновари, и от светлой предыдущей охры. Он всегда разводил красноватую погуще, потому что любил делать отрисовки не одними чернилами, но другим интенсивным цветом, который потемней. Конечно, был еще зеленоватый глауконит — цветная земля — однако, в рисунке он давал впечатление нерешительности и убожества. Связующее для красок хранилось отдельно. По составу это желток яйца с едким виноградным уксусом (не красным) и перловинкой масла. Этот вкусный запах придавал всему рисунку немалую привлекательность. Он понюхал розетку и, желая придать ей большую остроту, нарисовал в центре черный завиток. Эта жесткая точка совершенно исказила первоначальный замысел. Во-первых сходство с Андадидой сразу исчезло (в ней не могло быть ничего такого слишком нетерпеливого и концентрированного), во вторых из-за черной улитки цвет свастики сделался более красным. «Ничего страшного, — подумал Ива, — я нарисую Андадиду еще раз рядом». Под огненным шаром, который невольно получился, он имел в виду самого себя. Он всегда признавал свое внутреннее сходство с возлюбленной, поэтому в идентичности не было большой ошибки, но ему захотелось подчеркнуть различия. Чтобы свастика казалась более красной, он сделал несколько более толстых жил своей вишневатой охрой и прокрыл в некоторых местах черный фон для отростков огненного шара. Чтобы цветок действительно выглядел шаром, пришлось продеть между лепестками как бы обод щита. Автопортрету мешала позолота: по правде говоря, она могла быть только у Андадиды. «Ладно, будем считать, что я сроднился с нею, поэтому и на мне есть эти чешуйки». Золотинки, не бросающиеся в глаза, для автопортрета были лучше, поэтому он положил рядом побольше киновари на охряной подложке и пережженная горчица стала доминировать.

Неподалеку, но внутри поля того же обруча, он снова стал рисовать Андадиду. Она должна была превышать его самого по размерам, чтобы сразу было понятно, где огненный клубок, а где теплое солнышко, которое обогревает алчного прилипалу. Новая розетка расцвела с новой силой. Она была гораздо лучше, чем предыдущая — так и должно быть — но здесь он уже целенаправленно достигал нежности, не допуская слишком острых штрихов. Золота сюда он пустил больше, светлой охры, а киноварь давал только тонкими путанками, которые на деле были крошечными уточками в виде филигранного росчерка. Он постепенно отточил их каллиграфию, потому что они шли по внутреннему ободу Андадиды, красивой стайкой, проплывая по поверхности светлого расплавленного золота. В последнем случае он сделал пылинки пошире и нанес их на белый фон прокрашенный отдельно гладким слоем белил. Здесь он даже дождался, пока первый слой высохнет, потом нанес второй уже снежной эмалью и только потом стал крепить золото, но так, чтобы между мозаикой были видны прожилки белой эмали. Это сочетание золота на ярко-белом ему так понравилось для изображения прохладной сладости Андадиды, что он сделал вокруг нее еще один такой же ореол, но отметил расстояние между нимбами узким киноварным шнурочком, чтобы как-то держать себя в рамках.

Затем он расчертил при помощи линейки границы обрамления. В нем не было ничего сложного — здесь был пущен простой орнамент с рыбками, но модуль линии был значительно толще. Это должно было приглашать в изображение, поскольку на окантовке все было погрубее, чем центре. Сначала следовало отдыхать на бордюре берега, а потом устремляться в золотую сеть наверху, которая раскинулась в ярком обруче очень заманчиво. Красный клубок был одним из уже уловленных этой сеткой, но он не хотел освободиться. По бокам Ива нарисовал особенно жесткий вертикальный орнамент. Он не сгибался и более всего напоминал отца Дормидонта. Но он не мог никому помешать, потому что, несмотря на всю суровость линий, он сильно походил на одинокую фиалку. Не хватало только маленькой луны. Она обязательно где-то должна быть. Он не хотел, безусловно, чтобы она находилась внутри центрального киноварного обруча. Но знать, что она всё-таки где-то есть, было очень приятно. Пусть она ни в какое сравнение не шла с сетчатым солнцем, пусть она была совсем робкая и потому не такая интересная, но пусть всё же она присутствует внутри обрамления. Для равновесия Ива изобразил ее по центру ниже. Вышло так, что на ней сходились диагонали всей композиции, то есть она перетягивала внимание на себя. «Не так уж это плохо, — подумал пьяный художник, — ей тоже нужно собственное пространство». Чтобы сделать ее немного голубоватой пришлось добавить в белила крошечки черного шунгита, а потом вокруг проложить немного золотистой охрой. На фоне теплой выкраски подсеребренная чернотой белая ладанка казалась действительно голубой. Когда перламутр выступил среди охры, стало светать.

Рыцарь отложил краски и пошел вниз окунуться в холодной воде.

— Почему ты не приходил сегодня вечером? — окликнул бражника жеребенок из стойла.

— Я был занят, — ответил Ива. Он вошел в денник. Парус светится в сумерках, как лилия. Ива стал его оглаживать и миловаться мордой в морду. Потом он выбросил с поверхности воды в цистерне ледок и, как обычно, ушел под воду. Было так холодно, что ему на мгновение показалось, что у него останавливается сердце. Он не хотел этого, поэтому вынырнул на поверхность. «Смерть ходит повсюду, — подумалось ему, — но я не один — у меня есть отец Дормидонт, Эдан, друзья. Я не могу умереть так сразу». Когда он вернулся в покои, рисунок, сделанный ночью, ему не понравился, потому что на трезвую голову, в нем не было и половины того, что он выражал. Поразительна была только тщательность исполнения, каллиграфическая красота всех линий и прихотливость неизвестно откуда взявшегося орнамента. Он поставил свое произведение на подоконник рядом с чудодейственным фиалом Иордана и яблоком Эдана и пошел сушиться у камина и укладывать волосы особым строго упорядоченным способом.

Весенняя тоска не прекратилась от возникновения художественного выхода, который помогал, но не снимал жара. Надежным средством от беспокойства Ива считал ристалище. Он стал ходить туда не только утром, но еще вечером. Сценарий всегда был один и тот же. После уроков витязь одевался в ратную одежду для утренней тренировки, чтобы уйти из замка и остаться в деревне на ночь, а потом незаметно вернуться к сбору. Подходил к открытым воротам и останавливался в них, вдыхая полной грудью море. «Собрались на пристань, сэр Джон? — добродушного спрашивал его знакомый часовой у подъемного моста, — и правда, сходите, опять пришли варяги с товаром: такой соленой рыбы, как у них, я здесь не пробовал — прямо тает во рту». «Нет, — отвечал Ива, — до базара далеко тащиться, хочу посмотреть, какая погода будет завтра — не садится ли солнце в тучу». Он смотрел из-под руки на солнце и возвращался в замок. («Я всё-таки не стану делать того, что не считаю нужным»). Потом он подходил к источнику Единорога и слегка играл с падающей водой из фонтана, чтобы подзадорить Иордаана и посмотреть, какая в этот раз у него будет накидка. Тот немедленно появлялся в сверкающий воде источника с негодующими воплями: «Прекрати мутить здесь воду, паршивый мальчишка! Совесть последнюю потерял!» Совершив это, Норемдан с чувством удовлетворения шел в учебный атриум и вставал с двуручником к мишени. В своем увлечении ратным делом он не был одинок. Почти всегда он встречал здесь же Гаральда. Тот еще раньше подробно и непонятно объяснял, почему он должен овладеть клинком в совершенстве. Ива понял одно: хоть его друг и был ранен стрелой, это произошло от того, что он не достаточно хорошо владел мечом. Они сначала разминались в одиночку, а потом устраивали поединки: сначала на двуручных мечах, потом на коротких со щитом, а потом просто боролись и играли. Вскоре Гаральд уходил на вечерний молебен в часовню. Норемдан тоже делал вид, будто уходит, но возвращался к себе, выпивал полный шлем черного пива и отправлялся на ристалище сэра Кварта, чтобы потратить там излишек силы, дающий по ночам жар. Там он почти до изнеможения наносил мечом удары по мишени. Когда приходило чувство, что он больше ничего не хочет крушить или ломать он либо засыпал, как ком глины, в комнате Тесло, либо шел в свои покои и рисовал наиболее жуткие из своих орнаментов, которые он условно называл «волосы феи Морганы»[25]. Прежде, чем он доходил до такого состояния, когда ему почти ничего не хотелось рубить, он обычно портил одну или две мишени. Пьяный сэр Джон либо разрубал плотный моток из сыромятной кожи, перетянутый медными полосами наподобие человеческого торса, пополам, либо измочаливал его так, что им нельзя было пользоваться. Встреч с Квартом он старался избегать, поскольку воевода легко мог заподозрить его в порче имущества младшей дружины.

Если после этого сожаление о том, что он опять не пошел в деревню, не проходило, он брал стило и изображал чернилами и киноварью сложные плетенки, типа вихря разъяренной Фортуны. Здесь выделялось, как правило, несколько мотивов: собственно волосы феи Морганы в виде круглых разнокалиберных меандров, наведенных охряной и киноварной филигранью; затем то, что символизировало рок и мучение, которого нельзя избежать обреченному фаталисту. Если появлялись тычинки тюльпана, показанные черным шунгитом через бледную решетку извивающихся ребер левиафана, этот мотив, скорее, шел как «издевательства Амальдальма». Он выражал непредсказуемый произвол судьбы без права выхода. Если тычинок тюльпана было много и они напоминали звезды среди сиреневато-серых лепестков увядшего над пустыней облака, то это, скорее, определялось как «взгляд Дормидонта». Данный мотив имел более положительную окраску, чем предыдущий, но он был родствен ему, поэтому они могли вступать в сложную систему взаимозамещения. Чаще всего волосы феи Морганы сливались в космическую воронку. Если она доминировала и находилась в центре композиции как черное ничто, других дополнений не требовалось. Если жерло подсвечивалась подголублёнными белилами, имелось в виду, что эта слабая плесень на дне чаши — всё-таки какая-то едва затеплившаяся жизнь. Рядом сразу возникала сложная плетенка из ремней: было очень интересно представлять, как шнуры реально идут в пространстве, как они пересекаются, заходят один за другой, а потом идут простой ровной косичкой из двух змеек. Иногда змейки подводили к «издевательствам Амальдальма», которые вились хорошей отъезженной дорогой, но если на пути встречался «взгляд Дормидонта», построить плетенку уже было сложнее, поскольку приходилось учитывать слишком многое.

Однажды мертвецки пьяный сэр Джон, заблудился на своем пути домой с ристалища и вышел к нижней часовне. Его удивило, что там так поздно горит свет. Это ему напомнило позднюю осень в Атли-Кирк, когда они с отцом с первым снегом возвращались с длительной охоты. Со стороны дороги были видны огни матушкиных покоев и ее молельни. Маленькая капелла помещалась в угловой башне и была видна издалека, как маяк. Они с отцом и братом в сумерках возвращались домой, и Ива знал, что мама молится в своей часовне за них. Воспоминания перепутались с реальностью, поэтому Ива подошел к двери в надежде увидеть там маму. Вместо этого он нашел только отца Дормидонта, который стоял у престола неподвижно, как колонна. Это сходство усугублялась худобой, которая стала у него прогрессировать весной. Ива, несмотря, на свои нелепые тренировки, пьянство и недосыпание, выглядел прекрасно. Этого нельзя было сказать про пресвитера, который с начала запоя сэра Джона стал таять, как свечка. Ива решил больше не искать маму и поскорее уйти к себе.

Едва он разложил принадлежности для рисования и налил себе полную черного пива, в комнату неслышной поступью вошел Дормидонт. Ива заметил его не сразу, но лишь тогда, когда стал обрабатывать кольчугу вокруг волос феи Морганы повторяющимся рапортом из мелких соколов с головками, лапками и хорошенькими перышками. Рисуя тридцать девятого крошечного сокола, который образовывал с другими плетение, типа решетки, он вдруг увидел у своего правого плеча опрокинутое лунное дно. Он сразу понял, что это Дормидонт смотрит, и сказал:

— А, это ты, отче? Здорово, как живешь? Но лучше уж выйди отсюда — здесь не место для твоего священного сияния.

— Мое священное сияние светит, где хочет, — отозвался пресвитер спокойно и насмешливо.

— Нет уж, душенька, проваливай, — настаивал бражник, — здесь такая щучья жесть, что ты здесь выпадешь в осадок мигом.

— Ты кто? — серьезно спросил Дормидонт, садясь напротив и наливая себе в оловянный стакан черного пива.

— Кто я? Ты разве не видишь — отстойник в задубовище, в забубеньи я хотел сказать.

— Понял тебя, — отозвался пресвитер, прямым жестом опрокидывая стакан и вытирая губы рукавом.

— Ты тоже пришел сюда выпить? — с сочувственным интересом пролепетал Ива.

— Безусловно, а зачем еще приходить, — ответил ровно нежданный посетитель и налил себе еще пива, — хотел еще рассказать тебе один случай из собственной биографии, исповедаться перед тобой. Когда я был юношей, я приехал ко двору Эдана и поступил в военную школу, хотя сэр Кварт — он тогда был гораздо моложе — дважды хотел меня отчислить за циничное поведение. Он докладывал обо мне государю, но Эдан неизменно оставлял меня в рядах младшей дружины. Один раз я выпил на спор слишком много — я не знал собственной меры — и умер.

— Почему же ты до сих пор жив, батя?

— Догадайся с трех раз, — ответил пресвитер и холодно опрокинул второй стакан.

— Тебя выручил Эдан?

— Я очнулся от того, что его слезы падали мне на лицо. Я лежал под скамейкой в малой трапезной, а он приподнял меня от пола и держал за плечи.

— Расскажи, как он плакал.

— Также, как моя мать. Когда она думала, что я не вижу ее и сплю, она плакала надо мной по ночам, стоя на коленях у моей постели.

На Иву этот рассказ, казалось, произвел большое впечатление. Его лицо приняло осмысленное выражение. Тем временем Дормидонт встал и стал осматривать комнату.

— Я смотрю, у тебя здесь целая художественная галерея. Я вспомнил про свой случай, когда увидел вот это. — С этими словами он указал на орнамент с черным кругом в центре.

— Это все главные очарования феи Морганы сливаются в тар-тарары.

— Я узнал этот черный шар — я увидел его, когда меня не стало. В точном смысле слова, потому что, когда я оторвался от тела, я почувствовал такое одиночество и безысходность — будто я загнан в угол, совсем никому не нужен, не нужен и сам себе. Тогда явилось такое отчаянье, которое в теле почувствовать невозможно. И — пустота.

— Я могу закрасить этот шар, раз ты решил меня им так пугать.

— Зачем же? Здесь ты показал, как ты близок к состоянию небытия, из которого нет возврата. Зачем себя обманывать? Лучше, наоборот, настроится к восприятию новых впечатлений. Ты хотел бы, чтобы Эдан плакал из-за тебя, и лицо его было бы жалким, и слезы катились бы по щекам двумя длинными дорожками?

— Нет, никогда бы я не вынес вида его печали, не то что слез. Он сам, как воплощенная радость. Я не видел его скорби, и лучше умру, чем увижу.

— Могу тебе сообщить с полной достоверностью, что если бы вместо меня здесь сидел он, ты увидел бы его слезы также ясно, как видишь этот стакан с пивом. — Пресвитер опустошил третий бокал. — Он же написал тебе в письме, чтобы ты не пил много, а ты не послушался своего короля, рыцарь из государевой дружины.

— Но он написал, чтобы я не пил много вина — так я его совсем не пью.

— Не стану отвечать на твою наглость. Это даже лицемерием назвать нельзя.

— Я ведь никому не мешаю, не приношу вреда никому. Какая разница?

— Ты наносишь вред самому себе, полагая, будто то, что ты портишь, принадлежит тебе, но это не так.

— Ты хочешь сказать, что я не принадлежу самому себе?

— Неужели принадлежишь? Ты только посмотри на себя, сколько тебе дано исключительного, превышающего всякую возможность щедрости природы. Одна красота и сила — дар благодати. Ты и художник, и кифаред, и воин. Ни за одно из этих качеств ты не несешь никакой ответственности. Всё это дано тебе не от твоего желания или достоинства, а единственно по Божьему соизволению и замыслу. Надо полагать, что Господь, когда изливал эти щедроты, предполагал для них лучшее применение, чем слив в тар-тарары по твоему собственному меткому выражению.

— Все мои предки обладали такой же внешностью и силой и все любили выпить.

— Да, конечно, короли Ибернии и великие герцоги Саарны. Но они смогут дать за себя ответ сами — точнее за те дары, которые они имели как государи большой державы. Возможно, потому они их и имели. Но ты — не они, и твои ближайшие предки — не короли. Почему бы это? Не потому ли, что Господь выбрал для соединенного королевства более достойных правителей. От твоего прадеда Он уже отклоняет благодать царственного помазания, не пожелает ли Он произвести и суд? Почему бы тебе не быть первым, с кого этот суд начнется?

— Я никогда об этом не думал, — признался Ива. Слова Дормидонта имели для него странную силу убеждения. Его давно удивляла эта способность его воспитателя оказывать моральное давление. Он вполне мог быть саарском терапевтом, но его призвание было не анестезия по внушению, а какие-нибудь изощренные нравственные пытки, ведущие к полному выздоровлению пациента, без учета его пожеланий или мнений. Помимо всего этого, надо признать, что пресвитер избрал самую болезненную точку для воздействия — это привязанность Ивы к королю. Юноша был совершенно смущен и расстроен — протрезвел даже, но из упрямства он всё-таки решил представить оправдание.

— Я пью, потому что здесь нет Эдана. Когда я его в течение дня увижу один раз — словно выпил светлого сильфийского эля. Если дважды (три раза редко бывает) — крепкого саарского меда с вересковым цветом и перечным корнем. Ну, а если он говорил со мной — то тогда тридцатилетнего розового вина от виноградников восточной Талениды. Мне и пить не надо, когда он здесь, я от одного его вида пьян.

— Неужели ты так к нему привязан? Он же, насколько я знаю, не лечил тебя от тяжелых ран.

— Нет. Это было всегда, как только я его впервые увидел.

— Всё это прекрасно, но вернемся к нашему разговору, — продолжал Дормидонт, вставая. — Для того, чтобы тебе было понятно, как Создателю может быть неприятно искажение Его замысла, обратимся к конкретным примерам.

Он медленно поставил свой оловянный стакан на стол и пододвинул к себе стило и чернильницу, затем взял лист пергамента, где была изображена Андадида в виде солнечного цветка, и быстро нарисовал прямо на розоватоохряном лепестке отвратительную навозную муху в натуральную величину. Это было так неожиданно и оскорбительно, что Ива потерял дар речи.

— Посмотрим, что здесь еще есть действительно хорошего, что можно испортить, — сказал Дормидонт обыденным голосом и вышел на крыльцо. Ива обдумывал, насколько его гость может быть пьян, и что он задумал. Пресвитер стал спускаться твердой походкой вниз. По пути он прихватил нож и горящий факел.

— Что вы собираетесь делать? — воскликнул Норемдан с трепетом.

— Самое замечательное здесь — это, конечно же, вон тот маленький белый жеребец. Что если обмазать его дегтем и обстричь гриву кривыми кустиками?

Из этих словах проступило что-то такое молодое, бессмысленное. В этот момент в пресвитере было нечто от Амальдальма.

— Нет, прошу вас, сэр Артур, не делайте ничего такого, — в ужасе проговорил Ива и схватил своего ночного гостя за рясу, — если вы хотите что-то испортить, то лучше намажьте дегтем меня и мою гриву выстригайте любыми кустиками, но не трогайте коня, не смущайте его — он еще совсем маленький.

— Что вы так испугались, дитя мое, я не трону вашего обожаемого жеребенка, надеюсь, что и вы больше не будете трогать того жеребенка, которого Бог сделал таких красивым и игривым, особенно когда он не набирается ядовитым пивом до черноты, — ответил Дормидонт своим обычным ровным тоном. — Уже светает, идите лучше спать, я, пожалуй, тоже пойду. Встретимся на античной литературе. — С этими словами Дормидонт исчез также неслышно, как появился. Ива решил сначала спуститься в денник и успокоить Парусеню. Жеребенок, услышав его шаги, устремился к нему.

— Мне было очень страшно, господин, когда этот высокий человек в длинном платье стал освещать двор факелом. Я понял, что он хотел меня обидеть, но передумал.

— Это был мой воспитатель отец Дормидонт, — объяснил Ива и стал оглаживать коня и целовать его прекрасные глаза, — он никогда бы не сделал тебе ничего плохого.

— Он зашел к тебе, чтобы отведать ночной пыльцы?

— Да, но у него для меня были еще наставления, которые он не успел мне высказать днем.

— Мне было приятно, что ты сказал своему воспитателю, что готов пострадать за меня. Ты очень благородный и великодушный хозяин, о чем мне говорил король Эдан. Он еще мне сказал: «Слушайся во всем господина Иву, потому что он сам старается выполнять всё, что я ему приказываю и имеет большое уважение к старшим. Бери в этом с него пример».

— Неужели он так сказал?

— Да, это его собственные слова. И теперь я убедился, что ты меня любишь и готов защищать. Мне радостно от этого. Думаю, я тоже смогу верно служить.

После этого разговора сэр Джон отправился спать, и привиделся ему сон. Увидел он самого себя, покрытого толстой чешуйчатой броней, наподобие той, которая была у братьев Змиевичей до их крещения. И будто тут же стоят многие его родичи и восхищаются. Все они похожи на Галахарда, но Ива знает, что среди них Эленгейм Буйный, Ива Пятиженец, Ива Двоехвост, Илие Зверолов и некоторые другие. Отца и дяди Дайна, однако, нигде нет. Родичи убеждают: «Гораздо лучше тебе быть драконом — это и красиво, и мощным ты стал — все тебя будут бояться. Слава, слава!» Вдруг появляется Эдан, наряженный почему- то в поношенный белый стихарь младшего церковного чтеца, и молвит: «Ну, нет. Это не годится, как он будет подбегать ко мне и подавать кадило? Для этого необходимо проворство». Тогда Ива силится разорвать шкуру дракона, которой он связан по рукам и ногам, но не может освободиться. От страшного напряжения он проснулся.

Утром первые мгновения ему казалось, что ночные события с Дормидонтом ему тоже пригрезились, но когда он увидел черную противную муху на одном из своих наиболее удачных произведений, он поверил в реальность уничижительной беседы. Он не смог заниматься обычными делами и не пошел на пробежку, но сначала осторожно соскоблил омерзительное дополнение, возобновил под ним тонкий эмалевый левкас из мела и заячьего клея и стал ждать, когда он высохнет у огня. Прежде, чем это произошло, прошло довольно много времени. После этого он сел к окну и стал полировать проплешину. За этим занятием его застал сэр Кварт. Он вошел в комнату, гремя железом.

— Голубь мой, что здесь у тебя происходит? — сказал воевода басом, который покатился по коридору, как булыжники с кручи, — ты перепился настолько, что тебе не выйти из светёлки?

Поскольку сэр Джон тщательно убрал все следы ночного произвола и хорошо проветрил, обстановка комнаты производила хорошее впечатление. Сам рыцарь уже давно протрезвел, умылся и уложил свои локоны и завитки нежной бороды самым элегантным образом. Он поспешно встал со своего места, по обыкновению распространяя запах корицы и зверобоя, и отдал честь своему начальнику.

— Виноват, сэр Кварт, стал рисовать и не успел кончить.

— Ну, и красотища, — добродушно протянул старый воевода, осматривая художественные сокровища, в изобилии теснившиеся на подоконнике, и сильно сощуривая свои дальнозоркие глаза, — неужто ты сам такую мелюзгу начертил, тут и смотреть-то зрачок сломаешь, не то что рисовать! У тебя часом эльфов в роду не было?

— Нет, сэр.

— Что же ты тогда по ночам эфемерней такой занимаешься? Вот уж не ожидал от тебя. Кстати, четыре мишени на большом ристалище тоже твоих рук дело, феюшка стоеросовая?

— Не совсем понял вас сэр.

— Только не надо мне твоих овечкиных поглядов — я не новые ворота. У Эдилда я уже спрашивал — ему сейчас, конечно, не до баловства. Ну, а кроме его и тебя из молодых рыцарей никто напополам мишень не разрубает.

— Если вы имеете в виду истребление имущества школы, — сказал Джон робко, — то мишени попортил я (хотел немного поупражняться).

— Шел бы в атриум к Меленхейму и там бы все крушил. Так нет, нужно обязательно в чужое хозяйство влезть.

— Виноват, сэр. Могу помочь оружейнику сделать побыстрее новые.

— Да уже всё сделали. Что ты заладил — виноват, виноват — сначала озорничаешь, а потом прикидываешься блаженным. Думаешь, всё тебе с рук сойдет.

— Два раза в караул вне очереди? — осторожно спросил Джон.

— Да, погоди ты. Всё ты торопишь события. Вечером достаточно времени, чтобы заниматься творчеством, если, конечно, не идти сначала и не ломать инвентарь у соседей. Больше вместо утренней разминки не рисуй.

— Слушаюсь.

— То, что позволил себе сегодня, — это первый и последний раз, ты меня понял?

— Да, конечно, сэр. Я сейчас мигом одну дрыпку нарисую, и всё — сразу на занятия.

— Хочу посмотреть, как ты это будешь делать.

Джон взял тонкую кисть, еще раньше подаренную Дормидонтом, и сначала прокрыл отполированную проплешину золотистой охрой, а потом острым концом стала заново нарисовал на лепестке два киноварных волоска с хорошенькими стручками и листиками.

— Это у тебя мышиный горошек такой получился?

— Да, это кудреватая отделка лепестка, чтобы он издали казался розовым, а вблизи волнистым.

— Ишь ты, и впрямь — как эльфы по ниточке пробежали.

— Если вам нравится, могу подарить любой рисунок.

— Я и сам хотел у тебя попросить. Здесь Амальдальм собирается праздновать десятилетие свадьбы. Я уже приготовил кое-что для его коней, в том числе красивую упряжь, и девицы у ризничего согласились вышить для парня новый чепрак, но всё время требуют с меня образец для вышивки. Могли бы по своему вкусу сделать, так нет: говорят мне, дескать, Гирдан-Аледи — особенный, и узор для него должен быть какой-то необычный, иначе, мол, ему не понравится. Показывали мне девки разные диндские узоры, да я ничего в этом не понимаю, по мне — любой хорош. Но сейчас я подумал, что вот эти завитушки — как раз то, что надо. Такого уж точно ни у кого не будет, — и воевода показал на рисунок, где были представлены волосы феи Морганы, слегка заплетенные в косы.

— Очень рад, что вам пригодится, — сказал Джон, сворачивая выбранный пергамент в трубочку.

Сэр Кварт поблагодарил и убрал подарок за пазуху.

— Теперь вот что, сокол, ты черное пиво где-нибудь у себя держишь? Только не ври старому воеводе.

Обычно Норемдан никогда не оставлял запрещенный напиток у себя в комнате днем, но в этот раз он не выпил свой запас до конца из-за прихода пресвитера.

— Вот здесь есть немного, — признался бражник и вынес из кладовки до половины заполненный медный чайник.

— Ничего себе немного! — воскликнул воевода и выплеснул пиво в камин. От этого пламя пошло синевато-зелеными перебегающими огнями. — Этим можно свалить пол дружины. Еще раз узнаю, что ты нарушаешь устав винопития, принятый для юношей, приду сюда и выглажу тебя вот этим самым ремнем. Ты все понял, сокол? Повтори.

— Если нарушу устав винопития, — сказал Джон, стараясь сдержать улыбку, — вы придете и устроите трепку своим ремнем.

— И нечего улыбаться, — строго пробасил воевода, — когда дойдет до дела, тебе мало не покажется.

После того, как орнаменты сэра Джона стали известны вышивальщицам, они не успокоились, пока не забрали у него постепенно все рисунки. Они стали частенько наведываться к нему — как правило, приходили после обеда парами — и сначала спрашивали, не нужно ли ему заштопать рукава ратной одежды. Он неизменно выносил им очередную тунику, слегка порубленную Меленхеймом, и угощал имбирным чаем с сушеными грушами и пастилой леди Эстель, слегка расплавленную на подогретой лепешке. Потом девушки умильно хвалили все изображения, и Норемдан предлагал им выбрать себе подарок по вкусу. Вышивальщицы выбирали что-то одно, выпивали чай и удалялись с глубокими приседаниями. Сэр Джон легко мог отдать им сразу всё, но ему нравилось, что они приходят. Наконец, остался только лист, с изображением слепой воронки и локонами Морганы, устремившимися через нее в никуда. Норемдан нарисовал на черном фоне центрального круга подобие венка из рыжих лилий, предварительно прогрунтовав черное в некоторых местах прозрачным слоем из притененных белил. Оставшиеся черные островки образовали после этого узорную решетку. Чтобы придать орнаменту больше веса, он пустил по краю четкий квадратный меандр, который он условно называл «упреки сэра Кварта». После этого вскоре явилась последняя посетительница — юная подружка Хвёльви — именно ей юный оруженосец хотел посвящать все свои подвиги в будущем. Это была девушка лет четырнадцати, очень стройная с высокой прической, увитой тонкими серебристыми ленточками. Она пришла одна и тут же заметила усовершенствованное произведение, выставленное на видном месте. Хотя было понятно, что ее интересует только приобретение рисунка, она сначала спросила Норемдана, когда вернется Хвёльви, потом поинтересовалась объектами для штопки, и, когда сэр Джон вынес чай и обшарпанную камизу, попросила отдать ей последний пьяный орнамент. Рыцарь тут же вручил девушке просимое, и она поспешно удалилась, унося свою добычу вместе с рваной рубахой и не отведав чая.

XXXIX. После памятной выпивки с пресвитером, Норемдан решил прервать запой. Он предвидел сложности на этом пути, но решил, что справится с ними так же, как и первый раз, когда он только поселился во дворце и из-за Хвёльви был вынужден отказываться от вредных привычек. Все шло не так уж плохо, если не считать кошмаров, которые ему стали сниться каждую ночь. Сначала он всё время видел Кримхильд с развитыми косами в одеянии цвета зари. Но потом прилетала страшная муха величиной с собаку и пыталась заговаривать с его возлюбленной и приглашала ее куда-то выступать. Ива, естественно, побеждал и отгонял чудовище, но оно успевало оставить на одежде цвета зари следы черного пива. «Это из-за тебя я испачкала свое лучшее платье», — говорила Андадида и исчезала, как туман. На ее месте появлялся плачущий Эдан. Его лицо было детским и жалким, а по щекам катились слезы двумя длинными дорожками. Во сне Ива почему-то знал, что с этим ничего нельзя сделать. Но вынести душераздирающего зрелища он не мог, поэтому прятался в складках амальдальмового бешмета. Там он блуждал без надежды на спасение, как в дремучем лесу, и чувство безысходности и обреченности казалось просто невыносимым, но потом появлялся сэр Кварт, и наступала полная ясность. Все ужасы быстро исчезали, и воевода вел Иву в сад короля, но предупреждал его, чтобы он не смел там ничего ломать. Несмотря на то, что кошмары завершались так счастливо, они приходили каждую ночь и этим надоедали. Однажды, в обычный круг образов вписался Тесло. Он был совершенно, как живой, Иве даже приснилось, что он сам проснулся и сидит на кровати в комнате своего кельтского кузена. Вдруг за открытым настежь широким витражным окном зашелестел как будто плотный шелк, и в воздухе показался Тесло, летящий на порыве морского ветра. Он был таким же, как обычно, только глаза были точно не его — странно светлые какой-то русалочьей голубизной с ярко-черными, суженными в точку зрачками. Иве стало страшно, и он захотел кричать. Тесло, однако, сделал нетерпеливый жест рукой и приземлился на подоконник.

— Только не надо крика, Норемдан, всё под контролем.

— Почему ты здесь? — спросил его потрясенный рыцарь.

— Я пришел напомнить тебе о твоих обещаниях и разъяснить то, чего не успел сказать впопыхах. Ты обещал жить у меня и дожидаться дядю, почему же ты так надолго отлучался по вечерам и пьянствовал, делая себя совершенно беззащитным перед силами зла?

— Я не знал, что должен всё время жить у тебя. Меня вообще удивило, что ты попросил об этом, кроме того, я вынужден был проводить вечера на ристалище, потому что меня сильно тянуло к девкам в деревню.

— Попробуй меньше есть и не думай о них. Если мысль подходит, не допускай ей оформиться, но открой чистый лист и смотри в него. При случае, я объясню, как это делается. Всё — только от мыслей. Овладел мыслями, овладел всем. Но я пришел не для дружеских советов, хотя управление мыслями в нашем деле может сильно пригодиться. Я знаю, как ты слаб в этой сфере, меня это и беспокоит.

