<span class=bg_bpub_book_author>Яковлев А.И.</span><br>Век Филарета

Яковлев А.И.
Век Филарета

(20 голосов4.2 из 5)

Оглавление
След. глава

Часть первая. У Троицы

Глава 1. Хлопоты в Коломне

Жизнь чело­ве­че­ская — что ручей, вдруг про­би­ва­ю­щийся из зем­ных глу­бин на свет Божий и бегу­щий неудер­жимо впе­ред, чтобы слиться с иными и стать частью боль­шой реки, а там и моря-оке­ана. Иной ручей к концу сво­ему ока­зы­ва­ется мал — иной велик, иной чист — иной гря­зен, иной едва заме­тен — иной шум­лив и бур­лив неудер­жимо, иной коро­ток, едва мельк­нет в лес­ной чащобе и про­пал, иной течет себе и течет, будто нет конца ему. А в исто­ках своих все они оди­на­ковы, поди раз­личи, кому что предстоит…

Коломна, неболь­шой, но слав­ный город, была сосед­кою Москвы, нахо­дясь в ста вер­стах от пер­во­пре­столь­ной сто­лицы и с даль­них вре­мен при­кры­вая ее с юга от вра­же­ских наше­ствий. В XIII веке вой­ско Батыя после опу­сто­ше­ния Рязан­ской земли дви­ну­лось на Коломну, в жесто­кой сече одер­жало победу над вели­ко­кня­же­скими дру­жи­нами Все­во­лода Юрье­вича и Романа Инг­ва­ре­вича и взяло Москву. В конце XIV века Мамай, обу­ре­ва­е­мый яро­стью за непо­слу­ша­ние рус­ских кня­зей, решил повто­рить Баты­ево наше­ствие. Мос­ков­ский князь Дмит­рий назна­чил всем пол­кам сбор в Коломне, а сам нака­нуне выступ­ле­ния полу­чил бла­го­сло­ве­ние в Свято-Тро­иц­ком мона­стыре у про­слав­лен­ного пустын­ника Сер­гия Радо­неж­ского. Высту­пив из Коломны, рус­ское вой­ско вскоре достигло Дона, где и состо­я­лась вели­кая Кули­ков­ская битва. Правда, сви­ре­пый хан Тох­та­мыш спу­стя несколько лет вновь пошел на Русь, и вновь прежде Москвы была сожжена Коломна.

Для обо­роны от казан­цев и крым­цев рус­ские города ста­ра­лись укреп­лять. В 1526 году в Коломне был построен «кремль — город камен­ный», хотя это не убе­регло ее в начале XVII века от захвата и раз­граб­ле­ния мятеж­ни­ками Болот­ни­кова, от разо­ре­ния в ходе кро­во­про­лит­ных сра­же­ний пол­ков царя Васи­лия Шуй­ского и Само­званца. В одной из башен коло­мен­ского кремля укры­ва­лась Марина Мни­шек с мало­лет­ним сыном. Спу­стя несколько деся­ти­ле­тий по пове­ле­нию царя Алек­сея Михай­ло­вича в коло­мен­ском уезде было поло­жено начало стро­и­тель­ству рус­ского мор­ского флота. Пер­вому кораблю дано было назва­ние «Орел».

С тех пор город уже не боялся вра­же­ских наше­ствий, но народ забур­лил в прав­ле­ние царя Петра Алек­се­е­вича. Ярост­ное сопро­тив­ле­ние чрез­мерно жесто­ким пре­об­ра­зо­ва­ниям ока­зали стрельцы, и Коломна ока­за­лась важ­ным пунк­том в этом вос­ста­нии «за ста­рину». Народ­ное пре­да­ние сохра­нило память о Пре­бы­ва­нии Петра в Коломне нака­нуне его южных походов.

Между тем город поне­многу сла­бел. Сошло на нет его зна­че­ние в каче­стве воен­ной кре­по­сти. С обме­ле­нием Москвы-реки сокра­ти­лись тор­го­вые пере­возки, и бога­тое купе­че­ство стало пере­би­раться в Москву. Самыми при­ме­ча­тель­ными собы­ти­ями ста­но­ви­лись пожары и раз­бой­ни­чьи грабежи.

Однако место­по­ло­же­ние Коломны оста­ва­лось удобно и живо­писно. Жители зани­ма­лись изво­зом, тор­го­вали хле­бом, салом, гур­тами скота. Город укра­шали два десятка церк­вей и три мона­стыря — Ста­ро­го­лутвин­ский в четы­рех вер­стах от Коломны, Боб­ре­нев, быв­ший всего в вер­сте, и Ново­го­лутвин­ский Тро­иц­кий мона­стырь внутри город­ской черты. Такова была Коломна в конце XVIII век.

Рож­де­ствен­ские празд­ники 1799 года в доме коло­мен­ского свя­щен­ника Миха­ила Федо­ро­вича Дроз­дова встре­чали в бес­по­кой­стве. Хозяин дома отправ­лял поло­жен­ные службы в своей церкви Тро­ицы в Ямщиц­кой сло­боде, и самый при­под­ня­тый дух их облег­чал сердце. По выходе из храма вдруг при­метно уко­лола, будто заноза, мысль о даль­ней­шей судьбе стар­шего сына Васи­лия. Пред­сто­я­щая сва­дьба дочери Ольги забо­тила меньше. Все было непро­сто с первенцем.

И родился он раньше поло­жен­ного срока, будто спе­шил на белый свет, и по харак­теру ока­зался странно тих и сосре­до­то­чен, но с нату­рою страст­ною и пыл­кою, а ко всему — замкнут, скры­тен. Да и упрям. В нынеш­нем году вышло реше­ние Свя­тей­шего Синода об упразд­не­нии их коло­мен­ской епар­хии, отхо­дя­щей к Москве. Упразд­ня­лась и коло­мен­ская семи­на­рия, не чуж­дая отцу Миха­илу, ибо в ней он обу­чался восемь лет нау­кам и после два года про­слу­жил учи­те­лем. Ныне в семи­на­рии обу­чался сын. Дума­лось, закон­чит, Бог даст, с отли­чием, а там женится, руко­по­ло­жит его доб­ро­душ­ный епи­скоп Мефо­дий в сан иерея и даст в Коломне при­ход. Чего лучше? Чего боль­шего можно было желать?.. Теперь же Синод пред­ла­гал коло­мен­ским семи­на­ри­стам про­дол­жать обра­зо­ва­ние либо в Туле* либо в Тро­иц­кой лавр­ской семи­на­рии, либо в Мос­ков­ской сла­вяно-греко-латин­ской академии.

Васи­лий, как услы­шал, заго­релся: Москва! Только Москва ему была нужна! Отец прямо ска­зал, что у Тро­ицы обра­зо­ва­ние посо­лид­нее, не хуже киев­ской ака­де­мии, а иные гово­рят — и лучше. Нако­нец, высо­ко­прео­свя­щен­ный мит­ро­по­лит Пла­тон любовно опе­кает семи­на­рию и бла­го­де­тель­ствует отлич­ным уче­ни­кам, а уж Васи­лий среди послед­них не окажется.

Сын почти­тельно слу­шал, а потом тихо, но обду­манно воз­ра­зил, что жить на свой кошт у Тро­ицы ему денег недо­ста­нет, а в Москве есть дедушка Алек­сандр Афа­на­сье­вич, род­ной брат деда по матери, и зани­мает дедушка Алек­сандр не послед­нее место — сакел­ла­рия, а попро­сту говоря, клю­чаря глав­ного храма Рос­сии — Боль­шого Успен­ского собора. Он и раньше звал в пер­во­пре­столь­ную, и теперь не отка­жется при­нять и помочь. Конечно, реше­ние отца закон, но дол­жен же батюшка понять, насколько удоб­нее и спо­кой­нее жить и учиться, зная о надеж­ной под­моге рядом… Воис­тину, barbara philosophum non facit — не борода сози­дает фило­софа. Отмах­нуться от такого прак­ти­че­ского сооб­ра­же­ния было невозможно.

Закон­чив дела в храме, отец Михаил отпра­вился на базар за про­ви­зией и рож­де­ствен­скими подар­ками для семьи. Помочь вызвался дья­чок Ефрем, говор­ли­вый и услуж­ли­вый. Он зало­жил санки, при­хва­тил два мешка и три кор­зины, и отправились.

— Дома у вас, батюшка, дым коро­мыс­лом! — с удо­воль­ствием рас­ска­зы­вал Ефрем.— Я за меш­ками-то когда бегал, гляжу — уби­ра­ются, скре­бут, чистят. Матушка сама поло­вики на двор вынесла…

— Что ж там, никого больше не было? — с неудо­воль­ствием ото­звался отец Михаил.— А ста­рухи где?

— Ста­рухи в доме полы моют! — с готов­но­стью объ­яс­нил Ефрем.—Дочки на своей поло­вине, видать, чегой-то делали, а сынок млад­шень­кий с собач­кой играл. Кри­чит ей: «Жучка!» — она мигом к нему… Стар­шего не видал, а от тестя вашего батюшки Никиты Афа­на­сье­вича при­хо­дили, но по какому слу­чаю, не ведаю…

Лошадка шла неспешно. Налево и направо тяну­лись род­ные улочки Коломны, сна­чала его при­хода, потом сосед­него. Сугробы закры­вали заборы, а иные домики едва не по окна были зане­сены сне­гом. Дым из труб от силь­ного мороза ровно, будто по линейке, под­ни­мался в ясное голу­бое небо.

В такой же вот декабрь­ский пред­празд­нич­ный день сем­на­дцать лет назад моло­день­кий дья­кон кафед­раль­ного собора Михаил, только что руко­по­ло­жен­ный в свя­щен­ный сан по хло­по­там тестя, и сам про­то­и­е­рей Успен­ского собора отец Никита, на дочери кото­рого он женился в январе, отпра­ви­лись по заве­ден­ному порядку на базар за про­ви­зиею на две празд­нич­ные недели. Купили что надо, а по воз­вра­ще­нии ого­ро­шили их ново­стью: беда с Дуней. Сем­на­дца­ти­лет­няя Дуня была уже сильно в тяго­сти, и при­бав­ле­ния семей­ства ожи­дали в новом году. Отец Никита при­ка­зал жене и дочери при­браться в доме. Дуня не осме­ли­лась ослу­шаться батюшки, и вот когда пыль в чулане выти­рала, вдруг ее схватило.

Моло­дой дья­кон, глу­боко и нежно любив­ший свою Дуняшу, был как гро­мом пора­жен и совсем поте­рялся. Отец Никита хоть и не при­знал вслух свою оплош­ность, тоже пере­жи­вал. Из мно­гих детей у них с матуш­кою Дом­ни­кою Про­ко­пи­ев­ною в живых оста­лись только дочки Марина да Дуня. Отцов­ское сердце тер­за­лось запоз­да­лым чув­ством вины.

Муж­чи­нам запре­тили выхо­дить из гор­ницы, и они до ухода на вечер­нюю службу только из при­тво­рен­ной двери слы­шали тихие стоны роже­ницы да обры­ви­стые раз­го­воры пови­тухи с матерью.

Вот тогда-то и решил дья­кон Михаил Дроз­дов как можно ско­рее зажить своим домом. Не то чтобы недоб­рые чув­ства воз­никли у него к тестю, нет, любил и почи­тал, как поло­жено, но понял он смысл заве­ден­ного порядка вещей, когда семья должна жить сама собою.

В те опас­ные декабрь­ские дни теща стала ему дорога, будто вто­рая мать. Она да ста­руха Фро­ловна спасли Дуню и их пер­венца. Роды слу­чи­лись в ночь с 25 на 26 декабря 1782 года, на вто­рой день Рож­де­ства, и были труд­ными. Радость от рож­де­ния сына омра­чи­лась болез­нью Дуни. Моло­дой отец тер­зал себя, а помочь ничем не мог. Лихо­радка и жар жестоко тер­зали бед­ную и сильно осла­били ее. Но Бог мило­стив, пере­жили благополучно.

Как знать, не это ли пер­вое ослож­не­ние стало при­ме­ча­тель­ным зна­ком на жиз­нен­ном пути свя­ти­теля? Ничто на земле не воз­ни­кает про­сто, и все люди при­но­сят жертвы, под­час неяв­ные для них самих, за свои обре­те­ния. И чем более вели­кая судьба опре­де­лена чело­веку, тем более слож­но­стей должно ему пре­одо­леть на своем пути.

Впро­чем, об этом никто в доме насто­я­теля не думал. Бес­по­ко­и­лись о про­стом: выжил бы младенец.

-Ой, не жилец…— вздох­нула пови­туха, отды­хая за само­ва­ром после труд­ной ночи.

Дья­кон Михаил похо­ло­дел. Побе­жал в собор, едва досту­чался до сто­рожа и, пока не нача­лось чте­ние Часов, пока не появи­лись пер­вые бого­мольцы, молился в пустом холод­ном храме перед обра­зом Свя­той Тро­ицы, слабо осве­щен­ным нега­си­мой лампадою.

Чело­век пред­по­ла­гает, а Бог рас­по­ла­гает. 1 января 1783 года в ближ­ней Бого­яв­лен­ской церкви мла­де­нец был окре­щен с име­нем Васи­лия в честь свя­того Васи­лия Вели­кого. При свя­том таин­стве вос­при­ем­ни­ками были друг отца собор­ный клю­чарь Петр Васи­льев и бабушка ново­рож­ден­ного Дом­ника Прокопиевна.

Нет ничего слу­чай­ного на свете. Имя, наре­ка­е­мое чело­веку, свя­зано не только со днем его появ­ле­ния на белый свет, не только при­зы­вает покро­ви­тель­ство того свя­того, чья память празд­ну­ется и день рож­де­ния. По Выш­нему Про­мыслу в том виден преду­га­дан­ный путь чело­века, от сво­бод­ной воли кото­рого, правда, зави­сит, сле­до­вать ли сим путем. Свя­той Васи­лий Вели­кий сла­вен и исто­рии Церкви не только сво­ими бого­слов­скими тру­дами, но и обшир­ной дея­тель­но­стью по устро­е­нию Пра­во­слав­ной Церкви в IV веке.

Фро­ловна вскоре пере­шла жить в новый дом отца Миха­ила, куда в конце фев­раля пере­ехала моло­дая семья уже с полу­то­ра­ме­сяч­ным Васи­лием, и стала вер­ной нянь­кою малышу. Она ходила за ним, лас­кала и бало­вала пер­вые годы, когда Гос­подь даро­вал им деток одного за дру­гим (хотя выжили только еще сын и две дочки), и у Дуни на всех не хва­тало сил и рук.

Вот тогда при­сту­пила к нему теща: пусть-де Васенька пожи­вет у них, и они по внуку ску­чают, и Дуне ста­нет полегче, и малышу будет покойно. Что на это возразить?

От неж­ного ли сердца, от пере­жи­тых ли вол­не­ний отец Михаил так сильно полю­бил сына, что жена с тещей посме­и­ва­лись, а он бы и не отхо­дил от малень­кой колы­бели. Маль­чик был слаб. Плохо спал по ночам, про­сы­пался очень рано, до заут­рени. Отец цело­вал его в твер­дый лобик, а когда воз­вра­щался, отслу­жив обедню, те же ясные карие глазки вни­ма­тельно смот­рели на него.

— Голубь ты мой бес­сон­ный, что ты не спишь? — гла­дил он малень­кие ручки.

Сердце болело от одной мысли о рас­ста­ва­нии, но он видел; как устает Дуняша, и усту­пил. Сам отвез сынка в дом тестя.

Правду ска­зать, труд­ными ока­за­лись пер­вые годы их семей­ной жизни. Только-только руко­по­ло­жили его в сан свя­щен­ника, только-только дали при­ход, и не из бед­ных — Тро­иц­кий храм в Ямщиц­кой сло­боде, где и стоял его куп­лен­ный за сто три­на­дцать руб­лей домик, на крыше кото­рого плот­ники по его ука­за­нию соору­дили башенку с купо­лом, осе­нен­ным кре­стом. Из башенки совсем близ­кими каза­лись дома город­ской окра­ины, окру­жен­ные садами и ого­ро­дами, рядом — дома диа­кона, при­чет­ни­ков, за боль­шим и глу­бо­ким овра­гом — поля. От кра­соты Божи­его мира сердце зами­рало… Только бы и начи­нать жить по извест­ному порядку, ан нет!

При­хо­жане Тро­иц­кого храма хотели поста­вить сво­его свя­щен­ника и были оби­жены назна­че­нием отца Миха­ила. Преж­ний вла­дыка Мефо­дий был на их сто­роне, но мит­ро­по­лит Пла­тон реши­тельно менял ста­рые порядки и отда­вал пред­по­чте­ние при поста­новке насто­я­теля обра­зо­ван­ным. Отец Михаил не только закон­чил семи­на­рию из пер­вых, но и послу­жил в ней же учи­те­лем латин­ского языка — вот и был назначен.

Бога­тые ямщики и купцы не сми­ри­лись. Решили не мытьем, так ката­ньем изба­виться от неугод­ного попа. Они пере­стали пла­тить за требы. И после молебна, кре­ще­ния или отпе­ва­ния напрасно отец Михаил топ­тался в сенях, ожи­дая дву­гри­вен­ного или пол­тин­ника. Не давали. В цер­ков­ной кружке монетки едва дно покры­вали. Ладно хоть свечи поку­пали упор­ные про­тив­ники моло­дого свя­щен­ника, про­дол­жали женить и выда­вать замуж своих детей да зака­зы­вать соро­ко­усты родне. Полу­чи­лось, что ожи­дали достатка, а впали в пол­ную бедность.

Пона­чалу моло­дой иерей пустился в траты: зака­зал икону Свя­той Тро­ицы, упла­тив пят­на­дцать руб­лей за работу да за доску восемь­де­сят копеек, при­об­рел новые Типи­кон и Псал­тирь, а заодно и порт­реты особ цар­ству­ю­щего дома от импе­ра­трицы Ека­те­рины Алек­се­евны до мало­лет­них вели­ких кня­зей Алек­сандра и Кон­стан­тина, упла­тив целых шесть рублей.

Похва­стался жене, а она попро­сила денег на подушки и оде­яла. Отец Михаил в кошель — там пусто. Беда! Правда, мир не без доб­рых людей: при­хо­жане из кафед­раль­ного собора при­несли кое-что быв­шему дья­кону, да ведь на одну милость люд­скую семьей про­жить нельзя. А сборы в храме один дру­гого меньше.

Про­жили так неделю, дру­гую, месяц, и как-то вече­ром отец Михаил ска­зал жене:

— Ну, Дуняша, видно, посы­лает нам Гос­подь испы­та­ние. Давай терпеть.

Про­мол­чала моло­дая жена, хотя самым про­стым виде­лось — уйти от недоб­рых людей, попро­ситься вто­рым свя­щен­ни­ком в какой-нибудь храм, все лучше, чем счи­тать копейки да кусочки. Был собор­ным диа­ко­ном, и то лучше жили. Но муж решил… Мягок и незло­бив был отец Михаил, а в делах прям и тверд. Ни в чем не изме­нил он ни цер­ков­ных служб, ни испол­не­ния треб. С готов­но­стью отправ­лялся в дома, слу­жил неспешно, с бла­го­ле­пием, настав­лял и уте­шал с лас­кою. Дуня его, не опус­кая глаз, про­хо­дила в ста­рень­ком салоп­чике мимо бога­тых куп­чих. Каши с пост­ным мас­лом да молоко в ско­ром­ные дни только и бывали у них на столе, если тесть с тещей не поба­луют гостинцем.

И отсту­пили ямщиц­кие при­тес­ни­тели. Сами же запра­вилы сго­вора при­несли отцу Миха­илу повин­ную и без утайки откры­лись на испо­веди. Разом повер­ну­лась жизнь к луч­шему. Чаще на столе появ­ля­лось коро­вье масло да куря­тина, воз­мож­ным стало попра­вить про­гнив­шее крыльцо, спра­вить Дуне обновы: два новых пла­тья — шел­ко­вое и атлас­ное, бар­хат­ный капор, две новые юбки да кофты, а маль­чиш­кам новые штаны. Нако­нец рас­пла­тился с дол­гами, ода­рил Фро­ловну и дру­гих ста­рух, помо­гав­ших по дому,— Алек­се­евну и Васильевну.

Тер­пе­нием да сми­ре­нием добился сво­его. Суровы жиз­нен­ные уроки, тяжко их пере­но­сить, а запо­ми­на­ются крепко…

Почему же Васи­лий не хочет при­нять его правоты?.. В те дав­ние годы он часто забе­гал в дом тестя после службы, чтоб только гля­нуть на сынка.

— Голубь мой ясно­гла­зый, голубь мой тихонь­кой, узна­ешь меня?

Пер­вое слово, кото­рое Вася выучился гово­рить, было «голубь»

Ходили по рядам неспешно, зная, что нужно купить и у кого. Кор­зины и оба мешка посте­пенно напол­ня­лись. Ефрем нахо­дил товар, выби­рал, тор­го­вался, а после обра­щался с вопросом:

— Батюшка, кото­рый око­рок взять: этот, побольше, или этот, попостнее?..

От мяс­ных рядов пошли в хлеб­ный, где взяли бара­нок, рас­пис­ных пря­ни­ков, мако­вой жамки и орехов.

— Вот ведь доро­го­визна,— рас­суж­дал Ефрем.— В год рож­де­ния вашего стар­шень­кого чет­верть ржи сто­ила четыре рубля, а нынче аж шесть! Крупа греч­не­вая по-ста­рому в шесть — шесть с пол­ти­ной, а яйца кури­ные — была сотня за шесть­де­сят копеек, теперь семь­де­сят! Да… Фунт говя­дины вме­сто трех — пять копеек, а иной и шесть запрашивает!

Ну вре­мена…

Отец Михаил слу­шал его впол­уха, отве­чал рас­се­янно, а сам про­дол­жал думать о Васи­лии. Беда в том, что сын дол­гое время про­жил под вли­я­нием деда, кото­рый при всей стро­го­сти своей бало­вал внука почем зря. В доме дедушки и бабушки жела­ния Васеньки были зако­ном — того Васенька хочет, того не любит… Жили, конечно, побо­гаче. Дом тестя боль­шой, две гор­ницы с мезо­ни­нами, при каж­дой гор­нице топлюшка с про­стой печью, а в гор­ни­цах печи гол­ланд­ские с израз­цами рас­пис­ными, стены закле­ены бумаж­ными обо­ями. Зер­кало в раме крас­ного дерева… Отец Михаил при­зна­вался Дуне, что ему все равно, на чем сидеть и из чего есть и пить. Однако со вре­ме­нем купил сереб­ря­ных ложек, боль­шой пуза­тый само­вар и часы с боем. Не жалел денег он на книги, выпи­сы­вая из Москвы труды по фило­со­фии, бого­сло­вию, исто­рии, благо их на рус­ском языке стало появ­ляться все больше.

Пока сын жил вне отцов­ского дома, отец Михаил его часто наве­щал и при­ме­тил, что малень­кий Вася пред­по­чи­тал обще­ство маль­чи­ков младше себя, поз­во­ля­ю­щих коман­до­вать и при­ка­зы­вать. С ровес­ни­ками дело иное, там Вася ока­зы­вался и ростом меньше всех (в мать пошел), и силен­кою не богат.

Там же, в доме тестя, полю­бил Вася оди­но­че­ство, воз­мож­ность забиться куда-нибудь в уго­лок и о чем-то думать. Правда, бла­го­даря деду при­стра­стился к чте­нию. Надо бы радо­ваться, но бес­по­ко­ила страст­ность тихого сына даже в чте­нии Свя­щен­ного Писа­ния. Под­час такие вопросы зада­вал, что не скоро и сооб­ра­зишь, что отве­тить. Как это Бог сотво­рил небеса в пер­вый день тво­ре­ния, а н е б о — во вто­рой?.. И все-то ему надо понять, и все-то у него какие-то сомне­ния… а что ста­нет в академии?

Пле­нило маль­чишку слово — а к а д е м и я, а не пони­мает того, что за сло­вом может быть пустота. Зна­ко­мые рас­ска­зы­вали, что лек­ции чита­ются там кое-как, а боль­шую часть дня сту­денты бро­дят по Николь­ской да по Крас­ной пло­щади, буя­нят, пьян­ствуют, рас­пут­ствуют. Каково кро­ви­ночку свою бро­сить в этот омут празд­но­сти и раз­вра­ще­ния? В семи­на­рии же совсем дру­гое дело — вокруг монахи, лавра за высо­кими стенами…

— Батюшка, мате­рии брать будете?

— Чего? — не сразу понял отец Михаил.

— Мате­рии, говорю, матушке Евдо­кии Ники­тичне и доч­кам брать будете? — пояс­нил Ефрем.

— Буду.

С день­гами у отца Миха­ила было по-преж­нему туго, но хоте­лось пора­до­вать домаш­них… да и знал, что тесть навер­няка при­го­то­вит подарки дочке и вну­кам и не пре­ми­нет невзна­чай полю­бо­пыт­ство­вать, чем ода­рил их любез­ный зятюшка… Дуне надо покрыть новый лисий салоп, да еще и на лет­нюю штоф­ную епанчу, Оленьке и Гру­шеньке — мате­рии на пла­тьица да бусы надо бы…

Дроз­до­вых счи­тали со стран­но­стями. Вдо­вый отец Миха­ила Федо­ро­вича Федор Игна­тье­вич долго слу­жил при­ход­ским свя­щен­ни­ком, но вдруг без види­мого повода и еще будучи в доб­ром здра­вии пере­дал при­ход стар­шему сыну, а сам уда­лился от семьи и стал вести жизнь почти мона­ше­скую, в посте и молитве. Жил скудно, в глу­бо­ком уеди­не­нии, выходя лишь в цер­ковь. Такое пове­де­ние выла­мы­ва­лось из при­выч­ного образа жизни коло­мен­ского духо­вен­ства. Отец Михаил и его стар­ший брат Иван побуж­де­ний отца понять не могли и поло­жили их не обсуж­дать. Оба знали, что в иных домах Коломны с усмеш­кою гово­рят о нищем иерее-бого­мольце, живу­щем с одной све­чою и без часов, обхо­дя­щемся хле­бом с ква­сом да капуст­кой… Как тут забыть про обес­пе­чен­ную и прочно устро­ен­ную родню тестя в Москве. Только начни раз­го­вор в его доме, навер­няка отец Никита возь­мет сто­рону Васи. Так не лучше ли решить нынче же? Васи­лия отвезти к Троице!

С этим реше­нием отец Михаил вер­нулся домой, хотя объ­явил его вече­ром по воз­вра­ще­нии из храма.

— Резоны твои, Васи­лий, понятны, но я решил окон­ча­тельно. С день­гами у нас скуд­но­вато, но помо­гать будем, ты твердо надейся. На еду и на квар­тиру должно хва­тить. А ты все ж таки про­сись на казен­ный кошт. Не сразу, а через полгодика.

Тонень­кий свет­ло­го­ло­вый под­ро­сток молча стоял перед отцом и тере­бил свет­лый пушок на под­бо­родке. Воз­ра­жать он не смел, по тон­кие губы кри­ви­лись с неудовольствием.

Бед­ная Евдо­кия Ники­тична замерла. Раз­го­воры о месте про­дол­же­ния учебы Васи шли давно, но ей все каза­лось, это нескоро. Неве­до­мое место, мни­лось, будто их сосед­ний Боб­ре­нев мона­стырь вроде и не Коломна, но близко и зна­комо. В глу­бине души мила она наив­ную надежду, что учеб­ное дело Васи как-нибудь так само обер­нется, что он оста­нется дома. Ока­за­лось же, что дей­стви­тельно надо ехать, и ехать далеко и ехать надолго… Тихие слезы пока­ти­лись из мате­рин­ских глаз.

— Там, пола­гаю, экза­мен может слу­читься,—- про­дол­жал отец.— Так что сразу после празд­ника бери латин­скую грам­ма­тику, Вин­кле­рову фило­со­фию и зубри…

А Евдо­кия Ники­тична разом видела и нынеш­него строй­ного и румя­ного Васю, и малень­кого, тще­душ­ного, блед­ного, кри­чав­шего от голода, а у нее про­дало молоко, поку­пали коро­вье, и суда­чили вти­хо­молку кумушки: «Ну, от скот­ского-то молока как есть попов­ский сын дурач­ком вырас­тет!.. Пас­ту­хом ста­нет!» А нынче те же сосе­душки поне­воле хва­лят ее Васю да зави­дуют: он и послуш­ный, и уче­ный, и веж­ли­вый, а их сынки дурни дур­нями выросли! «Про­сти, Гос­поди, за осуж­де­ние злоб­ное! — осек­лась Евдо­кия Ники­тична.— Скоро ста­рость, а стра­сти не отпус­кают». А было попа­дье в ту пору трид­цать пять годов.

В спальне наедине тоном помягче ска­зал отец Михаил жене перед дол­гими сво­ими вечер­ними молитвами:

— Ты, мать, поти­хоньку оде­жонку его почи­няй. Сюр­ту­чок бы ему новый надо, да не полу­чится спра­вить нынче. Ты тот его, фри­зо­вый почи­сти. Хочется, чтобы не хуже дру­гих выгля­дел, а куда деться — при­да­ное Олюше соби­рать надо… Осо­бенно не спеши, милая, отпра­вимся после Крещения.

Тем­ная, звезд­ная и мороз­ная ночь опус­ка­лась на тихую Коломну, на окра­ине кото­рой в малень­ком домике в четыре окна с чудес­ной башен­кой на крыше гото­ви­лись к близ­кому расставанию.

Глава 2. Ночные думы

Сон никак не шел. Впал было в дрему под тихое бор­мо­та­ние отца, сто­яв­шего на коле­нях в спальне перед бож­ни­цею, но вдруг будто теп­лою водою смыло всю сонливость.

Он уез­жает!

Милая, люби­мая Коломна, кото­рую обе­гал сотни раз, в кото­рой все и все зна­комо, от высо­ких реч­ных бере­гов до широ­ких дорог, ухо­дя­щих за город­скими заста­вами на юг и на север, от дедов­ского собора и всех церк­вей до город­ских лавок… И здесь оста­нутся матушка и батюшка, люби­мые сест­рички и брат, дедушка и бабушка, и стран­ный вто­рой дедушка, и крест­ный, и доб­рая Фро­ловна, и нелю­би­мые семи­нар­ские учи­теля, и сосед, лас­ко­вый ямщик Нико­лай, уже ста­рень­кий, давно пере­дав­ший свое дело сыно­вьям,— отчего-то полю­бился ему Вася Дроз­дов, и дед Нико­лай при встрече совал ему то пря­ник, то жменю семе­чек. Боль­шому уж и неловко было брать, отда­вал млад­шим… Про­щай, дед Николай!

Васи­лий осто­рожно повер­нулся на узком сун­дуке и лег на спину. Рас­топ­лен­ная к ночи печь дышала жаром, и он рас­пах­нул ста­рень­кий армяк, кото­рым укры­вался. В пра­вом углу перед ико­ной Спа­си­теля едва мер­цала лам­пада. Кот спрыг­нул с печи и тем­ной тенью скольз­нул на топ­чан, в ноги к мень­шим. За окном сто­рож уда­рил в коло­тушку. Да уже час ночи…

Чего не жаль, так это семи­на­рии с ее вечно гряз­ными кори­до­рами, не топ­лен­ными в лютые морозы клас­сами, бес­ко­неч­ной латы­нью и схо­ла­сти­че­скими рас­суж­де­ни­ями, неиз­бежно вго­ня­ю­щими в сон и рья­ного люби­теля пре­муд­ро­сти. Одно хорошо: в толпе гру­бых и лени­вых семи­на­ри­стов Васи­лий обрел несколь­ких това­ри­щей, кото­рые пони­мали его и были инте­ресны ему.