— Выражайся яснее. Ты же хотел рассказать про дядю.

— Дядя может появиться здесь также, как я. Он пролетит по воздуху и войдет через окно, но ты не должен смущаться, тем более кричать. Открой в голове чистый лист и жди, потому что первое, что сделает Кеннан Виневийде, это попытается выдать несколько своих соображений за твои собственные. Ты не должен принимать ничего того, что он предложит: это будет обычная грубая лесть, но ты не отвечай на нее и противопоставь собственную стену недоверия. Твоих размышлений он не узнает, но если ты пойдешь у него на поводу, он с самого начала по косвенным признакам сможет догадаться насколько мы близки, в каких отношениях ты состоишь с королем, до каких приделов ты можешь быть искренним и где начинается сфера утаивания.

— А что я, собственно, должен утаивать?

— В отношении меня я уже говорил, а для тебя лучше, если он не будет знать, как ты влюблен в Эдана, насколько я тебе доверился, и что нашим общим другом и воспитателем является христианский священник Дормидонт. Когда Кеннан ощутит противодействие — но это произойдет только если ты будешь внимательно держать перед собой пустой лист и не посочувствуешь его лестным отзывам о тебе — кудесник заговорит. Старайся быть спокойным и говорить только правду в кратком варианте без особых пояснений. И еще, чтобы он не застал тебя внезапно, возьми у кузины Эстель бальзам Лайгрэмс — Легкий сон. Если Кеннан прилетит ночью, ты услышишь его приближение. При возникновении вопросов телепатируй мне через Локи, пока! — Тесло сделал в воздухе кельтский пируэт, символизирующий учтивый поклон, и скрылся в предрассветном тумане.

Норемдан проснулся утром с странным чувством участия в каком-то мистическом полуобмане. Он подошел к окну, на котором он видел Тесло, и к своему ужасу увидел на свежем инее подоконника какие-то отметины. Конечно, это могло быть движение ледяных частиц от сильного ветра или след крыла летучей мыши: они водились в этой части замка во множестве, потому что окно покоев Виневийде выходило в парк с незамерзающим фонтаном и гротом — убежищем нетопырей. Джон решил сразу идти к леди Эстель за разъяснениями. Несмотря на ранний час, в ее кабинете у гранатового двора горел свет. Она либо уже встала, либо еще не ложилась. Норемдан сначала заглянул в окно с хрустальными ирисами в переплетах. Можно было разобрать только огромный костер, горевший непосредственно на столе.

— Норемдан, входите, — послышался ее недовольный голос из глубины комнаты, — что за привычка подглядывать.

Джон вошел и сразу увидел необыкновенное зрелище. Эстель восседала на высоком табурете в нескольких ярдах от пола. На ней было платье из желтой тафты, отражающее огонь, как рифленое зеркало. Вся ее обычная высокая прическа была распущена, и прямые русые волосы отвесно падали широкой атласной лентой в пол. Здесь они не заканчивались, но лежали на ковре блестящей дорожкой. Поскольку они в полтора раза превышали по длине рост кудесницы, невольник Теодор расчесывал их, используя гребень на штативе. Обозревая окрестности со своей вышки, Эстель приветствовала ошеломленного рыцаря величественным наклоном головы. В дополнение к этой картине на столе среди разложенных в беспорядке свитков полыхал огненный шар, по видимости сплетенный из древесных прутьев. Он, однако, не приносил никакого вреда окружающим предметам.

— Что вы там застряли в дверях, кузен? — промолвил Эстель с усмешкой. — Вы действительно не вовремя, как всегда, но Тесло сообщил мне про эликсир Лайгрэмс — вы можете его забрать — он стоит внутри огненного шара. Желательно, чтобы всё прогорело, иначе он не будет достаточно эффективен.

Норемдан заметил среди пламени маленький сосуд из зеленоватого стекла в форме капли, но изумление по-поводу волшебных волос кудесницы проходило медленно, поэтому он не сдвинулся с места.

— Что вас так смущает? — спросила Эстель. — Вы врываетесь во время утреннего туалета и ждете увидеть меня совершенно готовой к беседе с вами. Но я — не солдат, я не могу одеваться со скоростью молнии. Вам придется довольствоваться некоторым беспорядком. Очень рада, что вы, по крайней мере, не являетесь, когда я сплю, хорошо, что я успела накинуть кардиган.

Если бы Эстель сообщила, что отстегивает по ночам руки и ноги, Джона это бы ни сколько не удивило, так он был поражен видом ее протяженной косы. Тем временем, Теодор закончил расчесывание и пустился в дебри укладки. Он разделил волосы хозяйки на отдельные пряди и принялся обвивать каждую из них жемчужной низанкой соответствующей длины. Норемдан удивлялся, как ловкий служитель не запутывается с головой в необъятных нитках жемчуга и жгутах тонких и прилипчивых волос.

— Ваше удивление длится слишком долго, Норемдан. Очнитесь, наконец, и подойдите к столу. Когда сфера прогорит, заберете ваш бальзам. У любой, уважающей себя кудесницы, всегда достойная длина волос. Они являются силовым двигателем некоторых материально-реалистических чар. Например, фея Моргана, с которой клан Виневийде всегда состоял в дружеских, чтобы не сказать в родственных отношениях, также следит за объемами собственной прически — это так естественно.

Джон всегда подозревал что-то подробное. Ему казалось, что у всякой женщины коса является силовым двигателем некоторых чар, под которые он легко и охотно подпадал.

— Но разве фея Моргана реальное существо, а не художественный вымысел? — спросил рыцарь, чтобы только что-то сказать.

— Вы меня удивляете, Норемдан. Ваше невежество безгранично. Вам надо больше читать, а не бегать все время, сломя голову, вокруг замка.

— Именно чтение меня и заставило усомниться в реальности этого образа.

— Вы, наверное, читали лишь достойные всякого смеха рыцарские романы. Если бы вы обратились хотя бы к «Хроникам Аметизианы» или к «Космологии» почтеннейшего Дамиса Попсуэсского, вы бы имели более адекватное представление о мире и том, что в нем происходит.

— Как раз хотел бы, чтобы вы меня вернули к адекватности восприятия окружающего мира, несравненная леди Эстель, поскольку оно сильно поколебалось после сегодняшней ночи.

— Вам нужно было меньше пьянствовать, и больше думать о других, сэр рыцарь, — ответила Эстель, рассматривая в зеркало свои новые серьги из бледно-зеленых хризопразов. — Локи давно хотел прорваться к вам с телепатическим сообщением, но не смог, потому что ваша сфера восприятия была не лучше куска теста: все электрические импульсы погашены, ни одного огонька во всем сознании и по временам, какие-то чудовищные разряды, от которых у бедного дракона началась мигрень. Он и сейчас лежит у себя в покоях с пузырьком льда на головке — и это всё ваших рук дело — беспробудный и алчный винопийца. Я была о вас лучшего мнения, кузен. — Джон был очень пристыжен этими замечаниями и переминался с ноги на ногу. — Я рада, что вы, наконец, протрезвели и взялись за ум, поскольку если бы ваше времяпрепровождение продолжилось в том же стиле, Тесло вынужден был бы прибегнуть к крайним мерам.

— Он и так уже прибег к крайним мерам. Я видел его сегодня ночью, и не знаю, сон это или явь.

— В этом нет ничего экстремального, он просто передал свое сообщение, как и подобает друиду из клана Вине, в форме реалистического сонно- бодрственного видения.

— Но это был не он сам?

— Нет, конечно, после того, как он принял христианское оглашение, он перестал сам летать по воздуху и вообще отказался от бесовских услуг, принятых у друидов.

— А он летал по воздуху? — в ужасе воскликнул Джон.

— Видела его летающим еще позапрошлым летом, и это было не самое мудрое решение с его стороны.

— Почему же?

— Для того, чтобы бесы снова его согласились носить, он произнес отречение, о чем после очень жалел. Конечно, он не посмел сказать: «отрекаюсь от Христа», он сказал: «временно отрекаюсь от христианского оглашения». Но легкомысленный мальчишка не понимал тогда, что неполного отречения не бывает. Демонам древних кельтских божеств было все равно, в какой форме он отрицался от своей веры, они охотно вернулись к нему на службу, надеясь заполучить окончательно.

— Как же он выпутался из этой переделки? — сочувственно спросил Джон.

— Приполз на коленях к Дормидонту, принес исповедь. Потом пресвитер постился за него до мумиобразного состояния — ничего не ел сорок дней. Тесло хотел ему в этом подражать, но слег в постель, и мне пришлось кормить его с ложечки овсянкой на воде — ничего другого он не соглашался есть — отказывался даже от молока. Намучилась я с ним вполне. Через сорок дней в больницу явился Дормидонт серый, как скелет, совершил службу с экзерцизмами, после чего брат пошел на поправку. Конечно, он больше не летает, не совершает псевдо-исцелений, ведущих к душевной болезни, не предсказывает судьбу, не обращает в пламень своих врагов — в общем, ведет размеренный образ жизни.

— А как вы отнесетесь к его явлению по ночам? Здесь не нужно ничего особенного?

— О нет, сонно-бодрые видения — вполне естественный, я бы даже сказала материальный процесс. Это единственно, что у него осталось от наследия друидов. Он, правда, не нашел ничего лучшего, как использовать это свое родовое свойство для мошенничества в кости или в обведении начальства вокруг пальца. Он может показываться одновременно в нескольких местах или высвечивать в игральных костях, после того, как они брошены, грани с шестью и четырьмя точками по видимости, как верхние.

— Миледи, вы принадлежите клану Вине. Неужели вы тоже занимаетесь чародейством?

— Никогда! Я приняла в юности крещение, когда бабушка возила меня в гости к вашему деду Горану-Иовиду Кирку. Она была влюблена в него всю жизнь и не хотела для меня друидических обязательств. (Видите, Норемдан, какое влияние на женщин оказывают представители королевского рода Саарны). Я вскоре поступила в медицинскую школу друидов. Поскольку бабушка была великим матриархом нашего дома, она никому не давала отчета в своих поступках. Отец, напротив, хотел унаследовать власть, но не смог пройти всех ступеней посвящения. Это и не удивительно, если он — незаконно рожденный сын. Все члены рода Вине совершают браки только внутри клана. То, что Кеннан — чужак, стало ясно, когда он не смог проползти сквозь нору под горой Атиль, задержав дыхание на триста шестьдесят кельтских мгновений. Бабушке Гурдаль никто не смел задавать вопросов. Она с младенчества красила волосы Кеннану в желтый цвет, чтобы скрыть его темные кудри — приблизительно такие, как у вас, но это не помогло проложить ему путь к высшему жречеству. Вместо него был избран младший брат — законный сын Виневийде и отец Тесло. Он не задохнулся под горой и не получил ожогов, проходя через круги огня. Что до меня — я занимаюсь наукой, и с юности убеждена, что природные возможности богаче чародейства. У меня правда в школе всегда были низкие баллы по сбору энергий — это не совсем чистый предмет для христианина — но кое-как я получила удостоверение и приехала на стажировку в Альпи. Эдан сам согласился заниматься со мной медициной по договоренности с отцом. Кеннан иногда бывает здесь — прилетает поблагодарить государя. Я жду его с нетерпением в самое ближайшее время.

Между тем Теодор перевил все пряди леди Эстель жемчугом и стал сплетать их между собой в единую ковровую дорожку. Когда она была готова, наступило время скрутить полученное полотнище в жгут и обвести его вокруг головы прекрасной кудесницы, закрепляя на небольшой вертикальной сетке из китового уса, которая надевалась на темя, как колпачок. Оставшиеся жгуты были закреплены на вершине пирамиды, их концы завиты длинными пружинами, после чего Теодор накинул сверху прозрачную вуаль и стал кое-где прикалывать ее к прическе бриллиантовыми застежками. Сэр Джон досмотрел всё действо до конца.

— Давно пора было взять снадобье и уйти, — проворчала недовольным голосом Эстель, поднимаясь с низенькой скамеечки, где она сидела на завершающем этапе изготовления прически, — здесь не цирк — гладиаторов и скоморохов нет, а глазеть вполне можно на море, если вам нечем заняться, сэр рыцарь. — Проговорив всё это, она сняла со стола шар, который давно прогорел и казался уже не сплетенным из сухих виноградных лоз, а сделанным из решетчатой ртути, и бросила его под стол, где он с шипением растекся, как восковой осьминог. — Забирайте ваше средство: перед сном — три капли в рот, по одной — в каждый глаз.

Рассказ леди Эстель произвел на Норемдана большое впечатление. Вечером он устроился в комнате Тесло, а перед сном принял бальзам. Он закрыл глаза, но сквозь опущенные веки ясно видел всю комнату до мельчайших деталей. Образ казался даже более четким, чем в действительности, хотя был окутан голубоватым флером. Ива стал засыпать и обрывки сновидения возникали в той же комнате и исчезали. Сначала он увидел Кримхильд в розовой хламиде, сияющую, как заря, у книжного шкафа. Поскольку скоро должна была появиться муха с приглашениями для певицы, Ива, предвидя появление чудовища, сказал сам себе: «Ну, нет, в этот раз посидишь на улице, здесь тебе не место». Муха, действительно, поскреблась у подоконника и вскоре улетела, махнув Иве на прощанье лапкой. Больше он ее не видел. Самое страшное связывалось с приходом плачущего Эдана. «Пусть бы он пришел, но не плакал», — подумал спящий рыцарь. Государь появился в сопровождении сэра Кварта. На нем не было слез, но его лицо было печально. Увидев его, Ива встал перед ним и взял на караул. Король стал бранить его и грозить пальцем. Сэр Кварт одобрительно качал головой. Иве очень хотелось, чтобы они оба остались подольше, поэтому хотел сходить за чаем и сушеными грушами, но вдруг он увидел на подоконнике стройного витязя, внешне очень напоминающего тетушку Эвис. У него было такое же нежное лицо и бархатные карие глаза. Длинные желтые волосы падали на плечи. На нем был воинский плащ, топорик и меч у пояса. Когда он появился на окне, он слегка улыбался. Сначала он тихонько раскачивался в воздухе, касаясь инея на подоконнике высокими каблуками своих сапог, но потом стал медленно спускаться на середину комнаты. Его присутствие было неприятно Иве, он пожелал самому себе, чтобы гость исчез также быстро, как и чудовищная муха. Однако этого не произошло, и спящий рыцарь сразу подумал, что это и есть его дядя из клана Вине — великий маг, и как хорошо, что он сам состоит через него в родстве с могущественными кельтскими друидами. И это не спроста, потому что он сам, словно создан для мистической власти над другими. Все говорит в пользу его избранности: и сила, и красота — что уж не признавать очевидные вещи — и главное — умение общаться с людьми. Разве не убеждался он много раз, что где бы не оказывался, всегда вызывал в окружающих сочувствие, едва ли не сразу делался общим любимцем. А всё почему? Потому что он всегда умел разговаривать и понравиться другим своею искренностью. «Всё это очень странно, но совершенно неинтересно, — подумал дальше Ива и повернулся на другой бок, — что за бред?»

Чтобы посетитель побыстрей убрался, спящий рыцарь решил подумать о чем-нибудь действительно приятном. Он представил Кримхильд, какой она была на памятном турнире, подобная ледяной горе со струящимся золотом. Ее высокий гладкий лоб пересекали обручи драгоценных венцов, перевитых живым вьюнком. Розоватые колокольчики цветов бросали прозрачную тень на ее величественное лицо. И эта женщина принадлежала мне. Разве я знал отказ, когда добивался любви? Каждая, видя даже неявные знаки внимания с моей стороны, соглашалась быть со мной, искала встреч. Разве не бывало довольно часто, что несколько девушек, ревниво глядя одна на другую, старались понравиться мне и залучить к себе. А когда это случалось, я был для самой смелой из них желанным гостем во всякое время. «Ну, уж это бред сивой кобылы, — подумал Ива и стал ворочаться на кровати. — Совсем не хочу об этом думать особенно сейчас, когда мысли о девках едва не довели меня до белого каления. Так было хорошо без этого. Только стал отдыхать — опять бабы на уме. Пусть лучше мне приснится следующий день, и будто я встаю на разминку, а голова совсем не болит от перегара, и мне хорошо, потому что я снова увижу сэра Кварта и лорда Меленхейма и снова буду вести поединки сначала с Гаральдом, потом — если повезет — с Дунгаром. Может быть, еще принц покажет что-то новенькое, и это будет настоящее счастье». Ведь я всегда оказываюсь на высоте, если берусь за оружие, здесь уж я — один из лучших. Со мной тягаться мог только Эдилд, а сейчас — из молодых рыцарей — только Дунгар. Учителя, конечно, не в счет. Если у меня будет больше опыта, я сравняюсь с принцем — нужно только время. Все эти мысли взволновали юного рыцаря настолько, что он проснулся. Ива был очень тщеславен, но проявлялось это лишь в том, что он ценил. По легкости характера он мало чему придавал значение, кроме владения оружием, поэтому и мог, не моргнув глазом, принимать головомойку перед младшими в классе истории или без тени смущения путаться в ладах, играя свои любимые песни, перед друзьями-музыкантами. Ему было приятно, если хвалили его рисунки или шрифты, но когда бы их критиковали или вовсе не интересовались ими, его это не тронуло бы совершенно. Если бы вышивальщицы не забрали серию пьяных узоров, он бы, скорее всего, постепенно их соскоблил, чтобы нарисовать новые или чтобы использовать пергамент для изложений по латинской литературе.

С личными привязанностями было сложнее, поскольку здесь он был очень ревнив, но это чувство проявлялось не всегда последовательно. Ему, например, нравилось, когда кони охотно его слушаются или предпочитают его другим всадникам из дружины, что случалось нередко, поскольку лошади всегда были к нему неравнодушны, но культа из этого пристрастия не получалось. Он радовался, если неезженные жеребцы красиво подчинялись, например, Гаральду, для которого он хотел всего лучшего, даже превосходящего свое собственное. Если бы Гаральд или Эдилд попросили, он легко мог им отдать самое дорогое на этот период жизни — например, Елисаву и Динамита; даже жеребчик Парус — подарок короля — не задержался бы у Ивы, если бы кто-то из любимых друзей его хотел. И государь, и сэр Кварт, и отец Дормидонт — те, кого он успел сильно полюбить и привязаться — могли бы, если бы посчитали нужным, выставлять его на посмешище или бранить в присутствии всей дружины сколько угодно — это не произвело бы на него того впечатления, которое было бы мучительным для тщеславного человека и которое он очень остро переживал в детстве дома. В этих случаях в нем начинали работать какие-то другие механизмы восприятия и отношений, появившиеся с наступавшим взрослением. Он не мог бы себе этого ясно объяснить, но от этих трех рыцарей он готов был вынести, что угодно, без малейшего движения гордости, которая куда-то проваливались, когда он их видел.

Тщеславного смущения он не чувствовал и при других учителях, потому что каждый из них предлагал правила своей собственной игры. Игра в жизни Ивы очень многое упрощала, поскольку смешно сердится на своего соперника, если проиграл в прятки или догонялки, или стыдиться проигрыша после партии в мяч, когда есть возможность отыграться. Именно в этом свете он воспринимал методичные взыскания Меленхейма, коварные шуточки Телеми или анархический беспредел, устраиваемый Амальдальмом.

Ревность сильная и не подчиняющаяся каким-либо законам возникала только по отношению к отцу, королю и Кримхильд. Здесь предпочтение его кому-то другому было очень мучительно, и вся тщеславная зависть восставала в сердце Ивы с впечатляющей силой. Такие же впечатляющие чувства, связывались с владением оружием, в котором он полагал смысл своего существования. Здесь он действительно хотел быть лучшим. Ревниво следил за успехами других и очень болезненно переживал собственные некрасивые проигрыши на ристалище, если таковые случались. Мысль о собственном превосходстве неоднократно посещала его, но сейчас он проснулся и понял — дядя Кеннан прибыл, и началось то самое испытание, о котором предупреждал Тесло. Однако выставить дяде чистый лист по совету приятеля уже не получилось: последнее соображение об исключительных возможностях в ратном деле задело сердце рыцаря. «Это не лесть со стороны, скорее всего, но правда, тем более, что это мои собственные мысли», — подумал Ива, но вместе с этими размышлениями пришла тяжесть. Он знал ее — она появлялась иногда в детстве, когда он добивался чего-нибудь обманом и, вопреки обыкновению, взрослые не распознавали подвоха. Кеннан никак не обнаруживал желания вступить в беседу. Он сначала осматривал комнату, а потом стал перебирать книги, стоящие на полке. Иве показалось, что он должен оказать какое-то сопротивление и, если уж он принял последнюю льстивую мысль, то хотя бы противопоставить ей правду. Правда всегда имела привлекательность для Ивы, уклонение от нее производило в его душе боль. Он никогда не мог в детстве долго пользоваться плодами обмана, а став юношей, старался не лгать в меру своих возможностей. Тут же он вспомнил, как он провалил несколько групповых поединков, не справившись с учебным заданием Меленхейма. «Я никогда не смогу этого освоить», — подумал он с горечью и стал перебирать в уме свои неудачи на ристалище. Их набиралось достаточно. Внезапно, представление поединка с несколькими противниками навело его на воспоминание о сражении в буром Драккаре. Он ясно увидел тех воинов, которые не хотели с ним воевать и готовы были молить о пощаде, а потом вспомнил золотистого Иваса, умерщвленного им перед убийством последних восьми витязей. Поскольку он теперь постоянно поминал во время вечерней молитвы Иваса и несколько других ардских ратников, он стал относится к поединку с «ржаным рыцарем» по-другому, чем раньше. Он жалел, что пал этот рослый и мощный воин, что он больше не ходит по траве и не совершает подвигов. Если он воображал, как Ивас отвесно падает на скомканный парус, ему казалось, что он снова и снова вонзает свой клинок в него и после этого, кроме жгучего раскаяния его посещало такое чувство, будто он собственными ногами вытоптал большое хлебное поле или изрубил прекрасный сад, подобный вертограду Эдана. Едва всё это вновь завладело его сердцем, он открыл глаза, потому что от отвращения к себе и раскаяния ему захотелось плакать.

— Наконец-то вы проснулись, — сказал Кеннан с приятной улыбкой, обращая к рыцарю свое лелейное лицо. Взгляд его карих глаз был совсем такой же, как у дяди Дайна или Горана, но за этим родным ощущением стояло еще что-то, напоминающее слепое медное дно под слоем инкрустации из цветной смальты.

Ива встал с постели и предложил гостю сесть, ничем не выдавая своего волнения.

— Я приехал к своему племяннику Тесло Виневийде и удивлен, что вместо него застаю в его покоях вас.

— Джон Норемдан к вашим услугам, сэр. Спешу вас уведомить, что Тесло уехал в действующее войско девять дней назад.

— Что же вы делаете здесь, мой друг? — надеюсь, вы позволите так себя называть.

— Тесло просил меня остаться здесь, чтобы встретить вас сразу же, как вы прибудете, господин Кеннан.

— Вы также принадлежите младшей дружине его величества?

— Да, пока идут учения. Во время военных действий я служу в отряде северо-саарских рыцарей под командованием моего родича — тана Бармальдана Тандимора Акольского.

— Почему же государь так вас выделил из числа других молодых рыцарей?

— Он не отличал меня, напротив, когда я стал служить вместе с товарищами, воевода малой дружины — сэр Аманд удалил меня от себя за плохое поведение и с разрешения короля перевел под начало моего родственника, чтобы я всегда был на виду у строгого командира.

— Тесло, вероятно, выбрал вас в приятели, потому, что ваш стиль поведения ему близок?

— Нет, Тесло никогда не вступал в разногласия с начальством, за всё время учебы не получил ни одного взыскания и находится на хорошем счету.

— Почему же его отправили к войску, пока идут учения?

— Я однажды слышал, как лорд Меленхейм Верданед — племянник государя и наш учитель по владению оружием говорил о Тесло: «Вот рыцарь достойный всякого уважения за свою упорядоченность. Его почти ничему не надо учить — он знает всё, что необходимо воину. Он вполне мог бы оставить школу раньше других».

— Неужели он так говорил?

— Да, это его собственные слова.

— Но племянник уехал по особому распоряжению, полученному здесь? Вероятно, вы знаете, в какую часть он отбыл. Ведь ибернийское войско стоит и в Анитании, и в королевстве Дун, насколько мне известно.

— Когда он отправлялся, он не счел необходимым посвящать меня во всё до мельчайших деталей, и я не понимаю, почему меня это вообще должно интересовать, — безмятежно и холодно сказал Ива.

— Ах, вот, как вы рассуждаете, молодой человек, — улыбнулся гость, и в этой улыбке было нечто глубоко отталкивающее, во много раз превосходящее и неприятные усмешки, порой свойственные Эстели, и перебегания глазами Тесло, от которых обычно шли мурашки.

— Простите, если я не очень сообщителен, — продолжал Норемдан учтиво, — когда рыцарь отбывает в действующий отряд, он везет с собой рекомендательное письмо. Ваш племянник не показывал мне его, чтобы я имел возможность сверить подписи, — (Ива знал, что эта ирония может оказаться лишней, но не мог удержаться), — но оно могло быть написано либо лордом Меленхеймом, либо государем еще до его собственного отъезда.

— Почему же Тесло выбрал вас в свои наперсники, если вас ничего не связывает? — спросил Кеннан и, хотя нежность выражения лица в нем не изменилась, Норемдан почувствовал за вкрадчивостью его тона злобу.

— Нас связывает взаимное уважение и соседство: мои комнаты находятся рядом.

— Надо полагать, что уважение ведет к взаимопомощи?

— Да, конечно, я часто одалживал Тесло свою запасную скребницу и лопатку для чистки копыт коня.

— Очень интересно, — промолвил посетитель с улыбкой, от которой у Ивы похолодели руки и ноги, — вы напрасно раздражаетесь, молодой человек, надеюсь, что не мой ранний приход — причина вашего гнева.

Ива не чувствовал пока никакого раздражения и замечание Виневийде его задело. Он понял, что дядя хочет вывести его из себя. Обычно это всякому удавалось легко, но в этот раз Ива чувствовал, — если он начнет гневаться, то проиграет, поэтому он решил не противоречить.

— Из-за вашего визита в столь ранний час я действительно немного не в своей тарелке, милостивый государь, но прошу вас не смущаться этим. Я здесь именно для того, чтобы отвечать на ваши вопросы.

— Ваше чувство собственного достоинства делает вам честь, юноша, но не вижу причин, почему вы боитесь меня настолько, что не хотите до конца быть со мной искренним.

В этом высказывании гостя тоже заключалась неправда: Ива нисколько не боялся дядю и до этого самого момента не сказал ни единого лукавого слова. Заметив, что отсутствие возражений с его стороны, почему-то беспокоит посетителя, он ответил, хотя обвинение в боязливости задевало его самолюбие, так:

— Ваша проницательность просто удивительна. Можно, конечно, сказать, будто я несколько испуган вашим внезапным появлением. Если я кажусь вам не достаточно прямым, это можно исправить. Но, возможно, это впечатление связано с тем, что я мало знаю об образе жизни вашего племянника, который всегда отличался среди рыцарей дружины некоторой скрытностью. — Говоря это, Ива был совершенно спокоен и уверен в правильности своей тактики.

Этот ответ едва не взорвал гостя. Его озлобление было почти ничем не завуалировано.

— Всё так, всё так, — сказал он как бы про себя. — Но вы должны были часто встречаться с Тесло, чтобы узнать его достаточно. Вы ведь видитесь за трапезой, на занятиях и — я так полагаю — в церкви.

— Я сам чаще бываю только на молебнах в воинской часовне утром и иногда вечером. В церкви я Тесло почти никогда не видел, но заметил, что он не участвует в Таинствах.

— Ах, вот как? И вы не спросили его о причинах столь странного поведения, мой друг?

— Спросил. Ваш племянник мне ответил, что не крещен; больше его поведение меня не удивляло.

— Хорошо, — сказал Кеннан мягко, заметно успокоившись, — а вы сами не интересовались судьбой ваших родственников из клана Вине? Это родство могло бы быть полезным — ведь это очень могущественный кельтский клан.

— Да, это, без сомнения, очень интересно. Я узнал об этом от служителя леди Эстель, но не знаю, в чём здесь может состоять для меня польза.

— И вас нисколько не удивило, что я прибыл через окно? Вам кажется — это в порядке вещей. Вероятно, Эдан способен даже на большее.

Иве было очень неприятно, что пришелец упоминает так запросто имя государя и еще в связи с собственными чародейскими выходками, но он сказал:

— Простите, сэр, но я в точности не видел вашего прибытия через окно, если бы вы мне не сказали об этом, я бы думал, будто видел простой сон, а прибыли вы обычным путем через дверь. Государь же всегда входит дверью и никогда не влезает в окно — у него просто нет такой необходимости.

— Хорошо. Но ты, наверное, слышал о могуществе магов Виневийде. Неужели ты не хотел бы свести с ними знакомство поближе. Или ты доволен тем могуществом, которое надеешься получить от Эдана?

— Мне не интересно колдовство, милостивый государь. Король же не обещал мне никакого могущества, но только дважды назначал мне взыскания сам, ввиду тяжести содеянного, а недавно приказывал одному из преподавателей строже меня наказывать за прогулы уроков.

— Неужели всё это не задевает вашей благородной гордости, молодой человек, в наличии которой я убедился. Не думали вы о том, чтобы сменить властителя? Если бы вы оставили эту школу, где строгости не позволяют вам вести более соответствующий вашим привычкам образ жизни, вы могли бы сначала погостить у меня — вашего родственника, а потом найти себе служение по вкусу среди друидов.

— Боюсь, что я не гожусь на это, сэр. Насколько я знаю вашу дочь и племянника — их способности к книжному учению просто поразительны. Что до меня — книги меня мало интересуют, а среди друидов такому невежде делать нечего. Мне легче быть рыцарем у себя на родине в этом замке, куда меня определил письменным согласием мой отец.

— Но почему бы вам не съездить ко мне в гости сейчас? Думаю, и Тесло не откажется ненадолго приехать на побывку домой.

— Не обессудьте, сэр, но я нахожусь на службе. Если вам угодно настаивать на приглашении, обратитесь с посланием к моему отцу, но я не уверен, что он одобрит подобное мероприятие, более уместное для мирного времени. Прошу еще раз меня извинить, но я должен идти, чтобы не опоздать на построение. — С этими словами Ива направился к выходу. Кеннан его не останавливал. Когда рыцарь оказался в своих покоях, он вздохнул свободнее, но в течение всего дня его не оставляло чувство подавленности.

Когда он вспоминал разговор с дядей, у него начинали дрожать руки, а тот круг тем, который так или иначе возникал во время неприятного общения, сделался каким-то огненным колесом, временами проявлявшимся самым нелицеприятным образом. Ива после этого странного разговора совершенно не мог гордиться своими достижениями в ратном деле, поскольку ему казалось, что если он будет допускать подобные мысли, он даст ужасному Виневийде некую власть над собой. Он стал вести себя на ристалище скромно, ни на что не напрашивался, кроме обычных уроков с принцем. Мечтания о ночном уходе в деревню совершенно заглохли; мысли о девицах, правда, оставались, но они сделались так мучительны, что он решил от них избавиться любой ценой. Он продолжал дополнительные тренировки, стал меньше есть и изматывал себя за день так, что едва добирался до постели и засыпал сразу без всяких снов. Этот образ жизни его постепенно успокоил, а когда Кеннан убрался из Альпи восвояси, казалось, причин для беспокойства больше не будет, поэтому после его отъезда Ива немного отступил от тех правил, которые сформировались под действием перенесенного потрясения. Когда Виневийде покинул замок, странная угнетенность вскоре прошла, расположение рыцаря сделалось более веселым. Он отчасти вернулся к своему обычному поведению в атриуме Меленхейма: хотя и избегал явных нарушений, чтобы не ставить принца в неловкое положение, но снова стал вести себя вызывающе и рисоваться перед окружающими.

Запоя Ива не возобновлял, но, если признаться, совсем отказаться от выпивки было гораздо труднее, чем от чего-либо другого. По прошлому опыту он помнил, что смог отстать от нее, когда поселился с Хвёльви, только потому, что на протяжении некоторого времени не брал в рот хмельного совсем. Совершенно отставать от своих любимых привычек сейчас он не собирался — довольно было и того, что он не пил много. Поскольку черное пиво привлекало его не только своими сногсшибательными качествами, но вкусом, который ему почему-то очень нравился, Ива держал у себя толику любимого напитка. Обычно, не больше маленького оловянного стакана, который он распивал на ночь. Теперь вместо Дрого он пользовался услугами оруженосца сэра Энитумбура, который мог раздобыть выпивку, где угодно. Поскольку его хозяин не пил практически совсем — даже за общей трапезой отказывался от светлого меда, не всеми даже почитаемого за хмельное — оруженосец излил всю свою заботу на сэра Джона. Рыцарь не требовал много, помня пожелание из письма государя, которым сначала пренебрег, но черное пиво снова поселилось у него в комнате. Если он не выпивал его вечером — такое тоже бывало — он переливал его в пустую чернильницу и оставлял на каминной полке. Через некоторое время он, правда, заметил, что напиток стал исчезать. Такое случалось и раньше — еще до похода — но тогда он не придавал этому большого значения, поскольку тогда не пытался держать выпивку у себя в покоях постоянно. Вычислив, что исчезновение происходит по ночам, сэр Джон решил поймать похитителя. Вместо любимого напитка, рыцарь принял бальзам Лайгрэмс и устроился в своей опочивальне так, чтобы видеть большую залу где находился камин. Перед этим оруженосец Энитумбура принес маленький стаканчик заветной выпивки, по обыкновению сетуя на воздержанность сэра Джона, и вылил его содержимое в чернильницу.

С наступлением ночи похититель не заставил себя долго ждать. После полуночи Ива ясно увидел, как приоткрывается дверь, и в комнату вплывает крошечная тень. Желая рассмотреть загадочного вора лучше, Ива приподнялся на своих подушках. Он ясно увидел худенькую фигурку старичка или старушки — по одежде трудно было определить вполне образ таинственного незнакомца. Он был одет в длинную одежду пурпурного цвета, подпоясанную поясом из золотых шариков. На его голову был наброшен шелковый куколь с длинным хвостом, из-под которого выглядывали белые, как лунь, седые локоны. Ива тихонько встал с постели и, когда незнакомец перелил содержимое чернильницы в маленький фиал, висящий на поясе, и вышел в галерею, любопытный рыцарь последовал за ним. Они сначала прошли парадные залы, примыкающие к библиотеке, потом миновали аркаду, подходящую к храму Новой Палестины. Затем старичок свернул в какой-то незнакомый переход, и Ива увидел за его окнами сад государя, светившийся в ночной темноте, подобно розоватолазурной зарнице. Рыцарь залюбовался его красотой, поэтому с шумом оступился. Незнакомец в страхе обернулся и, заметив преследование, застыл на месте.

— Прошу меня, просить, сэр, что я последовал за вами, — начал Ива с поклоном, — но меня удивило ваше посещение и я хотел бы знать куда вы столь стремительно уносите мой вечерний напиток.

— Леди Матильда, — ответил незнакомец звучным голосом из-под куколя.

— О, тысяча извинений, миледи, — поправился рыцарь и сделал еще один подчеркнуто учтивый поклон, — не соблаговолите ли вы пояснить цель вашего посещения?

— Очень хорошо, что вы устремились за мной, — промолвила старица, — я действую по приказу государыни, думаю, что она сама захочет говорить с вами.

— Но в такой поздний час аудиенция может помешать отдыху ее величества, — удивился Ива.

— Королева-мать никогда не спит. Она давно хотела встретиться с вами.

Ива был очень напуган этим сообщением — он понял, что речь идет о матушке короля Эдана. Его охватила страшная робость. Он умоляюще посмотрел на свою спутницу и сказал жалким голосом:

— Прошу вашего снисхождения, милостивая государыня, я совершенно не готов предстать перед ее величеством сейчас.

— У вас было достаточно времени, чтобы подготовиться к этому, юноша. Если вы этого не сделали до сих пор, то не сделаете никогда. Следуйте за мной без всяких возражений, ибо я имею особое распоряжение от государыни привести вас к ней при удобной возможности. Эта возможность, как я поняла, представилась.

— Прошу вас, миледи, умоляю вас, позвольте мне уйти, я выполню любые приказы королевы — даже если она повелит покинуть замок или умереть — если только она передаст их через кого-то другого. Разрешите не появляться перед нею лично. — С этими словами Ива опустился перед посланницей на колени и стал униженно целовать край ее одеяния.

— Не будьте таким боязливым, сэр рыцарь, — ответила старица, сочувственно и несколько удивленно окидывая Иву взглядом водянистых глаз, напоминающих зеленоватые виноградины и странно выделяющимися своим ярким цветом на светлом морщинистом лице незнакомки. — Государыня не сделает вам ничего плохого. Если вы в чем-то провинились, она никогда не будет чрезмерно строгой. Ну, же, поднимайтесь скорее, и поспешите за мной.

Ива послушался, но, пройдя несколько шагов, остановился.

— Я не могу идти с вами, благородная госпожа, — лучше мне умереть на месте. Я чувствую, что кругом виноват, потому что никогда не подчинялся уставу, установленному для рыцарей моего возраста. Я всегда это знал, но сам не понимаю, почему продолжал в том же духе. Постараюсь исправиться, только позвольте мне не показываться на глаза ее величеству, чтобы мне не сгореть от стыда.

— Ваши мысли, хотя не очень своевременны, но вполне естественны, мой юный витязь. Королева, действительно устала от вашего пьянства и хотела бы положить ему конец, хотя бы в отношении этого ужасного напитка. Государыня много раз ходатайствовала в Совете на собрании торговых общин, чтобы в Кольтане прекратили производство черного пива. Но поскольку рецепт этого легендарного зелья известен только здесь и держится в строжайшем секрете, этот товар является важной статьей экспорта. Он очень популярен у викингов и ардов, поэтому королева всегда встречала отказ.

— Но к чему ее величеству лично говорить со мной? Я совершенно недостоин появиться перед ней — лучше провалиться сквозь землю. Я все понял и не повторю больше того, что ей не угодно. Прошу вас, миледи, окажите мне милость, позвольте удалиться.

— Вот уж не думала, что вы так упрямы. Государь много рассказывал о вас смешного, но ваше упорство в данном случае просто поразительно. Ее величеству не безразличны те, кого ее высокочтимый сын приближает к себе. Она хорошо знала не только вашего отца, но также деда и прадеда. Юность государыни проходила в эпоху Тондарда Гордого и Ивы III Двоехвоста — ваших непосредственных пращуров, так что удивить королеву буйством нравов невозможно — она много повидала на своем веку. Я, правда, тоже замечала, что государь довольно часто находит для своей дружины невоспитанных и диких юношей. Помнится, был здесь когда-то сэр Артур из Корнуолла — такой знаете ли длинноногий красавец (ноги почему-то всегда клал на стол) — вот уж воистину дерзость родилась прежде него: такой наглой манеры разговора больше я ни от кого не слышала. Немного посдержаннее он, правда, был с дамами, но всё равно и здесь — разным насмешкам да издевкам не было конца.

— Сэр Артур сделался монахом. Он сейчас постоянно служит в нижней часовне.

— Ах, вот как! Очень рада это слышать. Я давно не появлялась в другой части замка, немного отстала от жизни. Но замечу вам, сэр рыцарь, для того юноши, по-моему, это был единственный выход из положения. Что же вы опять встали? Мы еще не дошли до места. — Старица вновь поманила несчастного рыцаря, но поскольку он не трогался с места, она тихонько взяла его своей сморщенной ручкой в бриллиантовых кольцах за рукав и повлекла за собой.

Ива вынужден был подчиниться. Они обогнули светящийся сад с восточной стороны и подошли к высокой двустворчатой двери, облицованной бирюзой и слоновой костью. Розоватый отблеск вертограда заполнял всё пространство галереи. Ее высокие окна выходили прямо к его дорожкам и фонтанам. Когда Ива понял, что за прекрасной дверью находятся покои королевы-матери, робость и смущение охватили его с новой силой.

— Нет, миледи, я не смогу войти туда. Это слишком ужасно, — промолвил рыцарь, пряча глаза.

— Ну, не будьте вы таким трусишкой, милый, — ласково сказала леди Матильда и слегка подтолкнула его ко входу. Внезапно, белоснежные створки бесшумно растворились, и Ива оказался в небольшой, но очень высокой и сильно освещенной зале. Далеко под потолком были видны арки балюстрады пространства второго яруса. Хотя рыцарь не смел смотреть и вступил в залу с опущенной головой, из-за эликсира Лайгрэмс, действие которого еще не прошло, всё открывалось так ясно, будто он смотрел вокруг широко открытыми глазами. Причем он мог охватить одновременно и потолки, и выход и пространство комнаты. В глубине зала на возвышении Ива с трепетом увидел великую королеву Альпи. Она сидела на троне, и складки ее изумрудного одеяния ниспадали по ступеням, как волны водопада. Лицо ее особенно потрясло рыцаря: она была поразительно похожа на Эдана, но то, что придавало его облику лучезарную мягкость, в лице его матери казалось проявлением мужественной твердости, даже суровости. Королева, как и ее сын, казалась прибывающей в полном расцвете красоты и молодости. Можно было бы сказать, что Ива не мог оторвать восхищенного взгляда от ее лика, если бы он хотя бы один раз посмел поднять голову и действительно посмотреть на царственную госпожу Альпи. Хотя он робко вошел в комнату и остановился у входа, потупившись, каким-то небывалым внутренним зрением он видел всё, что происходило вокруг. По сторонам входа стояла стража. Это были родные братья сэра Аманда — благообразные близнецы, вооруженные секирами. У подножия трона за маленьким пюпитром сидел знакомый Иве паж Видукинд за книгой. Государыня, видимо, слушала чтение, но когда рыцарь и леди Матильда появились, мальчик встал со своего места и удалился с низким поклоном. Ива, очарованный удивительным сходством королевы-матери с государем, словно видя перед собою Эдана, чувствовал огромное счастье. Он уже не видел короля более трех месяцев и такое внезапная возможность лицезреть знакомые и милые черты переполняла его сердце такой радостью, что он только наслаждался протекающими мгновениями, забывая обо всем. Однако во внешности королевы тот оттенок величия и неприступности, который в облике ее августейшего сына только мерцал, как неуловимый огоиь, безусловно, доминировал, поэтому страх, охвативший витязя не проходил, но только усиливался. Он отступил несколько шагов от входа и приклонил колено. Поцеловать край одежды государыни он не смел.

— Вот ты какой, Ива сын Эгехарта, — промолвила королева и прекрасная улыбка озарила ее величественное лицо, как солнце озаряет просторы небес, — воин, неумолимый в бою, неутомимый прекослов, не устающий от противоречия и ие знающий предела непослушанию, и воплощенная робость в некоторых необъяснимых обстоятельствах. Подойди ближе, чтобы я могла лучше рассмотреть того, с кем Эдану предстоит пройти не одно поприще.

Ива твердым шагом быстро подошел к подножию трона и снова приклонил одно колено, по-прежнему глядя в землю.

— Как твои успехи в ратном деле? Довольны ли тобой воеводы? — спросила государыня, всё также милостиво улыбаясь. Эта улыбка, несмотря на необыкновенную привлекательность, не меняла общего величественного и сурового выражения ее лица, она только добавляла света; так заря окрашивает нежным оттенком стены неприступной воинской твердыни. Ива чувствовал себя таким виноватым, и перед королем, и перед воеводами, что продолжал молчать, хотя знал, что это недопустимо при обращении к нему с прямым вопросом. Грозный вид государыни приводил его в трепет, и стыд мешал говорить.

— Юноша, отвечай, когда с тобой разговаривает великая госпожа Альпи, — с укоризной и поспешностью проговорила леди Матильда.

— Не торопите его, — сказала королева, — пусть он придет в себя и преодолеет, наконец, свое смущение, которое идет всякому юноше, но особенно воину с такой мужественной внешностью. Полно, чадо, прерви, наконец, свое молчание, причины которого мне известны также хорошо, как тебе. Я не собираюсь тебя ни в чем упрекать. Ответь только на мой вопрос, потому что мне хотелось бы услышать твой голос.

— Высокочтимая милосерднейшая госпожа и моя государыня до конца моих дней, стараюсь выполнять всё, что требуется по службе и на учениях, хотя воеводы не могут быть мною довольны вполне, о чём свидетельствуют те взыскания, которые я имел в изобилии до недавнего времени.

— Чем же вызвано их ослабление ныне, не тем ли, что ты сделался более послушным, хотя в это трудно поверить.

— О нет, несравненная владычица Альпи и благословенная родительница моего благодетеля и короля, некоторые из воевод, по-видимому, уже достаточно утомленные моим присутствием, не всегда считают нужным дополнять однажды положенное основание, предпочитая покой воспитательским заботам.

— Витиеватость речи так же мало сочетается с твоей внешностью, как и детское смущение, но — к лицу тебе, юный рыцарь короля Эдана. Я позвала тебя, чтобы открыть тебе одно важное пророчество. Оно проявится лишь отчасти, но этого будет достаточно, чтобы поступить в свое время подобающим образом. Когда эта скорбь придет, не предавайся отчаянию, потому что она смениться большой радостью, которую даже трудно помыслить. Чтобы узнать об откровении скорби, если хочешь, вкуси из кубка, стоящего на столе, но постарайся испить до конца — тогда ты узнаешь всю глубину и тяжесть испытания, предстоящего тебе и Эдану.

Ива действительно заметил справа от трона небольшой круглый стол на высокой ножке. На нем находился фиал дымчатого стекла в форме луковицы, отражающийся в столешнице, как стоящий вертикально в воздухе кинжал. Он приблизился к заветному кубку и увидел в нем что-то черное, напоминающее темный эль или пиво. Он, не раздумывая, взял чашу со стола, при этом она показалась ему тяжелой, как боевой спадон, и стал пить. Сразу в лицо ему ударил ужасный и знакомый запах, и он понял, что на губах у него кровь дракона. Один раз почувствовав его во время лечения у леди Эстель, он уже никогда не мог бы забыть этот привкус курганной ржавчины и дегтя, а вместе с ними едва уловимый сладковатый тон, в котором было нечто страшно притягательное. Он пил и внутри у него все дрожало от отвращения, но, вместе с тем, едва уловимый кисло-сладкий аромат, напоминавший о настоящем вкусе крови, и ударявший по жилам, как хмель, будоражил и притягивал своим острым и омерзительным дрожжевым духом. Когда на дне кубка осталась одна маленькая черная капля, Ива остановился.

— Воин всегда пьет до дна, — сказала государыня.

Рыцарь с усилием поднес кубок к губам, хотя теперь он сделался невесомым, как шелуха внезапно испарившейся луковицы. Когда он проглотил последнюю каплю, внутри у него всё оборвалась, как будто, вместо живого человеческого нутра, под сердцем теперь располагалась выжженное дупло. Пустота болела нестерпимо, но самое чудовищное состояло в понимании того, что пробоина связана с исчезновением Эдана. Ива схватился за сердце — оно билось, как молот, ровным звериными стуком, будто это было не человеческая часть, а медвежий или буйволиный мясной сгусток. Казалось, что оно утратило чувствительность и с животной тупостью перегоняло кровь, но не для тела Ивы, а для другого тела. Несмотря на эту зияющую пустоту и отупение, нестерпимое сознание невосполнимой вечной утраты палило всё существо, лишало дыхания и надежды, самого желания жить без Эдана. Ива едва держался на ногах.

— Помогите ему идти, — услышал он чей-то голос, но не мог понять, кто говорит: государыня или леди Матильда.

Стража подбежала к нему, подхватывая за руки с двух сторон. Он, с трудом удерживаясь на ногах, стал прощаться. Поскольку дышать не всегда получалось, он только через некоторое время смог сказать:

— Позвольте мне удалиться, госпожа.

— Иди, мой бедный витязь, не забудь, что твоя боль пройдет, а скорбь завершится радостью, но только в том случае, если ты не будешь унывать и не откажешься от жизни.

Отроки провели Иву через весь замок.

— Нужно скорее вывести его на улицу, — сказал один из братьев, — посмотри, какой он бледный.

Другой ответил:

— Лучше всего, во двор Единорога к Иордану, вода из источника делает чудеса.

Ива безмолвно покорился своим провожатым, которые буквально несли его, подхватив под руки. Он понял, где они находятся, только когда его усадили на парапет у фонтана Единорога. Один из братьев широкими и уверенными жестами стал плескать на него водой из источника, вздымая воду большими волнами. Несмотря на такое грубое вторжение, Хранитель Иордана не стал браниться, он появился на гребне волны в плывучей раковине и сказал, обращаясь к стражнику:

— На макушку плесни ему побольше, Леон, смочи виски и лоб. Грудь окати полнее. — Проговорив это, Иордаан сам брызнул рыцарю в лицо из коралловый дудочки, которую он достал из-за реснитчатого бисерного пояса.

В это время другой брат набрал в серебряный ковшик, всегда лежавший у источника, воды и поднес к губам Ивы.

— Выпейте немного, это совершенно взбодрит вас, — промолвил юноша, придерживая голову витязя, бессильно опускавшуюся ему на руку.

Иорданские струи оказали свое действие. Пустота, правда, не исчезла, но жжение и боль прекратились совершенно, сердце приняло свои обычные размеры, и Ива смог выпрямиться и взять ковш у отрока, смотревшего на него с большим сочувствием.

— Если вы позволите, господин, — обратился он тихо к маленькому Хранителю.

— Да, конечно, милый, пей на здоровье, — отозвался тот непривычно мягким голосом, — сейчас всё пройдет, с тобой не произошло ничего страшного.

Когда Ива вкусил воды, которая блистала в ковше как осколок солнца, все ужасы и нестерпимая скорбь исчезли. На губах больше не было привкуса драконовой крови, но во всём теле разливалась сладость и блаженство утешения и покоя, о возможности которых он никогда раньше не знал.

— Благодарю вас, милостивые государи, — сказал он с поклоном рыцарям стражи.

— Леон и Лавин Адотимас к вашим услугам, сэр, — промолвил один из братьев, и близнецы скрылись в длинной галерее внутреннего атриума, блистая в полумраке лазоревыми плащами, подобно звездным мотылькам.

После этого случая в жизни сэра Джона произошли новые изменения. На подоконнике оружейной теперь часто стоял Иордан в маленьком золотом кубке короля Эдана. Он освещал комнату ночью, как светильник, а днем пускал по комнате солнечные зайчики и радугу даже в ненастную погоду. Сэр Джон часто вспоминал разговор с государыней. Его удивило, что она спросила его именно об успехах в воинском деле. Он, безусловно, считал это главным в своей жизни, и, по-видимости, был здесь наиболее благополучен, особенно в сравнении, например, со стихосложением отца Алкуина. Норемдан стал задумываться, действительно ли он так безупречен, как ему иногда казалось, но пришел к важному выводу о том, что тщеславие не позволило ему усвоить нужные приемы группового боя. После этого открытия он старался вести себя на учениях, как можно лучше. Он снова попросил лорда Меленхейма позволения попробовать свои силы в большом поединке. В этот раз он не стал шутить, чтобы этим скрыть свое неумение, но с каждой попыткой старался достичь хотя бы скромных результатов. Через некоторое время у него многое стало получаться, хотя до этого ему пришлось пережить не мало случаев, болезненных для его самолюбия. После преодоления себя сряду несколько раз, унижение на ристалище — так ему виделось его состояние — стало даваться ему меньшей кровью. Кроме того, он стал замечать, что его неудачи ни у кого не вызывают насмешек или пренебрежения. Напротив, более сдержанное поведение на учениях, казалось, стало привлекать к нему тех рыцарей, которые раньше избегали поединков с ним. Выяснилось, что это происходило не от неуверенности с их стороны, а от нежелания сталкиваться с его вызывающей и гордой манерой ведения боя. Сэр Джон открыл для себя новых, мало знакомых и утонченных противников. Таких, например, как лорд Офир, или Освальд Эреодульф, которые до этого избегали стоять с ним в паре.

Встреча с королевой придала жизни рыцаря новый смысл. Раньше, когда он вставал утром и знал, что не увидит Эдана за вечерней трапезой, он переносил все дневные дела как бы на черновик и стремился только пережить очередной день с наименьшим количеством нареканий со стороны начальства. Но теперь каждый вечер сэр Джон ходил в маленькую галерею, за церковью, о существовании которой он не догадывался до встречи с престарелой леди Матильдой, и смотрел сквозь ее сквозные переборки на государев сад. Иногда после захода солнца здесь среди низкорослых кустов сирени, цветущих в апреле огромными гроздьями, можно было видеть королеву. Она медленно проходила по центральной дорожке до кипарисовой рощи и обратно, и Джон ясно видел ее лучезарный лик и вспоминал Эдана.

Между тем весна шла своим ходом. На «току сэра Кварта» снова появились желтые цветки мать-и-мачехи. Лорд Офир сделался лиричным и мечтательным, собирая цветы ввиду новобранцев, занятых кулачным боем. Лир и Конрад не выходили из караула вне очереди, потому что без конца оставались в деревне на ночные игрища. Сэр Энитумбур постоянно сидел на крепостной стене с чернильницей и пером и записывал в свиток всё новые и новые сонеты. Дунгар в свободное от службы время возлежал на балконе в своих покоях с сочинением одного из своих любимых арабских мудрецов, а прекрасная Астер подавала ему на серебряном блюде щербет и кислое молоко. Тор, Дисло, Освальд и (как ни странно) Амальдальм Гирдан-Аледи пировали на закате солнца под дубами на турниром лугу. Они часто приглашали в свою компанию Митиса и сэра Джона. Молчаливый динд иногда садился с ними, а иногда уходил на реку стрелять из лука по водяным птицам. Джон всегда отказывался, и они с Гаральдом шли в лес любоваться на первоцветы. Ива часто думал о доме, об отце и надеялся, что до похода успеет съездить в Атли-Кирк на побывку, чтобы испросить у родителей прощение и благословение.

Довольно скоро должен был вернуться из Анитании Эдан к свадьбе принца и Бармальдана. Многие утверждали, что Эдилд Беерхольм тоже обвенчается еще до Троицы. Многие обсуждали то богатое поместье, которое ему пожаловал государь. Сэр Джон видел и его престарелого отца, гостившего при дворе и казавшегося необыкновенно счастливым. Старик часто выходил гулять в Классис вместе с сыном и его рыжеволосой невестой, а старшие сестры Эдилда — пышные и смешливые матроны, сияя богатыми обновками, выстраивались на стене у западной башни и махали гуляющим сверху разноцветными платками, намекая, что пора возвращаться к ужину. На эти ужины Эдилд почти всегда приглашал Гаральда и сэра Джона. Однажды жених посетовал, что с ними нет Тесло, который мог бы спеть за трапезой. Норемдан, очень радовавшийся за друга и желавший выразить ему благодарность за семейные приглашения к столу, с этого момента часто стал играть для родных Беерхольма на мадболе, подбирая самые задушевные песни, которые знал. Их с Гаральдом очень полюбили в семье барона, а мощные сестры Эдилда неизменно баловали певца знаками лестного внимания. Для Гаральда вскоре тоже нашлась награда за его умение вести умную и приятную беседу и благоговейное отношение к престарелому отцу семейства. Вскоре, после того, как Джон стал регулярно играть на трапезе, к столу стала выходить юная племянница Эдилда — дочка самой старшей из сестер — добрейшей леди Мадалены. Девушке едва исполнилось пятнадцать лет, и она блистала учтивостью и скромностью, что делало ее по-настоящему очаровательной. Слушая задумчивые песни сэра Джона, Гаральд часто посматривал на прелестную Валентину и робко ей улыбался с противоположного края стола. Девушка, не зная, как вести себя в подобном случае, садилась ближе к деду и ласкалась к нему, как бы ища поддержки. Она подливала ему в кубок мед и пододвигала лучшие кушанья. Старый барон ел мало, но каждый раз благодарил внучку за ее внимание и, поглаживая ее гладкие волосы, разделенные на прямой прибор, бросал благосклонные взгляды на Гаральда, который, сидя за семейным столом, чувствовал себя совершенно счастливым.

Наступление весны, ожидание нового похода, подготовка к приезду короля — всё это делало жизнь в замке оживленной и веселой. Для сэра Джона, однако, эта безмятежность в одно прекрасное утро была нарушена самым нелицеприятным образом.

ХХХХ. Едва над морем показалась слабая полоска света, и петухи в Виле прокричали первый раз, в комнату Норемдана ворвался взъерошенный лорд Меленхейм. Он принялся расталкивать спящего рыцаря, который, полагая, что трубили военную тревогу, вскочил на ноги и, принимая в темноте принца за оруженосца сэра Энитумбура воскликнул:

— Подай скорее кольчугу, слюнтяй, пошевеливайся, — с этими словами он слегка толкнул Меленхейма кулаком в затылок и стал подпоясываться.

— Норемдан, это — я.

— Боже мой, милорд, простите меня, подумал, что подъем по тревоге. Да вы сам не свой, что случилось?

На принца действительно было жалко смотреть. Его обычно розовое и румяное лицо казалось мраморным, губы дрожали. Дублет был надет поверх оружия и расстегнут, волосы стояли дыбом. Подобная небрежность была ему совершенно несвойственна. Поскольку эти признаки могли быть свидетельством обвала половины замка, смерти части гарнизона и измены военной присяге рыцарей караула, это встревожило сэра Джона. Предполагая всё это уже случившимся, он торопливо зажег свет и взялся за оружие. В это время в дверях появился Амальдальм в своем обычном виде. Весь его бешмет был облеплен овсяной мякиной. Из-за пояса торчала плеть, плечо перетягивала тетива большого диндского лука, висевшего за спиной. Он казался по-черному невыспавшимся, от него разило перебродившим кумысом, но он старался тверже держаться на ногах. В этот тревожный час между неряшливым диндским князем и принцем существовало явное сходство: они оба были взъерошены — каждый по-своему — но на обнаженной груди каждого можно было видеть священные образы: святого Георгия на золотой цепи у князя и архангела Михаила на серебряном шнуре у Меленхейма. «Нужно было и мне подумать об образе небесного покровителя, — подумал Джон, — они так одеты, потому что собрались умереть — встретить врага грудью».

— Похитили леди Евлампиду, — произнес принц раздельно. Было видно, что он вполне овладел собой. — Амальдальм, скачите вперед в сторону манора Тернилот, постарайтесь выяснить, туда ли ее повезли, и немедленно возвращайтесь назад. Мы поедем следом по большой дороге. Попытайтесь обернуться до того момента, как мы доберемся до развилки.

— Слушаюсь, милорд, — ответил князь заплетающимся языком. Это, однако, не помешало ему прянуть вниз с крыльца, не используя ступеней, и сэр Джон услышал звуки его удаляющихся звериных прыжков во дворе.

В галерее возле верхних покоев показался Геверхейм. Норемдана удивило, что он выглядел достаточно опрятно, так как у него не было ни голой груди, ни соответствующего случаю образа архангела Гавриила.

— Да кто же похититель? — спросил сэр Джон. Он снарядился очень быстро, поскольку спал, не раздеваясь. — Неужели сюда во дворец пробрались разбойники?

— Хуже, чем разбойники, — вмешался Геверхейм, — это эти безбашенные Альпи — ее собственные братья.

— Ну, значит, ничего страшного, — обрадовался Норемдан, — свои братья беды не сделают.

— Ошибаетесь, милый сэр Джон, великая предурость и бездонная нелепость — вот их подлинное имя — этих четверых недорослей.

— Да зачем же им собственную сестру красть, я что-то в толк не возьму.

— Ах, не спрашиваете, Норемдан, до того тошно! — выдохнул Меленхейм каким-то потусторонним басом.

— Мало тех избранных, кто их в толк взять может, — ядовито отозвался Геверхейм, — обычному — я имею в виду простому человеку — это не под силу. В настоящий момент они решили соблюсти старинные диндские традиции.

— Но они же не динды! — удивился Джон.

— Подобные мелочи этих умников смутить не могут. Они, как я думаю, решили перед свадьбой брата сделать традиционный ход — украсть для него невесту в виде дополнения к народному ритуалу.

— Погодите, Верданед, но невеста же гостила в доме жениха. Они решили ее отсюда увезти и тем самым похитить для него? Я чего-то не пойму.

— А в этом и заключается бездна премудрости, свойственная отдельным представителям дома Альпи. Зачем им беспокоиться, что невеста уже гостила у брата. Для них гораздо важнее соблюсти традицию предков, и вот она соблюдена.

— Но это же традиция предков Амальдальма, а не ваших. И потом, невесту в ритуале, насколько я знаю, воруют братья жениха, а не братья невесты.

— Тоже незначительные мелочи — зачем об этом думать, когда есть невеста, которую можно украсть и этим ускорить начало свадебного обряда.

— Свадебного обряда степных диндов, надо полагать?

— Конечно, дорогой Норемдан! Вы уже стали проникать в дебри подсознания наших родственников, скоро вы будете видеть каждого Альпи насквозь.

— Гаврила, милый, — вмешался Меленхейм, — мне понятно ваше раздражение, но, прошу вас, успокойтесь, ваши язвительные замечания разрывают мне сердце.

— Я предупреждал вас, милорд, что всё так и будет. Вместе с Евлампидой вы приобретаете отменных шурьев, — не унимался Геверхейм, — они еще потеряют ее по пути или оставят по рассеянности на обочине. Норемдан, смотрите в оба под копыта вашего коня, чтобы не наступить на потерянную по дороге невесту.

Оба брата в это время бежали через пустынный луг к королевским конюшнями, сэр Джон ехал рядом на своем Сером мелкой рысью без седла и уздечки.

— Сэр Джон, вы сорветесь без седла. Мы будем вынуждены ехать очень быстро.

— Не беспокойтесь, милорд, если вы сами будете седлать, я тоже успею.

— Думаю наши кони уже готовы.

— Не страшно, пока вы садитесь я надену уздечку — она при мне.

Когда витязи подбежали к королевским конюшнями со стороны ворот, им навстречу вышел оруженосец Меленхейма, ведя под уздцы двух оседланных коней. Сэр Джон, предварительно спешившись, накинул уздечку на Динамита, и они помчались в сторону большой дороги.

— Куда мы направляемся, ваше высочество? — спросил Норемдан на скаку.

— Они могли увезти леди Евлампиду к себе домой.

— То есть домой к самой леди Евлампиде?

— Да, конечно. Возможно, она в замке Тернил от.

— В этом же нет ничего страшного. Если миледи просто вернулась домой, это вполне естественно.

— Это было бы так, если бы ее отец — граф Альпи-Далемнор — уже не выехал в королевский дворец на свадьбу дочери со всеми челядинцами и вассалами. Если он не застанет ее у нас, разразится грандиозный скандал, задевающий, в том числе, честь государя и всех его приближенных. Более всех виноват, конечно, я, поскольку не уследил за невестой, которую увели у меня из- под носа.

— Но вы же не могли караулить по ночам у ее опочивальни, мой принц.

— А это никого не волнует. Ясно одно — вместо радости и торжества мы будем иметь несуразную неразбериху накануне свадьбы, в центре которой буду находиться я — старший племянник короля герцог Верданед — и моя невеста, разъезжающая по ночам в далеких окрестностях.

— Но это действительно ужасно!

— Это так ужасно, что вы даже представить себе не можете. Если бы вы знали нрав графа Тернилотского — ее отца, вы бы пришли в подлинное содрогание. Я прошу меня простить, Норемдан, что я поднял вас с постели, но мне кажется, что именно вы могли бы нам помочь.

— Да, отлупить как следует этих безмозглых Альпи, когда мы их найдем, — вставил Геверхейм и стал горячить своего коня, который и без того шел хорошим галопом.

— Гавриил, держите себя в руках, своим гневом вы только увеличиваете мою досаду. Сэр Джон уже многое знает об особенностях леди Евлампиды и, надеюсь, будет способствовать ее поискам. Кроме того, если бароны Альпи затеют какую-нибудь забаву в виде ритуального сопротивления, он поможет нам ее отнять.

Витязи ехали полем, и вдали уже был виден подорожный каменный крест, стоящий на развилке двух дорог. Здесь их ожидал Амальдальм на взмыленной кобыле, которую он в спешке тоже не стал седлать.

— Докладывайте князь. Вы были в Тернилоте?

— Да, милорд, бароны там — все четверо храбрецов и один сопливый эсквайр.

— Леди Евлампида с ними?

— Я не совсем понял. Одни говорили, что, мол, приволокли ее домой, и она спит у себя в комнате, другие — будто она в замке Алеси, и что они ее привезли туда и сдали на руки местному сопливому эсквайру.

— Как так может быть? Они что — не заметили, куда они ее везут?

— Зашел в спальню к миледи, ее там не оказалось, — невозмутимо продолжал Амальдальм, — спросил у очередного соплнваого эсквайра про нее: утверждает, что вроде бы видел, а где — не помнит.

— Что вы такое говорите, князь? Как вы прошли через караул, и как вообще вы смогли проникнуть во внутренние покои?

— Там во всем замке — шаром покати, ни души. Несколько женщин на кухне видел. Конечно, всё закрыто, но я поднялся в комнаты снаружи.