Пона­чалу его обхо­дили и коси­лись, зная, чей он внук и сын. Все­гда чисто, даже щего­ле­вато оде­тый, тихий, вечно с опу­щен­ным взо­ром, он дер­жался наосо­бицу. Все знали, что Дроз­дов наизусть пом­нит уроки из рито­рики, исто­рии, латыни. Про­хлад­ный круг оди­но­че­ства ограж­дал его, был при­вы­чен, но и тяго­стен. Вот почему вдруг вспых­нув­шее това­ри­ще­ство сильно скра­ши­вало нека­зи­стую жизнь в семи­на­рии. Теперь же друг любез­ный Гриша Поно­ма­рев посту­пал в твер­скую семи­на­рию, и его очень будет не хва­тать, но Ваня Пылаев и Андрей Сак­син тоже отправ­ля­ются к Троице.

Как жаль, что батюшка не поз­во­лил ехать в Москву, как жаль. Васи­лий ни разу не был в Москве, но по рас­ска­зам деда и отца пред­став­лял огром­ный город с боль­шим Крем­лем посре­дине. Древ­няя сто­лица манила сво­ими леген­дами о про­шлом вели­чии и нынеш­ней бур­ной жиз­нью при госу­даре Павле Пет­ро­виче, при кото­ром, слышно, все быстро меня­ется. Вышел указ об отмене телес­ных нака­за­ний для духов­ных. Все больше быв­ших попо­ви­чей-семи­на­ри­стов ста­но­вятся то док­то­рами, то при­каз­ными чинов­ни­ками, иные выслу­жи­вают дво­рян­ство, поку­пают мужиков…

Васи­лий нередко слы­шал такие меч­та­ния в семи­на­рии, раз­ду­мы­вал над ними, и они манили его, но душа на них не отзы­ва­лась. Он созна­вал, что вполне мог бы пойти и в ака­де­мию и в уни­вер­си­тет, свет­ская карьера при­вле­кала своим блес­ком, свет­ский мун­дир много кра­си­вее немуд­ре­ной свя­щен­ни­че­ской рясы… А как смот­рели дочки сосед­ского насто­я­теля отца Симеона на офи­це­ров, когда улан­ский полк про­хо­дил в пет­ров­ский пост через город на новые квар­тиры. И Верочка, и Катенька, и Олечка глаз не могли ото­рвать от киве­ров, позу­мен­тов, сабель, шпор. И бес­по­лезно объ­яс­нять им, что не в блеске эпо­лет под­лин­ное сча­стье, под­лин­ный смысл жизни. Ужасно обидно, потому что зна­ешь твердо: для тебя этот путь закрыт, а все ж таки — слаб чело­век в сем­на­дцать лет — невольно пред­став­ля­ешь и себя на коне с саблею…

Как все про­сто было в дав­ние годы у дедушки Никиты. Дол­гими зим­ними вече­рами Дом­ника Про­ко­пи­евна сидела за пря­де­нием или шитьем при уют­ном огоньке саль­ной свечи, а вну­чок рядом на малень­кой ска­ме­ечке, и хорошо им было. Текли нескон­ча­е­мые бабуш­кины рас­сказы о былом.

—…а каких стра­хов я натер­пе­лась в год рож­де­ния матери твоей. Объ­яви­лись раз­бой­ники. Вожа­ком у них был ата­ман по про­звищу Кнут. Видно, успели его доб­рые люди отде­лать. На боль­ших доро­гах гра­бил с друж­ками куп­цов и всех про­хо­жих, иных и уби­вали. Уж такого страху нагнали, что мы боя­лись за заставу выйти… Ловил раз­бой­ни­ков при­слан­ный из Москвы сыщик Ванька Каин, сам из таких же. Вот он, гово­рили, и открыл, что гнездо душе­гу­бов на купе­че­ских судах, а самих их чуть не пол­сотни. Ну, при­слали сол­дат на конях и с ружьями, и они, конечно, раз­бой­ни­ков одо­лели. Когда вели их в Москву, весь город сбе­жался посмот­реть. Я в тяго­сти была, сидела дома, соседки потом все-все порас­ска­зали, что видали… А то драки меж сво­ими коло­мен­скими слу­ча­лись. Купцы у нас гор­дые, с норо­вом, чуть что не по них — никому не спу­стят. Вот, помню, я еще в девуш­ках была, оби­де­лись купцы на ямщи­ков город­ских за неува­же­ние. Собра­лись да и раз­били несколько дво­ров ямщиц­ких, а иные и спа­лили. Все так с рук и сошло. После кир­пич­ники из Митя­е­вой сло­боды взду­мали на куп­цов жалобу подать. Куда там, купцы в суде так дело повер­нули, что кир­пич­ники ока­за­лись во всем вино­ва­тыми, будто бы не их били и мучили, а они. Извест­ное дело — с бога­тым не судись…

Стро­гий дедушка не одоб­рял бабуш­ки­ной бываль­щины. Он звал Васю к себе, зажи­гал осо­бен­ную свечу в сереб­ря­ном под­свеч­нике и рас­кры­вал боль­шую тяже­лую книгу в потер­том кожа­ном переплете.

Исто­рии из Свя­щен­ного Писа­ния были инте­ресны для маль­чика по-дру­гому. Тут глав­ным были не сме­ня­ю­щие друг друга цари и про­роки, битвы и стра­да­ния про­стых людей, а Гос­подь Все­дер­жи­тель, по мило­сти своей устро­ив­ший землю и все на ней, открыв­ший греш­ным людям законы жизни и пути спа­се­ния. Однако самой люби­мой была у Васи исто­рия вет­хо­за­вет­ного Иосифа, вся­кий раз тро­гав­шая до слез. Не раз слу­ча­лось, что дед наме­ре­вался про­чи­тать иное, что Вася упра­ши­вал его про­чи­тать про Иосифа. Посо­пев и покрях­тев, дед согла­шался. Уса­жи­вался удоб­нее, огла­жи­вал седую окла­ди­стую бороду и громко и внятно, как и сле­до­вало читать

Свя­тую Книгу, начинал:

Иосиф, сем­на­дцати лет, пас скот вме­сте с бра­тьями сво­ими, будучи отро­ком… Изра­иль любил Иосифа более всех сыно­вей своих, потому что он был сын ста­ро­сти его; и сде­лал ему раз­но­цвет­ную одежду.

И уви­дели бра­тья его, что отец их любит его более всех бра­тьев его; и воз­не­на­ви­дели его, и не могли гово­рить с ним дружелюбно…

И ска­зали друг другу: вот идет сновидец;

Пой­дем теперь и убьем его, и бро­сим его в какой-нибудь ров, и ска­жем, что хищ­ный зверь съел его…

Когда Иосиф при­шел к бра­тьям своим, они сняли с Иосифа одежду его…

И когда про­хо­дили купцы Мади­ам­ские, выта­щили Иосифа изо рва, и про­дали Иосифа Изма­иль­тя­нам за два­дцать среб­ре­ни­ков; а они отвели Иосифа в Еги­пет

Бабушка откла­ды­вала работу и тоже вни­мала древ­ней исто­рии, погла­жи­вая голову само­заб­венно слу­ша­ю­щего внука. Как пере­жи­вало дет­ское сердце горе бед­ного отца и стра­да­ния самого Иосифа, но и как же было уве­рено в окон­ча­тель­ном тор­же­стве правды, ибо читал дед:

—…И был Гос­подь с Иоси­фом; он был успе­шен в делах…

Глаза ста­рика скоро уста­вали. Он откла­ды­вал книгу, но малыш про­дол­жал смот­реть на него вопро­ша­юще. Сей­час-то Васи­лий пони­мал, что скро­мен позна­ни­ями был про­то­и­е­рей Никита, не такой вели­кий кни­го­чей, как батюшка, но прост и тверд был в пере своей, сохра­нив до пре­клон­ных лет про­сто­душ­ное удив­ле­ние перед вели­чием Господа.

…Сколь лет живу, греш­ный, а не пере­стаю удив­ляться мило­сер­дию Гос­под­нему. Нам если кто при­чи­нит зло, иной изни­что­жить готов, а все­мо­гу­щий Гос­подь, жиз­нию и смер­тию нашею вла­де­ю­щий, нас, ока­ян­ных, тер­пит во всей скверне нашей…

Вася любил эти неча­стые серьез­ные рас­суж­де­ния. Он как долж­ное вос­при­ни­мал сдер­жан­ность и внеш­нюю суро­вость деда, кото­рый был иерей, сто­я­щий между обыч­ными людьми и самим Богом.

Когда же на празд­ники при­хо­дили гости, дед доста­вал гусли, засу­чи­вал рукава рясы и играл то цер­ков­ные рас­певы, то про­тяж­ные песни, то пля­со­вые мело­дии, да так, что маменька с бабуш­кой в пляс пус­ка­лись, там и крест­ный дядя Петр… Только малень­кий Вася стес­нялся, пока его не вытас­ки­вали на сере­дину круга, и при­хо­ди­лось вер­теться и бить каб­лу­ками об пол.

Летом нередко отправ­ля­лись в гости к коло­мен­ским батюш­кам, к зна­ко­мым куп­цам, но самыми памят­ными были посе­ще­ния несколь­ких дво­рян­ских домов при­хода. Там были не про­стые слуги, а лакеи в ливреях. Икон в ком­на­тах было мало, на сте­нах все больше висели здо­ро­вен­ные тарелки и кар­тины, кото­рые Вася со вни­ма­нием раз­гля­ды­вал. Хозя­ева встре­чали их в непри­выч­ных наря­дах: в корот­ких каф­та­нах, с напуд­рен­ными косич­ками и в дико­вин­ных чул­ках и баш­ма­ках. В таких гостях Васю за обе­дом сажали за отдель­ный сто­лик с детьми, что было унизительно.

Вообще же мир в дет­стве виделся разум­ным и прочно устро­ен­ным. Сомне­ния воз­ни­кали то при виде нищих слеп­цов, то ковы­ля­ю­щей на трех лапах собаки, кото­рую гоняли по базар­ной пло­щади купе­че­ские при­каз­чики, а она послушно отбе­гала и про­сяще огля­ды­вала людей.

В один из дней бабьего лета нака­нуне Васи­ного поступ­ле­ния в семи­на­рию пошли с бабуш­кой на клад­бище. Наве­стили могилки своих и отцов­ских род­ных, помо­ли­лись об упо­ко­е­нии душ умер­ших, про­ще­нии им вся­че­ских гре­хов и даро­ва­нии жизни веч­ной, пере­ку­сили ябло­ками с хле­бом, поси­дели на лавочке у ворот, и тут бабушка сказала:

— Ох, грехи наши… Почи­тай сколько здесь лежит святых…

— Свя­тые в церкви! — воз­ра­зил внук.

— Те, что в церкви, их все знают, а сколько тихих, малых, одному Богу извест­ных своим тер­пе­нием да любо­вью, тру­дом да верою. Тут близ церкви духов­ные лежат, дво­ряне, подальше купцы, а осталь­ные все — мужики да бабы, а они — не мещане, а дво­ро­вые да дере­вен­ские — все народ под­не­воль­ный, кре­пост­ной. Легко ли тер­петь чужую волю!.. Поме­щики раз­ные бывают. Иные под­линно род­ные отцы мужи­кам, а иные что звери хищные…

И потекли рас­сказы о сви­реп­стве и жесто­ко­сти вла­дель­цев кре­пост­ных душ.

—…А про­шед­шей зимой про­ехали наши сло­бод­ские в лес за дро­вами и нашли замерз­шего маль­чика чуть ли не твоих годов. Ока­за­лось, был в дво­ро­вых графа здеш­него и как-то слу­чайно — маль­чишки народ рез­вый — раз­бил люби­мый граф­ский цве­ток. Граф при­ка­зал пороть маль­чика, да не один раз, а всю неделю. Малый на вто­рой день едва живой был, да и сбе­жал. Лес рядом. От побоев-то он ушел, а в лесу от мороза куда уйдешь?.. Собака какая-то его грела, да, видно, заснул он и не проснулся. После собаку эту на клад­бище видели, где его отец твой хоронил.

— Бабушка, не эта ли собака по базару нынче бегала?

— Кто ж ее знает…

— А граф?

— Граф он граф и есть. Он волен нака­зы­вать своих людей, как счи­тает нуж­ным. Гово­рят, правда, в дво­рян­ском собра­нии с ним иные здо­ро­ваться пере­стали, да что с того…

Так обна­ру­жи­ва­лось, что не все люди сво­бодны, добры и счаст­ливы, что в зем­ном порядке име­ются изъ­яны… Насколько же разум­нее и доб­рее цер­ков­ный образ жизни. Прав, прав батюшка!

Храм Божий для Васи Дроз­дова был при­вы­чен и зна­ком, как : род­ной дом. Прежде всего, то было место осо­бого при­сут­ствия Божия, осо­бой бла­го­дати Гос­под­ней. В храме детей кре­стят, взрос­лых вен­чают, покой­ни­ков отпе­вают. Вся жизнь чело­ве­че­ская в глав­ных ее момен­тах ока­зы­ва­ется свя­зан­ной с храмом.

То был также дом молитвы. Конечно, молиться можно и дома, и Гос­подь не про­пу­стит искрен­нее обра­ще­ние к нему, но все же молитва в храме осо­бен­ная. Ску­дость молитвы одного вос­пол­ня­ется здесь сосре­до­то­чен­но­стью дру­гого, уси­ли­ва­ется молит­вами свя­щен­но­слу­жи­те­лей, под­креп­ля­ется при­сут­ствием Свя­тых Тайн, пением и чте­нием свя­щен­ных тек­стов. Дед частенько повто­рял, что в храме одна молитва Гос­поди, поми­луй! — имеет гораздо боль­шую силу, чем мно­гие молитвы и поклоны на дому.

В дет­стве Вася отправ­лялся в храм с бабуш­кой. Идти было неда­леко. И зимой по хру­стя­щему снежку, и летом по мяг­кой травке Вася домчался бы в одно мгно­ве­ние, но это не поз­во­ля­лось. Бабушка уко­риз­ненно качала голо­вой, а дед мог потре­пать за ухо:

— Не на ярмарку летишь! Ува­жай храм Божий!

Как оби­жала тогда Васю непо­нят­ли­вость деда — ведь про­сто хотел поско­рее пере­сту­пить порог храма, ощу­тить при­выч­ный запах ладана, поста­вить свечки перед ико­нами, кото­рые счи­тал «сво­ими»: Нико­лая Чудо­творца, Божией Матери Вла­ди­мир­ской, Всех Свя­тых и перед обра­зом Спа­си­теля… А после при­хо­дили дру­гие люди и зажи­гали свои свечи от его огонька. Необъ­яс­нимо тепло и радостно ста­но­ви­лось тогда.

Чита­лись поло­жен­ные молитвы, диа­кон обхо­дил с куря­щимся кади­лом весь храм, а после выхо­дил перед цар­скими вра­тами и басом возглашал:

— Гос­поду помолимся!

И пев­чие отвечали:

— Гос­поди, помилуй!

И все в храме кре­сти­лись и совер­шали поклоны, ибо нет людей вовсе без­греш­ных, и вся­кий молит о мило­сер­дии Гос­под­нем. Воз­гла­шал диа­кон про­ше­ния к Гос­поду о здра­вии свя­щен­но­слу­жи­те­лей и всех моля­щихся, о про­ще­нии гре­хов наших, о бла­го­ден­ствии града и оте­че­ства нашего, дабы мино­вали его мор и голод, войны и внут­рен­ние рас­при; о спа­се­нии душ всех хри­стиан воз­но­сятся моле­ния, душ и живых и умер­ших… Можно ли остаться рав­но­душ­ным к такой молитве?

Поря­док службы Вася неза­метно выучил наизусть, но ему нико­гда не надо­едало смот­реть, как появ­ля­ется на малом входе дед из алтаря, тор­же­ственно-стро­гий и чуть незна­ко­мый, вски­ды­вает руку перед воз­не­сен­ным Еван­ге­лием; как вели­чаво, нарас­пев диа­кон читает свя­тое Еван­ге­лие, как радостно и вся­кий раз со зна­че­нием дед про­из­но­сит молитву перед таин­ством Причащения.

Вася твердо и без­условно знал, что Гос­подь незримо при­сут­ствует в храме, что искрен­няя молитва непре­менно дой­дет до Него, и Он пошлет бла­го­дать, то незем­ное ощу­ще­ние свет­лой теп­лоты и тихой радо­сти, кото­рые маль­чик чутко выде­лял среди повсе­днев­ных житей­ских чувств. В дет­стве он под­хо­дил к при­ча­стию каж­дое вос­кре­се­нье. Зами­рало сердце от мысли, что Все­мо­гу­щий Гос­подь послал Сво­его Сына на крест­ные муки ради нас, таких обык­но­вен­ных, что Он дарует нам часть Крови Своей и Тела Сво­его для спа­се­ния душ наших… Дви­жутся люди ко свя­той чаше, все лас­ковы, добры и пре­ду­пре­ди­тельны: сна­чала дво­рян­ские семей­ства, потом они с бабуш­кой, потом осталь­ные, будто дей­стви­тельно — бра­тья и сестры. Если б только можно было все­гда так, все­гда такими быть, то никто бы не погу­бил бед­ного маль­чика. Эту бабуш­кину исто­рию он почему-то запом­нил навсегда.

Ино­гда крест­ный дядя Петр водил его в кафед­раль­ный Успен­ский собор. Вася немного робел гро­мад­но­сти храма, незна­ко­мых людей и очень боялся совер­шить оплош­ность, ведь он был сыном и вну­ком ува­жа­е­мых свя­щен­ни­ков. Дядя Петр брал его на коло­кольню. Запы­хав­шись от кру­тизны лест­ниц, Вася вся­кий раз бывал пора­жен откры­вав­шимся сверху видом род­ного города, кото­рый ему нико­гда не надо­едало раз­гля­ды­вать. Он видел и дедов­ский дом, и цер­ковь, где кре­стили его, а в дру­гой сто­роне — отцов­ский храм Тро­ицы, луковку с кре­стом на крыше род­ного дома; тор­го­вые ряды каза­лись совсем близко, а базар­ная пло­щадь виде­лась даже малень­кой. Пре­красно были видны оба храма неда­ле­кого Боб­ре­нева монастыря.

Но еще боль­шее насла­жде­ние Вася полу­чал от коло­коль­ного звона. С пер­вым уда­ром боль­шого, мно­го­пу­до­вого коло­кола оглу­шала глу­хота, а после радост­ное тепло появ­ля­лось в груди. Зво­нарь Алек­сей пере­би­рал пере­пу­тан­ные, каза­лось бы, веревки, нажи­мал на дощечки, а то всем телом рас­ка­чи­вал язык боль­шого коло­кола, и див­ный бла­го­вест плыл над Колом­ной, сли­ва­ясь с пере­зво­нами дру­гих церк­вей. Очень тогда хоте­лось Васе стать звонарем.

Отец одна­жды взял его с собой в Боб­ре­нев мона­стырь на празд­но­ва­ние чудо­твор­ной Фео­до­ров­ской иконы Божией Матери и там сво­дил его в ико­но­пис­ную мастер­скую. В пол­ном вос­торге от уви­ден­ного он решил, что самое заме­ча­тель­ное — это ико­но­пись, бла­го­леп­ное выпи­сы­ва­ние обра­зов свя­тых. Отец похва­лил его наме­ре­ние, и стро­гий дед тоже…

— Ох, грехи наши тяж­кие…— услы­шал Васи­лий ста­ру­ше­чий голос и шар­ка­ю­щие шаги из кухни по кори­дору, а там и уви­дел в непри­кры­тую дверь тем­ную фигуру Алек­се­евны, про­сто­во­ло­сой, в бес­фор­мен­ной юбке и рубашке.

«Что это она вско­чила?» — поду­мал Васи­лий и тут только сооб­ра­зил, что на собор­ной коло­кольне про­били уже четыре раза.

— Алек­се­евна,— шепо­том оклик­нул он,— что, уже утро?

— Известно, утро,— подо­шла она к двери, кре­стя рас­кры­тый в зевоте рот.— Чего не спишь-то? Мне пироги ста­вить надо, а тебе, соко­лик, самое время сны бар­хат­ные видеть.

— Это какие ж такие бар­хат­ные? — улыб­нулся юноша.

— А ты, голу­бок, ляг на пра­вый бочок, закрой глазки и уви­дишь. Охо-хо… Гос­поди, поми­луй! Гос­поди, поми­луй меня, грешную…

Васи­лий только закрыл глаза и мгно­венно заснул глу­бо­ким счаст­ли­вым сном.

Глава 3. В поисках счастья

За сем­на­дцать лет до опи­сы­ва­е­мых собы­тий, в год рож­де­ния Васи­лия Дроз­дова, про­изо­шло много при­ме­ча­тель­ных собы­тий и Рос­сий­ской импе­рии и в чужих краях.

Матушка-госу­да­рыня Ека­те­рина отме­тила надвор­ного совет­ника Гав­рилу Дер­жа­вина, сочи­нив­шего слав­ную оду «Фелица». Был утвер­жден дого­вор с Австрией о раз­деле Турец­кой импе­рии (до чего дело, правда, так и не дошло). Среди мно­гих доно­сов импе­ра­трица выде­лила те, в кото­рых наме­ка­лось на наме­ре­ние наслед­ника, вели­кого князя Павла Пет­ро­вича, пре­вра­тить воз­ник­шие в дво­рян­ских кру­гах навет, правда, крайне непри­ят­ный и насто­ра­жи­ва­ю­щий. Радо­вал сердце внук Алек­сандр, в пять лет выучив­шийся читать, мог­ший рас­суж­дать с недет­ской серьез­но­стью, оста­ва­ясь по виду сущим анге­лом: голу­бо­гла­зый, с куд­ря­выми бело­ку­рыми локо­нами и ярким румян­цем на неж­ном личике.

В ту пору госу­да­рыня назна­чила ему зако­но­учи­те­лем про­то­и­е­рея Андрея Афа­на­сье­вича Сам­бор­ского. Исхо­дила она при этом из того, что отец Андрей мно­го­знающ, пол­жизни про­вел за гра­ни­цей и потому смо­жет предо­ста­вить вели­кому князю Алек­сан­дру и брату его Кон­стан­тину всю пол­ноту позна­ний Закона Божия на новей­шем евро­пей­ском уровне. Петер­бург­ский мит­ро­по­лит Гав­риил, правда, осме­лился заме­тить, что уж больно не похож отец Андрей на пра­во­слав­ного свя­щен­ника: брит, ходит в свет­ской одежде, женат на англи­чанке — ну совсем пас­тор, а не рос­сий­ский батюшка. Госу­да­рыня этим мне­нием пре­не­брегла. Она воз­на­ме­ри­лась при­уго­то­вить из внука под­линно евро­пей­ского госу­даря. Вот почему глав­ными настав­ни­ками вну­ков были опре­де­лены пред­ста­ви­тели родо­ви­той рус­ской ари­сто­кра­тии во главе с гене­ра­лом Нико­лаем Ива­но­ви­чем Сал­ты­ко­вым, а дей­стви­тель­ным вос­пи­та­те­лем стал трид­ца­ти­трех­лет­ний швей­цар­ский адво­кат Фре­де­рик Сезар де Лагарп, вооду­шев­лен­ный высо­кими идеями.

Прус­сия в ту пору гото­ви­лась к новым вой­нам, Англия и Фран­ция бога­тели, хотя и по-раз­ному. В Лон­доне Вест­мин­стер и Букин­гем­ский дво­рец смогли дого­во­риться о раз­деле вла­сти ради сохра­не­ния себя самих в состо­я­нии бла­го­по­лу­чия и все­воз­рас­та­ю­щего про­цве­та­ния. А в Париже Лувр по-преж­нему видел себя вер­ши­ною вла­сти, не созна­вая, что тако­вой уже не является.

Фран­ция дей­стви­тельно бога­тела: осва­и­ва­лись тор­го­вые фак­то­рии на Востоке, появ­ля­лись новые ману­фак­туры и фаб­рики, раз­ви­ва­лись тор­говля и бан­ков­ское дело. Если бы жизнь чело­ве­че­ская зави­села лишь от мате­ри­аль­ных обсто­я­тельств, нор­манд­цам, беарн­цам, бур­гунд­цам и пари­жа­нам пред­сто­яло бы без­об­лач­ное житье на пути пре­вра­ще­ния во фран­цуз­скую нацию. Но чело­век несво­дим к одному желудку.

И как в вет­хо­за­вет­ные вре­мена поза­ви­до­вал Каин Авелю, сильно огор­чился, вос­стал на брата сво­его и убил, так и фран­цуз­ские верхи отвер­ну­лись от бра­тьев своих мень­ших, счи­тая их не более чем за полез­ный и без­глас­ный скот, а низы оже­сто­чи­лись на ари­сто­кра­тию и дво­рян­ство. И тем­ная сила раз­ду­вала эту вражду.

Впро­чем, на поверх­но­сти видно было лишь стрем­ле­ние к благу, даже все­об­щему благу, уве­ре­ния в жела­нии сча­стья для всех. Зло ведь нико­гда не высту­пает под своим име­нем, ста­ра­тельно при­кры­ва­ясь бла­го­род­ными намерениями.

Вдруг появи­лась масса пам­фле­тов, воз­зва­ний, обли­че­ний, в кото­рых истина пере­пле­та­лась с кле­ве­тою, при­зывы к облег­че­нию поло­же­ния кре­стьян сме­ши­ва­лись с тре­бо­ва­нием равен­ства вообще, вопреки самой чело­ве­че­ской при­роде. Зву­чал хри­сти­ан­ский лозунг брат­ства, но все было про­ник­нуто духом вражды и при­прав­лено едкой насмеш­кою. Гро­мо­вый хохот стоял над фран­цуз­скими зем­лями: осме­и­ва­лась рели­гия, «тупое испол­не­ние пустых обря­дов»; осме­и­ва­лись ста­рые порядки, по кото­рым дво­ряне про­цве­тали за счет нищих кре­стьян, живу­щих в зем­лян­ках и пита­ю­щихся про­со­вой кашей; осме­и­ва­лась над­мен­ная коро­лева Мария-Анту­а­нетта, а там и сам король Людо­вик XVI. Но обще­ство ока­за­лось так раз­де­лено, что верхи — двор и ари­сто­кра­тия — если и слы­шали шквал недо­воль­ства, то не созна­вали его значения.

Впро­чем, иные отлично созна­вали. Так на пожаре иной про­хо­жий раду­ется слу­чаю погреться, а лов­кий вор — воз­мож­но­сти пожи­виться. Бра­тья короля при­ки­ды­вали, как бы спих­нуть Людо­вика с трона, жире­ю­щая бур­жу­а­зия меч­тала о барон­ских и граф­ских коро­нах на своих каре­тах, выс­шее като­ли­че­ское духо­вен­ство — все сплошь раз­вра­щен­ные до мозга костей ари­сто­краты — гото­ви­лось к ради­каль­ному пре­об­ра­зо­ва­нию Церкви… И так, интри­гуя, бога­тея и весе­лясь, Фран­ция шла к кро­ва­вой революции.

Между тем в Рос­сии на Фран­цию про­дол­жали смот­реть снизу вверх, желая поучиться у про­све­щен­ной Европы пре­муд­ро­стям и фран­цуз­ской моды, и новей­шей фран­цуз­ской фило­со­фии. Париж­ские про­све­ти­тели с готов­но­стью поль­зо­ва­лись денеж­ной помо­щью, щедро пред­ла­га­е­мой рос­сий­ской импе­ра­три­цей, обме­ни­ва­лись с нею пре­крас­но­душ­ными посла­ни­ями, кото­рых нрав­ствен­ные рас­суж­де­ния сильно бывали раз­бав­лены неуме­рен­ной лестью пове­ли­тель­нице Север­ной Паль­миры. На ее при­гла­ше­ние при­быть в Петер­бург не спе­шили, но нако­нец Дени Дидро решился. Ека­те­рина Алек­се­евна пред­на­зна­чала его в настав­ники внуку.

Дидро ехал в дикую Мос­ко­вию с насто­ро­жен­но­стью и любо­пыт­ством, пола­гая своей мис­сией про­све­ще­ние глу­хой окра­ины мира, но вскоре понял, что Рос­сия — сама иной мир, для него, есте­ственно, чужой, но инте­рес­ный. Он вра­щался в петер­бург­ском кругу гал­ло­ма­нов, выс­шей ари­сто­кра­тии, имел ауди­ен­ции у импе­ра­трицы, посе­тил уни­вер­си­тет… Очень хоте­лось зате­ять ему дис­кус­сию с рус­ским духо­вен­ством, но те уклонялись.

Одна­жды на одном из при­е­мов во дворце Дидро реши­тельно подо­шел к мит­ро­по­литу мос­ков­скому Пла­тону, кото­рого ему реко­мен­до­вали как самого умного из рус­ских архи­ереев. Про­по­веди мит­ро­по­лита, пере­ве­ден­ные по при­казу импе­ра­трицы на фран­цуз­ский язык, при­вели Дидро в вос­хи­ще­ние еще в Париже.

— А зна­ете ли, свя­той отец,— обра­тился на латин­ском языке фило­соф к мит­ро­по­литу,— что Бога нет, как ска­зал Декарт.

— Да это еще прежде него ска­зано,— не замед­лив, отве­чал митрополит.

— Когда и кем? — спро­сил оза­да­чен­ный невер.

— Про­ро­ком Дави­дом,— спо­койно отве­чал Пла­тон.— Рече безу­мец в сердце своем: нет Бога. А ты устами про­из­но­сишь то же.

Пора­жен­ный неожи­дан­но­стью и силою отпо­веди, Дидро застыл, потом неловко обнял Платона.

В тот самый 1782 год в самар­ских сте­пях, дале­ких и от Парижа, и от Петер­бурга, в име­нии вдо­вой поме­щицы Марии Луки­ничны Яко­вле­вой слу­чи­лась беда. Вла­де­лица име­ния тяжело пере­жи­вала смерть мужа. Потря­се­ние ока­за­лось столь велико, что и спу­стя пол­года она про­дол­жала сидеть, запер­шись в своей спальне, отка­зы­ва­ясь видеть даже детей. Горе было понятно, но, когда гор­нич­ная услы­шала, как гос­пожа увле­ченно раз­го­ва­ри­вает с кем-то за закры­той две­рью, в доме забеспокоились.

Вызвали сестру поме­щицы, жив­шую непо­да­леку. Та на цыпоч­ках подо­шла к спальне и услы­шала зна­ко­мый голос, кото­рый жалобно просил:

— Евдо­ким, голуб­чик мой, ты меня нико­гда не оста­вишь? Я для тебя всем пре­не­брегла, даже детьми…

Повре­ди­лась в уме — иного заклю­чить было нельзя. Сестра про­бо­вала войти в спальню, но бед­ная боль­ная то на коле­нях молила оста­вить ее с мужем, то с яро­стью бро­са­лась выталкивать.

— Помо­гите, матушка,— про­сила ста­рая нянька.— Деток больно жалко. Уж мы все молимся за нее, и детки молятся, а беда не уходит.

— Мы к ней хотели зайти,— рас­ска­зала стар­шая, две­на­дца­ти­лет­няя Аня,— а она закри­чала, что нена­ви­дит нас, чтобы нас увели, мы ей больше всех мешаем.

— Потер­пите еще немного. Я вызову брата из Петербурга.

Спу­стя месяц при­е­хал брат, пре­ду­пре­жден­ный обо всем. Реши­тельно вошел к боль­ной и велел отво­рить окна. Та в бешен­стве бро­си­лась на него, цара­пая и кусаясь.

— Лоша­дей готовьте! — крик­нул он. -

— Умо­ляю вас, не раз­лу­чайте меня с мужем! — кри­чала.— Я умру без него!

Заку­тав в оде­яло, он на руках вынес сестру и поса­дил в коляску, велев кучеру гнать в город «во всю ива­нов­скую». Доро­гою так кри­чала бед­ная, что про­хо­жие в страхе крестились.

Брат при­вез ее в свой самар­ский дом. Шесть недель не отхо­дили от нее он, вто­рая сестра и при­ход­ский свя­щен­ник. Она, каза­лось, не слу­шала их, то раз­го­ва­ри­вала сама с собою, то читала Еван­ге­лие, при­не­сен­ное отцом Нико­ди­мом. Вдруг в одну ночь вско­чила Мария Луки­нична, бро­си­лась к ико­нам и на коле­нях стала молиться.

— Позо­вите поско­рее батюшку! — попро­сила она сестру.— Я хочу причаститься!

С радо­стью поспе­шил к ней отец Нико­дим. После при­ча­ще­ния Свя­тых Тайн так же воз­буж­денно обра­ти­лась она к сестре:

— Детей при­ве­зите, пожа­луй­ста! — и облег­ченно запла­кала. Мир и покой воца­ри­лись в доме. Вече­ром, когда спешно при­ве­зен­ных детей увели спать, Мария Луки­нична рас­ска­зала брату с сест­рой и свя­щен­нику, что в эту реша­ю­щую ночь ей во сне при­ви­делся ста­ри­чок и стал строго выго­ва­ри­вать, какое она делает страш­ное пре­ступ­ле­ние про­тив Бога и как она могла думать, что муж к ней ходит. «Ежели бы ты знала, с каким ты духом бесе­до­вала, то ты бы сама себя ужас­ну­лась! Я тебе его покажу.— И она уви­дела страш­ное чудо­вище.— Вот твой собе­сед­ник, для кото­рого ты забыла Бога и пер­вый твой долг — детей!» «Помоги мне, греш­ной,— взмо­ли­лась она,— исхо­да­тай­ствуй про­ще­ние моему пре­ступ­ле­нию. Обе­ща­юсь с сей минуты слу­жить Гос­поду моему, стану нищих, боль­ных, страж­ду­щих уте­шать и им помо­гать». «Смотри же,— мягче ответ­ство­вал ста­ри­чок,— исполни и тем загла­дишь свое пре­ступ­ле­ние. Сей­час вста­вай и зови доб­рого пас­тыря, чтобы он тебя при­об­щил Свя­тых Тайн».

Наутро Мария Луки­нична при­вела детей к брату и ска­зала им:

— Вот ваш отец и бла­го­де­тель. Он вам мать воз­вра­щает, и вы теперь не сироты.

Жизнь ее дей­стви­тельно пере­ме­ни­лась реши­тельно. Детей стала вос­пи­ты­вать строго, не бало­вала. Шубы у Ани не было, ходила зимой, заку­тан­ная в платки. На зав­трак детям пода­вали горя­чее молоко и чер­ный хлеб, чаю не знали, в обед — щи, каша, ино­гда кусок соло­нины, летом — зелень и молочное.

Рез­вая Аня любила бегать, купаться, что поощ­ря­лось мате­рью, и лазить по дере­вьям, что строго запре­ща­лось; много ходила пеш­ком, ездила вер­хом. Мать при­учила ее читать Свя­щен­ное Писа­ние и молиться.

Наве­щав­шая их тетка, напро­тив, девочку лас­кала. С осто­рож­но­стью раз­го­ва­ри­вая с сест­рой, она как-то реши­лась спросить:

— Зачем ты дочку так грубо воспитываешь?

— Я не знаю, в каком она поло­же­нии будет. Может быть, и в бед­ном или вый­дет замуж за такого, с кото­рым должна будет по доро­гам ездить — так и не наску­чит мужу при­хо­тями, всем будет довольна, все вытер­пит. А ежели будет богата, то к хоро­шему легко привыкнет.

Зимою жили в городе, и там Аня пости­гала дру­гую науку — мило­сер­дия. Вся­кую неделю мать с доч­кой хажи­вали в тюрьму, где раз­да­вали деньги, еду и сра­бо­тан­ные сво­ими руками рубашки, чулки, кол­паки, халаты. Боль­ных Мария Луки­нична лечила, кор­мила осо­бен­ной пищею и поила чаем. Аня не сто­яла в сто­роне, под­час и раны обмы­вать приходилось.

При­хо­дили в дом нищие — и оде­ля­лись день­гами, рубаш­ками, баш­ма­ками. Сама их кор­мила за сто­лом и застав­ляла детей при­слу­жи­вать. Мало того, одного из своих дво­ро­вых она отря­дила спе­ци­ально для поис­ков немощ­ных и страж­ду­щих. Сколько бед­ных домов было у нее на содер­жа­нии, сколько сирот выдала замуж!

— Ежели ты будешь в состо­я­нии делать добро для бед­ных и несчаст­ных,— нередко повто­ряла мать Ане,— то ты испол­нишь закон Хри­стов, и мир в сердце твоем оби­тать будет, и Божие бла­го­сло­ве­ние сой­дет на главу твою, и умно­жится богат­ство твое, и ты будешь счаст­лива. А ежели ты будешь в бед­но­сти и нечего тебе дать будет, то и отка­зы­вай с любо­вью, чтобы и отказ твой не огор­чил несчаст­ли­вого, и за отказ твой будет тебя бла­го­слов­лять. Но в бед­но­сти твоей ты можешь делать добро: посе­щать боль­ных, уте­шать страж­ду­щих и огор­чен­ных. И помни все­гда, что они есть ближ­ние твои и бра­тья, и ты за них будешь награж­дена от Царя Небес­ного. Помни и не забы­вай, мой друг, настав­ле­ния матери твоей…

Так в тру­дах и молит­вах текли дни доб­рой поме­щицы, и никто не ждал их ско­рого пре­сек­но­ве­ния.. Но вот как-то аре­станты уви­дели в две­рях одну Аню с узелками.

— Жива ли наша благодетельница?

— Жива,— отве­тила девочка,— но больна. И гово­рят, опасно.

Болезнь нава­ли­лась на Марию Луки­ничну вдруг и разом при­да­вила ее. Все вокруг и сама она созна­вали, что насту­пили послед­ние дни зем­ной ее жизни. И вот тут откуда-то воз­никли соседи — Ели­за­вета Федо­ровна Кара­мы­шева с сын­ком Алек­сан­дром Мат­ве­е­ви­чем, два­дцати семи лет. Пова­ди­лись ездить на весь день. Мать сидела с боль­ной, а сын — с Аней в гости­ной. Ей эти посе­ще­ния были непри­ятны, а отчего — понять не могла. Алек­сандр Михай­ло­вич рас­ска­зы­вал о своей воен­ной службе, о поезд­ках по Рос­сии, ато про­сто смот­рел на нее и странно улыбался.

В мае пере­ехали в деревню. Боль­ная едва ото­шла от дороги, как велела позвать Аню.

— Вот что, друг мой,— сла­бым голо­сом ска­зала Мария Луки­нична.— Выслу­шай от меня спо­койно все, что я буду тебе гово­рить. Ты видишь, что нет надежды к моему выздо­ров­ле­нию. Я не стра­шусь смерти и наде­юсь на мило­сер­дие Спа­си­теля, но горько мне тебя оста­вить в таких летах… Брата тво­его я при­стро­ила, а у тебя есть дру­гая мать и покро­ви­тель. Не откажи только при­знать их за тако­вых. Дай мне спо­койно умереть!

Девочка от уста­ло­сти и оше­лом­ле­ния даже не заплакала.

— Я, маменька, нико­гда вашей воле не противилась…

— Так знай, что я тебя помол­вила за Алек­сандра Мат­ве­е­вича и ты будешь скоро его женою.

Будто оде­ре­ве­нела три­на­дца­ти­лет­няя Аня.

— Ты поняла меня?

— Кто же будет ходить за вами, маменька?

— Тебя со мною не раз­лу­чат. Да и недолго уже…

Со сва­дьбой не мед­лили, но далее жизнь пошла не так, как ожи­дала Аня. С мате­рью ее раз­лу­чили, несмотря на горь­кие слезы и отча­я­ние. Муж отвез ее в свою деревню, в неболь­шой ста­рый дом, где отвел ей ком­нату, объ­явив, что она должна слу­шаться но всем его и его пле­мян­ницу, кото­рая с ними будет жить посто­янно, и даже спать будет с ним в одной спальне, так как очень любит дядю, и ей тягостно ночь про­ве­сти, не видевши его. Но гово­рить об этом никому нико­гда не надо. Так много горя обру­ши­лось на Аню, что у нее и сил недо­стало уди­виться, почему нельзя гово­рить никому о горя­чей любви пле­мян­ницы к дяде.

Нача­лась новая жизнь, чаще — бес­про­светно тягост­ная, реже — даря­щая уте­ше­ние. Будто знала покой­ная Мария Луки­нична, к чему надо гото­вить дочку. Муж был спо­со­бен и удач­лив по службе и гор­ном ведом­стве, имел вли­я­тель­ных покро­ви­те­лей и хоро­ший доход, по деньги ухо­дили на игру и гульбу. С женою был то груб то зло­бен, то насмеш­лив; в Вели­кий пост застав­лял есть мяс­ной суп, а то пред­ла­гал ей заве­сти любов­ника. «Пле­мян­ница» вскоре про­пала, но он ни одной юбки не мог про­пу­стить. Дома сво­его не было — сни­мали квар­тиры то в Петер­бурге, то в Петрозаводске,то в Архан­гель­ске, то коче­вали по Мало­рос­сии. Так про­жила она без малого два­дцать лет.

Но все имеет конец на этом свете. Похо­ро­нив мужа, Анна Евдо­ки­мовна вскоре вышла замуж за Алек­сандра Федо­ро­вича Лаб­зина, моло­дого (на восемь лет моложе ее) чинов­ника сек­рет­ной экс­пе­ди­ции Санкт-Петер­бург­ского поч­тамта. Сбли­зило их испы­ты­ва­е­мое обо­ими силь­ное рели­ги­оз­ное чув­ство и с удив­ле­нием откры­тое друг в друге стрем­ле­ние еще более при­бли­зиться к Гос­поду, пол­нее и глубже, чем про­по­ве­дуют свя­щен­ники в церкви, понять уче­ние Христово.

В то время рус­ское дво­рян­ство ока­за­лось ото­рван­ным от род­ных кор­ней народ­ной жизни и пра­во­сла­вия. Могу­чей рукою Петра была вырыта про­пасть между дво­рян­ским слоем и основ­ной мас­сой народа, немно­гие могли пре­одо­леть ее. Боль­шин­ство же, пыта­ясь удо­вле­тво­рить есте­ствен­ную тягу души к духов­ному про­све­ще­нию, обра­ти­лось к мисти­че­ским уче­ниям, во мно­же­стве появив­шимся в Европе. Масон­ство виде­лось желан­ным лучом света, и мно­гие спе­шили на этот свет.

В книге «О заблуж­де­ниях и истине» одного из вид­ней­ших евро­пей­ских мисти­ков Сен-Мар­тена гово­ри­лось: «Сле­дить за мате­рией — зна­чит толочь воду. Я познал лжи­вые науки мира сего и познал, почему мир не может ничего постичь: на эти науки направ­лены только низ­шия спо­соб­но­сти чело­века. Для наук чело­ве­че­ских нужен один разум, оне не тре­буют души; между тем для наук боже­ствен­ных разума не нужно, ибо душа их вся порож­дает…» Масон­ство пред­ла­гало орга­ни­зо­ван­ные формы для про­яв­ле­ния такого рода мисти­че­ских настроений.

Каза­лось бы, явными про­тив­ни­ками масон­ства были воль­те­рьян­ству­ю­щие воль­но­думцы. Отзыв их кумира об уче­нии Сен-Мар­тена был таков: «Не думаю, чтобы когда-либо было напе­ча­тано что-либо более абсурд­ное, более тем­ное, сума­сшед­шее и глу­пое, чем эта книга». Между тем поэмы Воль­тера, самый дух его сочи­не­ний, широко извест­ных во всех домах сто­лич­ного и отча­сти про­вин­ци­аль­ного рос­сий­ского дво­рян­ства, был про­ни­зан ядом насмешки и нена­ви­сти к свя­ты­ням хри­сти­ан­ства, что с оче­вид­но­стью также влекло от церкви, от веры отцов и дедов.

При всей закры­то­сти масон­ства известно было, что цели оно про­воз­гла­шает самые бла­го­род­ные и чистые, что все вхо­дя­щие в обще­ство (и кня­зья и лавоч­ники) счи­та­лись бра­тьями и обя­заны были помо­гать друг другу. Масон­ство выгля­дело неким собра­нием бла­го­род­ных людей. Пыл­кий и чистый серд­цем Лаб­зин с радо­стью при­нял пред­ло­же­ние о вступ­ле­нии в обще­ство, и жена под­дер­жала его. Оба желали посвя­тить себя делам мило­сер­дия и бла­го­тво­ре­ния, дабы уве­ли­чить сча­стье на скуд­ной доб­ром земле.

Про­дви­га­ясь по этому пути, Лаб­зин стал вид­ным масо­ном и в 1800 году осно­вал в Петер­бурге новую ложу. Анна Лаб­зина стала его вер­ной помощ­ни­цей и даже, в нару­ше­ние масон­ских пра­вил, запре­щав­ших уча­стие жен­щин, при­сут­ство­вала на неко­то­рых засе­да­ниях, что, впро­чем, не ука­зы­ва­лось в протоколах.

Власть зани­мала в отно­ше­нии масо­нов пози­цию смут­ную. Откры­того пре­сле­до­ва­ния их не начи­нали, поскольку в масон­ство пошли сливки рус­ской ари­сто­кра­тии — князь Андрей Бори­со­вич Кура­кин, князь Гри­го­рий Пет­ро­вич Гага­рин, граф Яков Алек­се­е­вич Брюс, граф Петр Раз­умов­ский, барон Стро­га­нов. С дру­гой же сто­роны, власть не могла сми­риться с суще­ство­ва­нием в госу­дар­стве тай­ной орга­ни­за­ции, прямо свя­зан­ной с ино­стран­ными дер­жа­вами и пре­сле­ду­ю­щей неяс­ные цели. Госу­да­рыня Ека­те­рина Алек­се­евна воз­на­ме­ри­лась побо­роть зло. При­бли­жен­ные ее (сами почти сплошь воль­ные камен­щики) ука­зали про­тив­ника — Нико­лая Новикова.

Рас­чёт был прост. Нови­ков, верно, при­над­ле­жал к масонскому

Обще­ству и был чрез­вы­чайно акти­вен в своей дея­тель­но­сти, однако не совсем в той сфере, в какой жела­тельно было бы обществу

Во взя­той в аренду уни­вер­си­тет­ской типо­гра­фии для все­мер­ного рас­про­стра­не­ния про­свя­ще­ния в Рос­сии он изда­вал сотни книг, от бук­ва­рей и учеб­ни­ков до бого­слов­ской и фило­соф­ской лите­ра­туры. А в Зим­нем дворце пом­нили, как недо­вольна была госу­да­рыня мно­гими пуб­ли­ка­цы­ями в дав­них нови­ков­ских жур­на­лах, где прямо зву­чала насмешка над иными её дра­ма­ти­че­скими тво­ре­ни­ями. Моло­дой Нови­ков при­нял за чистую монету воль­но­лю­би­вый дух ека­те­ри­нен­ского наказа, забыв, что опасно заде­вать само­лю­бие автора, тем более автора вен­це­нос­ного и очень памят­ли­вого. При­манка сработала.

Высо­чай­шем ука­зом импе­ра­трицы от 23 декабря 1785 года мос­ков­скому глав­но­ко­ман­ду­ю­щему графу Брюсу и высо­ко­прео­све­щен­ному мит­ро­по­литу мос­ков­скому Пла­тону пред­пи­сы­ва­лось. осви­де­тель­ство­вать изда­ния типо­гра­фии отстав­ного пору­чика Нови­кова, ибо, как отме­ча­лось, из оной типо­гра­фии выхо­дят стран­ные книги». Мит­ро­по­литу Пла­тону пору­чено было также испы­тать самого Нови­кова в пра­во­слав­ном законе, «а в кни­гах типо­гра­фии его не скры­ва­ется ли умство­ва­ний, несход­ных с про­стыми и чистыми пра­ви­лами веры нашей пра­во­слав­ной и граж­дан­ской должности».

26января 1786 года мит­ро­по­лит Пла­тон донес госу­да­рыне, что пору­чик Нови­ков при­зван был и испы­тан в дог­ма­тах пра­во­слав­ной греко-рос­сий­ской Церкви и ока­зался при­мер­ным хри­сти­а­ни­ном. Изъ­ятые книги мит­ро­по­лит раз­де­лил на три разряда:

1) книги соб­ственно лите­ра­тур­ные, кото­рые по ску­до­сти лите­ра­туры оте­че­ствен­ной жела­тельны к рас­про­стра­не­нию; 2) книги мисти­че­ские, кото­рых высо­ко­прео­свя­щен­ный про­сто не понял и потому судить о них не может; 3) книги самые зло­вред­ные, раз­вра­ща­ю­щие доб­рые нравы и ухит­ря­ю­щи­еся под­ка­пы­вать твер­дыни свя­той нашей веры. «Сии-то гнус­ныя и юро­ди­выя порож­де­ния так назы­ва­е­мых энцик­ло­пе­ди­стов,— писал мит­ро­по­лит Пла­тон,— сле­дует истор­гать, как пагуб­ныя пле­вела, раз­вра­ща­ю­щая доб­рыя нравы». Спу­стя два месяца ука­зом госу­да­рыни графу Брюсу дано было знать, какие книги изъ­ять из книж­ных лавок и сжечь. Допол­ни­тельно мос­ков­скому глав­но­ко­ман­ду­ю­щему было сооб­щено, что госу­да­рыне при­ятно будет, ежели после окон­ча­ния аренды Нови­ко­вым уни­вер­си­тет­ской типо­гра­фии сия аренда не будет возобновлена.

Таким обра­зом, удар по масон­ству вроде бы и был нане­сен, но цели не достиг.

В пер­вый день нового 1800 года моло­дая жена вели­кого князя Кон­стан­тина Пав­ло­вича прин­цесса Юли­ана Сакс-Кобург­ская едва не умерла от страха. Рано утром, когда за окнами Зим­него дворца было совсем темно, а в кори­до­рах еще не нача­лось тихое мель­те­ше­ние слуг и при­двор­ных, прин­цесса, при­няв­шая в пра­во­сла­вии имя вели­кой кня­гини Анны, была раз­бу­жена оркест­ром тру­ба­чей, прямо под ее две­рями про­иг­рав­шими «зорю». Сде­лано было сие по при­ка­за­нию ее супруга, боль­шого шут­ника, вели­кого князя Кон­стан­тина. Бед­ную прин­цессу трясло весь день, что искренне забав­ляло ее мужа.

Вели­кая кня­гиня Анна не осме­ли­лась пожа­ло­ваться импе­ра­тору, но своей све­крови импе­ра­трице Марии Федо­ровне излила все него­до­ва­ние, заявив, что у нее недо­стает сил пере­но­сить дикие чуда­че­ства гру­би­яна мужа и она наме­рена поки­нуть Рос­сию. Мария Федо­ровна, как могла, успо­ка­и­вала бед­ную немец­кую девочку, польстив­шу­юся на вели­ко­кня­же­скую корону.

Позд­нее прин­цессу успо­ка­и­вали на поло­вине наслед­ника пре­стола, вели­кого князя Алек­сандра. Его моло­дая жена вели­кая кня­гиня Ели­за­вета Алек­се­евна (еще недавно — прин­цесса Луиза Баден­ская) жила в пол­ном мире и согла­сии с мужем. То была уди­ви­тельно счаст­ли­вая пара.

Два­дца­ти­трех­лет­ний вели­кий князь Алек­сандр Пав­ло­вич обла­дал оча­ро­ва­нием ред­кого кра­савца (в отли­чие от брата Кон­стан­тина, кур­но­сого, лысо­ва­того, с гру­бым голо­сом и рез­кими дви­же­ни­ями). Улыбку его назы­вали не иначе, как «ангель­ской», гра­ция его дви­же­ний и вели­ча­вая поступь порож­дали срав­не­ния с Апол­ло­ном. При всем том, наслед­ник сфор­ми­ро­вался в двор­цо­вой атмо­сфере тру­со­сти и стя­жа­тель­ства, сме­лого раз­врата и наг­лого лице­ме­рия как уме­лый царедворец.

Он рано научился скры­вать свои под­лин­ные чув­ства и мысли и от покой­ной бабки, и от стро­гого отца. Шатки и неопре­де­ленны были вну­шен­ные Лагар­пом идеи рес­пуб­ли­ка­низма и сво­боды. Мяг­кость харак­тера, при­род­ные доб­рота и лень порож­дали в нем мысль об отказе от пре­стола, и он долго лелеял мысль о жизни сво­бод­ного граж­да­нина на берегу Женев­ского озера, однако при­тя­га­тель­ность цар­ской вла­сти ока­за­лась несрав­нимо силь­нее, Цер­ков­ные обряды он послушно выпол­нял, но в атмо­сфере мисти­цизма, пита­е­мой то воль­те­рьян­ством, то масон­ством, то иде­ями отцов иезу­и­тов, кото­рые осме­лели в Рос­сии при Павле Пет­ро­виче, вели­кий князь стал сущим космополитом.

Впро­чем, мысль о благе отчизны была для него важна, чув­ство долга оста­ва­лось твер­дым. Он созна­вал край­нюю него­тов­ность брата Кон­стан­тина для рос­сий­ского пре­стола и видел рас­ту­щее недо­воль­ство сто­лич­ного дво­рян­ства батюш­ки­ным прав­ле­нием. Импе­ра­тор­ская корона надви­га­лась на него. Он и стра­шился этого, и очень желал…

Глава 4. Первопрестольная

Москва встре­тила отца и сына Дроз­до­вых празд­нично. На пути в лавру они соби­ра­лись оста­но­виться в ней на денек, а про­были без малого неделю. День за днем про­ле­тали в бого­слу­же­ниях, сиде­нии за сто­лом в доме деда Алек­сандра Афа­на­сье­вича, его сына Гри­го­рия, слу­жив­шего диа­ко­ном в церкви Иоанна Воина, и отцов­ского зятя Сер­гея Мат­ве­е­вича, чинов­ника Мос­ков­ского епар­хи­аль­ного управ­ле­ния (с помо­щью кото­рого отец хло­по­тал о месте диа­кона для сво­его буду­щего зятя Иро­ди­она Сер­ги­ев­ского). Сколько было съе­дено! Сколько услы­шано ново­стей и житей­ских исто­рий! Сколько было уви­дено кра­соты и ред­ко­стей! У Васи­лия голова шла кругом.

Пер­вым делом схо­дили к Ивер­ской. Часовня у Вос­кре­сен­ских ворот Китай-города пылала жаром мно­же­ства све­чей. Череда самых раз­ных людей про­дви­га­лась мед­ленно перед ико­ною, тут по виду были мещане и мужики, куп­чихи и заку­тан­ные в платки бабы с дет­ками, кото­рых они под­ни­мали при­ло­житься к святыне;тут же с деся­ток дво­рян и дво­ря­нок тес­ни­лись вокруг свя­щен­ника, слу­жив­шего моле­бен, как про­нес­лось вокруг, «для ново­брач­ных». Но Васи­лий не сумел раз­гля­деть жениха с невестою.

На пути к отцов­ским род­ствен­ни­кам — роди­те­лям жены отцов­ского брата Ивана Федо­ро­вича — про­шли шум­ной Неглин­ною, по пра­вой сто­роне кото­рой на одном из мос­ков­ских хол­мов стоял Рож­де­ствен­ский мона­стырь. Самой речки не было видно. По сло­вам отца, на мас­ле­ницу здесь устра­и­ва­лись знат­ные ледя­ные горы. Отец Михаил и радо­вался Москве, и покрях­ты­вал от частых непред­ви­ден­ных рас­хо­дов то на сби­тень и пирожки для Васи, то на див­ной работы лам­пады (в пода­рок тестю и для дома), кото­рые он при­смот­рел в лавке на Николь­ской и не мог не купить. А Васи­лий с изум­ле­нием и робо­стью пости­гал после коло­мен­ского захо­лу­стья новую для него жизнь боль­шого города.

В вол­не­ниях и хло­по­тах стар­ший Дроз­дов едва не забыл наказ сво­его отца Федора Игна­тье­вича: непре­менно схо­дить в Новоспас­ский мона­стырь к старцу Фила­рету. При­знаться, сам отец Михаил боль­шой нужды в том не видел, да и вре­мени мало у них, но ведь почему-то же мол­ча­ли­вый и несло­во­охот­ли­вый батюшка про­сил… Пошли в Новоспас­ский. Через густую толпу едва про­бра­лись к келье старца, благо обла­че­ние иерей­ское помогло. Седень­кий ста­рик едва гля­нул на отца с сыном, как руки про­тя­нул к ним:

— Милые мои, я вас заждался! Дроз­довы пере­гля­ну­лись с удивлением.

Ста­рец начал свой мона­ше­ский путь с Саров­ской пустыни, был пере­ве­ден в Алек­сан­дре-Нев­скую лавру, а лет десять назад обос­но­вался в Москве. Он сла­вился исклю­чи­тель­ной про­зор­ли­во­стью; мит­ро­по­лит Пла­тон назна­чил его духов­ни­ком ино­кини Доси­феи (дочери от тай­ного брака импе­ра­трицы Ели­за­веты и графа Раз­умов­ского); пра­во­слав­ным книж­ни­кам известно было его нема­лое собра­ние руко­пис­ной свя­то­оте­че­ской лите­ра­туры. Ничего этого Дроз­довы не знали. Помимо неждан­ного при­вет­ствия их пора­зила уми­ли­тель­ная кро­тость и лас­ко­вость старца.

— Бла­го­сло­вите, отче, отрока Васи­лия,— попро­сил отец Михаил.— В семи­на­рию поступает.

Ста­рец при­стально вгля­ды­вался в лицо млад­шего Дроз­дова, так что Вася даже сму­тился и потупился.

— Во имя Отца, и Сына, и Свя­таго Духа! — тор­же­ственно про­из­нес отец Фила­рет твер­дым голо­сом, осе­няя кре­стом юношу, и неожи­данно доба­вил: — А в дру­гой раз ты меня благословишь…

Ста­рец помол­чал еще и заго­во­рил будто сам с собою: — …кто хочет идти за Мною, оте­ерг­нись себя, и возьми крест свой, а сле­дуй за Мною. Много зва­ных, но мало, ох, мало избранных…

Келей­ник сде­лал им знак, и Дроз­довы пошли к двери. На пороге еще огля­ну­лись и пора­зи­лись пря­мому и счаст­ли­вому взгляду старца: он радостно улыбался!

— Понра­вился ты ему, видно,— задум­чиво ска­зал отец Михаил.— Надо пола­гать, с семи­на­рией все обойдется.

Сын не отве­тил. Он заново пере­жи­вал корот­кие минуты пре­бы­ва­ния в полу­тем­ной келье и непо­нят­ное пророчество.

В доме мос­ков­ского деда Васи­лий бро­сился к книж­ной полке, на кото­рой выстро­и­лись тол­стые и тон­кие тома в твер­дых тем­ных пере­плё­тах с золо­тым тис­не­нием. Биб­лия на сла­вян­ском, Псал­тирь тоже на сла­вян­ском, «Грам­ма­тика» Ломо­но­сова, тво­ре­ния Бла­жен­ного Авгу­стина на латыни, «Древ­няя Рос­сий­ская Вив­лио­фика, или Собра­ние раз­ных древ­них сочи­не­ний»… Интересно…

«Не все у нас еще, слава Богу, зара­жены Фран­цией; но есть много и таких, кото­рыя с вели­ким любо­пыт­ством читать будут опи­са­ния неко­то­рых обря­дов, в сожи­тии пред­ков наших упо­треб­ляв­шехся; с не мень­шим удо­воль­ствием уви­дят неко­то­рая наче­та­ния нра­вов их и обы­чаев и с вос­хи­ще­нием познают вели­кость духа их, укра­шен­наго про­сто­тою. Полезно знать нравы, обы­чаи и обряды древ­них чуже­зем­ных наро­дов, но гораздо полез­нее иметь све­де­ния о своих пра­ро­ди­те­лях; похвально любить и отда­вать спра­вед­ли­вость досто­ин­ствам ино­стран­ным; но стыдно при­зе­рать своих сооте­че­ствен­ни­ков, а ещё паче и гну­шаться оными».

- Батюшка! Какая хоро­шая книга! —обра­тился к отцу Василий.

-Книга, может, и хоро­шая,— осто­рожно ска­зал отец,— но ты всё ж таки поставь её на место. Изда­теля ее, Нови­кова, только недавно из кре­по­сти выпустили.

По Кремлю его водил отец. Васи­лий уви­дел первую цер­ковь, постав­лен­ную на Москве,— Рож­де­ства Иоанна Пред­течи, от кото­рой откры­вался пре­крас­ный вид на Замоск­во­ре­чье. Непо­да­леку древ­ний собор Спаса на Бору с бога­тей­шим убран­ством, но уди­ви­тельно малень­кий, как образ ушед­шего в исто­рию Мос­ков­ского кня­же­ства. И будто для срав­не­ния за ним воз­вы­шался вели­че­ствен­ный кафед­раль­ный Успен­ский собор, глав­ный храм Мос­ков­ского цар­ства. Для его осмотра дедушка Алек­сандр Афа­на­сье­нич назна­чил осо­бен­ный день.

Васи­лий был пора­жен гро­мад­но­стью храма уже при пер­вом посе­ще­нии службы. Нынче, оте­рев нос и щеки и рас­пу­тав концы баш­лыка, он вдруг уви­дел то, чего не мог понять сразу: стро­гую кра­соту устрой­ства и убран­ства храма.

Уста­лый отец при­сел у свеч­ного ящика, а юноша, задрав голову, обхо­дил храм. Подолгу стоял он у рос­пи­сей стен собора. Запад­ную сто­рону почти всю зани­мало изоб­ра­же­ние Страш­ного суда, север­ную — все­лен­ских собо­ров. На огром­ных стол­пах — фигуры муче­ни­ков хри­сти­ан­ских, ибо они слу­жат опо­рой и утвер­жде­нием Боже­ствен­ной Истины. Ико­но­стас был гран­ди­о­зен, воз­вы­ша­ясь во всю высоту собора на пять яру­сов. Иконы на верх­нем, пятом, были почти нераз­ли­чимы, там вокруг Бога Сава­офа поме­ща­лись образы древ­них пра­от­цев и пат­ри­ар­хов, на чет­вер­том — про­ро­ков вет­хо­за­вет­ной церкви, с ико­ной Зна­ме­ния Божией Матери посре­дине. На тре­тьем —иконы цер­ков­ных празд­ни­ков и еван­гель­ских собы­тий. На вто­ром — в чело­ве­че­ский рост изоб­ра­же­ния Спа­си­теля в образе Вели­кого Архи­ерея с пред­сто­я­щими перед ним Бого­ма­те­рью, Иоан­ном Пред­те­чей и апо­сто­лами. Ниж­ний ярус, как и в любой церкви, посвя­щался мест­ным ико­нам, но среди них была одна — свя­тыня всероссийская. :

— Вла­ди­мир­ская икона Божией Матери, напи­сан­ная еще при жизни Пре­свя­той Девы еван­ге­ли­стом Лукой, была выве­зена из Царь­града в Киев в шестом веке,— ска­зал подо­шед­ший дедушка Алек­сандр.— Князь Андрей Бого­люб­ский при­вез ее во Вла­ди­мир на Клязьме — отсюда и назва­ние образа,— а в Москву впер­вые при­вез ее вели­кий князь Васи­лий Пер­вый, дабы обо­ро­нить город от жесто­кого наше­ствия. Сколько чудес­ных избав­ле­ний и исце­ле­ний слу­чи­лось бла­го­даря этому див­ному образу, едва ли кто скажет…

Пойди при­ло­жись.

С бла­го­го­вей­ным тре­пе­том юноша при­кос­нулся губами к холод­ному сереб­ря­ному окладу, укры­вав­шему образ, пере­кре­стился и совсем близко уви­дел див­ный лик, в кото­ром и уми­ле­ние, и печаль, и уте­ше­ние, и упо­ва­ние твер­дое… Никто не ведал, что было тогда в сердце его.