— Там же ров с отвесной стеной, уходящей под воду!

— Ту канаву переплыл, стена не везде ровная — зашел на смотровую площадку. Навстречу мне — сопливый эсквайр. Спрашиваю: где здесь, мол, спальня хозяйской дочери.

— И он вам показал? — в ужасе воскликнул принц.

— А куда ему деваться? — продолжал Гирдан-Аледи скучным голосом, — поддал ему хорошенько — и парень наш.

Тут только сэр Джон заметил, что Амальдальм весь мокрый. Сквозь серебряную вышивку рваного бешмета явственно проступали ребра, по которым сбегали водяные струйки. Широкие мускулистые плечи рельефно выступали, облепленные влажной одеждой в болотной ряске. Аледи дрожал, как лист, от холода и довольно громко стучал зубами, которые блестели на фоне слабой зари белым полумесяцем. Принц тоже обратил внимание на все эти признаки.

— Князь, возьмите мой плащ, — сказал он динду, — разведите костер, немного обсушитесь и начинайте прочесывать лесок перед замком и рощу вдоль большой дороги.

— Что вы намерены предпринять, брат? — спросил Геверхейм. — Лично я ничего не понял.

— У меня складывается следующее впечатление обо всем этом деле, — промолвил принц спокойно. В этот момент он был снова похож сам на себя: уверенность тона и рассудительность делали его привычным и знакомым, — братья леди Евлампиды, не имея между собой единства, действовали во время похищения двумя разрозненными группами. Они увезли из королевского замка двух женщин, одна из которых, совершенно точно, — леди Евлампида, и направились в два разных родовых гнезда графов Альпи-Далемнор: замок Алеси и Тернилот. Если бы я был на их месте, я бы доставил добычу именно в Алеси, где нет опасности столкнуться с людьми старого графа, и поэтому представляется возможность дольше держать местонахождение сестры в секрете. С позиции логики это самое оптимальное решение. Однако, поскольку Альпи разделились на два отряда, думаю, нам нужно сделать то же самое.

— Но они уже объединились, милорд. Амальдальм видел всех четверых в Тернилоте, — вступил Геверхейм. — Не лучше ли нам сначала съездить туда и устроить этим молодцам достойную выволочку, а потом уже ехать в Алеси.

— Гаврила, как вам не стыдно? Оставьте эту мысль о мщении, она здесь совершенно неуместна. Для нас сейчас важно как можно скорее обнаружить леди Евлампиду и, если получиться, водворить ее в Альпи до приезда туда ее отца. Поэтому князь на всякий случай будет осматривать лес — они действительно могли ее выронить по пути, особенно если везли завернутой в ковер, как принято у диндов. Мы с Геверхеймом поедем в Алеси, а сэр Джон отправится в Тернилот и попробует потщательнее поискать ее там. Тот, кто найдет ее первым, должен будет протрубить в рог у этого самого места, чтобы известить других, и сразу скакать в Альпи вместе с Евлампидой. Все ли понятно?

Получив этот приказ, рыцари разъехались в разные стороны. Сэр Джон скакал по дороге в смутных чувствах. Ему не очень улыбалась перспектива плавать в пахучем рву возле отвесной стены или выяснять отношения с молодыми баронами. Он даже не представлял, как можно искать девушку в ее собственном доме на виду у домочадцев и слуг ему — человеку совершенно не известному в Тернилоте. Кроме того, его мучило одно мрачное воспоминание, которое, по его мнению, бросало тень на всю его жизнь и было весьма уместно в создавшейся ситуации. В свое время он участвовал в настоящем похищении девицы, когда необузданный Трувор выбрал себе зазнобу по сердцу, которая не только не высказывала никакой благосклонности, но ясно давала понять, что разгоревшийся парень ей неприятен. Джон, правда, отговаривал товарища от затеи, но потом согласился ехать с ним и помогал ему, стоя на карауле, пока Трувор лез в окно к несчастной девушке. С ними был еще тогда лысый Олаф. Они увезли ее в Старый Ортан и спрятали там в дозорной башне. О дальнейшем он даже не хотел думать. Сам он никогда бы не был способен сделать насилие слабейшему и беззащитному существу, и сам не знал, как получилось вся та мерзость, которая получилась. Перед посвящением первое, что он упомянул перед отцом Дормидонтом на исповеди, был именно этот случай. Самого себя он не мог простить, считая это соучастие худшим поступком своей жизни.

Сейчас сердце его было не на месте. Он переживал за принца и досадовал, что какие-то бездумные сорванцы без всякой задней мысли так запросто отравили счастливейшие дни такого достойного человека, как лорд Меленхейм с его благородством, упорядоченностью и утонченностью. Он, как никто другой, мог ожидать благоденствия в эту неделю, остающуюся до дня бракосочетания. Всё время он выглядел таким радостным. И вот теперь, вместо ожидаемого праздника, — несуразная нелепость, возможная ссора с отцом невесты. Беспокоило и другое: где находится Евлампида? За полгода ее пребывания в Альпи сэр Джон познакомился с неизбывной заботой ее регулярных гарнизонных поисков. Каждый раз ее обнаружение было откровением. Закончится ли всё так счастливо сегодня? Вдруг’ ее вообще не получится найти в ближайшее время? Что если Евлампида исчезла навсегда?

Охваченный этими ужасными размышлениями, Норемдан подъехал к замку. Уже забрезжил рассвет, мрачная громада крепости Тсрнилот рисовались на фоне расцветающего неба. Он мысленно увидел свою прямую обязанность рыцаря и вассала государя в верном служении принцу, тем более, раз Меленхейм лично просил его о помощи. Джон подумал, что сделает для него и его незадачливой невесты всё возможное. Подъехав к воротам, он принялся бить в них стальным наручем с инфернальной силой. Створки трястись от страшных ударов так, словно их ломали стенобитным орудием. В решетчатом окошке показалось испуганное лицо, принадлежавшее, по всей видимости, как подумалось сэру Джону, «сопливому эсквайру».

— Именем короля, откройте, — проревел Норемдан чудовищным голосом.

Парень был так испуган, что несколько раз ронял ключ, пока возился с замком. Ему даже не приходило в голову задавать какие-либо вопросы грозному рыцарю.

— Графа нет дома, сэр, — пролепетал он, когда Норемдан заехал в ворота и спешился во внутреннем дворе.

— Я бы хотел поговорить с кем-нибудь из молодых баронов, — продолжал сэр Джон, насупившись и бросая поводья обескураженному отроку.

— Они уехали в Альпи, сэр.

— По приказу великого герцога Меленхейма Верданедского я должен немедленно осмотреть покои его невесты.

— В замке почти нет людей, ваша милость, я могу доложить о вас только заместителю мажордома.

— Сведи меня на половину миледи, поскольку дело, порученное мне, не терпит отлагательств.

— Хорошо, сэр. Там сейчас никого не должно быть, кроме нескольких придворных дам графини, но они еще изволят почивать. «Час от часу не легче», — подумал сэр Джон, но сказал авторитетным тоном:

— Я выполняю поручение государственной важности. Проведи меня туда без шума. Я уеду сразу, как только уверюсь, что вы не укрываете у себя политических преступников.

Привратник, приведенный в трепет суровым видом рыцаря и королевской эмблемой на его перевязи, покорно повел Норемдана во внутренние покои дома.

— Когда молодые бароны приезжали сюда около двух часов назад, не заметил ли ты, что они везли с собой?

— Заметил, сэр, они привезли сюда большой ковер, и господин Ремон понес его на половину графини.

В это время они проходили по большому мрачному коридору, где факелы закреплялись в чугунных консолях в виде рук. Этот бесконечный коридор с множеством черных десниц, оправленных в латы и торчавших со всех сторон, производил тягостное впечатление. Они стали подниматься по лестнице, и Норемдану сразу бросилось в глаза окно с надломленным переплетом и грязные мокрые борозды, протянувшиеся от него по ковру.

— Вот первые следы государственного преступника, — сказал он серьезно и поглядел каменным взглядом в лицо цепенеющего парня. — Здесь он проник в замок и побежал искать укрытия в наименее подозрительном месте — на половине ее светлости.

Провожатый побледнел, как полотно, и прошептал:

— Я не пойду дальше с вами, господин. Комнаты леди Евлампиды находятся за теми двумя порфировыми колоннами. Сейчас там никто не живет. — С этими словами молодой человек сбежал по лестнице, и сэр Джон услышал, как он проносится по многорукой галерее внизу.

Рыцарь последовал по мокрым бороздам Амальдальма во внутренние покои. Следы, изрядно приправленные ряской и находящиеся друг от друга на значительном расстоянии, вели сначала в маленький альков и спальню, а потом поворачивали назад. Сэр Джон вступил в опочивальню Евлампиды и стал всё внимательно осматривать. Он пытался понять, хранит ли комната признаки недавнего присутствия хозяйки, или нет. Постель не была развернута, но верхнее покрывало казалось слегка смятым — возможно, кто-то лежал на нем. Сэр Джон осмотрел каминную полку и большой ларец для одежды, чтобы убедиться, что здесь не появились какие-нибудь вещи, миледи, которые он видел у нее. В алькове, где также побывал Амальдальм, Норемдан нашел подозрительный шелковый ковер большой ценности; он не был расстелен на полу, но слегка сложен и отброшен в угол. Сэр Джон развернул его и заметил на пушистом, коротком ворсе два светлых волоса. Ему показалось, что они вполне могли происходить из косы миледи. Когда он приблизил к ковру свое лицо, чтобы лучше рассмотреть волоски, он ясно почувствовал аромат духов леди Евлампиды, который он хорошо знал, поскольку, когда нес ее через крышу дворца, мог познакомиться с запахом ее волос вполне.

Он еще тогда подумал, что, когда косы девушки пахнут, как иерейская епитрахиль, будешь ее целовать и начнешь вспоминать, что давно не был на исповеди. Этот церковный аромат мирта и сандалового дерева, по мнению сэра Джона, ей мало подходил — он настраивал на слишком трезвый лад (ей бы больше подошел липовый цвет). Впрочем, когда он шел с нею по ледяной крыше, эта строгость благоухания была для него лучше, потому что помогала меньше отвлекаться на прекрасную Евлампиду и больше смотреть под ноги. Норемдан, правда, не дерзнул бы даже в мыслях полагать глаз на чужую невесту. Подобное предательство казалось ему большим грехом, и он старался изо всех сил быть спокойным и трезвым, хотя висящая на нем девушка не могла оставить его вполне равнодушным. Скорее всего, этот знаменательный аромат сандала и мирта — несколько тяжеловесный для леди Евлампиды и слишком священный для ее нежных локонов — был разновидностью палестинских благовоний. Однажды, еще дома, мама принимала у себя сирийских купцов с заманчивыми товарами. Ива тогда был совсем маленьким и жил в ее комнате. Его тогда заинтересовали длинные черные бороды пришельцев и их ковровые сумки, висящие у пояса наподобие знамен. Леди Хилари тогда купила у них тонкий голубой шелк для большой выходной фаты и круглые сплюснутые бутылочки для святого масла из града Иерусалима. Купцы называли их ампулами. Это были небольшие сосуды в виде медалей, украшенные чеканкой. С одной стороны был изображен Гроб Господень, как остроконечный шатер на витых колоннах, с другой — Распятие. Причем Господь выгравирован не так, как он есть, во весь рост, а только в виде портрета в круге над верхней перекладиной креста. В этих прекрасных ампулах находились церковные ароматы. Точно описать этот запах было трудно, но там было нечто от смолы хвойных деревьев. Именно это и придавало им терпкость и трезвенную устойчивость. Аромат миледи был похожим: там могло быть что-то от кедровой хвои. Берегонда тоже пользовалась восточными духами. Возможно, они и были из Палестины, но в их запахе не было ничего священного, только горькая удушающая сладость.

Перебирая в уме все свои впечатления от восточных ароматов, Норемдан продолжил осмотр опочивальни. Запахи для него значили не меньше, чем краски, и всегда складывались в определенный образ. Он ясно представил себе леди Евлампиду, плотно притянутую к его груди крестообразно связанными ремешками и настойчивый церковный запах, который буквально стал преследовать его, после того, как он учуял его в алькове. Аромат чувствовался не везде. Сэр Джон понюхал смятое покрывало и уверился, что миледи лежала на нем. В комнате благоухание перебивалось не очень сильным, но упорным зловонием амальдальмовой ряски. Рыцарь стал искать второй выход из комнаты. Вскоре он заметил маленькую дверцу, больше напоминавшую инкрустированную грань большого ларца. Дверь оказалась открытой. Согнувшись пополам, Норемдан протиснулся сквозь проем и оказался на крошечной винтовой лестнице. Здесь в закрытом пространстве он снова почувствовал аромат сандала и мирта и решил спуститься вниз. На одной из ступенек он заметил зернышко розового бисера, которым был расшит пояс леди Евлампиды. Она могла зацепиться складками платья за железные перила лестницы и, пока высвобождалась, задеть за пояс. Этот бисер наводил на ее след не первый раз. В ее рабочей шкатулке хранилось немало этого бисера, выточенного из розоватого морского коралла, кроме того, у миледи было несколько разных поясов с коралловыми застежками и бусинами. Все они прекрасно схватывали ее талию, поэтому не запомнить их общий образ было невозможно. Тем более, что Норемдан однажды смог обнаружить Евлампиду по этому коралловому бисеру, струившемуся из ее швейной корзинки, как из рога изобилия, и попадавшемуся по дороге ее следования, наряду с мотками цветной пряжи.

Лестница подводила к узкому коридору с единственной створкой, обтянутой гобеленом. На нём была изображена колесница, уносимая по зодиакальному кругу лебедями. Выбора не было — нужно было пройти в следующее помещение. Сэр Джон настежь открыл дверь и оказался в опочивальне одной из придворных дам. Первое, что он увидел, была высокая кровать под пологом, на которой восседала хозяйка комнаты, одетая лишь в тонкую сорочку. Ее камеристка разводила в ножном тазике воду. Когда дама увидела рыцаря, она с истинно придворной невозмутимостью осведомилась о цели его прихода и, накинув легкое блио, отороченное на рукавах горностаем, встала со своего места и пересела в кресло. Норемдан с видом человека, слишком занятого важным делом, чтобы обращать внимание на мелочи, салютовал даме клинком и сообщил, что ищет леди Евлампиду по приказу ее жениха — великого герцога Меленхейма.

— Вы выбрали для этого не слишком подходящее время, — заметила ему камеристка, которая была очень молода, миловидна и смешлива. Ее госпожа не уступала ей во всем, кроме насмешливости. Она сохраняла величественное спокойствие.

— Я нахожусь на службе, миледи, — сказал сэр Джон, подражая непробиваемым интонациям, которые он слышал от солдат гарнизона в Альпи при смене караула. — Молодая графиня неожиданно уехала, не поставив в известность никого из ее окружения. Его высочество обеспокоен ее исчезновением и поручил мне выяснить, в какой части дома она находится, если она здесь, и привезти ее назад во дворец.

Говоря всё это, Норемдан старался придать своему сообщению интонации беспредельной тупости с тем, чтобы его вторжение выглядело менее оскорбительным. Однако он чувствовал, что щеки его заливает яркая краска. Молодая камеристка прыснула и, отвернувшись, вышла в соседнюю комнату.

— Дорогой сэр, — ответила ему дама холодно, — если вы даже убедите леди Евлампиду вернуться, вы не можете везти ее так запросто без сопровождения.

— Возможно, вы сами захотите сопровождать ее, госпожа. Но сначала ее необходимо найти. Не соблаговолите ли вы подсказать мне нужное направление? Я располагаю сведениями о ее недавнем пребывании на лестнице, ведущей сюда.

— Где же вы почерпнули подобные сведения? — осведомилась дама, не меняя своей величавой позы.

— Вот это — часть ее пояса, который был на ней в момент отъезда, — сказал Норемдан и положил на столик свою находку.

— Вы выполняете поручение вашего глафорда очень добросовестно, молодой человек, — промолвила дама, — вам не откажешь в наблюдательности. Вы близко знаете леди Евлампиду?

— Я довольно часто имел удовольствие искать миледи в Альпи вместе с другими рыцарями гарнизона, поскольку она имеет обыкновение исчезать самым неожиданным образом.

— Я вижу, что вы хорошо натренированы для вашей миссии, дорогой сэр. Если у принца много таких предприимчивых слуг, я полагаю, что Евлампида попадет в хорошие руки после своего бракосочетания.

— Вне всякого сомнения, госпожа.

— Мне не известно ее местонахождение, — лениво добавила придворная красавица. Видимо, ей не в первый раз доводилось сталкиваться с исчезновениями молодой графини. — Я спала и ничего не слышала, но сквозной проход через мои апартаменты вполне вероятен — это кратчайший путь в сад.

— Благодарю вас, и не смею более беспокоить вас своим присутствием, — проговорил Норемдан и еще раз взял на караул.

— Да, уж, очень меня обяжете, милостивый государь, если наконец удалитесь. Сад в той стороне.

Рыцарь вышел из опочивальни в указанном направлении. Здесь он столкнулся с хорошенькой прислужницей, которая, едва удерживаясь от смеха, сказала:

— Я видела леди Евлампиду около часа назад. Она проходила через комнату госпожи и могла пойти либо в сад, либо в библиотеку.

— В библиотеку ночью? — удивился сэр Джон.

— По вашему виду понятно, что вы там не бываете и среди бела дня, — заметила ему с улыбкой собеседница, — а наша молодая госпожа иногда любит читать по ночам.

— Понял вас, — отозвался Норемдан наиболее нейтральным голосом и, слегка поклонившись, вышел в очередной коридор.

За своей спиной он услышал старательно подавляемый смех. Миновав зал для игры в мяч, он оказался в небольшом кабинете с расписной стеной. Здесь были изображены рыцари и дамы среди тонких остролистных деревьев. Фреска проходила по верхней части комнаты, цоколь состоял из дубовых резных панелей. В одной из них было две небольших двери. Он резко открыл левую дверцу и едва не наступил на пажа, спящего на скамье, покрытой стеганым одеяльцем. Мальчик широко раскрыл глаза и пронзительно закричал.

— Когда закончатся твои проказы, Вудли? — раздался грудной женский голос. — Твоя возня и дурацкие игры с собакой не давали мне заснуть всю ночь. Иди-ка сюда и встань в угол, чтобы я видела, чем ты занят.

Сэр Джон, не долго думая, вступил в комнату вслед за маленьким Вудли. Это тоже была опочивальня одной из придворных дам. Ее обитательница — полная и рыжеволосая — сразу понравилась Норемдану добродушным выражением лица. Кровать, на которой она возлежала, подходила вплотную к двери в альков, где спал мальчик. Когда рыцарь вошел, он оказался лицом к лицу с изумленной красавицей.

— Доброе утро, миледи, — учтиво промолвил сэр Джон, — не подскажете ли, как пройти в библиотеку?

— Да когда же прекратится это издевательство?! — воскликнула дама, выкатив на пришельца огромные голубые глаза, напоминающие блюдца. — Я сейчас устрою тебе библиотеку, негодник. Вудли, подай скорее палку- отшивалку, ты же видишь, что опять пришли надоедать твоей госпоже, и ухом не ведешь.

Паж поспешно подал своей даме небольшую трость, и она сразу же принялась колотить ею Норемдана изо всей силы, не покидая своей уютной постели. Рыцарь подождал, пока минует первая буря, и, заметив, что дама начала утомляться, смиренно сказал:

— Ваш гнев вполне оправдан, госпожа. Нисколько не удивлен, что ваша красота столь часто лишает вас покоя, как вы соблаговолили заметить, но смею вас уверить, — мое внезапное вторжение сопряжено не со злым умыслом, а с приказом великого герцога Меленхейма Верданедского, который занят поисками своей невесты и всемерно надеется, в том числе, и на ваше содействие.

Дама с недоверием посмотрела на Норемдана и, плотнее завернувшись в покрывало, промолвила:

— Доказательства?

— Доказательства чего? — робко спросил он.

— Доказательс гва вашей невинности.

— Таких доказательств, к сожалению, представить не могу, — правдиво ответил сэр Джон, — но я не состою на службе в Тернилоте, о чем свидетельствует гербовой знак короля Эдана, которым он удостаивает своих рыцарей. Я ищу леди Евлампиду — невесту принца. Мне приказано привезти ее в Альпи, поскольку она покинула лорда Меленхейма без всякого предупреждения, в то время, как свадьба назначена на середину мая.

— Она правильно сделала, что бросила вашего принца. В мужчинах нет правды — только одно пижонство.

— Вы меня не правильно поняли, миледи. Она покинула его высочество по чистой случайности и была бы очень рада возвращению.

— Это меняет дело, — смягчилась красавица и спрятала свою тросточку под подушку, — из-за рассеянности у Евлампиды часто бывают неприятности. Бедняжка! — В это время из-под кровати с ворчанием стал выползать большой и лохматый пес. — Пусть вас проверит на правдивость этот замечательный спаниель.

На спаниеля зверь походил мало. Это была, скорее всего, помесь степного волка со львом. Собака обнюхала сэра Джона со всех сторон и стала к нему ласкаться. Рыцарь принялся оглаживать пса и почесывать ему за ухом.

— Удивительно, как вы его расположили к себе, — промолвил хозяйка, — раз Курган вам доверяет, у меня тоже нет повода сомневаться в вашей искренности.

— Леди Евлампида могла пройти в сад или в библиотеку. Нет ли здесь сквозного прохода дальше?

— Нет, вам нужно было воспользоваться другой дверью из расписной гостиной. Я могла бы вас проводить, если вы подождете, пока я приведу себя в порядок.

— Мне неудобно пользоваться вашей любезностью. Возможно, подробное напутствие могло бы заменить ваше личное присутствие.

— Не уверена в этом. Планировка в доме довольно бестолковая. Отвернитесь или лучше выйдете в другую комнату, пока я одеваюсь.

Норемдан повиновался, но вскоре услышал громкий крик хозяйки.

— На помощь, сэр рыцарь из Альпи! Помогите!

Джон вбежал назад в опочивальню. Его взору предстал благообразный витязь с гуслями через плечо, примостившийся на подоконнике.

— О, сиятельная леди Клариберта! — произнес он нараспев, спрыгивая с окна и простираясь перед прекрасной толстушкой на ковре. — Внемлите стенаниям влюбленного поэта, посвятившего вам целую сагу с трагическим концом!

— Убирайся отсюда, негодник, — гневно промолвила Клариберта и отпихнула от себя восторженного почитателя своей маленькой босой ножкой. Лохматый пес Курган, не издавая ни единого звука, вцепился в поклонника, препятствуя его дальнейшему продвижению. Это, казалось, нисколько не огорчило витязя с гуслями.

— Как давно мечтал принять я смерть от этой прекрасной руки, — произнес он мечтательно, выплевывая собачью шерсть, — или, в крайнем случае, испустить дух в зубах этого счастливейшего из всех псов, чьи космы были взлелеяны перстами моей богини!

Завидев сэра Джона, поэт изменил свое элегическое настроение на эпическое.

— Что я вижу? Нежданный соперник на пороге, подобный рассвирепевшему медведю, растревоженному в своем логовище! Я дам этой необузданной мощи достойный ответ!

Закончив фразу, поэт с неожиданным проворством вскочил на ноги, причем пес продолжал висеть на нем, как стог зеленовато-серой морской капусты.

— Сэр из Альпи, умоляю вас, выведите отсюда этого зануду! — бросила через плечо леди Клариберта и спряталась под пологом своей кровати, затаившись там в полном безмолвии.

Гусляр сразу перешел к нападению и нанес два воздушных удара в направлении лица Норемдана. Поскольку Джон уклонился от этого наступления, а пес мешал поэту до конца выразить себя, атака провалилась. После еще нескольких воздушных ударов гусляр схватился за меч, но клинок было не достать из ножен, поскольку Курган висел именно с этой стороны. Сэр Джон оторвал собаку от соперника и, взяв его за шею, повел к выходу. Он попрощался с хозяйкой, поблагодарил ее за участие и заверил, что сможет использовать местного заложника как проводника по тернилотским архитектурным дебрям. Леди Клариберта не проронила ни слова, но высунула свою пухлую ручку из- под полога и благосклонно помахала Норемдану на прощанье. Когда витязи вышли в комнату с фресковым изображением сада любви, маленький паж приблизился к ним с учтивым поклоном.

— Сэр рыцарь из Альпи, я слышал, что вы ищете леди Евлампиду. Я недавно видел ее — она проходила здесь с умывальным кувшином в руках.

Джон очень обрадовался этому сообщению, поскольку это проливало некоторый свет на ее местонахождение. Скорее всего, она направлялась не в библиотеку.

— Благодарю вас, — учтиво сказал Норемдан мальчику, — вы очень любезны.

— Арнольд Вудли к вашим услугам.

Тем временем витязь с гуслями требовал начала поединка, но сэр Джон сказал ему, не отпуская далеко от себя:

— Милостивый государь, у меня сейчас нет времени вести поединок — я обременен важными делами и вынужден оставить ваше требование без внимания.

— Умри, несчастный! — воскликнул враждебный витязь, стараясь уязвить Норемдана гуслями в голову. — Ты посягнул на мою святыню, и ты умрешь рано или поздно от руки сэра Винидульфа, коим являюсь я!

— Дорогой сэр Винидульф, прошу вас принять к сведению, что я не посягал на вашу святыню. Тем более, это совершенно невозможно, ведь леди Клариберта, как вам и самому доподлинно известно, — воплощенная неприступность и чистота. Как вы могли забыть об этом?

— Ваши похвалы добродетели моей дамы сердца согрели меня, но мне всё же хотелось знать, что вы делали в ее опочивальне?

— Я просто проходил мимо в поисках другой дамы — несравненной леди Евлампиды.

— Не хотите ли вы сказать, будто леди Евлампида, которой вы поклоняетесь, превосходит красотой Клариберту? Даже не намекайте мне об этом, поскольку, в противном случае, мой меч рассудит нас здесь в этой комнате среди соответствующих приключению изображений, посвященных саду любви.

— Я не поклоняюсь Евлампиде, милостивый государь, но ищу ее по поручению великого герцога Верданедского. Миледи является его нареченной невестой и в настоящее время она затерялась здесь в Тернилоте, хотя по всем канонам ей надлежало пребывать в королевском Альпи.

— То есть вы хотите сказать, сэр рыцарь — не знаю вашего благородного имени — что вы не мой соперник, а скорее — исполнитель воли нашего обожаемого монарха?

— Именно так, — сказал Джон, отпуская своего противника, — если бы вы согласились немного проводить меня до сада, я был бы вам очень благодарен.

— Нет ничего проще, — с готовностью отозвался сэр Винидульф и открыл перед Норемданом вторую дверь расписной гостиной. Сэр Джон думал, что если Евлампиду видели с кувшином, она могла либо идти за водой, либо нести воду куда-то. Последний случай подразумевал осмотр зеленых насаждений, поскольку миледи могла отправиться либо поливать цветы, либо собирать их в кувшин.

Рыцари миновали несколько извилистых коридоров, поднялись и спустились по нескольким лестницам и собирались уже повернуть в сторону выхода в сад, как вдруг сэр Джон увидел в боковом ответвлении коридора розовую ленту леди Евлампиды, свернутую в опрятный рулончик, но как бы указующую отогнутым язычком правильный путь.

— Простите, дорогой сэр Винидульф, но сдается мне, что миледи свернула сюда. Как вы полагаете, что бы это значило?

— Почему вы так уверены, что лента принадлежит ей?

Норемдан поднял ленту с каменного пола, где она лежала, словно неоперенный птенец, выпавший из гнезда.

— Вы ничего не чувствуете? — спросил Джон. Он явственно ощущал священный запах сандала и мирта, исходивший от атласной тесьмы.

— Ничего.

— Понюхайте, — и Норемдан поднес к носу своего собеседника розовый моточек, — неужели запах вам ни о чем не говорит?

— Увы, мой утонченный товарищ по несчастью, пока я проводил все ночи напролет под окнами несравненной Клариберты, я подхватил ужасающий насморк. Теперь единственный аромат, доступный мне в настоящую минуту, это крепкий дух березового дегтя, исходящий от вашей пышной прически, дорогой сэр.

— Очень жаль. Но лента была у нее в руках или лежала в рукаве, иначе бы она не напиталась так запахом ее духов.

— Вам виднее, о скрупулёзнейший исполнитель воли короля и его ближайших родственников. Готов последовать за вами, чтобы облегчить изнурительные поиски.

— Но что находится в той стороне? — спросил Норемдан и с тоской поглядел в темноту узкой лазейки.

— Ровным счетом ничего, мой бедный друг, — только небольшой переход в хозяйственную часть дома, погреба и конюшни. Здесь же от речного атриума отходят ворота, ведущие в поля.

— А что это за речной атриум?

— Это уютный каменный двор-колодец и в прямом и в переносном смысле. В центре его находится изящный проем в фигурном обрамлении (пока, к прискорбию, не оправленный подобающей случаю решеткой), под ним протекает быстротечная река Ол, несущая свои воды прочь от замка.

— Она пошла за водой и упала в реку! — воскликнул Джон так громко, что в переходе всполошились летучие мыши и стали метаться, а потом вылетать навстречу рыцарям. Они врезались на лету в грудь сэра Джона и падали к его ногам, как осенние листья, гонимые ветром, но потом начинали растерянно ползать вокруг него по полу. Норемдан бросился в мышиный коридор и побежал, пригибаясь, вперед. Ои задевал плечами стенки узкого перехода, а обескураженные нетопыри сыпались в широкие карманы его дорожной накидки. Сэр Винидульф мчался следом, и его гусли гремели в тесном коридоре, как ящик с серебряной посудой. Наконец, витязи выбрались наружу, и их взорам предстал быстрый речной поток, бурлящий под шестигранным гранитным проемом пола, и белый фаянсовый кувшин с золотой каемочкой, одиноко стоящий на краю пропасти.

— Как пройти к реке? — с волнением спросил сэр Джон, вытряхивая из карманов раздосадованных летучих мышей.

— Нужно вернуться назад, подняться до уровня верхней часовни, потом спуститься на один этаж до зеленой галереи, пройти по ней, свернуть в мраморную ротонду, подняться в оружейную и потом спуститься в черный вестибюль парадной кухни. Там должен быть выход к реке, если он не закрыт.

— Нет, это слишком сложно, — сказал сэр Джон и бросился в бушующие воды, отдавшись на волю быстрого течения. Река быстро вынесла его из Тернилота, и когда он вынырнул на середине не слишком широкого потока, он увидел справа от себя высокие башни крепости, а слева — пологий лесистый берег, на песчаной косе которого лежало что-то розовое, напоминающее в лучах восходящего солнца ворох увядших пионов.

Рыцарь с содроганием подплыл к берегу. Сомнений быть не могло — перед ним лежала бездыханная леди Евлампида! Сэр Джон подбежал к девушке и перенес ее на сухой теплый берег под соснами. Он знал, что для утопленника первое дело — вылить из нутра воду, поэтому он осторожно приподнял Евлампиду и, придерживая ее навесу вниз головой, дождался, пока излишки речной воды покинут прекрасную утопленницу. Потом он положил невесту принца поудобнее и стал искать биение сердца и дыхание. И то, и другое чувствовалось, но незначительно. Пульс иногда пропадал. Рыцарь прочитал про себя краткую благодарственную молитву и стал мерными движениями осторожно нажимать на грудную клетку незадачливой страдалицы, чтобы заставить сердце работать более заметным образом. Он опасался невольного вреда со своей стороны, поэтому слегка надавливал только двумя пальцами, каждый раз боясь услышать хруп порушенных ребер. Внезапно девушка открыла глаза.

— Какое счастье! Это вы, милый сэр Джон! А мне казалось, что мою грудь сдавил некий ужасный дракон, плавающий в этой бурной реке. Мне так жаль, что я снова стала причиной ваших затруднений, но я только хотела принести немного воды для умывания — ведь в доме никого из моих слуг не оказалось — и совершенно случайно упала в Ол.

Норемдан от радости по случаю евлампидиного обретения не находил слов, потому он сказал:

— Весьма изрядно.

Не известно, что он имел ввиду, но он ушел собирать хворост для костра, в то время, как миледи продолжала беспомощно лежать на хвоистом пригорке, подобно узелку мокрого шелка. Костер сразу разгорелся, но тут Норемдан стал понимать: ему не высушить Евлампиду быстро. Кроме того, пока это произойдет, она может простудиться на смерть, если этого еще не произошло.

— Сейчас я принесу вам сухую одежду, госпожа. Но очень прошу вас никуда не уходить отсюда, даже если вы заметили недалеко красивые цветы. Пообещайте мне, что вы будете сидеть у костра, пока я не вернусь, не заговаривая с посторонними и никуда не отлучаясь.