Дедушка рас­ска­зы­вал такие инте­рес­ные вещи, что не только Васи­лий, но и отец слу­шал с увле­че­нием о цар­ском и пат­ри­ар­шем месте, о троне Вла­ди­мира Моно­маха и упо­ко­ив­шихся здесь пер­во­свя­ти­те­лях рос­сий­ской церкви, начи­ная с мит­ро­по­лита Петра до мит­ро­по­ли­тов Ионы, Филиппа, Гермогена.

Людей в храме не было видно, лишь возле две­рей какой-то служка не спеша тер вени­ком камен­ные плиты пола. Отец и дедушка свер­нули за тол­стый столп, и Васи­лий не удер­жался — уселся на пат­ри­ар­шее место под невы­со­ким сво­дом, опи­ра­ю­щимся на витые стол­бики тем­ного дерева.

— Зря при­ме­ри­ва­ешься, юноша,— с улыб­кою и совсем не строго ска­зал вдруг вышед­ший из-за столпа Алек­сандр Афа­на­сьс­нич.— Госу­дарь Петр Алек­се­е­вич пат­ри­ар­ше­ство на Руси отме­нил. Теперь у нас Синод.

Васи­лий мгно­венно покрас­нел от стыда, но отец был задум­чив и не сде­лал ему выго­вора за глу­пую шалость.

В алтаре они уви­дели вели­чай­шие свя­тыни: Ризу Гос­подню, при­ве­зён­ную в Москву послами пер­сид­ского шаха, Гвоздь Гос­по­день, достав­лен­ный из Гру­зии, часть Ризы Пре­свя­тыя Бого­ро­дицы. Только кре­сти­лись бла­го­го­вейно Дроз­довы и радо­ва­лись, что спо­до­би­лись такого счастия.

—…Сия даро­хра­ни­тель­ница из чер­вон­наго золота — дар свет­лей­шего князя Потем­кина-Таври­че­ского… В сем ларце поко­ятся госу­дар­ствен­ные акты о пре­сто­ло­на­сле­дии…— Дедушка Алек­сандр неожи­данно весело посмот­рел на своих спут­ни­ков.— А вот вам, говоря латин­ской пого­вор­кою, поп multa, sed multum, что озна­чает: не много, но многое!

Таким зна­то­кам латыни, как Дроз­довы, пере­вод не был нужен. Они вопро­ша­юще взи­рали на неболь­шой сосуд из тем­ного камня, кото­рый бережно дер­жал ста­рый собор­ный ключарь.

Сосуд сей из яшмы с финиф­тя­ной змей­кой, сим­во­лом веч­но­сти, по мер­кам зем­ной жизни почти вечен, ибо слу­жил еще Авгу­сту Кесарю, от кото­рого пере­шел к визан­тий­ским импе­ра­то­рам, а от них попал к Вла­ди­миру Моно­маху, Под­линно пыль веков впи­тала эта чаша…Подержи, Васенька, подержи. Август, Рим, ещё Гос­подь не сошел на землю, и он, Васи­лий Дроз­дов, дер­жит в руках это немое сви­де­тель­ство про­тек­ших веков. Зна­чит, и сам он также часть не только огром­ного Божи­его мира. Но и пёст­рой все­мир­ной исто­рии… Собор пре­по­дал ему оше­лом­ля­ю­щие откры­тия, кото­рые пред­сто­яло обду­мы­вать и пости­гать во всей полноте.

Подойдя к пат­ри­ар­шей риз­нице, все трое почув­ство­вали уста­лость и решили отло­жить ее осмотр на потом.

Ото­шли от риз­ницы и невольно под­няли глаза на строй­ную гро­маду коло­кольни Ивана Вели­кого. Будто рос­лый бога­тырь в золо­том шлеме стоял посреди древ­него горо­дища, зорко огля­ды­вая, не идет ли откуда враг.

-Кра­сота-то какая, Гос­поди! — выдох­нул отец.

-Батюшка, пой­демте коло­кольню посмот­рим! — И устал, и голова гудела, и ледя­ной ветер с реки раз­гу­лялся, но невоз­можно было отойти про­сто так от оче­ред­ного чуда.

-Ты, Васенька, иди-ко сам, ска­жешь там, что я поз­во­лил,— решил дело дедушка Алек­сандр.— А мы с твоим батюш­кою отпра­вимся пере­ку­сить. Намо­ро­зишься — беги ско­рей в дом.

Квар­тира собор­ного клю­чаря рас­по­ла­га­лась в покоях ста­рого Пат­ри­ар­шего двора позади Успен­ского собора.

Сам не пони­мал, отчего вдруг ушла уста­лость. Ноги несли его все выше, все дальше по высо­ким потер­тым белым сту­пе­ням внут­рен­ней лест­ницы, шед­шей внутри пяти­мет­ро­вой толщи стены. Так же ходил царь Иоанн Васи­лье­вич Гроз­ный, едва не заде­вая ску­фей­кой чер­неца за своды.

Торо­пясь и поскаль­зы­ва­ясь, он обо­шел пер­вый ярус, про­тис­ки­ва­ясь мимо гро­мад­ных коло­ко­лов, каж­дый из кото­рых был больше их самого боль­шого собор­ного. На вто­рой ярус вела уже витая метал­ли­че­ская лест­ница. Тут ока­за­лось попро­стор­нее, но тянуло дальше. Тре­тий ярус оше­ло­мил тем, что огром­ный город отсюда виделся сжав­шимся вдвое.

Далеко внизу мед­ленно тащи­лось мно­же­ство саней, ред­кие кареты на поло­зьях. Хорошо было видно пест­рую толпу на Крас­ной пло­щади, где снега будто и не было, а вдали на самом краю гори­зонта пустыри, рощи, укры­тые сне­гом, какой-то дво­рец крас­ного камня, поближе — неви­дан­ная сизая гро­мада с ост­ро­уголь­ной баш­ней. Да это Суха­рева башня!

За несколько минут он про­дрог до костей и с сожа­ле­нием дол­жен был уйти, не раз­гля­дев всего. Но, про­ходя мимо пер­вого яруса, не выдер­жал, вышел на обзор­ную пло­щадку с балю­стра­дой и, про­тап­ты­вая тро­пинку в нане­сен­ных сугро­бах, смот­рел и смот­рел на дома, церкви и дво­рян­ские особ­няки Замоск­во­ре­чья, близ­кие Ильинку и Вар­варку внутри стен Китай-города, совсем близ­кие Охот­ный ряд и ска­зоч­ный бело­ка­мен­ный дво­рец про­тив самого Кремля, на уди­ви­тель­ный собор Васи­лия Бла­жен­ного, десятки церк­вей и собо­ров Кремля…

«Летом бы сюда при­е­хать»,— думал Васи­лий, стуча зубами от холода.

В квар­тире дедушки, состо­яв­шей из несколь­ких малень­ких, квад­рат­ных и вытя­ну­тых, ком­на­ток с низ­кими свод­ча­тыми потол­ками и кро­хот­ными окнами, его зажда­лись. Бабушка, тетки и дядья, кото­рых еще недавно он не знал, напе­ре­бой пот­че­вали всем, что сто­яло на столе, а потом вер­ну­лись к своим разговорам.

— Прео­свя­щен­ный Пла­тон строг, верно. Когда слу­жит в Чудо­вом или в Боль­шом соборе, никто не отва­жится раз­го­ва­ри­вать. Уж на что знат­ные дво­рянки есть, а ни одна не при­ни­мает бла­го­сло­ве­ние вла­дыки или анти­дор в пер­чат­ках. Ежели уви­дал какого духов­ного на улице пья­ным, нико­гда не спу­стит,— рас­ска­зы­вал стар­шему Дроз­дову вто­рой сын дедушки Алек­сандра, диа­кон Фома.

— Что ж, в мона­стырь отсылает?
— Редко. Он хоть строг, а серд­цем мягок. Иному выго­вор сде­лает, иного пошлет поклоны зем­ные класть или пеню нало­жит нема­лую, до пяти руб­лев, иного низ­ве­дет на низ­шие долж­но­сти… Недавно кум из лавры при­е­хал, рас­ска­зал, как к вла­дыке после службы подо­шел какой-то при­ез­жий монах из даль­него мона­стыря с жало­баю, что кор­мят их черст­вым и заплес­не­ве­лым хле­бом, и пока­зал кусок. Вла­дыка взял кусок и стал есть. «А где ты родился? спра­ши­вает монаха.— А кто роди­тели?.. Отчего в мона­стырь постригся?..» Тот все рас­ска­зы­вает. «Да с чем же ты, отец, при­шел ко мне?» — нако­нец спра­ши­вает Пла­тон. «Жало­ваться на дур­ной хлеб.— «Где же он?» — «Да вы ску­шали его!» — «Ну и ты иди, твори такожде».

Посме­я­лись невольно духов­ные за сто­лом, покру­тили головами.

Ас чего ж пошло упразд­не­ние епар­хии нашей? — полю­бо­пыт­ство­вал отец Михаил.— Едва ли вла­дыка Пла­тон тому причиною.

-Синод муд­рит,— нехотя отве­чал зять Сер­гей Мат­ве­е­вич, един­ствен­ный за сто­лом быв­ший бри­тым и не в рясе, а в корич­не­вом сюр­туке,— Хотя дела так пово­ра­чи­ва­ются, что скоро и Синод по-мос­ков­ски гово­рить начнет.

Про Васи­лия никто не вспо­ми­нал. Он сидел в углу на твер­дой лавке в полу­дреме от тепла, сыт­ной еды и силился ничего не про­пу­стить из таких инте­рес­ных раз­го­во­ров. Дома в Коломне дед и отец обсуж­дали цер­ков­ные дела наедине, выста­вив его за дверь. А здесь он сидит со всеми за сто­лом, как боль­шой. Да он и есть большой!..

Слу­жанка тихо и неза­метно убрала со стола пустые блюда и тарелки. Духо­вен­ство не имело права вла­деть кре­пост­ными душами и, но запрет этот обхо­дили, поку­пая при­слугу на имя зна­ко­мых Поме­щи­ков. На столе появи­лись бутыли с налив­ками, рюмки синего и зеле­ного стекла, мед, варе­нья, слад­кие пироги, белые фар­фо­ро­вые чашки с синими рисун­ками цве­тов и трав.

-Хорошо живете, отец Алек­сандр,— невольно пора­до­вался стар­ший Дроздов.

- Не жалу­емся, бла­го­да­ре­ние Гос­поду,— ото­звался тот.— Пря­ники что ж забыли? Вну­ков надо поба­ло­вать… А что в кон­си­сто­рии про новые указы слышно?

Появив­ши­еся из сосед­ней ком­наты внуки и внучки под­хо­дили и полу­чали по печат­ному вязем­скому пря­нику. Васи­лий думал было пере­си­деть, но отец гля­нул строго — юноша встал и тоже подо­шёл к старику.

Отец Алек­сандр при­гнул его и поце­ло­вал в лоб.

-Вот вам архи­ерей будет! — объ­явил он.

- Это почему же? — усмеш­ливо поин­те­ре­со­вался диа­кон Фома.

— А потому что учен, а мол­чит себе да слу­шает, как мы с вами языки точим. Бери пря­ник, умница, и чай пей. А Москва, известно, слу­хом пол­нится, мол­вою живет… Так что с указами?

— В точ­но­сти не помню, батюшка,— с уси­лием заго­во­рил осо­ло­вев­ший кон­сис­тор­ский,— про цветы вот. Высо­чайше пове­лено, что если кто желает иметь на окош­ках горшки с цве­тами, дер­жали бы оныя по внут­рен­нюю сто­рону окон, а ежели по наруж­ную, то непре­менно чтоб были решетки. Дру­гой указ — чтоб не носили жабо и не имели на физио­но­мии бакен­бард. Чтоб мало­лет­ние дети на улицу из домов не выпу­ща­емы были без присмотру…

— Как это у госу­даря на все вре­мени достает…

— Еще указ, что вальс тан­це­вать запре­ща­ется, баш­маки не носить с лен­тами, иметь оныя с пряжками.

— Ты все про дво­рян­ские дела, а про духов­ных было что?

— Из недав­них газет ничего не было.

— Да ведь и сколь уж дал нам госу­дарь,— всту­пил в раз­го­вор стар­ший Дроз­дов.— Телес­ные нака­за­ния отме­нил, награды спе­ци­аль­ные ввел. У нас в Коломне иные батюшки спят и видят, как бы наперс­ный крест осо­бен­ный полу­чить, а то и митру.

— Наш-то вла­дыка был про­тив,— тихо ска­зал отец Алек­сандр.— Пола­гает он, что митра есть часть только архи­ерей­ского обла­че­ния и честь ноше­ния ее ума­лится, ежели надеть ее на голову любого про­то­попа. Но госу­дарю виднее…

Раз­го­вор еще долго тек с собы­тия на собы­тие, с одного лица на дру­гое, о ско­рых сва­дьбах пле­мян­ницы отца Алек­сандра и стар­шей дочки отца Миха­ила, о том, что пра­вильно отец Михаил везет сына в тро­иц­кую семи­на­рию, о назна­че­нии на калуж­скую епар­хию какого-то Фео­фи­лакта, о стран­ных пред­ска­за­ниях поло­ум­ного монаха Авеля, а Васи­лий то слу­шал, то на мгно­ве­ние впа­дал в дрему… Нра­ви­лась ему Москва.

Глава 5. Троицкая семинария

В при­ем­ной рек­тора архи­манд­рита Авгу­стина при­шлось ждать долго.

Отец Михаил покорно сидел на лавке, поло­жив руки на колени, и изредка под­ни­мал глаза на висев­шую в углу неболь­шую Смо­лен­скую икону Божией Матери с едва замет­ным огонь­ком лам­пады. Васи­лий, кусая губы, то мерно рас­ха­жи­вал от вход­ной двери до лавки, то пытался поси­деть, при­мо­стив­шись рядом с отцом, но снова вска­ки­вал и начи­нал топ­таться по тес­ной ком­нате. Его грызла обида.

В Сер­гиев Посад добра­лись к вечеру. Пере­но­че­вали у зем­ля­ков, и поутру, оста­вив вещи, отпра­ви­лись в лавру. Для млад­шего Дроз­дова все виде­лось как бы про­дол­же­нием мос­ков­ских чудес: высо­кие стены лавры, непо­хо­жие Друг на друга церкви, гро­мада Успен­ского собора и див­ная кра­сота лавр­ской коло­кольни. Зашли в Тро­иц­кий собор, чугун­ный пол кото­рого был устлан тол­стым слоем сена (иначе зимой было не высто­ять службу). После литур­гии покло­ни­лись пре­по­доб­ному Сер­гию и, помо­лив­шись, отпра­ви­лись в семинарию.

Ого­ро­шили их еще у входа свои коло­мен­ские семи­на­ри­сты, при­е­хав­шие ранее.

- А наших всех в класс рито­рики опре­де­ляют! И на казен­ный кошт никого не берут! ‑объ­явил Ваня Пылаев.

- Как же так опе­шил Васи­лий.— Мы про­шли всю риторику…

-Про­шли то про­шли, но тут гово­рят, что мы до фило­со­фии не доросли, позна­ний не хва­тит уразуметь.

- Батюшка. Что же это? – аж поблед­нел Василий.

Отец Михаил отпра­вился в кан­це­ля­рию. Высо­кий и худой инспек­тор иеро­мо­нах Мел­хи­се­дек сидел за боль­шим сто­лом, зава­лен­ным бума­гами. Выгля­дел он строго, глаз почти не под­ни­мал, вни­ма­тельно выслу­ши­вал под­хо­див­ших послуш­ни­ков и семи­на­ри­стов, кратко отве­чал, успе­вая при этом под­пи­сы­вать бумаги. Когда же под­нял глаза на стар­шего Дроз­дова, тот уви­дел, что взор отца Мед­хи­се­дека добр и ласков.

-Ничем не могу помочь,— отве­чал он отцу Миха­илу, и видно было, что сам искренне этим огор­чен.— Отец рек­тор ука­зал, что зна­ния вновь при­бы­ва­ю­щих настолько малы, что не грех им поси­деть еще в классе рито­рики. Беды боль­шой нет. Коли сынок ваш знающ, через год посту­пит в класс фило­со­фии. Давайте про­ше­ние и документы.

Через год… Восемь лет про­вел Васи­лий в коло­мен­ской семи­на­рии и пола­гал, что доста­точно учен, год уже отучился в фило­соф­ском классе, а тут на них смот­рят как на полу­гра­мот­ного дере­вень­щину. Обидно! И несправедливо!

- Отец инспек­тор,- не сда­вался стар­ший Дроз­дов, — нельзя ли мне самому объ­яс­нить отцу Авгу­стину наше дело. По спра­вед­ли­во­сти говорю, что сын мой под­го­тов­лен отлично — извольте посмот­реть атте­стат. Латынь знает пре­вос­ход­нейше, это не как отец говорю…

Внутри у Васи­лия все сжа­лось от напряжения.

— А гре­че­ский? Гре­че­ский язык он знает? — мягко спро­сил инспектор.

— Гре­че­ского у них еще не было…

— Ну что ж тут поде­ла­ешь… Да вы не отча­и­вай­тесь, батюшка… Впрочем…

Из глаз Васи­лия потекли жар­кие слезы. Утер поспешно.

— Атте­стат дей­стви­тельно отлич­ный,— раз­мыш­лял вслух отец Мел­хи­се­дек.— Я отцу рек­тору доложу, а там уж упо­вайте на Господа.

И вот они ждали. Отец рек­тор обедал.

Лавр­ские куранты на коло­кольне отби­вали час за часом. Насту­пил вечер. Немо­ло­дой послуш­ник внес в при­ем­ную свечу в фонаре с тол­стыми стек­лами. Нако­нец рас­пах­ну­лись двери покоев архи­манд­рита, откуда сте­пенно вышли несколько иеро­мо­на­хов и двое стат­ских. Дого­ва­ри­вая что-то свое, они про­шли мимо Дроз­до­вых, не заме­тив ни скром­ного батюшку в небо­га­той рясе, ни неболь­шого росточка худень­кого юношу. Подо­ждали еще немного. Нако­нец из при­от­во­рен­ной двери донеслось:

— Зови коломенских…

Васи­лий вошел со стра­хом, но рек­тор архи­манд­рит Авгу­стин ока­зался обык­но­ве­нен: сред­него роста, очень пол­ный, с широ­кою боро­дою лопа­тою, с заче­сан­ными назад густыми воло­сами с про­се­дью, откры­вав­шими высо­кий лоб; голос его был мягок и певуч, зву­чал лас­ково; взор вни­ма­те­лен и испытующ.

— Ну что, батюшка, сынка при­везли… Учен, гово­рят, а мы сей же час его и про­ве­рим… Бери перо, юноша, и запи­сы­вай тему: «An dantur ideae innatae». Запи­сал? Сту­пай в при­ем­ную и пиши там сочи­не­ние, а мы пока с твоим батюш­кою чаю попьем. Сту­пай, ступай.

Знал отец рек­тор, что в про­грамме коло­мен­ской семи­на­рии не преду­смот­рено было изу­че­ние ни пла­то­нов­ских, ни каких иных фило­соф­ских систем, а стало быть, чрез­мерно прыт­кий попо­вич и не мог ничего напи­сать о врож­ден­ных идеях. Но не было ему ведомо, что среди отцов­ских книг Васи­лий давно отыс­кал «Фило­со­фию» Вин­клера и про­шту­ди­ро­вал ее вни­ма­тель­нейше. Бла­го­душно бесе­до­вал отец рек­тор с коло­мен­ским иереем, кото­рый нра­вился ему чем дальше, тем больше неожи­дан­ной обшир­но­стью позна­ний. Отец Авгу­стин был бли­зок к прео­свя­щен­ному и знал, что из 1200 свя­щен­ни­ков мос­ков­ской епар­хии лишь деся­тая часть имела пол­ное семи­нар­ское обра­зо­ва­ние. Коло­мен­ский же поп и читал много и гово­рил хорошо. Жаль будет ему отка­зы­вать, решил отец Авгу­стин, погля­ды­вая, когда же появится на пороге фигура удру­чен­ного поповича.

К искрен­ней­шему удив­ле­нию почтен­ного рек­тора, попо­вич вошел твер­дым шагом и про­тя­нул листы с сочи­не­нием, кото­рое не стыдно и выпуск­нику представить.

— Аи да Дроз­дов…— про­тя­нул отец Авгу­стин.— Как зовут тебя?

— Васи­лий.

— Что ж делать, при­ни­маю тебя, Васи­лий Дроз­дов, в виде исклю­че­ния в фило­соф­ский класс, но на свой кошт. Учись при­лежно и моли Бога за отца своего.

Оба Дроз­до­вых в пер­вый миг не осо­знали про­зву­чав­ших слов, и вдруг будто глыба камен­ная пала с них. Поступил!

И потекли дни новой жизни.

Каж­дый из них был пона­чалу тру­ден для сем­на­дца­ти­лет­него Васи­лия, ибо при­хо­ди­лось не только уси­ленно зани­маться нау­ками и прежде всего гре­че­ским язы­ком, дого­няя това­ри­щей, но и самому обу­стра­и­вать свое житье, что ока­за­лось ой как непросто.

В пер­вые дни жизни в семи­на­рии он решил пре­не­бречь нака­зом отца об устро­е­нии на казен­ный кошт, уж слиш­ком непри­глядно пока­за­лись ему после дома усло­вия жизни семи­на­ри­стов. Даже в самом зда­нии семи­на­рии были тес­нота и страш­ный холод, так что иной раз учи­тель и рта не мог рас­крыть. Семи­на­ри­сты сидели в нетоп­лен­ных клас­сах с раз­би­тыми окнами, по кото­рым гуляли сквоз­няки, не сни­мая армя­ков и шине­лей, часто чеса­лись от мно­же­ства пара­зи­тов. Почти все пожё­вы­вали то сухарь, то кусок хлеба. Началь­ство же забо­ти­лось пре­иму­ще­ственно о чистоте нрав­ствен­но­сти семи­на­ри­стов и твёр­до­сти их позна­ний в нау­ках. Васи­лию рас­ска­зали, что в откры­ва­ю­щейся вскоре новой вифан­ской семи­на­рии житье навер­няка будет полегче, но туда сам прео­свя­щен­ный отби­рает уче­ни­ков. Вла­дыка Пла­тон эко­но­мил на отоп­ле­нии учеб­ных и жилых келий, с тем чтобы побольше помо­гать бед­ным: всех нему­щих бого­моль­цев в лавре кор­мили бес­платно. Семи­на­ри­стам же вла­дыка сове­то­вал для теп­лоты «жить потес­нее», вслед­ствие чего семи­нар­скому началь­ству бес­пре­станно жало­ва­лись на страш­ную тес­ноту в кельях, где шесть — восемь бур­са­ков в тулу­пах едва не сидели друг на друге.

Пола­га­лась казен­но­ко­шт­ным семи­на­ри­стам одежда: белье, сапоги с чул­ками, шапки с рука­ви­цами, овчин­ный тулуп на три года, баш­маки с чул­ками, сукон­ный каф­тан на три года с почин­кою, кушаки из коло­мейки. В обык­но­вен­ные дни весны к осени ходили семи­на­ри­сты по кельям в длин­ных хала­тах и (для сбе­ре­же­ния обуви) боси­ком, наде­вая форму — сукон­ные синие каза­кины с мали­но­вым ворот­ни­ком — лишь на заня­тия. Хлеба пола­га­лось на брата по 14 фун­тов в неделю, кваса — без меры, щи по буд­ням пустые, по празд­ни­кам с говя­ди­ною (по 2 фунта на три чело­века), да еще бало­вали студ­нем, выстав­ляя по блюду на семь человек.

Васи­лию рас­ска­зали, что это еще хорошо. Ранее на уче­ни­ков низ­ших кур­сов отпус­ка­лось по 2 1/2 копейки в день, на рито­ров — по 4 1/2 копейки, на фило­со­фов — по 5 1/2 копейки и на бого­сло­вов по 6 копеек. Теперь же рас­ходы уве­ли­чили вдвое. Сти­пен­дию пла­тят, но она неве­лика, и выгод­нее всего поста­раться стать сти­пен­ди­а­том мит­ро­по­лита, им сам прео­свя­щен­ный допла­чи­вает по 30 рублей.

Для боль­шей эко­но­мии и пре­сек­но­ве­ния празд­но­сти тро­иц­кие семи­на­ри­сты сами мололи себе рожь на хлеб и квас; скот для говя­дины также све­же­вали в самой семи­на­рии. Летом все отправ­ля­лись на покос.

Народ вокруг Дроз­дова ока­зался раз­ный. Иные, точно, бого­мольны и при­лежны в уче­нии, иные плы­вут себе по тече­нию, не зага­ды­вая ничего на сле­ду­ю­щий день, а есть так и вовсе раз­гуль­ные насмеш­ники, непо­нятно для чего посе­лив­ши­еся в сте­нах лавры. Раз­ные слы­шал он советы и при­гла­ше­ния, они не коле­бали его внут­рен­ний покой, за исклю­че­нием одного вопроса — квартиры.

«Живу на той же квар­тире,— писал Васи­лий отцу,— но после празд­ника непре­менно сойду, потому что на Пере­я­с­лавке никому не велено сто­ять. Не знаю теперь, куда при­к­ло­нить голову: не только на хозяй­ский кошт нигде не при­ни­мают, но и на свой — весьма мало. Там тесно; там хозяин пья­ница; там бес­по­койно. Надобно жить или на худой квар­тире, или на улице. Беда! Если пой­дешь на худую квар­тиру и то за тес­но­тою, то за шумом будешь терять много вре­мени: то правда, что не хуже будет, если жить на улице».

С Пере­я­с­лавки, извест­ной в Сер­ги­е­вом Посаде дур­ной репу­та­цией, где посе­лил его сам батюшка, пре­льстив­шись деше­виз­ною квар­тиры, он в январе же сошел.

Новая квар­тира была у двор­ника рож­де­ствен­ского попа. Оба, и поп и двор­ник, сла­ви­лись пьян­ством, но трем семи­на­ри­стам был обе­щан «осо­бый покой». Васи­лий сам поку­пал муку, в оче­редь с това­ри­щами варил пустые щи, а вече­рами, закрыв уши ладонями,сквозь двор­ниц­кие то пение, то храп зуб­рил гре­че­ский язык. Выхода иного не было. Иначе сле­до­вало посе­литься в лачуге с воло­кон­ным окош­ком, где в самые пол­дни букв не видно в книге. В такой посе­лился один из коло­мен­ских и вдруг стал часто мигать и щурить глаза…

Васи­лий пред­став­лял бес­по­кой­ство матери и в каж­дом письме писал, что «меня сие житье весьма мало или совсем не тро­гает и не огор­чает». О нескон­ча­е­мых про­сту­дах, нава­лив­шихся на него с сере­дины января, он не упо­ми­нал. С удо­воль­ствием пере­да­вал поклоны всем род­ным, бабуш­кам Фро­ловне, Алек­се­евне, Васи­льевне; по просьбе матери, кото­рая, как вся­кая жена свя­щен­ника, зани­ма­лась лече­нием, узнал полез­ный рецепт: два фунта анису, два фунта льня­ного семени, десять золот­ни­ков салоц­кого корня, десять золот­ни­ков салоц­кого соку— все высу­шить, исто­лочь, про­се­ять сквозь сито, потом, рас­то­пив в мурав­ле­ном горшке два фунта мёда, всы­пать поро­шок чуда, раз­ме­шать и поста­вить в печь, дабы хорошо про­то­мился, при­ни­мать по сто­ло­вой ложке утром и вече­ром и про­дол­жать лече­ние шесть недель.

Ново­сти шли с обеих сто­рон. Васи­лий сооб­щал отцу, что вовсю шту­ди­рует фило­соф­скую систему Пла­тона и Ари­сто­теля, тек­сты кото­рых читает по-гре­че­ски лишь с неболь­шими затруд­не­ни­ями. Вла­дыка Пла­тон почти не живёт в Москве в Тро­иц­ком подво­рье, что на Суха­ревке, а боль­шую часть года про­во­дит в Тро­ице или новой своей оби­тели Вифа­нии. Вес­ной по семи­на­рии вышло рас­по­ря­же­ние: рубахи, порты, шляпы, чулки и шей­ные платки казен­но­кош­ным семи­на­ри­стам иметь свои, полу­чая на казён­ный счет лишь белье. Иные при­уныли, и рас­ска­зы­вали про двух бур­са­ков, ходив­ших у мос­ков­ской заставы по дво­рам с про­тя­ну­той рукою. Вла­дыка Пла­тон вся­че­ски поощ­рял в семи­на­рии дис­путы на латин­ском языке, и в них млад­ший Дроз­дов скоро заслу­жил хоро­шую репутацию.

Он не напи­сал об одном слу­чае, заста­вив­шем заду­маться. Шли после дис­пута семи­на­ри­сты гурь­бою через лавру, про­дол­жая спо­рить по-латыни, и один мужик, посто­ро­нясь, ска­зал дру­гому: “Видать, немцы. Как же пустили их сюда?» Васи­лий усмех­нулся тем­ноте мужиц­кой, а потом при­шло в голову, что, может, тот и прав…Все бого­сло­вие пре­по­да­ва­лось им на латыни, а на что латынь в любом при­ход­ском храме?

Не знал Дроз­дов, что вопрос этот уже обсуж­дался в Свя­тей­шем Синоде. Мит­ро­по­лит Пла­тон горячо к сердцу при­нял дело и писал члену Синода мит­ро­по­литу Амвро­сию: «…чтобы на рус­ском языке у нас в учи­лище лек­ции пре­по­да­вать, я не сове­тую. Наши духов­ные и так от ино­стран­цев почи­та­ются почти неуче­ными, что ни по-фран­цуз­ски, ни по-немецки гово­рить не умеем. Но еще нашу под­дер­жи­вает честь, что мы гово­рим по-латыни и пере­пи­сы­ва­емся. Ежели латыни учиться так, как гре­че­скому, то и послед­нюю честь поте­ряем, поелику ни гово­рить, ни пере­пи­сы­ваться не будем ни на каком языке; прошу сие оста­вить. На нашем языке и книг клас­си­че­ских мало. Зна­ние латин­ского языка совер­шенно много содей­ствует крас­но­ре­чию и рос­сий­скому. Сие пишу с общего совета рек­то­ров ака­де­ми­че­ского и троицкого…»

С жад­ным вни­ма­нием и инте­ре­сом сле­дил Васи­лий за каж­дым появ­ле­нием мит­ро­по­лита Пла­тона. То был не про­сто архи­ерей выс­шего ранга, близ­кий к царям, но и муд­рый фило­соф, напи­сав­ший курс бого­сло­вия, крас­но­ре­чи­вей­ший про­по­вед­ник, слова и речи кото­рого юный семи­на­рист со вни­ма­нием шту­ди­ро­вал. Парад­ные мит­ро­по­ли­чьи выходы были пышны и кра­сивы, но, когда вла­дыка выхо­дил на амвон и про­из­но­сил про­по­ведь, ока­зы­ва­лось, что гово­рит он о том, что равно близко и понятно всем, от высо­ко­об­ра­зо­ван­ного сто­лич­ного ари­сто­крата до послед­него серень­кого мужичонки.

…Чада мои, оста­но­вимся на сло­вах Еван­ге­лия: При­и­дите ко Мне труж­да­ю­щи­еся и обре­ме­нен­ные, и Аз упо­кою вы. Возь­мите иго Мое на себе, и обря­щете покой душам вашим… Сей глас Еван­гель­ский всех пра­вед­ных столь зажег сердца, что они не давали сна очам своим, и рес­ни­цам своим дре­ма­ния, доколе не обрели покоя сего. Но… Сей покой не состоит в том, чтобы оста­вить все мир­ские долж­но­сти и попе­че­ния, то есть чтобы оста­вить дом, жену, детей, про­мыслы, и уда­литься в уеди­нен­ное место. Нет. Сии попе­че­ния нам от пра­вед­ной судьбы назна­чены: в поте лица тво­его снеси хлеб твой… Да они же не токмо не отво­дят от спа­се­ния, но и суть сред­ство ко спа­се­нию: ибо исправ­ле­нием долж­но­сти своея поль­зуем мы обще­ство и вос­пи­та­нием детей при­уго­тов­ляем доб­рых граж­дан… Да и при­метьте вы в Еван­ге­лии: оно, при­зы­вая нас к покою, тот­час при­дает: «Возь­мите иго Мое на себе». Вот иго: и хотя ска­зано «иго Мое», а не мир­ское, но вся­кий труд, вся­кое попе­че­ние, по учре­жде­нию Божию отправ­ля­е­мое с поль­зою своею и общею, есть иго Божие.

И не может изви­ниться тако­вой, что он вме­сто того будет упраж­няться в еди­ной молитве и бого­мыс­лии. Ибо одно дело Божие дру­гому под­ры­вом слу­жить не должно, и сии дела суть сов­местны: одно дру­гому не только не про­тивно, но и одно дру­гому помогает…

В фев­рале в клас­сах в пер­вые часы было темно, сто­рож при­но­сил для пре­по­да­ва­теля осо­бую свечу. Васи­лий берег глаза, не запи­сы­вал, а запо­ми­нал и после лек­ции пере­но­сил в тет­радь глав­ное. Вот и сей­час он не доста­вал чер­ниль­ницы и пера, а сидел на отве­ден­ном ему месте в послед­нем ряду и погля­ды­вал, как семи­на­ри­сты мед­ленно, один за дру­гим тяну­лись в класс. Удив­ляло его необыч­ное ожив­ле­ние извест­ных на курсе лен­тяев и забияк Никиты и Ивана. Они что-то делали возле кафедры, выгля­ды­вали за дверь и дави­лись от смеха. Верно, гото­вят какую-нибудь каверзу. Странно, что не видно их пред­во­ди­теля, зло­на­смеш­ника Миха­ила. На про­шлой неделе кто-то из них ухит­рился выре­зать сере­дину учи­тель­ской свечи, закрыв про­вал бере­стой, и сколько было крика и смеха при испуге отца Иули­ана, читав­шего цер­ков­ную исто­рию, когда свеча вдруг погасла!

Васи­лий чуть напрягся. Тро­ица шалу­нов его частенько заде­вала, он отве­чал ей мол­ча­нием. Но вроде бы сего­дняш­няя каверза его не касалась.

Точно! В класс вле­тел рыже­куд­рый задира Михаил, а за ним — самый тихий и роб­кий семи­на­рист Ака­кий Малы­шев, прямо соот­вет­ствуя своей фами­лии, малый ростом и един­ствен­ный на курсе без малей­ших при­зна­ков усов и бороды, посто­ян­ный пред­мет насме­шек и помыканий.

- Миша! Нy Миша! каню­чил он тонень­ким голос­ком.— Отдай шапку! Ну, прошу тебя!.. Мне сего­дня за дро­вами ехать!.. Мишенька!

Отстань! — со сме­хом отве­чал Михаил и вдруг резко повер­нулся к Ака­кию,— Да вон твоя шапка! Гляди!

Он пока­зал на пото­лок, и все в классе вгля­де­лись — точно: на крюке, для чего-то вби­том в пото­лок, почти над высо­ким пустым шка­фом без полок, сто­яв­шим возле кафедры, висел рас­трё­пан­ный малахай.

— О‑о-ой…— чуть не запла­кал Ака­кий.— Миша! Отдай мне шапку!

— Поле­зай и достань,— рав­но­душно отве­тил тот, а глаза подо­зри­тельно блестели.

— Миша, я не достану. Я боюсь.

— Попроси Никиту, он тебе помо­жет! — при­творно лас­ково пред­ло­жил Михаил.

Вce в классе замерли, пред­чув­ствуя потеху.

— Конечно помогу! — с жаром ото­звался высо­чен­ный лупо­гла­зый Никита.— И Ванька помо­жет! Не боись!

Шалуны легко под­няли на руки тще­душ­ного Ака­кия и под­несли к шапке, но только под­несли. Тот потя­нулся… и не достал. Вновь потянулся…

— Ребята, еще чуток…— попро­сил Акакий.

— Да ты на шкаф вста­вай! — посо­ве­то­вал сто­яв­ший внизу Михаил.

— Точно!.. Вста­вай, вста­вай! — загал­дели Никита с Ива­ном. И Ака­кий послушно сту­пил на шкаф… и тут же про­ва­лился в него, не уви­дев отсут­ствия верх­ней доски.

Вид малень­кого семи­на­ри­ста, встав­шего за стек­лян­ными двер­цами, воз­дев руки вверх (ибо шкаф был узок), и ото­ро­пело разе­ва­ю­щего рот, ока­зался настолько сме­шон, что все в классе содрог­ну­лись от хохота. И Васи­лий хохо­тал неудер­жимо, до слез, хотя и жалко было Акакия.

В дверь насто­ро­женно загля­нул отец Иулиан. Насто­ро­жен­ность и испуг на лице учи­теля вызвали новый взрыв смеха. Хохо­тали со сто­ном, видя, как учи­тель вни­ма­тельно огля­ды­вает класс, смот­рит под ноги, ощу­пы­вает себя, тужится понять при­чину смеха и не пони­мает!.. Когда же он уви­дел Ака­кия за стек­лом шкафа и гневно при­ка­зал тому немед­ленно выйти, и послуш­ный Ака­кий попро­бо­вал сие сде­лать через запер­тые дверцы, класс упал под столы и катался по полу. У Гаврюши Ширя­ева от смеха икота началась.

Отец Мел­хи­се­дек пытался выявить винов­ни­ков сего про­ис­ше­ствия, но их никто не выдал. Рек­тор нака­зал весь курс недель­ным пре­бы­ва­нием в классе по вече­рам с чте­нием всеми по оче­реди Псал­тири. Шалуны лишь посме­и­ва­лись и неожи­данно взяли Ака­кия под свое покровительство.

На Пасху из дома сооб­щили радост­ную и ожи­да­е­мую весть: сестра Ольга вышла замуж за Иро­ди­она Сте­фа­но­вича Сер­ги­ев­скаго, про­из­ве­ден­ного в диа­коны отцов­ской Тро­иц­кой церкви в Ямской сло­боде. Летом новая радость, уже нежданная.

Вла­дыка Пла­тон, обо­зре­вая при­со­еди­нен­ную коло­мен­скую епар­хию, спро­сил в Коломне двух бла­го­чин­ных, кото­рый из них стар­ший, желая назна­чить про­то­и­е­рея в Успен­ский собор. Оба ото­зва­лись, что старше их обоих тро­иц­кий в Ямской сло­боде свя­щен­ник Михаил Федо­ров Дроз­дов. Он и был назна­чен про­то­и­е­реем кафед­раль­ного собора, а заодно и зятя его пере­вели туда же диаконом.

10 июня Васи­лий напи­сал отцу: «Я скажу только с чув­ством сер­деч­ной радо­сти: «Поздрав­ляю!» Спле­те­ньем мно­же­ства слов не лучше бы я выра­зил мои мысли, нежели одним». В пись­мах к отцу он по-преж­нему был в выс­шей сте­пени почти­те­лен, но стар­ший Дроз­дов ощу­щал, как стре­ми­тельно взрос­леет сын, как неудер­жимо отда­ля­ется, утвер­жда­ясь в своей новой жизни.

Глава 6. Преодоление

Весна 1803 года долго задер­жи­ва­лась, а потом вдруг разом обру­ши­лась на землю. Каж­дое утро при­но­сило пере­мены. Небо день ото дня наби­рало синевы, солнце све­тило все ярче и при­пе­кало жарче, сугробы синего мар­тов­ского снега при­метно осе­дали в саду и вокруг хра­мов, а сосульки весь день весе­лили звон­кой капе­лью; сне­гири, синицы и воро­бьи в саду звонко чири­кали и сви­стели свои песни; самый воз­дух сде­лался так необык­но­венно свеж и вку­сен, что, выходя из душ­ной тес­ноты семи­нар­ской кельи, Васи­лий не мог нады­шаться. С вес­ной нака­ти­лась какая-то стран­ная сла­бость и уста­лость, но Васи­лий был весь погло­щен уче­бою. Три года и лавре сильно изме­нили его.

В гре­че­ском языке он быстро достиг тре­бу­е­мого уровня позна­ний и даже смог в первую семи­нар­скую осень 1800 года напи­сать поздрав­ле­ние мит­ро­по­литу на этом языке. Было при­нято, что в день тезо­име­нит­ства высо­ко­прео­свя­щен­ного Пла­тона от семи­на­ри­стов ему при­но­сятся поздрав­ле­ния на рус­ском, латин­ском, гре­че­ском, фран­цуз­ском язы­ках. Учи­тель гре­че­ского и еврей­ского язы­ков Сте­фан Заполь­ский неожи­данно пред­ло­жил Дроз­дову напи­сать при­вет­ствен­ное чет­ве­ро­сти­шие, уга­дав в нем не только спо­соб­ность к язы­кам, но и талант поэ­ти­че­ский. В назна­чен­ный день Васи­лий вслед за дру­гими вышел перед мит­ро­по­ли­том и прочитал:

Пой в пес­нях вели­ких героев, Омир! Дела же Пла­тона ты петь не дерзай!
Поэты наклонны и правду превысить,
А как пре­воз­вы­сить дея­нья Отца?

Сред­него роста, очень пол­ный, с окла­ди­стою белою боро­дою, вла­дыка был одет в скром­ную чер­ную рясу и ску­фейку, лишь оваль­ная пана­гия, свер­кав­шая золо­том и дра­го­цен­ными кам­нями, пока­зы­вала его архи­ерей­ский сан. Он был уже стар, влача седь­мой деся­ток лет, тяжело уто­пал в кресле, но кра­си­вое лицо было бело и румяно, тихий голос мело­ди­чен и тверд, а взгляд неболь­ших серых глаз то весел, то неожи­данно быстр и проницателен.

Васи­лий видел, как после его при­вет­ствия рек­тор архи­манд­рит Авгу­стин накло­нился к мит­ро­по­литу и что-то объ­яс­нил ему, видимо успехи Дроз­дова в изу­че­нии гре­че­ского языка за девять меся­цев, и вла­дыка бро­сил осо­бенно вни­ма­тель­ный взгляд на худень­кого семи­на­ри­ста. Это было более дорого, чем слова офи­ци­аль­ной благодарности.

С той поры Васи­лий жил с созна­нием, что между ним и вла­ды­кой Пла­то­ном суще­ствует какая-то осо­бен­ная связь. Внешне это ничем не про­яв­ля­лось. Васи­лий не стре­мился про­тис­нуться поближе к мит­ро­по­литу при частых посе­ще­ниях им семи­на­рии, сам же Пла­тон и не при­зы­вал его, как сво­его любимца Андрея Казан­цева, высо­кого свет­ло­во­ло­сого семи­на­ри­ста с при­ят­ной улыб­кою и звуч­ным голо­сом. Но вре­ме­нами мит­ро­по­лит бро­сал на Васи­лия взор, кото­рый тот мгно­венно чув­ство­вал, а сам с радо­стью и изум­ле­нием заме­чал, что и высо­ко­прео­свя­щен­ней­ший огля­ды­ва­ется на его при­сталь­ный взгляд.

Васи­лий стал уси­ленно гото­виться к май­скому фило­соф­скому дис­путу, рас­счи­ты­вая пока­зать себя перед вла­ды­кою с луч­шей сто­роны. Про­студа его отпу­стила, но при­вя­за­лись голов­ные боли, из носа шла кровь, и по вре­ме­нам тем­нело в гла­зах. Хвори бес­по­ко­или его, но не слиш­ком. Неза­метно для себя он все более при­учался смот­реть на свое тело лишь как на необ­хо­ди­мую обо­лочку, сосре­до­то­чи­ва­ясь на вос­пи­та­нии души.

Жизнь в мона­стыр­ских сте­нах конечно же спо­соб­ство­вала такому умо­на­стро­е­нию, однако не менее тому спо­спе­ше­ство­вало некое осо­бое поло­же­ние, зани­ма­е­мое Дроз­до­вым среди товарищей.

Нови­чок в фило­соф­ском классе сразу при­влек вни­ма­ние отлич­ным зна­нием латыни, но скоро к этому при­выкли. Были среди семи­на­ри­стов более при­мет­ные по успе­хам Мат­вей Зна­мен­ский и Кирилл Руд­нев, был извест­ный своей силою и гром­ким басом общий люби­мец Гаврюша Ширяев, кото­рому про­чили диа­кон­ство в Успен­ском соборе, а Дроз­дов был лишен ярко­сти. К этому добав­ля­лось и его рав­но­ду­шие к неред­ким гулян­кам семи­на­ри­стов, все­гдаш­няя его серьез­ность и погло­щен­ность уче­бой. Он не лез в чужие ком­па­нии, доволь­ству­ясь обще­ством своих коло­мен­ских и его остав­ляли в стороне.

Иные — осо­бенно ком­па­ния рыжего Миха­ила — даже недо­люб­ли­вали Дроз­дова за все­гдаш­нюю акку­рат­ность и ста­ра­тель­ность в учебе, нераз­го­вор­чи­вость и сухость в обще­нии. С ним было трудно. Все пра­вила и порядки, не говоря уже о запо­ве­дях Писа­ния, он при­ни­мал все­рьез. Немно­гие реша­лись удер­жаться на такой высоте,

Сам же Васи­лий, одна­жды и навсе­гда осо­знав умом и серд­цем Боже­ствен­ную Истину, уже не мог думать и посту­пать, будто ее не знал. Впро­чем, оди­но­че­ство под­час тяго­тило. Тянуло пого­во­рить с кем-нибудь, кто мог бы понять его.

Один из пер­вых его тро­иц­ких зна­ком­цев Андрей Казан­цев, четырьмя годами старше Васи­лия, был уже назна­чен в вифан­скую семи­на­рию учи­те­лем выс­шей грам­ма­тики и гео­гра­фии, и встре­чаться им стало затруднительно.

Даже среди зем­ля­ков, без­ого­во­рочно при­знав­ших его пре­вос­ход­ство (все они повто­ряли прой­ден­ное в классе рито­рики), он не все­гда решался открыться всем серд­цем, пожа­ло­ваться и попе­ча­лится. Гриши ему не хва­тало Пономарева.

Пере­жи­вал Дроз­дов свои чув­ства в оди­ночку. Письма к отцу и деду лишь в малой сте­пени пере­да­вали ход его внут­рен­ней жизни. Васи­лий писал о полу­че­нии изве­стия о ско­ро­по­стиж­ной смерти импе­ра­тора Павла Пет­ро­вича и при­не­се­нии при­сяги новому госу­дарю Алек­сан­дру Пав­ло­вичу; о новой своей квар­тире, где сожи­те­лями его ока­за­лись уче­ники, выгнан­ные из семи­на­рии «за шало­сти» и кор­мив­ши­еся воров­ством. У них был заве­ден такой поря­док, чтобы каж­дый кор­мил поне­дельно все обще­ство из пяти чело­век. Васи­лий едва месяц вытер­пел и ушел из раз­гуль­ного дома. Род­ных он успо­ка­и­вал, но к май­скому дис­путу по фило­со­фии в пер­вый год под­го­то­виться не сумел.

В июне новый инспек­тор отец Евграф при­нял его на казен­ное содер­жа­ние без взноса денег. С тех пор Васи­лий пол­но­стью погру­зился в глу­бины фило­соф­ской пре­муд­ро­сти. В основу пре­по­да­ва­ния была поло­жена лейб­нице-воль­фи­ан­ская фило­со­фия, кото­рой oнто­ло­ги­че­ские поня­тия слу­жили глав­ным осно­ва­нием для постро­е­ния раци­о­наль­ной дог­ма­ти­че­ской системы и тем при­уго­тов­ляли семи­на­ри­стов к пости­же­нию бого­сло­вия. По оче­реди из кельи в келью пере­хо­дили учеб­ники Бау­мей­стера и Вин­клера, сочи­не­ния Эйлера и Пуф­фен­дорфа. В слу­чае непо­ни­ма­ния обра­ща­лись к стар­ше­курс­ни­кам, бра­тьям Кры­ло­вым Савве и Сте­пану, кото­рые нико­гда не отка­зы­вали в объяснениях.

Васи­лий заго­релся было фило­со­фией, но быстро остыл. Не лежала у него душа ко всем пре­муд­ро­стям логики, физики и мето­фи­зики, за исклю­че­нием нрав­ствен­ной фило­со­фии. Он увлёкся чте­нием трак­та­тов Марка Авре­лия и осо­бенно Эпи­к­тета находя в мыс­лях древ­него фило­софа блёски веч­ных истин..

«Если хочешь быть доб­рым, прежде всего счи­тай себя злым»,— выпи­сы­вал он на узком листе бумаги и спе­шил мак­нуть гуси­ное перо в чер­ниль­ницу. «Вла­дей сво­ими стра­стями — или они овла­деют тобою»; «Гусь не пугает дру­гих своим кри­ком, овца— бле­я­ньем; так и тебе не сле­дует бояться кри­ков глу­хой толпы»; «Чаще думай о Боге, чем дыши»; «Какая тебе будет выгода от доб­ро­де­тель­ной жизни? — спра­ши­ва­ешь ты. Да разве не боль­шая выгода: поря­док вме­сто бес­по­рядка, чест­ность вме­сто бес­че­стия, воз­дер­жа­ние вме­сто рас­пут­ства, почи­та­ние своей души вме­сто пре­зре­ния ее! Опом­нись же и спаси свою душу!» Было о чем заду­маться Васи­лию дол­гими осен­ними и зим­ними вече­рами, когда не шел сон в тем­ной келье среди похра­пы­ва­ния товарищей.

В жизни вдруг слу­ча­лись собы­тия дико­вин­ные. В апреле 1801 года, вскоре после при­не­се­ния при­сяги новому импе­ра­тору Алек­сан­дру Пав­ло­вичу, в Сер­ги­е­вом Посаде под­ня­лась страш­ная буря со сне­гом. Она скрыла поло­вину Тро­иц­кого собора и отча­сти боль­нич­ные кельи. Среди погиб­ших ока­за­лось шесть семи­на­ри­стов. Страш­ная зим­няя непо­года про­дер­жа­лась чуть больше дня и сме­ни­лась насто­я­щей весен­ней рас­пу­ти­цей, капе­лью и солнцепеком.

Отец в своих пись­мах повто­рял, что дома ждут его на вака­ции, но Васи­лий домой не спе­шил. Ему и хоте­лось уви­деть матушку, отца, сестер, деда с бабуш­кою, но воз­ни­кали затруд­не­ния мате­ри­аль­ные — денег нет на дорогу, и нема­те­ри­аль­ные — летом он наме­ре­вался пополь­зо­ваться кни­гами семи­нар­ской биб­лио­теки в свое удо­воль­ствие. За всем этим сто­яло неже­ла­ние отры­ваться от мир­ной лавр­ской жизни, с кото­рою он крепко срод­нился и иной не желал. «Письма по моему разу­ме­нию сокра­щают рас­сто­я­ние, кото­рое от Вас меня раз­де­ляет,— писал он отцу,— и я не только тогда, когда их полу­чаю, но и когда пишу, по-види­мому, к Вам при­бли­жа­юся». Письма от отца и дру­гих род­ных он сжи­гал, не желая, чтобы чужой, рав­но­душ­ный или насмеш­ли­вый взгляд сколь­зил по доро­гой сердцу частице дома.

Лето он про­вел в окрест­но­стях лавры, насла­жда­ясь тихими радо­стями под­мос­ков­ной при­роды. Про­гулки, чте­ние, рыб­ная ловля на пруду, а еще пода­рок от нового род­ствен­ника, зятя Иро­ди­она,— гусли. Васи­лий на радость себе и това­ри­щам наиг­ры­вал мело­дии, кото­рым научил его дед.

Вер­ну­лись в лавру, став­шую для Дроз­дова род­ной. «Быстро время летело, и я дре­мал под шумом крил его. Про­шел целый месяц, как я в Лавре, но ни одного часа не выбрал я, чтоб упо­тре­бить на изве­ще­ние Вас о моем состо­я­нии»,— напи­сал он отцу и полу­чил в ответ письмо, напол­нен­ное горь­кими упре­ками в небла­го­дар­но­сти, в том, что забыл роди­те­лей, так ждав­ших его домой. «Бла­го­де­тель­ство­вать тебе зна­чит то же, что петь для глу­хого»,— заклю­чил отец.

Мучи­тельно больно было для Васи­лия созна­вать отцов­скую правоту и — в та же самое время! — не сов­па­да­ю­щую с ней правоту соб­ствен­ную. Ибо ощу­щал он в сле­до­ва­нии нето­роп­ли­вому потоку жизни вер­ное тече­ние Про­ви­де­ния, нес­шего его к неве­до­мой пока цели.

Между тем боль­шая жизнь вры­ва­лась к ним сама. Осе­нью в Москве состо­я­лась коро­на­ция Алек­сандра I. Из семи­на­ри­стов видели ее немно­гие участ­во­вав­шие в цере­мо­нии. Много раз­го­во­ров поро­дила речь мит­ро­по­лита Пла­тона, про­из­не­сен­ная в Успен­ском соборе после таин­ства. Из-под руки пере­да­вали, что речь при­знана едва ли не дерз­кой и вызвала недо­воль­ство в импе­ра­тор­ской семье. Об этом Васи­лий не писал в Коломну, зная, что письма на почте про­смат­ри­ва­ются. Он сооб­щил отцу о посе­ще­нии госу­да­рем лавры 25 сен­тября, в день памяти пре­по­доб­ного Сер­гия, опи­сал свою радость от лице­зре­ния «гения Рос­сии с крот­ким, но вели­че­ствен­ным взо­ром, с ангель­скою улыб­кою, про­во­жа­е­мого собо­ром харит». Не мень­шую, а вер­нее и боль­шую радость доста­вил ему пере­вод в бого­слов­ский класс.

Пре­по­да­ва­ние бого­сло­вия начал архи­манд­рит Авгу­стин. Метода его ока­за­лась довольно про­стою. Он еже­дневно вру­чал в классе свою тет­радку, в кото­рой на латин­ском языке изла­га­лось тол­ко­ва­ние книг Вет­хого Завета, при­ка­зы­вал читать по оче­реди вслух отме­чен­ные им места и запи­сы­вать по-рус­ски в свои тет­ради. Уст­ные пояс­не­нии отца Авгу­стина не отли­ча­лись ни глу­би­ною, ни подол­жи­тель­но­стью, ибо он бук­вально вос­при­нял тре­бо­ва­ние мит­ро­по­лита Пла­тона «Бого­сло­вие Хри­стово состоит не в пре­пи­ра­тель­ных чело­ве­че­ския муд­ро­сти сло­ве­сах, а потому сле­дует устра­нять все пустыя и бес­по­лез­ные вопросы, кото­рыми обез­об­ра­жены книги рим­ских католиков».

Со свя­ток всё пере­ме­ни­лось. Отца Авгу­стина пере­вели рек­то­ром мос­ков­ской ака­де­мии, а во главе семи­на­рии с января 1802 был постав­лен инспек­тор отец Евграф, при­няв­ший также обя­зан­но­сти пре­по­да­ва­теля бого­сло­вия. Вопреки тре­бо­ва­нию мит­ро­по­лита Пла­тона зани­маться по его бого­сло­вию, он взял за основу учеб­ник Гол­ла­зия, ста­тьи из кото­рого про­чи­ты­вал в классе, пере­во­дил и подробно тол­ко­вал (пла­то­нов­ское бого­сло­вие каза­лось отцу Евграфу слиш­ком уж упро­щен­ным). Также в нару­ше­ние тре­бо­ва­ний вла­дыки рек­тор стал больше вни­ма­ния уде­лять изу­че­нию рус­ского языка, тре­буя и бого­слов­ские дис­путы про­во­дить по-рус­ски. Вре­мени сво­его в. классе отец Евграф не жалел, поощ­ряя семи­на­ри­стов к все­воз­мож­ным вопро­сам, отве­чать на кото­рые он ста­рался вызы­вать самих уча­щихся. И чем дальше, тем больше на труд­ные вопросы отве­чал Васи­лий Дроздов.

После Гол­ла­зия пере­шли к изу­че­нию раз­ли­чий пра­во­сла­вия и про­те­стант­ства. Читали трак­таты на латыни и на гре­че­ском, «осуж­дали, нередко спо­рили, выис­ки­вая все новые доводы в пользу пра­во­сла­вия во взгля­дах на Свя­тую Тро­ицу, на пути искуп­ле­ния, на зна­че­ние икон. Отец Евграф открыл для семи­на­ри­стов важ­ность тру­дов отцов церкви и все­мерно поощ­рял чте­ние ими Васи­лия Вели­кого, Гри­го­рия Бого­слова и Иоанна Зла­то­уста. Часть обу­чав­шихся этим тяго­ти­лась, ибо пред­по­чи­тала тупо сле­до­вать извест­ному от дедов «канону». Быст­рее всех и точ­нее всех его объ­яс­не­ния пони­мал Дроз­дов, в коем все ярче раз­го­ра­лась любовь к бого­слов­ской пре­муд­ро­сти. С чистым серд­цем отец рек­тор оце­нил успехи Васи­лия: «Отлично остр, при­ле­жен и успе­шен». Он же в апреле 1802 года пред­ста­вил отлич­ного семи­на­ри­ста к посвя­ще­нию в сти­харь для пред­став­ле­ния Слова Божия в тра­пез­ной церкви.

Учи­тель гре­че­ского языка оце­нил успехи Дроз­дова как «пре­по­хваль­ные, пре­крас­ные»; ввели в семи­на­рии обу­че­ние меди­цин­ской науке, и вскоре лекарь отме­чал, что в ней Дроз­дов «очень хорошо успе­вает». В Твери также изу­чали меди­цину, и Гриша Поно­ма­рев напи­сал, что в их семи­на­рию на страх всему городу купили чело­ве­че­ский ске­лет, дабы изу­чать натуру детально.

При­знаться, глав­ною при­чи­ною меди­цин­ских успе­хов Васи­лия стала любовь к другу Андрюше. У Сак­сина ока­за­лась сла­бая грудь. К обык­но­вен­ному его покаш­ли­ва­нию все при­выкли, но, попав в памят­ную апрель­скую метель, он рас­хво­рался все­рьез. Дру­зья наве­щали его в лечеб­нице. Ваня Пылаев пере­пи­сы­вал для него лек­ции, а Васи­лий вти­рал в худую грудь мази и при­ти­ра­ния, рецепты кото­рых он вычи­тал из лечеб­ника Буха­нова. Невольно сло­жи­лось так, что Дроз­дов стал рас­по­ря­жаться всем лече­нием Сак­сина, несмотря на уве­ре­ния док­тора, что «тут слу­чай без­на­деж­ный», а там и лече­нием дру­гих боль­ных. Тишина лечеб­ницы при­шлась ему по душе, и он туда пере­се­лился вовсе, при­няв на себя новые обязанности.

«Я не думал, что слова — живу в боль­нице — подали Вам мысль о болезни,— писал он домой.— Я живу в боль­нице, но не болен, или, чтобы точ­нее отве­чать на Ваши вопросы — болен инспек­тор­ством над боль­ни­цею; поль­зу­юсь спо­кой­ствием уеди­не­ния и заба­вами сада. Часто вижу высо­ко­прео­свя­щен­ней­шаго, кото­рый ино­гда для того только выез­жает из Вифа­нии, чтобы пройти здеш­ним мона­сты­рем и посе­тить больных».

О насто­я­щей при­чине сво­его пере­се­ле­ния Васи­лий напи­сать не решился.

За годы обу­че­ния курс не слиш­ком пере­ме­нился, лишь высо­чен­ный Никита остался на вто­рой год в фило­соф­ском классе. Малень­кий Ака­кий немного под­рос и посто­янно тере­бил вью­щи­еся воло­синки на верх­ней губе и под­бо­родке. Шало­сти сами собою пре­кра­ти­лись, хотя харак­тер глав­ного заво­дилы Миха­ила не изме­нился. От него частенько попа­хи­вало вином, на пере­ме­нах он рас­ска­зы­вал о своих похож­де­ниях и опи­сы­вал досто­ин­ства посад­ских вдовиц.

Нечи­стое все­гда тянется к чистому, стре­мясь оправ­даться им, утвер­диться на нем. Так и рыжий Михаил нередко заго­ва­ри­вал с Дроз­до­вым, пытался втя­нуть в кру­жок своих слу­ша­те­лей. Васи­лию же был непри­я­тен один только насмеш­ли­вый тон забав­ника, и он не отве­чал, про­хо­дил мимо. А вече­рами думал: быть может, это в нем гор­дость — мать всех поро­ков — гово­рит? Быть может, надо сми­риться и попро­бо­вать пере­дать сми­ре­ние самому рыжему? Из-за ничтож­ного пред­мета пере­жи­вал все­рьез, тер­зался, не реша­ясь ни с кем посо­ве­то­ваться, ведь сущий пустяк, какой-то рыжий задира и тро­еч­ник… Но в гла­зах Миха­ила он видел чело­ве­че­ский инте­рес к себе, и его самого необъ­яс­нимо зани­мал этот яркий характер.

На фило­соф­ском дис­путе Дроз­дову выпало высту­пать оппо­нен­том Миха­ила. Васи­лий четко и с исчер­пы­ва­ю­щей пол­но­тою пока­зал сла­бые места в речи и даже вызвал смех, намек­нув на ошибки в латин­ском языке неко­то­рых ораторов.

…Но — nomina sunt odiosa!

Вла­дыка Пла­тон и архи­манд­рит Евграф пере­гля­ну­лись с улыб­кой, а Васи­лий пой­мал на себе ярост­ный взгляд рыжего недруга. Тому, видно после экза­мена рас­тол­ко­вали, что точ­ный смысл при­ве­дён­ной Дроз­до­вым посло­вицы зна­чил не только «не будем назы­вать имён»,но бук­вально- «имена ненавистны».

Вече­ром того дня, после вечер­ней молитвы, когда все разо­шлись по кельям, к Дроз­дову загля­нул малень­кий Акакий.

— Выйди! — таин­ственно ска­зал он.

- Что такое? — уди­вился Василий.

- Иди, иди! — неопре­де­ленно отве­тил Ака­кий.— Там… зовут.

Сердце екнуло, пред­чув­ствуя недоб­рое, но — а вдруг вла­дыка тре­бует? Посреди ночи?! А вдруг!.. И с бью­щимся серд­цем поспешно натя­нул штаны, наки­нул сюр­ту­чок и вышел в тем­ный коридор.

По един он сту­пил за порог, как кто-то набро­сил на голову гряз­ное, воню­чее оде­яло и несколько креп­ких кула­ков уда­рили по груди, по спине, по голове… Васи­лий оце­пе­нел и лишь шатался под ударами.

- Прорцы, Васи­лие,— услы­шал он совсем рядом зна­ко­мый насмеш­ли­вый голос,— кто тя уда­ряяй?.. Не веда­ешь? Так запомни: multi muita sciunt, nemo — omnia!

Его пова­лили на пол, кто-то еще больно уда­рил в бок нос­ком сапога, и вдруг они исчезли. Васи­лий при­под­нялся, с нена­ви­стью отбро­сил оде­яло и поси­дел, пере­водя дух «Мно­гие много знают, никто не знает всего»,— сту­чало в голове.., Но он-то знал пре­красно этот голос!

Ночь Дроз­дов про­вел без сна, а наутро, выбрав момент, когда никого не было рядом, подо­шел к Миха­илу и, покло­нив­шись пояс­ным покло­ном, громко сказал:

— Про­сти меня, брат, за иску­ше­ние, в кое ввел тебя. Прости!