— Конечно, я сделаю, как вы велите. Возвращайтесь только побыстрее.

Норемдан подвинул разгоревшиеся ветки поближе к промокшей девушке и незаметно привязал ее за талию к той сосне, под которой она сидела, при помощи длинной ленты, выбившейся из ее косы. Рыцарь не мог до конца довериться обещанию красавицы, поэтому поступил так.

Норемдан снова устремился к вратам Тернилота и стал стучать в них железным наручем с сокрушительной силой. В окошке вновь показалось встревоженные лицо привратника.

— Это опять я — сэр Джон из Альпи, — промолвил витязь нетерпеливо, — открой мне, милый, я должен забрать своего коня.

Юноша стал возиться с воротами, по временам роняя ключ на землю. Когда он запустил Норемдана вовнутрь, весь его вид выражал крайнее удивление. Чтобы предвосхитить лишние вопросы, рыцарь пояснил:

— Никаких преступников в настоящее время в замке не обнаружено. Приведи, пожалуйста, моего коня, а я пока схожу в покои миледи, поскольку я забыл там кое-что из нужных мне вещей.

Не дожидаясь ответа, он удалился. Пробежал по галерее с консольными руками (факелы уже догорали), поднялся по лестнице и влетел в опочивальню. Здесь он увидел камеристку первой утренней дамы, которая, видимо, прибирала в комнате и заправляла постель новым покрывалом. Когда перед ней предстал мокрый сэр Джон, она прыснула неудержимый смехом и села на кровать, поскольку не могла устоять.

— Так это вы всё испачкали здесь ряской? Только я убрала следы вашего прежнего пребывания, вы несете сюда новые?

— Как хорошо, что я вас встретил, — здесь Норемдан заправил за уши колечки мокрых волос, чтобы придать себе больше опрятности, — леди Евлампида промокла, и ей необходима сухая одежда. Что вы порекомендуете?

— Но где же она сама?

— Я оставил ее на берегу реки Ол. Поскольку ей необходимо отбыть в Альпи немедленно, хотелось бы подумать о ее гардеробе.

Джон не стал дожидаться ответа, открыл платьевой ларец, стоящий у кровати, и стал выбрасывать из него одежды миледи.

— Что вы делаете? — в ужасе воскликнула девушка, наблюдая за возрастающим в комнате беспорядком.

— Вот это всё не подходит, — объяснял Норемдан, — вот это — слишком легкое, вот здесь — знаю эти застежки — с ними справятся только двое помощников, здесь — шлейф будет путаться и, когда шнуровка еще и на рукавах — это просто засада. Вот сюда не поддеть толстую исподнюю юбку (сейчас холодно), это платье — ничего, но где в нем крепления для нижнего лифа?

— Что же вы хотите? — Характеристики одеяний, данные рыцарем, заинтересовали камеристку.

— Нужно: толстая нижняя камиза без завязок на рукавах, теплая и добротная, платье — шерстяное скромное — либо просторное без застежки, либо с единственной шнуровой сбоку; блио не с самыми длинными рукавами на меху и мягкий пояс. Обувь: короткие пунты из овчины или кролика с мехом вовнутрь. Это все.

Девушка засуетилась и открыла другой сундук. Вскоре разборчивый рыцарь одобрил синее шерстяное платье, расшитое бирюзой. Обувь и нижнюю одежду тоже удалось подобрать сразу, но зеленое блио, несмотря на свое удобство было отвергнуто.

— Разве ты не видишь, как плохо сочетаются эти два цвета? — прикрикнул Норемдан на юную служительницу в раздражении. — Зеленый должен быть гораздо холоднее, если идет с синим, — ближе к изумрудному. Здесь же — слишком много желтизны!

— На вас не угодишь, господин, — в некотором замешательстве отозвалась девушка, слегка испуганная изменившейся манерой поведения сэра Джона.

— Ты должна понять, мельтишуха, что я не могу вести леди Евлампиду в Альпи, разодетую, как клуб гороховой ботвы.

— Я не мельтишуха, я — Вилена, — с обидой перебила собеседница.

— Очень приятно, я — Джон. Этот зеленый изуродует любую женщину. Убери с моих глаз эту огородную мерзость! Ладно, подай-ка вон то голубое с розовой подкладкой. Слишком контрастно с платьем, ну да ничего. Выбор небольшой, — с досадой закончил он и придирчиво оглядел ряд верхней одежды, состоящий из дюжины предметов.

Торопливо связав все в ком, рыцарь побежал назад. Во дворе его ожидал смиренный привратник с конем. Сэр Джон проворно вскочил на Динамита и, попрощавшись, поскакал на противоположный берег реки через мост. Евлампида, к счастью, сидела там, где он ее оставил.

— Очень странно, сэр Джон, но я почему-то не могу сойти с этого места — что-то мешает мне подняться, — наивно сказала она при виде рыцаря.

— Сейчас мы всё исправим, — отозвался Норемдан, спешиваясь, — вы немного зацепились платьем за сучок. — С этими словами он отвязал свою пленницу от дерева и подал ей одежду. — Переоденьтесь, госпожа, и мы поедем в Альпи. Лорд Меленхейм уже вас заждался.

— Но я не умею одеваться сама, — промолвила леди Евлампида и простодушно поглядела на рыцаря своими большими глазами, — я имела ввиду, что никогда раньше этого не пробовала.

«Час от часу не легче», — подумал витязь. Его тоска и досада передалась коню. Динамит неодобрительно повел ушами и пренебрежительно захрапел.

— Простите мою прямоту, миледи, — сказал Норемдан, взяв себя в руки, — возможно, вы умеете сами раздеваться. Когда вы накинете на себя всё сухое, я могу помочь со шнуровкой.

— Мне бы не хотелось вас так обременять. Может быть, мне ехать, как есть. Платье немного обсохло.

Рыцарь видел, что девушка вся посинела от холода. Уши и нос сделались ярко-розовыми, губы — фиолетовыми, кончики пальцев покраснели. («Она, наверняка, уже простудилась и приедет в Альпи, чтобы умереть там от воспаления легких на руках безутешного Меленхейма. Щучья жесть!»).

— Вот что, если вы всё не умеете, я сделаю сам, — сказал он сурово и вынул из-за пояса нож.

— Прошу вас, пощадите меня, сэр рыцарь, — жалобно запротестовала Евлампида, — я понимаю, как я виновата перед вами, но не убивайте меня — я еще так молода.

— Ну, что вы, высокочтимая госпожа, у меня нет подобных кровожадных намерений, а во всех неприятностях следует винить не вас, а ваших благословенных братьев — баронов Тернилотских.

Считая, что все необходимые объяснения сделаны, Норемдан положил сверток с одеждой у ног трепещущей бедняжки и, не долго думая, быстро разрезал на ней всю одежду.

— Ах! — вскрикнула ошеломленная Евлампида.

— Я не смотрю, госпожа, — невозмутимо успокаивал ее рыцарь и тут же накинул на свою жертву сухую камизу, а потом отбросил мокрое одеяние в сторону. Не давая девушке опомниться, он проворно надел на нее платье, оправил складки и стал затягивать сзади шнуровку.

— Как вы быстры, сэр рыцарь, — сквозь слезы промолвила дрожащая леди Евлампида. «Да, потрясение приличное, — подумал Норемдан, — бедная медовуша, но что делать. Хорошо еще лорд Меленхейм всего не видел — лежал бы сейчас в глубоком обмороке».

— Так не туго? — спросил он несчастную девушку повседневным тоном и слегка подтянул шнурки. «Если делать вид, будто всё так и было, и вообгце так бывает, она успокоится», — подумал рыцарь печально.

— Нет, не туго, благодарю вас, — пролепетала леди Евлампида тихо.

Норемдан поднял блио и стал его надевать на красавицу. Она не сопротивлялась, две появившиеся маленькие слезинки блестели на ее порозовевших щечках. Сэр Джон проследил, чтобы вся одежда хорошо сидела, и чтобы камизу не было видно из-под платья.

— Здесь не очень сложные застежки, — промолвил он обнадеживающе, — возможно, вы сможете застегнуть их сами.

Евлампида послушались и покорно начала застегивать пряжки на голубом блио. «Хоть бы наверху сама застегнула, — подумал рыцарь, — что за пытка, хоть бы провалиться. Это наказание за мои грехи!» Только сейчас он заметил, какие у нее неловкие руки. Они напомнили ему лорда Персифаля Альпи — младшего племянника короля. У него тоже были похожие мягкие бескостные руки, в которых словно рисовался живой портрет беспомощности. «Как же она вьет свои кружева?» — удивился про себя сэр Джон. Он, правда, потом вспомнил, что не видел ни одной готовой вещи, но только странную разноцветную путанку неизвестного назначения. Красавица возилась с первой застежкой и не могла попасть черешком в ушко. Солнце весьма явно поднялось над горизонтом. Поскольку на эти непопадания невозможно было спокойно смотреть, Норемдан встал на одно колено и стал застегивать блио снизу. «Грехи мои тяжкие», — думал он, чувствуя, что начинает постепенно выходить из себя.

— С вашего позволения, я пока немного помогу вам, миледи, — сказал он мягко (за этим тоном скрывалось не только смущение). Он раньше никогда не гневался на женщин, но трясущаяся Евлампида оказывала на него странное раздражающее действие. Рыцарь быстро застегнул почти всё — девушка продолжала прикидывать, как закрывается первая пряжка. Поскольку она прикрепляла вторую застежку к первому зажиму, рыцарь, наконец, решил, что она не справилась с поставленной задачей. Он быстро застегнул на ней верхнюю одежду и подал красавице пояс. Весь его вид говорил: «Какой сегодня хороший денек, как птички поют. И тут, между прочим, и Евлампида подоспеет со своим убранством. Ведь это так естественно». Девушка подержала пояс в руках. Он был сделан из тесненной замши, сбоку — три парных шнурка с серебряными позвонками. Рыцаря уже начинало разбирать любопытство, сможет ли она завязать хоть что-нибудь. Он снова посмотрел на ее неловкое руки. Евлампида стояла, слегка растопырив пальцы. «Ладно, займемся обувью». Он не стал помогать с поясом (пусть сама выпутывается), посадил Евлампиду на камень, снял с нее вымокшие туфли и стал тщательно обтирать ей ноги краем своей туники. Чтобы не прилагать здесь сердца, он смотрел на траву рядом. («Уже молодой подорожник вылезает, скоро лето»). Когда пунты были на ногах у красавицы, выяснилось, что и пояс завязан не так уж плохо. Тут сэр Джон посмотрел на прическу прекрасной утопленницы, и его сердце упало. «Щучья жесть», — подумал он по-саарски. В плохом настроении он всегда переходил на родной язык.

— Ну вот, почти всё, — промолвил он бодро, — осталось только немного причесаться.

— Я не смогу этого сделать, — и в лице Евлампиды снова появилась тень отчаяния. Только она немного воспрянула от удачи с поясом, как снова сваливается напасть.

— Ничего, сейчас мы всё исправим, — проговорил витязь с видом человека, не привыкшего отступать перед пустяками. В это время он уже методично чистил ножиком костяной гребень для придания ему подобающей белизны (им он обычно расчесывал гриву коня).

Сказать по правде, когда его взгляд упал на мокрые свалявшиеся локоны Евлампиды, он почувствовал себя так же, как на латинском уроке отца Дормидонта. Вот он заканчивает последнюю строку ненавистного изложения и в мыслях уже играет с Гаральдом в мяч, как вдруг учитель говорит: «Вот здесь еще два несложных задания». Норемдан подступил к растрепанной Евлампиде с внутренним содроганием. Он и сейчас не был уверен, что вполне чист перед принцем. «Вроде бы не пялился», — успокаивал он себя. От одной мысли, что он мог нарушить свои обязательства вассала каким-нибудь постыдным образом, его бросало в жар. От постоянного морального напряжения, одежда на нем высохла совершенно. Девичьи косы всегда были для него источником волнения. «Я не должен любоваться на них. Нужно представить, что это что-то другое, например, хвост Динамита». Он осторожно выпутал из беспорядочных прядей остатки лент и, сев на землю так, чтобы не встречаться глазами с Евлампидой, стал бережно расчесывать концы. Это были тонкие шелковистые волосы, золотившиеся на солнце, как цыплячий пух. Он живо представил себе, как могло бы звучать последнее потустороннее обвинение в его адрес: «Мало того, что он делал то и это, и не делал того, но он еще оказался вероломным вассалом — полагал глаз на невесту глафорда». «Вроде бы ничего не было, — сказал он про себя снова. — … Всё так тонко — не поторопишься. Еще доехать надо». Он терпеливо водил гребнем, боясь как-нибудь повредить. «Чтобы не увлечься, нужно подумать о чем-то другом», — и он представил сэра Кварта, как он лихо бросает секиру, и она врезается в мишень точно по центру. Потом в его воображении нарисовался лорд Меленхейм с двумя восточными саблями — на ристалище он выглядел, как смерч. «Где он там? Наверное, волнуется, а я сгинул здесь, как шестопер в стогу». Пряди были нелепыми и непослушным, как сама Евлампида. Утренний ветер иногда бросал их в нос рыцаря, путая его кропотливую работу. Вскоре он поднялся до середины потока. «Ничего, еще одно маленькое усилие, — сказал он себе, как, бывало, говорил, начиная второй круг вокруг замка по приказу воеводы, — времени прошло не так уж много, это только кажется, что всё идет медленно, потому что я на взводе. Нужно ко всему относиться спокойнее — брать пример с Бармальдана». Он тут же представил Бармальдана в кольчуге с зерцалом и в длинных кожаных наручах, и будто это он сидит на лугу и расчесывает Евлампиду. От этого зрелища ему стало смешно, но он решил, что если в дополнение ко всему он еще будет ухмыляться, миледи совсем выпадет в осадок. Он украдкой покосился на девушку — она неподвижно сидела на камне, безвольно опустив руки. Щеки ее пылали, ножки в маленьких пунтах с напряжением упирались в сухую сосновую ветку, сорванную с дерева зимней бурей. «Хоть бы вовсе не видеть этой Евлампиды! Бегал бы сейчас спокойно вокруг крепости — там море, там ребята — завтрак тоже не за горами. Вместо этого — сиди здесь парься, и я же после всего и виноват буду».

В Саарне всегда существовал очень строгий взгляд на вопрос посягательства на чужую жену или невесту, именно поэтому роман о Ланцелоте никогда не пользовался там большим успехом: разве может вызывать сочувствие рыцарь, положивший глаз на жену своего короля и глафорда? Это просто мерзость — очень нечестиво — сомнений в этом нет никаких. Волосы, тем временем, подходили к концу. В горячих ладонях Ивы они высохли и стали топорщиться в разные стороны.

Он решил сделать прическу, какую он видел у своей матери. Здесь не было ничего сложного — просто заплести волосы и обмотать вокруг головы. Небольшая особенность состояла в обматывании не единственной косы (она всегда тяжелее с одной стороны и тогда теряется симметрия), а двух. Причем начинать плести их нужно не по бокам, чтобы не было плоского затылка, а совсем рядом одна от другой посередине. После этого полагалось очень удобно перевязать ими, как двумя жгутами, голову девицы: на затылке перевить, а потом развести в разные стороны. Ива принялся за работу. Он сплел две одинаковые очень ровные косы. «Длинна хорошая», — подумал рыцарь, потому что волос хватало, чтобы заложить плетенки со стороны лба крест накрест и вернуть назад к затылку. Эта двойная корона очень украшала девушку. Он закрепил венец сзади собственной застежкой от поддоспешника. Для того, чтобы венец выглядел более драгоценным, он снял с испорченного мокрого платья сапфировые заклепки и равномерно распределил их по всей длине кос.

Только теперь он решился посмотреть на Евлампиду и убедился, что всё в порядке. «Ей очень идет интенсивный цвет, — подумал Ива, — когда у тебя расцветка моли, смешно без конца носить розовый и бледно-серый». Действительно, темный цвет выгодно оттенял нежно-розовый оттенок кожи, глаза и ресницы казались на порядок ярче, плотная прическа сообщала больше достоинства. Обычно, миледи носила какие-то разляпистые вялые букольки на ушах, в парадных случаях — вертикальный кудрявый батон (последнее шло ей больше). Сейчас ровные косы плотно схватывали ее прекрасную голову, была видна линии шеи и затылка с хорошеньким блестящим завитком у основания прически. Обыкновенный облик мягкого простодушия сменился, благодаря новому убранству, на образ строгого достоинства с оттенком величия. На дневном свете оказалось, что тон верхней одежды не настолько светлый, чтобы своим контрастом испортить всю картину. Темно-голубой прекрасно дополнял глубокий почти индиговый цвет платья. Такой красивой Ива раньше ее не видел, в ней, безусловно, что-то было от Альпи: в этой одежде она отдаленным отзвуком напоминала королеву-мать. «Так ладно, дело сделано, посмотрели, и хватит, хорошего — понемножку», — одернул себя Ива.

— Теперь, госпожа, всё готово к вашему отбытию в королевский дворец, — сказал он с поклоном и стал стелить свой сложенный в несколько раз плащ пониже холки коня. «Да, везти ее без седла будет не так сподручно, но ничего, уже конец мученью близок».

— Как же мы поедем? У этой лошади нет седла.

— А оно нам совсем не нужно. Вам бы оно только мешало.

Сэр Джон легко подхватил Евлампиду и усадил ее на плащ — Динамит, чувствуя важность момента, одобрительно заржал, особенно, когда понял что красавица тоже едет. Норемдан сам вскочил на коня и взял поводья одной рукой, другой он придерживал миледи.

— Мы поедем достаточно быстро, госпожа, поэтому крепко держитесь за мою руку. Только, пожалуйста не за ту, которая с уздечкой, а за другую. Порядок. Возьмитесь за наруч двумя руками. Хорошо. Немного поближе ко мне и локтем упирайтесь мне в грудь. Плотно сидите? Прекрасно.

Евлампида сидела ни жива, ни мертва. Двумя руками она ухватилась за ремни стального наруча сэра Джона.

— Я боюсь, милостивый государь: ваш конь на меня посмотрел недовольным взором.

— Уверяю вас, он совершенно доволен и счастлив. Как же вы ехали в Тернилот? Ведь братья тоже вас везли на седле.

— Это было ужасно! Они сказали, что приглашают меня принять участие в интересной и важной игре и завернули в ковер. Во-первых, я ничего не видела.

«А во-вторых, упала в обморок», — дополнил про себя Норемдан.

— И во-вторых, я потеряла сознание и ничего не помнила.

— Конечно, ведь это так естественно в столь прискорбных обстоятельствах, — отозвался рыцарь и пустил коня сначала в галоп, а потом в бешеный аллюр. Когда они подлетели к развилке, он по уговору протрубил в рог и повернул в королевский Альпи. Оглушительный звук рога совершенно выбил бедняжку из колеи. «Только не падай, пожалуйста, в обморок», — попросил про себя Норемдан и прибавил ходу. Вскоре в дали показались башни приморской крепости и взмыленный Динамит, прогремев по мосту, влетел в наружный двор замка.

Заключение

К удивлению Норемдана весь двор был заполнен вооруженными рыцарями. Среди них было много незнакомых воинов с гербами Альпи- Далемнор. Все буквально стояли на стремени, готовые к выступлению. Когда сэр Джон появился с невестой принца, собрание пришло в движение, и на середину двора выступил невысокий человек в черной одежде — это был дядя Евлампиды, который гостил вместе с нею в Альпи с осени. Он устремился к племяннице и воскрылия его длинных рукавов развевались по ветру, когда он бежал через двор с восторженными кликами.

— Боже мой, Боже мой! Моя милочка жива, жива моя ненаглядная девочка! Как ты прекрасна в этом новом облачении! Почему ты раньше никогда не одевалась с таким достоинством? Ты мне напомнила свою покойную бабушку — Мариду Альпи! Боже мой, какое счастье! Ты снова в моих объятьях, обожаемая племянница! Твой похититель будет наказан — этот необузданный диндский юноша ответит по заслугам!

— Но, дядюшка, это мой спаситель, а не похититель, — запротестовала леди Евлампида.

— Ты слишком простодушна, моя голубка, и не можешь отличить похитителя от спасителя. Стража, взять его! А ты, моя девочка, иди пока отдохни у своей матушки — она уже приехала и ждет тебя. Пусть этот негодяй сдаст оружие, мои верные воины.

К Норемдану сразу подошли два незнакомых рыцаря с гербами Альпи- Далемнор. Он решил покориться и отдал им свой меч и кинжал. «Чуяло мое сердце, что всё будет неладно», — пронеслось у него.

— Следуйте за нами, сэр, — сказал один из воинов с окладистой черной бородой и веснушками на римском носу.

— Руки, — пробормотал другой с большими ушами и тонкой шеей.

Норемдан с удивлением посмотрел на второго и заметил железные кандалы с цепью. Он протянул руки, и незнакомый рыцарь стражи надел на него тюремные наручники. «Начало хорошее», — подумал сэр Джон. Его повели во внутренний дворец под конвоем, как он догадался, в зал Малого Совета.

Они вошли. В зале на своем обычном месте сидел король Эдан. «Наконец- то он здесь, он приехал!», — сердце Ивы радостно забилось. Он не предполагал, что государь сразу же его освободит, но если он знал о его близком присутствии, остальное переставало интересовать. Ему теперь было всё равно, в чем его обвиняют, дальнейшая участь — всё казалось незначительным, поэтому он вступил в залу совершенно спокойно, хотя на него с удивлением смотрели девять избранных рыцарей короля — то есть знакомые ему воеводы, и в их числе — закадычный друг Эдилд Бсерхольм. Рядом с возвышением стояли двоюродные братья короля и оруженосец. С другой стороны на почетном месте восседал с гордым видом сухощавый рыцарь с проседью. Он устремил на пленника орлиный взгляд. По его геральдическим цветам можно было предположить, что это — отец Евлампиды — граф Тернилотский и Алесийский. Рядом с ним, как розовое облако, вокруг кряжистого дуба, теснились его сыновья — молодые бароны, которых так мечтал побить пламенный Геверхейм. Глядя на них, совершить подобное злодеяние было бы просто невозможно: это было бы равноценно поднятию руки на нежные побеги едва оперившейся виноградной лозы, на юных крольчат, беззащитно жующих твою капусту; на голубиных птенцов, случайно выпавших из гнезда. Стражники поставили Иву в середине напротив королевского места и отошли к двери. В зал Совета вошел дядя Евлампиды и сел рядом с графом. Он смотрел на пленника с осуждением. Было понятно, что он будет выступать главным обвинителем.

— Не соблаговолите ли вы объяснить перед всеми присутствующими, как вы дошли до того, что дерзнули увезти леди Евлампиду, вполне показав свое бесстыдство и забыв о чести, столь свойственной вашим предкам. Таким образом, вы сделались позором всей Динады, которая взрастила вас, но совсем не для того, чтобы вы впоследствии запятнали свою совесть преступлением, отвратительным для всякого динда.

— Я не динд, ваша светлость, — ответил Джон.

— В это трудно поверить. Еще когда вы танцевали на празднике неистовый диндский тэх, уже тогда вы проявляли нездоровый интерес к моей племяннице. И вот, даже не посчитав нужным оседлать своего коня, вы ринулись навстречу злодеянию, как олень в солончаки: в необузданной горячности заманили простодушную леди Евлампиду в сети собственного коварства и умчали ее прочь от родительского дома и дома нареченного ей суженого.

— Граф, этот парень — сын Великого герцога Саарны (по нынешнему тана Норемданского), — вмешался Галахард, — он не динд, поверь мне.

— Разве это меняет дело? Напротив, только делает вину этого молодого человека еще более тяжкой: у славных и знаменитых родителей порой появляются недостойные отпрыски. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Отец похищенной невесты не участвовал в этих обличениях, но он смотрел на Иву так, словно готов был испепелить его взглядом. Государь казался задумчивым и спокойным. Его облик не говорил ничего ни в пользу обвинителя, ни в пользу взятого под стражу рыцаря.

— Я хотел бы, если возможно, оправдаться, дорогие сэры, — начал Норемдан, — и желал бы, чтобы высказались также другие родичи миледи, чтобы я точнее понял в чем меня обвиняют.

Проговорив это, он значительно посмотрел на баронов Тернилотских. Они стали сильнее скучиваться, но молчали.

— Что еще вы хотите знать, недостойный сын своего отца? Вы посягнули на невесту вашего принца, похитив ее у него.

— Почему же я привез ее сюда, и где находится сам принц? — спросил Ива, — может быть, кто-нибудь из молодых баронов Альпи-Далемнор, желает высказаться по данному вопросу, подсказать что-нибудь, возможно, выразить некое напутствие, прежде чем я до конца признаю свою вину.

Бароны после этих слов стали краснеть: сначала залился краской самый младший из них — юноша лет шестнадцати, потом восемнадцатилетний; вскоре заалел, как мак, молодой человек лет двадцати и под конец вспыхнул ярким пламенем тот, которому явно было за двадцать. Однако они молчали. Только самый старший из них беззвучно зашевелил губами и сразу стал похож на леди Евлампиду, когда она подсчитывает петли, сидя на ристалище.

— Моим сыновьям не о чем говорить с тобой, — промолвил граф Тернилотский резко и отрывисто, словно он бросал в Норемдана первые, попавшихся под руку предметы, — они совершенно ничего не смыслят в тех позорных преступлениях и злодействах, которые ты не совершил лишь потому, что заметил издалека наших людей, отправившихся на поиски моей дочери.

Поскольку государь молчал, хотя Норемдан был уверен, что он знает или догадывается об истине, он решил больше не искать себе сторонников. «Эти четыре недоквашенных кренделя молчат, потому что отец держит их под каблуком: нагнал страха. Что ж, не мне их осуждать, мне тоже в свое время было боязно признаваться в некоторых вещах перед отцом». Безмолвие государя он не мог себе объяснить иначе, как единственно его гневом и намерением предать опале, поэтому он сказал:

— Я признаю свою вину и причастность к похищению леди Евлампиды, готов принять наказание, которое мне назначит мой государь и оскорбленный мною отец девушки.

Воеводы зашумели, переговариваясь. Из общего гула поднялся голос Эдилда:

— Норемдан, кончай водить всех за нос, ты не мог этого сделать! Пусть бы герцог Всрданед сказал что-нибудь, нельзя принимать решения без него.

— Дорогой барон Беерхольм, — обратился к Эдилду дядя Евлампиды, — ваше ратование за друга вполне понятно и делает вам честь, но этот молодой человек сам признал свою вину, поэтому не думаю, что нужны какие-то дополнительные свидетельства. Если государь не против, полагаю, можно увести обвиняемого.

Ива поклонился королю, причем Эдан кивнул ему в ответ, и было не понятно, к чему относится этот жест — к словам ли графа, или к приветствию Норемдана. К рыцарю снова подошли стражники — на этот раз из гарнизона Альпи — и повели в тюремный донжон. Вместо того, чтобы спуститься в его подземную часть, конвой провел арестованного вверх по лестнице, и один из солдат — Марк, который часто дежурил у верхних покоев в восточном крыле, стал открывать дверь в камеру здесь. Когда они вошли в каземат, комната не показалась Иве тюрьмой. Видимо, она предназначалась для содержания знатных рыцарей. В глубине стояла кровать с пологом, у стола — резная скамья и даже жаровня и серебряный умывальник. Окно было, правда, забрано решеткой, но света и воздуха было достаточно. Марк стал снимать с Ивы наручники.

— Оковы только на выходе, — объяснил стражник, — после смены караула принесу вам обед, сэр Джон, а вы пока располагайтесь.

Когда Марк ушел, узник стал осматриваться. На кровати лежал богатый ковер и вышитые подушки, на столе — латинская Псалтирь. Он снял кольчужный нагрудник, наручи и перевязь с ножнами. Потом сел у стола. В комнате висело большое деревянное Распятие, подобное тому, которое было у отца Дормидонта в походе — это тоже был Христос Царь Славы, но без цветных облачений, только с золотым поясом и венцом. Образ был потемневшим и суровым. На столе в изобилии пестрели записи, вырезанные на разных уровнях. Его внимание привлекла одна размашистая надпись — во-первых, она была на саарском, а во- вторых, врезана глубже других: «Эгехарт, ты — скотина». «Интересно, кто такой этот Эгехарт? — подумал Ива, — наверно, какой-нибудь тюремщик, который есть не давал». Рядом он увидел другую, столь же глубоко врезанную надпись, но уже на кольтанском. Она ему совершенно не понравилась, поскольку была наполнена теми словами, которые государь запретил ему использовать даже во сне. Чтобы невольно не читать всякий раз эти ругательства, Ива сам достал нож и стал их выскабливать. Ему тоже удавалось заглубиться порядочно, поэтому он довольно скоро смог перебить все сквернословие изящной веточкой с множеством отростков, несколькими колючками и листиками в виде диндских стреловых наконечников с широким корпусом и узеньким носом. Листики маскировали наиболее скверные участки надписи. Он захотел добавить что- нибудь от себя, но потом вспомнил, как мама говорила, что комната, где находится образ Спасителя, должна быть благообразна во всех отношениях, поэтому он решил не пользоваться словами, но выразить себя иначе. Рядом с колючей веткой он вырезал контур длинной щуки и стал отделывать ножом хищные плавники и перья. Когда он дошел до основания хвоста, заметил, что не сделал достаточного количества острых зубов. Он перекинулся на морду, и в это время вошел Марк с обедом.

— Я смотрю, вы здесь время зря не тратили, сударь. Это что же за рыбища такая? Страсть хорошо, как вырезали, прямо, как влитая. И ветка — прелесть, а то, как понесешь заключнику обед, вечно читаешь всякую срамоту — государь этого не любит. Давно хотели этот стол заменить, да всё руки не доходили. А потом стоит он здесь с испокон века, тоже так прямо не потеснить старика — ветеран всё-таки.

Изголодавшийся Ива принялся за еду. Кроме мясного супа был прекрасный пирог с черносливом, печеная утка с кашей и даже вино. Когда рыцарь поел, настроение его сильно улучшилось. Он нашел на столе еще несколько неподходящих выражений, они, правда, не шли ни в какое сравнение с уничтоженной глубокой надписью, но Ива решил подправить и их. Поскольку они были нарезаны лишь слегка, он легко изобразил на их месте жирненькие рельефные розы, а по кромке стола пошли лавры победителя, обвивающие клинки. В результате, стол постепенно стал приобретать другой вид — на нем уже было не так сподручно выцарапывать высказывания.

Занимаясь этой работой, Ива снова стал возвращаться в мыслях к утренним событиям. Более всего его занимала опала государя — в его немилости сомневаться не приходилось. Ива стал вспоминать всю свою жизнь при дворе и не нашел в ней ничего утешительного. Началось всё с того, что он устроил вооруженную драку с Освальдом Эреодульфом на заднем дворе чуть ли не в первый день и поднял руку на сэра Кварта. Особенно последний поступок сейчас казался ему полной дичью, оскорбляющей государя и вопиющей несправедливостью по отношению к добрейшему воеводе. Потом он был найден мертвецки пьяным на ристалище, Эдан видел его в этот момент собственными глазами; вспоминая это, Ива весь холодел. Дальше от него отказался сэр Аманд и он несколько раз попадал под воспитательные меры Бармальдана, о которых государь тоже знал. Затем Эдан удалил его из трапезной за сквернословие, которое действительно было ужасно. Это воспоминание вогнало его в жар и краску. Дальше последовал поход, который, хотя и принес воинскую славу, но не принес чистого сердца, позволяющего пить из источника святого Иордана, из которого пили по возвращении и Эдилд, и Бармальдан, не говоря уже об Эдвине, Офире и Энитумбуре, — но не Ива с его страстями, безмозглой кровожадностью и малодушным нежеланием сходить на церковную исповедь. Идем дальше: всё это Эдан благополучно терпит, но лично требует от него следовать расписанию занятий. Что же Ива? Слава Богу, хотя бы стал держаться отца Дормидонта — и то после прямого обещания взбучки — до чего довел короля. Государь уезжает и оставляет ему эпистолу, где черным по белому написано, чтобы он не пил много. Что же Ива? Конечно, уходит в запой. Дормидонт постится и молится за него, переживает — пьянице и дела нет. Ну, хорошо, запой окончился. Может быть, есть преуспеяние хоть в чем-то, например, в ратном деле? Опять нет: он стесняется вести поединок с несколькими противниками, потому что у него не всё получается. Меленхейм до этого воспитывает, не жалея сил: куча взысканий каждый день — это почти не действует. Сэр Кварт тоже обещает сделать собственный вклад — без последствий; только когда уже за дело взялась государыня, подвижка состоялась. Король еще раньше, когда показывал свой сад, рассказывал о печальной участи лентяя. Хорошо. Когда же Дормидонт сказал, что с ленью надо бороться, я ответил: «Не хочу». Еще Эдан предлагал притчу о кувшинах. Говорил, что, мол, если у тебя везде налит один отстой — ну, то есть, конечно, он не так говорил — уже не выплеснешь; надо, дескать, новые горшки заполнять чем-то стоющим. Ну, что же: новые горшки были предоставлены, но путного в них всё равно ничего не оказалось. И это такая забубённейшая жесть, что просто ляг и умри. Вот. Я всё сказал — дикси — так бы закончил Дормидонт в латинском варианте.

Нет, не всё. Предположим, лорд Меленхейм мог бы разъяснить обстоятельства. Но вопрос состоит в том, захочет ли он это делать, после того, как рыцари графа Тернилотского, которые, наверное, до сих пор прочесывают окрестности, принесут ему распоротую одежду Евлампиды. Что он вообще может подумать? Я бы на его месте даже думать не стал, пришел бы сюда и убил бы на месте.

После этого, Ива стал вспоминать уголовное право на предмет похищения девицы. По саарском и кольтанским законам за это полагался вергельд, в случае озорства без последствий. Если нанесено бесчестие — конфискация всего имущества, земель, лишение рыцарского звания и ссылка. Если увезена чужая жена или невеста в дополнение к этому — еще восемь лет тюрьмы. Забрать в казну можно было только небольшую деревню Пумельдаль, которая причиталась ему вместе с наследством. Поскольку всё свое наследство он растранжирил, и отец еще сюда присылал деньги, эта деревня одна и оставалась, тем более, что после шестнадцати он вступал в права на владение этой землей. Неплохое имение с хорошим количеством серфов, с небольшим замком. Хоть будет, что отдать. В рыцарское звание можно будет выслужиться назад довольно быстро, особенно если сошлют на границу. Только бы не в сильфийскую степь отправляли — а то жара и есть нечего.

Между тем смеркалось. Марк принес светильники, а Норемдан продолжал сидеть за столом, который преобразился коренным образом. Наконец, он положил нож и решил прочитать вечерние молитвы. Раньше он иногда ходил вечером в часовню вместе со всеми и поминал родителей, ардских воинов и Иваса. С этого Ива начал и сейчас, потом раскрыл Псалтирь — почитал ее. Тут ему вспомнилось, как они с Трувором и Олафом крали Алису Беркли, и ему еще раз захотелось попросить прощение у Бога за этот свой грех. Он приклонил колена и сказал свое любимое: «Ты прав передо мною, Господи, не прав был именно я». После этого ему стало легче. Он лег на постель поверх покрывала и подушек и забылся глубоким безмятежным сном.

На следующее утро он проснулся от того, что кто-то осторожно тряс его за плечо. Он открыл глаза и сразу же увидел лорда Меленхейма. «Опять что- нибудь с Евлампидой», — пронеслось у него, но потом он очнулся, вспомнил, где он находится и поспешно встал, полагая что пришло время услышать приговор.

— Сэр Джон, это чудовищно! Как вы могли так поступить? Я рассказал всю правду. Выходите скорее, вы свободны. Эти непутевые бароны сейчас принесут вам свои извинения. Я хотел вас выпустить еще ночью, когда мы с Амальдальмом вернулись, но вы так сладко спали, что мне было жалко вас будить. Вот что значит непорочная совесть!

— Вы слышали мой рог, милорд?

— Да, конечно, и я, и Амальдальм поняли по звуку, что вы нашли Евлампиду первым. Вы не можете представить, как это меня успокоило, но я не мог покинуть Алеси быстро, потому что бароны похитили еще ее камеристку — перепутали, знаете ли, — и пока мы с Геверхеймом нашли ее и привели в чувство настолько, чтобы она смогла с нами ехать, прошло много времени. В замке — никого из слуг — обошли всё, пока не обнаружили леди Миту без сознания в одной из комнат. К этому времени уже было пора обедать (до Алеси путь не маленький), мы с братом в плане приготовления еды оказались совсем беспомощны. Хорошо еще приехал князь и всё устроил вместе с несколькими пажами, которые находились в замке и бегали от него в полном смятении. По- моему, Гирдан-Аледи сам чистил рыбу и овощи. Но мальчики под его руководством принесли вовремя самый настоящий обед. Потом кое-как собрались, устроили Миту на лошади Геверхейма (в замке нашлось женское охотничье седло). Мы с братом ехали на одном коне, Амальдальм — на своей дикой кобыле, которая чуть не загрызла одного из пажей. В общем, только к вечеру добрались — из-за леди Миты пришлось ехать медленно.

— Мне очень жаль, ваше высочество, что я не успел вернуться до приезда отца миледи. Простите меня, старался, как мог. Если бы мы прибыли на полтора часа раньше, всей бы катавасии не случилось.

— Ну, что вы, милый сэр Джон, вы вернулись назад необыкновенно быстро, вы ведь еще успели так прекрасно собрать Евлампиду в дорогу и защитить ее от простуды — она мне всё рассказала. Но вы понапрасну не прихватили ее мокрую одежду с собой. К счастью, ее нашел Амальдальм, а не рыцари графа, в противном случае вам пришлось бы давать ее родителям дополнительные разъяснения.

Они вышли из тюремного донжона, и Меленхейм снова повел Норемдана в зал Малого Совета. Иве совсем не хотелось снова видеть графа и его сыновей, тем более, выслушивать какие-то извинения, но принц настаивал:

— Ваша честь была задета ложными обвинениями, сделанными в присутствии учредителей бесчинства. Пусть они теперь перед государем, его братьями и девятью избранными рыцарями сделают свои признания и попросят у вас прощения за свою трусость.

«Это будет зрелище не для слабонервных», — заметил про себя Норемдан.

В зале Совета всё было почти, как вчера, за исключением толпы юных баронов Альпи-Далемнор, стоявших у двери в оковах и окруженных рыцарями графа Тернилотского. «Жесткий батя, — подумал сэр Джон, — не зря они так струхнули вчера». Рядом с креслом отца Евлампиды находилось свободное место. Норемдан остановился у входа и поклонился государю. Эдан смотрел на него своим веселым взглядом и, как показалось Иве, с едва приметной усмешкой. «Он немного улыбается, может быть, не всё потеряно, хоть бы он показал снисходительность и в этот раз: не был бы молчаливым и суровым на вид», — размышлял про себя витязь и старался понять по лицу короля, изменился ли он к нему в худшую сторону и насколько.

— Сэр Джон, пройдите и сядьте рядом с графом, — сказал ему шепотом принц, — он просит вас об этом.

Поскольку Норемдан был в ратной одежде, в которой он к тому же вчера плавал в реке, а граф Тернилотский и все присутствующие — в торжественных облачениях, он засомневался. Кроме того, он не хотел находиться рядом с отцом Евлампиды. («Хорошенького тестя себе приобретает Меленхейм», — с этой мыслью он покосился на молодых баронов — они были очень жалки).

— Сэр Джон, сядь, пожалуйста, рядом с его светлостью, граф приглашает тебя, — промолвил король, слегка улыбаясь.

Ива сразу быстрым шагом подошел к приготовленному для него месту и сел, не глядя на своего величественного соседа. Тот, однако, развернулся к нему всем корпусом и сказал:

— Я хотел бы принести вам мои глубочайшие извинения, благородный сэр, думаю, что мои сыновья и брат присоединятся ко мне.

— Видишь, Реджинальд, ты и сам убедился, что у славных и знаменитых родителей иногда бывают недостойные отпрыски, — заметил Галахард на весь зал без тени смущения.

— Я признаю это, высокочтимый Галахард, — ответил граф и с гневом взглянул на сыновей, — с тем только уточнением, что я сам далеко отстою от славы Эгехарта Норемданского, известного своими доблестными победами, храмостроительством и законодательной деятельностью.

— Ремон, подойди к его высочеству и попроси у него прощения за свой постыдный и глупый поступок, — обратился Реджинальд к старшему сыну, — а также к сэру Джону, и принеси ему свои извинения за свою трусость.

Юноша исполнил приказание отца со смиренной покорностью.

— Эрман!

Со своими извинениями приблизился средний брат. Он в точности повторил слова старшего, и Ива подумал, что эта формула была утверждена грозным отцом. Когда все четверо исполнили ритуал, молодые бароны были выведены из зала в кандалах и под конвоем.

— Вполне ли вы удовлетворены, сэр Джон, их извинениями?

— Простите, милорд, мою прямоту, — ответил Ива, — но, мне кажется, что вы слишком строги к сыновьям, и поэтому не можете ожидать от них смелости. Они трепещут перед вами настолько сильно, что, признаться, их участь вызывает во мне не столько удовлетворение, сколько сочувствие.

— Но ваш собственный отец, насколько мне известно, не отличается мягкостью. Неужели, в сходном случае он не поступил бы также?

— Я не знаю, — ответил Джон («В сходном случае — очень интересно — но это совершенно не наш с Гораном стиль», — подумал он про себя), — он, наверное, был бы не менее суров, но, скорее всего, не стал бы лишать провинившихся возможности присутствовать на свадьбе родной сестры, если бы она у нас была.

— Я понимаю ваши благородные намеки, я еще подумаю. Решение будет зависеть от воли его высочества.

— Любезный граф, — сказал Меленхейм, — я впечатлен вашей суровостью до последней степени. Возможно, в отличие от сэра Джона, я получил слишком нежное воспитание, о чем не могу не сожалеть, но, поверьте мне, юноши даже не помышляли ни о чём дурном или постыдном. Они просто хотели ускорить приближение дня бракосочетания любимой сестры столь нетривиальным способом, полагая, что исполнением степного архаического обряда они положат твердое основание началу давно ожидаемых торжеств. Признаться, и сам я давно нахожусь в нетерпеливом ожидании, поэтому их чувства в данном случае не расходятся с моими собственными. Прошу вас, вскоре возвратить им ваше отеческое благоволение и не продлевать своего гнева, дабы не омрачить нашего общего семейного торжества.

— Я вижу, что моя дочь удостоена великой чести породниться с человеком, для которого добропорядочность и милосердие — не пустые слова. Ваша снисходительность и благородство просто поразительны, ваше высочество, и ваши слуги вам под стать.

— Сэр Джон — рыцарь из собственной дружины государя и я воспользовался его услугами на правах родства, высокочтимый граф.

Обмен любезностями некоторое время продолжился. Наконец тягостное заседание закончилось.

— Приходите на мою половину, как только отдохнете, — сказал принц Джону, — мы продолжим приятности взаимного общения.

Норемдан отчасти был рад приглашению — ему всегда доставляла большое удовольствие любая беседа с Меленхеймом и он надеялся, что разговор можно будет повернуть в русло, никак не связанное с утренними событиями. Когда он пришел в гости, в покоях принца уже чувствовалось предсвадебная атмосфера. Всюду были цветы, комнаты блистали праздничной свежестью. За столом сэра Джона ожидали леди Евлампида с ее матерью и сам Меленхейм, который, под действием недавнего потрясения казался бодрым и помолодевшим года на два. Юная графиня была в непривычном наряде темного золотисто-красного цвета. Прическа ее состояла из двух кос, обвитых вокруг головы и украшенных яшмовыми шариками. В этом богатом цвете она вся светилась, как жемчужина.

— Милый сэр Джон, — сказала она, — я не могла пренебречь вашим практическим уроком утонченности и нашла среди своих близких горячих сторонников того нового образа, который вы предложили с тактом и самоотверженностью истинного знатока.

Подобное замечание смутило рыцаря. Он слегка покраснел и ответил:

— Мне приятно видеть вас столь блистательной, миледи, а та прическа, которая украшает вас столь явно, известна мне с детства, поскольку я видел ее у своей матери.

В это время в разговор вступила старшая графиня. Она была чрезвычайно любезна и совершенно очаровала Норемдана своей изысканной манерой обращения. Вечер прошел восхитительно, и Норемдан сблизился с принцем еще больше. Под конец, когда дамы удалились, он заговорил о том, что его больше всего беспокоило.

— Ваше высочество, я знаю, что впал в немилость у государя, если будет у вас возможность, замолвите за меня слово.

— С чего вы это взяли, сэр Джон?

— Он никогда уже не будет со мною прежним, я это чувствую. Знаю, что заслужил это.

Они еще немного поговорили о короле. Эта тема была самой желанной для Ивы, он потому и радовался приглашению Меленхейма, что надеялся поговорить с ним об Эдане.

Со следующего дня Норемдан решил изменить свою жизнь, чтобы уж если не вернуть расположение государя, то хотя бы оправдаться перед самим собой. На учениях Меленхейма он был тише воды, ниже травы, стал даже ходить на уроки музыки к лирнику Ланду. Когда он появился впервые в классе геометрии — арфист по прежнему преподавал и математические дисциплины — он вызвал такое удивление учителя, что тот даже не знал, куда его посадить. Геометрия еще как-то давалась Джону, потому что в отвлеченных науках он хорошо относился лишь к тому, что было нарисовано, и что он мог видеть собственными глазами. Арифметику он понимал, но если прибавлял четыре к восьми, неизменно получал тринадцать — его подводила всегдашняя невнимательность.

Его приход на занятия по стихосложению вызвал большое недоумение: отец Алкуин совершенно не помнил, кто он такой. Для того, чтобы предоставить хоть какую-то возможность опознания, сэр Джон был вынужден процитировать свои мерзопакостные трехстишия, которые он ранее применял как доказательство своей интеллектуальной несостоятельности. Оказалось, что старец прекрасно помнил это сочинение, и повторное знакомство состоялось. Конечно, после всего этого Норемдан воспринимался преподавателем как юноша с ограниченными возможностями, поэтому отец Алкуин тщательно следил за тем, чтобы он не переутомлялся на уроках и из-за этого часто просил его точить карандаши и перья. Сэр Джон выполнял те задания, которые ему позволялись. Однажды, он всё-таки составил небольшую оду Похвалы оружию, в подражание саарскому анониму из Хольберна с его риторическим сочинением, но отец Алкуин, прочитав написанное, сказал:

— Дитя мое, ваша ревность к филологии похвальна, но вы не могли самостоятельно написать произведение столь зрелое и изрядное по стилю, поэтому признайтесь сразу, что вам помогали, и назовите имя этого талантливого ученика.

Джон назвал Лира Освейга и больше уже не пытался проявить инициативу.

Через два дня из Северной Саарны приехали многочисленные двоюродные и троюродные братья Бармальдана. Их приезд наполнил коридоры дворца скрежетом железа и запахом моря. Потом с большой свитой прибыла Тарвиада Альпи — матушка принца и родная сестра Эдана. Ее появление казалось наступлением ранней весны среди уже состоявшегося мая. На фоне зеленой листвы кортеж ее придворных дам выглядел, как поляна белых и синих подснежников, и не уступал им свежестью и миловидностью. Родственники барона Беерхольма были не столько многочисленны, сколько монументальны. Их лапидарные формы и медвежьи воротники ясно рисовались на фоне изысканных интерьеров дворца.

Вскоре приблизился день бракосочетания принца — тройной праздник, потому что собирались сыграть одновременно еще две свадьбы. После торжественного богослужения в храме Новой Палестины приглашенные собрались в Золотом триклинии. В гриднице установили три главных стола: для племянника короля и его ближайших родственников, для тана Акольского и графа Беерхольма — двух рыцарей короля из числа девяти. Пирующие сидели повсюду. Их можно было видеть и в вестибюле, и на хорах. Низкие подоконники трапезной пестрели закусками, возле которых толпились дети, угощавшиеся стоя. Чтобы гостям было легче пробовать новые блюда, все окна триклиния были открыты настежь, и сквозь них в палаты залетали то прохладные и влажные порывы морского воздуха, то нежные ароматы цветущих садов.

Женихи и невесты выделялись среди всех своими белыми одеждами, как снеговые вершины, среди луга, пестреющего цветами. Самым громадным пиком казался торжествующей Бармальдан — он был подобен горному хребту, блистающему вечным настом под луной, настолько сильно светилось его далекое от улыбчивости лицо и настолько плотно был он усеян бриллиантами. Рядом с ним, как голубка у ледяного утеса; подобно стройной скалистой вершине, примкнувший к высокой круче, восседала Ингред — Вадимова дочь из далеких Чудских земель, осыпанная жемчугами, словно южный склон водопадами, неистовствующими от жаркого солнца в полдень.

Веселится и племянник короля — несравненный Верданед. Сам он подобен айсбергу, плывущему, среди утешительных и теплых морских потоков. Такова была Евлампида — дочь Реджинальда, окутанная белоснежный дымкой фаты, как туманом, и струящая потоки белого и светло-голубого шелка, которые вместе с ее лазурным взглядом могли бы растопить сто ледяных гор, соприкоснувшихся с нею. Она же и чайка, прилепившиеся к склону, и маленькая круглая сопка у основания вулкана.

Мощной белоснежной горой казался и Эдилд — новый граф Патаманский. Венок серебристых примул венчает чело жениха. Близ него, словно облако у покатых отрогов, покоится нежная Летия — Верганда старшая дочь. Алые косы ее, как заря, по плечам ниспадают — так по блистающим склонам струится златая река, зардевшись рассветом.

Над шумящем морем гостей солнцем тихим и величественным на высоком троне блистает государь — король благословенной Иберны. В левой руке его — багряная роза, в устах — ласковый привет для гостей. На его челе — почила радость — так роса сходит на медвяные поля, так теплый дождь лелеет уставший от зноя виноградник.

Ива сначала сидел за столом Эдилда вместе с Гаральдом, но вскоре принц Меленхейм позвал его к своей трапезе. И вот тут произошло то, о чем слишком печально вспоминать и тягостно рассказывать, поэтому я и не буду здесь слишком пространен, тем более, что и помнилось мало, да и вообще я не понимаю, как это могло случиться — Ива сам не мог мне рассказать толком — он не любил говорить об этом. В общем, сначала всё шло хорошо, но потом почему-то оказалось, что он сильно пьян. Вот этого я совершенно не понимаю, Колумбан. Как так вышло? Парень и сам мне говорил, что он тогда не только не хотел этого, но даже, когда садился за стол подумал: «Не буду пить совсем, и так весело». Меня тоже всегда удивляло, что, бывало, хочешь сделать, как лучше, а выходит хуже, чем было, да еще жертвы на тебя жалуются настоятелю. Если бы он был только пьян на пиру, это еще пол беды, но он стал задирать побратима. Конечно, Эдвин-оруженосец иногда бывает занудой, особенно, когда хлебнет лишнего — его тогда тянет на нравоучения, и он начинает вести душеспасительные беседы, о которых его не только никто не просил, но даже врасплох застает неподготовленных слушателей. Может быть, так и сейчас вышло. Или, может, Норемдан, уже набравшийся, как стелька в период оттепели, начал первый. Трудно сказать. Он сам мне объяснял, что, мол, Эдвин начал впаривать: не пей много, ты сам не свой. А он ему: не твое дело, смотри в свой наличник. Главное, не понятно, как он мог дойти до таких степеней. Черного пива он в рот уже не брал — не мог его пить совсем — один вид его — он мне говорил — наводил на кошмар. Он и сейчас его не пьет. За свадебным столом сикера не было — это точно — только мед и вино. В общем, загадка остается в силе, но был Ива сильно во хмелю и говорит Эдвину: поскорей замолчи, а то уж ты меия утомил, браток. Тот не унимается. Тогда Норемдан ему: ну-ка иди сюда. И через весь стол потянул его на себя — они сидели напротив. Силища у него, сам знаешь какая, тем более еще после военного похода появилась большая свобода в руках. Унимать бросилось несколько человек, но, думаю, понимаешь, что без особых результатов. А как было потом — не известно. Ива говорил: дальше — все отшибло — не помнил ничего — то есть ничего совершенно.

— Так бывает, — сочувственно протянул Колумбан, — я тоже однажды со строительных лесов упал, когда еще при храме святой Бригитты в подряде кольтанских зодчих работал. Тоже ничего не помнил: память отшибло на три дня вперед и на три дня назад.

Ива очнулся на перекрестке дорог в Вилу и Старый Ортан. Зазвонили к обедне, и земля ответила, слегка погудев изнутри. Он, правда, лежал не в канаве, а на сухом месте, на земляничной горке. Открыл глаза. Над ним расстилалось безмятежное, почти совсем летнее небо. В высоте парил ястреб, или другая хищная птица, поднимаясь свободно на потоках далекого небесного ветра.

Забегая вперед, скажу, что Ива не стал потом предаваться безмерному унынию: не всегда же всё получается с первого раза — иногда и со второго ничего не выходит. Но, пока человек живет, он надеется, не унывай и ты.

Комментарии архивариуса Галактия Псевдо-Ореаса

Глава XXXIII. Здесь описывается прекрасное чудо исцеления раненого Гаральда Онесвейда, а также то совещание, которое молодые рыцари устроили в бане

1. […] — Я бы хотел посмотреть на снег поближе. Думаю, что мне не придется его увидеть зимой.

Ива поднял раненого товарища на руки и понес в поле. Он ходил некоторое время среди долины по туману, пока их не стали звать назад к повозкам. […]

Мотив, когда Норемдан носит на руках своих друзей и возлюбленных, а потом и посторонних страдающих людей является знаковым. Можно даже сказать -это важнейший признак мощного и любвеобильного рыцаря, который символизирует его желание приусвоить себе и защитить весь мир. Во второй части Кодекса ПМ сэр Джон несет на спине лорда Перси через дремучие леса Анитании, а в Книге Тоно Визварда — исцеляет и выносит больного сэра Вельдамура на солнышко, чтобы скрасить его мрачное существование (воин был прикован к постели долгое время):

«Ива, не долго думая и сияя, как медный щит на рассвете, подхватил Вельдамура на руки и легко понес его к окну со счастливой улыбкой.

— Посмотрите сэр, как разросся дикий виноград у вас в огороде! — промолвил он, без тени смущения и ласково поглядывая на ошеломленного хозяина, превышавшего Норемдана ростом и общей массой и заросшего черной бородой до самых глаз. — Такую красоту мало, где увидишь!

— Ты, парень, не шути так, — нашелся раненый рыцарь, слегка смутившись. — Я — того — могу и в ухо дать.

Вместе с тем, больной с нескрываемым любопытством смотрел в окно на улицу, и его густые брови шевелились на лбу, как два сурка. Лицо его казалось совершенно обескровленным, скулы резко выступали из курчавой и свалявшейся, как войлок бороды. Норемдан исполнился такой жалостью и нежностью к больному, что приподнял его выше, чтобы ему были лучше видны окрестности, прижимая его некогда мощное, но обессилившее тело к своей груди.

— Что лыбишься, дурак? — сказал сэр Вельдамур, еще более смущаясь, и добавил: — Гляди-ка, овин и впрямь воскрес. Ты что, дружину свою на постой ко мне привел?

— Нет, я пока без дружины, дорогой сэр, но она нам не понадобиться.

— Кто же сарай поправил?

— Я и поправил.

— Ну, ладно не заливай. На место неси, хватит уже, — проговорил хозяин, окончательно смешавшись, и на его омертвевших щеках выступили два бледно- розовых пятна».

В других текстах рассказывается, как Эдан учит его медицине. Инок Иоанн даже упоминал в одной из частных бесед, что король отправил сэра Джона учиться в Медефорде на медицинский факультет после их возвращения в Альпи из второго Арданского похода. Об этом известно мало, поскольку эти эпизоды не описаны в общеизвестных книгах героического содержания. Знаю только, что, несмотря на то, что к врачебному делу у Норемдана было явное призвание, он долго препирался и даже ругался с королем по поводу учебы в Медефорде (он позже позволял себе по отношению к Эдану такое, что другим не приходило в голову), но государь выдворил его со скандалом, пригрозил, не знаю уж чем, и рыцарь поехал в университет, где провел четыре года.

2. […] — Я не очень силен в философии, — продолжал Гаральд, — мне все равно, как называть эту способность сознания — гносеологической способностью, или как-то еще. Мысль человека гораздо сильнее, чем его слово, хотя она рождается от него — имеет в нем свое начало (пусть это порождающее словесное основание будет названо эйдосом), но потом, в свою очередь, мысль сама порождает слово, как изначально присущее ей и свойственное ее природе. […]

Здесь Гаральд повторяет мысли государя, когда-то высказанные сэру Джону, и это неслучайно: в тексте Моралии есть несколько героев, которые помогают Норемдану лучше понять короля и приобщиться к его миру. Это Гаральд Онесвейд и Хвёльви. Они воплощают, одной стороны, внутреннее устроение Эдана, а с другой — тот уклад, который свойствен его окружению. Первое ассоциируется с другом сэра Джона, второе — с его оруженосцем.

Глава XXXIV. Повествующая о веселых танцах и игре на арфе как двух самостоятельных явлениях, поэтому эту главу надо было разделить на две

[…] Ива знал, о чем идет речь, но он почти не владел музыкальной терминологией, и сами понятия не связывались у него с их правильными названиями. Для традиционных наборов созвучий у него были собственные названия, исключая только те общие ибернийские и суомические цепочки, которым в детстве научила его мама во время домашних уроков музыки. […]

Норемдан приобщился этим знаниям намного позже — лишь во время похода в Полунощную Ардану, куда отправилась и арфистка Кримхильд, чтобы поддерживать воинов своей музыкой. В лаплийском изводе Книги Тоно Визварда описывается этот эпизод.

«Кримхильд тем временем вынесла из палатки мадбол — большую теноровую арфу—

— Сначала вспомним все кольтанские сэнты, а потом поиграешь и я объясню новое.

«Боже мой, только не это», — пронеслось в голове у витязя.

Сэнты — традиционные сочетания и последовательности созвучий (иногда довольно длинные) для зачинов и концовок в оэдах и сагах — были тем темным лесом, которого Норемдан тщательно избегал в Альпи, прогуливая все музыкальные уроки. При игре Ива, конечно, использовал сэнты на слух (по-саарски кинты), но не знал ни их различий, ни системы жанровых применений, ни их точных названий. О том, что существуют, кроме кольтанских сэнт, еще варяжские и суомские арфические кетлы (другие) и кельтские сетаны (другие), он даже боялся подумать. Тем не менее, он покорно взял саарскую теноровую арфу и приготовился к худшему.

— Что ты сидишь в обнимку с инструментом? — начала Андадида свой урок. — Сделай нормальную осанку и возьми арфу правильно. Так ты выглядишь, как медведь в малине.

Ива долго не мог принять ту позу, которую требовала Андадида. Он привык сидеть во время игры по-другому, и ей пришлось несколько раз показывать самой, как следует держать инструмент. Одно это явилось для витязя трудно преодолимой новостью. Когда, наконец, он исполнил все требования Кримхильды, она сказала ему, тяжело дыша:

— Белая плагальная сэнта для кольтанских застольных. Быстро!

— Для концовки или начала? — спросил Ива, чтобы потянуть время.

— В кольтанских пиршественных песнях в конце обычно играется зачин, — возмущенно сказала музыкантша.

— Понятно, значит конец и начало похожи? — спросил витязь наивно.

— Совершенно одинаковы, — ответила кифареда, стараясь быть терпеливой.

Ива сыграл последовательность для концовки, которую чаще других использовал в пьяных песнях.

— Во-первых, это саарская застольная кинта, — сказала ему Кримхильд, метнув на него убийственный взгляд.

— Разве саарские и кольтанские различаются? — спросил витязь с трепетом, чувствуя, что навлекает на себя беду.

Андадида пропустила это мимо ушей и продолжала:

— А во-вторых, она не плагальная, а какая?

— Может быть, одическая? — ответил Норемдан наугад.

— Одическими бывают только стихотворные размеры.

— Ну тогда гармоническая.

— Вот что, не дури мне голову. Если не знаешь, так и говори.

— Не знаю.

— Начнем тогда с саарских последовательностей, если они тебе ближе. Можешь сыграть простую глагольную кинту для героического зачина?

Ива знал, три основных саарских кинты для богатырских сказаний. Однако, все они для него значились под его личными названиями: та, что казалась ему наиболее легкой, он называл «узкой», с красивым хвостом — «золотая», а с перепрыгиваниями через две струны — «раскоряка». Которую из них возлюбленная называла простой, да еще глагольной, Ива не знал. Он решил принять за ключевое слово «простая» и сыграл ту кинту, которую для себя называл «узкой», потому что все созвучия находились близко.

— Это сложная именная кинта, — раздраженно прикрикнула на него Андадида.

Витязь раньше никогда не видел ее в таком возбужденном состоянии, и это его очень занимало. От этого она была еще краше. «Надо же, как она взволнована! — думал он. — Вот она какая бывает. Никогда бы не узнал». Обычно взволнованным перед ней бывал именно он, а она такая спокойная величавая, словно парусник. А тут… «В этом что-то есть», — решил Ива с внутренним удовлетворением и сыграл «раскоряку».

— Ну, наконец-то! — воскликнула Кримхильд оживленно, — хоть что-то сделал правильно. Ну что же ты сыграл? — спросила она, возвращаясь к убогой действительности.

— Саарскую кинту, — ответил Ива уклончиво с интересом всматриваясь в пылающие ланиты возлюбленной.

— Какую?

— Для героических песен — такую, типа раскоряки.

— Ива, ты что издеваешься?

— Нет, что ты… Забыл, как называется.

— Я же только что называла. Зачем тебе такая огромная башка с широченным лбом, если в ней полный вакуум? — с негодованием вскричала Кримхильд и изо всех сил постучала своей пухлой ручкой по безмятежному ивиному лбу.

«В этом что-то есть», — подумал он снова и сказал:

— Простая глагольная кинта для героического зачина.

— Не верю своим ушам. Повтори! Ты понял теперь, как правильно называется твоя «раскоряка»?

Ива послушно повторил название, и они с переменным успехом прошли все саарские кинты для оэд, героических сказаний и богатырских песен. Все они с практической стороны были известны Норемдану, но про некоторые он думал, что они суомские, потому что их ему в детстве показывала мама; другие же вообще не считал кантами, а так — просто удачным набором неожиданностей. Сюда же затесалась пара кельтских сет ан.

— Ну, нет, сетаны и сэнты для свадебных и погребальных заплачек в другой раз, — сказала Андадида, вытирая с переносицы пот рукавом.

— Другой раз тоже будет? — удивился Ива.

— А как ты думал? Я собираюсь тебе передать, всё, чем владею сама.

«Тяжелый случай», — ужаснулся про себя витязь и робко спросил:

— Теперь я могу идти?

— Сейчас все повторим и пойдешь. Сядь ровно, возьми мадбол правильно. Сыграй сложную именную кинту во фригийском ладу, потом в лидийском.

— Если бы ты мне напомнила какие-нибудь внешние признаки лидийского лада, я был бы тебе очень признателен, Крима, — попросил Ива осторожно.

— Не смей меня так называть, противный неуч, — взвилась Андадида, — я для тебя не Крима, а госпожа Кримхильд.

— Хорошо, госпожа Кримхильд, подскажи что-нибудь про лады.

— Фригийский лад знаешь?

— Да — со второй низкой ступенью.

— Хорошо, играй все кинты в нем. Ничего подсказывать я тебе не буду, меня уже мутит от тебя.

Ива послушался и, хотя он уже не путал названия фигур (видя, как вкладывается Кримхильд в эти музыкальные занятия, он старался удерживать в голове весь набор дурацких терминов), зато стал играть некоторые кинты с собственными вариантами. Поскольку он не всегда замечал это, Кримхильда при каждой новой ошибке начинала бить его по щекам и таскать за волосы. В этих случаях Ива зажмуривался, дожидался, когда буря пронесется, и, открыв глаза, смотрел на Кримхильд с виноватой улыбкой.

Это ее значительно выбивало из колеи, Норемдан чувствовал, что она его жалеет и внутренне упрекает себя за жестокость. Хотя Ива считал, что она могла бы дергать за волосы потише, в целом ему нравилось, что она прикасается к нему и проявляет в нем такую заинтересованность. Он с любопытством наблюдал за ней, увлеченный пафосом ее гневного возбуждения.

— Нет с тобой никакого сладу, — говорила она, вырывая у него арфу. — Все это бесполезно. До тебя не достучаться. Как тебя не бей, ты только млеешь.

И это было действительно так.

— Ну, покажи еще раз, — смиренно отвечал он, — я скоро научусь играть без ошибок.

— Не успеет и рак на горе свиснуть, как ты научишься отличать красную кельтскую сетану от белой саарской кинты. Проваливай, нет больше никаких сил возиться с тобой. Поупражняйся сам и приходи, когда все выучишь, медведь! Саарский недоумок! — Здесь Кримхильд добавила еще несколько скандинавских ругательств».

Глава XXXV. В коей повествуется об учениях и уроках снова и снова, но, между тем, описывается и новый подвиг сэра Джона

[…] — Всё это лишь слова, не задевающие сердца, летающие как ветер над колодцем, не заходя в него.

— Пощадите, государь, ваши слова задевают меня, потому что свидетельствуют о вашем неблаговолении. […]

Не только в Свитке ССВ, но и в других книгах об Иве Оруженосце, встречаются эпизоды, где после совершения некого подвига Норемданом король не только не хвалит его, но принимается бранить за какие-нибудь старые или новые проступки с присущей ему риторичностью. Это не должно смутить читателя: ведь рыцарь не гордился своими подвигами — некоторых вообще не замечал или не считал их таковыми (счастливо устроение!). Было бы вопиющей несправедливостью не похвалить человека, если он считает себя достойным всяческого восхищения; но Ива, особенно в случае с вызволением Евлампиды, думал, что мог навредить своими попытками помочь, очень радовался, когда всё закончилось благополучно, а свои труды ценил мало, поскольку считал их своим обязательством, в силу собственной телесной мощи и больших физических возможностей.

Глава XXXIX. Рассказывает о появлении мага Кеннана Виневийде, о также о государыне Альпи

[…] Иорданские струи оказали свое действие. Пустота, правда, не исчезла, но жжение и боль прекратились совершенно, сердце приняло свои обычные размеры, и Ива смог выпрямиться и взять ковш у отрока, смотревшего на него с большим сочувствием. […]

Смысл пророчества королевы-матери связывается не с первым расставанием Ивы с королем, а со вторым, когда Эдан побеждает дракона и почитается всеми умершим. Его верный оруженосец тогда пережил те страдания, на которые указала владычица Альпи.

Глава ХХХХ. Где рассказывается о похищении леди Евлампиды и ее достославном вызволении

[…] Обыкновенный облик мягкого простодушия сменился, благодаря новому убранству, на образ строгого достоинства с оттенком величия. … Такой красивой Ива раньше ее не видел, в ней, безусловно, что-то было от Альпи: в этой одежде она отдаленным отзвуком напоминала королеву-мать. […]

В Моралии, как, впрочем, и в ее источниках, главные герои предстают не только индивидуально, но на фоне своего рода или клана, как бы смешиваясь с ним. Точно так же, как Ива Норемдан не должен восприниматься в отрыве от своего отца, конунга Галахарда, лорда Эремхейда и других родичей, включая братьев Змиевичей, государь Иберны Эдан также предстает в ореоле своего родства, которое не всегда рисует идеальный образ. Кроме королевы-матери и принца Меленхейма с его братом, сюда нужно отнести также лорда Персифаля и леди Евлампиду. Именно последним присущи те качества, которые Геверхейм называет свойствами Альпи (принцесса Этальмунда примыкает к родовой группе графов Норских и ближе родством Норемдану, чем королю по тексту книги). Эти свойства Альпи — простодушие, беспомощность и крайняя рассеянность — показывают и государя в несколько другом свете, чем видит его Норемдан, хотя у Эдана эти качества не проявляются явно. Во второй части Кодекса ПМ, когда Ива сопровождает лорда Персифаля в ставку короля в Анитании, желая вернуться на службу и испросить у государя прощение, он как бы снова имеет дело с королем через представителя его рода и, несмотря на то, что часто гневается на него и не находит в его обществе той приятности, которая связывалась с Эданом, старается служить ему так, как служил бы государю.

Леди Евлампида в данном случае выполняет ту же роль — она принадлежит клану Альпи и служение ей есть служению королю. Подобный перенос впоследствии Норемдан осуществляет не только на непосредственных родичей государя, но на тех, кого государь мог бы почтить своей милостью, а потом — на всех, кто нуждается в этой милости. Причем всё это служение герой воспринимает как службу у Эдана.

В ходе этой службы герой преодолевает свое родство, но не с тем, чтобы вовсе отказаться от него, а чтобы дать собственным родовым свойствам иное направление. Отчасти он приусваивает себя Эдану, хотя это получается сначала невольно, поэтому вернее сказать, что Эдан приусваивает Иву себе. В последней главе Моралии герой уже выступает как «рыцарь из Альпи», то есть посторонние приписывают ему родовое имя короля. То же самое происходит и после его изгнания, когда он, оказавшись во внешнем мире, несмотря на свои грехи, остается «рыцарем из Альпи». Эта метафора в Кодексе ПМ реализуется достаточно натуралистично, когда для исцеления Норемдана от смертельных ран лорд Персифаль отдает ему часть своей крови, буквально устанавливая кровное родство между Ивой и королем.

Принципиальным оказывается сохранение верности королю в его отсутствие. В Моралии этого не происходит: главный герой при отъезде государя (как в походе, так и Альпи) возвращается к тому образу жизни, который вел до знакомства с ним. В других книгах — особенно в Книге Тоно Визварда «Ива Оруженосец», как в сильфийском, так и в лаплийском ее изводе — Норемдан остается верным государю и после его смерти (всеми подтверждаемой, но не утвержденной до конца, как выяснится позже): он преодолевает свое уныние, а также тягу к собственным родовым пристрастиям. Не пытаясь вернуться к прежней жизни, он отправляется снова на службу в Альпи, где и встречает своего короля, чтобы больше с ним не расставаться.

Список принятых сокращений

БАН — Библиотека Академии наук

БФХ — Большие Французские хроники

ВСА — Великий Сильфийский Аноним (поэт, комментатор, писатель)

ГП-О — Галактий Псевдо-Ореас (не Государственная пожарная охрана (!))

МД — Мармион Давидашвили

Книга ТВ — сочинение, приписываемое кольтанскому рыцарю Тоно Визварду и называемое «Ива Оруженосец». Охватывает события, изложенные в третьей части Кодекса ПМ и касающиеся битвы короля Эдана с Драконом и подвига преданности, совершенного его оруженосцем Ивой. Известна в двух изводах: сильфийском иллюминированном изводе из библиотеки Его Величества и лаплийском — неполном изводе из монастырской читальни в Лавре Св. Кильдевойта, что в Приморской Ардане Кодекс ПМ — кольтанский Кодекс Пресвитера Метафистия, именуемый «Ива Дракон, или послесловие притчи О не имевшем одеяния бранна». Является наиболее полной рукописью, повествующей о службе Ивы Норемдана королю Эдану Садовнику ком. — комментарий

Манускрипт АГП — латинский Англо-Галльский Палимпсест, именуемый его комментатором — Галактием Псведо-Ореасом «Моралией на притчу О не имевшем одеяния брачна». Охватывает те же события, что и Свиток ССВ

СА — Сельфийский Аноним (естествоиспытатель и путешественник)

Свиток ССВ — саарский Свиток Старого Винидульфа, составленный иноком Иоанном Пекатором на основе нескольких Аппендиксов к ССЛС и озаглавленный как «Воспитание оруженосца» и посвященный исключительно этой теме. Охватывает более развернуто первую часть тех событий, которые описываются в Кодексе ПМ более кратко после истории о покаянии Ивы Норемданского

СВК — саарский воинский комплекс

ССЛС — Саарско-Сильфийский Летописный Свод

1. Глоссарий

Авассколл (стар.-кельтск) — Острый клинок. Наименование знаменитого меча, принадлежавшего сэру Артуру из Корнуолла — в постриге отцу Дормидонту, подаренного позднее Норемдану — младшему сыну тана Эгехарта

Аладофена — серый плесневый грибок, обитающий во влажных каменных породах в приморской Ардане, применяется как хлебная закваска

Анд — языческий бог войны у диндов

Анитания — южная лесная земля за Итнийским проливом, управляемая королем Мельхиором — союзником Эдана по Великой Арданской войне

Аливербона — стреловидная трава, распространенная в Кольтане и Анитании, помогает при ранениях и ушибах в сочетании со шмелявкой. Бальзам на основе шмелявки и аливербоны принято называть мазью аббатисы Матильды, или белым (млечным) Матилином

Альдамиз — драгоценный камень сильфийского происхождения. Преимущественно, черного цвета с различными отсветами. Меняет окраску отсвета, в зависимости от настроения или образа жизни владельца. Редчайшие черно-зеленые альдамизы составляют основу бесценной короны эрлов Сильфианы

Альдейда — свадебный танец дружки у кольтан

Атнийский лад — древний шестиступенный лад мажорного наклонения, применявшийся у кельтов и кольтан с эпохи Аденхарда Великого и его преемника Ивы Пятиженца. Используется, в основном, в мужском многоголосном пении, наряду с Фиртипским ладом минорного наклонения. Последний предназначен исключительно для воинских застольных песен, исполняемых перед сражением

Атура — горный хребет, отделяющий Саарну от Динады с востока

Аск — Букв.: «Черный базальт» (арданск.) или Ашх — «Земля» (диндск.) — наименование королевского клана Арданы

Ашхатан — Букв.: «Земля плодородия» (диндск.) — так звали вещую воительницу из племени диндов, ставшую невит (внестатусной женой) короля Ивы Дракона и родоначальницей арданского королевского клана Аск

Будман — мужской саарский танец с размашистыми движениями

«Велгун» — конь (саарск.) Отсюда ласковое обращение к коню в Саарне и Кольтане — «велгуня». Иногда это слово употребляется для обозначения клановых ценностей (сокровищ, оберегов, священных предметов). Например, у Ивы III Двоехвоста материнский велгун представлял собой мешок с мякиной, на которой королева- прапрабабушка (мать Эленгейма I Буйного) лежала во время первых родов

«Вир» (ардск.) — король; (стар.-саарск.) — муж, воин

Виргата — («дань», саарск.). Воинская игра, принятая у саар, ардов и диндов. Играют несколько ватаг конных наездников. В ватаге может быть от двух до шести витязей; эти подразделения оспаривают друг у друга ягненка, вступая в драку и преследуя завладевших «виргатой», то есть овцой. Запрещено во время сражения использовать колющее или режущее оружие, допускаются только плеть, шестопер и кистень. Не предусмотрено также правилами стаскивать завладевшего виргатой с коня нескольким противникам, но только одному. Выигрывает та ватага, которой удалось отобрать ягненка у соперников и доставить его судье состязания, обычно сидящему в основании ристалища у коновязи

«Виргату ами, регадула сонса-реми» (стар.-саарск.) — Дань прими, госпожа стихии воды. Используется как вежливая форма приветствия русалке в Саарне с необходимым подношением серебряной вещи. В старо-саарском языке все ударения падают на последний слог

Вирута — архаический обряд жертвоприношения на пашне в сельскохозяйственных целях, распространен у реальных и эфемерных народов Сарны

Витирим — Букв.: «Роза ветров» (старо-саарск., старо-арданск.) — поэтическое наименование земель Северного моря: Ибернии, Арданы, прибрежной Анитании и Офимании, Морской земли Дун

Галаторн — «податель хлеба» (саарск.; халъторд — кольтанск.) — то же, что «глафорд» (англ.)

Геммаломба — эритроциты крови дракона

«Герде» (ардск.) — господин. Ср. с саарск. «геро». Мена геро («мой господин») — обращение к отцу в Саарне

Гибаред (стар.-кольтанск.) — Зеленый бутон. Имя меча принца Эвкамильда — младшего брата короля Эдана Альпи, которым владел после его смерти его сын Персифаль Альпи — наследник герцогства Филапунт

«Дадахаш» (диндск.) — стойка на затылке в упражнениях для степной диндской борьбы тарташ

Дан-реполь (стар.-кольтанск) — Алмазный крест. Имя короткого меча короля Эдана, подаренного им своему оруженосцу

Далем-нор — Букв.: «Серебряный венец» стар.-саарск. — наименование кольтанской ветви клана Кирк, восходящей к сыну короля Эленгейма Буйного от любимой рабыни, которого он называл Тондард Далемнор. Ему были пожалованы западные земли королевства Нор и остров Оссолон

Двилда — саарский веселый хороводный танец, принятый и боярских домах, и в селе Дивневты — или дивны — одна из кольтанских народностей, ведущая изолированный образ жизни. «Див» — курган, могила, дом (стар.-кольтан.); «невта» — вода, река, поминальное питье на тризне (стар.-кольтан.). Племя обитает в пойме реки Див на болотах в северо-восточной части страны. У дивневтов принято строить круглые землянки, выложенные изнутри камнем, в которых человек остается и после своей смерти — они являются одновременно домом и курганом. Понятие семейного жилища у них отсутствует. Каждый член общины имеет собственный дом по достижении определенного возраста. Хорошо развиты ремесла: гончарное дело, искусство торевтики. Основную пищу составляют болотные птицы, ягоды и насекомые. Хлеб в их среде не принят, хотя его иногда закупают в небольших количествах у соседей. Верования этого народа связаны с поклонением солнцу и соблюдением культа предков Домина — струна «до» кольтанской и саарской арфы

Дун (королевство) — южная лесная страна, граничащая с Анитанией и Офиманией, а через море с Арданой. Управляется королем Гаспаром союзником Эдана по Великой Арданской войне. Здесь принят язык хиври — древнее наречие северо-западных лесных племен и охотников земли Дун

Евдалумы — один из эфемерных народов Саарны, принадлежащий наземной водной стихии. Состоит из русалок — слабо-словесных первоэлементов, расселенных в море, реках и озерах по всей Саарне, и — собственно евдалумов, обитающих в морских эмпиреях в интеллектуально расширенной границе между берегом и водой в районе северного княжества Акол

Иабад — столица Сильфианы

Иберния — Соединенное королевство свободных земель к северу от Анитании, к востоку от Полунощной Арданы. Включает несколько округов и независимых областей.

Титул правителя. Государь соединенного королевства Северной Ибернии кольтанов и августейший конунг герцогства Альпи и суверенного удела Нор, почетный соправитель независимых княжеств Саарского и Диндского и подвластных ему земли Сильфов и юго-восточного округа Пад.

Сильфиана (Сильфана), или Сильфида. (Исследователи не находят единства в представлении этого этнонима. Те авторы, которые видят этническое единство между сильфами и диндами, предпочитают второе название, полагая, что Сильфида и Динада — чем-то близки между собой. Их оппоненты утверждают, что между двумя народами нет никакого объединяющего начала, кроме, разве что, Великой Сильфийской степи, и усматривают родство между северными саарскими племенами и сильфами. Эти последние предпочитают название Сильфана, стремясь связать ее с Саарной. Мы же не придерживаемся ни той, ни другой точки зрения, полагая, что сильфы совершенно самобытны и не имеют никаких этнических взаимосвязей с соседями). Сильфиана примыкает с северо-востока к Саарскому полуострову, хотя считается областью Кольтаны. Здесь приняты кольтанский и сильфийский как языки делопроизводства и культуры. Язык виктов имеет, преимущественно устное бытование. В письменных документах применяются исключительно сильфийское руническое письмо (в том числе и для кольтанских). Природа края достаточно сурова: каменистые почвы и скалы не предоставляют достаточного повода к земледелию. Населена племенами светловолосых эфимов на севере и рыжеволосых виктов на юго-востоке, где Сильфиана граничит с Динадой. Население занято охотой на птиц и рыбной ловлей. Среди популярных развлечений выделяются зажигательные воинские танцы под волынку и стрельба из лука. Среди национальных блюд особенно замечательны: тапуль, приготовленный из сильфийских кузнечиков, или акрид, а также рыбный фистоль, являющийся самым острым блюдом в Ибернии. Ведущим промыслом является резьба по моржовой кости и стекольное производство. Последняя отрасль находит опору в богатых месторождениях белого кварцевого песка. Столица Сильфиана — Иабад. В настоящее время правление разделено между эрлом Торином Старым и вещей Хантасин — сильфийской воительницей из клана Оо. Этот клан считается самым могущественным в Сильфиане, ему принадлежат лучшие земли луговой Эмильвы.

Саарна. Располагается к северо-западу от Кольтаны. Граничит с востока с Динадой, отделенной от полуострова горным хребтом Атуры. Является независимой областью Соединненого королевства Ибернии, управляемой конунгом Галахардом. Государственным языком считается саарский. Кольтанский применяется только в документах делопроизводства. Принято саарское руническое письмо. Кольтанский алфавит используется в деловых бумагах. Саарский полуостров обширен и богат. В древности был могущественным королевством, включавшим часть нынешних кольтанских земель на юге и часть приморской Арданы на северо-западе. Морской путь между Саарной и Арданой тогда называли Малый Домашний путь. Северные регионы, в основном представленные обширным, но бедным княжеством Акол, отличаются бесплодными каменистыми пустошами, сосновым лесом на песчаных почвах и болотами, богатыми торфом и лесными ягодами. Морошка — важная часть зарубежного экспорта. Акол населен племенами, отличающимися высоким ростом, голубыми, или серыми глазами. Преимущественное занятие этих порубежных территорий — война, поскольку эта часть полуострова постоянно подвергается набегам викингов и ардов. Ремесла развиты достаточно хорошо. Акол славится своими берестяными и деревянными изделиями, вышивками, кожаным производством. Здесь впервые стали применяться элементы книгопечатания. Монастырский скрипторий аббатства святого Кильдевойта создает в год около ста типовых псалтирей, напечатанных с досок и раскрашенных вручную. Книги эти можно приобрести в саарском университетском городе Медефорде, или в столице полуострова — Хольберне Среди национальных развлечений всех саар культивируется бег на короткие дистанции и мастерство рукопашного боя, Акол также знаменит своей техникой большого боевого спадона. На севере Саарны распространены некоторые так называемые эфемерные народы. Это призрачное население, в основном погруженное в тьму язычества. Среди них выделяются литульды — дети дождевой воды, морские и речные первоэлементы — русалки и ундины, подчиненные вечной принцессе Мираремид и титаниде Евдалумейде Прекрасной; а также подземный народ Тавол, представляющий собой сообщество голубых и пурпурных подземных драконов с человеческими обычаями. (Не все исследователи склонны считать людей Тавол эфемерным народом). Центральная и юго-западная часть, граничащая с юга с землей Нор, — княжество Норемдан. Наиболее богатая и плодородная область полуострова. Традиционно управлялась танами и конунгами из клана Кирк. Юго-восточная часть — княжество Норемкирх, управляется представителями того же клана. В настоящее время — личное владение конунга Галахарда. Южная область — Таленида знаменита своими песнярами и виноделием. Именно здесь производится Бетабанское вино — важная часть зарубежного экспорта. Преимущественные производства: оружейное и ювелирное дело, скорняжное и суконное производство. (Длинные мягкие саарские сапоги — пунты, полюбились не только диндам, но также кольтанам). Знамениты большие серебряные рудники в предгориях Атуры. Одним из видных кузнечных ремесленных центров является унивеситетский город Медефорде, расположенный на территории княжества Норемдан. Главный предмет экспорта — лес.

Родословие саарских королей.

Ива I Дракон — две его жены: Асиль Золотоволосая и воительница Ашхатан из Динады. (Корлевская ветвь королевства Нор, а позднее Саарны берет начало от Асиль) Аденхард Великий

Горан Кирк Простодушный

Ива II Пятиженец

Галахард Мудрый

Илис I — правил в IV в. Знаменит законодательной деятельностью

Эленгейм I Буйный положил начало разделению ветвей Клана Кирк, поскольку уровнял своих двух жен в правах

Илис II Зверолов Норемкирх

Галахард II Немой Норемдан — младший брат Илиса Зверолова, правил после его ранней смерти

Тондард Гордый Норемдан не был королем, жил при государе Горане II Норемкирхе Ива III Двоехвост Норемдан

Эленгейм II Норемкирх

Аденхард Норемкирх — прадед нынешнего саарского конунга Галахарда Норемкирха, последний король из клана Кирк, отказался от престолонаследия в пользу вещих конунгов Альпи

Иовид-Горан Норемдан — дед нынешнего тана Норемданского Горана

Эгехард — тан Норемданский — знаменитый полководец на службе короля Эдана Альпи — отец нынешнего тана Норемданского Горана

Юго-восточное графство, или земля Пад. Суверенная часть Кольтаны, управляемая эрлами из рода Ромальдов. В настоящее время — под эрлом Падимантусом. Знаменита своими мастерами двуручного меча. Находится в тесной культурной связи с Кольтаной. Принят кольтанский язык и алфавит.

Графство Нор. Северо-западная часть Кольтаны. В древности являлось центром королевства Нор. Дом графов (по-старому герцогов) Норских принадлежит клану Кирк, являющемуся древнейшим королевским кланом на территории всей Ибернии. Представители земли Нор знамениты метанием двуострой секиры Находится в тесной культурной связи с Кольтаной. Принят кольтанский язык и алфавит. Эта область отличается своим административным суверенитетом среди других земель Кольтаны.

Княжество острова Олосс. Приморская часть Кольтаны. Знаменита своими мореходами и большой верфью северных фьордов. Среди любимых развлечений населения выделяется искусство театрализованной пантомимы.

Королевский округ Альпи. Сердце Кольтаны, включает главный манор Альпи и Великое герцогство Филапунт. В последнее время именно династия вещих кольтанских конунгов сменила на престоле королей из клана Кирк. Альпи знаменит своими менестрелями и соколиной охотой. Культурный центр Ибернии. Здесь сконцентрированы лучшие библиотеки страны. Кольтана знаменита своими книжниками, новой латинской словесностью, музыкой. Лучшая рукописная школа находится именно в Альпи при аббатстве святого Альбана. Среди важных продуктов экспорта можно назвать черное пиво — один из самых крепких напитков всего региона Северного моря и безалкогольную ливту — излюбленный напиток кольтан.

Динада. Независимая область Ибернии, управляемая в настоящее время конунгом Оримарфом. Климат достаточно теплый, на севере страны имеюися черноземные почвы. Разделяется на лесную и степную Динаду. Степные динды ведут кочевой образ жизни, заняты преимущественно скотоводством. Степная Динада знаменита своими конями. Столица — крепость Кенхаль. Лесная Динада имеет тесные связи с кельтами. Налажена морская торговля, культурный обмен. Столица лесной Динады город Вис, прославлен своим античным дворцом. Все диндские племена (миды, верунды и ланы) черноволосы и смуглы. (Среди мидов иногда встречаются белокурые и рыжие представители). В лесной Динаде встречаются богатыри мощного сложения. Степная часть страны заселена изящными и низкорослыми кочевниками. Среди основных отраслей производства выделяется керамическое производство, предметы конской упряжи, выработанные из кожи и шерсти. Важнейшая часть экспорта — пшеница.

О престолонаследии. Поскольку род Кирков был древним королевским родом, откуда происходили правители королевства Нор еще до объединения всех ибернийских земель, клан саарских конунгов мог даже оспаривать престолонаследие, чего, однако, не происходило при воцарении династии Альпи. Древнее королевство Нор включало, кроме Саарского полуострова, всю центральную часть страны вплоть до южного берега и простиралось на Большую землю далеко на юг за проливом в нынешнюю Анитанию. В настоящее время от старого королевства остался манор Альпи, к которому с севера примыкает графство Нор. Саарский полуостров считался отдельным государством. Вопреки этому, еще прадед саарского правителя Галахарда не захотел называться королем, но, приняв титул конунга, принес клятву вассальной преданности королю из рода Альпи.

Инна Ватуморский — автор известной истории Ибернийского государства кольтан, поэт, ритор

Иолингир — кольтанский «переливчатый» минускул, связное письмо с овальным очертанием букв

Итна — одна из самых полноводных рек Кольтаны, протикающая с севера на юго- восток

Ирт — одна из самых полноводных рек Саарны. Верхний Ирт служит границей между частью Северной Динады и Саарны. Нижний Ирт проходит через княжество Норемдан Кирамит — Букв.: «Золотоволосая» (стар.-саарск) — личное прозвище статусной (венчанной) жены короля Ивы Дракона — Асиль. Позднее в Саарне появляется женское имя Кирамит

Кирк — Букв.: «Золотой» (стар.-саарск) — наименование великого королевского клана, сначала государства Нор, а потом Саарны. Различают три ветви представителей этого Клана: Норемдан, Норемкирх и Далемнор. Последнюю ветвь называют кольтанской Китовая Стелъба — ничейные земли между Анитанией и Мерцающей косой Арданского перешейка

Конунг — правитель независимой области в соединенном королевстве Ибернии кольтанов. Таких областей, правители которых выразили свою вассальную преданность королю Кольтаны, всего две: Саарна и Динада. Земля Сильфов и юго-восточное графство (иначе — княжество Пад) всегда были зависимыми территориями, подвластными сначала саарским королям из рода Кирков, а потом — кольтанским конунгам Альпи

Клит — кольтанский воинский танец с мечами

Колыпана — центральная часть Ибернии

«Космология» Дамиса Понсуэтского — популярное сочинение естественно-научного содержания на кольтанском языке, куда включены главы о Сотворении мира, значении созвездий и минералов, гекзаметрический авиарий (книга о птицах), назидательный бестиарий (книга о животных и чудовищах) с душеспасительными притчами и кудесническая генеалогия для Кольтаны, Саарны, Сильфианы и степной Динады

Красная сетана (у кельтов; по-саарки — тули кинта) — традиционная последовательность музыкальных созвучий на арфе, используемая в виде готового блока в концовках кельтских плачей

«Краве да Силифару!» (сильфийск.) — Слава земле Сильфов!

Лагдагир — «Каменное письмо» — особый вид кольтанской унциальной каллиграфии, отличающийся квадратным начертанием букв и толстыми перовыми штрихами

Лайгрэмс — «легкий сон» (стар.-кольтан.) — эликсир, позволяющий бодрствовать во сне и видеть сквозь закрытые веки

Левифы — хищные бесчешуйные рыбы черно-серого цвета. Обитают в приморской Ардане. Очень агрессивны, нападают на мореплавателей

Ливта — пенный кольтанский квас, настоянный на ягодах

Литульды — дети дождя. Один из эфемерных народов Саарны. Обитают в северном море у побережья княжества Акол. Придерживаются древнего язычества, склонны к человеческим жертвоприношениям на важных морских перепутьях

«Лове дисмо» — Милости просим (ардск., саарск). Вежливое приглашение к столу Лойта — арданская теноровая лира

Ма-герда — «моя госпожа» (кольтанск., саарск.), в литературном переводе «миледи». Обращение к знатной женщине, по отношению к которой существует или предполагается вассальное подчинение. Обращение «миледи» (магерда) принято также в любовной риторике для обращения к даме сердца, а также к членам вещих или друидических кланов: кудесницам и целительницам

«Мадахаш» (диндск.) — стойка на плече в упражнениях для степной диндской борьбы тарташ

Мадбол — большая саарская арфа или лира с низким звучанием. Похожая арданская теноровая лира называется лойта

Матилин — бальзам аббатисы Матильды на основе шмелявки и аливербоны. Применяется при ранениях и ушибах, обладает кровоостанавливающим действием Маур-бат — Букв.: «Черный бисер» (саарск.) — особый вид саарского минускула. Для этого типа каллиграфии характерна воинственная жесткость начертания знаков Маур-ен-тул — Букв.: «Черный и красный» (саарск.). Маурентулом принято называть королевский штандарт Саарны, или знамена Норемкирха и Норемдана

Меламела Кричная, или Черная Душица — листья с млечным соком, могут быть использованы для лечения отравлений

Мелидамит (старю-саарск) — «Светловолосая». Это прозвище носила вещая воительница Ашхатан — одна из жен Ивы Дракона, родоначальница арданского королевского клана Аск. Она являлась для короля «женой первого боевого шатра» — по- саарски «невит». Позднее это личное прозвище Ашхатан стало принято как женское имя в Саарне

Мелидареми (стар.-саарск.) — Светлая вода. Имя короткого меча из Атли-Кирк «Моление заключника Декдафильда» — риторическое сочинение пессимистического содержания анонимного саарского поэта VI в.

Мереселъ — саарская съедобная водоросль, с которой пекутся соленые шаньги, принятые у рыбаков

Мигналъгир — «Железное письмо» — особый вид кольтанской унциальной каллиграфии, отличающийся треугольным и ромбовидным начертанием букв и перовыми штрихами в виде насечек

«Мульдемареш» (ардск.) — оруженосец. Ср. с саарск. «мольдевир» — букв, «человек оружия»

Невит — «жена первого боевого шатра» — внестатусная жена особо знатного саарского витязя или воеводы, приходила как боевая награда в первом значительном походе, никогда не являлась рабыней по рождению, считалась женой (невит), если рождала первого сына. В домашнем обращении ничем не отличалась от статусной (венчанной) жены, которая обычно была ее моложе. Дети невит могли быть уравнены в правах с детьми статусной жены, в зависимости от желания отца. В Кольтане словом невит, обычно называли красивую невольницу, не предназначавшуюся для тяжелой работы (музыкантшу, вышивальщицу и т. д.)

«Невта» (стар.-кольтанск) — река

Норем-даанъл — Букв.: «венцы алмаза» (стар.-саарск). Родовое имя одной из королевских ветвей клана Кирк — Норемдан.

Норем-кирк — Букв.: «венцы золота» (стар.-саарск). Родовое имя одной из королевских ветвей клана Кирк — Норемкирх. Начало рода восходит к одной из жен короля Эленгейма Буйного — Кирамит. Всех ее сыновей король называл Венцами Золота о пожаловал им земли к востоку от реки Тавлан

«Олтиве!» (саарск.) — Слава!

Омнекифы, или Пантэкефалы — чудовища Мерлина, состоящие из одной гигантской продолговатой головы, рук и ног, наподобие щупалец

«Отес хивсан, Динада!» (диндск.) — Мечам (твоим) слава, земля диндов!

Офимания — южная лесная страна, граничащая с Анитанией и включающая колонию кольтанских переселенцев — Илюкан на реке Мифарель. Управляется королем Бальтазаром — союзником Эдана по Великой Арданской войне. Здесь принят язык хиври — древнее наречие северо-западных лесных племен и охотников земли Дун, наряду с офиманским языком

Оэда — сага у кольтан и саар

Павинда — медленный кольтанский придворный танец в виде шествия

Паладон — длинная весельная ладья, обычно, торгового назначения, распространенная у кольтан

Пардашот (диндск.) — Дикая звезда. Имя боевой секиры из Альпи, подаренной Норемдану младшему в день его посвящения в рыцари

Поэза — литературная оэда: сага или былина, исполняемая профессиональным певцом в авторском литературном переложении, или героическая песня народного происхождения, встречающаяся в рукописях в литературной обработке

Перлингир — вид кольтанского минускула — «перловидное» связное письмо с круглым очертанием букв

«Похвала оружию» — знаменитое риторическое сочинение на старо-саарском языке, созданное анонимным автором на рубеже IV-V вв., принадлежащим к столичной поэтической школе Хольберна

Правда Илиса I- свод саарских законов IV в., близкий римскому праву

Псевдо-асфодель, или саламандрова трава — зеленый хвощ, растущий в приморской Ардане, обладает огнеупорными и наркотическими свойствами

Пунты — длинные саарские сапоги из мягкой кожи или замши со шнуровкой сзади, приняты также у степных диндов

«Реми» (ардск., стар.-саарск) — вода

Серпёнтулы — драко-головастики

«Стольба» (саарск.) — большой деревянный княжеский дом в Саарне; ср. «стелоба» (сев.-саарск) — опочивальня

Стрептолета Обыкновенная — лекарственное растение, используемое для анестезии. Саарская разновидность превосходит своей силой арданскую и анитанскую

Сэнта (кольтанск.) — то же, что сетана у кельтов: традиционная последовательность созвучий на арфе для сопровождения зачинов и концовок оэд. Несмотря на обилие их разновидностей, во всех традициях особо выделяются красные сэнты для погребальных и свадебных заплачек и черные сэнты для героических песен. Эта же закономерность присуща саарским кинтам и арданским (ваяряжским, суомским) кетлам.

Тавлан — полноводная река, проходящая через земли Норемкирх и соединяющая Саарну и Динаду

Тавол — один из эфемерных народов Саарны, расселившийся на северо-западе полуострова в подземных угодьях болотистой местности между озером Таволареми и Верхним Иртом. Народ Тавол состоит из пурпурных крупных крылатых драконов, огнедышащих и владеющих саарским языком, и бессловесных голубых щитовидных ящеров, которые не летают и общаются телепатически. Не все исследователи считают Тавол эфемерами: многие склонны считать их реальным подземным этносом Саарны Танен — особый вид медленных женских свадебных танцев, больше напоминающих шествие, принятый в Динаде и Саарне

Тапуль — сильфийское национальное блюдо из кузнечиков с душистым горошком Тарташ — диндская классическая степная борьба

Тольсирига — медленный сильфийский танец воинов на свадьбе или тризне

«Томи абруудш» (ардск.) — «Это мой брат». Ми абруудш — обращение, принятое среди воинов одной дружины. У саар: ме бру. Это воинское обращение следует отличать от обращения к старшему родному брату: о вилко хара — букв, «имеющий отношение, принадлежащий высокому благодетелю», то есть отцу

Тормолы — морские лисы, обитают в приморской Ардане. Напоминают шерстистых тюленей, появляются в местах больших морских битв, поскольку питаются падалью «Тувиди», «туей» (диндск.) — кум, куманёк

Тулидун (стар-саарск) — Алая сталь. Имя большого двуручного меча, взятого Норемданом в тяжелом сражении с несколькими противниками

Тэх — четырехчастный воинский танец диндов со щитами

Филенга — отряд кольтанских пехотинцев, состоящий от четырех до сорока (в Диндской Кольтане восьмидесяти) воинов, вооруженных римским гладиусом и щитом, или стрелков из лука. Размеры филенг могут быть разными, в зависимости от боевых задач. Принято, однако, зачислять в одну филенгу число ратников кратное четырем

Фиоганта — трава с красноватыми семенами, произрастающая в приморской Ардане и помогающая при малокровии

Фотоксерия — биологическое воспроизведение органа по его остаткам

«Халъве!» (стар.-кельтск.) — Слава!

«Хивсани! Дитве!» (диндск.) — Славно! Дальше! Возглас, выражающий одобрение танцору или музыканту

Холъберн — древняя столица Саарны

«Хроники Аметизианы» — историческое сочинение неизвестного кельтского автора, повествующее о королях и магах Ибернии кольтан и Ибернии кельтов. В Кольтане известно в латинском переводе Гуго Добропочтенного

Цела — струна «соль» кольтанской и саарской арфы

Черная сетана (у кельтов; по-саарски — маури кинта) — традиционная последовательность музыкальных созвучий на арфе, используемая в виде готового блока в концовках кельтских героических песен. Отличается значительной протяженностью и обилием украшений

Шмелявка Белая — разновидность сероватого мха, применяемого для изготовления бальзама аббатисы Матильды — Матилина. Встречается преимущественно в Кольтане и Анитании

Эри — Слово, понятное и кольтанам, и саарам. Так называют непобедимых воинов, которые бывают охвачены во время битвы сумасшествием крови. Эри — значит безумный воин — нормальные люди не могут ему противостоять

Эрл — правитель зависимой области в соединенном королевстве Ибернии кольтанов. Таких подчиненных областей, правители которых выразили свою вассальную преданность королю Кольтаны, всего две: земля Сильфов и юго-восточное графство (иначе — княжество Пад). Саарна и Динада всегда были независимыми королевствами (царствами). Степное царство Диндов в древности включало, кроме плодородных равнин реки Тавлан, Великую Сильфийскую степь

1. О именах и названиях, а также о ложных друзьях переводчика

В тексте встречается несколько групп имен и названий, каждая из которых имеет собственное происхождение.

Первая группа наиболее обширна и включает герамно-скандинавские наименования, появление которых для стран Витирима закономерно: особенно для Полунощной Арданы и северо-западных районов Кольтаны, у которых существовали тесные связи со скандинавскими землями. Такие имена как Хвёльви, Эйрик, Кримхильд, Эгехарт, топонимы Хольберн, Хилдарсборн и др. можно отнести к данной группе.

Вторая группа имен происходит от латинских и греческих корней. Латинские имена были усвоены раньше во время первого римского завоевания кольтанской Ибернии (кельтская Иберния не знала римского владычества). Греческие имена стали употребимы после укоренения в Иберне христианства в V в. Такие имена, как Кварт, Бонифаций, Колумбан; Дормидонт, Фёкла, Анисья и др. Чаще всего, и в Саарне, и в Кольтане, кроме греческого или латинского (христианского) имени, человек носил другие древние имена. Они не всегда упоминаются. Например, во время пребывания Норемдана в деревнях Северной Саарны, он проходит мимо дома охотницы Пурви Манилутки. В данном случае использовано исконное саарское имя. Оно не изменено, что показывает, что охотница не была христианкой, но вероятно, покланялась древним богам Витирима и была сельской знахаркой. Кварта Отенальда государь один раз называет его диндским именем Аверисан в присутствии воевод на Совете, чтобы подчеркнуть его родство с другими воеводами Динады, хотя во время крещения при дворе Эдана ему было наречено латинское имя в честь апостола Кварта.

К этой же второй группе следует отнести имена, образованные от греческих, латинских, еврейских корней в христианских именах, но произносимые в соответствии с национальной традицией Саарны и Кольтаны. Например, такие имена, как Иоанн, Михаил и Гавриил, Мария произносятся как Ива (саарск.) или Ивас (арданск., северо-саарск.); Меленхейм и Геверхейм (кольтанск); Марида (кольтанск.) или Меритуан (саарск).

Некоторые греческие имена распространены преимущественно в Кольтане. Это имена Метафистий, Финолепий, Лампадий, Галактий и некоторые другие. В них использованы средиземноморские основы, но звучат они специфично, из-за национального произношения.

Не следует путать эти греческие по происхождению имена с ложными друзьями переводчика, которые кажутся близкими греческим или латинским корням, но на деле, восходят к кольтанским основам. Это, например, родовые наименования Телеобобрис, Падимантус, Альпи, а также имена Эвкамильд и Викинтим (не Викентий).

Небольшая группа имен представлена кельтскими (ирландскими) именами, такими как Фебал, Муирдах, Тесло, Патрик и др. Иберния кольтанов когда-то представляла собой единую землю с Ибернией кельтов, но вулканические подводные процессы разделили эти земли настолько, что они утратили свои культурные связи.

Собственно кольтанские имена малочисленны, поскольку в этой части страны особенно была распространена европейская (германо-скандинавская) традиция наименований. Здесь выделяется имя тана Эреодульфа, которое одновременно является личным и родовым именем, что, в целом, редкость. Понятно, что наименование кольтанских кланов, таких как Альпи, Мидвин, Верданед, Мервальди, Наманбор являются исконно кольтанскими.

Саарские по происхождению имена представлены несколько шире. К ним следует отнести такие, как Бармальдан, Эремхейд, Энитумбур, Офир, Тондард (Тоно), Эленгейм и др. Более точно было бы называть их не собственно саарскими — они были широко распространены по всей Ибернии и часто встречаются у кольтанских аристократов — но древними именами королевства Нор. Все топонимы, заканчивающиеся суффиксом «реми», саарские по происхождению. Это наименования, типа Таволареми, Теодореми, Кидареми, обозначающие населенные пункты у крупных водоразделов («реми» — «вода», саарск.). Несмотря на то, что озеро Теодореми связывается в тексте с часовней Св. Федора Тирона, здесь мы имеем дело с народнохристианской этимологией. Вероятно, наименование Теодореми гораздо старше Федоровской часовни и должно связываться не с греческим именем Теодор, а с саарским словом «теода», что значит «мутный, сумрачный».

Некоторые саарские имена оказываются ложными друзьями переводчика. Среди них выделяется имя Галахард, которое никак не связано с европейским именем, упоминаемом в эпосе о рыцарях Круглого Стола, но происходит от саарских слов «гал» и «харавитар», которые ассоциируются с древними наименованиями ритуального оружия. То же самое можно сказать о таких именах, как Горан, Мелидар, Млат, Рода и Радан: в них нет ничего славянского, но это исконные саарские имена, восходящие к словам «геро» (господин), «мелида» (светлый), «мельто», или «млато» (северо-саарск.) — «богатырь»; «родна» («овсяное поле») и «радвас» («корень»). Последние имя (Радан) приписывается отцу арфистки Андадиды, имеющей ютландские корни. Считается, что скандинавское происхождение она унаследовала по матери, а поскольку ее отец долго жил среди данов, многие считали клан Андадидов варяжским. На этот счет существует несколько точек зрения.

Исключения представляют редкие упоминания собственно славянских имен, относящихся к героям славянского происхождения: конюх Злат, отец Елисавы (прекрасной невит князя Норемданского) — Рад Кутна, Вадим — отец жены Бармальдана и чудской воевода.

Диндские и сильфийские имена редко смешиваются с какими-либо другими. Это такие имена, как Дунгар, Оримарф, Дували, Эвитун, Олифнас (диндск.) и Арферойм, Хантасин (сильфийск.). Между сильфийским и диндсим наречием существует определенная связь, что и выражено в именах. Однако двойные клановые наименования встречаются только у диндов: Гирдан-Аледи, Тумаби-Бистан.

Наименования наиболее крупных рек Ибернии, такие как Ирт и Итна — саарские слова эпохи королевства Нор и переводятся, соответственно как «синий» и «тучный». Река Тавлан названа по-сильфийски, хотя протекает между Саарной и Динадой. В некоторых диндских и сильфийских словах может возникать ассоциация с тюркскими языками, но это чувство ошибочно. Например, Иоабад (столица Сильфаны) — ничего общего не имеет с Ашхабадом.

Интересна кольтанская традиция двойных европейских имен, подобных Клариберте, Меремхильде или Марвите. В подобных случаях два слова сливается в одно.

---

[1] Примечание Мармиона Давидашвили. Не думаю, будто он унывал до этого, поскольку подобному типу людей это не свойственно, а про алкоголь он подумал потому, что тогда не было компьютерных игр. Мой приятель Нико Вирсаладзе закончил факультет психологии — не здесь в Тбилиси, а в Ленинграде — он бы сразу стал ассоциировать образ с темпераментом и делать выводы. Я, правда, ему в его психологических выкладках не доверял и любил повторять: «Дорогой, доучись сначала, а потом учи». (Он занимался через пень колоду — дважды восстанавливался). Хотел тоже с ним поступать на этот факультет, но когда услышал лай подопытных собак во дворе университета, передумал. И взяли меня (по блату, правда) на филологический факультет. Психологам вообще доверяет только контуженный на всю голову. Расскажу один случай. Когда мы жили с братом в Кутаиси, приходит к нам Нико и говорит: «Сейчас подвергнитесь от меня гипнозу как профилактике от депрессии». Сидим ждем. Тут у Вирсаладзе нервный срыв начался: «Вы не цените профессионала, иначе бы не сидели, как утюги». Хорошо еще тетушка Софико на его плач прибежала, накормила хачапури, все сразу, как рукой, сняло. Я поэтому везде подчеркиваю значение еды.

[2] Примечание Мармиона Давидашвили. Кстати, о ревности между братьями. У нашего соседа — Армена Кобуладзе — трое сыновей. Каждый из них в детстве считал, что отец его недооценивает. Средний — Арчил постоянно следил за отцом и записывал в планшет, сколько раз он сказал младшему «милуша». Младший тоже был не доволен: он вставал поздно вечером с постели (его отправляли спать раньше других) и подслушивал, как папа разговаривает со старшим о его учебе в институте. Если отец на рассказ об очередном «неуде» по программированию (Георгий учился на программиста) говорил: «это бывает», младший на следующий день бежал к Арчилу и докладывал: «Папа, как всегда, на Гогу за его двойки не ругается, а нас будет песочить, если снова поедем на дачу к Максу вместо музыкальной школы». Макс же был сыном профессора, один в семье и дружил с Георгием. Ему Георгий жаловался на предмет того, что отец запрещает ему гулять с Ниной Чхеидзе без всякой причины: «просто она бате не нравится из-за его субъективного мнения». В результате у Армена Кобуладзе родилась дочка, и он стал все время проводить с ней. С тех пор сыновья больше не завидовали друг другу.

[3] Примечание Мармиона Давидашвили. Долго не мог понять я на лекциях по западноевропейской средневековой литературе, что «Моралия», значит — толкование. (Не даром каждый филолог, начиная беседу со своими друзьями на кухне, всегда сначала говорит: «Договоримся о терминах»). Была у нас по учебному плану одна «Моралия на книгу Иова» папы Григория. Я решил, что папа Григорий там всю дорогу читает мораль, и решил не читать ту научную статью из журнала, которую нам задали к семинарским занятиям. В результате профессор Паладинов (Дмитрий Яковлевич) меня спрашивает: «Давидашвили, какой тип Моралии представлен в тексте — прямой или иносказательный»? Я отвечаю: «Прямой». А он мне: «Не читали статьи и пришли сюда всем морочить голову». (Я, собственно, до этого как раз делал доклад по этой статье). А вывод такой: Сколько бы ты не прикидывался прямолинейным, тебе никто не поверит, если ты не владеешь терминологией.

[4] Примечание Мармиона Давидашвили. То, что палимпсест — соскобленная рукопись, на которой решили написать другую рукопись, я узнал только на экзамене. (У нас в университете бьша в программе палеография, но я на нее не ходил, поскольку тогда у Нико Вирсаладзе был жизненный кризис, а Гогу Кобуладзе выгоняли из института). Я отвечал около получаса, как вдруг палеографист — Корнев Вадим Николаевич — начинает понимать, что я не понимаю, что такое палимпсест. Он стал задавать окружные вопросы. (Никогда не задавайте окружных вопросов, когда хотите добиться прямого ответа). В виде итога могу заметить, что круговой путь никогда не будет прямым, как ты не делай вид, будто параллелен сам себе.

[5] Примечание Мармиона Давидашвили. Ума не приложу: откуда взялся этот текст? Это же стихотворение моей лучшей подруги Лизы! Как его мог узнать архивариус Галактий? Возможно, конечно, я сам что-нибудь перепутал, когда вернулся ночью после длинных поминок по тетушке Софико и решил поработать с файлом. Здесь было что-то другое. Но что именно? Всё стерлось. (Я, естественно, не пойду снова в библиотеку Академии Наук (или БАН) снова переводить там с латыни). Вывод напрашивается сам собой: когда ты не можешь возместить убытки в разгромленном магазине, сделай там музей уголовной ответственности.

[6] Примечание Мармиона Давидашвили. В университете я выбрал спецкурс, связанный с древнерусской рукописной книгой. (Там были еще лекции «Пушкин как народный любимец», учрежденные одним американским гостем, и заумнейший семинар доцента Басилискина «Византийская риторика на путях неоплатонической философии»). На зачете попался билет про Киевскую Псалтирь (рассказывать нужно было про миниатюры, скопированные с греческой рукописи Македонской эпохи, если я и сейчас ничего не путаю). Картинки я видел, а о Псалтири ничего не мог сказать. Под столом посмотрел Интернет, там было сказано, что псалтирь — древний музыкальный инструмент, типа арфы. Я решил, что в рукописи речь идет о музыкальных инструментах, а почему на полях все время всадники с копьями нарисованы тогда не понятно. Стал отвечать. Верещагин (он тогда вел этот спецкурс вместо профессора Гелиотропова) закрыл глаза и говорит: «Как прекрасно иметь дело с человеком, который так глубоко понимает музыкальный строй этой поэтической книги. Продолжайте!» Я же при ответе называл Псалтирь «ПластЫрью»: «ПластЫрь, — говорю (с ударением на последний слог), — оформлена с большой утонченностью». (Мне было сходу слово не запомнить: я на лекциях бывал мало, поскольку у Вирсаладзе — шли психологические кризисы). Верещагин открывает глаза и говорит: «Какое удовольствие слушать человека, который столь адекватно характеризует истинное назначение данной метафизической книги. Воистину, это тот духовный пластырь, который подойдет к любой нравственной травме». «Вот, — думаю, — почему здесь нарисована куча народу с травмоопасными предметами (луки, стрелы, копья) и тому подобное». Поставил мне «зачет» с отличной отметкой. В виде заключения могу добавить: полезно разговаривать с умным человеком, поскольку истинная мудрость заразительна.

[7] Примечание Мармиона Давидашвили. Видимо, этот парень опередил М. В. Ломоносова своим высказыванием. Отсюда можно сделать вывод, что сильные выражения преодолевают национальные и исторические границы.

[8] Примечание Мармиона Давидашвили. Не подозревал даже что у Гуго Достопочтенного такая распространенная фамилия как Кобуладзе. Откуда вообще взялся этот текст? Ума не приложу. Может быть, после того, как я вернулся с юбилея Верещагина и немного посидел за компьютером, что-то сдвинулось? Дивна дела Твоя, Господи!

[9] Примечание Николая Вирсаладзе. Не хочу сказать, будто не доверяю его мнению — хоть он и бывший программист, но в филологии быстро стал разбираться, когда перевелся на курс Давидашвили и сдал академическую разницу. Что до Георгия Кобуладзе, он всегда любил повторять: «если изгнали из одного института — беги в другой, не успеешь обойти всех доступных тебе институтов, как у тебя уже появятся благодарные внуки, которые не посмотрят на недостаточность твоего образования, поскольку будут еще менее образованными, чем ты».

[10] Примечание Мармиона. Кстати, о кровной мести. Однажды Георгий Кобуладзе и мой брат Михаил Давидашвили поссорились. Между ними сразу зародилась кровная месть. Гога взял саблю своего прадедушки и отправился на встречу с соперником. Михаил нашел прабабушкину винтовку — она в молодости участвовала в Великой Октябрьской социалистической революции (то есть участвовала сама прабабушка — винтовка так и не пригодилась: она ее носила на всякий случай) и тоже хотел научить Гогу уму разуму. Мы тогда жили в Тбилиси, и когда кровные враги шли, чтобы проучить друг друга, они случайно повстречали на улице своих прадедов: деда Армена и деда Ладо за стаканом вина в заведении Рамаза Чхеидзе. Дед Ладо спрашивает: «Куда ты понес винтовку моей Софико? Она тебе сама ее дала?» (Это не тетушка Софико, а прабабушка Софико). Миха ему отвечает: «Да, дедушка, я несу ее на экспозицию нашего школьного музея». Тогда и дед Армен тоже говорит: «Гога, если ты тоже несешь мою шашку в музей, ты понапрасну не спросил у меня — она мне еще может понадобиться, так что отдай-ка ее мне». Так кровная месть и не состоялась. Далее можно сделать полезный вывод: никогда не планируй кровную месть в обход своего прадедушки.

[11] Примечание Мармиона Давидашвили. Меня всегда удивляла та непосредственность, с которой некоторые телеведущие, задействованные в познавательных программах, идут на жертвоприношения у языческих народов, будучи крещеными в православие. Главное: легкость необыкновенная, как сказал Синяя Борода, убивая очередную жену одним движением маленького штопора.

[12] Примечания Мармиона Давидашвили. Однажды тетушка Софико решила отдохнуть от домашних дел и поиграть в тайне от мужа — дяди Зовена — в свои любимые компьютерные игры. Для этого она спряталась в курятнике. У дяди Зовена она слыла наисварливейшей и ревнивейшей женой, о чем он неустанно сообщал соседям. «Не знаю, куда от нее деваться, дорогой», — говорил он часто своему лучшему другу Армену, когда они сидели у него дома за трапезой. Тетушка Софико действительно любила давать мужу наставления. Тот обычно слушал ее, а потом отвечал: «Ты не можешь меня учить, потому что ты — востроносая курица, а я — горный орёл», — и уходил к Армену Кобуладзе. В тот день, когда тетушка решила расслабиться и, спрятавшись, только открыла Интернет и зашла на нужную страницу, дядя Зовен соскучился и пошел ее искать. Не найдя ее дома и во дворе, он устремился в горы, полагая, что жена обиделась на него и уехала к свекрови. Когда же он вернулся через месяц (концы были дальние), он перестал ходить обедать к своему другу Кобуладзе и остался дома даже на 23 февраля. Вывод допущу такой: когда ищешь востроносую курицу, не летай за нею в горы.

[13] Примечание Мармиона Давидашвили. Змеи и там различные тритоны иногда бывают очень человечны. Например, у деда Ладо жили дома вараны. Они были умными и предупредительными: всегда выходили к завтраку вовремя, принимали еду из рук, даже однажды нашли тапочки, которые Ладо долго искал, и принесли ему их в зубах. Но потом дедушке запретили их держать дома (приходила то ли какая-то ювенальная юстиция, то ли другая инстанция). Увидев, что у деда Ладо нет компьютера и холодильника, велели передать варанов в зоопарк. Он потом ходил их навещать — сначала два раза в неделю, а потом — всё чаще. Они при виде его начинали урчать, и каждый грузин мог бы разобрать в этом урчании отчетливую фразу: «Дедушка Ладо, сюда!» Потом вараны убежали из зоопарка, и дед Ладо ушел с ними в горы.

[14] Примечание Иоанна Пиктора. Может показаться, что государь неизменно строго разговаривает с Ивой Норемданским в любых обстоятельствах, почти никогда не давая ему повода к утешению. Впечатление это отчасти ложно, поскольку жесткость его слов всегда скрадывалась милостивым и светлым выражением его лица, которого ты не видишь, и поэтому не можешь до конца понимать всей радости беседы с королем. Здесь, однако, следует учитывать, что Эдан разговаривал с каждым, в соответствии с его собственными представлениями. У Ивы образ государя невольно связывался с образом его отца — сурового тана Эгехарта. Ему было бы странно слышать от короля чрезмерно ласковые слова: если бы это произошло (а это, видимо, имело место позже, когда Норемдан уже изменился коренным образом, служа при Эдане оруженосцем), он бы смутился до страдания и вместо радости от общения с королем имел бы только горечь. Она происходила бы от неизбывного чувства вины, которое не покидало его первые годы жизни в Альпи. Появляясь перед государем, он каждый раз как бы шел на суд, ожидая услышать приговор, а не ласку. Ива сам был настолько чувствителен к нежному обращению, что оно, если застигало его врасплох, имело, скорее, обратное действие. Эдан знал об этом и, руководствуясь заветом тана Эгехарта о возможной строгости к его младшему сыну, высказанном в письме от седьмого апреля сего года, не переступал черту, положенную внутренним расположением Ивы.

То, что государь предпочитал руководствоваться в общении настроением собеседника, доказывает мой собственный опыт. В отличие от Норемдана, я всегда был слабым и унылым, а когда служил в гарнизоне Альпи, подвергался постоянным нареканиям от начальства за рассеянность. Грубость в других мне всегда претила. Хотя во мне нет истинно аристократического происхождения — мои родители имели небольшой замок (скорее, укрепленный дом) в южной части полуострова на границе с Таленидой, доставшийся им по наследству от не самых близких родственников — мне легче, если со мной вежливы. На моей воинской службе этого никогда не было. Однажды, когда я стоял в карауле в самых смятенных чувствах от грубости старших рыцарей, вдруг появился Эдан — веселый и милостивый, как весна. Если бы ты знал, какие он слова нашел для разговора со мной, как был нежен и снисходителен! Потом пригласил меня к себе, угощал от собственной трапезы. Я был так утешен, что после вменял оскорбления воевод ни во что.

[15] Примечание Мармиона Давидашвили. Извините, конечно, но подлинный текст бабки Анисы со старо-саарского диалекта, записанный к тому же латиницей, я перевести не смог. Вместо него помещаю сказку, придуманную Петей Замоскворечным — он тоже неплохой поэт, ничего страшного. Правда, в подлиннике сказание называлось не «Марья Моревна», а «Ивас-Золотой ус». Но у Пети было только про Моревну, пришлось согласиться и на это. Кстати, между текстом сказа и главной историей есть некоторые переклички: например, образ автора распадается на образ витязя Ивы и инока Иоанна. Здесь тоже — есть Иван Царевич и инок Симеон — два равноценных богатыря. Дальше вы увидите, что Иван на свою голову реанимировал Кощея и имел от него много неприятностей; в подлинном сказании об Ивасе Златоусе витязь выкармливает не Кощея а дракона — и тоже на свою голову. Поскольку герой нашей главной истории вскоре захочет преодолеть пределы своего родства и как бы победить в себе дракона как свою наследственную черту, вышеуказанный сказочный мотив приходится очень к месту.

[16] Примечание Мармиона Давидашвили. Тут много этих повторов. Если хочешь, их можно пропускать. Петя не согласился их убрать, потому что так больше похоже на Пушкина. Если скучновато, пропусти всё — там еще дальше в другой главе будет продолжение: оно и короче, и про Кощея.

[17] Ну, знаешь, Иоанн, когда ты начинаешь писать о девушках, прямо не знаю, что тебе сказать… У тебя то попойки рыцарей, то девушки. Я ведь надеялся, что ты в результате напишешь душеполезную книгу, а ты, судя по всему, берешься за старое.

— Что до меня, я не собирался писать душеполезное сочинение — хотел только уяснить для себя свою собственную жизнь. Понимаешь, это как бы история блудного сына, написанная им самим, здесь всё показано его глазами: бывают такие люди, которые ни на что не могут посмотреть без страсти — у меня это тоже есть.

— Но про Иву — королевского рыцаря я слышал — это реальный человек. Ты же ведь — не он.

— Да, это так, но я его хорошо знал. Я тоже служил в дружине Альпи. У нас всегда было много общего. Очень многое я добавил от себя и о себе, поэтому у меня получается история, написанная со страстью. В любом случае, я не буду подписываться под ней: написал, мол, Иоанн монах. Можно просто указать — Иоанн Пекатор.

— Может, вообще, никак не подписываться?

— Нет, Колумбан, подпишусь, как тогда читатели узнают за кого им молиться, поклоны класть и прочее?

— Тоже верно. Но, если человек захочет помолиться за тебя, он и так скажет: «Господи, помилуй и прости тому, кто написал все эти выкрутасы, его грехи. У Тебя ведь есть милость для всех, даже легкомысленных». Я сам стал писать стихи с тех самых пор, как ты составляешь свою повесть. Но я, в основном, воспеваю в своих стихах Пречистую Деву Марию — Пресвятую Богородицу.

[18] Примечание Галактия Псевдо-Ореаса. Про все особенности и уставы работорговли стран Витирима (Северного моря) я распространяться не буду. Достаточно упомянуть, что здесь существовала довольно сложная законодательная и правовая традиция, отличающаяся от других стран Европы в это время.

Например, после первых разорительных войн с Полунощной Арданой (не с ратями земель Малого Домашнего пути, а с войском короля Йордана), саарская дружина короля и его родичей настолько уменьшилась, что была пополнена арданскими воинами знатного происхождения, взятыми во время сражения и принесшими страшную клятву отречения и верности перед лицом северных богов Витирима. Присяга в святилище под развернутым стягом Маурентула считалась в древности настолько священной, что ее не дерзали нарушить даже заклятые враги Саарского королевства. Поскольку арды никогда не чувствовали себя совершенно чужеродно среди саар, многие давали клятву по собственной воле. На пленных, служивших под присягой Маурентула, распространялись законы, принятые в «Кодексе о дележе добычи и о невольниках», составленном при Илисе I.

[19] Примечание Галактия Псевдо-Ореаса. Как узнаем из саарского Свитка Старого Винидульфа, Елисава не была сильфийкой, но была захвачена воинственными ардами в земле славов, известной красотой своих женщин. Возможно, что в арданском плену она приняла крещение, поэтому имя, данное ей при рождении остается тайной, хотя ее происхождение из рода чудского воеводы Рада Кутны общеизвестно, поскольку в пору назначения Ивы Норемданского конунгом в Белой Ардане ее биография вызывала общий интерес.

[20] Выбор пленницы Бармальданом, когда девушки только сошли на берег, запомнился Иве, поскольку это сопровождалось замечаниями его родичей, сделанными к месту и не к месту. Сначала Галахард проворчал: «Могли бы девчонок теплее одеть, вон та рыженькая с краю посинела совсем». «Зачем их кутать, — возразил Эремхейд, — пусть сидят в шатре». «Не скажи, — заметил Бармальдан, — как она тогда суп варить будет?» «Ты вечно голодный, Барди, как и все твои клевреты. Не понимаю, с чего ты еще на одну кашу перешел, до поста, чай, еще два месяца». «Это не твоего ума дело, зятюшка», — ответил тан, внимательно осматривая пленниц. «Да ну, что за девки, не на что смотреть», — промолвил конунг и неодобрительно покачал головой. «Почему же, — сказал Бармальдан, — мне вон та высокая нравится, с длинной шеей, как ты ее находишь, Галахард»? «Вроде ничего, ну да мне нечего на это отвлекаться». «Это он так, для отвода глаз говорит, — усмехнулся Эремхейд, — под суровым взглядом шурина не дерзает проявить вольность». «Заткнись ты, — несуразный полип на гордом стволе Кольтаны, ты должен быть мне благодарен за то, что я уступаю тебе свою добычу, которая мне досталась по праву». Эремхейд ответил на это смехом, а тан тем временем прямо подошел к высокой и протянул ей руку. Она смело посмотрела на рыцаря и положила свою прелестную руку на его широкую ладонь таким жестом, словно утверждала на него свое право.

[21] Примечание Мармиона Давидашвили. Однажды дед Ладо и Армен Кобуладзе поехали за границу. Они посмотрели Лувр, Эйфелеву башню и много другое. Даже купили себе однажды кофе в кафе на улице. Потом им стало грустно, и даже не хотелось ехать в Версаль, но вдруг на Рю Дарю они увидели своих кровников, с семьей которых у Кобуладзе шла распря с XIV века. Вы не можете себе представить, как они обрадовались друг другу! Вся печаль негостеприимной чужбины была забыта, и они все вместе сначала пошли выпить вина, а потом поехали в Версаль и разговаривали там о Грузии с утра до вечера.

[22] Примечание Мармиона Давидашвили. Архивариус Галактий не мог меня знать — мы не были представлены, и здесь явно какая-то ошибка. Возможно, в рукописи слово «Ивериец», то есть «грузин», было написано не слишком разборчиво. Думаю, имелся в виду «Иберниец» — житель Ибернии (Ирландии) «Страны бурь». Мог быть и, на худой конец, «Ибериец», приехавший с Иберийского полуострова из Астурийского королевства — какой-нибудь вестготский неуч. Допустить можно многое, как сказал ихтиолог, заметив что хвост рыбной окаменелости лежит в слое Кайнозоя, а плавники — в Мезозое*.

Примечание Галактия Псевдо-Ореаса на примечание Мармиона Давидашвили. Последнее значит лишь то, что ни к чему датировать геологические слои столь отдаленными друг от друга эпохами, если подобные напластования иногда возникают и в одночасье, как, например, после крупного извержения с землетрясением, или после Всемирного Потопа.

[23] Примечание Иоанна Пиктора. Не задавай вопросов по поводу того, зачем чудодейственный фиал, когда можно взять крещенскую воду в церкви. Кубки короля Эдана предназначались для странствующих рыцарей, которым не всегда удобно брать в поход канистру со святой водой.

[24] Примечание Иоанна Пиктора. Описание этих событий, конечно, выставляет их участников в легкомысленном свете, но не предавай этому большого значения, потому что следует взирать не на начало, а на конец. Сам стараюсь меньше осуждать, поскольку много раз убеждался, что внешность обманчива. Тоно Визвард хорошо написал о кончине Тесло в своей книге «Ива Оруженосец». Там говорится, что Норемдан встретил своего кельтского товарища в плену — они были брошены в одну темницу Ирдом Таренбундом и Кеннаном Виневийде, который решил предать короля Эдана, и ценою предательства получить власть в Ардане. Вот Тесло плачет в темнице и говорит сэру Джону: «Я не хочу умирать, но знаю, что мне предстоит это, если я не поклонюсь языческим богам в присутствии моего отца, дяди и короля Ирда». Норемдан отвечает ему: «Тесло, не плач, смерть не так страшна. Я в последнее время много думал о ней: она не отнимает бытия, но просто переводит в другое состояние». «Меня страшит не сама смерть, а моя собственная трусость: вдруг я не смогу быть твердым, и всё же поклонюсь идолам, чтобы сохранить жизнь, даже против собственной воли? Помнишь, как Эдан говорил, что нечистому сердцу Господь не дает победы». «Мне государь тоже говорил об этом, но здесь в плену я понял, что чистое сердце может дать только Господь — не в силах человек достичь этого сам. Утри свои слезы — они отнимают у тебя телесную силу, подумай о другом. У тебя не будет времени на колебания — они могут появиться, только, когда пытают — просто подойди к жрецу и скажи, что не воздашь поклонения. Скажи только это твердым голосом, даже дерзким, будто совсем не боишься. Он, скорее всего, ожесточится твоим тоном, поскольку не может не чувствовать пристрастия к собственным идолам, которым служил всю жизнь, поэтому не предложит тебе ничего другого, кроме смерти».

Далее Визвард рассказывает, как Тесло бледный, но прекрасный, поднимается на возвышение, устроенное друидами (всё это происходит на глазах у Норемдана, которого намеренно вывели из темницы, чтобы устрашить). Сын верховного кельтского друида отказывается поклониться ложным божествам и принимает смерть мужественно и достойно.

[25] Примечание Мармиона Давидашвили. Как говорил один философ, если ты обнаружил себя в яме, перестань копать. Вспомнился еще один случай. Однажды Гога Кобуладзе застрял в лифте и стал искать выход из программы в своем ноутбуке. Программа, однако, дала сбой, поскольку не обеспечивала выхода из лифта. Он находился в недоумении около трех часов до тех пор, пока не явилась тетушка Софико и не подтянула кабину лифта к собственному этажу, зацепив ее бельевой веревкой.

Новый путь рыцаря, или Покаяние сэра Джона