Михаил, не глядя на него, фырк­нул и ото­шел. Под­смот­рев­ший сцену Ака­кий раз­бол­тал о ней на курсе. Зна­ю­щие мол­чали, а незна­ю­щие пора­зи­лись поступку гор­деца Дроз­дова. К нему с вопро­сами не риск­нули подойти, а Михаил только отшу­чи­вался. Впро­чем, Дроз­дова он больше не задевал.

Васи­лий же, от всего сердца про­стив и опа­са­ясь лишь воз­гор­диться от сво­его сми­ре­ния, все же в глу­бине души таил непро­хо­дя­щую уязв­лен­ность тем, что уни­зили и посме­я­лись над самым доро­гим — зна­ни­ями, его завет­ными цен­но­стями. «Мно­гие много знают, никто не знает всего» — так! Но он будет знать все!

После изби­е­ния ему непри­ятно стало пре­бы­ва­ние в семи­нар­ском кор­пусе. Самый вид кори­дора посто­янно напо­ми­нал о слу­чив­шемся, осо­бенно по вече­рам, вот почему он с радо­стью вос­поль­зо­вался воз­мож­но­стью пере­се­литься в больницу.

Но неис­по­ве­димы пути Гос­подни. Пере­ме­ще­ние в боль­ницу неожи­данно создало воз­мож­ность сбли­же­ния с вла­ды­кой Пла­то­ном. Беседы мит­ро­по­лита и семи­на­ри­ста достав­ляли удо­воль­ствие обоим. Вла­дыка сде­лал его своим ипо­ди­а­ко­ном. Теперь на бого­слу­же­ниях Васи­лий участ­во­вал в архи­ерей­ском обла­че­нии и носил тяже­лый мит­ро­по­ли­чий посох.

Мит­ро­по­лит всем серд­цем любил обе свои семи­на­рии, частенько загля­ды­вал на заня­тия, при­чем послуш­ник нес за ним кор­зину с кала­чами, кото­рыми вла­дыка награж­дал удач­ные ответы. Пла­тон знал наи­бо­лее спо­соб­ных уче­ни­ков и, слу­ча­лось, при­гла­шал их про­гу­ляться в Вифа­нии по саду, бесе­дуя о пред­ме­тах учеб­ных и житей­ских. К Дроз­дову он неза­метно при­вя­зался и полюбил.

Васи­лий чутко пони­мал это, и все более укреп­ля­лась в нем вера в себя, в пра­виль­ность избран­ного образа жизни. Он ока­зался один среди това­ри­щей, отвер­га­ю­щих его цен­но­сти,— пусть так! Он пой­дет один своей доро­гою!.. Но шли дни, повсе­мест­ные успехи и ласки вла­дыки сильно при­ба­вили ему уве­рен­но­сти. Неза­метно рас­та­яли оже­сто­че­ние, горечь обид и оди­но­че­ства. Зна­мен­ский и Руд­нев стали при­гла­шать его к своим бесе­дам. Сила жизни вновь взыг­рала в нем и ода­рила той лег­кой радо­стью, кото­рая так хороша в юности.

Вто­рое лето он также про­вел попе­ре­менно в лавр­ской боль­нице и в Вифа­нии, но на сей раз книги мирно сто­яли на полках.

17 октября 1802 года в тихий час нака­нуне вечерни все в лавре услы­шали, как часо­вые коло­кола на тре­тьем ярусе коло­кольни издали глу­хой и бес­по­ря­доч­ный звон, чего не могло про­изойти от ветра. В церк­вах и собо­рах вдруг зака­ча­лись пани­ка­дила. Двери повсюду отво­ри­лись. Окна задро­жали. Необъ­яс­ни­мый ужас вдруг охва­тил мно­гих. То было зем­ле­тря­се­ние, явле­ние необыч­ное для Москвы и окрестностей.

Среди семи­на­ри­стов нашлись люби­тели истол­ко­вать сие чрез­вы­чай­ное про­ис­ше­ствие в плане мисти­че­ском, как явный знак предо­сте­ре­же­ния свыше. Но вот от чего сле­до­вало предо­сте­ре­гаться и кому именно, никто не решался объяснить.

Васи­лий не зада­вался пустыми вопро­сами. Он успешно про­шел годич­ный бого­слов­ский курс и гото­вился ко вто­рому году, но отец Евграф как-то ото­звал его в сто­ронку и, глядя в глаза, ска­зал о воз­мож­но­сти ско­рых пере­ме­ще­ний в составе лавр­ских пре­по­до­ва­те­лей и о том, что он наме­ре­ва­ется реко­мен­до­вать Дроз­дова наряду с неко­то­рыми дру­гими на осво­бо­див­ши­еся места. Тут же радост­ная весть поле­тела и Коломну. Читая ответ, Васи­лий ощу­тил силу вол­не­ния отца Миха­ила, дожив­шего до желан­ного для каж­дого роди­теля рубежа — ста­нов­ле­ния сво­его чада. Правда, радо­сти сына отец Михаил не раз­де­лял, пола­гая наи­луч­шим исхо­дом для отлич­ника ‑бого­слова место при­ход­ского свя­щен­ника и Коломне.

«Ваше Высо­ко­бла­го­сло­ве­ние!
Дра­жай­ший Родитель! -

Я полу­чил Ваше тро­га­тель­ное письмо. Чув­ствую цену дове­рен­но­сти, с кото­рою Вы ближе пока­зы­ва­ете мне свое поло­же­ние и поз­во­ля­ете участ­во­вать в своих мыс­лях. Оне подаёт мне слу­чай вни­ма­тель­нее раз­мыс­лить о свете. Я пред­став­ляю, что и я неко­гда дол­жен всту­пить на сию сомни­тель­ную сцену, на кото­рую теперь смотрю со сто­роны, где нередко неве­же­ство и пред­рас­су­док руко­пле­щет, осви­сты­вает злоба и зависть… И мне идти по сему пути, где метут под ноги то камни, то золото, о кото­рыя равно удобно пре­ты­ка­ется неопыт­ность или неосмот­ри­тель­ность… Я молю Бога, чтобы далее и долее хра­нил Вас для меня, дабы при руко­вод­стве Ваших сове­тов и Вашей опыт­но­сти легче мог я снис­кать свою. И так, желая Вам; равно как и любез­ней­шей моей Матушке, совер­шен­ного здо­ро­вья и дол­го­ле­тия, есмь»

Вашего Высо­ко­бла­го­сло­ве­ния послуш­ный сын В. Д…

10. XII. 1802

Реше­ние было им при­нято, что бы ни писал отец

Зиму, весну и лето 1803 года он зани­мался столь же ста­ра­тельно по всем пред­ме­там — бого­сло­вию, фило­со­фии, исто­рии, читал латин­ских и гре­че­ских клас­си­ков, пере­во­дил отдель­ные псалмы Давида с еврей­ского на русский.

Самым про­стым ока­за­лось пре­одо­ле­ние уста­ло­сти — можно было выйти в сад при боль­нице, прой­тись по дорож­кам между души­стым таба­ком и геор­ги­нами, и тяжесть в голове спадала.

Подобно всем своим сверст­ни­кам, он пере­жи­вал позывы плоти, но к тому вре­мени настолько научился вла­деть собою, что тер­пел, не сты­дясь и не мучаясь.

По вре­ме­нам охва­ты­вала лень. В самом деле, ну стоит ли так ста­раться? — уже один из луч­ших на курсе. Зачем читать новые книги? — их много, всех не пере­чи­та­ешь; зачем мучиться над еврей­скими тек­стами, давно пере­ве­ден­ными на сла­вян­ский язык? Зачем пере­пи­сы­вать выступ­ле­ние для дис­пута, судьба кото­рого быть услы­шан­ным лишь его же това­ри­щами, из кото­рых немно­гие оце­нят тон­ко­сти крас­но­ре­чия?.. Натуры дюжин­ные давно бы отсту­пили, но Дроз­дов с молит­вою шел дальше.

Боль­шим горем для него стала смерть Андрея Сак­сина в марте от чахотки. Он видел усоп­ших ста­ри­ков и мла­ден­цев, но теперь впер­вые в жизни с оче­вид­но­стью понял слова пока­ян­ного канона: «Како не имам пла­ка­тися, егда помыш­ляю смерть, видех бо во гробе лежаща брата моего, без­славна и без­об­разна? Что убо чаю, и на что наде­юся?..» Не нужны ока­за­лись милому Андрюше ни кон­спекты по фило­со­фии, ни голу­бое небо над лавр­ской коло­коль­ней… Так, может, они и никому не нужны?

Мит­ро­по­лит стал бла­го­скло­нен к нему больше обык­но­вен­ного. При про­гул­ках по саду в Вифа­нии Дроз­дов шагал слева от вла­дыки, а справа шел Андрей Казан­цев, обрет­ший к тому вре­мени нема­лую извест­ность и авто­ри­тет в лавре (сочи­нен­ные им ода и раз­го­вор на латин­ском языке мит­ро­по­лит Пла­тон вру­чил импе­ра­тору Алек­сан­дру Пав­ло­вичу при посе­ще­нии им Вифа­нии). Вла­дыка заметно поста­рел, ноги его сла­бели, но гулять он любил. На слова Васи­лия о пре­не­бре­же­нии жиз­нью сею и необ­хо­ди­мо­сти помыш­ле­ния лишь о жизни буду­щей мит­ро­по­лит посерьезнел.

— В самом деле, ваше высо­ко­прео­свя­щен­ство,— гово­рил Дроз­дов,— не сле­дует ли нам желать ско­рей­шего про­хож­де­ния сей мимо­лет­ной и мгно­вен­ной жизни, аки для нас ненуж­ной или вредной?.

Мит­ро­по­лит при­сел на ска­мейку под рас­ки­ди­стой липой и огля­дел своих спут­ни­ков, среди кото­рых были стар­шие семи­на­ри­сты и моло­дые учи­теля. В китай­ча­том полу­каф­тане, соло­мен­ной шляпе и туф­лях на босу ногу масти­тый иерарх выгля­дел сущим фило­со­фом в окру­же­нии учеников.

— Дети мои, чело­век есть живо­то­лю­бив. Сия истина есте­ственна, яко от Бога вли­янна. Ибо если бы чело­век не был живо­то­лю­бив, он не радел бы о себе, он при вся­ком при­скорб­ном слу­чае’ лишил бы себя жизни; он подо­бен был бы дикому зверю, вся­каго тер­за­ю­щему, подо­бен был бы отча­ян­ному. Мог ли бы тако­вой о дру­гаго пользе или о сохра­не­нии дру­гаго жизни поду­мать, когда бы соб­ствен­ную свою презирал?

Затаив дыха­ние, слу­шали юноши мысли старца.

— Сия к жизни сей любовь не только нужна для бла­го­ден­ствия чело­века, но и есть связь обще­ства. Когда я люблю жизнь свою, буду беречь и дру­гаго, ибо по соб­ствен­ному живо­то­лю­бию рас­суж­даю, сколь дорога она должна быть и дру­гому. И потому для любви к ближ­нему поло­жил пра­ви­лом Спа­си­тель любовь нашу к самим себе: Воз­люби ближ­него тво­его, яко сам себе. А сие озна­чает, что не любя­щий самого себя дру­гаго любить не может… Так, дети, я думаю.

В ноябре 1803 года Васи­лий Дроз­дов был назна­чен учи­те­лем гре­че­ского и еврей­ского язы­ков в тро­иц­кой семи­на­рии с жало­ва­ньем в сто пять­де­сят руб­лей в год.

Глава 7. Митрополит и цари

Семи­на­ри­сты искренне любили сво­его мит­ро­по­лита и пола­гали, что хорошо знают его, но им была ведома всего часть его жизни и лич­но­сти, при­чем малая часть. Они при­выкли видеть доб­рого седо­бо­ро­дого старца ино­гда в соборе и семи­на­рии, чаще — и люби­мой им Вифа­нии, где у ворот мона­стыря он попро­сту сидел на ска­мье, бесе­дуя с лавр­скими и приш­лыми мона­хами, с бого­моль­цами, а то шество­вал по окрест­ной роще в дру­же­ски оте­че­ской беседе с настав­ни­ками и вос­пи­тан­ни­ками обеих семи­на­рий. Так прост был мит­ро­по­лит, что иные семи­на­ри­сты втайне недо­уме­вали: в Вифан­ском храме сам пра­вил кли­рос­ную долж­ность, читал Часы и Апо­стол, пода­вал слу­жив­шему иерею кадило и теп­лоту при­част­ни­кам. Недо­уме­ва­юще пора­зи­лись бы более, зная, на каких высо­тах побы­вал владыка.

В 1770 году Пла­тон Лев­шин был про­из­ве­ден из архи­манд­ри­тов прямо в архи­епи­скопы, став в трид­цать три года самым моло­дым архи­ереем рус­ской церкви. Спо­соб­ство­вали тому не столько его таланты, сколько поло­же­ние зако­но­учи­теля наслед­ника, вели­кого князя Павла Пет­ро­вича. Дове­рие к нему со сто­роны госу­да­рыни Ека­те­рины Алек­се­евны и вели­кого князя было настолько велико, что самого его удив­ляло. Его про­по­ве­дями вос­хи­ща­лись, его сове­тов и мне­ний ждали и желали, потому любимца даже не отпус­кали надолго из Петербурга.

Учив­шийся на мед­ные деньги сын дере­вен­ского свя­щен­ника Петр Геор­ги­е­вич Лев­шин, два­дцати одного года от роду при­няв­ший мона­ше­ство с име­нем Пла­тона, мог пройти к успеху без помощи покро­ви­те­лей и интри­га­нов явно по мило­сти Божией, ибо обла­дал харак­те­ром горя­чим, хотя про­сто­сер­деч­ным и откровенным.

Созна­вая воз­мож­но­сти, открыв­ши­еся ему, пекся вла­дыка Пла­тон об укреп­ле­нии пра­во­сла­вия в Рос­сии и о защите Церкви. Он при­шел в цар­ский дво­рец с откры­тым серд­цем, искренне при­вя­зался к авгу­стей­шей семье, но ему мало было мило­сти­вого бла­го­во­ле­ния. Он желал дружбы, даю­щей право на вза­им­ную откро­вен­ность и заботу о сча­стье друг друга. Год и дру­гой он выска­зы­вал свои иде­алы и убеж­де­ния, подав­ляя обиды от невни­ма­ния и рав­но­ду­шия, пока не понял тщету своих усилий.

Для цар­ских особ непо­нятны и странны были его ста­ра­ния, а пря­мота суж­де­ний скоро стала раз­дра­жать. Глу­бо­кая набож­ность Пла­тона вызы­вала улыбку, а откры­тое бес­ко­ры­стие и неспо­соб­ность к лести порож­дали уве­рен­ность в чрез­вы­чай­ной лов­ко­сти моло­дого архи­ерея. Во дворце милее и надеж­нее счи­тали «лас­ка­те­лей» и «иска­те­лей» (как усмеш­ливо назы­вал често­люб­цев Пла­тон). Его нако­нец отпу­стили на мос­ков­скую кафедру, а затем пере­стали при­зы­вать на засе­да­ния Свя­тей­шего Синода.

Москва была роди­ною Пла­тона, и он с радо­стью отдался мно­го­чис­лен­ным делам по устрой­ству епар­хии. В про­из­вод­стве дел мос­ков­ский мит­ро­по­лит не взи­рал ни на просьбы высо­ких лиц, ни на слезы винов­ных. Был он вовсе чужд мздо­им­ства, почи­тая то под­лою низо­стью. Все решал по сво­ему разумению.

Прежде всего он изме­нил поря­док постав­ле­ния свя­щен­ни­ков по выбору при­хо­жан, пола­гая их мне­ния при­страст­ными и не все­гда осно­ва­тель­ными. Руко­вод­ство­вался вла­дыка досто­ин­ствами кан­ди­дата и иереи. Недо­воль­ство ока­за­лось велико, и пошли жалобы в Петер­бург, но вскоре те же дво­рян­ские жалоб­щики при­ез­жали бла­го­да­рить мит­ро­по­лита за хоро­шего священника.

Про­дол­жая попе­че­ние о духо­вен­стве, Пла­тон ста­рался улуч­шить. его мате­ри­аль­ное поло­же­ние. Не колеб­лясь, закры­вал скуд­ные и мало­чис­лен­ные при­ходы, при­со­еди­няя их к дру­гим, дабы более доста­вить духо­вен­ству про­пи­та­ния. С тою же целью сколько воз­можно умень­шал состав причта.

Осо­бен­ное вни­ма­ние обра­тил он на духов­ные школы, ибо темно оста­ва­лось духо­вен­ство. По воле Пла­тона были открыты новые семи­на­рии в Сав­вино-Сто­ро­жев­ском мона­стыре в Зве­ни­го­роде, в Лав­рен­тье­вой мона­стыре в Кашире. Мит­ро­по­лит потре­бо­вал, чтобы все духов­ные отда­вали сыно­вей учиться, грозя, что в ином слу­чае дети их ото­сланы будут для при­чис­ле­ния к подуш­мому окладу (кото­рый духов­ные не пла­тили) или для опре­де­ле­ния в воен­ную службу. К этому было при­бав­лено, что и места свя­щен­ни­че­ские и про­чие в епар­хии будут заме­щаться токмо обу­чав­ши­мися в семинарии.

Заше­ве­ли­лись недо­воль­ные. Воз­никла угроза десят­кам свя­щен­ни­че­ских дина­стий, сытно и бес­хло­потно сидев­ших на своих при­хо­дах. Пона­чалу тре­бо­ва­ние мит­ро­по­лита учиться посчи­тали мимо­лет­ной бла­жью: поря­док служб и необ­хо­ди­мые молитвы пом­нили назу­бок. Еван­ге­лие и Псал­тирь умели читать, чего ж еще? Но мит­ро­по­лит не отсту­пал. Тогда пошли в Петер­бург с надеж­ными людьми доносы.

Пер­во­при­сут­ству­ю­щим в Синоде в то время был мит­ро­по­лит Гав­рил, харак­те­ром суро­вый и рез­кий. Он и раз­би­рал донос о том, что мит­ро­по­лит ввел-де новый налог на свя­щен­но­слу­жи­те­лей. Пла­тону при­шлось объ­яс­нять и оправ­ды­ваться, что не налог он объ­явил, а при­гла­ше­ние о доб­ро­воль­ных пожерт­во­ва­ниях в пользу бед­ных ака­де­ми­стов, уча­щихся в Сла­вяно-греко-латин­ской академии.

Сокру­ша­ясь об этой и иных непри­ят­но­стях, Пла­тон писал другу казан­скому архи­епи­скопу Амвро­сию: «Нас ста­вят ни во что, и свет­ские пра­ви­тели не только хотят под­чи­нить нас себе, по и почи­тают сво­ими под­чи­нен­ными. Осо­бенно тяжко, что нашего синод­ское началь­ство не только не идет про­тив них, но даже содей­ствует им и бежит с ними впе­ре­гонку… Что нам делать, несчаст­ным, как не при­зы­вать Бога не устами, а делом?»

Вот тогда-то, в нелег­кие дни, вла­дыка Пла­тон и заду­мал постро­ить свою Вифа­нию. Через Тро­ице-Сер­ги­еву лавру течет на восток малая безы­мян­ная речка, с кото­рою двумя вер­стами ниже соеди­ня­ются с обеих сто­рон два ручья. При сли­я­нии их неко­гда была лавр­ская мель­ница с пти­чьим и скот­ным дво­рами, но все при­шло в упа­док, оста­лась лишь густая бере­зо­вая роща Кор­буха. Место это полю­би­лось Пла­тону, и он заду­мал поста­вить там монастырь.

Епар­хи­аль­ных денег на это недо­ста­вало; Синод, раз­дра­жен­ный тра­тами мит­ро­по­лита на духов­ные школы, навер­няка отка­жет — так нач­нем пома­леньку сами, рас­су­дил вла­дыка. Офи­ци­ально было заяв­лено, что в роще устра­и­ва­ется клад­бище для мона­хов. После поста­вили цер­ковь. Постро­или покойцы для мит­ро­по­лита и несколько доми­ков для бра­тии. Наса­дили липы и сирень. Сию оби­тель Пла­тон назвал Вифа­нией в память о вос­кре­се­нии Лазаря, дабы живу­щие здесь и при­хо­дя­щие чаще вспо­ми­нали об этом чудес­ном собы­тии, важ­ной опоре веры в исто­рии боже­ствен­ного домостроительства.

Мит­ро­по­лит посто­ян­ное пре­бы­ва­ние имел в Москве на Тро­иц­ком подво­рье, летом — то в Пере­рве, то в чер­ки­зов­ском заго­род­ном доме, то в Сав­вино-Сто­ро­жев­ском мона­стыре, а потом как-то при­стра­стился к Вифа­нии. Все там было хорошо, но жиз­не­лю­би­вой натуре его каза­лось пусто — и он завел семи­на­рию, чтобы дыха­ние моло­до­сти не пре­ры­ва­лось в оби­тели. Однако сде­лан­ное оста­ва­лось без фор­маль­ного утвер­жде­ния властью.

В 1792 году он обра­тился к импе­ра­трице с прось­бою об уволь­не­нии от управ­ле­ния епар­хией на покой в лавру. Госу­да­рыня отве­тила, что жалеет о его болез­нях, при­знает его заслуги, но не может уво­лить его, доз­во­ляя, однако, пору­чить управ­ле­ние епар­хией его вика­рию, а самому пре­бы­вать в лавре. Цар­ская воля — закон.

Пла­тон занялся обу­строй­ством мит­ро­по­ли­чьих вла­де­ний. Вос­со­здал Чудов мона­стырь в Кремле, заново выстроил мит­ро­по­ли­чьи покои в том же Чудове, на Тро­иц­ком подво­рье и в Чер­ки­зове. Полу­чив от казны трид­цать тысяч руб­лей на лавру, он построил новую риз­ни­чую палату, в Тро­иц­ком соборе поста­вил новый ико­но­стас и обло­жил его сереб­ром, дока­зал стен­ные рос­писи на золоте. То же сде­лал и в Тра­пез­ной церкви, и у Михея, и в Соше­ствен­ской церкви — везде новые ико­но­стасы, новые рос­писи. У Успен­ского собора выстро­ено было новое крыльцо, сад лавры обнесли высо­кой огра­дой. Пре­об­ра­зи­лась лавра, и радо­ва­лось сердце Платона.

Но где радость — там и печаль. «Прежде я вас пись­мами зади­рал,— писал Пла­тон Амвро­сию, став­шему мит­ро­по­ли­том нов­го­род­ским,— ибо, несколько рулем общих дел правя, имел что писать. Но нынче все вра­ща­ется без меня, дру­гие на себя обра­щают и очи и перо… Теперь сижу в Вифа­нии, да и место… Но мира каверзы и сюда дости­гают. Я думал было за преж­ние труды и заслуги полу­чить ежели не награду, то хотя похвалу, хотя щаде­ние. Но видно, что мало добра сде­лал я, а само­лю­бием сам себя обма­ны­вал… Впро­чем, не уны­ваю, и спо­кой­ствие духа при вся­ких небла­го­при­ят­ных обсто­я­тель­ствах нико­гда не остав­ляет меня, это дар Божий, за кото­рый не устаю бла­го­да­рить Всевышняго»

В послед­ние годы прав­ле­ния Ека­те­рины Пла­тон стра­дал, видя зло­упо­треб­ле­ния вла­сти, ее пре­зре­ние к про­стому чело­веку, все­воз­рас­та­ю­щее без­ве­рие и раз­врат­ность нра­вов вер­хов. Ему пере­до­вали слова царицы, ска­зан­ные в голод­ный год: «У нас уми­рают от объ­яде­ния, а нико­гда от голода. У нас вовсе не видно людей худых и не одного в лох­мо­тьях, а если есть нищие, то по боль­шей части это ленивцы — так гово­рят сами кре­стьяне». Он уже поте­рял надежду на обре­те­ния народ­ного блага от вла­сти, жела­лось лишь — поменьше вреда.

В ноябре 1796 года Ека­те­рина скон­ча­лась, и Павел Пет­ро­вич тут же вызвал мос­ков­ского мит­ро­по­лита в Петер­бург. Ехать не хоте­лось, Пла­тон мед­лил. При­шло письмо от импе­ра­трицы Марии Фёдо­ровны с напо­ми­на­нием, что госу­дарь ждёт его. На два­дцать пер­вый день Пла­тон отпра­вился, но, не доез­жая Твери, полу­чил высо­чай­ший выго­вор «за мед­лен­ность». Пла­тон знал, что Павел гнев­лив, да отход­чив, но стер­петь не захо­тел и вер­нулся в лавру. В Петер­бург ушло письмо с объ­яс­не­ни­ями и прось­бою об уволь­не­нии на покой.

В ответ­ном письме импе­ра­тор в тёп­лых выра­же­ниях отзы­вался о Пла­тоне и пояс­нил, что тре­бо­вал его к себе «по при­вычке быть с ним и для того, чтобы воз­ло­жить на него орден», и что «наде­ется на про­дол­же­ния службы его по епар­хии». Заочно госу­дарь осво­бо­дил его от труда при­ез­жать в Петербург.

Слух о недо­воль­стве госу­даря мит­ро­по­ли­том быстро про­ле­тел по Москве, и Тро­иц­кое подво­рье в при­ём­ные дни стало на удив­ле­ние мало­люд­ным. После теп­лого письма госу­даря и изве­ща­ния об ордене вдруг нахлы­нула толпа граж­дан­ских и воен­ных чинов­ни­ков во главе с гене­рал-губер­на­то­ром, и все сер­дечно поздрав­ляли высокопреосвещенного.

Всё уж, каза­лось, пере­жил и пере­ви­дел он, а вот поди ж ты, коль­нула обида, когда мит­ро­по­лит Гав­риил назна­чил его в день коро­на­ции слу­жить в Архан­гель­ском соборе и выго­во­рил за само­управ­ное откры­тия нового мона­стыря. Смол­чал и лишь в ответ на слова быв­шего авгу­стей­шего вос­пи­тан­ника: «Зав­тра мы с вами будем слу­жить вме­сте»,— ответ­ство­вал: «Увы мне». Павел тут же все переменил.

Бла­го­во­ле­ние импе­ра­тора к Пла­тону не уба­вило даже стро­гое заме­ча­ние мит­ро­по­лита, когда ново­по­ма­зан­ный госу­дарь хотел войти в цар­ские врата со шпа­гою на бедре. «Здесь при­но­сится бес­кров­ная жертва,— ска­зал Пла­тон, ука­зы­вая на пре­стол Успен­ского собора.— Отыми, бла­го­че­сти­вей­ший госу­дарь, меч от бедра сво­его». Павел послушно отсту­пил и снял шпагу (хотя ранее иные духов­ные к ней при­кла­ды­ва­лись как к свя­тыне). На сле­ду­ю­щий день Пла­тон отка­зался при­но­сить поздрав­ле­ния вме­сте с пра­во­слав­ным духо­вен­ством в при­сут­ствии рим­ско-като­ли­че­ских пре­ла­тов, и Павел при­нял като­ли­ков позднее.

Однако с орде­ном импе­ра­тор не пере­ду­мал. Как ни объ­яс­нял ему ста­рый мит­ро­по­лит, что невместно духо­вен­ству полу­чать ордена от госу­дар­ства, что это еще более оттолк­нет от церкви ста­ро­об­ряд­цев, что награды их ждут на небе­сах,— Павел сам надел на него синюю ленту и выс­ший в импе­рии орден Свя­того Андрея Первозванного.

Рав­но­душ­ным взо­ром смот­рел Пла­тон на суету импе­ра­тор­ского двора, льсти­вые обра­ще­ния новых при­двор­ных. Все помель­чало как-то после Потем­кина, Без­бо­родко и Орло­вых. Для себя нечего было про­сить Пла­тону, но была Вифа­ния. Он зазвал туда Павла и полу­чил указ о созда­нии Спасо-Вифан­ского вто­ро­класс­ного мона­стыря с семи­на­рией при нем. Пела душа ста­рика от радости.

Теку­щими делами епар­хии зани­мался викар­ный епи­скоп, мит­ро­по­лит же пол­но­стью отдался семи­нар­ским делам, постав­ле­нию свя­щен­ни­ков да по вре­ме­нам обра­щался с прось­бами к госу­дарю: уве­ли­чить рас­ходы на содер­жа­ние бра­тии лавры, на содер­жа­ние бога­де­лен, и неиз­менно полу­чал иско­мое. Хоте­лось наде­яться, что Павел Пет­ро­вич охла­де­вает к масон­ским и като­ли­че­ским увле­че­ниям и все более откры­вает свое сердце пра­во­сла­вию, как то слу­ча­лось со всеми госу­да­рями рос­сий­скими, сколько бы ни текло в их жилах немец­кой крови… Но Про­ви­де­ние судило иначе.

По заве­ща­нию Павла Пет­ро­вича мит­ро­по­литу были при­сланы в Москву боль­шая импе­ра­тор­ская карета, люби­мая трость покой­ного импе­ра­тора, набал­даш­ник кото­рой был богато осы­пан брил­ли­ан­тами и изу­мру­дами, и золо­тые часы с брил­ли­ан­тами. Радо­сти сии дары не при­несли. Сле­до­вало гото­виться к новой коро­на­ции. В те дни мит­ро­по­лит напи­сал свое духов­ное завещание.

Вла­дыка Пла­тон был очень далек от выс­ших сфер и не мог знать подроб­но­стей смерти Павла Пет­ро­вича 12 марта 1801 года в только что постро­ен­ном Михай­лов­ском замке, однако глав­ное знал. Если б воз­можно было уйти тут же на покой — пеш­ком бы поплелся в Вифа­нию, но он монах, одна­жды и навсе­гда отрек­шийся от этого мира и своей воли, и дол­жен сле­до­вать воле началь­ства. Мит­ро­по­лит сам слу­жил пани­хиды по покой­ному госу­дарю и молебны во здра­вие взо­шед­шего на пре­стол госу­даря, а по ночам молился в своей келье, моля Все­выш­него о снис­хож­де­нии к вели­ким греш­ни­кам мира сего, из коих пер­вый есемь он сам.

Ран­ним утром 15 сен­тября 1801 года два­дцать один пушеч­ный выстрел опо­ве­стил Москву о наступ­ле­ний тор­же­ствен­ного дня коро­на­ции. Сте­че­ние народа в Кремль было необык­но­вен­ное, хотя допус­кали только чистую пуб­лику по биле­там; про­сто­на­ро­дье тол­пи­лось за крем­лёв­скими сте­нами. В Успен­ский собор впус­кали только по имен­ным биле­там чле­нов ино­стран­ных посольств, особ пер­вых трёх клас­сов и лиц, состо­яв­ших при осо­бах импе­ра­тор­ской фами­лии. Раз­ме­ща­лись они на спе­ци­ально выстро­ен­ных яру­сах наверху дамы, внизу кавалеры.

По вступ­ле­нии в собор импе­ра­тор­ская чета покло­ни­лась свя­ты­ням и заняла места на тро­нах. По храму про­несся вос­тор­жен­ный шепот, и верно, на удив­ле­ние были хороши в то утро Алек­сандр Пав­ло­вич и Ели­за­вета Алек­севна, бли­стая кра­со­той моло­до­сти и счастья.

Нача­лась боже­ствен­ная служба. Пo про­чте­нии Еван­ге­лия мит­ро­по­лит Пла­тон подал импе­ра­тору пор­фиру и, когда наде­вал ее на госу­даря, читал молитву. Импе­ра­тор пове­лел подать корону и сам воз­ло­жил её себе на голову… Ста­рик загля­нул в лицо само­держцу все­рос­сий­скому, но пре­крас­ные голу­бые глаза были будто закрыты непро­ни­ца­е­мой завесой.

За сте­нами собора пушки рявк­нули сто один залп, гудели и зве­нели коло­кола Ивана Вели­кого и всех мос­ков­ских церк­вей. Алек­сандр Пав­ло­вич опу­стился на колени и стал молиться. После того мит­ро­по­лит Пла­тон про­из­нес своё слово.

— Итак, спо­до­бил нас Бог узреть царя сво­его вен­чанна и превознесена.Что же теперь гла­го­лем мы? Что сотво­рим, о рос­сий­ские сынове? Воз­бла­го­да­рим ли Выш­нему Царю царей за такое о любез­ном госу­даре нашем и о нас бла­го­во­ле­ние? И мы бла­го­да­рим все­усерд­нейше. Воз­не­сем ли к Нему моле­ния, дабы доб­роте сей подасть силу. И мы молим Его всею верою нашею…

Твёр­дый бари­тон мит­ро­по­лита был хорошо слы­шен во всем про­стран­стве огром­ного храма. Ино­странцы и при­двор­ные, выждав пер­вое мгно­ве­ние, начали поти­хоньку пере­го­ва­ри­ваться, пола­гая речь высо­ко­прео­свя­щен­ного всего лишь необ­хо­ди­мым эле­мен­том коронации.

—…Поже­лать ли вашему импе­ра­тор­скому вели­че­ству счаст­ли­ваго и дол­го­лет­няго цар­ство­ва­ния? О! Забвенна буди дес­ница наша, аще не все­гда будем оную воз­де­вать к небе­сам в жару моле­ний наших!.. Все­лю­без­ней­ший госу­дарь! Сей венец на главе твоей есть слава наша, но твой подвиг. Сей ски­петр есть наш покой, но твое бде­ние. Сия дер­жава есть наша без­опас­ность, но твое попе­че­ние. Вся сия утварь цар­ская есть нам уте­ше­ние, но тебе бремя.

При этих сло­вах сто­я­щие ближе к амвону уви­дели, как Алек­сандр Пав­ло­вич устре­мил при­стально взор на мит­ро­по­лита и невольно подался к нему (госу­дарь был глуховат).

— Бремя поис­тине и подвиг! Пред­ста­нет бо лицу тво­ему про­стран­ней­шая в свете импе­рия, како­вую едва ли когда видела все­лен­ная, и будет от муд­ро­сти твоея ожи­дать во всех своих чле­нах и во всем теле совер­шен­наго согла­сия и бла­го­устрой­ства. Узриши схо­дя­щие с небес весы пра­во­су­дия со гла­сом от Судии неба и земли: да судиши суд пра­вый, и весы его да не укло­ниши ни на шуее, ни на дес­ное. Узриши в лице Бла­гаго Бога схо­дя­щее к тебе мило­сер­дие, тре­бу­ю­щее, да мило­стив будеши ко вру­ча­е­мым тебе народам.

Нако­нец, бла­го­че­стию тво­ему пред­ста­нет и Цер­ковь, сия мать, воз­ро­див­шая нас духом, обле­чен­ная в одежду, обаг­рен­ную кро­вию Еди­но­род­ного Сына Божия. Сия Авгу­стей­шая дщерь неба, хотя довольно для себя нахо­дит защиты в еди­ной Главе своей, Гос­поде нашем Иисусе Хри­сте, яко ограж­ден­ная силою кре­ста Его. Но и к тебе, бла­го­че­сти­вей­ший госу­дарь, яко пер­во­род­ному сыну сво­ему, про­стрет она свои руки и, ими объяв твою выю, умо­лять не пре­ста­нет: да сохра­ниши залог веры цел и невре­дим, да сохра­ниши не для себя токмо, но паче явиши собою при­мер бла­го­че­стию — и тем да загра­диши нече­сти­выя уста воль­но­дум­ства, и да укро­тиши злый дух суе­ве­рия и неверия!..

Огра­ничься мос­ков­ский мит­ро­по­лит этим, и им бы вос­хи­ща­лись все без исклю­че­ния. Но он пере­ло­жил стра­ницу, огля­дел сотни сто­я­щих людей и, опер­шись руками об ана­лой, продолжал:

—…Но с Анге­лами Божи­ими не усо­мнятся пред­стать и духи злобы. Отва­жатся окрест пре­стола тво­его пре­смы­ка­тися и лас­ка­тель­ство, и кле­вета, и про­ныр­ство со всем своим злым порож­де­нием, и дерз­нут поду­мать, что якобы под видом рабо­леп­но­сти можно им воз­об­ла­дать твоею про­зор­ли­во­стию. Откроют без­об­раз­ную главу свою мздо­им­ство и лице­при­я­тие, стре­мясь пре­вра­тить весы пра­во­су­дия. Появятся бес­стыд­ство и рос­кошь со всеми видами нечи­стоты, к нару­ше­нию свя­то­сти супру­жеств и пожерт­во­ва­нию всего еди­ной плоти и крови, в празд­но­сти и суете.

При таково злых пол­чищ окру­же­нии объ­и­мут тя истина и правда, муд­рость и бла­го­че­стие, и будут, охра­няя дер­жаву твою вкупе с тобою, желать и молить, да вос­крес­нет в тебе Бог и рас­то­чатся врази твои… Се подвиг твой, дер­жав­ней­ший госу­дарь, се брань, тре­бу­ю­щая — да пре­по­я­шаши меч твой по бедре твоей. О герой! И полети, и успе­вай, и цар­ствуй, и наста­вит тя дивно дес­ница Вышняго!

Мит­ро­по­лит покло­нился импе­ра­тору и вошел в алтарь.

Обе импе­ра­трицы, вдов­ству­ю­щая Мария Федо­ровна и цар­ству­ю­щая Ели­за­вета Алек­се­евна, покри­вили губы. В сей радост­ный день они пред­по­чли бы услы­шать только при­ят­ные слова. Статс-дамы поз­во­лили себе вслух выра­зить неудо­воль­ствие речью Пла­тона. После выхода авгу­стей­шей семьи из храма потя­ну­лись и приглашенные.Разговоры сосре­до­то­чи­лись на отдель­ных момен­тах коро­на­ции и на ярком предо­сте­ре­же­нии митрополита.

Поздно вече­ром вопрос этот обсуж­дался Алек­сан­дром Пав­ло­ви­чем с близ­кими —Ада­мом Чарто­риж­ским, Пав­лом Стро­га­г­но­вым и Нико­лаем Ново­силь­це­вым —в заново отде­лан­ных покоях крем­лёв­ского дворца. Речь Пла­тона импе­ра­тору не понра­ви­лась. Согла­сив­шись на уча­стие в заго­воре про­тив отца, Алек­сандр теперь вся­че­ски стре­мился забыть весь тот ужас и желал пред­стать перед миром и своим наро­дом в свет­лых ризах хри­сти­ан­ней­шего государя.

- Без сомне­ния ста­рый мит­ро­по­лит руко­вод­ство­вался высо­кими образ­цами клас­си­ков при состав­ле­нии своей речи, но отдель­ные намёки в ней могут вызвать толки…— раз­мыш­лял Стро­га­нов. Раз­го­вор шел по-фран­цузки, ибо все чет­веро пред­по­чи­тали этот язык за тон­кость и точ­ность выражений.

- Так запре­тить? ‑под­нял голову Алек­сандр.— Это нёвозможно.

- Для вас отныне нет невоз­мож­ного,— улыб­нулся поляк Чарто­риж­ский, пре­зи­рав­ший Рос­сию и потому осо­бенно насла­ждав­шийся пре­бы­ва­нием в самом ее сердце.— Но пола­гаю, нет нужды в пер­вый год столь счаст­ли­вого цар­ство­ва­ния порож­дать недо­воль­ных. Объ­явите, сир, эту речь образ­цо­вой, напе­ча­тайте в тыся­чах копий и сде­лайте обя­за­тель­ной для изу­че­ния в шко­лах. Руча­юсь от неё отвер­нутся тут же!

Koм­па­ния громко расхохоталась..

На сле­ду­ю­щий день речь мит­ро­по­лита Пла­тона была пере­ве­дена на фран­цуз­ский, немец­кий и англий­ский языки, спу­стя неделю опуб­ли­ко­вана в мос­ков­ских и санкт-петер­бург­ских «Ведо­мо­стях» издана отдель­ными оттис­ками и пред­ло­жена к обя­за­тель­ному изу­че­нию в учеб­ных заве­де­ниях Рос­сий­ской импе­рии как клас­си­че­ский образ красноречия.

Алек­сандр Пав­ло­вич Москву не пони­мал, не любил и с лег­ко­стью забыл после коро­на­ции. Он пол­но­стью погру­зился в дела госу­дар­ствен­ные, отда­ва­ясь всей душою состав­ле­нию плана корен­ных пре­об­ра­зо­ва­ний в импе­рии. Вера оста­ва­лась внеш­ним атри­бу­том его цар­ской вла­сти, он при­ни­мал за нее уча­стие в цер­ков­ных бого­слу­же­ниях и отдель­ные при­ливы сомне­ния, отча­я­ния или радо­сти, побуж­дав­шие его вспо­ми­нать имя Господне.

Синод­ские дела мало бес­по­ко­или его, но со вре­ме­нем там назрел кон­фликт между обер-про­ку­ро­ром Яко­вле­вым и мит­ро­по­ли­том Амвро­сием. Жалобы шли с обеих сто­рон. Сле­до­вало заме­нить обер-про­ку­рора. Но кого поста­вить? Цер­ковь также должна была под­верг­нуться пре­об­ра­зо­ва­ниям, и сле­до­вало иметь в ее управ­ле­нии чело­века надежного…

7 октября 1803 года в Зим­ний дво­рец был при­зван князь Алек­сандр Нико­ла­е­вич Голи­цын. Он был друг госу­даря, во вся­ком слу­чае, имел больше прав на это зва­ние, чем кто-либо в импе­рии, ибо вос­пи­ты­вался с мла­ден­че­ских лет с буду­щим царем, играл с ним и с тех пор поль­зо­вался нема­лою дове­рен­но­стию. Впав­ший в неми­лость при Павле Пет­ро­виче, Голи­цын в новое цар­ство­ва­ние был при­зван к службе и назна­чен в Сенат, но основ­ное время тра­тил на раз­вле­че­ния, толк в кото­рых пони­мал. Однако в свои трид­цать лет (он бьл на четыре года старше госу­даря) князь Алек­сандр Нико­ла­е­вич выгля­дел свежо и бодро. В каби­нет госу­даря он всту­пил энер­гич­ным шагом.

— Ты, брат, тоже пле­ши­ве­ешь,— всмот­рев­шись в него бли­зо­руко, заме­тил импе­ра­тор.— Вот они, послед­ствия тугих батюш­ки­ных коси­чек… Садись. Князь, давай без пре­ди­сло­вий. Я думаю назна­чить тебя в Синод. Яко­влев повел себя там слиш­ком круто. Начал какие-то рас­сле­до­ва­ния и вос­ста­но­вил про­тив себя всех синод­ских. Что ты об этом думаешь?

— Какой я обер-про­ку­рор? — уди­вился Голи­цын.— Разве вам, госу­дарь, не известно, что, при­няв назна­ча­е­мую вами обя­зан­ность, я ставлю себя в лож­ные отно­ше­ния — сперва к вам, потом к службе, да и к самой пуб­лике… Вам небезыз­ве­стен образ моих мыс­лей о рели­гии, и вот, служа здесь, я буду уже прямо сто­ять напе­ре­кор сове­сти и моим убеждениям.

— Убеж­де­ниям…— с непе­ре­да­ва­е­мой инто­на­цией повто­рил импе­ра­тор.— Князь, мне бы хоте­лось, чтобы пре­дан­ный мне и мой, так ска­зать, чело­век зани­мал эту важ­ную долж­ность. Я нико­гда не допус­кал к себе Яко­влева, нико­гда с ним вме­сте не рабо­тал, а ты будешь иметь дело непо­сред­ственно со мною, потому вме­сте с тем я назначу тебя и моим статс-секретарем.

— Поз­вольте мне, ваше вели­че­ство, хоро­шенько об этом поду­мать,— встал с кресла Голицын.

- Конечно, князь, поду­май; Сего­дня я под­пишу указ об уволь­не­нии Яковлева.

Голи­цын решил посо­ве­то­ваться со своим при­я­те­лем Гурье­вым. Ему не хоте­лось пере­чить ясно выра­жен­ной воле Алек­сандра, но пугала пер­спек­тива погру­зиться в тяго­мот­ные дебри бумаж­ных дел. Про­ле­тели три дня. От госу­даря при­шла записка с при­гла­ше­нием в Таври­че­ский дво­рец на обед.

Обе­дали вдвоем. За закус­ками обсу­дили послед­ние любов­ные сплетни, князь рас­ска­зал о новой ита­льян­ской опере, а госу­дарь о новых идеях Миха­илы Сперанского.

— Нужны новые люди, князь! Слы­шал, что Дер­жа­вина я заме­нил Лопу­хи­ным? Пред­стоят боль­шие дела!.. Ну, как же ты думаеш о своём месте? Реша­ешься ли?

— Ваше вели­че­ство, я еще не успел пого­во­рить с Гурье­вым, потому что его нет в Петербурге.

Алек­сандр посмот­рел на него поверх ста­рин­ной рюмки крас­ного стекла с золо­тыми разводами.

— Будучи твоим истин­ным дру­гом, я был бы вправе ожи­дать боль­шей к себе дове­рен­но­сти. Мне при­скорбно видеть, что ты советы Гурьева пред­по­чи­таеш моим указаниям.

В голосе Алек­сандр Голи­цын услы­шал не столько недо­воль­ство госу­даря, сколько искрен­нюю обиду друга и усовестился.

— Ваше вели­че­ство, про­стите. Я на всё согласен.

Имен­ным импе­ра­тор­ским ука­зом, дан­ным Свя­тей­шиму Синоду 21 октября 1803 года, на долж­ность обер-про­ку­рора был назна­чен князь Голицын.

Князь Алек­сандр Нико­ла­е­вич стал ездить в свой депар­та­мент, нахо­див­шийся на Васи­льев­ском ост­рове в зда­нии Две­на­дцати кол­ле­гий. Вхо­дил в зал полу­тем­ный от тяже­лых штор на узких окнах. На огром­ном столе, покры­том зеле­ной ска­тер­тью, сто­яли зер­цало и рас­пя­тие. Он садился на какой-то визан­тий­ский трон из позо­ло­чен­ного дерева, и чинов­ники в чер­ных костю­мах, все как на под­бор с пост­ными лицами, при­но­сили для озна­ком­ле­ния дела.- и пред­ставьте, ваше вели­че­ство, все дела будто нарочно идут о при­лю­бо­ди­я­ниях… и во всех подробностях!

Они вновь обе­дали вдвоем. Алек­сандр Пав­ло­вич при­стально посмот­рел на князя.

- Рас­скажи мне все твои впечатления.

- Не затаю пред вами, ваше вели­че­ство, что Синод про­из­вел на меня впе­чат­ле­ние самое невы­год­ное, чтоб не ска­зать более.

Мрач­ный вид этой зако­пте­лой камеры, чер­но­ризцы в мрач­ней­ших рясах, вме­сто укра­ше­ний — рас­пя­тие;.. Все это наве­яло на меня грусть могиль­ную. Мне все кажется, что при­го­тов­ля­ются меня отпе­вать заживо! Да и дела там не по мне…

Князь весело улыб­нулся, но осекся, уви­дев серьез­ней­шее лицо царя.

Алек­сандр Пав­ло­вич воз­на­ме­рился стать вели­ким госу­да­рем и пре­об­ра­зо­вать к луч­шему жизнь всех своих под­дан­ных, вырвав их из обвет­ша­лых оков ста­рины. Для того он учился у всех, вни­ма­тель­нейше выслу­ши­вал мне­ния и про­чи­ты­вал десятки посту­пав­ших запи­сок. Он счи­тался с мне­ни­ями вель­мож Панина и Кура­кина, моло­дых дру­зей своих Стро­га­нова и Ново­силь­цева, извест­ного умника Спе­ран­ского и никому не извест­ного Кара­зина, а также — мит­ро­по­лита Пла­тона. Но по моло­до­сти лет и само­лю­би­вому складу харак­тера импе­ра­тор не желал гласно при­зна­вать чужое автор­ство полез­ных идей. Всё должно было исхо­дить от него. Он сам, как неко­гда Алек­сандр Вели­кий, одною своею волею изме­нит мир…

В рам­ках наме­ча­е­мых импе­ра­то­ром пере­мен преду­смат­ри­ва­лась реформа в деле духов­ного обра­зо­ва­ния. На осно­ва­нии запи­сок, под­го­тов­лен­ных статс-сек­ре­та­рем Михай­лой Спе­ран­ским и его одно­каш­ни­ком по Алек­сан­дро-Нев­ской семи­на­рии архи­епи­ско­пом калуж­ским Фео­фи­лак­том, был выра­бо­тан еди­ный план и создана Комис­сия по делам духов­ных учи­лищ. В ее состав вошли князь Голи­цын, мит­ро­по­лит Амвро­сий и оба автора запи­сок. Комис­сия раз­ра­ба­ты­вала новые учеб­ные про­граммы, еди­ные для всех духов­ных школ, семи­на­рий и ака­де­мий. Слухи об этом поползли из епар­хии в епархию.

Мит­ро­по­лита Пла­тона никто не изве­щал о пред­сто­я­щих пере­ме­нах, а ново­сти он узна­вал от мит­ро­по­лита Амвро­сия все­гда со зна­чи­тель­ным опоз­да­нием. Обидно было. Обидно не для ста­ри­ков­ского само­лю­бия, а для дела — как он ни стар, а все же кое-что при­со­ве­то­вать мог. Могли бы мне­нием его поин­те­ре­со­ваться. Но госу­дарь не соиз­во­лил рас­по­ря­диться, а Фео­фи­лакт — чело­век моло­дой и не по сану отваж­ный — и рад ста­раться всем вертеть…

У мос­ков­ского мит­ро­по­лита име­лись осно­ва­ния для такого небла­го­при­ят­ного суж­де­ния. Фео­фи­лакт Руса­нов был посвя­щен в сан епи­скопа калуж­ского в трид­цать четыре года в при­сут­ствии импе­ра­тор­ской фами­лии. Он полу­чил извест­ность своей широ­кой обра­зо­ван­но­стью, отлич­ным зна­нием фран­цуз­ского и немец­кого язы­ков, чем сразу рас­по­ло­жил в свою пользу обеих импе­ра­триц, был крас­но­ре­чив и свет­ски любе­зен. После смерти Павла его поло­же­ние поко­ле­ба­лось. При­слан­ный в Калугу с реви­зией министр

Дер­жа­вин открыл массу пре­ступ­ле­ний и зло­упо­треб­ле­ний со сто­роны губер­на­тора и губерн­ских чинов­ни­ков, с кото­рыми, гово­ри­лось во все­под­дан­ней­шем докладе, имел тес­ные сно­ше­ния епи­скоп калуж­ский Фео­фи­лакт. Однако при содей­ствии Спе­ран­ского дело замяли.

Теперь же Фео­фи­лакт поку­шался отнять от него управ­ле­ние под­линно род­ными дети­щами — семи­на­ри­ями! О том ли пещься надо!

Общее состо­я­ние Пра­во­слав­ной Церкви все­ляло тре­вогу. В письме мит­ро­по­литу Амвро­сию в 1804 году Пла­тон писал: «… молиться о корабле церкви очень и очень должно. Уси­ли­лись: 1) неве­рие, 2) фило­со­фия, мас­кою хри­сти­ан­ства при­кры­тая, 3) папизм. До какой сте­пени лукавы и злобны его ору­дия — иезу­иты…» Верхи укло­ня­лись в мисти­цизм, низы — в рас­кол. Борьбе и с тем и дру­гим не виде­лось конца.

Душев­ную радость ста­рику доста­вило постри­же­ние в мона­ше­ство Андрея Казанцева.

Он давно направ­лял на этот путь люби­мого сво­его уче­ника, предо­сте­ре­гал его от явных иску­ше­ний: то граф Кирилл Алек­се­е­вич Раз­умов­ский при­гла­шал в учителя,то один свя­щен­ник готов был сдать Андрею свое место с взя­тием его дочери в жены. Но Гос­подь судил иначе.

16 декабря 1804 года Казан­цев был постри­жен намест­ни­ком лавры архи­мад­ри­том Симео­ном с име­нем Евге­ния, a 6 января 1806 года мит­ро­по­лит Пла­тон в Тро­иц­ком соборе лавры руко­по­ло­жил Евге­ния в сан иеромонаха.

В том же январе 1806 года Алек­сандр Федо­ро­вич Лаб­зин начал в Москве изда­ние нового жур­нала под назва­нием «Сион­ский вест­ник», быстро пре­вра­тив­шийся в идей­ный центр мистицизма.

22 июня мит­ро­по­лита постиг апо­плек­си­че­ский удар, от кото­рого он опра­вился спу­стя два месяца, да и то не вполне — ослабли язык и пра­вая рука. Для посто­рон­них взо­ров вла­дыка заметно одрях­лел, но дух его оста­вался тверд.

Глава 8. Выбор пути

В июнь­ский день 1808 года в Спасо-Вифан­ской церкви закан­чи­ва­лась обедня. Цер­ковь была запол­нена семи­на­ри­стами, не уехав­шими на вака­ции домой, мона­хами и бого­моль­цами. Вла­дыка Пла­тон нахо­дился, по обык­но­ве­нию, на кли­росе, ожи­дая, когда запоют его люби­мые «Иже херувимы».

Вдруг он заме­тил, что перед север­ными вра­тами в алтарь стоит свеча — видно, при­чет­ник забыл ее ото­дви­нуть, а сей­час пред­стоял Вели­кий вход. Пла­тон ска­зал сто­яв­шему рядом незна­ко­мому священнику:

— Батюшка, ото­двиньте-ка свечу!

Свя­щен­ник искоса посмот­рел на ста­рого духов­ного в выцвет­шей корич­не­вой рясе (Пла­тон в тот день при­шел без кло­бука и без пана­гии) и нехотя ответил:

— Не подо­бает. Я священник.

Тогда Пла­тон сам взял свечу, про­нес ее перед вышед­шим диа­ко­ном, оста­но­вился в цар­ских вра­тах, чтобы полу­чить бла­го­сло­ве­ние слу­жив­шего свя­щен­ника, и затем, про­ходя со све­чой мимо нелю­без­ного иерея, покло­нился ему и промолвил:

— А я — митрополит.

Слу­чай этот раз­ве­се­лил его, и из храма Пла­тон вышел в доб­ром рас­по­ло­же­нии духа. Хоте­лось поси­деть на ска­мейке возле храма под сенью вырос­ших лип и отцве­та­ю­щей сирени, но в лавре ждали дела. Окру­жен­ный тол­пою семи­на­ри­стов, вла­дыка мед­ленно напра­вился к сво­ему домику, где уже ожи­дала его карета.

Вла­дыка был оди­нок. Боль­шин­ство род­ных умерло, истин­ных дру­зей оста­лось немного, и потому всю свою неж­ность и ласку ста­рик изли­вал на семи­на­ри­стов. Он раз­ре­шил создать для них театр, в кото­ром юноши играли духов­ные тра­ге­дии и исто­ри­че­ские пьесы. На деньги, пожерт­во­ван­ные моло­дой гра­фи­ней Орло­вой-Чесмен­ской, купили инстру­менты и обра­зо­вался оркестр. Калачи, раз­да­ва­е­мые мит­ро­по­ли­том на заня­тиях, оста­ва­лись для вос­пи­тан­ни­ков не столько лаком­ством, сколько наградою.

— Ну что, мой милый!..— погла­дил Пла­тон по головке малень­кого семи­на­ри­ста. Тот как-то на заня­тиях полу­чил от вла­дыки задачу: при­ду­мать какое-нибудь про­ти­во­по­став­ле­ние. Выпа­лил: «Собака чем ста­рее, тем злее, а наш архи­пас­тырь чем ста­рее, тем доб­рее», — и, с опоз­да­нием сооб­ра­зив непри­лич­ность срав­не­ния, мали­ново покрас­нел. С тех пор он при встре­чах жался к вла­дыке, но молчал.

— Ваше высо­ко­прео­свя­щен­ство! — через головы обра­тился к нему тро­иц­кий семи­на­рист. — Доз­вольте просьбу представить!

— Сроч­ное что? — повер­нулся Пла­тон, при­по­ми­ная, на каком курсе этот юноша.— Ну, отойдем.

Семи­на­рист при­бли­зился к нему с пожи­лым свя­щен­ни­ком. Полу­чив бла­го­сло­ве­ние мит­ро­по­лита, свя­щен­ник заговорил:

— Ваше высо­ко­прео­свя­щен­ство, я про­то­и­е­рей воло­ко­лам­ский Иоанн Федо­ров. Прошу мило­сти­вого вашего согла­сия на сва­дьбу дочери моей Агра­фены с вос­пи­тан­ни­ком Михайловым.

— Я тебе не сват! — с неожи­дан­ным гне­вом отве­чал мит­ро­по­лит; зачем ты сего уче­ника отвле­ка­ешь от школы? Он учиться может.

- Нечем суще­ство­вать, вла­дыко, — робко всту­пил семинарист.

— Про­сись на казен­ный кошт!

— Про­сился —отка­зано… Вот если б вла­дыко могли предо­ста­вить, мне до окон­ча­ния курса диа­кон­ское место в городе Воскресенске.

— Что, оно не занято?

— Пустует после кон­чины моего родителя.

— Хорошо, подай просьбу, — тут же решил мит­ро­по­лит. — А тебе, батюшка, при­дется нового жениха искать. Бог в помощь!

Бла­го­сла­вив про­си­те­лей, мит­ро­по­лит напра­вился к карете.Милые, моло­дые, румя­ные, без­усые и с ред­кими бород­ками лица ркру­жили его. Среди них одно было милее всех. Пла­тон нашел его гла­зами и мимо всех обра­тился к учи­телю Дроздову:

— Помоги мне забраться. Ты один меня поддержишь.

Ходил вла­дыка нор­мально, но при подъ­еме ноги отка­зы­вали. Он оперся на тон­кую, но силь­ную руку Васи­лия и ска­зал тихо на ухо:

— Загляни сего­дня после вечерни.

Карета мед­ленно тро­ну­лась. Еще до того, как она выехала за ворота оби­тели, Дроз­дов резко повер­нулся и пошел к роще. Его про­во­дили взгля­дами недо­умен­ными, рав­но­душ­ными и завист­ли­выми. Рас­по­ло­же­ния мит­ро­по­лита к этому тро­иц­кому учи­телю было для всех явно. Ходили раз­го­воры, что после постри­же­ния дру­гого сво­его любимца Казан­цева вла­дыка уго­ва­ри­вал решиться на тоже и Дроз­дова, но тот уклонился.

А Васи­лий долго еще про­гу­ли­вался по Кор­бухе, ста­ра­ясь ни о чем не думать, про­сто радо­ваться ясному лет­нему дню, в кото­ром место нашлось и солнцу, и неж­ной зелени берез, не умол­ка­ю­щей вдали кукушке и черно-белой сороке-бело­боке, роб­кому коло­коль­чику и ярко-алой зем­ля­нике. Он ни о чем и не думал, но созна­вал внут­рии посто­янно бес­по­ко­я­щий вопрос: «Готов ли постричся в монахи и на всю жизнь остаться в лавре?» Ответа у него не было. То есть ответ был, и давно обду­ман­ный, но оста­ва­лись сомнения.

Едва ли кто знал бы заштат­ный горо­док в Дмит­ров­ском уезде Мос­ков­ской губер­нии, не суще­ствуй там несколько сто­ле­тий Свято-Тро­иц­кая лавра, под­линно духов­ный центр Рос­сии. Сюда не пере­ста­вал течь люд­ской поток.

Каж­до­дневно под своды высо­ких и мас­сив­ных ворот вхо­дили, осе­нив себя кре­стом, бого­мольцы. Вес­ной в рас­пу­тицу поток этот зами­рал, с тем чтобы к Пасхе воз­расти мно­го­кратно. С молит­вой о помощи или про­сто о бла­го­сло­ве­нии к пре­по­доб­ному обра­ща­лись мужики и бабы, отпу­щен­ные поме­щи­ками на бого­мо­лье, бой­кие купцы, откуп­щики, масте­ро­вые, бла­го­род­ные рос­сий­ские дво­ряне и сами цари, при посе­ще­нии ста­рой сто­лицы непре­менно отправ­ляв­ши­еся в лавру.

Радо­ва­лось сердце от вида собо­ров и церк­вей, от неж­ного пере­звона куран­тов на лавр­ской коло­кольне, каж­дые чет­верть часа вызва­ни­вав­ших «Коль сла­вен наш Гос­подь в Сионе». Спе­шили бого­мольцы к вечер­ней службе, к испо­веди, чтобы утром сле­ду­ю­щего дня причаститься.

После службы мужики в чистых руба­хах и бабы в наря­дах всех вели­ко­рос­сий­ских губер­ний отды­хали, устро­ив­шись прямо на земле. Раз­вя­зы­ва­лись узе­лочки, откуда доста­ва­лась нехит­рая снедь: хлеб, луко­вица, репа, огурцы. За водой ходили к источ­нику возле Успен­ского собора, отста­и­вали оче­редь и напи­ва­лись от души лег­кой тро­иц­кой водою, счи­тав­шейся целеб­ною. Самые при­пас­ли­вые наби­рали ее в баклажки, чтобы сохра­нить подольше, чтобы поде­литься дома. А иные, медля отойти от тон­кой струи источ­ника, напо­сле­док умы­ва­лись и сма­чи­вали голову.

Обхо­дили бого­мольцы все откры­тые церкви, ста­вили свечи в поми­на­ние живых и усоп­ших, как своих, так и чужих, на помин кото­рых дадены были гроши и копейки. При­кла­ды­ва­лись к чудо­твор­ным ико­нам и мощам пре­по­доб­ного Сер­гия, пре­по­доб­ного Михея, быв­шего в услу­же­нии у свя­того Сер­гия и оче­видца явле­ния свя­тому Сер­гию Бого­ро­дицы; свя­ти­теля Сера­пи­она нов­го­род­ского, а если пове­зет — к ларцу, в кото­ром хра­нится кисть руки свя­того архи­ди­а­кона Сте­фана, к камню от Гроба Господня.

Увя­зы­вали в узелки просфоры, освя­щен­ные в лавре кре­стики и иконки. Вновь устра­и­ва­лись возле своих, чтобы назав­тра после заут­рени дви­нуться в обрат­ный путь. Не все брали с собою детей, ибо долог и тру­ден был путь. Потому бого­мольцы с осо­бен­ным уми­ле­нием смот­рели на деток, бегав­ших в свое удо­воль­ствие друг за дру­гом, плес­кав­шихся в обме­лев­шей речушке, играв­ших нехит­рыми дере­вян­ными игруш­ками мест­ной работы, кор­мив­ших непо­сед воро­бьев и мно­го­чис­лен­ных лавр­ских кошек. Завя­зы­ва­лись раз­го­воры, как живется у такого поме­щика, как у дру­гого; стран­ники рас­ска­зы­вали о Киево-Печер­ской лавре, о Вала­ам­ском мона­стыре, о див­ных чуде­сах и угод­ни­ках Божяих. И слу­ша­лось легко, и дре­ма­лось легко под высо­ким ярко-голу­бым лет­ним небом, по кото­рому плыли себе поти­хоньку белые облака.

— Эх, бла­го­дать…— ска­жет мужик.

И точно, бла­го­дать в лавре и летом и зимою, когда храмы шпо­ри­лись сне­гом, монахи и бого­мольцы в тяже­лых тулу­пах, армя­ках и шубах ходили по дорож­кам между высо­кими сугро­бами, и дымы от печей в пекарне и кухне тяну­лись прямо вверх. Минет зима, и снова заго­лу­беет небо, завор­куют голуби на крыше семи­на­рии, и чер­ные ряды мона­хов все так же будут тянуться на службу в храмы…

Письмо к отцу, нача­тое вчера, Васи­лий уже не хотел про­дол­жать после встречи с мит­ро­по­ли­том в Вифа­нии. Отец знал всё. Когда два года назад он напи­сал о пред­ло­же­нии вла­дыки Пла­тона, батюшка отве­тил кратко: «Все зави­сит от спо­соб­но­стей и склон­но­стей каж­дого, кото­рыя можно знать самому». Чув­ство­ва­лась обида ста­рого свя­щен­ника, сте­зей кото­рого пре­не­брег род­ной сын.

Но в ста­рике мит­ро­по­лите Васи­лий нашел точно вто­рого отца,- так вни­ма­те­лен, лас­ков и тре­бо­ва­те­лен был с ним владыка.

Забро­сал подар­ками: в про­шлом году пода­рил шинель, пояс и ана­нас, а за эти пол­года – гра­на­то­вые яблоки, в апреле све­жий огу­рец, на Пасху – искус­ствен­ное яйцо, неделю назад — вто­рой том своих про­по­ве­дей и полу­каф­тан. Васи­лий пони­мал, что вла­дыка не пыта­ется зада­рить его и купить его согла­сие на постри­же­ние, то были дары любви и, может быть вос­хи­ще­ния его проповедями.

Два­жды при­ез­жали к ним из Коломны при­хо­жане, с покор­но­стью прося вла­дыку Пла­тона о постав­ле­нии к ним Васи­лия Дроз­дова в при­ход­ские свя­щен­ники. Оба раза вла­дыка, не спра­ши­вая Васи­лия, им отка­зы­вал, отве­чая одно: «Он мне здесь самому нужен!»

Так бли­зок казался берег, так зна­ком, там ожи­дали его отец, мать, дедушка… и Катенька, дочка отца Симеона. Про­стым и понят­ным виделся весь даль­ней­ший путь, но что-то удер­жи­вало его от этого лег­кого шага. И тече­ние жизни несло дальше…

Как бы выра­зить то, что сам он ско­рее чув­ство­вал, чем пони­мал рас­суд­ком? Не выгоды и невы­годы мона­ше­ского поло­же­ния зани­мали его ум. Вера давно состав­ляла основу его жизни, но в поло­же­нии­при­ход­ского свя­щен­ника стра­шило его впа­де­ние в некую обы­ден­ность, тогда как душа рва­лась к боль­шему, к более глу­бо­кому пости­же­нию сокро­вен­ной Боже­ствен­ной Истины. Его не пони­мали ни род­ные, ни мно­гие собра­тья по службе, но вопреки житей­скому здра­вому смыслу он пола­гался на внут­рен­ний голос, тихо зву­ча­щий в нем.

«.…Меня затруд­няет несколько буду­щее,— вновь взялся он за перо,— но я, не могши про­яс­нить его мрач­но­сти, успо­ко­и­ва­юсь, отвра­щая от него взоры, и ожи­даю, доколе упа­дут неко­то­рые лучи, дол­жен­ству­ю­щие пока­зать мне дорогу. Может быть, это назо­вут лег­ко­мыс­лием, но я назы­ваю это дове­рен­но­стью Про­ви­де­нию. Если я чего-нибудь желаю и мне встре­ча­ются пре­пят­ствия в дости­же­нии пред­мета жела­ний, я думаю, что не слу­чай толк­нул их про­тив меня и потому без ропота медлю и ожи­даю, что будет далее. Мне кажется, что несколько лет нере­ши­мо­сти про­сти­тель­нее, нежели минута опро­мет­чи­во­сти там, где дело идет о целой жизни. Пусть кто хочет бежит за блу­дя­щим огнем сча­стия, я иду спо­койно, потому что я нигде не вижу посто­ян­наго света. Я пред­ла­гаю Вам сии мысли, ожи­дая им спра­вед­ли­вого суда от Вашей опыт­но­сти и наде­юсь узнать со вре­ме­нем Ваше мнение…»

Тем вре­ме­нем в ком­нате Дроз­дова, слу­жив­шей кух­ней и сто­ло­вой для тро­иц­ких учи­те­лей, их слуга Дор­ми­донт, отстав­ной мат­рос и ярост­ный спор­щик по Апо­ка­лип­сису, соору­дил нехит­рый обед. Жили учи­теля небо­гато. Жало­ва­нье Дроз­дова уве­ли­чи­лось до ста шести­де­сяти руб­лей, да еще от высо­ко­прео­свя­щен­ного добав­лено было пять­де­сят руб­лей за про­по­вед­ни­че­ство, но все деньги ухо­дили на про­пи­та­ние и на книги.

На запахи све­жих щей с укро­пом и селедки с луч­ком потя­ну­лись това­рищи: учи­тель рито­рики иеро­ди­а­кон Самуил, учи­тель поэ­зии Кирилл Руд­нев, учи­тель грам­ма­тики латин­ского класса и немец­кого языка Ники­фор Пла­то­нов, учи­тель низ­шего грам­ма­ти­че­ского класса и фран­цуз­ского языка Михаил Пла­то­нов, при­е­хав­ший из яро­слав­ской семи­на­рии учи­тель Про­то­по­пов. К концу обеда, когда Дор­ми­донт при­нес вто­рую бутыль лавр­ского кваса, в две­рях пока­зался отец рек­тор, кото­рого тут же при­гла­сили откушать.

Архи­манд­рита Евграфа любили в семи­на­рии. В нем не было ничего началь­ствен­ного, однако лас­ко­вые просьбы его и уко­риз­нен­ный взгляд все­гда печаль­ных глаз воз­дей­ство­вали на семи­на­ри­стов не сла­бее гро­мо­вых раз­но­сов архи­манд­рита Авгу­стина. Вот и сей­час рек­тор при­сел на лавку и вдруг рас­ска­зал недав­ний слу­чай, когда его собачка Чер­ныш вовсю истре­пала кар­туз Васи­лия Дроз­дова, играя с ним весь вечер, пока сам Дроз­дов и отец рек­тор были увле­чены бесе­дою о про­яв­ле­ниях сопри­кос­но­ве­ния зем­ного и небес­ного миров.

После друж­ного смеха воз­никла пауза. Обык­но­венно, ото­бе­дав, учи­теля до чая пус­ка­лись в раз­го­воры, но появ­ле­ние рек­тора у Дроз­дова было явно неслу­чайно, и они потя­ну­лись к дверям.

— Я с при­ят­ной вестью! — объ­явил рек­тор, когда они оста­лись одни,— Только что вла­дыка рас­по­ря­дился уве­ли­чить тебе жало­ва­нье до двух­сот пяти­де­сяти руб­лей! Ну не славно ли!.. Ты не рад?

— И рад и не рад, отец Евграф,— отве­чал Дроз­дов. Они были дру­зьями с рек­то­ром, но Васи­лий не решался обра­щаться к нему на ты..— Вла­дыка звал меня сего­дня после вечерни.

— Верно, хочет объ­явить о прибавке.

- Нет, тут дру­гое. Он ждет от меня прошения.

— Что ж ты?

— Я думаю.

Друг мой, объ­явлю тебе и иную новость. Меня при­зы­вают в Петер­бург. Офи­ци­аль­ной бумаги еще нет, но изве­стие сие вер­ное. Через месяц-дру­гой дол­жен буду оста­вить я Тро­ицу, семи­на­рию и тебя… но прежде мне хоте­лось бы уви­деть твое постри­же­ние. Ручаться не могу, но буди малая воз­мож­ность помочь тебе оттуда —не пре­мину сде­лать все воз­мож­ное… Решайся! Пом­нишь еван­гель­ские слова: Не вы избрали Мене, но Аз избрал вас? Помоги тебе Господи!

Несмотря на про­стоту и оче­вид­ность выбора, Васи­лий выжи­дал. Тер­пе­ли­вое мол­ча­ние мит­ро­по­лита, мяг­кие при­зывы отца Евграфа и зата­ен­ное недо­воль­ство отца он вполне пони­мал и все же не спе­шил. В пол­ной мере тут выка­за­лось его пре­не­бре­же­ние сует­ною мол­вою, нередко поко­ря­ю­щей своей силе людей слабых.

Сми­ре­ние —черта важ­ней­шая, есте­ствен­ная и необ­хо­ди­мая как в хри­сти­а­нине, так и тем более в мона­ше­ству­ю­щем, вполне про­яви­лась в нем уже тогда. Однако одною покор­но­стию не исчер­пы­вался его харак­тер. Все мы при­званы на этот свет для свер­ше­ния только нам вве­рен­ного дела, в кото­ром и долг наш перед Богом и слу­же­ние перед людьми. Никто не волен укло­ниться от оного, но как же важно вовремя и пра­вильно опре­де­лить то самое свое дело, на кото­рое стоит упо­тре­бить все силы, потра­тить весь пыл сер­деч­ный. Мало кому неве­домо блуж­да­ние по слу­чай­ным путям, слу­же­ние то ради копейки, то сует­ной молвы ради, без свет­лого чув­ства удо­вле­тво­ре­ния и душев­ного покоя. Как же важно на жиз­нен­ном пути не изме­нить себе, сво­ему хотя бы и неяс­ному при­зва­нию, усто­ять перед непо­ни­ма­нием, а под­час и осуж­де­нием реше­ния со сто­роны большинства.

В душе своей Васи­лий давно сде­лал выбор и раз за разом утвер­ждался в нем, рабо­тая над про­по­ве­дями. Первую он про­из­нес по выбору мит­ро­по­лита Пла­тона на день тор­же­ства осво­бож­де­ния оби­тели пре­по­доб­ного Сер­гия от наше­ствия врагов.

- Во имя Отца, и Сына, и Свя­таго Духа.

Было время — про­стите мне, что я от светлаго тор­же­ства обле­чен­ной сла­вою Рос­сии бро­саю взор на мрач­ные виды Рос­сии страж­ду­щей: тень воз­вы­шает кра­соту света,— было несчаст­ное время, когда оте­че­ство наше, тер­за­е­мое ино­пле­мен­ными, пре­дан­ное недо­стой­ными сынами, гото­ви­лось испу­стить послед­нее дыха­ние. Часть вер­ных ему и Богу, бежав­ших от опу­сто­шен­ных гра­дов и сел, сокры­ва­лась тогда в сей ограде, и враги, кото­рый, каза­лось, кля­лись не щадить ничего свя­щен­наго, исто­щили про­тив нея все уси­лия злобы своей.

Ужас­ное состо­я­ние! Два нена­сы­ти­мые чудо­вища, война и мор, споря о добыче, согла­ша­ются в люто­сти, в кото­рую хотят погло­тить сию оби­тель. Смерть за сте­нами, смерть в сте­нах; смерть носится в воз­духе, смерть кра­дется под­зем­ными сте­зями. Убий­ствен­ныя ору­дия дося­гают самаго сего свя­ти­лища, и Свя­тые Божий при­ем­лют раны на своих изоб­ра­же­ниях. Мышцы, спо­соб­ные обра­щать меч, оску­де­вают; едва оста­ется несколько сла­бых рук для воз­де­я­ния ко гнев­ным небесам.

Нако­нец, когда сирые чада оте­че­ства сле­зя­щи­мися гла­зами уви­дели, колико суетно спа­се­ние чело­ве­че­ское, когда все коле­ба­лось, кроме упо­ва­ния на Выш­нюю помощь, когда почти не было уже дру­гих ору­жий, кроме веры и молитвы,— Гос­подь сил вен­чал нас ору­жием бла­го­во­ле­ния, и отча­я­ние, не нашед места между памят­ни­ками бла­го­че­стия, устре­ми­лось в пол­чища злодеев.

Слава вам, наса­ди­тели сего вер­то­града, воз­рас­тив­шаго лавры и оливы! Слава вам, бес­плот­ные вожди без­оруж­ных вои­нов, пре­по­доб­ные отцы Сер­гие и Никоне, осно­ва­тели и покро­ви­тели сея оби­тели! Слава тебе, без­за­щит­ная защита бед­ству­ю­щего цар­ства! Тор­же­ствуй ныне избав­ле­ние свое и со всею побе­до­нос­ною отселе Рос­сиею, в под­ра­жа­ние побе­до­нос­ной Церкви, испо­ве­дай, яко сия есть победа, побе­див­шая мир, и мир нам при­об­рет­шая вера во Все­б­ла­гаго и упо­ва­ние на Всемогущаго!..

Ясность языка, сила выра­же­ний и поэ­ти­че­ское вдох­но­ве­ние про­по­веди пора­зили мно­гих. Вла­дыка Пла­тон пора­до­вался успеху сво­его любимца и спе­ци­ально для него учре­дил долж­ность лавр­ского про­по­вед­ника. Он не обма­нулся в Дроз­дове и пове­рил в его будущее.

У Васи­лия работа над про­по­ве­дями, поиски един­ственно вер­ного и силь­ного слова, выра­жа­ю­щего и пояс­ня­ю­щего смысл Свя­щен­ного Писа­ния или зна­че­ния цер­ков­ных празд­ни­ков, все более уси­ли­вали стрем­ле­ние идти дальше и дальше по этому пути. Два­дца­ти­ше­сти­лет­ний учи­тель уже изве­дал упо­и­тель­ные оза­ре­ния мысли, вдруг обре­та­ю­щей то, что никто кроме тебя одного не знает; испы­тал вос­торги поэ­ти­че­ской фан­та­зии, вдруг даря­щей выра­же­ни­ями кра­соч­ными и силь­ными, так что сам после удив­ля­ешся; вку­сил нелег­кого, но бла­го­дат­ного труда чте­ния и срав­не­ния сочи­не­ний авто­ров, спо­ря­щих друг с дру­гом, схо­дя­щихся и рас­хо­дя­щихся по раз­лич­ным вопро­сам, и ему над­ле­жало нахо­дить истину… И он находил!

Несколько лет он изу­чал с семи­на­ри­стами тво­ре­ния отцов церкви и не мог не при­кла­ды­вать к себе слова свя­того Анто­ния Вели­кого: «Муж умный, помыш­ляя о сопре­бы­ва­нии и обще­нии с Боже­ством, нико­гда не при­ле­пится ни к чему зем­ному или низ­кому, но устрем­ляет ум свой к небес­ному и веч­ному, зная, что воля Божия — сия вина вся­кого добра и источ­ник веч­ных благ для людей,— есть та, чтоб чело­век спасся…»

Глядя на вих­ра­стые и при­ли­зан­ные макушки юно­шей, скло­нив­шихся над листами бумаги, он созна­вал, что ино­че­ство есть тяж­кий подвиг, в кото­ром нет места мно­гим житей­ским радо­стям семье, жене, детям… но сле­до­вало быть после­до­ва­тель­ным и идти до конца. «Всяк живу­щий на земле есть пут­ник»,— гово­рил свя­ти­тель Тихон Задон­ский, так стоит ли обре­ме­нять себя излиш­ним грузом?…

Под­лин­ное сми­ре­ние — при­знак вовсе не сла­бо­сти, а силы сле­до­вать воле Божией, несмотря на чело­ве­че­ские жела­ния и немощи. «Конец такой подвиж­ни­че­ской жизни есть Цар­ство Божие, — читал он у свя­того Иоанна Кас­си­ана, — а цель- чистота сердца, без кото­рого невоз­можно достиг­нуть того конца. К этой цели при­ко­ван взор наш, и должны мы направ­лять наи­вер­ней­шее тече­ние наше, как по пря­мой линии, и если хотя несколько помыш­ле­ния наше укло­ня­ется от ней, тот­час воз­вра­ща­ясь к созер­ца­нию ея, исправ­лять его, как по норме какой…»

Куранты на коло­кольне про­били деся­тый час. Тишина и покой ясного июль­ского вечера опу­сти­лись на лавру. Про­жит был ещё один день в тру­дах и молит­вах, и сколько пред­стоит их — Бог весть. Замерло и затихло всё. Монахи отды­хали в кельях, гото­вясь к ран­ней мона­стыр­ской утрене. Бого­мольцы раз­бре­лись на ноч­лег. Только в Тро­иц­ком соборе у гроб­ницы пре­по­доб­ного оста­вался гро­бо­вой монах, он ухо­дил лишь в пол­ночь. Завид­ная сия участь — день за днём при­бы­вать близ вели­чай­шей святыни…

Мит­ро­по­лит Пла­тон и Дроз­дов сидели в одной из ком­нат мит­ро­по­ли­чьего дома возле рас­пах­ну­того окна. Густые кусты отцвет­шей сирени скры­вали их от любо­пыт­ных взоров.

- …Вла­дыко вы видите перед собою чело­века, кото­рый стоит в глу­бо­кую ночь на пустой дороге, но не может ни оста­ваться на одном месте, ни про­дви­нуться впе­ред. Все жду неко­его знака.

— Не мудр­ствуй. Поис­тине, коли сто­ишь на дороге, так и опу­сти глаза долу. Пом­нишь, ты мне дет­ский сон свой рассказывал?

— Отлично помню. Будто очу­тился я ночью в дре­му­чем лесу. Темно, вдруг ого­нек вдали. Побе­жал — избушка. Только вошел — вокруг лица будто и зна­ко­мые, но не узнаю, чер­ные бороды, глаза горят. И один гово­рит: «Мы тебя сей­час убьем!» Тут я испу­гался и… все.

— Лес тот дре­му­чий и тем­ный — жизнь мир­ская. И к смерти тебя при­зы­вали ради отказа от мира, пред­ла­гая иной жре­бий. Вот и гляди: в мла­ден­че­стве зна­ме­ние было, а он еще чего-то осо­бен­ного ожидает!

— Боюсь, вла­дыко, не выдержу тяже­сти жре­бия сего, — при­знался Василий.

Они сидели в вечер­них сумер­ках. Стем­нело, и келей­ник при­нес свечу, поста­вил ее на кон­торку, за кото­рою рабо­тал вла­дыка. Сла­бый ого­нек лишь уси­ли­вал тем­ноту ком­наты, и оттого легче гово­ри­лось сокровенное.

— Сын мой,— тихо заго­во­рил ста­рик,— мона­ше­ство не может поло­жить более обя­за­тель­ства на хри­сти­а­нина, как сколько уже обя­зы­вало его Еван­ге­лие и обеты кре­ще­ния. По духу еван­гель­скому вся­кий хри­сти­а­нин дол­жен быть все­гда воз­дер­жан, сми­ре­нен, послуш­лив, трезв, бого­мо­лен, ника­кими излиш­ними житей­скими забо­тами себя не свя­зы­вает… Хотя может иметь жену по сла­бо­сти плоти, но живет с нею цело­муд­ренно, более пре­бы­вая в посте и молитве, нежели пре­да­ва­ясь сла­до­стра­стию… При тако­вом рас­суж­де­нии тот будет истин­ный монах, кото­рый будет истин­ный хри­сти­а­нин. Труд велик, но спасителен.

Они не видели лиц друг друга, но Васи­лий раз­ли­чал взор Пла­тона, обра­щен­ный, кажется, в душу его.

— Об уда­ле­нии от мира и уеди­нен­ной жизни должны мы судить, что они не сами по себе что-нибудь зна­чи­тель­ное и потому похвалу заслу­жи­вают. Нет! И в жизни уеди­нен­ной может иной быть раз­врат­ник или лице­мер, скры­ва­ю­щий только по наруж­но­сти свою внут­рен­нюю злость. Тако­вого уда­ле­ние от мира не только не спа­сает, но более осуж­дает и погуб­ляет. Необ­хо­димо же, чтоб он уда­лил от себя все при­хоти мира, жил един для еди­ного бы: Бога, содер­жал душу в чистоте, сердце напол­нял любо­вью к Богу и ближ­ним. Един­ственно чего бы стре­мился достиг­нуть — ничего для себя не желать и не искать в мире сем. При тако­вом только души рас­по­ло­же­нии уда­ле­ние от мира и уеди­нен­ная жизнь бого­угодна… Но я могу ска­зать, что в мире живу­щий, а к миру не при­вер­жен­ный хри­сти­а­нин не меньше, если не больше мона­ше­ству­ю­щего воз­вы­шает себя. Тру­ден сей подвиг? Конечно, труден!

Но чем боль­шие встре­ча­ются труд­но­сти, тем боль­шая награда, тем свет­лей­шая победа, тем зна­ме­ни­тей­шая слава!.. Ступай.

На сле­ду­ю­щий день после заут­рени келей­ник доло­жил мит­ро­по­литу, что при­бе­гал учи­тель Дроз­дов и оста­вил про­ше­ние. Пла­тон взял лист бумаги, испи­сан­ный зна­ко­мым мел­ким акку­рат­ным почер­ком с ред­кими росчер­ками. Слезы уми­ле­ния и радо­сти навер­ну­лись на глаза старика.

«Обу­ча­ясь и потом обу­чая под архи­пас­тыр­ским Вашего Высо­ко­прео­свя­щен­ства покро­ви­тель­ством, я научился по край­ней мере нахо­дить в уче­нии удо­воль­ствие и пользу в уеди­не­нии. Сие рас­по­ло­жило меня к зва­нию мона­ше­скому. Я тща­тельно испы­ты­вал себя и сем рас­по­ло­же­нии в тече­ние почти пяти лет, про­ве­дён­ных мною на долж­но­сти учи­тель­ской. И ныне Ваше Высо­ко­при­осве­щен­ство, мило­сти­вей­шего архи­пас­тыря и отца, все­по­кор­ней­шее прошу Вас архи­пас­тыр­ским бла­го­во­ле­нием совер­шить мое жела­ние, удо­стоя меня мона­ше­ского звания.

Июля 7 дня 1808 года. К сему про­ше­нию рито­рики учи­тель Васи­лий Дроз­дов руку приложил».

Зара­бо­тала кан­це­ля­рия, Мит­ро­по­лит напра­вил про­ше­ние о постри­же­нии в Свя­тей­ший Синод (ука­зав на вся­кий слу­чай воз­раст Дроз­дова четырмя годами старше, ибо в мона­ше­ство доз­во­ля­лось при­ни­мать после трид­цати лет). В начале октября иско­мое доз­во­ле­ние было полу­чено. Потреб­ное оде­я­ние вла­дыка при­ка­зал изго­то­вить за свой счёт. Согла­сие отца под­ра­зу­ме­ва­лось, но тут всё пошло не так просто.

Отец Михаил 1 ноября полу­чил от сына оче­ред­ное письмо и устро­ился про­чи­тать его после обеда в люби­мом кресле. Евдо­кия Ники­тична при­села рядом, тихо раду­ясь при­выч­ному почти­тель­ному началу и пред­вку­шая хоро­шие ново­сти от Васеньки. Вдруг раз­ме­рен­ный тон отца Миха­ила изменился:

-… «Не знаю точно, понра­вится ли Вам новость, кото­рую скажу теперь; впро­чем, если в Ваших пись­мах гово­рит сердце, наде­юсь, что я не оскор­бил Вас и не посту­пил про­тив Вашего соиз­во­ле­ния, сде­лав один важ­ный шаг по своей воле, по доволь­ным смею ска­зать, раз­мыш­ле­нии. Батюшка! Васи­лия скоро не будет, Вы не лиши­тесь сына, сына, кото­рый пони­мает, что Вам обя­зан более, нежели жиз­нью, чув­ствует важ­ность вос­пи­та­ния и знает цену Вашего сердца…»

— Не пойму я, отец, что же это озна­чает? — реши­лась пере­бить чте­ния Евдо­кия Никитична.

Муж не не отве­тил, только сурово взгля­нул и про­дол­жил чтение:

— «Без нетер­пе­ния, но с охо­тою, без радо­сти, но с удо­воль­ствием, я зани­ма­юсь теперь неко­то­рыми при­го­тов­ле­ни­ями к пре­об­ра­зо­ва­нию, но Высо­кий Бла­го­де­тель мой отни­мает у меня часть сих попе­че­ний… Я прошу теперь Вашего бла­го­сло­ве­ния и молитв…» А‑а!..

Руши­лась мечта отца Миха­ила, желав­шего женить Васи­лия на одной из доче­рей отца Симеона (гото­вого взять его в свой храм), посе­лить побли­зо­сти от себя в уют­ном домике (с хозя­и­ном кото­рого уже стол­ко­ва­лись), со вре­ме­нем поста­вить на свое место в кафед­раль­ном соборе (ибо необъ­яс­ни­мые при­ливы сла­бо­сти стал чув­ство­вать отец Михаил и пола­гал, что век его бли­зится к концу), а самому напо­сле­док пора­до­ваться вну­кам… Но этот мол­чун и упря­мец посту­пил по-сво­ему!.. Пора­жен­ный отец вско­чил и хотел было разо­рвать письмо, но жена остановила.

— Что ты, что ты, друг мой! Васенька…

— Нет у тебя больше Васеньки! Нет!.. Мона­хом стал! Не послу­шал отца..

— Не горюй, батюшка. Видно, так Богу угодно… Что супру­же­ство? Иной пожи­вет и овдовеет…

Стали они рядыш­ком на колени перед ико­нами, моли­лись, потом оба пла­кали в неуто­ли­мой, но свет­лой печали.

Долго в тот вечер не ложился отец Михаил. Сидел за сто­лом перед рас­кры­той Псал­ти­рью, а на ум при­хо­дило то дав­нее про­ро­че­ство мос­ков­ского старца Фила­рета, то судьба недавно скон­чав­ше­гося отца Федора Игна­тье­вича Дроз­дова, будто про­ло­жив­шего для внука ино­че­ский путь… Сидел он, пока свеч­ной ога­рок не догорел.

Каза­лось, жизнь опре­де­ли­лась навсегда.

16 ноября 1808 года Васи­лий Дроз­дов в Тра­пез­ной церкви был постри­жен намест­ни­ком лавры архи­манд­ри­том Симео­ном в мона­ше­ство с име­нем Фила­рета в память Фила­рета Мило­сти­вого Пафла­го­ня­нина. 21 ноября инок Фила­рет в домо­вой архи­ерей­ской церкви был руко­по­ло­жен мит­ро­по­ли­том Пла­то­ном в иеро­ди­а­кона. Внешне жизнь его почти не пере­ме­ни­лась. Он испол­нял ту же долж­ность учи­теля поэ­зии и рито­рики, жил в той же квар­тире, разве что Дор­ми­донт стал более почти­те­лен (впро­чем, на каче­стве обе­дов это не сказывалось).

Внут­рен­няя жизнь его, каза­лось, замерла, набрав новую высоту. Ушли неот­вяз­ные вопросы «что-то будет?», «что-то вый­дет?». Вла­дыка был осо­бенно нежен к нему и пото­рап­ли­вал с напи­са­нием оче­ред­ной проповеди.

Но из сто­лицы, из какой-то Комис­сии духов­ных учи­лищ при­шла бумага, а в ней тре­бо­ва­ние: напра­вить в Петер­бург из тро­иц­кой семи­на­рии иеро­ди­а­кона Фила­рета, иеро­ди­а­кона Симеона, учи­те­лей Пла­то­нова и Алек­сан­дрова. По одному чело­веку вызы­ва­лось из калуж­ской и яро­слав­ской семинарий.

Новое поприще готово было открыться перед Фила­ре­том, поприще более труд­ное и обшир­ное, близ­кое к иску­ше­ниям и мило­стям выс­шей вла­сти. Он же пре­бы­вал не столько в радо­сти, сколько в недо­уме­нии. Непри­ятно был пора­жен вла­дыка Пла­тон, испы­тыв­ший искрен­нее огор­че­ние от необ­хо­ди­мо­сти раз­лу­чаться с доро­гим сердцу Дроз­до­вым, только что, каза­лось, навеки при­креплеп­ным к лавре.

Мит­ро­по­лит уже чув­ство­вал себя оси­ро­тев­шим. Вызвав к себе Фила­рета, Пла­тон прямо спро­сил, дово­лен ли он вызы­вом в столицу.

— Нисколько,— был ответ.

— Тебе не хочется туда? —пере­спро­сил обра­до­ван­ный мит­ро­по­лит. Так я отстою тебя. Подай мне про­ше­ние, что жела­ешь остаться в мос­ков­ской епархии.

— Желал бы, — без про­мед­ле­ния отве­чал Фила­рет,— но не имею право ска­зать это, вла­дыко… Я уже подал одно про­ше­ние о постри­же­нии меня в мона­ше­ство и тем отрекся от своей воли, поко­ря­ясь воле выше­сто­я­щих. Дру­гого про­ше­ния подать не могу.

И уми­лился, и огор­чился мит­ро­по­лит такому ответу и при­нуж­дён был сам хло­по­тать о своем любимце. Обер-про­ку­рору Свя­тей­шего Синода ушло его про­ше­ние об остав­ле­нии в тро­иц­кой семи­на­рии двух вызван­ных учи­те­лей ‑Дроз­дова и Пла­то­нова, но осо­бенно Дроз­дова «Я особ­ливо о иеро­ди­а­коне Фила­рете усердно прошу Св. Пр.Синод обра­тить его паки в Тро­иц­кую семинарию…и как о нём особ­ливо при­ла­гал, в рас­суж­де­нии его вос­пи­та­ния, оте­че­ское ста­ра­ние, то сие много послу­жит к уте­ше­нию моей старости…»

Вече­ром под новый 1809 год вТро­иц­ком соборе можно было уви­деть ново­по­стри­жен­ного инока Фила­рета. Жарко молился он пред двумя свя­тыми— ракой, в кото­рой почи­вали мощи пре­по­доб­ного Сер­гия, и чудо­твор­ным древним обра­зом Свя­той Тро­ицы, прося вра­зум­ле­ния и уми­ре­ния чувств. Он желал не оши­биться в испол­не­нии Выш­ней воли.

Рака была закрыта покро­вом из золо­той парчи, ото­ро­чен­ным жем­чу­гом. Лишь по боль­шим празд­ни­кам его заме­няли одной из дра­го­цен­но­стей лавры — покро­вом шел­ко­вого шитья, на кото­ром пять сто­ле­тий назад неве­до­мые мона­хини пере­дали образ пре­по­доб­ного. Ста­рец был изоб­ра­жен в пол­ный рост на голу­бом фоне. Строго и при­зы­ва­юще взи­рал он, и — див­ное дело — свет­лело на душе и лег­чало на сердце от его вида, про­яс­ня­лись мысли и дух бод­ро­сти напол­нял всякого…

Была мечта: жизнь свою про­ве­сти в таком слу­же­нии, дабы день за днем сли­ва­лись в непре­стан­ное сла­во­сло­вие Гос­поду и Его пре­по­доб­ному слу­жи­телю зем­ному Сер­гию, И веч­ное потрес­ки­ва­ние све­чей, шорох вере­ницы людей, иду­щих на покло­не­ние свя­тыне, запах ладана, пение молитвословий…

Незем­ные, нече­ло­ве­че­ские мир и покой исхо­дили от образа Свя­той Тро­ицы работы древ­него бого­маза. Чуд­ное сми­рен­ное согла­сие ощу­ща­лось в накло­нах фигур и пово­ро­тах голов трех вечно юных стран­ни­ков, в сосре­до­то­чен­ной пустоте сидя­щих вокруг чаши, в кото­рой будто вся муд­рость мира.

Он вышел из храма неза­долго до полу­ночи. Вокруг сто­яла тем­нота, фонарь мер­цал лишь у входа в мит­ро­по­ли­чьи покои. Сиял лег­кий сне­жок. Мороз был некре­пок, но снег под сапо­гами похру­сты­вал. На неви­ди­мой в тем­ноте кра­са­вице коло­кольне куранты отбили полу­час, и вновь мяг­кая тишина опу­сти­лась на лавру. Все такое род­ное вокруг, такое свое, что невоз­можно, кажется, расстаться…

Вот и ино­че­ский кор­пус. Дверь бух­нула. Заспан­ный мона­шек-при­врат­ник едва под­нял глаза на Фила­рета, встрях­нул голо­вой и стал пере­би­рать четки. У самого Фила­рета веки уже сли­па­лись, тянуло на жест­кую койку, но сле­до­вало совер­шить вечер­нее пра­вило. Опу­стив­шись на колени перед обра­зом Спа­си­теля, он, едва шевеля губами, повто­рял при­выч­ные слова молитв и отби­вал зем­ные поклоны.

Гос­подь пред­ла­гает новую дорогу, и надо идти по ней. Не стоит гадать, что там встре­тится, дано будет то, что пред­на­зна­чено. Пре­даться в волю Божию и все при­ни­мать, как от руки Его… Сомне­ния отсту­пили. Дух его вновь был тверд и ясен.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки