Распечатать
Скачать как mobi epub fb2 pdf
 →  Чем открыть форматы mobi, epub, fb2, pdf?


Георгий Орлов
Церковь Христова

   

Рассказы из истории христианской Церкви

Содержание

Святой апостол Андрей Первозванный Святой апостол Петр Святой апостол Павел Святой апостол Иаков, брат Господень по плоти Святой апостол Фома Святой апостол и евангелист Матфей Святой апостол Фаддей Святые апостолы Филипп и Варфоломей Гонение на христиан в правление императора Нерона Гонение на христиан в правление императоров Траяна и Адриана Гонение на христиан в правление императора Марка Аврелия Гонение на христиан в правление императора Септимия Севера Гонение на христиан в правление императора Декия Траяна Гонение на христиан в правление императора Валериана Гонение на христиан в правление Диоклетиана и других императоров Св. Равноапостольный Константин Великий Юлиан Отступник Преподобный Антоний Великий, основатель монашества Пахомий Великий История первого Вселенского собора История второго Вселенского собора История третьего Вселенского собора История четвертого Вселенского собора История пятого Вселенского собора История шестого Вселенского собора История седьмого Вселенского собора Святой Афанасий Великий Святой Иоанн Златоуст Святой Василий Великий Святой Григорий Богослов Святой Иоанн Дамаскин Святой Григорий Двоеслов, папа римский Святой Амвросий, архиепископ медиоланский Блаженный Августин, епископ иппонийский
     


Святой апостол Андрей Первозванный

   По вознесении Иисуса Христа на небо, получив обещанного Утешителя, Духа Святого, апостолы,сообразно повелению своего Господа, должны были проповедовать евангелие всей твари. Древнее предание говорит, что, пред расселением из Иерусалима, все они соединились в последний раз в одной пещере; и там, по внушению Духа Божия, составили так называемый апостольский символ веры, как план будущей всемирной проповеди, и что при этом, как некогда израильтяне при наследовании обетованной земли, по жребию разделили между собою вселенную. Жребием св. апостола Андрея были обширные страны Вифинии и Пропонтиды, Греции и Македонии, Фракии и Скифии.
   Поморье древнего Евксинского Понта было первым поприщем апостольского служения св. Андрея между язычниками. Он прошел его во всю длину, от Трапезунда и Синопа до Византии, посетил Неокесарию, Самосаты и множество других городов, всюду благовествуя Христа и насаждая церкви. Часто апостольские труды его вознаграждаемы были ужасными страданиями: в Синопе язычники, раздраженные смелым обличением идолослужения, подвергли апостола тяжким мучениям, и едва не лишили его жизни; но благодать Божия чудесно сохранила его для благовествования евангелия другим странам, а верные ученики проводили его до Херсона. Основав здесь Церковь, св. Андрей решился предпринять новое апостольское путешествие. Доселе он проповедовал И. Христа просвещенным народам древнего мира, теперь пред ним открыты были обширные страны, занимаемые дикими воинственными племенами, чуждыми гражданской образованности, — одним словом, те непроходимые пустыни Скифии, во глубь которых не дерзали проникать и самые завоеватели. Но ни трудность подвига, ни опасности, которые угрожали в этих странах, не могли устрашить Первозванного апостола Христова. Сопутствуемый несколькими учениками, он отплыл из Херсона вверх по Днепру, и пустыни Скифии услышали в первый раз имя Христово. Тогда-то, по сказанию Нестора, св. Андрей, плывя мимо гор, на которых впоследствии был построен Киев, «возлюби место». Прекрасное местоположение, высокие горы и обширный вид, открывающийся с них на окрестные страны, привлекли внимание апостола; он вышел из ладии своей на берег; светлый взор его сквозь мрак времен отдаленных провидел будущее величие христианской России; и он, проникнутый Духом Божиим, благословил священные холмы Киева; водрузил на одном из них крест, и, обратясь к ученикам своим, сказал: «На сих горах возсияет благодать Божия, и град велик имать быти и церкви многи имать Бог воздвигнути...» Через 12 веков потом, в память славного пророчества, сооружена была на сем месте церковь во имя Воздвижения Честного Креста, замененная в половине прошедшего столетия великолепным храмом, воздвигнутым достойною дщерию Петра Великого в честь самого Первозванного апостола. Предание говорит, что св. апостол не ограничился благовествованием евангелия одним только южным странам нынешней России, но что он простер победное слово свое до самых берегов озера Ильменя. Благовестив таким образом слово Божие последним концам тогда известного мира, апостол, по преданию, был потом в Риме, был также в Византии, где поставил первого ее епископа Стахия.
   Ни лета, ни тяжкие подвиги апостольства не погасили в св. Андрее ревности к распространению царства Христова. Он восхотел, под конец дней своих, возвестить еще слово крестное и просвещенным эллинам, как возвещал доселе варварам в пустынях Скифии, и для сего отплыл в Ахаию, которая должна была сделаться последним поприщем апостольских трудов его. Свет небесный, внезапно озаривший лицо апостола при самом вступлении его в пределы Ахаии, был предвестником и залогом того невечернего света, к которому в скором времени он имел быть воззван.
   Посетив многие города Греции, св. Андрей прибыл в Патры Ахайские (нынешний Патрас). Тогда уже свирепствовало первое гонение на христиан, воздвигнутое Нероном; несмотря на то, высокая проповедь апостола и чудодейственная сила его над болящими и бесноватыми, в краткое время привлекли многих ко Христу; храмы языческие заметно пустели, а число христиан непрестанно умножалось. Раздраженный этим, правитель области, Эгей, заключил св. Андрея в темницу; но любовь верных не оставила апостола и в заключении: множество народа ежедневно стекалось к темнице внимать вдохновенной проповеди Андрея, так что правитель, опасаясь народного волнения, поспешил осудить апостола на крестную смерть. Когда св. Андрей приведен был туда, где приготовлен крест, то, увидев его издали, громко воззвал: «Радуйся, кресте, плотию Христовою освященный! Прежде нежели взошел на тебя Господь мой, ты страшен был для земнородных; но теперь, когда ты вместил в себя любовь небесную, быть распростертым на тебе есть дар. Знают верные, сколько сокрыто в тебе щедрот, сколько уготовано за тебя наград. Безбоязненно и весело иду я к тебе; но и ты с веселием и радостию приими меня, ученика распявшегося на тебе Господа». Два дня продолжались крестные страдания св. Андрея; во все это время он не переставал поучать толпы народа, окружавшие крест его; под конец второго дня небесный свет озарил лицо его; и страдалец мирно отошел ко Господу в 30-й день ноября, при восхождении солнца около 70-го года по Р. Х.
   h3 Святой апостол Петр
   Когда в день Пятидесятницы на апостолов сошел Дух Святой, тогда они заговорили на разных.языках. Некоторые из свидетелей этого чудесного события насмехались над ними, говоря: «Они напились сладкого вина». Тогда ап. Петр первый выступил вперед и громко сказал: «Иудеи и жители Иерусалима! Мы не пьяны, как вы думаете, потому что теперь еще девятый час утра. Но это исполнилось обетование Божие, данное через пророка Иоиля: излию на рабов Моих и на рабынь Моих Духа Святого и будут пророчествовать. Израильтяне! Выслушайте, что я скажу вам: вы убили и пригвоздили ко кресту Иисуса Назорея. Но Бог воскресил Его, и Он, быв вознесен десницею Божиею, излил на нас Духа Святого, что вы ныне видите и слышите». Иудеи умилились сердцем и сказали Петру и прочим апостолам: «Что же нам делать?» Петр сказал им: «Покайтесь, и пусть каждый из вас крестится во имя Иисуса Христа». Вследствие проповеди апостола в этот день присоединилось к Церкви Христовой около трех тысяч человек.
   Идя однажды в храм с ап. Иоанном, Петр у дверей его увидел хромого от рождения, просящего милостыню. Петр сказал ему: «Серебра и золота у меня нет, а что имею, то и даю тебе: во имя Иисуса Назорея встань и ходи». Хромой тотчас встал и пошел, прославляя Бога. Народ с ужасом обступил апостолов. А Петр сказал ему: «Мужи израильские! Что вы дивитесь сему и смотрите на нас, как-будто бы мы своею силою или благочестием сделали то, что сей ходит. Бог отцов наших прославил Сына Своего Иисуса, Которого вы убили. Его Бог воскресил из мертвых. Вера в Него и хромого укрепила и даровала ему исцеление. Итак, покайтесь и веруйте во Христа Иисуса, и получите прощение грехов». После этой проповеди уверовало во Христа пять тысяч человек. Начальники иудейские, услышав об успехах проповеди апостолов, потребовали их к себе и спросили, какою силою или каким именем они творят чудеса. Апостол Петр отвечал: «Именем Иисуса Назорея, Которого вы распяли, но Которого Бог воскресил из мертвых». Члены синедриона сказали им, чтобы они отнюдь не говорили об имени Иисуса. Петр и Иоанн возразили им: «Судите сами, справедливо ли вас слушать более, нежели Бога? Мы не можем не говорить о том, что видели и слышали». Начальники, пригрозив, отпустили их.
   Верующих было уже весьма значительное число; несмотря на то, между ними было одно сердце и одна душа. Из имения своего никто ничего не называл своим, а все было у них общее. Не было между ними бедных: потому что все владельцы земель или домов, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам апостолов, и каждому давали, в чем кто имел нужду.
   Но некто Анания, с женою своею Сапфирою, продавши имение, утаил несколько из цены, с ведома жены своей, а часть принес и положил к ногам апостолов. Тогда Петр сказал: «Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль обмануть Духа Святого и утаить часть из цены поместья? Когда оно еще не было продано, разве оно не твое было? И когда уже продано, разве цена не в твоих была руках? Как тебе пришло на мысль такое дело? Ты солгал не человекам, но Богу». Услышавши эти слова, Анания пал бездыханным. Все присутствовавшие ужаснулись. Юноши, вставши, приготовили его к погребению, и, вынесши, похоронили. Спустя часа три, пришла его жена, не зная ничего, что случилось. Петр спросил ее: «Скажи мне, за столько ли продали вы поместье?» Она сказала: «да, за столько». Тогда Петр сказал ей: «Что это вы согласились искусить Духа Господня? Вот входят в двери погребавшие мужа твоего; и тебя вынесут». Вдруг она пала у ног его и испустила дух. Юноши, вошедши, нашли ее мертвою и, вынесши, похоронили подле мужа ее. Ужас объял всю Церковь, и всех, кто слышал об этом происшествии.
   Апостолы совершали в народе великие чудеса, так что выносили больных на улицы и клали на постелях, дабы хоть тень проходящего Петра осенила кого из них. Первосвященник (Каиафа) и все его единомышленники на все это смотрели с завистью. Наконец, они наложили руки на Петра и Иоанна и заключили их в темницу. Но ангел Господень ночью отворил двери темницы, вывел их и сказал: «Подите во храм, и там проповедуйте учение о вечной жизни». Они вошли утром в храм и стали учить. Между тем, первосвященник (Каиафа) с единомышленниками созвали весь синедрион и послали в темницу за апостолами. Но служители, тотчас же воротившись в собрание, донесли: «Темницу мы нашли запертою со всею предосторожностию и стражей при дверях; но когда отворили, не нашли в ней никого». Это известие привело в недоумение всех присутствующих. Тут пришел кто-то и сказал: «Те, которых вы заключили в темницу, теперь во храме и учат народ». Тогда начальник стражи при храме пошел со служителями, и привел их, впрочем, не употребляя насилия, — боялись, чтобы за насилие народ не побил их камнями. Когда же представили апостолов в синедрион, первосвященник сказал им: «не запретили ли мы вам накрепко учить и упоминать имя Иисуса. И вот вы наполнили Иерусалим учением вашим и хотите навести на нас кровь Того Человека». Петр, от лица всех апостолов, отвечал: «Богу повиноваться надобно больше, чем людям». У иудеев рвалось сердце, и они умышляли убить апостолов. Тут встал в синедрионе один фарисей, по имени Гамалиил, учитель закона, пользовавшийся уважением в народе; он приказал на короткое время вывести апостолов и сказал собранию: «Израильтяне! Будьте осмотрительны с этими людьми. Не так давно явился было Февда, выдавая себя за кого-то великого, и к нему пристало около четырехсот человек; но он убит, и все, которые верили ему, рассеялись и исчезли. После него, во время переписи, явился Иуда галилеянин и привлек к себе довольно народа; но он погиб, и все, которые верили ему, рассыпались. Поэтому я теперь вам и советую оставить этих людей в покое: потому что ежели их предприятие есть не более, как человеческое, то оно разрушится; а ежели оно от Бога, то вам не разрушить его, напротив, берегитесь, чтобы вам не сделаться противниками Богу». Совет был принят, и апостолы отпущены.
   Когда число верующих стало значительно распространяться, произошел у эллинистовТак назывались евреи из стран языческих ропот на евреев за то, что (будто бы) вдовицы их были пренебрегаемы в ежедневном раздаянии потребностей. Тогда двенадцать апостолов, созвав множество учеников, сказали: «Нехорошо нам, оставив слово Божие, пещись о столах. Итак, братия, выберите из среды себя семь человек изведанных, исполненных Святого Духа и мудрости; их поставим на эту службу. А мы постоянно пребудем в молитве и служении слову».
   И одобрено было это предложение всем собранием; и избрали Стефана, мужа, исполненного веры и Духа Святого, и Филиппа, и Прохора, и Никанора, и Тимона, и Пармена, и Николая Антиохийца.
   Их поставили пред апостолами, и они, помолясь, возложили на них руки. Эти-то вновь поставленные первые диаконы христианской Церкви и называются архидиаконами. Должность их сперва состояла в содержании бедных, а потом — в проповедании и в служении при совершении таинств. И между ними «Стефан, исполненный веры и силы, совершал великие чудеса и знамения в народе», что и содействовало распространению веры в Иисуса Христа, о Котором он благовествовал иудеям, обличая вместе с тем неверие их. Тогда «некоторые из так называемой синагоги либертинцев и киринейцев и александрийцев и некоторые из Киликии и Асии вступили в спор со Стефаном; но не могли противостоять мудрости и Духу, Которым он говорил». И, вознегодовав на него, научили некоторых сказать: «Мы слышали, как он говорил хульные слова на Моисея и на Бога». И возбудили народ и старейшин и книжников и, нападши, схватили его и повели в синедрион. И представили ложных свидетелей, которые говорили: «Этот человек не перестает говорить хульные слова на святое место это и на закон. Ибо мы слышали, как он говорил, что Иисус Назорей разрушит место это, и переменит обычаи, которые предал нам Моисей».
   И все, сидящие в синедрионе, смотря на Стефана, видели лицо его, как лицо ангела...
   Тогда сказал первосвященник: «Так ли это?»
   Стефан же, вместо ответа напомнив судьям своим о всех благодеяниях Божиих народу израильскому, об обетовании Бога Аврааму, о чудесном избавлении народа из Египта, о законе, данном в Синае, и о непокорности израильтян, забывших Бога и побивавших пророков Его, об «обретшем благодать пред Богом Давиде, молившем, чтобы найти жилище Богу Иакова, о Соломоне, построившем дом Ему», продолжал:
   «Но Всевышний не в рукотворных храмах живет, как говорит пророк: небо — престол Мой, и земля подножие ног Моих. Какой дом созиждете Мне, говорит Господь, или какое место для покоя Моего? Не Моя ли рука сотворила все это (Исаии LXVI, 1, 2).
   Вы же, люди жестоковыйные! Вы всегда противитесь Духу Святому, как отцы ваши, так и вы... Кого из пророков не гнали отцы ваши? Они убили предвозвестивших пришествие Праведника, Которого предателями и убийцами сделались ныне вы, — вы, которые приняли закон при служении ангелов, и не сохранили...»
   Слушая это, собравшиеся судить Стефана рвались сердцами своими и скрежетали на него зубами...
   Стефан же, будучи исполнен Духа Святого, воззрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, стоящего одесную Бога, и сказал: «Вот, я вижу небеса отверстыя и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога...»
   Но они, закричав громким голосом и заткнув уши свои, единодушно устремились на него и, выведши за город, стали побивать его каменьями. Стефан же молился и говорил: «Господи Иисусе! Приими дух мой». И, преклонив колена, воскликнул громким голосом: «Господи! Не вмени им греха сего!» И сказав это, почил.
   И погребли его мужи благоговейные и сделали великий плач по нем.
   В это время Филипп, один из семи диаконов, пришел в главный город Самарии, в Севастию, и проповедовал жителям о Христе. Народ единодушно внимал его проповеди, особенно когда видел, какие он совершал чудеса: именно, нечистые духи выходили из многих с великим воплем, и многие расслабленные и хромые исцелялись. Город был в большой радости. Тут же, в городе, находился некто Симон, который не малое время перед тем изумлял самарян волхвованием, выдавая себя за кого-то великого, так что все от малого до большого говорили о нем: «Это великая сила Божия!» Но когда услышали благовестие Филиппа о царствии Божием и об Иисусе Христе, то поверили ему и крестились. Уверовал и сам Симон и, крестившись, не отходил от Филиппа, изумляясь великим чудесам, какие совершал Филипп. Апостолы в Иерусалиме, услышавши, что жители Самарии приняли слово Божие, послали к ним Петра и Иоанна, чтобы помолиться о ниспослании Святого Духа на новокрещенных. Петр и Иоанн, пришедши, помолились о них и возложили на них руки, и они получили Святого Духа. Симон, увидавши, что через возложение апостольских рук крещенные приемлют Духа Святого и начинают говорить иными языками и пророчествовать, принес Петру и Иоанну денег и сказал: «Дайте и мне такую власть, чтобы тот, на кого я возложу руки, получил Святого Духа». На это Петр сказал ему: «Да погибнет с тобою серебро твое, если ты думаешь за деньги получить дар Божий. Не иметь тебе в этом участия и жребия, потому что сердце твое неискренне пред Богом. Покайся лучше в этом лукавстве твоем и молись Богу; может быть простится тебе твое лукавое намерение. Я вижу, что ты имеешь испорченное сердце и опутан злодеяниями». Симон отвечал: «Помолитесь вы за меня Господу, чтобы не постигло меня сказанное вами». После этого апостолы, преподавши нужные наставления, пошли обратно в Иерусалим.
   Между тем, Филиппу ангел Господень сказал: «Встань и поди к полудню на дорогу, которая ведет из Иерусалима в Газу». Он пошел. И вот едет эфиоплянин, вельможа эфиопской царицы Кандакии, хранитель всех ее сокровищ. Он приезжал в Иерусалим для поклонения. Возвращаясь оттуда, он сидел на колеснице своей и читал вслух пророка Исаию. Тут Дух сказал Филиппу: «Подойди, и не отставай от этой колесницы». Филипп подбежал и, услышавши, что он читает Исаию, спросил: «Понятно ли тебе, что ты читаешь?» Тот сказал: «Как же мне понять, если мне не растолкуют»? — и просил Филиппа сесть с ним. Место из писания, которое он читал, было следующее: «Яко овча на заколение ведеся, и яко агнец прямо стригущим его безгласен: тако не отверзает уст Своих. Во смирение Его суд Его взятся (совершился). Род же Его кто исповесть? Яко (несмотря на то, что) вземлется от земли живот Его». Вельможа спросил Филиппа: «Прошу тебя, скажи, о ком это говорит пророк? О себе или о ком-нибудь другом?» Филипп, воспользовавшись этим пророчеством Исаии, в котором предречено о ведении на крестную смерть Иисуса Христа, и в то же время указано на Его Божественное происхождение, преподал ему сущность христианского учения. Между тем, продолжая путь, они приехали к потоку. Вельможа сказал: «Вот вода, что препятствует мне креститься?» Филипп ответил: «Можно, если веруешь от всего сердца». Тот отвечал: «Верую, что Иисус Христос есть Сын Божий». И приказал остановить колесницу. Оба сошли на воду, и Филипп окрестил вельможу. Когда же они вышли из воды, Дух Святой сошел на новокрещенного, между тем как ангел Господень восхитил Филиппа. Вельможа не видел его более, он, в радости, поехал своею дорогою. Филипп же очутился в Азоте и, проходя по всем городам, проповедовал евангелие; наконец, пришел в приморский город Кесарию.
   В Кесарии был некто Корнилий, сотник из полка, называвшегося Италийским, богобоязненный отец благочестивого семейства, который раздавал много милостыни и всегда молился Богу. Раз во время молитвы явился ему ангел и сказал: «Молитвы твои и милостыни услышаны Богом. Призови к себе Симона, прозываемого Петром, и он возвестит тебе, что ты должен делать, чтобы спастись». Корнилий тотчас же послал разыскать и упросить его прийти к нему. На другой день, когда посланные были в дороге и приближались к городу, Петр около полудни взошел на верх дома помолиться. Чувствуя голод, он хотел есть. Между тем, как ему приготовляли, он пришел в исступление, и видит: небо над ним отверсто и оттуда спускается к нему какое-то вместилище, точно большое полотно, привязанное за четыре угла. Когда это вместилище спустилось, Петр посмотрел в него и увидал там всяких четвероногих земных, зверей, гадов и птиц. И услыхал голос, который повелевал: «Встань, Петр, заколи и ешь». Но Петр сказал: «Нет, Господи! Я никогда не едал ничего скверного или нечистого». Тогда опять был к нему голос: «Что Бог признал чистым, того ты не считай скверным». Это повеление он слышал до трех раз, потом вместилище опять поднялось на небо. Когда же Петр недоумевал, что бы значило это видение, вдруг посланные от Корнилия из Кесарии, которые уже успели расспросить о доме Симона, явились у ворот и, кликнув (кого-нибудь), спросили: «Здесь ли Симон, прозываемый Петром?» В это время Дух сказал Петру: «Вот три человека ищут тебя: сойди вниз, и поди с ними, нимало не сомневаясь, потому что Я послал их».
   Пришедши к Корнилию, апостол Петр начал объяснять ему и присутствовавшим слово Божие, обещая уверовавшим в Иисуса Христа прощение грехов. Во время проповеди его на всех слушавших слово его сошел Дух Святой, и они стали на разных языках хвалить и славить Господа. Все бывшие в доме Корнилия крестились.
   По прибытии из Кесарии в Иерусалим, ап. Петр, по наущению врагов христианских, питавших злобу ко всем проповедникам имени Христова и особенно к нему, как самому ревностному из них, царем Иродом был заключен в темницу и присужден к казни. Но по случаю праздников казнь ап. Петра была отложена, и в ожидании ее четыре воина поставлены были стеречь апостола днем и ночью.
   Но Господь не захотел в это время смерти Своему избраннику. Ночью, накануне казни, явился в темницу ангел и разбудил спокойно спящего Петра. В то же время и цепи спали с его рук. Ангел велел ему одеться и невидимо провел его мимо стражи, причем все двери на пути их отворялись сами собою, и они вышли на улицу. И тогда только Петр пришел в себя и понял, что Господь чудесным образом избавляет его от смерти. Вознеся благодарственную молитву Господу, он поспешил пойти в дом матери ученика Иоанна, Марка, где часто собирались верующие для молитвы. Войдя к ней в дом, он рассказал всем присутствовавшим там ученикам о своем чудесном избавлении. Все обрадовались и прославляли Бога за совершенное чудо. После своего освобождения из темницы ап. Петр, обошедши с проповедью евангелия многие страны, около 67 года прибыл в Рим. Здесь он посрамил Симона волхва, который возмущал народ против апостола. У одной знатной римлянки умер сын. Она позвала Симона волхва, чтобы тот воскресил его. Некоторые же призвали и апостола Петра. Апостол Петр сказал Симону: «Кто из нас воскресит умершего, того учение следует признавать истинным». Эти слова слышали очень многие. Симон, подойдя к умершему, своим волшебством сделал то, что умерший пошевелил головою. Толпа хотела умертвить ап. Петра, но Петр возразил: «Если юноша действительно жив, то пусть встанет, говорит и ходит; а если этого не будет, то знайте, что Симон всех вас обманывает». Симон ничего этого не мог сделать. Тогда ап. Петр, обратившись с молитвою к Господу Иисусу Христу, сказал умершему юноше: «Юноша, встань! Воскрешает и исцеляет тебя Господь мой Иисус Христос». Мертвый тотчас встал и начал говорить и ходить. Воскрешенный же и присутствующие тотчас исповедали Иисуса Христа истинным Богом. А Симона толпа хотела убить. Но ап. Петр остановил ее, сказав: «Оставьте его, довольно для него стыда и позора; Господь наш и Учитель не велел воздавать злом за зло».
   Симон бежал из Рима. Вскоре он опять явился сюда и объявил народу, что вознесется на небо. Для этого он взошел на крышу одного высокого дома и бросился в воздух, но упал на землю и разбился до смерти.
   После посрамления Симона волхва многие из римлян обратились ко Христу, между прочим, и две жены императора Нерона. Это возбудило в последнем большую злобу против Христовых проповедников, и он воздвиг первое гонение против христиан.
   В досаде на апостола Петра за обращение в христианство двух любимых жен, Нерон приказал заключить его в темницу и потом казнить. Незадолго до этого по просьбе верующих Петр пошел было ночью вон из Рима, чтобы спастись; но в то время, как он выходил из города, ему в видении явился Господь, входящий в Рим. «Господи, куда ты идешь?» — спросил Его апостол. «Иду в Рим, чтобы опять быть распятым», — отвечал ему Господь. Петр понял, что удаление его не угодно Господу, и возвратился в город. Здесь он был взят воинами, заключен в темницу и через несколько дней, в 67 году по Р. Х., предан казни. Он упросил исполнителей казни, чтобы распяли его вниз головою, считая себя недостойным в казни уподобиться Господу.
   Святой апостолиевангелист Иоанн Богослов
   По успении Пресвятой Богородицы ап. Иоанн вышел, с учеником своим Прохором, на проповедь в Азию, которая досталась ему по жребию. Когда оба апостола вошли в Ефес, встретила их известная своею злобою женщина Романа, содержавшая торговую баню в Ефесе. Она наняла Иоанна и Прохора работать в той бане и, происками обратя их в рабов, мучила их, сделавши Иоанна истопником, а Прохора — накатчиком воды, и в такой неволе Иоанн и Прохор пробыли немало времени. В бане той жил демон, который каждый год удавлял одного из моющихся в бане, или мужчину, или женщину; так как, когда строилась та баня, под фундамент бани, по совету бесовскому, закопаны были живыми юноша и девица, и с тех пор началось ежегодное демонское убийство. Так и во время службы в бане Иоанна и Прохора, пришел в баню мыться сын городского старейшины Диоскора, молодой человек именем Домн, и диавол напал на него и удавил. Это разнеслось по всему городу и все плакали о несчастном юноше, а Диоскор, отец его, услышавши о смерти сына, умер от горя. Романа, возлагая на Иоанна вину в смерти Домна, сказала ему: «Если ты не воскресишь Домна, то я душу твою вымучаю из тела». Иоанн помолился и воскресил юношу, приведя этим в ужас Роману, которая говорила, что Иоанн или Бог, или Сын Божий; но Иоанн начал проповедовать силу Христову и учил веровать в Иисуса. Потом воскресил и Диоскора, и все они, Диоскор, Домн и Романа, уверовали во Христа и крестились. Это чудо привело в страх весь народ, из которого некоторые называли Ионна и Прохора волхвами, а другие оспаривали их, говоря, что волхвы не воскрешают мертвых. Иоанн отогнал из бани и нечистого духа, и, вместе с Прохором, поселился в доме Диоскора, утверждая новопросвещенных в вере и уча добродетельной жизни.
   В Ефесе настал праздник Артемиде, и все люди праздновали этот день в белых одеждах, торжествуя и веселясь при храме Артемиды, против которого был и идол той богини. Иоанн вышел на это торжество, встал на высоком месте близь идола и начал обличать народ в слепоте, что они не знают кому поклоняться, и вместо Бога почитают беса. Народ пришел от этого в ярость и начал бросать в Иоанна каменьями, но все камни, вместо Иоанна, летели на бросающих их. Иоанн же, подняв руки на небо, стал молиться и вдруг воздух сделался так горяч, что до 200 человек из народа умерли, а остальные едва пришли в себя от страха и начали просить милости у Иоанна. Иоанн помолился, и все умершие воскресли и, наученные апостолом, уверовали во Христа и крестились.
   Когда же св. Иоанн совершил много и других знамений, и слух о творимых им чудесах распространился всюду, то бес, живущий в Артемидином капище, зная, что и он будет изгнан Иоанном, принял на себя вид воина и сел на видном месте города, горько плача. Проходившие мимо него спрашивали, откуда он и о чем так плачет. На это бес ответил: «Я из Кесарии Палестинской, служу там начальником над темницами, и мне отданы были под стражу пришедшие из Иерусалима два волхва, Иоанн и Прохор, осужденные на смерть за их злодейство; но они волхвованием убежали из темницы, и князь хотел казнить меня за них. Я уже умолил князя, чтобы он пустил меня отыскать их, и вот слышу, что волхвы эти здесь; но у меня нет помощников, чтобы схватить их». Говоря это, бес показывал в удостоверение выданное ему свидетельство на поимку Иоанна и Прохора и большой узел золота, обещая дать это золото тем, кто погубит этих волхвов. Некоторые воины, слыша это, сжалились над своим собратом, восстановили народ против Иоанна и Прохора и, пришедши толпой к дому Диоскора, кричали: «Или отдай нам волхвов, или мы сожжем твой дом». Диоскор хотел лучше лишиться своего дома, нежели предать им Иоанна с Прохором. Но Иоанн, предвидя, что этот мятеж народный будет иметь добрый конец, предал сам себя и Прохора волнующейся толпе, которая повела их к храму Артемидину. Когда они дошли до капища, Иоанн помолился Богу, и храм идольский внезапно разрушился, не причинивши вреда никому. По разрушении храма апостол сказал находившемуся в нем бесу: «Тебе приказываю, нечистый бес, говори: сколько лет ты живешь здесь и ты ли возмутил народ против нас?» — «Двести сорок девять лет я живу здесь, — отвечал бес, — и я вооружил этот народ против вас». Иоанн сказал на это: «Повелеваю тебе именем Иисуса Назарянина не оставаться больше на этом месте», — и тотчас бес вышел и исчез.
   В то время римский кесарь Домициан воздвиг великое гонение на христиан. Перед ним оклеветан был Иоанн и, схваченный начальником азийским, отправлен в Рим к кесарю. Кесарь, бивши его жестоко, велел дать ему смертельный яд; но яд не повредил ему; потом Иоанн брошен был в котел с кипящим маслом, но и из котла вышел невредим, и народ, удивленный такими чудесами, кричал: «Велик Бог христианский». Кесарь же, не смея больше мучить Иоанна и считая его бессмертным, осудил его на изгнание на остров Патмос, как предсказал Господь Иоанну во сне, говоря: «Тебе придется много пострадать и ты будешь изгнан на один остров, который весьма нуждается в тебе».
   Исполняя приговор кесаря, воины взяли Иоанна с Прохором, отвели на корабль и отправились к острову Патмосу. Во время этого плавания, однажды, когда воины сели за обед, пили и веселились, один из них, юноша, играя, упал с корабля в море и утонул. Тогда веселие обратилось в скорбь, так как невозможно было помочь утопавшему; в особенности же рыдал сильно отец утонувшего юноши и от горя хотел и сам броситься в море, но был удержан товарищами своими, и все, зная чудеса, творимые Иоанном, начали просить его помощи. Иоанн спрашивал каждого из них: «Какого кто почитает бога?» На вопрос этот иной отвечал: Аполлона, иной — Юпитера, иной — Геркулеса, другой — Эскулапа, иные — Артемиду Ефесскую. «Столько у вас богов, и они не могут спасти одного утонувшего человека», — ответил Иоанн и оставил их в печали до утра. На следующее утро Иоанн, сжалившись о погибшем юноше, помолился со слезами Богу, и вдруг море взволновалось, один вал обрушился на корабль и поверг пред ногами Иоанновыми юношу живым. Это чудо привело всех в ужас, все чрезвычайно радовались о спасении юноши, а Иоанна начали весьма почитать, сняли с него железные цепи, которыми он был окован, и хотели даже отпустить на свободу; но Иоанн убедил их исполнить приговор и отвезти его в назначенное место. Таким образом, воины привезли Иоанна с Прохором на Патмос и сдали правителю острова, вместе с предписанием к нему. Мирон же, тесть правителя, взял Иоанна и Прохора в свой дом.
   У этого Мирона старший сын Аполлонид был одержим бесом, предсказывавшим будущее, и все считали Аполлонида пророком. Когда же Иоанн входил в дом Мирона, Аполлонид вдруг пропал без вести: он убежал в другой город, по внушению беса, боявшегося, чтобы Иоанн не изгнал его. Все в доме Мирона начали плакать об Аполлониде, не зная, куда он девался; но вдруг Мирон получил от сына письмо, в котором Аполлонид писал, что Иоанн волхв выгнал его из дома своим чародейством, и что он не может возвратиться до тех пор, пока Иоанн не будет погублен. Прочитавши это письмо, Мирон побежал с ним у своему зятю и рассказал все. Правитель же, схвативши Иоанна, хотел предать его на растерзание зверям, но Иоанн просил правителя подождать немного и позволить ему послать к Аполлониду своего ученика, обещая возвратить сына в дом отца. Правитель согласился на посылку ученика, а Иоанна, оковавши двумя цепями, посадил в темницу. Прохор пошел к Аполлониду с Иоанновым письмом, в котором Иоанн написал: «Иоанн, апостол Иисуса Христа, Сына Божия, прорицающему духу, живущему в Аполлониде, повелевает: во имя Отца и Сына, и Святого Духа выдь из создания Божия и не входи в него никогда, но вне острова оставайся один в местах безводных, а не в людях». Когда Прохор пришел с этим письмом к Аполлониду, тотчас бес вышел из него. Аполлонид же, получив снова здравый смысл и как бы пробудясь от сна, пошел с Прохором в свой город и не заходя в свой дом, побежал в темницу к Иоанну и, припадая к его ногам, благодарил его за освобождение от нечистого духа. Родители Аполлонида, братья и все родные, узнавши о возвращении Аполлонида, сбежались все и радовались, а Иоанна тотчас освободили. При этом Аполлонид рассказал о себе: «Много лет прошло уже, как я раз спал крепким сном на своей кровати, и вдруг какой-то человек, ставши с левой стороны кровати, потряс меня и разбудил. Открывши глаза я увидел человека черного, как обоженный пень, с горящими, как свечи, глазами, и затрепетал от страха. Он же сказал мне: «Раскрой рот». Я раскрыл, а он влез в мой рот, и я чувствовал, как он поместился в моем животе, и с этого самого часа сделал для меня известным все и о добре, и о зле, и обо всем, что делалось в доме. Когда же апостол Христов вошел в наш дом, тогда сидящий во мне сказал: «Беги отсюда, Аполлонид, чтобы не погибнуть злой смертью, потому что человек этот волхв и хочет умертвить тебя». Потому я тотчас убежал в другой город. Иногда приходила мне мысль возвратиться домой, но он не позволял мне, говоря: «Если Иоанн не умрет, ты не можешь жить в своем доме». Когда же в тот город, куда я бежал, пришел Прохор, и я увидел его, то нечистый дух тотчас вышел из меня таким же образом, как вошел в мой живот; я почувствовал облегчение от ужасной тяжести, пришел в здравый рассудок и мне стало чрезвычайно хорошо». Все, слышавшие этот рассказ, припали к Иоанну, а он начал учить их вере в Господа нашего Иисуса Христа. Мирон с женою и детьми уверовали и крестились, и была великая радость в доме Мироновом.
   В тех местах, в пустыне, жил волхв Кинопс, много лет производя, силою бесовскою, разные чары, за что жители Патмоса считали его богом. И жрецы Аполлоновы, злобясь на Иоанна за разрушение Аполлонова капища и за то, что он обратил всех людей к вере во Христа, пошли к Кинопсу с жалобою на апостола и умоляли волхва отомстить ему за бесчестие их богов. Кинопс, много лет живший безвыходно в пустыне, не хотел сам идти в город, но жрецы не переставали приходить к нему с этой просьбой. Наконец, Кинопс обещал им послать в дом Мирона лукавого духа взять душу Иоанна и предать ее вечному суду, и на следующее утро послал к Иоанну одного князя лукавых бесов, приказывая принести к нему душу Иоаннову. Бес отправился к дому Мирона и стал на месте, где был Иоанн, а Иоанн, узнавши это духом, сказал бесу: «Повелеваю тебе именем Христовым не трогаться с места до тех пор, пока скажешь, зачем ты пришел ко мне». Бес стал на месте, связанный словами Иоанна, и рассказал все. Иоанн спросил беса: «Посылал ли тебя еще когда Кинопс взять душу человеческую и принести к нему?» — «Вся сила сатанинская находится в Кинопсе, — отвечал бес, — он в дружбе с нашими князьями, и мы находимся при Кинопсе, который повинуется нам, а мы — ему». Иоанн, выслушавши это, сказал: «Я, апостол Иисуса Христа, повелеваю тебе, лукавый дух, не входить больше в жилища человеческие и не возвращаться к Кинопсу, а выйти вне острова», — и бес тотчас вышел с острова. Кинопс же, видя, что посланный не возвращается, послал другого духа, но и с тем произошло то же самое. Наконец, Кинопс послал из князей бесовских двоих, приказывая одному войти к Иоанну, а другому наблюдать, что произойдет, и принести известие об этом. Один из этих бесов вошел к Иоанну и подвергся тому же, чему подверглись и прежде посылаемые бесы, а другой бес, стоя в стороне и видя беду своего друга, побежал к Кинопсу и рассказал все происшедшее. Это известие привело в ярость Кинопса, и он, взявши с собою множество бесов, пошел сам в город. Все горожане, увидевши пришедшего Кинопса, обрадовались, пришли к нему и кланялись. Кинопс же, найдя Иоанна учащим народ, пришел в бешенство и начал говорить народу: «Слепцы, совратившиеся с истинного пути, послушайте меня: если Иоанн праведен, и если все слова его справедливы, то пусть он побеседует со мною и пусть совершит такие же чудеса, какие я совершаю; тогда вы сами увидите, кто из нас больше: Иоанн или я. Если он окажется больше меня, то и я поверю его словам и делам». Высказавши все это, Кинопс взял из народа одного юношу и спросил: «Жив ли твой отец?» — «Он был моряк и утонул в море, когда корабль, на котором отец плавал, разбился». Кинопс, обратясь к Иоанну, сказал: «Покажи теперь, Иоанн, свою силу и представь сыну отца его живым, чтобы мы верили твоему учению». Иоанн ответил на это: «Христос послал меня не мертвых выводить живыми из моря, а учить прельщенных людей». — «Вот же, — сказал Кинопс народу, — хоть теперь верьте, что Иоанн обманщик и только прельщает вас. Возьмите же его и держите до тех пор, пока я выведу сыну утонувшего отца», — и народ схватил Иоанна. Тогда Кинопс поднял руки и ударил в ладоши: море взволновалось так, что все пришли в ужас, и Кинопс сделался невидимым. Все закричали громко: «Велик ты, Кинопс!» И Кинопс внезапно вышел из моря, держа, как сказал, отца юноши, и все удивились. «Это ли твой отец?» — спросил Кинопс юношу. «Да, господин», — ответил юноша. И все, поклонившись Кинопсу, хотели убить Иоанна, но Кинопс остановил народ, говоря: «Погодите, когда увидите больше этого, тогда подвергнете Иоанна мукам». Сказавши это, Кинопс призвал другого человека и спросил: «Был ли у тебя сын?» — «Да, — отвечал спрашиваемый, — был у меня сын, но из зависти убит». И тотчас Кинопс закричал, призывая по именам убитого и убийцу, и оба предстали пред ним. «Это ли твой сын и это ли его убийца?» — спросил Кинопс отца. «Да, господин», — отвечал тот. «Ну что, удивляешься, Иоанн?» — спросил Кинопс апостола. «Я не удивляюсь этому», — ответил Иоанн. «Погоди, — продолжал Кинопс, — увидишь больше этого, тогда будешь дивиться и не умрешь до тех пор, пока я приведу тебя в страх чудесами». — «Все твои чудеса скоро рушатся», — отвечал Иоанн. Народ, услышавши такой ответ, бросился на Иоанна и избил его так, что все сочли его мертвым. «Оставьте его непогребенным, — сказал Кинопс народу, — пусть птицы небесные съедят его». И все, оставивши Иоанна, ушли с Кинопсом с того места, радуясь. Но св. Иоанн не умер от этих побоев и продолжал учить народ. Кинопс же, услышавши, что Иоанн учит народ на месте, называемом Каменевержение, призвал беса, помогающего ему в волшебстве, и, придя на место, где был Иоанн, сказал ему: «Я хочу тебя больше осрамить и пристыдить, для чего и оставил тебя живым; потому иди на песчаный морской берег, — там ты увидишь мою славу и будешь осрамлен». С Кинопсом в это время было три беса, которых люди считали мертвецами, воскрешенными Кинопсом, и когда все пришли на морской берег, Кинопс ударил в ладоши, бросился в море и исчез в волнах; а народ закричал: «Велик ты, Кинопс, и нет никого большего тебя». Иоанн же приказал бесам, стоявшим тут в подобии человеческом, чтобы они не отходили от него, помолился Богу, прося, чтобы Кинопс не оставался более в живых, и Бог исполнил его прошение. Тихое море внезапно вскипело волнами, и Кинопс не мог выйти из моря, а погиб там. Бесам же, которых люди считали людьми, воскресшими из мертвых, Иоанн сказал: «Во имя Иисуса Христа, распятого и воскресшего в третий день, повелеваю вам: выйдите из этого острова». И бесы исчезли. Люди, пришедшие к морю с Кинопсом, три дня и три ночи сидели на песке, ожидая Кинопса, так что многие изнемогли от жажды и зноя, а трое детей даже умерли. Иоанн сжалился над ними, помолился об их спасении, воскресил умерших детей, исцелил больных и долго поучал их вере, так что все уверовали, крестились и разошлись по домам, славя Христа; а Иоанн возвратился в дом Миронов и часто выходил к народу, уча о Христе Иисусе.
   Однажды он нашел лежащего при дороге человека в жестокой горячке и исцелил его крестным знамением. Некоторый же еврей, именем Филон, часто споривший с Иоанном о вере, видя это исцеление, просил Иоанна прийти к нему в дом. У Филона была жена, пораженная проказой, и когда Иоанн вошел в их дом, жена Филона припала к ногам апостола и тотчас исцелилась от проказы и уверовала во Христа. Тогда и сам Филон уверовал и принял св. крещение со всеми домашними. После этого Иоанн вышел на торговую площадь, куда собралось множество народа слушать спасительное учение. Пришли туда и жрецы идольские, из которых один, искушая святого, сказал: «Учитель! У меня есть сын хромой обеими ногами; прошу тебя, исцели его, и если исцелишь, то и я уверую в Бога, Которого ты проповедуешь». Святой же ответил ему: «Зачем ты искушаешь Бога, Который явно укажет твое лукавство?» Сказавши это, Иоанн послал к сыну жреца с такими словами: «Во имя Христа Бога моего встань и приди ко мне». Хромой тотчас встал и пришел к Иоанну совершенно здоровым; а отец исцеленного, за искушение, в ту же минуту охромел обеими ногами, упал на землю, крича от болезни и умоляя апостола: «Помилуй меня и исцели именем Христа Бога твоего; я верую, что нет иного Бога, кроме Него». Иоанн, будучи умолен жрецом, исцелил его и, научивши вере, крестил.
   В следующее утро Иоанн пришел к человеку, больному водянкой, 18 лет не встававшему с постели, исцелил его и просветил св. крещением. В этот же день, правитель острова, поступивший на место Миронова зятя, умолял Иоанна прийти к нему в дом, потому что беременной жене правителя пришло время родить, но она не могла разрешиться от родов и жестоко страдала. Иоанн не медля пошел к нему и лишь только нога апостола ступила на порог дома, как жена тотчас родила, и боли мгновенно прекратились. Правитель же, видя это, уверовал во Христа со всем домом своим.
   Проживши в этом городе три года. Иоанн пошел оттуда в другой город, отстоящий от первого верст за пятьдесят, жители которого помрачены были идолопоклонством. Когда Иоанн вошел в этот город, то увидел народ, совершающий праздник, и тут же связанных юношей. Иоанн спросил одного из стоявших там: «Для чего связаны эти юноши?» — «У нас есть великий бог волк, — ответил спрашиваемый, — которому мы ныне совершаем праздник, и ему в жертву будут заколоты эти юноши». Иоанн просил того человека показать ему этого бога, а тот ответил: «Если хочешь его видеть, то подожди до четвертого часа дня и увидишь жрецов, идущих с народом на то место, где бог является; с ними и ты пойдешь и увидишь бога волка». Иоанн же начал упрашивать этого человека, чтобы он сам повел его на то место, говоря: «Я вижу, что ты человек добрый, а я пришел из другого места и очень желаю видеть вашего бога волка, и если ты мне покажешь его, то я дам тебе за это драгоценную жемчужину». Человек тот согласился на просьбу Иоанна, привел его к трясине и озеру, говоря: «Отсюда выходит наш бог и является народу». Иоанн стал ждать выхода того бога, и вот, около четвертого часа дня, вышел из воды бес в виде огромного волка. Иоанн спросил его именем Христовым: «Сколько лет ты живешь здесь?» — «Семьдесят лет», — отвечал диавол. Тогда апостол сказал: «Повелеваю тебе именем Отца и Сына, и Святого Духа: выйди из этого острова и больше не возвращайся никогда сюда». И диавол мгновенно исчез. Человек, приведший Иоанна, видя это, пришел в ужас и пал к ногам святого, а Иоанн научил его святой вере и сказал: «Вот ты получил от меня жемчужину, которую я обещал тебе». В это время пришли на то место и жрецы с ножами в руках, ведя связанных юношей и сопровождаемые народною толпою, и ждали выхода волка, приготовясь заколоть юношей для его насыщения. Когда же, дожидаясь долго, они все не видели выхода своего бога, тогда Иоанн подошел к ним и просил развязать неповинных юношей, говоря: «Нет уже вашего бога волка, который был бес, потому что сила Иисуса Христа победила его и прогнала». Они, слыша, что погиб волк, пришли в ужас и начали искать его, но, не найдя нигде, развязали юношей и отпустили; а св. Иоанн началпроповедовать им Христа, обличая их заблуждение, и многие, уверовавши, крестились.
   Возвратясь, по смерти импер. Домициана, с острова Патмоса в Ефес, ап. Иоанн обходил окрестные страны, устрояя в них церкви и поставляя епископов.
   В одном городе, неподалеку от Ефеса, заметил он юношу, приятный вид которого и открытый характер привлекли особенное внимание апостола. Указав на него, св. Иоанн сказал новопоставленному епископу города: «Вот этого юношу пред всею Церковию и пред очами Господа я поручаю тебе на твое хранение и пастырское попечение»; потом, покончив дела свои в этом городе, апостол возвратился в Ефес. Исполняя волю св. Иоанна, епископ принял юношу в дом свой и со всею заботливостью воспитывал и учил его.
   Но после того, как просветил его святым крещением, стал уже менее смотреть за ним и дал пылкому юноше свободу, которая впоследствии привела его на путь погибели. Развратные сверстники юноши сделали его участником своей грешной жизни. Сначала они привлекали его роскошными пиршествами, потом заставили его участвовать в ночных грабежах своих, наконец, довели до того, что предприимчивый юноша, желая быть великим в самом разврате, собрал шайку разбойников и сделался ее предводителем. Так был потерян для Церкви тот, которого, как сокровище, предал ап. Иоанн на сохранение епископу.
   Через несколько времени апостол опять пришел в город, где оставил юношу, и, призвав епископа, говорил ему:
   — Возврати мне тот залог, который я и Господь предал тебе при свидетельстве всей Церкви. Я требую у тебя юношу, требую душу брата!
   Епископ вздохнул и, прослезившись, сказал:
   — Юноша умер!
   — Как умер? Какою смертию? — спросил Иоанн.
   — Он умер, — продолжал епископ, — для жизни Божией, потому что сделался злым и развратным, и теперь место его не в Церкви, а на горе с разбойниками.
   Услышав это, апостол растерзал одежды свои и с великим воплем, ударяя себя по главе, говорил:
   — Хорошего же стража оставил я душе брата!.. Подайте мне скорее коня и проводника!
   И, сев на коня, поспешно поехал на показанное ему место.
   Здесь передовые разбойники схватили св. старца и, согласно с его желанием, повели к своему начальнику. Но предводитель разбойников как скоро увидал и узнал апостола, так смутился и в такой приведен был стыд, что бросился бежать от него. Тогда св. старец, забыв свои лета, сам ускорил шаги свои и, преследуя разбойника, сам кричал ему вслед:
   — Сын мой, зачем бежишь ты от отца твоего, старого и дряхлого? Сжалься надо мною, сын мой, не бойся, еще есть тебе надежда спасения. За тебя я сам себя предам Христу, охотно приму и смерть за тебя, как Господь принял ее за всех нас, и душу мою отдам за душу твою, только остановись и поверь мне, что я послан к тебе от Господа.
   Слыша это, разбойник остановился и несколько времени стоял, не смея взирать на апостола, потом, отбросив все, с трепетом и со слезами приблизился к святому старцу, обнял его и омывал себя слезами. Плакал вместе с ним и св. Иоанн, отечески ободряя грешника и целуя его, наконец, возвратился вместе с ним в город. Но дело пастырской любви апостола тем не кончилось. Св. Иоанн, возвратив грешника на путь покаяния, сам разделял с кающимся строгость покаяния, сам с ним постился и молился и дотоле не оставил города, пока заблудшегося не утвердил совершенно на пути спасения.
   В последние годы своей жизни, будучи очень стар, св. апостол говорил только одно наставление: «Дети, любите друг друга!» Ученики спросили его, почему он повторяет одно и то же. Апостол отвечал: «Это — самая необходимая заповедь. Если исполните ее, то исполните весь Христов закон». Св. евангелист Иоанн Богослов, один из апостолов, умер естественною смертию на 105 году жизни. Почувствовав ее приближение, он велел приготовить для себя могилу, сам возлег в ней, как на ложе, и мирно скончался. Святые останки его вскоре после погребения верующие не нашли во гробе, только 8 мая каждогодно исходил из гроба его прах, который местные жители называли манною, и который помогал освобождению от страстей и исцелению болезней.
   h3 Святой апостол Павел
   Во время мученической кончины св. Стефана, .мучители побивавшие его камнями, складывали свои одежды «у ног юноши, по имени Савл». Хотя сам он, видимо, и не принимал участия в побиении первомученика камнями, но был настолько ожесточен на великого проповедника христианства, «что одобрял убиение его», да и после не успокоился, а терзал Церковь, «входя в домы и влача мужчин и женщин в темницу». Этот яростный гонитель христианства был иудей, родом из Тарса, в Киликии. Родители дали ему хорошее образование. Савл в совершенстве знаком был с греческой литературой и глубоко понимал самый дух эллинизма. Но это была лишь одна сторона в его образовании. Дав своему сыну общее классическое образование, родители вместе с тем позаботились особенно дать ему высшее образование иудейское. С этою целию Савл был отправлен в Иерусалим, где процветали различные высшие школы, и там он «воспитан был при ногах Гамалиила», знаменитейшего законника своего времени. В школе этого-то великого учителя Савл был «тщательно наставлен в отеческом законе» и был ревнителем по Боге. Все это обширное образование, соединенное с высокими природными дарованиями, сделало Савла весьма видною личностью, и уже в Иерусалиме, среди фарисеев, он пользовался большою известностью не только за свою ученость, но и потому, что он «жил фарисеем по строжайшему в иудейском вероисповедании учению».
   По окончании образования Савл наверно возвратился в Тарс; но город этот был теперь уже тесен для высокоученого и пылкого юноши, душа его просилась на более широкое поприще, и он вскоре опять появляется в Иерусалиме. И тут-то ему пришлось впервые столкнуться с новыми учителями, которые с успехомпроповедовали какое-то новое, неизвестное ему учение. Высокоученый фарисей из Тарса не преминул прислушаться к этим новым проповедникам и, к ужасу и негодованию, узнал, что онипроповедовали отмену Моисеева закона и на место его преподавали учение какого-то галилеянина, Иисуса из Назарета, Который был осужден на смерть и распят между двумя злодеями.
   Нужно было опровергнуть и поразить этих проповедников, и Савл, действительно, выступил против Стефана и, несомненно, был одним из тех «некоторых из Киликии, кто вступил в спор с Стефаном». Спор между такими противниками мог быть только самый горячий, и Савл, к ужасу своему, увидел, что при всей своей учености он «не мог противостоять мудрости и духу, которым говорил» его противник. И тогда-то ревность его приняла кровожадный характер. Савл думал, что позор своего поражения он мог смыть лишь кровью Стефана, и одобрял его убиение. Сопровождавшие это страшное мученичество обстоятельства не могли бесследно пройти для такого пылкого человека, как Савл, и в душе у него, может быть, незаметно для него самого, шевельнулось страшное чувство сожаления и раскаяния, что он в своей ревности зашел так далеко, а вместе затеплилась и искра сомнения в своей собственной правоте. Но это было тяжелое чувство, нужно было подавить его, а достигнуть этого можно было только новою и усиленною ревностию в защите Моисеева закона и в гонении на врагов его. Если погублен такой высокообразованный и геройский проповедник его, как Стефан, то масса его последователей уже не заслуживает никакого сожаления, ее нужно уничтожить, и тогда ненавистное учение будет вырвано с корнем. С такими мыслями и чувствами Савл, вопреки наставлениям своего великого учителя Гамалиила, положительно стал «терзать Церковь» и гнал ее членов «до смерти». И это гонение навело ужас на христиан. Пред лицом грозного гонителя они рассеялись и исчезли. Иерусалим, по-видимому, был совершенно очищен от них. Такой успех дела должен был чрезвычайно обрадовать первосвященников и старейшин иудейских, которые, наконец, могли надеяться на полное истребление секты, так много делавшей им хлопот. Они даже были довольны и тем, что сделано, но Савл истребление христиан хотел довести до конца, и, «в чрезмерной против них ярости, преследовал их даже и в чужих городах». Особенно много христиан, слышал он, было в Дамаске, где они свили себе гнездо под властью аравийского князя Ареты. И вот, чтобы разорить и это гнездо, Савл обратился к первосвященнику, чтобы он дал ему полномочные письма в Дамаск, с которыми бы он мог устроить там судилище и в цепях приводить оттуда в Иерусалим всех, кого только найдет из христиан, как мужчин, так и женщин, с целью производства над ними высшего суда, примером правды и милости которого могло служить для них участь св. Стефана. И вот он, получив письма, отправился в путь, «дыша угрозами и убийствами на учеников Господа»; но по неисповедимым намерениям Промысла Божия путь этот привел его к совершенно неожиданному для него исходу, и он вышел из Дамаска не грозным гонителем с целою партией закованных в цепи и трепещущих за свою участь христиан, а смиренным последователем того Самого Назарянина, самое имя Которого дотоле звучало для него презрением и возбуждало в нем ненависть.
   Этот чудесный переворот совершился на дороге, неподалеку от Дамаска, близ деревни Куакабы, как указывает предание. Пред знатным путником, ехавшим в сопровождении значительной свиты, расстилалась «пустыня Дамасская», ограничиваемая на севере цепью Ливанских гор; в прямом направлении виднелись башни самого Дамаска, кровли которого ярко сверкали под палящими лучами полуденного солнца. Путь был страшно тяжел и утомителен в эти часы дня, и Савл нетерпеливо стремился поскорее добраться до знаменитого своими садами города, чтобы отдохнуть под их сладостною тенью от пути и затем сразу приняться за дело. И вдруг кончилось все. Вокруг путников вдруг заблистал необычайный свет с неба. Его видел не Савл только, но и все его спутники. Вместе со светом, до спутников Савла донесся какой-то страшный, но невнятный голос. Как бы каким-то грозным мановением с неба они все были повергнуты в оцепенение на землю. Когда другие встали и отчасти оправились от ужаса, Савл лежал еще на земле, и в этом распростертом положении он видел необычайный человеческий образ и слышал голос, говорящий ему: «Савл, Савл, что ты гонишь Меня? Трудно тебе идти против рожна». Но в этот страшный момент Савл не узнал Того, Кто говорил ему, потому что он никогда не видел Его на земле. «Кто ты, Господи?» — сказал он. «Я — Иисус, Которого ты гонишь!» Ответ этот ужасом поразил Савла, и в душе его мгновенно и в ужасающей ясности воскресло все, что он делал против этого Иисуса Назарянина. В невыразимом трепете и ужасе Савл спросил его: «Господи! Что повелишь мне делать?» На это последовал милостивый ответ: «Встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать». Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя.
   Савл встал, но все вокруг него было темно. Чудесное видение исчезло, но вместе с ним для взора Савла померкло и самое солнце. Он был слеп. Испуганные спутники взяли его за руку и повели к Дамаску. По прибытии в город его отвели в дом Иуды. Там с мукой в душе, в слепоте, в телесных страданиях, в умственном возбуждении, без пищи и пития, Савл пролежал три дня, а блеск поразившего его света постоянно предносился пред его темными глазами, и звуки того укоряющего голоса все еще раздавались в его ушах. Никто не может сказать, что переживала его душа в эти три дня. Наконец, буря его душевного состояния нашла облегчение в молитве, и затем к нему пришел один из христиан, уважаемый всеми, и даже иудеями, Анания, которому Господь явился в видении и открыл, что этот безжалостный гонитель будет избранным сосудом, чтобы возвещать имя Христово пред язычниками, царями и сынами Израиля. «И Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Мое», — говорил Господь. Добрый Анания, опасавшийся сначала идти к известному всем кровожадному гонителю, не медлил долее. Он вошел в дом Иуды, и обратился к страдальцу с дорогим приветствием, как к брату, и, возложив руки на его затемненные глаза, велел ему встать, смотреть и быть исполненным Святого Духа. И тотчас как бы чешуя отпала от глаз Савла, и вдруг он прозрел и, встав, крестился, и, приняв пищи, укрепился.
   Проведя несколько дней в обществе Анании, который, несомненно, своею беседою ободрил дух его и преподал ему начатки христианских истин, Савл совершенно возродился духовно и почувствовал себя совершенно другим человеком. Между его прежним и настоящим легла непроходимая бездна. Ему открылись глаза на сущность вещей, и теперь к изумлению видел, что все то, в чем он полагал свою славу и свое величие, было отжившею ветошью и тьмою в сравнении с истинным светом гонимого христианства. И при одном воспоминании, что он был гонителем Церкви, ужас поражал его богопросвещенную душу и тем с большею ревностью он теперь стремился загладить это свое прошлое гонительство проповеданием Христа. Оправившись от душевного и телесного потрясения, он сразу же выступил проповедником евангелия, и в Дамасских синагогах изумлялись все, как этот яростный гонитель христианства теперь вдохновеннопроповедовал о Христе. Но душа Савла была разбита и требовала более продолжительного утешения. Ему нужен был такой отдых, во время которого он мог бы всецело оторваться от окружающего мира, уйти в самого себя, проверить свое душевное состояние и в уединенной беседе с Богом найти окончательное подтверждение своему призванию. И вот Савл, подобно великим ветхозаветным праведникам, удалился из Дамаска в Аравию, где и пробыл около трех лет. Только после этого продолжительного пребывания в пустыне, проведенного, несомненно, в глубоком душевном самоиспытании, Савл опять возвратился в Дамаск, и там начал проповедь о Христе.
   Появление такого великого проповедника, о котором уже могли забыть отчасти, обратило на него общее внимание, и так как он всю прежнюю свою ученость, подкрепленную еще высшими откровениями, всецело обратил на проповедь и защиту евангелия, то никто из иудейских книжников и законников не мог выстоять против него. Это естественно возбудило против него крайнее негодование среди иудеев, и они даже составили заговор убить его. В этом заговоре приняли участие даже правитель Дамаска, который приставил стражу к городским воротам. Опасность была страшная, тем более, что она грозила в самом же начале прекратить деятельность Савла, который не успел еще хоть сколько-нибудь загладить грехов своей прежней жизни. Нужно было избежать ее, и в этом отношении помогли ему уже начавшие собираться около него ученики. Они воспользовались тем, что дома на востоке окнами выходили на городскую стену, и, посадив Савла в большую корзину, спустили его на веревке за стену, подобно тому, как в древности Раав спасла соглядатаев. Избежав опасности, Савл тогда направился в Иерусалим. Там ему уже не было места среди старейшин иудейских, и он должен был искать убежища среди новых своих собратьев — христиан. Еще будучи гонителем, он, вероятно, слышал об ап. Петре, который выдавался среди других апостолов своим мужеством в проповеди и славился чудесами. С ним-то «видеться» и решился Савл, чтобы найти в нем мужественного друга и наставника. Ап. Петр принял его со свойственным ему радушием, так что Савл пробыл у него дней пятнадцать, и за это время познакомился и с Иаковом, братом Господним. Других апостолов частью не было в это время в Иерусалиме, частью же они продолжали недоверчиво относиться к обращенному свирепому гонителю, предполагая в его обращении лишь коварный прием для разузнания всех тайн жизни среди христиан. Но великодушный Варнава, сам эллинист, близко познакомившись с Савлом, убедил, наконец, апостолов, что пред ними не прежний гонитель, а смиренный христианин, удостоившийся Христова откровения на пути в Дамаск. И тогда, будучи принят в общество апостолов, Савл совершенно укрепился нравственно и вновь выступил на проповедь Христа в синагогах иудейских, смело состязаясь с эллинистами, во главе которых он некогда отстаивал ветхий завет против Стефана. Такой переход его на сторону бывших своих противников, естественно, возбудил крайнее раздражение среди иудеев, и ему грозила участь св. Стефана. Савл был в крайнем унынии и однажды до такой степени молился в храме, что пришел в исступление. И в это время ему было новое явление Христа, Который, повелевая ему удалиться из Иерусалима, вместе с тем возложил на него великое служение — быть апостолом язычников. «Иди, — говорил Христос, — Я пошлю тебя далеко к язычникам». Смиренно приняв на себя это великое поручение, Савл при помощи учеников добрался до одного из морских портов, тайно сел на корабль и, избегнув, таким образом, грозившей ему опасности, отправился в Кесарию, потом в Тарс, отсюда он был призван Варнавою в Антиохию. В Антиохии ученики Господа впервые стали именоваться христианами; впоследствии это наименование сделалось нарицательным именем всех последователей Христа. Вскоре Савл и Варнава опять посетили Иерусалим; случилось это в 44 г. по Р. Х. Там разразился страшный голод, давно уже предсказанный пророком Агавом. Антиохийские христиане, соболезнуя бедствию их палестинских братий, поручили Варнаве и Савлу доставить им собранное пособие. Исполнив это поручение, они вернулись в Антиохию. Вскоре после сего наступило время первого апостольского путешествия ап. Павла. К этому великому подвигу Савл был подготовлен новым чрезвычайным откровением, которое побудило его проповедовать там, где еще не было известно имя Христово. Предстоятели антиохийской Церкви также получили откровение: Дух Святой через пророков сказал им: «Отделите мне Варнаву и Савла на дело, к которому Я их призвал»; вследствие чего, после поста и молитвы, они получили возложение рук и отправились в Селевкию, а оттуда — на остров Кипр. Везде они с успехомпроповедовали слово Божие, а в Парфе, главном городе острова, Савлу удалось обратить к вере и крестить самого проконсула Кипра, Сергия Павла. Этот правитель давно пытливо искал истинной веры; до прихода апостолов, он подпал влиянию одного лжепророка Вариисуса, который выдавал себя за посланника Божия, но Савл, исполнившись Духа Святого, разоблачил обман этого волхва и поразил его слепотою. Проконсул Сергий Павел, увидев это чудо, уверовал во Христа и немедленно принял крещение, а Церковь с тех пор стала и Савла называть римским именем — Павел.
   Путешествие св. апостола Павла сопровождалось большими испытаниями. Так, в Листре, когда он исцелил хромого от рождения, народ почел его за бога и даже намеревался воздать ему божеские почести, а когда Павел с негодованием отклонил это нечестивое намерение, толпа пришла в ярость и хотела умертвить его. Вообще, Павел многократно подвергался гонениям, но он неустанно продолжал свое служение истинному Богу, а когда он вместе с Варнавой предпринял обратное путешествие, то, посещая уже основанные церкви в областях Малой Азии, везде рукополагал пресвитеров и заботился о благоустройстве церковной жизни.
   Когда разнесся слух о возвращении Павла из его первого апостольского путешествия для обращения язычников, все верующие в Антиохии немедленно собрались, — каждый желал слышать об успехе проповеди. Повествование Павла наполнило сердца всех радостью и живою благодарностью милосердному Господу, Который отверз двери веры для язычников наравне с избранным народом иудейским.
   Между тем, проповедь евангелия язычникам возбудила ревность и неудовольствие христиан обрезания. Родился вопрос о необходимости обрезания для язычников, желающих принять христианство. Павел и Варнава, главным образом, восстали против этой необходимости, и потому Церковь антиохийская, во избежание раскола, отправила их в Иерусалим для разрешения возникшего спора авторитетом апостолов и пресвитеров иерусалимской Церкви.
   Собравшиеся в Иерусалиме на общем церковном соборе долго не могли прийти к соглашению. Неразумные ревнители закона Моисеева много спорили с защитниками свободы христиан от ига еврейского. Прежде горячо говорил за них первоверховный апостол Петр, а потом послышалась красноречивая защита Павла. Вместо рассуждений и доказательств, он рассказал собранию историю своего апостольского путешествия, из которой самым очевидным образом открывалось, что Дух Святой в излиянии даров Своих на учеников Павловых не полагал никакого различия между обрезанными и необрезанными и что, следовательно, обрезание не составляет необходимой принадлежности нового завета.
   Решительное слово было сказано председателем собора св. ап. Иаковом. Он подкрепил все, сказанное Петром и Павлом, пророчествами из ветхого завета, и собор изволением Святого Духа единодушно решил не налагать на новообращенных из язычников обрядов закона Моисеева. Павлу и Варнаве был вручен ответ, который успокоил Церковь антиохийскую.
   Было это в 52 г. по Р. Х. Собор этот послужил образцом всем последующим вселенским соборам.
   Возвратившись из Иерусалима после собора апостольского в Антиохию, ап. Павел недолго пребывал в бездействии, а, взяв с собою на этот раз Силу, предпринял свое второе апостольское путешествие. Проходя Сирию, он в городе Листре нашел себе нового спутника — Тимофея, который с тех пор неутомимо разделял труды св. ап. Павла. Везде апостол извещал верующих об определении иерусалимской Церкви относительно свободы обращающихся язычников от обрядового закона и встречал такую любовь к его учению, такую преданность во вновь обращенных, что они, «если бы возможно было, исторгли бы свои очи, дабы отдать ему».
   В приморском городе Троаде Павел в ночном видении был призванпроповедовать евангелие македонянам. Ему «предстал некий муж македонянин, прося его и говоря: прийди в Македонию и помоги нам». Это был вопль западного мира, просившего апостола о том, чтобы он пришел освободить его от тяготевшего над ним ига безверия и греха. И апостол немедленно откликнулся на призыв — отправился в Македонию. В это время, между прочим, к нему присоединился Лука, возлюбленный врач, который, помогая апостолу своим медицинским искусством в его телесных немощах, решил следовать за ним и в его великом путешествии по Европе.
   Сев в Троаде на корабль, проповедники чрез два дня прибыли в греческий город Неаполь, и оттуда направились в главный город восточной Македонии Филиппы. На пути в молитвенный дом им встретилась одна служанка, которая была одержима духом прорицательным, наподобие того, каким отличалась знаменитая дельфийская пифия; она настолько прославилась своими мнимыми прорицаниями, что доставляла большой доход своим господам. Почувствовав присутствие людей, которым дана была власть изгонять бесов, она стала неотступно следовать за ними, постоянно повторяя: «Сии человеки рабы Бога всевышнего, которые возвещают нам путь спасения». Так продолжалось несколько дней, и так как она препятствовала проповеди, то ап. Павел именем Иисуса Христа изгнал из нее духа, она исцелилась и перестала прорицать. Но это исцеление служанки возбудило крайнее негодование в ее господах, так как они лишились хорошего дохода. И вот они с яростию обрушились на апостолов, повлекли их на площадь к начальникам и обвиняли их в том, что они, будучи иудеями, возмущают город и проповедуют обычаи, которых римлянам не следует ни принимать, ни исполнять. Городская чернь стала на их сторону, а за нею, не расследовав дела, пошли и городские воеводы, которые, «сорвав с них одежды, велели бить их палками. И, дав им много ударов, ввергли в темницу, приказав темничному сражу крепко стеречь их». Заключив из такого приказания, что узники виновны в каком-нибудь особенном тяжелом преступлении, тюремщик ввергнул их в наиболее крепкое внутреннее помещение темницы и велел, кроме того, забить им ноги в колоду, т. е. в брус, имевший пять отверстий, в которые забивались руки, ноги и шея преступников. Тюремщик на этот раз забил апостолам в колоду только ноги, но и такое положение после перенесенных на площади побоев было мучительно тяжелым. Но великие благовестники не пали духом и в течение ночи оглашали мрачные стены темницы сладостными песнопениями, к которым невольно прислушивались все узники. И вот в самую полночь вдруг сделалось великое землетрясение, так что поколебалось основание темницы. От страшного сотрясения двери темницы открылись, цепи узников сорвались с колец в стене. Пробужденный от сна начальник тюрьмы, увидев двери темницы открытыми, тотчас же извлек свой меч и хотел убить себя, думая, что его узники бежали, потому что в таком случае он сам должен был отвечать за них своей жизнию. Ап. Павел, однако же, тотчас заметил его намерение и, всегда в совершенстве владея собою даже среди опасности, закричал ему громким голосом: «Не делай себе никакого зла, ибо все мы здесь». Эти слова расплавили сердце тюремщика. Попросив светильник, он бросился во внутреннее отделение темницы и в трепетном волнении повергся к ногам Павла и Силы. Затем, освободив им ноги от колод и выведя их из внутреннего заключения, он воскликнул: «Государи мои, что мне делать, чтобы спастись?» Самый тон речи показывал в нем глубокое благоговение. И апостолы отвечали ему: «Веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой». Глубоко тронутый, начальник темницы тотчас же собрал все свое семейство, омыл узникам раны и, получив первые уроки евангельской истины, крестился со всем своим домом. Такой оборот дела крайне смутил городских воевод, и они, опасаясь какого-либо мщения себе за вчерашние жестокости, отправили ликторов с наказом выпроводить апостолов поскорее из города. Но апостол Павел захотел и воеводам преподать урок осторожности на будущее время. Послав ликторов за самими воеводами, апостол строго сказал им: «Нас, римских граждан, без суда всенародно били и бросили в темницу, а теперь тайно выпускают; нет, пусть придут и сами выведут нас». Ликторы отправились с этою вестию к воеводам, и она повергла последних в немалую тревогу. По своему невежеству, предубеждению и начальственному высокомерию, они совершили вопиющее нарушение римского закона и публично оскорбили величие Рима. Им грозила крайняя неприятность самим предстать на суд проконсула с ответом за это вопиющее беззаконие: поэтому они поспешили извиниться пред апостолами и просили их поскорее удалиться из города. Но апостолы, чувствуя за собою великое право римского гражданства, не сразу исполнили эту просьбу низких воевод, а, отправившись в гостеприимный дом христианки Лидии, поучали там собравшихся христиан, и затем уже с миром оставили город.
   Оставив Филиппы, апостолы-миссионеры беспрепятственно достигли главного города Македонии — Фессалоники, или Солуни. Тут множество иудеев, прозелитов и язычников сделались учениками Павла и приняли веру Христову. Он неустаннопроповедовал в публичных собраниях и в частных беседах открывал важнейшие истины евангелия. Кроме того, он изумлял фессалоникийцев своим бескорыстием; несмотря на то, что проповедь не оставляла ему времени на другие труды, он не хотел получать пропитание от учеников своих и сам содержал себя деланием палаток, трудился он над ними по ночам. Проникнутые великим уважением к добродетелям Павла, ученики слушали и принимали слово его не как человеческое, но как слово Божие.
   Но и здесь Павел не избегал преследования от иудеев и, покинув Фессалоники, отправился в Афины.
   Когда корабль пристал к знаменитой афинской пристани — Пирею и пред взором апостола язычников открылся знаменитый город, то не трудно вообразить, какой поток мыслей прошел по душе св. апостола Павла. Пред ним лежал город, слава которого гремела по всему миру, и одно имя которого приводило в восторг каждого образованного человека. Еще в школе Савл, быть может, лелеял в себе мечту — побывать в этом центре мировой учености, куда стекались для довершения своего образования молодые люди со всех концов земли. Теперь эта мечта осуществилась — но в каком виде? Теперешний Павел шел сюда не учиться, а учить... Всякого смутила бы такая поразительная перемена в положении, но тот, кто облечен был силою свыше и неустрашимо шел навстречу всевозможным опасностям и даже смерти, боговдохновенный проповедник креста, смело вступил в философский город.
   Проходя по улицам города, апостол с удивлением смотрел на богатство и разнообразие его исторических и художественных памятников. Все здесь живо напоминало величественные образы великого прошлого. На улицах и на площадях стояли статуи великих мужей и героев; но рядом с ними зоркий взгляд апостола заметил множество и таких статуй, которые изображали богов: пред ними курились жертвенники. Подобных статуй с прилежащими к ним капищами здесь было так много, что ап. Павел возмутился духом. Но еще более возмутился дух его, когда он присмотрелся к самим афинянам: одни с благоговением преклонялись пред идолами, другие с усмешкой проходили около них, и на всех лежала печать какой-то пустоты и легкомыслия. «Нет, афиняне, — как бы сказал сам себе возмущенный апостол, — не свет вы миру, а тьма для него! Не даром причудливый мудрец ваш среди дня зажигал факел, чтобы с ним найти между вами хоть одного человека...» Опечаленный взор апостола еще раз пробежал по рядам курящихся жертвенников человеческого неразумия; на одном из жертвенников взор его остановила на себе надпись, гласившая: «Неведомому Богу». Лицо апостола просветлело, и он сразу же понял, что и душа языческих афинян искала истинного Бога и несознательно поклонялась Ему под видом этого «неведомого Бога». Это ободрило апостола, и он, как бы почувствовав в себе новый прилив могучих сил, быстро пошел на городскую площадь.
   Площадь, по обыкновению, была переполнена народом: одни собирались тут по торговым делам, другие из любопытства услышать что-либо новое, третьи послушать философов, которые тут же, потряхивая своими длинными волосами и размахивая широкими плащами, вели философские прения и излагали философские идеи. Философия в это время находилась уже в полном упадке, и так называемые философы, не давая ничего нового, занимались лишь пустым и высокопарным пересказом учений своих великих предшественников, при этом извращая их до того, что все оказывалось, по выражению Цицерона, вверх дном. Поэтому когда ап. Павел выступил с проповедью учения, которое поражало своею новизною, самобытностью и жизненностью, то она сразу же обратила на себя внимание, и многие стали прислушиваться к ней. Ободренный успехом, апостол, побывав в синагогах для беседы с иудеями, стал ежедневно ходить на площадь и день ото дня все больше слушателей собиралось вокруг боговдохновенного проповедника. Наконец, на него должны были обратить внимание и некоторые из философов, видимо, оставшихся без слушателей. Злоба и досада кипела в их сердце на неизвестного им проповедника; но все-таки любопытство пересилило злобу, и они стали из-за толпы прислушиваться к проповеди смелого незнакомца, решившегося соперничать с ними. А вдохновенная проповедь его могучим потоком разливалась по массам и какою-то чудною силою приковывала внимание народа: толпы как бы замерли, и мертвая тишина была лучшим одобрением проповеди апостола вместо шумных рукоплесканий, какими обыкновенно рассеянная и праздная толпа наделяла дутые речи философов. Философы с затаенной завистью видели необычайное действие учения неизвестного проповедника на массы; но странно, что они, мудрецы, сами ничего не могли понять из нее. Весь запас их философского знания не давал им силы понять новое учение, подобного которому они не встречали ни у Платона, ни у Аристотеля, ни у Эпикура, ни у Зенона, ни у других столпов философии, которые, по их понятию, исчерпывали до дна все море премудрости. Бывшие в толпе стоики и эпикурейцы, дотоле враждовавшие между собою, теперь удивленно переглянулись, стараясь друг у друга найти разрешение поразившей их загадки. Но взоры тех и других выражали лишь одно тупое недоумение. Глухой ропот досады пронесся между ними. Некоторые из более смелых философов попытались вступить в спор с апостолом и остановить его речь возражениями; но возражения, как раскаленные уголья, возвращались и падали на их головы: в речи апостола им не было соответствия. Укрывшись в толпе, возражатели, опять недоумевая, рассуждали между собою: «Что же хочет сказать этот суеслов?» Так «эти безумцы в своей мудрости» хотели позорным именем заклеймить великого проповедника евангельского учения; но не закрыли они этим своего безумия, еще яснее оно выглянуло из-под их философской внешности. Другие, по-видимому, более вслушались в новое учение и говорили: «Кажется, он проповедует о чужих божествах», и злобная нота зазвучала в этих словах. «Как! Этот дерзкий пришелец не думает ли возмущать народной совести? Он не чтит Минервы, священной покровительницы города, не признает прославленных богов народных, храмы и статуи которых во множестве украшают улицы и площади! Он осмеливается подрывать народную веру! Он возмутитель против религии, государства и установившегося порядка, он развратитель народа и юношества...» Таким злобноковарным языком заговорили те из философов, для низкого честолюбия которых ничего не стоило прибегнуть к самому бесчестному средству, лишь бы только устранить ненавистного соперника. Ослепленные злобой мудрецы готовы бы были тут же расправиться с неизвестным им проповедником, если бы они не боялись народа, который лучше их понимал своим простым чувством истину проповедуемого ему и мог страшно отомстить оскорбителям проповедника. В виду этого злобствующие ненавистники, прикрыв свою злобу невинным любопытством, пригласили апостола Павла в ареопаг, чтобы он там подробнее изложил пред руководителями народа свое новое учение. Не вспоминали ли они тайно при этом, что именно в этом верховном судилище изобличивший подобных им софистов мудрец некогда присужден был испить смертоносную чашу?
   На скалистом холме против Акрополя под открытым небом собрался верховный совет — ареопаг. На высеченных в скале скамьях восседали члены ареопага — именитые граждане города, государственные деятели, полководцы, философы, поэты. По склонам холма и в прилегающей долине толпился народ. Посредине площадки, образуемой скамьями, возвышались один против другого два массивных камня; при формальных судебных заседаниях на одном из них становился обвиняемый, на другом — обвинитель. На один из них, как можно думать, теперь поставлен апостол Павел. Его взорам представилось блестящее собрание, никогда невиданное им дотоле. Над ним висело безоблачное небо, откуда некогда услышал он божественный голос, призвавший его к апостольскому служению. Апостол почувствовал в своем сердце палящий огонь апостольской ревности. Окинув собрание огненным, проницательным взглядом, пред которым должно было дрогнуть сердце коварных философов, апостол начал речь. «Афиняне!» — воскликнул он. Собрание напрягло слух. «По всему вижу, — продолжал апостол, — что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая то, что вы чтите, я нашел и жертвенник, на котором написано: неведомому Богу. Сего-то, которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам». Лица присутствующих вытянулись от изумления. Слова неизвестного проповедника звучали такою уверенностию и такою силою, какой и тени не представляли туманные речи философов, и в то же время так близко касались всех слушателей, что все невольно переглянулись между собою. Не восстал ли пред ними великий Платон, который один только мог говорить с подобною силою, и таким языком, что им заговорили бы сами боги, если бы сошли на землю? Или не возродился ли пред ними мощноязычный Демосфен, от речей которого трепетали цари? — Речь апостола звучала, как речь этих героев греческого красноречия. Пред блестящим собранием ареопага, действительно, был Платон, но Платон высшей евангельской философии, — действительно, Демосфен, но Демосфен божественного слова... Для некоторых же слушателей, именно философов, страшным громом иронии загремели последние слова оратора. Они, эти тщеславные, высокомерные мудрецы, блиставшие праздным никому не нужным фразерством, с тупым недоумением останавливались пред таинственною надписью на жертвеннике и не могли дать ответа на инстинктивный запрос народной мысли; и вот явился проповедник, который с смелою уверенностью и неотразимой силою убеждения разрешает загадку. Злоба с новою яростью закипела в них; но эта злоба была теперь совершенно бессильна: апостол одним словом лишил ее юридической основы, сказав, что он проповедует не чужих богов, а только проливает свет знания о том Боге, Которому народ несознательно уже поклоняется. Так коварно подготовленный суд над вестником божественной истины всею силою осуждения обрушился на врагов его!
   Между тем, вдохновенный проповедник продолжал свою речь. Как прозрачная струя живительного источника лилась она из его уст и оживотворяла ум и сердце слушателей. Это была глубокая, неведомая им дотоле философия, но в то же время она была проста для понимания и с неотразимою силою действовала на сердце. Это была простая речь, но в то же время каждое слово ее, как молния, пронизывало душу слышавших его и явственно отпечатлевалось на лицах их. С необычайною ясностию изложив возвышенное понятие о Боге, до Которого едва осмеливались подниматься величайшие мудрецы древнего мира, и показав на основании известных народных поэтов все неразумие поклонения сделанным руками человеческими идолам, апостол, наконец, перешел к проповеди о призывавшем его на апостольское служение Господе, Которому он посвятил весь свой гений, всю свою жизнь. «Итак, — говорил он, — оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем всюду покаяться, ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых...» Вдруг в ареопаге произошло смятение: услышав о воскресении из мертвых, последователи эпикурейской философии не имели сил долее сохранять спокойствие; последние слова в устах вдохновенного проповедника, как огненные стрелы, вонзились в извращенные чувственною философией сердца их и открыли пред ними ужасающую картину праведного возмездия за ту бездну грехов, в которой проходила вся жизнь, руководившаяся грубочувственным началом: станем есть и пить, ибо завтра умрем. Но чтобы скрыть от присутствовавших свою сердечную боль, они прикрыли ее насмешкой, и стали насмехаться над страшным для беззакония учением. На стоиков это учение произвело более спокойное впечатление, и они не прочь были еще послушать его, но, воспользовавшись суматохой, равнодушно, а может быть и не без иронии, сказали апостолу: «Об этом послушаем тебя в другое время», — и, конечно, не старались уловить этого времени.
   Смятение в собрании продолжалось. Видя невозможность дальнейшей проповеди, апостол вышел из ареопага. Скоро разошлось и все собрание, и каменные сидения членов ареопага, столь же жесткие, как и их сердца, опять опустели. Итак, неужели бесплодно осталось слово апостола? — Нет живо и действенно слово Божие; оно глубоко запало в сердца некоторых из присутствовавших и принесло свой плод. «Некоторые мужи, пристав к Павлу, уверовали; между ними был Дионисий Ареопагит и женщина, именем Дамар, и другие с ними». Это был первый трофей евангелия в центре философского язычества. Такова была первая встреча евангелия с языческою философией. Уже при первой встрече с ним дотоле непреоборимая владычица умов смутилась и сразу почувствовала грозную для себя силу неведомого пришельца. Но смутившись, она не захотела сразу преклонить пред ним своего знамени. Еще целых пять веков она усиливалась поддерживать свое знамя во имя язычества и мудрости его.
   Из Афин ап. Павел отправился в Коринф. Он также усерднопроповедовал коринфянам, но учение его не имело у них такого успеха, как в других городах. В то время Коринф блистал безмерной заботливостью наставлять своими посланиями его жителей; он предостерегал их против ложных толкований, языческих обычаев и против гордости духовной; в особенности же убеждал их хранить между собою мир и любовь. Начав свое второе апостольское путешествие в 53 г., ап. Павел в 55 г. через Кесарию отправился на праздник в Иерусалим, а оттуда возвратился в Антиохию.
   Через год апостол возобновил свою деятельность проповедническую и предпринял свое третье апостольское путешествие. Долее всего пробыл он в Ефесе, где около двух лет ежедневнопроповедовал в училище у одного язычника Тираина, расположенного к христианству. Успеху его проповеди особенно способствовало то, что руками Павла Господь творил множество чудес; даже когда больным приносили платки и полотенца, бывшие на теле святого апостола, и тогда от одного прикосновения к ним больные получали исцеление.
   Наступил май месяц, в котором в Ефесе бывала знаменитая ярмарка Ефесия, ознаменовавшаяся целыми рядами празднеств, посвященных Артемиде. Во время этих празднеств деревянное изображение богини, по народному сказанию, сшедшее с неба, выставлялось в храме на всеобщее поклонение. В течение целого месяца город был переполнен народом, стекавшимся из всех окружающих стран, и стоном стонал от всякого рода ликований. Пышные и нарядные процессии постоянно двигались к храму; жрецы и разные заклинатели пожинали богатую жатву на ниве народного суеверия; устраивались всевозможные увеселения и игры, и все это сопровождалось самым диким пьянством и разгулом.
   При таких обстоятельствах неизбежны были и взрывы народного фанатизма, которыми часто ознаменовывались торжества в Ефесе. То же самое случилось и теперь. В этом году замечалось видимое уменьшение бесшабашного разгула во время Ефесии, и причина этого упадка была вполне известна. Не только в Ефесе, но и во всех главных городах проконсульской Азии был возбужден глубокий интерес проповедничеством ап. Павла, который в самой столице идолопоклонства, как известно, спокойнопроповедовал, что те, кои сделаны человеческими руками, совсем не боги. Много народа склонилось к принятию этой проповеди, еще более было таких, которые, по крайней мере, под влиянием ее стали равнодушно относиться к бессмысленной обрядности и причитаниям, и даже к храмам и идолам. Следствием этого было то, что в Ефесе «произошел не малый мятеж против пути Господня». Павел и его проповедь, «братья» и их собрания — были у всех на языке, и немало ропщущих проклятий произносилось против них жрецами и жрицами, а также и сотнями приживалок, собирающихся вокруг всякого большого учреждения. Наконец, это худо скрываемое озлобление прорвалось наружу. Более всего убытков понес от уменьшения благоговения к богине и ее святилищу некий серебряных дел мастер, по имени Димитрий, который продавал поклонникам маленькие серебряные модели храма и изображения в память посещения ими Ефеса и его храма. Да и не только в Ефесе, но и в каждом знаменитом центре языческого культа спрос на эти вещи вызывал большое предложение их со стороны промышленников. Димитрий нашел, что его промышленность начинает подрываться, и он, прикрываясь ревностию к храму и богине, решился, насколько это было возможно для него, принять меры с целью остановить грозящее ему разорение. Созвав на собрание всех художников и простых рабочих, занимавшихся этим ремеслом, он обратился к ним с речью, в которой сначала возбудил их страсти предостережением о грозящем им разорении, а затем взывал к их дремлющему фанатизму об отмщении за оскорбленное величие их храма и упадающее великолепие богини, которую де боготворила вся Азия и весь мир. Речь эта была как бы искрой для горючего материала. Среди слушателей раздался яростный крик: «Велика Артемида Ефесская!» — и по всему городу началось смятение. Пылая мщением к главному виновнику понесенных убытков, мятежные художники и ремесленники хотели схватить самого апостола Павла, но, не найдя его лично, схватили двух его сотрудников, Гаия и Аристарха, и повлекли их в театр — на отмщение и поругание толпы. Узнав об опасности своих возлюбленных сотрудников, апостол хотел сам идти в театр, чтобы пожертвовать собою; но власти города удержали его, так как опасались усиления народного смятения. Смятение это грозило опасностью побоища не только христианам, но и иудеям, которых народ не различал от христиан. Чтобы отвратить эту опасность, из среды иудеев выступил некий Александр, попытавшийся обратиться к толпе с речью, что иудеи отнюдь неповинны в этом деле. Но лишь только толпа разглядела иудейские черты оратора, как заглушила его речь яростным криком: «Велика Артемида Ефесская!» — и готова была приступить к одному из тех ужасных побоищ, которые не раз претерпевались иудеями в Александрии и других больших городах Востока. Опасность была страшная, но, к счастию, она отвращена была мужеством городского блюстителя порядка, пользовавшегося общим уважением населения. Пренебрегая всякою личною опасностью, он смело выступил пред лицо разъяренной толпы и обратился к ней со спокойною, но внушительною речью, которая образумила толпу. «Ефесяне! — воскликнул он. — Какой человек не знает, что Ефес есть служитель великой богини Артемиды и Диопета? Если же в этом нет спора, то надобно вам быть спокойными и не поступать опрометчиво. А вы привели этих мужей, которые ни храма Артемидина не обокрали, ни богини вашей не хулили. Если же Димитрий и другие с ним художники имеют жалобу на кого-нибудь, то есть судебные собрания, и есть проконсулы: пусть жалуются друг на друга. А если вы ищете чего-нибудь другого, то это будет решено в другом собрании, ибо мы находимся в опасности за происшедшее ныне быть обвиненными в возмущении, так как нет никакой причины, которою мы могли бы оправдать такое сборище». Речь эта сразу произвела поразительное действие. Смятение прекратилось. Умная речь всеми уважаемого человека заставила толпу раскаяться в своем неразумном мятеже и испугаться его возможных последствий, на что намекнул в своей речи блюститель порядка, попеременно действовавший лестью, запугиванием, вразумлением и успокоением.
   Таким образом, опасность для христиан и иудеев была отвращена на время, но лично для апостола Павла дальнейшее пребывание в городе сделалось невозможным, так как одного появления его достаточно было бы для нового воспламенения дикого фанатизма ефесян. Поэтому он поспешил оставить город и направиться в Македонию.
   Он нашел церкви Македонии в цветущем состоянии, видел их преданность себе, твердость в вере, укрепленную гонениями, и готовность содействовать сбору милостыни в пользу бедствующих христиан Палестины. Все это было великим утешением для апостола после испытанных огорчений и невзгод. Между тем, наступал праздник Пятидесятницы, и апостол Павел вознамерился провести его в Иерусалиме. Его неудержимо влекло туда желание еще раз видеться с многочисленными учениками своими, он предчувствовал, что свидание это будет последним, прощальным, и в самом деле, ему предстояли там узы и скорби.
   Прибыв в Иерусалим, Павел был принят верующими с великою радостью; но неуверовавшие иудеи ненавидели Павла и считали его разорителем закона. В них жила еще та гордая мысль, что истина открыта одному избранному народу, и что прочие народы не равны иудеям. В своем фанатическом озлоблении они стали обвинять Павла, что он учит против закона Моисеева, и что он осквернил их храм, взяв туда с собою иноплеменника-язычника. Сделалось страшное смятение, и только при помощи отряда войск римских апостол был вырван из рук разъяренной толпы. Тысяченачальник препроводил его под стражею в Кесарию, к правителю Феликсу. Здесь Павел пробыл два года в заключении, в оковах. В таком трудном положении апостол ободрен был особым откровением от Господа. Среди ночи Господь явился ему и сказал: «Дерзай, Павел, ибо как ты свидетельствовал о Мне в Иерусалиме, так надлежит тебе свидетельствовать и в Риме». Это было, действительно, сильным ободрением для апостола язычников: пронести свою проповедь до Рима было его давнишним желанием, — и вот теперь Господь открывает ему, что это желание его исполнится, и что настоящие узы не остановят его проповеди и не помешают ему исполнить его великое призвание. Терпеливо сносил апостол свое заточение, а когда Феликс был сменен другим проконсулом, Фестом, то Павел, как римский гражданин, потребовал у него суда кесарева, и Фест решил отправить его в Рим.
   Путешествие это было на корабле очень опасное и в то же время очень славное для имени Христова и для св. апостола Павла. Когда корабль был около острова Крита, поднялась сильная буря, грозившая гибелью корабля. Все были в отчаянии. Апостол имел видение, в котором было открыто ему, что ни один человек не погибнет, а только корабль. Апостол объявил об этом своим спутникам, тогда и все ободрились. На четырнадцатую ночь корабль, действительно, разбился около острова Мальты. Но все, бывшие на корабле, по словам апостола, спаслись на обломках его. Жители Мальты встретили потерпевших путников очень ласково: на берегу острова разложили огонь, чтобы потерпевшие могли согреться. Апостол Павел вместе с другими бросал в огонь хворост. В это время выскочила из огня ехидна (ядовитая змея) и повисла на руке Павла. Все думали, что Павел умрет. Но он бросил ехидну в огонь и остался невредим. Некоторые приняли его по этому случаю за Бога. Апостол же, проповедуя им царствие Божие, учил их о Господе Иисусе Христе. Он чудесно исцелил от горячки отца правителя острова Мальты и многих больных, приходивших к нему с верою в Господа Иисуса.
   Спустя три месяца, Павел и его спутники на другом корабле отплыли в Рим. Тамошние христиане вышли к нему навстречу и с любовию приняли его и благодарили Господа за чудеса, явленные через апостола по пути в Рим. Здесь ему позволено было жить в частном доме под надзором воина.
   Пользуясь свободой, ап. Павел ревностнопроповедовал евангелие иудеям и язычникам, в течение двух лет, до освобождения своего от уз. Множество людей за это время обратил он к Богу и между прочими Онисима, сделавшегося впоследствии епископом в Ефесе и ревностным распространителем учения Христова. Упорствующих же в принятии проповедуемой им истины ап. Павел укорял словами пророка Исаии: «Слухом услышите, и не уразумеете, и очами смотреть будете, и не увидите: ибо огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы я исцелил их» (Исаии VI, 9, 10).
   Освободившись от уз, апостол Павел предпринял свое четвертое и последнее путешествие, во время которого он распространял и утверждал учение евангелия в Азии, в Испании, в Греции и в Македонии и, наконец, прибыл опять узником в Рим и здесь, содержимый под стражей, он писал, по вдохновению Святого Духа, послания, в которых излагается учение веры Христовой и содержатся правила христианского учения.
   О своих страданиях апостол свидетельствует так: «Я был во многих трудах, в ранах еще более, несколько раз на краю смерти, три раза палками был бит, однажды — камнями, три раза корабль со мною опрокидывался, так что день и ночь пробыл я в глубине морской, во время путешествий постоянно испытывал беды: от разбойников, от сродников, от язычников, в городах, в пустынях, по морю, между лжебратьями, пребывал в голоде и жажде, в труде и изнурении, часто в посте, на стуже и в наготе» (2 Кор. X:23-29).
   Подобно апостолу Петру, ап. Павел предвозвещен был от Бога о близкой своей смерти. Незадолго перед кончиной он, в последнем послании к ученику своему Тимофею, епископу ефесскому, увещевая его твердо хранить ипроповедовать слово Божие, писал ему: «Будь бодр во всем, переноси оскорбления, совершай дело благовестника, выполняй служение свое, ибо меня приносят в жертву, и время моего отшествия наступило. Подвигом добрым я подвизался, поприще кончил, веру сохранил, а теперь мне готовится венец правды, который даст Господь мне, праведный Судия, в оный день, и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его» (2 Тим. IV:5-8).
   По преданию, апостол Павел был предан казни в один день со святым апостолом Петром в Риме, 29 июня, при императоре Нероне, который, по словам св. Златоуста, за обращение к вере Христовой его виночерпия, повелел воинам своим схватить апостола и умертвить. Звание римского гражданина избавило ап. Павла от крестной смерти, которая в Риме считалась самою позорною казнию, и он был усечен мечом в 67 г. по Р. Х., 68 лет от рождения.
   h3 Святой апостол Иаков, брат Господень по плоти
   Высоким действующим лицом в первенствующей Церкви является св. Иаков, брат Господень по плоти. Ему Господь особенно являлся по воскресении Своем, по свидетельству св. ап. Павла (I Кор. 15:7). К нему первому послал св. ап. Петр известить о своем чудесном освобождении из темницы: возвестите, говорит, Иакову и братиям сия (Деян. 12:17). Он присутствовал, занимал важное место в лике апостолов на первом соборе Церкви апостольской: он первый утвердил голос Петра и дал свое предложение, которое принято всем собором. К нему в дом, как знаменитейшему из апостолов, незадолго до своих уз, приходил св. апостол Павел, и собрались все пресвитеры, дабы слышать повествование об обращении язычников. Он назван у св. Павла братом Господним, столпом Церкви, прежде апостолов Петра и Иоанна, и вместе с ним подал руку Павлу и Варнаве в знак согласия и, вероятно, с своим мнением, чтобы Павел и Варнава шли на проповедь к язычникам, а Петр и Иоанн к обрезанным — к иудеям.
   Св. брат Господень не предпринимал трудных шествий апостольских для проповеди евангельской; однако ж, ему достался жребий едва ли не самого трудного служения апостольского. Из всех народов, современных апостолам, самый упорный и злой народ был иудеи, из всех городов был Иерусалим. Чернь, книжники и фарисеи, архиереи и старцы, — все дышало ненавистью и враждою против апостолов и евангелия. И здесь-то, в этом городе и народе, оставлен был св. Иаков, брат Господень, блюстителем веры и юной Церкви Христовой, всеми гонимой. Можно себе представить, какой великий и тяжкий подвиг предлежал ему. Необходимы были не только высокие дарования духовные, но и видимые знаки власти и важности иерархической. Посему он возведен в сан епископа или Самим Господом Иисусом, как думает св. Златоуст, или собором и избранием апостолов, — что все равно в таком обществе, которое, видимо, управлялось Духом Святым. Его Церковь называлась матерью всех церквей. Его иерусалимская кафедра апостольская сделалась точкою соединения для правителей юной Церкви. К нему, как мы видели прежде, относились или же лично приходили посланники Божии из разных земель и народов с донесением об успехах проповеди евангельской, и для решения встречавшихся недоумений. Он первый положил основание благочинию и порядку церковно-богослужебному, по внушению Св. Духа составив божественную литургию. Это та самая литургия, которую мы доныне слушаем в храмах Божиих, только сокращенная св. Василием Великим и Златоустом немощи ради человеческой. Но ее и доселе вполне совершают сирийские христиане. Не выходя из Иерусалима, св. апостол и брат Господень умел действовать, как лицо вселенское; и можно сказать, что он был первым вселенским патриархом нового завета.
   Общественная и частная жизнь св. Иакова, его чудеса и способ учения были так славны, что им удивлялись не только христиане, но и самые враги христианства. Талмудисты, эти неистовые враги и лжецы на христиан, говорят о св. Иакове, как о чудотворце, и даже указывают на виллу или мызу Шеханию, из которой, будто бы, происходил он. Вот их свидетельство. Одно: «Раввина Елеазара, сына Дамагова, ужалила змея; и пришел Иаков, муж родом из мызы Шехании, исцелить его во имя Плотника». Другое: «Приступил Иаков, из мызы Шехании, исцелить его во имя учителя своего Иисуса». Знаменитый писатель иудейских древностей, Иосиф Флавий, не упоминая о других апостолах, отмечает, однако же, мученическую кончину св. Иакова, брата Господня, и, по мнению многих древних писателей, почитает эту кончину причиною разрушения Иерусалима.
   Христианская древность единогласно прозвала св. брата Господня праведником и справедливейшим из людей. Епифаний, Егезипп, Никифор, Иероним и другие изображают св. апостола величайшим подвижником. Он был во всю жизнь девственником, почему имел особенное общение и дружбу с Иоанном Богословом. Ходил босыми ногами; вина и сикера не пил; не умазался елеем и не мыл тела своего в бане; бритва не восходила на голову его: носил одежду льняную. Пища его была — один хлеб, питие — простая вода. Молитвы и коленопреклонения его были так часты и продолжительны, что от них кожа на коленях его сделалась тверда, как верблюжья. Подобно древнейшему подвижнику, св. пророку Илии, он сводил с неба дождь во время засухи. «За высоту жизни, философии и благочестия», он так был уважаем в Иерусалиме и любим от народа, что не только верующие, но и неверные за великое благо почитали хоть прикоснуться к одежде его. Во время общественных смут и бедствий народ видел в нем оплот для себя, почему он и называл его обли или офли — оплот, убежище народа. Только эта любовь народная и высшая степень праведности, дающей мудрецу способность примирять самые враждебные партии в состоянии объяснить, как св. Иаков в мятежном городе-Христоубийце мог удерживаться на епископском престоле около 24-х лет и управлять Церковью почти спокойно. В книге Деяний апостольских видим возмущение иерусалимлян против Стефана первомученика, против Иакова Заведеева, против Петра и Павла, — и ничего не находим против праведного брата Господня. Петр и Павел временно появились в Иерусалиме, — и народ с яростью восстает на них. Св. Иаков постоянно пребывает в Иерусалиме, управляет тою самою Церковью, которую преследуют в лице других апостолов, — и народ не касается его, более двадцати лет не только терпим, но и глубоко уважает предстоятеля Церкви. Иерусалим повседневно видит, как проповедь христианского епископа похищает детей его и пленяет их в Христову веру, — и не возбраняет проповеднику.
   Особенными временами проповеди Иаковлевой были великие праздники иудейские — Пасха, Пятидесятница и Кущей. На эти праздники стекались в Иерусалим, в бесчисленном множестве, из разных земель и городов, иудеи природные, язычники, обратившиеся к иудейству, и даже язычники никуда не обращенные. В эти-то времена епископская кафедра Иакова превращалась в кафедру всемирную; брат Господень являлся учителем вселенной и был апостолом в собственном смысле, посольствуя по Христе к людям из всякого народа, иже под небесем. Богодухновенная мудрость учения его видна из послания, написанного им верующим из всего израильского народа. Успех же проповеди был и причиною мученической кончины Иаковлевой. Св. брат Господень пострадал при иудейском первосвященнике Анане, на девяносто шестом году своей богоугодной жизни, и около двадцать четвертого года по вознесении Спасителя. Иудейский историк Флавий пишет о смерти св. Иакова так: «Анан, вообразивши, что теперь-то настало для него удобное время (ибо правитель Фест умер, а Альбин был еще в дороге), созывает синедрион судей, приводит в оный брата Иисуса, называемого Христом, — Иаков имя ему, и некоторых других, взводит на них вины, как будто на преступников закона, и предает на побиение камнями» (Древн. кн. 20, гл. I).
   Анан, кажется, для того и появился в сане великого архиерея, чтобы доставить св. Иакову мученический венец. Он был первосвященником всего три месяца, и низвержен Альбином именно за смерть Иакова и некоторых других (см. у Флав. там же).
   Христианские историки гораздо подробнее изображают мученичество св. Иакова. Они говорят, что в праздник Пасхи, когда в Иерусалим стеклись народы со всех краев света, фарисеи и книжники пришли к св. брату Господню и умоляли его, чтобы он, как человек всеми уважаемый, поучил народ отступлению от Христа. Возвели апостола на крило Соломонова храма, — и апостол вслух всего народа началпроповедовать о Христе Спасителе, как об истинном Мессии. Обманутые фарисеи и книжники свергнули св. благовестника с высокого крила церковного. Изнемогающий от падения Иаков стал на колена и молился; буйная толпа изуверов бросила на него тучу камней. Некто из сынов Рихавовых хотел защитить праведника; но из толпы ринулся ремесленник и белильным деревом (валек, которым сукно валяют) нанес апостолу смертельный удар в голову. Он скончался, повторяя молитву брата и Господа своего Иисуса Христа: «Господи, отпусти им грех сей; не видят бо, что творят».
   h3 Святой апостол Фома
   Апостол Фома проповедовал в Парфии, Мидии и Индии. Предание сохранило повествование о .том, при каких обстоятельствах пошел св. Фома на дело благовествования в Индию. Тамошний царь пожелал выстроить себе дворец. По внушению Господа, св. Фома назвался архитектором и отправился на зов царя. По прибытии, св. Фома начал ревностно проповедовать веру Христову, многих крестил, а золото, полученное на постройку, раздавал нуждающимся. Он знал, что Бог поможет ему обратить к истине призвавшего его государя, он помнил учение Христа о сокровище на небе (Матф. VI:19-20).
   И в самом деле, все больше распространялось слово Божие, но были и недовольные. Они-то и донесли царю, что назвавшийся архитектором и не начинал постройки роскошного дворца, а проповедует нового Бога, творит чудеса и раздает царское золото нищим. Разгневался царь и велел заключить св. Фому в темницу. Тем временем любимый брат царя сильно занемог. Во время болезни вознеслась душа недугующего в небесные селения и, волею Господа, в видении ему были показаны жилища, приготовленные для святых, и предложено было избрать одно из них. Когда же он выбрал лучшее, то ангел Божий сказал ему: «Это жилище ты не можешь занять, потому что Фома соорудил его на золото брата твоего, и оно принадлежит твоему брату — царю».
   Придя в себя, больной рассказал о видении. Уразумел тогда царь смысл этого видения, поспешил освободить св. Фому и просветился от апостола светом христианского учения, а св. Фома возблагодарил Бога за все происшедшее.
   Проповедию своею, знамениями и чудесами апостол приводил многих ко Христу до самой мученической своей кончины от рук язычников. Он был проколот копьями. Один христианин тайно взял честные мощи св. Фомы и отнес их в Месопотамию в город Эдессу. Здесь была построена во имя его великолепная церковь, и верующие из отдаленных стран стекались туда и получали исцеления.
   h3 Святой апостол и евангелист Матфей
   Апостол Матфей довольное время оставался в.Иерусалиме или, по крайней мере, в пределах Палестины, проповедуя здесь слово Божие. Но потом вознамерился отправиться в Эфиопию, чтобы и там благовествовать о Спасителе и спасении мира. В это-то время, желая оставить верным сынам Церкви письменное свидетельство того чистого учения о Христе Иисусе, которое столько летпроповедовал им устно, он написал святое Евангелие, первую по времени книгу нового завета. Таким образом и здесь прежний мытарь явился первым евангелистом. Происхождение его евангелия относят вообще к 42 году по Р. Х., или к 8 по Вознесении Господнем. Написано оно было первоначально на языке еврейском или сирохалдейском, но переведено на греческий в самой глубокой древности, по свидетельству св. Афанасия Великого, Иаковом, братом Господним, а по свидетельству других, Иоанном Богословом.
   По отшествии из Палестины, св. Евангелист Матфей обтек с словом благовествования Христова страны Персии и Индии, потом проник в Эфиопию и, укрепляемый благодатию Господа Иисуса, предстал с евангелием самому дикому и зверообразному племени антропофагов. Повествуют, что Господь явился ему тогда в образе прекрасного юноши с жезлом в деснице и, подав мир апостолу, вручил ему жезл тот и повелел ему посадить его в землю пред дверьми недавно устроенной церкви. Посаженный жезл укоренился, возрос в огромное дерево и принес несравненные по красоте и сладости плоды; а от корня его произошел источник самой чистой воды, которая измывала всю нечистоту и безобразие лиц антропофагов (См. Четьи Минеи ноября 16 дня). Это, без сомнения, символы животворящего тела и крови Христовой и всеочищающей воды благодатного крещения христианского, которые принес к дикому племени св. апостол и евангелист. Он имел там утешительные успехи во благовестии Христовом, скоро рукоположил в город Мирмены епископа Платона, а сам, пребывая в уединении, непрестанно молился об обращении всего племени ко Христу. Исцелив бесноватых в семействе князя страны, Фульвиана, он сначала привлек к себе его удивление и почтение; но потом обратил на себя всю силу гнева его, когда народ стал усердно слушать спасительную проповедь апостола и обращаться к истинному Богу от ложных кумиров и скверн идолослужения. Тогда страшную казнь уготовали благовестнику Христову: распростерши тело его на земле и пригвоздивши руки и ноги к земле, обложили его потом горючими веществами и зажгли их. Пламень был жесток: он опалил вокруг стоящих, потом растопил идолов, поставленных пред мучеником, но не повредил тела св. апостола. Князь, в изумлении и ужасе, хотел уже с честию извести апостола из огня, но св. Матфей, совершив последнюю молитву, предал душу свою в руце Божии. В непродолжительное время, сам Фульвиан отрекся от своей власти и принял в крещении имя Матфея, в честь и славу св. апостола, потом, по смерти Платона, избран и посвящен был во епископа и сделался ревностным проповедником евангелия, стараясь довершить то, что начал сам апостол, и подражая ему в подвигах молитвы, терпения и усердия к вере Христовой.
   h3 Святой апостол Фаддей
    Апостол Фаддей принес благовестие о Христе в Месопотамию. Ему принадлежит честь креще-.ния едесского князя Авгаря, об обращении которого ко Христу сохранилось следующее древнее предание. Во время земной жизни Господа Авгарь был болен проказою. Услышав, что Иисус Христос исцеляет всякие болезни одним словом Своим, князь послал к Нему письмо, в котором просил об исцелении и даже предлагал Ему поселиться у себя в городе, так как слышал, что многие евреи ненавидят Его. Письмо было послано с живописцем Ананией с тем, чтобы тот списал лик Спасителя в случае, если Он не захочет идти в Едессу. Анания пришел в Иудею и, подав письмо Господу, сам стал на камень и начал писать лик Его. Как ни трудился, не мог написать, потому что лик Господа постоянно менялся. Затем Господь подозвал к Себе Ананию и, назвав по имени, чем очень удивил его, вручил ему ответное письмо князю, где похвалял веру князя, указывал причину, по которой Он не может прийти в его город, и обещал ему выздоровление чрез одного из Своих апостолов. Затем Христос, потребовав воды и полотенце, умылся и отер Свое лицо, и на полотенце чудесно изобразился Его лик, отчего и назван образ Нерукотворенным. Получив образ, князь с верою и благоговением поцеловал его. И почувствовал облегчение болезни. Совершенно же исцелил князя, по вознесении Господнем, апост. Фаддей, крестив его со всем семейством и подданными. Авгарь поставил образ над городскими воротами, украсив его. Правнук Авгаря, заразившись идолопоклонством, хотел было снять образ с ворот и заменить его идолом; но епископ, вследствие видения, ночью заложил его камнями. Прошло около пяти столетий, и совершенно забыли об образе. В 545 г. персидский царь Хозрой с многочисленным войском осадил Едессу. Осажденные, видя неминуемую свою погибель, обратились с молитвою к Богу, и Сама Пресвятая Богородица явилась епископу города Евлалию во сне и сказала, чтобы он открыл находящийся над воротами Нерукотворенный образ Спасителя, и тогда город будет спасен. Епископ на другой же день обрел образ, и оказалось, что он совершенно цел, пред ним горит 500 лет тому назад зажженная лампада, и на камне, который поставлен был для закрытия образа, напечатлелся лик Спасителя, подобный лику на самом Нерукотворенном образе. Тогда неприятели легко были отражены. В 944 г. Нерукотворенный образ перенесен был из Едессы в столицу греческого царства Константинополь, и день перенесения, 16-го августа, сделался праздником. В Константинополе давно уже нет Нерукотворенного образа. По одному сказанию, он в XIV столетии был отдан императором Палеологом в Геную за избавление греческой империи от сарацын, где и находится доселе, в монастыре св. Варфоломея; а по другому сказанию, в XIII веке он похищен венецианским дожем Дандоло и потонул с кораблем в Мраморном море. Устроив Церковь в Едессе, святой Фаддей отправился в Армению. Здесь он, соединяя проповедь с чудесами, обратил ко Христу дочь царя, вельмож и множество народа. Царь разгневался и заключил дочь со многими верующими в темницу, а иных предал смерти. Сам Господь явился апостолу и сказал: «Мужайся, Фаддей. Вооружись терпением: много бедствий ожидает тебя, но Я буду с тобою». Апостол после того пошел в темницу, где двери отворились сами собою, небесный свет осветил узников, и из среды света послышался голос Божий: «Будьте тверды, ибо Я приду и возьму вас к Себе». При таком чуде темничные стражи просили Фаддея крестить их. Много чудес совершилось чрез ап. Фаддея. Но царь не вразумился чудесами и казнил свою дочь. На четвертый день после ее смерти было откровение Фаддею, что и он скоро примет венец мученический. Царь послал за ним. Апостол сам вышел к сановникам и сказал: «Я тот самый, кого вы ищите». — «Ты соблазнил дочь мою, отвлек ее от ее отеческого престола, сделав ненавистною богам нашим и нищею и довел до казни», — сказал царь Фаддею. «Да, я, действительно, украл святую деву, отвлекши ее от идолов и обратив ко Христу. Но она теперь среди серафимов славит Св. Троицу», — отвечал Фаддей. Царь велел затравить святого хищными зверями, но звери легли у его ног; затем бросили его в печь, но ветер охладил печь. Наконец, царь приказал умертвить его мечом. Но лишь меч поразил апостола, как небесный свет осветил его тело, земля затряслась, расселся камень и принял тело. Язычники обратились в бегство. Это было в 44 г. по Р. Х.
   h3 Святые апостолы Филипп и Варфоломей
   Апостолу Филиппу выпал жребий — проповедь слова Божия в языческих странах Азии. Но .прежде отшествия в Азию Филипппроповедовал в Галилее, где, однажды встретивши женщину, несшую на руках умершего ребенка, сжалился над нею и воскресил умершего, вследствие чего женщина уверовала во Христа и была крещена апостолом вместе с воскресшим сыном ее. Из Галилеи Филипп отправился в Грецию и, проповедуя там, творил много чудес, исцеляя больных и воскресив одного мертвеца. Это озлобило иудеев, живших в Греции, и они послали на Филиппа донос в иерусалимскую синагогу, по которому пришел из Иерусалима в Грецию архиерей с книжниками и велел привести к нему на суд Филиппа. Когда приведен был Филипп, архиерей со злобою начал говорить ему: «Не довольно было для тебя прельщать неученых невежд в Иудее, Галилее и Самарии? Ты и сюда пришел, к просвещенным грекам, рассеивая ту же прелесть, которой научился от Иисуса — противника Моисееву закону, за что Он был осужден, распят нагой на кресте и умер бесчестною смертию. Вы, ученики Его, тайно украли Его на соблазн многим и повсюду рассказываете, что Он Сам воскрес из мертвых». На это апостол Филипп ответил архиерею: «Сын человеческий! Зачем ты любишь суетное и говоришь ложь? Отчего сердце твое окаменело и ты не хочешь сказать истины? Не вы ли запечатали гроб и приставили стражу? И когда Господь воскрес, не разрушив печатей, не вы ли подкупили золотом воинов на ложь и научили их говорить, что Он украден был во время их сна? Как же теперь ты не стыдишься лгать на истину?» Такой смелый ответ апостола взорвал архиерея, и он бросился на Филиппа, чтобы убить его; но вдруг ослеп и весь почернел. Бывшие при этом на суде люди сочли это чудо волхвованием, и многие бросились на Филиппа, чтобы погубить его, как волхва; но всех их постигла такая же казнь, как и архиерея. Апостол, видя несчастие ослепленных телесными и душевными очами, заплакал и обратился с молитвою к Господу, прося им просвещения телесного и душевного, и прошение его Господь исполнил. Этим чудом множество народа обратилось к Христу и уверовало в Него. Но архиерей, ослепленный злобою, не только не хотел познать истину, а еще начал говорить многие хулы на Господа Иисуса Христа, за что тотчас же был пожран землею живой, как Дафан и Авирон при Моисее. После такой погибели архиерея, Филипп, крестивши уверовавших, поставил им епископом достойного человека, именем Наркисса, а сам понес благовестие о Христе другим странам. В Лидии, области Малой Азии, присоединился к нему св. апостол Варфоломей, и оба апостола пришли в один город соседней области Фригии — Иерополь. Жители этого города никогда еще не слыхали о Христе и поклонялись идолам, которыми Иерополь был переполнен. Между прочим, там стояло капище, в котором поклонялись ехидне (род змеи). Эту гадину считали каким-то божеством, многочисленные жрецы служили ей, и суеверные жители приносили ей дары и жертвы.
   Свв. проповедники молитвою обличили ложь и суету такого поклонения, и ехидна стала бездыханной. Убежденные таким неслыханным чудом, множество язычников уверовало во Христа. Тогда жрецы собрались к градоначальнику и начали жаловаться на святых проповедников Христовых.
   «Отомсти за бесчестие богов наших, — говорили они. — С тех пор, как эти люди вошли в город наш, запустели алтари великих богов, погибла и славная богиня наша — ехидна, и весь город наполнился беззаконием: умертви этих волхвов».
   Градоначальник был закоренелым язычником, он осудил обоих апостолов на распятие. Сначала распяли св. Филиппа перед дверьми храма ехидны; повесили его очень высоко на кресте, вниз головой; затем, когда распяли св. Варфоломея, произошло внезапно ужасное землетрясение, земля разверзлась и поглотила градоначальника, жрецов и множество неверных.
   В ужас пришли присутствующие; они бросились снимать мучеников. Св. Варфоломей повешен был не высоко, его скоро сняли, и он был еще жив. Когда же подошли к св. Филиппу, то он висел так высоко, что освободить его долго не могли, и Господу угодно было, чтобы он на кресте кончил земную жизнь. Последними его словами была молитва за его мучителей.
   Св. Варфоломей с честью похоронил честное тело своего друга. А сам пошел в гор. Алван Великой Армении, где и был распят.
   И прочие свв. апостолы с великою ревностию старались о распространении церкви Христовой, и почти все запечатлели веру свою мученическою кончиною.
   h3 Гонение на христиан в правление императора Нерона
   Император Нерон был сын Юлии Агриппины и знатного римлянина Гнея Домиция Агенобарба. Мать Нерона прожила с своим мужем 12 лет, их отношения были чрезвычайно дурные. По смерти мужа, когда ей было 33 года, она вышла вторично замуж за императора Клавдия, тогда уже почти полоумного старика. Тотчас после брака она стала хлопотать о том, чтобы император выдал за ее сына от первого брака, Луция Домиция Агенобарба, свою дочь Октавию, у Октавии уже был жених Луций Юний Силан, правнук императора Августа. По желанию Агриппины, низкий развратник Вителлий обвинил Силана в любовной связи, которая делает его недостойным брака с дочерью императора, и он был объявлен недостойным этого брака. Агриппина стала высокомерно владычествовать над императором и двором. Вельможи, казавшиеся ей опасными, и женщины, возбуждавшие зависть ее своею красотою, подвергались вымышленным обвинениям и наказывались за мнимые преступления. Так поступила она с Лоллиею Паулиною, которая была соперницею ей в кандидатуре на сан императрицы, и — с дивной красавицей Кальнурниею. Ее коварство, властолюбие, алчность и отвага на всякие злодейства заставляли трепетать римлян.
   Вскоре после брака Агриппина получила титул Августы и решилась сделать своего сына наследником императора, чтобы обеспечить себе на всю жизнь владычество над государством. Ее 12-летний сын был объявлен женихом Октавии, которой было тогда семь лет; вскоре после того Клавдий усыновил его. Клавдий Нерон Друз, как стал по усыновлении называться сын Агриппины, сделался соперником сына, которого император имел от первой жены своей Мессалины. Сын Клавдия, получивший по поводу похода отца против британцев имя Британника, был несколькими годами моложе сына Агриппины. Нерону были даны неслыханные почести; Агриппина хотела подготовить этим народ к мысли, что наследником императора будет он. Чтобы народ имел о нем хорошее мнение, Агриппина поручила его воспитание знаменитому философу Луцию Аннею Сенеке, которого возвратила с Корсики, куда сослан был он за одно свое письмо, в котором высказывал республиканский образ мыслей. Но трудно было дать хорошее направление юноше с горячими страстями, избалованному прежними раболепными воспитателями, в это время уже развратному, уже увлекавшемуся мечтами о своих артистических талантах и совершенно испорченному. Сенека старался внушить своему воспитаннику хорошие правила изустными уроками и сочинениями, какие писал для него. Но природная склонность, лесть окружающих, независимость от учителя, даваемая высоким положением воспитанника, были сильнее всех забот Сенеки. Когда Нерону исполнилось пятнадцать лет, был совершен брак его с Октавией. В день свадьбы прежний жених ее Силан лишил себя жизни. Агриппина стала больше и больше оттеснять Британника. Его преднамеренно держали так, чтобы способности его не развивались. Друзья Агриппины распускали молву, что он страдает падучей болезнью, что он слабоумный; народ привыкал думать о нем так; все поклонялись императрице, которая умела губить своих противников, осыпала почестями и богатствами своих друзей. Император, совершенно подчинявшийся ей, дал ей такое положение, что она пользовалась одинаковым с ним почетом. Даже на монетах ее изображение стояло рядом с его изображением. Льстивые греческие города Малой Азии воздавали ей божеские почести, сооружали памятники, ставили статуи в честь ее. Но вскоре после свадьбы своего сына Агриппина заметила, что благосклонность императора к ней уменьшается. Приближенный императора Нарцисс начал опасаться ее властолюбия и, по его внушению, император стал больше сторониться от нее, высказывал раскаяние, что отдал ее сыну предпочтение перед своим, стал выказывать нежность к Британнику. Нарцисс занемог и поехал лечиться на воду в Синуэссу. Этим облегчилось исполнение умысла. Знаменитая галльская отравительница Локуста приготовила яд для Клавдия; евнух Галот, который обязан был отведать кушанья, подаваемые императору, помог делу, и Клавдий съел яд в своем любимом кушанье, грибах. Он умер на 64 году жизни, на 14 году своего царствования. Агриппина скрывала смерть его, пока были сделаны все распоряжения, необходимые для провозглашения Нерона императором; она притворилась, что поражена горем и нуждается в утешениях; под этим предлогом она задержала при себе Британника и Октавию, а Нерон в сопровождении Бурра отправился в преторианский стан, обещал подарки преторианцам, и они провозгласили его императором. Был созван сенат, согласился с решением преторианцев, и все государство признало императором Нерона. Похороны Клавдия были совершены с величайшим великолепием, и умерший император был возведен в сан Бога. Нерон произнес на похоронах речь, написанную для него Сенекой.
   Те свирепости, которыми началось новое царствование, были делом одной Агриппины; Нерон не имел никакого участия в них. В первые пять лет царствования Нерона мы не видим ни свирепостей, ни гнусностей, какие опозорили следующий период его правления и сделали его имя прозвищем всех отвратительных деспотов. Причиной того, что первые годы его правления были сравнительно хороши, должно считать не характер его, а положение партий, на которые разделялся двор. Агриппина боролась за влияние на сына с его советниками, Сенекой и Бурром. Она возвела его на престол, чтобы владычествовать его именем, и скоро обнаружилось, какое положение хочет занять она; она не удовольствовалась тем, чтобы руководить действиями сына, а хотела выставлять напоказ всем, что владычествует над государством она. Когда Нерон должен был являться официально в публике, она всегда сопровождала его; часто она садилась вместе с ним на носилки; иногда ее несли в носилках, а император шел подле пешком в ее свите. Она хотела находиться при заседаниях сената; являться в курию она не могла; потому сенаторы были созываемы на заседания во дворце, и она из другой комнаты, отделенной только занавесью, слушала совещания. Она давала аудиенции иностранным послам, посылала письменные приказания правителям провинций и подвластным Риму царям. Она велела чеканить монету, на которой была изображена вместе с императором.
   Советники молодого императора, храбрый, честный префект преторианцев Бурр и ученый, приветливый Сенека, боролись против властолюбия Агриппины; благодаря их усилиям, в первые пять лет царствования Нерона, римский народ пользовался хорошей администрацией и правосудием и были сделаны многие полезные распоряжения. Сам император не был совершенно лишен хороших порывов, выказывал иногда скромность, великодушие, нерасположение к деспотизму; Сенека говорит, что однажды, подписывая смертный приговор, он сказал, что желал бы не уметь писать. Но он с детства был испорчен; его характер получил фантастическое направление; единственной целью жизни его было для него необузданное удовлетворение тщеславия, чувственности, всяких капризов произвола; ум у него был живой; он имел некоторую способность к изящным искусствам; в другое время, при другой обстановке, он мог бы быть хорошим государем, но в детстве не заботились о том, чтобы сдерживать его легкомыслие и тщеславие; когда Сенека сделался воспитателем его, пороки уже заглушили в нем все зародыши хорошего, исказили его ум и характер. У него не было ни серьезных мыслей, ни самообладания; он не хотел приобретать солидных сведений, ему нравились только занятия изящными искусствами, которые для государственного человека могут быть лишь развлечением, а серьезным делом быть не могут; он любил заниматься резьбой по камню, рисовать, петь, писать стихи, править лошадьми. Едва достигнув юношеского возраста, он занял такое положение, в котором и зрелому, опытному человеку трудно избегать пагубных ошибок, соблазнов, обольщений; а юноша с горячими страстями, выросший в роскошной обстановке, привыкший необузданно предаваться разврату, конечно, был совершенно не способен держать себя на этом положении рассудительно.
   При своем горячем характере и властолюбии, Агриппина не могла довольствоваться второстепенным положением; она хотела совершенно владычествовать над сыном, руководить выбором советников его, разделять с ним придворные и правительственные почести. Когда он стал чуждаться своей жены, против которой с самого начала имел враждебное настроение, и отдался влиянию красивой отпущенницы, Акты, мать стала упрекать его за это не по нравственному негодованию, — она сама все еще имела любовную связь с Паллантом, а по досаде на то, что отпущенница сделалась ее соперницей во владычестве над ее сыном, что рабыня разыгрывала роль ее невестки. Нерон отвечал на ее укоризны тем, что отнял управление финансами у ее любовника Палланта, а через несколько времени послал его в темницу, где он и лишился жизни. Агриппина в порыве гнева стала грозить, что раскроет народу преступления, которыми проложила сыну дорогу к престолу, и сказала, что истинный и законный наследник отцовской власти — Британник, которому тогда было четырнадцать лет. Нерон за это отнял у нее почетную стражу и принудил ее покинуть императорский дворец. Испугавшись высказанной в гневе угрозы, он решил прекратить жизнь невинного мальчика, чтобы мать не передала сан императора этому сопернику. Он потребовал яда у Локусты; она исполнила это поручение так хорошо, что Британник, которому отрава была подана за императорским обедом, в тот же миг упал на пол и, сделав лишь несколько судорожных движений, умер. Обедавшее общество, в том числе Агриппина и Октавия, несколько минут смотрели в оцепенении на это ужасное происшествие; но Нерон сказал, что смерть Британника — естественный результат падучей болезни, и пир продолжался. В ту же ночь тело Британника было без всяких почестей предано сожжению на Марсовом поле. В Риме тогда уже все говорили о гнусном распутстве и буйных дурачествах Нерона. Рассказывали, что он, переодетый невольником, ходит ночью с толпой негодяев по улицам, заходит в притоны распутства, нагло оскорбляет почтенных людей и женщин, не знает никаких границ в пьянстве и грязном разврате. Эти неистовства пошлых страстей показывали, какое ужасное время наступит, когда он сломит преграды своему деспотизму, какие теперь по молодости и привычке еще оставляет не разрушенными.
   Эти преграды рушились, когда развратника опутала своими сетями новая любовница, Поппея Сабина, и повела его дальше и дальше по дороге распутства и злодейства. Она была знатного рода, богата, очень хороша собою, умна, сладострастна и честолюбива; она уже давно думала о том, чтобы блистать при дворе, где так много роскоши и наслаждений, она была жена римского всадника, завлекла своим кокетством в любовную связь с собой Отона, одного из товарищей похождений Нерона, сумела заставить Отона жениться на ней и этим проложила себе дорогу к сближению с императором. Однажды на пьяном пире у императора Отон стал хвалить красоту своей жены; у Нерона разгорелось желание видеть ее. Увидев, он страстно влюбился. Отон был послан правителем в Лузитанию, Поппея стала любовницей Нерона. Но для ее честолюбия было мало этого, она хотела сделаться женой императора и опутывала его своими хитростями с величайшим искусством. Для того, чтобы разгорячить страсть Нерона, она прибегала даже к такой смелой уловке, что хвалила Отона и притворялась желающей снова жить с ним. Но Агриппина и Октавия стояли на дороге ей; только через их трупы могла она дойти до престола. Тацит яркими чертами описывает, как Поппея слезами, кокетством, насмешками раздражала Нерона против матери, как Агриппина, чтоб отвратить свое падение, пришла в сладострастном костюме к разгоряченному вином сыну, думая обольстить его; Тацит говорит, что кровосмешению помешали только слова вошедшей в это время Акты. Император поверил внушениям Поппеи, что Агриппина хочет лишить его жизни, и пришел к ужасному намерению избавиться от стеснявшей его матери убийством. Притворяясь любящим и почтительным сыном, он пригласил мать в Баии, куда уехал на праздник. В Баиях Аницет, бывший воспитатель Нерона, а теперь начальник стоявшего в Мизене флота, заманил Агриппину на великолепный корабль, который был построен так, что часть его должна была отвалиться и раздавить или утопить Агриппину. Провожая мать, сын нежно обнимал ее, она при наступлении ночи вошла на корабль; но план не удался: она получила лишь легкую рану и была спасена преданностию одной из женщин ее свиты. Подплывшая лодка перевезла ее в Лукринское озеро, откуда она переехала в соседнюю виллу. Нерон был в отчаянии от неудачи дела, придуманного так искусно. Страсть к Поппее заставляла его идти до конца. Надобно было придумать новое средство избавиться от матери. Изобретательности помог случай: один из отпущенников Агриппины был арестован; под одеждой его нашелся кинжал. Это послужило доказательством умысла убить императора. Аницет с надежными людьми отправился на виллу, где была Агриппина, ворвался в спальню к ней и убил ее. Получив удар палкой по голове, она раскрыла тело перед занесенным на нее мечом центуриона и сказала: «Вонзай здесь», — и упала, пронзенная множеством ударов. Такую награду дал ей сын, для которого она обременила себя столькими преступлениями. Труп был предан сожжению в ту же ночь; прах не собрали, даже не прикрыли землею. У пылающего костра Агриппины лишил себя жизни отпущенник ее Мнестер. Впоследствии один из слуг Агриппины насыпал в память ее небольшой могильный холм на Мизенской дороге. Рассказывают, что когда-то она спрашивала звездогадателя о судьбе Нерона, в то время еще ребенка; они отвечали: «Он будет царствовать и убьет мать»; она сказала: «Пусть убьет меня, лишь бы царствовал».
   Мучимый совестью Нерон уехал в Неаполь. Оттуда он послал сенату составленное Сенекой письмо, в котором говорилось, что Агриппина составила заговор убить его, и когда покушение не удалось, лишила себя жизни; письмо обвиняло ее в жестокости и властолюбии, говорило, что смерть ее полезна государству. Выслушав письмо, сенат постановил, что во всех храмах должно быть принесено благодарение богам за спасение императора. Он, ободренный такой преданностью, скоро вернулся в Рим; там встретили его со всевозможными почестями, высказывали восторг; он наградил народ за усердие играми и подарками. Он прогонял от себя черные мысли непрерывными веселостями.
   По смерти Агриппины Нерон, избавившись от всякого стеснения, отдался развлечениям и разврату бесстыднее прежнего и ко всем видам господствующей безнравственности прибавил новые унижения, источником которых была его склонность к пошлым искусствам. Он публично являлся в качестве мастера править лошадьми на скачках в цирке; ездил по улицам в фантастическом костюме и, останавливаясь, показывал народу свое искусство петь и играть на гитаре; устроил во дворце театр для игр, которые назвал ювеналиями (играми молодых людей), и подарками склонял обедневших знатных людей участвовать в этих спектаклях, то есть разделять с ним ремесло актера, по римским понятиям, позорное.
   Сначала Нерон больше занимался только своими пошлостями, мало вмешиваясь в государственные дела, и его царствование было не столько угнетением, сколько позором для римлян; но во вторую половину его правления Риму пришлось испить до дна и чашу страданий, как чашу стыда. Истощив на мотовство все запасы денег в казначействе, он стал прибегать ко всяческим способам грабежа, чтобы добывать средства для продолжения своих веселостей. Начались процессы об оскорблении величества и получили ужасающий размер. Гнусные доносчики принялись за свое ремесло. Богатство, образованность, ум стали качествами, гибельными для людей; честность сделалась преступлением. Начало этого периода было ознаменовано смертью префекта преторианцев, Бурра. После его смерти Нерон развелся с Октавией и женился на Поппее, а он упорно противился этому намерению Нерона, потому в Риме полагали, что смерть его была насильственная. Преемником ему был назначен Софроний Тигеллин, один из гнуснейших людей того времени. Он был низкого происхождения, проложил себе дорогу к почестям участием в распутствах и злодействах Нерона, стал неразлучным товарищем оргий императора и сделался теперь главным исполнителем его свирепых распоряжений. Вскоре после того были убиты два знатные человека: Рубеллий Плавт, последователь стоической философии, строго державшийся правил честности и нравственности, уединенно живший с женою и немногими служителями в Азии в своем имении, и Корнелий Сулла, потомок диктатора, женатый на Антонии, дочери Клавдия, и сосланный в Массалию под тем предлогом, что злоумышлял против Нерона. Они были убиты без всякого суда, и головы их были привезены в Рим на поругание. Обвинением против Плавта было выставлено то, что он, гордясь своим богатством и родством с императорской фамилией, составил умысел против жизни императора; Суллу обвинили в том, что он, желая избавиться от бедности, склонял галлов к мятежу. Сенека видел, что император становится враждебен ему, и удалился от государственных дел. Но он был богат и знаменит, потому Нерон остался при мысли, что надобно убить его. Октавия, с которою развелся император, была любима народом за свою скромность и благородные качества; на нее были взведены, по внушению новой императрицы Поппеи, вымышленные обвинения, она была сослана на остров Пандатарию, и там убили ее, перерезав ей артерии в наполненной горячей водою ванне. Ей был тогда двадцатый год. Голова ее была привезена Поппее. Весь Рим печалился, но сенат постановил благодарить богов за спасение императора. «Праздники, бывшие прежде выражениями радости, стали теперь назначаться по поводу государственных бедствий», — говорит Тацит.
   С этой поры Нерон перешел все границы в своем бесстыдном распутстве. Окруженный поощрявшими его развратниками и развратницами, совершенно погрязнувший в пошлые чувственные наслаждения, он делал неимоверные гнусности и нелепости. В народе приобрел репутацию такого сумасброда и злодея, что ему был приписан ужасный пожар, который истребил большую часть города Рима, наиболее уважаемые храмы, массу дивных созданий греческого искусства, и поверг в нищету большинство населения города.
   Пожар, начавшийся ночью, представлял ужасное зрелище. Зарево от горевшего города залило небо так широко, как только мог охватить взор человека. Из-за горы выплыла луна, которая, приняв окраску растопленной меди, как бы с тоскою смотрела на гибель всемирного города. На розовом небе ярко светились розовые звезды и, в противоположность обыкновенных ночей, земля была яснее, чем небо.
   Рим освещал, в виде колоссального костра, всю Кампанью. При этом кровавом освещении были видны ближайшие горы, а на них раскинутые небольшие города, виллы, храмы, водопроводы, проведенные со всех окружающих гор и идущие по направлению к городу; на последних толпились люди, которые бежали от пожара или просто собрались посмотреть на него.
   Между тем, пожар охватывал все новые части и принимал громадные размеры. Несомненно, какая-то преступная рука поджигала город, потому что загоралось все в новых местах, далеко отстоящих от места общего горения.
   С холмов, на которых был построен весь Рим, пламя огня устремлялось, подобно морской волне, на долины, тесно застроенные пяти и шестиэтажными домами, лавками, магазинами, деревянными подвижными амфитеатрами, построенными для различных зрелищ, и, наконец, лесными складами, оливками, хлебом, орехами, миндалевидными зернами, которыми питался бедный люд, и одеждой, которую цезарь жертвовал оборванцам, заселявшим закоулки города. Тут пожар находил себе достаточно пищи в виде разного горючего материала и с неимоверною быстротою охватывал целые улицы. Люди, расположившиеся лагерем за городом и на водопроводах, отгадывали по цвету пламени, что и где горит. Бешеный порыв ветра поднимал временами из огненной пучины миллионы раскаленных скорлупок от орехов и миндаля, которые внезапно устремлялись кверху, подобно стае блестящих бабочек, и с треском рассыпались в воздухе, или, гонимые ветром, засыпали собою новые части и окружающие города поля и водопроводы. Всякая попытка к спасению была немыслима, смятение народа возрастало с каждой минутой все более и более, потому что, с одной стороны, жители бежали во все ворота за стены города, спасаясь от пожара, с другой — тот же пожар привлек тысячи любопытных окрестных жителей, как из городов, так и деревень, а также разной черни и диких пастухов с Кампаньи, которых привлекала надежда на удачную добычу при грабеже народа.
   Возгласы «Рим гибнет!» исходили из уст толпы; гибель города казалась в это время концом владычества и развязкой тех узлов, которые связывали весь народ в одно целое. Толпа, состоящая большею частию из местных и вновь прибывших рабов, для которых ничего не значило владычество Рима, и переворот которого мог освободить их от ненавистного им господства, принимала местами грозный вид, благодаря чему проявлялись грабеж и насилие.
   Казалось, что только самый вид погибавшего города сдерживает вспышку восстания и резню, которая, однако же, начнется тотчас, как город превратится в груды развалин. Сотни тысяч рабов, забыв о том, что Рим обладает, кроме храмов и стен, несколькими десятками легионов во всех частях света, только и ждали сигнала и своего вождя. При всех воротах города происходили чудовищные толки по поводу пожара. Некоторые утверждали, что это Вулкан, по приказанию Юпитера, истребляет Рим вышедшим из земли огнем; другие говорили, что ВестаБогиня целомудрия.> мстит за весталку Кубрию, обесчещенную Нероном. Народ, уверенный в своих предположениях, не хотел ничего спасать из своего имущества и, окружая храмы, только молил богов о помиловании. Но больше всего говорили о том, что сам цезарь велел поджечь город с целью уничтожить зловоние, долетавшее до него от Сабуры, и отстроить новый город под названием Нерония. Молва росла, и бешенство овладело народом, и если бы, действительно, нашелся предводитель, который захотел бы воспользоваться порывом народной ненависти, часы жизни Нерона были бы сочтены раньше на многие годы.
   Говорили также, что будто бы цезарь с ума сошел и приказал преторианцам и гладиаторам ударить на народ и произвести общую резню. Некоторые клялись богами, что рыжебородый, так в насмешку звали Нерона, приказал выпустить в народ со всех зверинцев зверей, взбесившихся слонов и туров, которые бросались на народ и разрывали его. Впрочем, в этом была доля правды: в нескольких местах слоны, видя приближение пожара, разнесли виварии и, вырвавшись на свободу, помчались в диком страхе в противную от огня сторону, истребляя все, как ураган, на своем пути. Были и такие слухи, что десятки тысяч людей погибли в огне. Действительно, погибло их не мало. Многие, потерявшие все свое имущество и лиц, дорогих их сердцу, в отчаянии бросались в огонь. Многие были удушены дымом. В середине города, между Капитолием, с одной стороны, и Квириналом, Винциналом и Эксвилином — с другой, где гуще всего были застроены улицы, пожар одновременно начинался во многих местах, так что толпы народа, спасаясь бегством в противоположную сторону, как раз попадали, совсем неожиданно, на новые стены пламени и гибли страшною смертью среди огненной стихии.
   Вместе с Римом гибли огромные богатства, гибло все имущество жителей, так что вокруг стен бродили сотни тысяч бедняков и нищих. На второй день голод уж начал надоедать черни, так как громадные запасы жизненных продуктов в городе погибли в огне, а в общем возмущении и разнузданности частных и начальствующих лиц никто и не подумал о привозе новых запасов хлеба.
   Тигеллин посылал гонца за гонцом в Антий, где тогда жил император, умоляя в каждом письме цезаря, чтобы он поспешил приехать и своим присутствием успокоить взволнованный и огорченный народ. Но Нерон тронулся с места лишь в то время, когда пламя охватило «Domus transitoria», и он спешил, чтобы не упустить случая видеть тот миг, когда пожар дойдет до апогея.
   Около полуночи он приблизился к стенам города, вместе со своим величественным штатом придворных, граждан, сенаторов, рыцарей, отпущенников, рабов, женщин и детей. Шестнадцать тысяч преторианцев, расставленных в боевом порядке по дороге, охраняли безопасность его въезда, удерживая вместе с тем на известном расстоянии возмущенный народ, который хоть и проклинал, кричал и свистал при виде кортежа, но не смел на него ударить.
   Пройдя Остийские ворота, Нерон взошел по приготовленным для него ступеням на Аппийский водопровод; за ним последовали августиане и хор певцов, которые несли с собой цитры, лютни и другие музыкальные инструменты.
   Все затаили дыхание, ожидая, не скажет ли Нерон каких-либо великих слов, которые, для собственной безопасности, им следует запомнить. Но он стоял торжественен и нем, одетый в пурпуровый плащ, с золотым лавровым венком на голове и всматривался в бешенство бушующего пламени. Когда один из рабов подал ему золотую лютню, он поднял глаза к залитому светом луны небу и как бы вдохновлялся.
   Наконец, ударив по струнам, запел словами Приама: «О родина отцов моих, о дорогая колыбель!..» Голос его на открытом воздухе, при гуле пламени и дальнем шуме бесчисленной толпы, казался слабым, дрожащим и глухим, а звук аккомпанемента казался жужжанием мух. Но сенаторы, должностные лица и августиане, собравшиеся на водопроводе, наклонив головы, слушали его в молчаливом восхищении.
   Нерон пел долго, все более настраиваясь в грустный тон, и в момент, когда он останавливался перевести дух, хор певчих повторял последний стих, после чего он опять, с заученными жестами рук, сбрасывал с плеч мантию, ударял по струнам и продолжал петь.
   Между тем, пожар сделал свое дело.
   Из четырнадцати частей Рима едва осталось четыре, включая в то число и Затибрье, а все остальное пожрало пламя. Когда уж совсем испепелились все груды угля, то от Тибра до Эсквилина представлялось огромное, серое, печальное, мертвое пространство, на котором стояли ряды печных труб, наподобие надгробных памятников на кладбище. Днем между этими колоннами сновали толпы людей, то отыскивающих дорогие вещи, то кости близких лиц, а ночью собаки выли на пепелищах прежних домов.
   Щедрость и помощь цезаря, которую он оказывал, не удержала народ от проклятий и возмущения. Довольны были только воришки, голь и бездомная нищета, которая теперь могла в достатке пить, есть и грабить. Но люди, потерявшие своих близких и все состояние, не соблазнялись ни открытием садов, ни раздачей хлеба, ни обещанием зрелищ и наград. Несчастье было чересчур большое и неслыханное. Многих, в ком осталась еще искра любви к городу и отечеству, приводила в отчаяние весть, что старое название «Ромы» должно исчезнуть с лица земли, и что цезарь намеревается воздвигнуть из пепла новый город под названием Neropolis. Волны неудовольствий росли и надвигались с каждым днем, и, несмотря на лесть августиан и на вранье Тигеллина, Нерон, будучи трусливее и впечатлительнее прежних цезарей, не надеялся на милость толпы и с ужасом помышлял о том, что, ведя глухую борьбу на жизнь или смерть с патрициями и сенатом, у него может не хватить поддержки. Не менее беспокоились и приближенные к цезарю августиане, потому что каждый завтрашний день мог принести им печальную гибель. Ввиду этого, Тигеллин надумал перевести из малой Азии несколько легионов. Другие советовались между собою, как предотвратить беду. Никому не было тайной, что если вспыхнувший бунт свергнет цезаря с престола, то ни один из августиан не останется в живых. Ведь их влиянию приписывали все преступления, какие только цезарь совершил.
   Они начали ломать голову, как избежать ответственности за сожжение города. Но, желая отвратить ее от себя, они должны были оградить и цезаря от подозрений, иначе никто не поверил бы, что они не были причиной бедствий. Тигеллин советовался по этому поводу даже с Сенекой, хотя и ненавидел его. Поппея, тоже отлично понимая, что гибель Нерона была бы для нее приговором, прибегла к совету своих наперсников и еврейских священников, так как уже несколько лет, как говорили, она исповедывала веру Иеговы. Со своей стороны Нерон также подыскивал разные средства для оправдания, подчас страшные, но более глупые, и попеременно впадал то в страх, то забавлялся, как дитя, но более всего — измышлял.
   Однако, приближенные его не дремали. И вот решено было свалить всю вину на христиан, которым теперь грозило гонение и муки.
   Крики «христиан ко львам!» раздавались во всех частях города. В первый момент не только никто не сомневался, но и не думал сомневаться, что они были действительной причиной бедствий, потому что казнь их сулила занимательное зрелище для народа. В то же время составилось мнение, что бедствия не приняли бы таких гигантских размеров, если бы не гнев богов; в виду этого в храмах начали совершать очистительные жертвы, чтобы умилостивить бессмертных богов.
   Тем временем по поручению Тигеллина в Африке были устроены громадные охоты и облавы, в которых принимали участие все туземцы. В Рим доставляли слонов и тигров из Азии, крокодилов и гиппопотамов — из Нила, львов — из Атланта, волков и медведей — из Пиренеев, бешеных собак — из Иверии, молосских псов — из Эпира, буйволов и свирепых туров — из Германии. В виду многочисленности заключенных, предстоящие зрелища должны были превзойти своим величием все прежние. Цезарь как будто хотел отрешиться от воспоминаний о пожаре и напоить кровью христиан весь Рим, а потому, разлитие ее, как все ожидали, должно было быть величественное.
   Разохотившийся народ помогал преторианцам разыскивать и ловить христиан. Это было не трудно, потому что многие из них, расположившись биваками, в садах, вместе с язычниками, открыто исповедывали свою веру, и когда солдаты окружали их, то они становились на колени, пели песнь и без сопротивления отдавались в руки палачей. Но их покорность еще больше возмущала народ, который, не понимая, почему они так смирны, считал их закоренелыми преступниками. Бешенство охватило преследователей. Случалось, что чернь отнимала христиан из рук преторианцев и разрывала их собственными руками, тянула женщин за волосы по улицам в тюрьмы, а детям разбивали головы о камни. Тысячи людей день и ночь с бешеным воем метались по разным местам, ища жертв среди развалин, в дымовых трубах горевших домов и в погребах. Перед тюрьмами, при свете зажженных костров, вокруг бочек с вином, производились вакхические пиршества и танцы. По вечерам все с наслаждением слушали громоподобное рыкание зверей. Все тюрьмы и подземелья уже были переполнены тысячами жертв, но чернь и преторианцы каждый день прибавляли новых. Никто уж не проявлял сострадания. Казалось, что люди забыли даже говорить и в диком безумии только и твердили один возглас «христиан ко львам!»
   Этой переполненной чаше жестокости соответствовала и мера желания страданий. Последователи Христа шли добровольно на смерть и даже искали ее.
   В назначенный для начала зрелищ день толпы черни ожидали до рассвета открытия ворот, вслушиваясь с наслаждением в рыкание львов, в хрипящий рев пантер и вытье собак. Всем зверям уже двое суток не давали есть, а только проносили мимо их носов окровавленные куски мяса для возбуждения в них большей лютости и раздражения аппетита. По временам начинался такой дикий звериный концерт, что нельзя было говорить, и люди, стоявшие у стен цирка, бледнели от страха.
   Но вот отворились двери цирка, и начались зрелища. Трудно передать, что испытали христиане. Св. Климент, который, быть может, сам был очевидцем, пишет: «Христиане, одетые в кожи, были преследуемы собаками, как дичь, христианки в мифологических костюмах были отдаваемы зверям», голодные львы с жадностию набрасывались на христиан и моментально рвали их в куски; гладиаторы, как бы хвастаясь своею силою и ловкостью, пронзали их копьями или рубили мечами.
   На всех этих ужасных зрелищах лично присутствовал Нерон. Изо дня в день он сидел в подиуме, развалившись на покрытых золотом и пурпуром подушках. Он крайне изумлялся, откуда эти «твари» набирались такого «невозмутимого хладнокровия», и мученики-христиане, прежде чем пред их духовными очами открывался другой загробный мир, где, как они были уверены, они увидят небесного Царя во всей Его Божественной красоте, своими телесными очами в последний момент своей земной жизни видели пред собою этого ужасного противника Христова, который, обратив на них свое искаженное пороками юности лицо, с жадным любопытством всматривался в агонию их мученической кончины.
   Но христиан было слишком много, чтобы можно было легко таким образом разделаться с ними. После того, как уже истощена была вся изобретательность жестоких мучителей, после того, как путикулы, или трупные ямы, были переполнены распятыми, сожженными и искалеченными трупами настолько, что угрожала зараза, в мрачных тюрьмах еще томилось по меньшей мере с тысячу христиан. Тогда в голове Нерона зародилась поистине адская мысль. Ведь эти массы человеческих существ подлежали наказанию в качестве поджигателей. А самым подходящим и сообразным с преступлением наказанием для поджигателей была бы «горячая туника». Нерон удивлялся, как эта мысль не пришла ему в голову раньше! Конечно, было бы немного скучно сожигать живыми известное число людей друг за другом. Сначала, пожалуй, можно бы не без приятного любопытства наблюдать за лицами мужчин и женщин при таких обстоятельствах и слышать их стоны и крики. Но после первой же дюжины таких сцен это удовольствие сделалось бы монотонным. Поэтому Нерон порешил предотвратить опасность всякого пресыщения в зрелищах и с этою целью предположил представить сразу огромное зрелище из множества одновременно сожигаемых жертв.
   У него были великолепные сады, простиравшиеся от Ватиканского холма до Тибра. В них был цирк, богато отделанный позолотой и мрамором, и в нем находился обелиск, привезенный из Илиополя и стоящий теперь на площади святого Петра. Он вознамерился открыть эти сады для публики, чтобы представить пред ней одно из тех ночных зрелищ, которыми когда-то славилось царствование безумного Калигулы. Всякому предоставлялась полная воля разгуливать среди зеленых клумб и по тенистым рощам, и при этом Нерон имел в виду устроить иллюминацию, невиданную и неслыханную в истории мира ни раньше ни после его. Эта иллюминация должна была состоять из тысячи живых факелов, из которых в каждом должен был гореть мученик-христианин в своей огненной одежде!
   И все это было исполнено! Мученичества, совершаемые при посредстве диких зверей, псов и виселиц, сделались скучными от повторения. Тут же представлялся новый источник для сильных ощущений как для него самого, так и для всего Рима, потому что он лично хотел присутствовать на этой иллюминации, чтобы вполне насладиться своей ненавистной популярностью. По всем дорожкам на известных промежутках в землю врыты были крепкие и большие столбы. К каждому из них было привязано по мужчине или женщине, которые толпами приведены были сюда из мрачных и теперь опустевших темниц. Пред каждым привязанным к столбу мучеником был вбит еще меньший кол, который своим заостренным концом упирался под подбородок, так, чтобы головы мучеников не могли опускаться на грудь и таким образом не скрывали от праздных зрителей выражения своей смертельной агонии. Сотни рабов Нерона живо принялись за работу, потому что все приготовления должны были закончиться до наступления ночи. Самое последнее, что оставалось сделать, это пропитать одежды мучеников смолой и маслом и затем к ногам каждого, по самую поясницу, наложить соломы, хворосту и стружек. Эти костры приказано было зажечь не раньше, чем смеркнется, чтобы Рим вполне мог насладиться устроенным зрелищем и при ярком пламени видеть как муки жертв, так и ликования праздничной толпы.
   Со всех сторон стали загораться огни, играя огромными движущимися язычками и озаряя своим ужасным светом роскошные сады, и каждый столб сделался как бы факелом ада; вокруг них черными клубами поднимался дым; и из дыма раздавались стоны и крики мучеников, утопавшие в громе музыки, смеха и дико кощунствующих песен.
   Не прошло и часа, как в садах торчали лишь одни столбы, обугленные и почерневшие, и под ними лежали обезображенные трупы, все еще сохранявшие некоторое ужасное подобие человеческих существ; вокруг них курился и извивался дым, и потоки расплавленной и кипящей смолы все еще вспыхивали небольшими голубыми огоньками, оставляя черные пятна на сгоревшей траве или на стоптанном песке.
   И вот таким-то образом, среди жестоких и бессердечных издевательств, умирали мученики-христиане, которые одни только и жили невинною, чистою жизнью в то ужасное время, и которые одни только и любили друг друга и все человечество. А луна все еще изливала свой мягкий свет на эту ужасную картину, и звезды нежно мерцали на безоблачном голубом небе, освещая дома сотен тысяч людей, совесть которых, как бы сожженная раскаленным железом, нисколько не укоряла их за участие в этом преступлении, наиужаснейшем, какое только представляют летописи самых ужасных времен мира.
   Многолюдная, цветущая Церковь римская была почти совершенно уничтожена; но в то же время, в эту самую ночь, вновь было посеяно великое, плодотворное семя, могуче содействовавшее развитию христианства. Политое кровью мучеников, это семя принялось с еще большею силою и, поднимаясь выше и выше, раскинуло ветви с богатыми плодами и листвой и выросло в исполинский более чем тысячелетний ствол, под тенью которого находят себе убежище целые поколения и народы и будут находить его на нем дотоле, пока над его корнем не поднимется грозный топор и не произнесен будет приговор Божественной правды: «Да не будет впредь от тебя плода вовеки!»
   Обелиск, который был свидетелем всех ужасов и гнусностей этой ночи и который теперь посвящен «неведомым мученикам», все еще высится на том же самом месте под голубым небом, и надпись на нем гласит:
   «Христос царствует; Бегите, противники Его».
   А на том месте, где среди садов и рощ погибали христиане, эти безымянные герои, возник обширный собор в честь Того Христа, за которого они умирали от ярости коронованного зверя.
   Правосудие Божие тяготело уже над богоненавистником. Доведенный до крайности, Рим восстал против изверга. Спасаясь от рук мстителя, он бежал в загородный дом своего любимца, отпущенника Фаона. Дорогой кто-то узнал беглеца; он едва не лишился чувств от ужаса. Когда до дома отпущенника осталось несколько десятков сажен, Нерон делает совершенно бесполезные вещи. Чтобы скрыть от врагов свое убежище, он вместе с Фаоном ползком, то и дело раня себя колючими кустарниками, добирается до задних частей дома. Нерон боялся разбудить рабов и отказался входить воротами. Отпущенник принужден был сделать подкоп под одну из стен, чтобы дать возможность императору проникнуть во двор. В ожидании конца работы Нерон прилег на плащ отдохнуть, попробовав сначала освежить себя глотком грязной воды, которую зачерпнул горстью из лужи; ползком пробравшись затем через подкоп, император в изнеможении повалился на первую попавшуюся постель, на которой ничего не было, кроме гнилой соломы. Фаон предложил ему немного воды и хлеба, вода была тепла, хлеб был гнилой. Нерон выпил воды, но есть отказался. Между тем, убежище не спасло императору жизни. Ускользнув из Рима, он только развязал руки врагам, которые стали действовать смелее и решительнее. Приходилось умирать; но надо было выбирать между позорной смертью по суду, т. е. казнью и самоубийством. Достоинство императора требовало, по понятиям века, последнего. Какая тяжелая, мучительная обязанность — собственноручно вырвать жизнь, когда от нее еще можно было взять так много. Император был жалок. Он начал бесполезно тянуть время. Было отдано приказание вырыть могилу, и Нерон, глядя на собственное подземное жилище, обливался слезами. Но ничто не могло остановить времени — могилу приготовили. Тогда Нерон приказал выложить ее внутренность мрамором, положить дров и поставить воды, как того требовал обычай, а сам продолжал плакать, от времени до времени восклицая: «Боги, какой артист погибает во мне!» Расстаться с жизнью он все еще не был в силах. В это время томительного колебания из Рима пришло письмо, в котором говорилось, что Нерон приговорен к казни «по обычаю предков». Когда ему растолковали, в чем состоит эта постыдная казнь, он, наконец, решился вспомнить о двух кинжалах, которые захватил с собою из Рима, и стал пробовать их лезвие. Но покончить с жизнью ему казалось еще рано, и он отложил их в сторону. Мужество совсем покинуло Нерона. Смертельная тоска давила его душу, и он просил своего спутника Снора стонать и плакать, жаловался, что никто не хочет показать ему пример самоубийства, и, наконец, начал проклинать свою гнусную жизнь, желая тем вынудить последнее усилие воли; а, между тем, воля по-прежнему бездействовала. Раздался конский топот: то мчались всадники с приказанием от нового императора схватить прежнего. Нерон понял значение этих звуков и, поколебавшись немного, приставил кинжал к горлу. Но осужденный император был в силах сделать только неглубокий надрез, и посланные могли застигнуть его еще живым: чужая рука освободила его от этого позора. Один из отпущенников надавил кинжал, после чего он доделал начатое.
   Так расставался с жизнью тот, кто видел в ней все, и для кого она кончалась вслед за последним вздохом.
   В памяти христиан осталась свирепость Нерона. Ужасное преследование, в котором погибло большинство первого поколения христиан города Рима, внушило их единоверцам мысль, что он антихрист; христиане даже верили, что он возвратится и снова овладеет царством, но думали, что это возвращение будет непосредственно предшествовать второму пришествию Христа, что оно будет предвестием погибели нынешнего мира и начала тысячелетнего царства мучеников. Это верование глубоко вкоренилось в памяти христиан того времени и нашло себе выражение во многих трудах церковных писателей.
   h3 Гонение на христиан в правление императоров Траяна и Адриана
    Император Траян (98—117 гг.) считается лучшим правителем империи; тем не менее, он был гонителем христиан, так как смотрел на них со своей точки зрения. Заботясь о спокойствии в империи, Траян в 99 году возобновил закон, запрещавший тайные общества. Этот закон прежде всего касался христиан, так как о них в языческом мире составилось уже мнение, как о людях, принадлежащих к тайному обществу, кроме того, богослужебные собрания христиан, происходящие по большей части в ночное время и в местах, ни для кого не доступных, по мнению римской администрации, составляли прямое нарушение упомянутого закона. Поэтому, наблюдая за точным выполнением закона, правители областей считали своею обязанностью преследовать христиан, как нарушителей его. Кроме закона против тайных обществ, касавшегося христиан косвенным образом, Траян в 104 году издал еще положительный закон относительно их. Повод к изданию его был следующий. Правитель Вифинии и Понта, Плиний Младший, на основании закона 99 года, делал в своей области розыски о христианском обществе. Когда оказалось слишком много принадлежащих к этому обществу, особенно же, когда язычники подали ему безымянный донос со списком христиан, Плиний недоумевал, как поступить в этом случае, и обратился за разъяснением к императору. В своем докладе он, между прочим, писал, что, по его расследованию, ничего особенно преступного в христианах не оказалось, кроме «суеверия грубого и безмерного», почему он слишком упорных в этом суеверии (т. е. христианстве) казнил, а отказавшихся от него (т. е. от христианства) отпускал, в заключение же доклада спрашивал императора, нужно ли наказывать христиан, за самое имя «христианин, или только тогда, когда они окажутся виновными в других определенных преступлениях». В ответ на этот доклад Траян послал Плинию эдикт, который затем сделался обязательным для всех областных правителей. «В судопроизводстве над теми, которые представлены к тебе, как христиане, — писал он, — ты поступал, как должно. Вообще, нельзя постановить одного правила, которое служило бы определенною нормою для всех случаев. Разыскиваемы они не должны быть; если же их представляют и обвиняют, они должны быть наказываемы, впрочем, так, что если кто не признает себя христианином и подтвердит это самым делом, т. е. поклонением нашим богам, хотя бы и прежде был подозреваем в непочитании их, тот получает прощение за раскаяние. Безымянные же доносы не должны иметь места ни в каком судопроизводстве, так как это может произвести дурные последствия и должно быть чуждо нашего времени». Таким образом, Траян признал принадлежность к христианству государственным преступлением, подлежащим наказанию. Правда, по своим административным соображениям, он смягчил несколько суровость своего решения, запретив разыскивать христиан и принимать на них безымянные доносы, но это мало облегчило их участь, так как теперь каждый из язычников на законном основании мог возбуждать против них судебное преследование. Так, действительно, и было: фанатики из язычников, особенно же жрецы, начали открыто и настойчиво привлекать христиан к судам, по решению которых их и предавали смертной казни. В гонение Траяна, в числе многих других, претерпели мученическую смерть Симеон, еп. иерусалимский, стадвадцатилетний старец, сын Клеопы и преемник Иакова Праведного по кафедре и Игнатий Богоносец, еп. антиохийский.
    После победы над даками Траян, сокрушив союзников их — парфян и армян, посетил великолепную столицу Азии — Антиохию. Вступление Траяна в Антиохию, как и повсюду, сопровождалось возбуждением народных чувств и страстей и грозило великими бедствиями христианам. Действительно, вскоре по прибытии в Антиохию Траян издал указ о строжайших наказаниях тем, кто не будет участвовать в торжественных жертвоприношениях и празднествах в честь богов — покровителей римской державы. Без сомнения, этот указ был вызван ненавистью к христианам языческого населения Антиохии, да и сам Траян, несмотря на все свое благодушие, не мог дружелюбно смотреть на людей, уклонявшихся от участия в празднествах по случаю его побед. Игнатий, как добрый пастырь, не колеблющийся положить душу свою за овцы своя, явился к императору с ходатайством за христиан. Траян высокомерным взглядом окинул старца, бестрепетно стоявшего пред ним.
    «Кто ты, злобный демон? — воскликнул Траян. — И как ты осмеливаешься пренебрегать нашими повелениями и учишь других стремиться к погибели». — «Никто не в праве называть злобными демонами Богоносца, — возразил Игнатий. — Демоны в рабах Божиих не обитают». — «Кто же такой Богоносец?» — насмешливо спросил Траян. «Тот, кто носит Христа в сердце своем». — «Разве ты полагаешь, что мы не имеем также в сердцах своих богов, помогающих нам против врагов?» — «Обольщаешься, называя богами демонов народных. Только один Бог, сотворивший небо, землю, море и все, что в них, — один только Христос Иисус, единородный Сын Божий. Да наслажусь я вскоре в царствии Его!» — воскликнул Игнатий с одушевлением. «Ты говоришь о Том, Который распят был при Понтии Пилате?» — «Да, о Том, Который вознес на крест грех и сокрушил вместе с тем грехоначальника, о Том, Кто, осуждая всякое заблуждение и всякое зло, покорил их под ноги тех, которые носят Его в сердце своем». — «Итак, ты носишь в сердце Распятого?» — «Да, по написанному: «Вселюся в них и похожду»...»
    Допрос был кончен, и Траян определил: «Повелеваем, чтобы Игнатий, который говорит, что носит в себе Распятого, прикован был к воинам и отведен в великий Рим на съедение там зверям для удовольствия народа».
    Христиане в Риме были уже извещены о скором прибытии Игнатия. Многие выражали мысль о необходимости принятия мер для предотвращения готовившейся ему участи. Узнав об этом, Игнатий обеспокоился и прислал римским христианам трогательное послание:
    «Боюсь любви вашей, чтобы она не принесла мне вреда... Не делайте для меня ничего... Только просите мне у Бога внешней и внутренней силы, чтобы я не назывался только христианином, но и на самом деле был... Я пишу всем церквам и всем свидетельствую, что добровольно умираю за Бога, если только вы не воспрепятствуете... Умоляю вас: не оказывайте мне неуместной любви. Оставьте меня сделаться пищею зверей и посредством их достигнуть Бога, я — пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Божиим... Простите меня, я знаю, что для меня полезно... Ни видимое, ни невидимое, — ничто не удержит меня прийти к Иисусу Христу. Огонь и крест, толпы зверей, рассечение, расторжение, раздробление костей, отсечение членов, сокрушение всего тела, лютые муки диавола пусть прийдут на меня, — только бы достигнуть мне Иисуса Христа. Его ищу, умершего за нас, Его желаю, за нас воскресшего... Хочу быть Божиим: не отдавайте меня миру. Пустите меня к чистому свету... Живой пишу вам, горя желанием смерти...»
    В собраниях римской Церкви с благоговением читали эти изумительные строки, и римские христиане с нетерпением ждали Богоносца. Узнав об его приезде, они поспешили к нему навстречу. Увидав его, со слезами бросились перед ним на колени, на том самом месте, где теперь стоит церковь св. Павла. Вскоре прибыл в Рим и сам Траян. Ослепительно роскошны были триумф победителя даков, игры и зрелища, которыми державный город отпраздновал возвращение своего властелина. Говорят, что зрелища продолжались сто двадцать три дня сряду; на них было убито 11.000 хищных зверей, и билось 10.000 гладиаторов... Во время этих празднеств пострадал и св. Игнатий.
    Громадный амфитеатр полон зрителей. На нижних рядах непосредственно за ареной восседают главы древних аристократических родов и вельможи в своих официальных одеждах, жрецы и весталки. Среди них — в своей великолепной ложе император с блестящей свитой. Вот подле него восточные князья в высоких шапках и широких пестрых одеждах, усеянных драгоценными камнями, немецкие конунги исполинского роста, посланники и т. д. Сотни тысяч зрителей покрывают мраморные скамьи, возвышающиеся над этими первыми рядами мест, широко расходящимися кругами. Глазом не окинешь этого громадного моря людей. Гул и шум многотысячной толпы стоит в воздухе, и все звучит хвалебными возгласами виновнику торжества. Разноцветный отблеск разливается внутри здания от солнечного света, проникающего чрез огромный цветной навес из пестрой ткани. Фонтаны с арены мечут вверх до изумительной высоты струи благовонной воды и, прохлаждая воздух, наполняют его благоуханием. Раздается шумная, оглушительная музыка. Все здесь соединено для того, чтобы опьянить, потрясти душу зрителя и усыпить все нравственные побуждения. Для этой цели сделаны громадные затраты: «рядом со зрелищами самого возмутительного свойства пущено в ход волшебное великолепие постановки, ряд беспрестанных эффектных перемен, вся прелесть неизмеримого, своеобразного и грандиозного, чтобы не только удовлетворить, но и превзойти ожидания избалованного и в высшей степени зазнавшегося населения столицы».
    Зрелище открывается торжественным шествием чрез арену гладиаторов в праздничных одеждах. В рядах их громко раздается приветствие властителю мира:
    «Хвала тебе, император! Идущие на смерть шлют тебе привет свой».
    Однообразный звук труб дает знак к битве острым оружием. Сверкают мечи, льется человеческая кровь при громе труб и рогов, при пронзительном свисте свирелей и флейт... Сотни тысяч зрителей напряженно следят за ходом боя, движимые одною страстью, доходившею до неистовства. Они хлопают в ладоши, кричат изо всех сил, наклоняются вперед, машут платками и одеждами, скрежещут зубами, грозят, кривляются, спорят, бранятся, издают крики восторга и победы...
    «Убей его, хлещи, жги! Чего он так боится меча! А этот что так вяло наносит смертельный удар?! Зачем он так лениво умирает?»
    Вот новое зрелище. Являются звери. Природная свирепость их увеличена сильно раздражающими средствами. Их подгоняют хлопанием бича, наносят раны острыми орудиями, горящими головнями. Львы и пантеры, медведи и зубры в бешенстве терзают друг друга. Страшный рев заглушает музыку... Вдруг весь амфитеатр точно замирает. На арену являются христиане... Взоры всех обратились к восточной двери, чрез которую воины ввели престарелого, старого до изнеможения человека. Белые, как снег, волосы его спадали на бледное лицо, но его взор ясен, тверд, движения медленны, но величавы. Старец тихо приблизился к императорской галлерее. Распорядитель игр, пораженный его мужественным героизмом, сказал ему почти ласковым тоном:
    «Как это ты остался жив после столь утомительного путешествия в оковах? Поспеши хотя теперь исполнить волю императора, поклонись богам, и я немедленно прикажу освободить тебя». — «Я не боюсь смерти, — с спокойным величием сказал старец, — не боюсь мук, как бы ни были они ужасны, и ни за какие блага мира не изменю моему Богу. Он — единый и великий. Ему одному поклоняюсь и Его единого до последнего моего вздоха буду славить и благодарить». — «Привязать этого горделивца и спустить на него львов!» — раздался резко-повелительный голос. «Римляне, я умираю за истинную веру, не совершив никакого злодеяния! — воскликнул Игнатий. — Вы же смотрите и помните, что Бог дает силу умирать лютою смертию тем, которые знают Его и любят Его».
    И старец пал на колени, скрестив руки на груди и возведя горевший небесною радостию взор к небу. Громадные львы, прянув из темного карцера на озаренную ярким светом арену, вдруг остановились и прищурили глаза.
    Весь амфитеатр, среди гробового молчания, точно тяжко вздохнул, пораженный зрелищем...
    Звери бросились к своей жертве...
    Ночь. Бледный лик луны озаряет кротким сиянием опустевший и безмолвный цирк. Таинственно глядят теперь на арену темные своды и галлереи. Три тени, крадучись, тихо пробираются по арене. Почти на самой середине ее, недалеко от императорской ложи, они опустились на колени, разостлали белую пелену и стали благоговейно собирать в нее кости и песок, смоченный кровию... То были три христианина — спутники Игнатия от Антиохии до Рима...
    Закон Траяна относительно христиан действовал и при его преемнике Адриане (117—138). Поэтому, гонение на христиан продолжалось и в правление этого императора, с тою только разницею, что Адриан старался ограничить самоуправство черни по отношению к гонимым. Пользуясь тем, что Адриан своим посвящением в эллинские мистерии заявил себя ревностным почитателем языческой религии, чернь, подстрекаемая жрецами, перестала стесняться формальным судопроизводством над христианами и часто требовала, особенно во время больших праздников, немедленной казни их без суда. Подобное положение дел дало повод к изданию нового закона относительно христиан. Вследствие представления проконсула Малой Азии, Серенния Граниана, Адриан издал на имя преемника его, Минуция Фундана, эдикт, которым повелевалось принимать на христиан только формальные доносы, а на крики толпы не обращать внимания, и, если после судебного разбирательства, обвинения подтвердятся, наказывать христиан, если же нет, то подвергать наказанию обвинителя, как клеветника. Изданию такого, отчасти благодетельного для христиан, закона содействовали апологии Кодрата, христианского писателя, и Аристида, христианского философа, которые они представили императору. При Адриане в первый раз являются защитники христиан.
    При этом императоре в Риме пострадали св. София и дочери ее Вера, Надежда, Любовь.
    Оставшись вдовою, София вела жизнь благочестивую, в благочестии воспитала и дочерей своих. Вера была 12 лет, Надежда 10, Любовь 9. Дочери были послушны матери, исполняли все домашние работы и предавались молитве и чтению священных книг. Донесли императору, что София и ее дочери отвергают отечественную веру, а исповедуют христианскую. Император потребовал всех их к себе. Святые поняли, для чего зовут их к государю, помолились Богу о помощи пострадать за веру и без страха предстали царю. Император отправил их под надзор одной женщины. Тут св. София старалась подготовить и подкрепить дочерей к предстоящему им мученическому подвигу. «Настал час вашего веселья, — говорила она дочерям, — и вы будете венчаться мученическим венцом с любезным Женихом своим и войдете с Ним в пресветлый чертог Его. Не жалейте своей молодости и не скорбите о лишении жизни. Когда царь будет ласкать вас и обещать вам славу и богатство, не соблазняйтесь. Вы покажете себя истинными моими дочерями». Царь скоро потребовал мучениц на суд. «Если послушаете меня и поклонитесь богам нашим, то будете мне вместо родных дочерей, я полюбил вас и не хочу вашей смерти», — говорил отроковицам царь. Но они отвечали: «У нас отец — Господь. Мы хотим Его любви и желаем называться Его детьми. Ему мы поклоняемся и за Него готовы умереть». Адриан велел мучить Веру, но Господь хранил ее среди мучений, так что мучитель не знал, что делать с нею, и приказал умертвить мечом. Она простилась с матерью и сестрами и с радостью приняла смерть. Тогда царь обратился к Надежде, та сказала ему: «Разве я рождена не от той же матери? Разве я не сестра той, которую ты убил? И я готова умереть за Христа». Ее начали мучить, и она оставалась также невредимою среди мучений. Простившись с матерью и сестрою и сказав сестре: «И ты не отстань от нас, чтобы всем нам вместе предстать к Господу», — скончалась под мечом. Царь начал ласкать десятилетнюю Любовь, но она смело отвергла его ласки. Царь приказал отроковицу посадить в разженную печь. Но она сама вошла туда с молитвою и осталась невредимою. И ее умертвили мечом. Св. Софию не умертвил царь, а оставил в живых, вероятно, с целию, чтобы она мучилась лишением дочерей. Св. София погребла тело дочерей-мучениц и на 3 день сама скончалась.
   h3 Гонение на христиан в правление императора Марка Аврелия
   Марк Аврелий, замечая постоянное увеличение христианских обществ и опасаясь за государственную религию, а вместе с нею и за целость империи, старался всеми мерами поддержать в народе отечественное служение богам. Кроме того, как государь-философ и притом стоик, он смотрел на христиан, как на заблуждающихся, упрямых фанатиков, и ненавидел их за их, по его понятию, суеверное учение, особенно за их горячую веру в будущую жизнь и святое одушевление при встрече со смертию. Такой государь не мог безучастно смотреть на христиан: «Если они, — думал он, — суеверы и фанатики, неразумеющие лживости своих убеждений и еще вредные для государства, то надо их разубедить, сообщить им правильные убеждения, чтобы они были достойными членами государства, хотя бы для достижения этой цели пришлось употребить насилие». И вот, Марк Аврелий не только не останавливает, подобно прежним императорам, обычных народных возмущений против христиан, но даже сам издает «новый эдикт» касательно их, отличных от эдиктов прежнего времени. Теперь повелевается разыскивать христиан, убеждать их отказаться от своих заблуждений, и, если они останутся непреклонными, предавать пыткам, которые прекращать только тогда, когда они сознают свои заблуждения и поклонятся богам. Таким образом, преследование христиан началось и было очень жестоко. По-прежнему они обращались с просьбами о защите к самому императору, в лице своих апологетов, Мелитона, еп. сардийского, Афинагора, христианского философа, и др., которые, опровергая установившиеся на христиан взгляды, просили его, прежде чем гнать христиан, узнать их. Но государя-философа, твердо убежденного в истинности своих взглядов на христиан, ничто не могло отклонить от принятых мер. Христиан разыскивали, принуждали отказываться от христианства, предавали пыткам в надежде отречения, пока, наконец, не замучивали до смерти.
   Перенесемся за длинный ряд веков, отделяющих нас от этой эпохи, и вообразим себя в одном из блистательнейших городов Малой Азии — в Смирне. Возвышаясь в виде амфитеатра над морем и гаванью, она со всех сторон представляла одинаково превосходный вид, но вид на нее издали был еще лучше, чем вблизи. В целом она казалась такой гармонически-прекрасной и цветущей, как будто она не постепенно воздвигалась, а внезапно явилась на поверхности земли. То и дело встречались театры, храмы, множество роскошных бань, одна другой прекраснее, места для прогулок, фонтаны и колодцы, роскошные дома, дворцы, улицы и площади, пересекавшиеся под прямым углом, выложенные разноцветным мрамором. Ко всему этому — прекраснейший климат, смягчаемый веявшим в городе с моря благодатным западным ветром. Сюда стекалось множество путешественников, желавших насладиться всеми прелестями роскошной полуазиатской жизни.
   Но на этот раз мы застаем Смирну в страшном возбуждении по случаю разразившегося гонения на христиан.
   Предоставим рассказ об этом самим современникам-очевидцам. Они составили описание происшедших в Смирне событий и послали ко всем церквам.
   «Братия, — пишут они, — мы возвестили вам о мученичестве многих из наших, а в особенности блаженнейшего Поликарпа, который, как кажется, смертию своею положил конец гонению. Все случившееся допущено было Богом как бы для указания нам, что такое мученик, достойный евангелия. Поликарп был предан так же, как Господь, чтобы послужить нам не только образцом, но также для того, чтобы мы могли предложить его, как образец, ближним, что истинная и твердая любовь заключается не только в желании собственного спасения, но в желании спасения всех братий.
   «Все мученичества были благоуспешны и перенесены мужественно. Кто не подивится мужеству, терпению и любви к Богу наших мучеников, которых бичевали столь жестоко, что видны были их жилы, суставы и внутренности? Самые зрители сострадали им и сожалели, тогда как сами мученики были воодушевлены таким мужеством, что не издали ни одного стенания, не выразили никакого ропота и доказали всем, что мученики Христовы во время своих мук уже не имеют более тела или, скорее, что Сам Господь близ них и их подкрепляет. Не помышляя ни о чем, как только о благодати Христовой, они презирали внешние мучения, зная, что часом страданий искупаются от муки вечной. Огонь жестоких палачей казался для них прохладою, потому что пред взорами их был тот огнь вечный, которого они избавлялись; очами сердца взирали они на блага, превосходящие все, что ухо может слышать, око видеть и человек когда-либо себе представить. Все это Бог показывал им, потому что они были уже не человеками, но ангелами. Приговоренных же на растерзание дикими зверями подвергали всякого рода мукам, в надежде заставить их отречься от Христа.
   «Диавол прибегал против них ко всем коварствам, но, благодарение Богу, не мог победить ни одного. Мужественный Германик укреплял сподвижников своих, презирая зверей, которые должны были их растерзать. Проконсул старался поколебать его, убеждая пожалеть юность свою, но вместо ответа мученик раздразнил одного из зверей и привел в ярость, чтобы скорее оставить мир, исполненный несправедливостей и нечестий. Толпа, изумленная таким мужеством, кричала: «Умертви нечестивцев этих, и пусть идут за Поликарпом!»
   «Фригиец, именем Квинт, недавно прибывший с родины, один только устрашился диких зверей. Он добровольно явился к проконсулу и уговаривал многих подражать ему, но проконсул, воспользовавшись его слабостию, убедил его совершить жертвоприношение. Это служит, братия, доказательством, что самому вызываться на подвиг не должно: евангелие нас этому не учит.
   Поликарп епископ смирнский, хотел оставаться в городе и нисколько не смущался известием о гонении, однако, уступил советам просивших его и удалился в селение неподалеку от города. С ним было небольшое число верующих, и он проводил дни и ночи, по обычаю своему, в молитвах за все церкви вселенной. Однажды, во время молитвы имел он видение, что постель его горит. Тогда, обратившись к спутникам, пророчески изрек он: «Я буду сожжен живым».
   Узнав, что его ищут, он удалился в другое селение, но едва успел выйти из дома, как пришли его преследователи. Не найдя Поликарпа, они подвергли пытке двух мальчиков, ему служивших. Один из них, уступая боли, открыл убежище господина своего.
   Была пятница, когда слуги, преследовавшие Поликарпа, в сопровождении всадников и по указанию мальчика отправились схватить его, как разбойника. Прибыли они вечером. Поликарп лежал в верхней комнате небольшого дома и мог бы еще скрыться, но отказался от того, говоря: «Да будет воля Божия!» Он сошел вниз и стал разговаривать с преследователями, а те, видя, как он стар, удивлялись твердости его и тому, что им стоило столько трудов его взять. Поликарп приказал подать им есть и пить, сколько хотят, выпросив себе дозволение помолиться час на свободе. Ему позволили. Тогда, исполненный благодати Божией и стоя часа два, он громко молился так, что сами преследовавшие пришли в удивление и сожалели, что пришли взять такого благочестивого старца.
   В молитве своей упоминал он всех, кого знал, великих и малых, знатных и простых, а также кафолическую Церковь всего мира. Когда же окончил молитву, и час отправления настал, то посадили его на осла и повезли в город. Была Великая суббота. ИренархБлюститель общественного порядка.> Ирод и отец его Никита выехали ему навстречу и посадили к себе в колесницу. Дорогою они говорили ему: «Что же дурного сказать: Господь Кесарь и принести жертвоприношение, чтобы спасти жизнь?» Поликарп сперва не отвечал им ни слова, но когда стали настаивать, то сказал: «Не сделаю того, что советуете». Обманутые в надежде своей преклонить его, они осыпали старца оскорблениями и столкнули с колесницы. Упавши, он повредил себе ногу, но, нисколько не смутившись и как-будто не чувствуя никакой боли, он радостно продолжал путь до амфитеатра. Там было такое смятение, что никого невозможно было расслышать.
   Когда Поликарп вошел в амфитеатр, то был ему глас с небес: «Мужайся, Поликарп, будь непоколебим!» Произнесшего слова эти никто не видел, но те из наших, которые находились вблизи, ясно их слышали. Волнение удвоилось, когда узнали, что приведенный — сам Поликарп. Проконсул по обычаю спросил его, действительно ли он Поликарп, и после утвердительного ответа говорил ему: «Пощади старость свою, — и другие обычные слова. — Поклянись Фортуною Кесаря, одумайся и воскликни: смерть безбожникам!» Тогда Поликарп, спокойным, но строгим взором окинув преступную толпу идолопоклонников, которая волновалась в амфитеатре, и, поднявши к небу взор, со вздохом сказал: «Погуби безбожных!» — «Клянись, — говорил проконсул, — и я оправдаю тебя. Прокляни Христа!» Но Поликарп отвечал: «Восемьдесят шесть лет служу я Христу, и Он никогда не сделал мне никакого зла; как же хочешь, чтобы я проклинал Царя, Который спас нас?» — «Клянись, — продолжал проконсул, — Фортуною Кесаря!» Поликарп отвечал: «Если ты поставляешь себе в том славу, чтобы заставить меня поклясться, как говоришь, Фортуною Кесаря, и представляешь вид, будто меня не знаешь, то знай же, что я — христианин! Если же хочешь знать учение христианское и будешь слушать, то для этого достаточно одного дня». — «Говори это народу», — возражал проконсул. «Хочу говорить тебе, потому что уважаю сан твой: мы научены воздавать почесть царям и всем властителям, установленным от Бога, насколько то дозволяет совесть; что же касается до них, то я от них не завишу и отчета им отдавать не обязан». — «У меня есть дикие звери, — сказал проконсул, — и я брошу тебя им, если не изменишь своих убеждений». — «Можешь послать за ними, — отвечал Поликарп, — мне же изменять свои добрые убеждения на худые невозможно, напротив, полезно от худых переходить к добрым». — «Если не страшишься диких зверей, — сказал проконсул, — то могу велеть сжечь тебя живым, когда не изменишь убеждений». — «Ты угрожаешь, — отвечал Поликарп, — огнем, горящим только час и вскоре потухающим; разве не знаешь ты, что для нечестивцев есть огонь вечный, после будущего суда? Впрочем, чего ожидаешь? Делай, что хочешь!»
   Поликарп, произнося эти слова и еще другие, исполнился уверенности и веселия; лицо его просияло. Убитым казался не он, а скорее проконсул, который не мог скрыть своего удивления. Чтобы выиграть время, он три раза посылал провозвестника своего повторять среди амфитеатра: «Поликарп признает себя христианином». При каждом провозглашении толпа евреев и язычников, живших в Смирне, приходила в ярость и кричала: «Это — учитель нечестия, это — отец христиан, истребитель богов наших; тот, который учит не приносить жертв, не чтить богов!» Они с воплем призывали азиарха (распорядителя зрелищ) Филиппа и просили выпустить на Поликарпа льва, но Филипп отвечал, что сделать сего нельзя, потому что зрелище зверей уже окончено. Тогда все начали кричать: «Сжечь Поликарпа живым!» Пророчество его, после видения, что будет сожжен живым, должно было исполниться.
   Едва народ произнес слова эти, как побежали в склады и в бани за дровами. Евреи казались ревностнее и торопливыми более обыкновенного. Костер был готов. Поликарп снял мантию, развязал пояс и старался снять обувь. Обыкновенно, он этого сам никогда не делал, а каждый из верующих стремился оказать ему эту услугу, чтобы только иметь случай прикоснуться к телу его, потому что, по святости своей, Поликарп еще до мученичества своего был исполнен всяких благ. Поликарпа, окруженного всеми орудиями казни, хотели было пригвоздить на костре, но он сказал:
   «Не беспокойтесь. Тот, Кто дает мне силу претерпеть огонь, подаст мне и на то, чтобы остаться неподвижным без пригвождения».
   Его не пригвоздили, а только привязали. Поликарп с руками, связанными за спиною и скованными, походил на агнца, избранного в жертву, благоприятную Богу. Тогда, подняв глаза к небу, сказал он: «Господи Боже Всемогущий! Отче возлюбленного Сына Твоего Иисуса Христа, научившего нас познать Тебя! Боже ангелов, властей, всей твари и всего сонма праведных, живущих пред Тобою! Благодарю, что, включив меня в число мучеников, Ты удостоил меня ныне быть причастником чаши Христа Твоего, на воскресение в жизнь вечную души моей и тела в нетлении, дарованном Духом Святым! Да буду же сопричтен к числу мучеников, как жертва благоприятная, избранная по предопределению Твоему, которое изрек мне, а ныне исполняешь, о Боже истинный, не знающий неправды! Славлю Тебя за все, благословляю и прославляю со предвечным Иисусом Христом, возлюбленным Сыном Твоим, Которому со Святым Духом слава ныне и присно и во веки веков. Аминь!» Когда Поликарп окончил молитву и сказал «аминь», то служители зажгли костер. Огромное пламя немедленно запылало, но в то же самое время увидели мы великое чудо, — мы все, удостоившиеся быть свидетелями мученичества и которым препоручено было возвестить оное прочим. Пламя изогнулось как бы в пещи или скорее вздулось, как ветрило от напора ветра и облекло мученика как бы сиянием. Среди пламени тело его не походило на плоть, которую жарят, а скорее на пекущийся хлеб, на золото или на серебро в горниле. Все мы чувствовали запах, походивший на ладан или другое драгоценное благовоние.
   Зрители, раздраженные тем, что тело Поликарпа не горит, требовали от палачей, чтобы пронзили его оружием. Те повиновались. Немедленно увидели мы вылетевшего голубя, а из тела вытекло столько крови, что она совершенно угасила огонь. Народ был поражен этим и увидел различие между неверующими и избранными.
   Враг праведных, в зависти и злобе своей, видя дивного мученика сего добродетель, в которой подвизался святитель с юности своей, венец бессмертия, им заслуженный, и награду, его ожидавшую, решился воспрепятствовать нам сберечь остатки тела Поликарпа, которые многие желали бы взять. Диавол внушил Никите, отцу Ирода, и брату его Алкису просить проконсула не давать тела мученика на погребение. «Христиане готовы, — говорили они, — оставя своего Распятого, поклоняться ему». Говорили же это по внушению евреев, заметивших, что мы хотим взять тело из огня. Они не понимали, что мы не можем оставить Христа, претерпевшего распятие за спасение всех тех, кто спасается, и что боготворить другого не станем, потому что поклоняемся Ему, как Сыну Божию, но что любим по справедливости мучеников и подражателей Господа за их пламенную любовь к Царю нашему и Спасителю. Да последуем примеру их и разделим их участь!
   Сотник, услышавши рассуждение евреев и желая прекратить их, приказал сжечь тело, но мы собрали кости, считая их дороже золота и драгоценных камней, и положили в приличное место».
   В это же время путешествовал из Далматии в Кампанию один молодой христианин, вероятно, от рода славянского, знатный происхождением, статный и прекрасный собою: «Муж млад лет, но нравом и христианскою мудростию стар, лицом честен, и всем телом изряден, благодатию же и святынею изряднейший, светел благородием, светлейший же верою, имя ему Иулиан». Близ города Анагни встретился святой Иулиан с римскими воинами, разосланными по всей Кампании для отыскивания христиан, и приветствовал их христианским словом: мир вам, братия! «Кто ты и откуда?» — спрашивали воины, уже из кроткого обращения угадывая, что встретившийся с ними незнакомец должен быть христианин. Раб Божий, желающий страдать и умереть за Христа, безбоязненно отвечал: «Я — христианин, называюсь Иулианом, мое отечество Далматия, а прохожу эти страны с проповедию евангельскою, всюду увещевая людей, чтобы они отверглись идолов и познали единого истинного Бога и Христа Господа моего, за Которого я хочу положить душу свою».
   Столь смелый и благородный ответ изумил воинов, но не смягчил жестокости их. Они связали юного христианина, жестоко били его, говорили с насмешкою: «Увидим, правда ли, что ты хочешь умереть за Распятого», и повлекли в город Атину, где имел свое пребывание римский префект Флавиан, человек свирепый, ненавистник имени христианского, нарочно посланный в Кампанию для того, чтобы злобнее действовать против христиан. Он тотчас приказал ввергнуть святого Иулиана в страшную темницу, называвшуюся студеный ров, и уморить его там голодом. Но Бог, никогда и нигде не оставляющий верных рабов Своих, послал ангела Своего в темницу, который в продолжение семи дней питал святого Иулиана пищею небесною, беседовал с ним, ободрял и укреплял, и в лицезрении которого мученик Христов почерпал неизъяснимое наслаждение.
   Двукратно святой Иулиан выводим был из темницы на суд; двукратно предаваем был ужасным истязаниям и мукам, — но ничто не могло поколебать его твердости. «Слава моя и похвала — Распятый Христос Бог мой, — ответствовал он всякий раз, когда его принуждали воздать честь и славу идолам; и да не будет мне о чем ином хвалиться, но только о кресте Господа моего; я готов умереть за святую веру мою». Когда его били по лицу и растягивали все суставы на мучилищных орудиях, он как бы не чувствовал боли, усердно молился и слышал с неба голос: «Не бойся, подвизайся мужественно». Непобедимое терпение раба Господня в первый день страданий победило языческое упрямство многих зрителей и обратило к вере Христовой более тридцати человек. На другой день святой Иулиан снова был выведен на позорище; игемон приказал умножить муки, усилить истязания и пытки; но силою Божией руки у мучителей ослабели и разболелись так, что они не могли ни прикоснуться к святому, ни держать орудий мучения. В то же время прибежал на позорище вестник и сказал, что главное в городе капище Сераписа обрушилось неизвестно от чего, и все идолы рассыпались в прах. Суеверные и слепые язычники приписали это происшествие волшебству святого мученика, и, опасаясь, чтобы не случилось еще больших бедствий для их богов, потребовали немедленной смерти Иулиана: игемон тотчас издал повеление, — отсечь ему голову секирою на месте падшего капища, в отмщение бесчестия богам, от него нанесенного.
   h3 Гонение на христиан в правление императора Септимия Севера
   Преемником Марка Аврелия был сын его, Коммод (180—192). Это был государь слабый, не занимавшийся делами; с его правления начинается ослабление Римской империи. Он не старался поддерживать планов и распоряжений своего отца относительно христиан, тем более, что лично он был благосклонен к ним по влиянию на него одной женщины, вероятно, тайной христианки, Марции. Поэтому, положение их при нем было довольно спокойное, хотя он не издавал никаких законов в пользу христиан и не отменял прежних. Все-таки и при этом государе отдельные случаи преследования христиан были. Так, в Риме был казнен сенатор Аполлоний, защищавший христианство в сенате, обвиненный своим рабом в принадлежности к христианскому обществу, за каковой донос, впрочем, казнен был и раб, по закону Нервы.
   После междоусобной войны за императорский престол, занял его Септимий Север (196—211 г.), который в начале правления благосклонно относился к христианам, потому что один раб, христианин Прокул, исцелил его от болезни. Но, после иудейской войны, он стал подозревать христиан в политических замыслах, — поэтому, не отменяя прежних эдиктов против них, в 202 году издал еще новый, которым, под страхом смерти, запрещалось принятие вновь иудейства и христианства. Руководствуясь прежними законами относительно христиан и новым, запрещавшим распространение христианства, областные правители начали опять преследовать христиан. В это время, в Александрии, в числе других был обезглавлен ритор Леонид, отец знаменитого Оригена, а также брошена была в кипящую смолу девица Потамиена, поразившая своею красотою служителей казни и своим мужеством обратившая ко Христу одного из них, Василида, также принявшего мученический венец; в Лионе замучен св. Ириней, бывший епископом после Пофина, со многими из своей паствы. Особенно замечательна своим мужеством Фивия Перпетуя, дочь богатого и знатного гражданина одного из богатейших городов Северной Африки — Карфагена.
   Она уже замужем, имеет дитя и, по-видимому, наслаждается счастливой жизнью. Но она решилась стать христианкой, — и отныне ее жизнь должна представлять один непрерывный подвиг, непрерывное мученичество.
   Как только еще разразилось преследование, отец старался уговорить ее отречься от христианства. «Отец, — возразила молодая христианка, — видишь ли ты этот сосуд, — и при этом указала на лежавший у ее ног сосуд. — Можешь ли ты назвать его чем-либо другим, чем он есть на самом деле? Смотри: точно так же и я не могу назвать себя иначе, как христианкой!»
   Спустя несколько времени, она была уже в темнице. Нужно знать римскую тюрьму, чтобы составить себе приблизительное понятие о том, что должны были испытывать заключенные. Нередко она помещалась под землею. Ни свет, ни свежий воздух не проникали туда. Там заключенных часто томили голодом и жаждою. «По повелению императора умерщвлять нас голодом и жаждою, — пишет один карфагенский исповедник, — мы были заключены в двух комнатах, где нас томили голодом и жаждою. Огонь нашего мучения был так нестерпим, что никто не надеялся перенести его». Тяжелое впечатление произвела тюрьма и на юную исповедницу. «Я ужаснулась, — говорит она. — Прежде я никогда не была в такой ужасной темноте. Тяжелый день. Страшная жара от множества заключенных, жестокое обращение солдат и, наконец, мучительная тоска о своем ребенке!»
   Церковь делала все, что могла, для того, чтоб облегчить участь заключенных. Это ей нередко удавалось, благодаря подкупности тюремных сторожей. Может быть, и сами языческие власти смотрели сквозь пальцы на сношения христиан, остававшихся на свободе, с своими заключенными братьями, надеясь, что ласки и услуги родственников и друзей смягчат упорство заключенных. «Заключенные в темнице непременно должны иметь, кто бы служил им», — писали в Карфаген римские христиане.
   Посетили верующие и Перпетую, тосковавшую более всего о своем младенце. Диаконы купили ей большую свободу; она могла несколько часов в день проводить в более удобном месте и поспешила воспользоваться этим облегчением для того, чтобы кормить грудью свое дитя. Так прошло несколько времени. Наконец, ей позволено было взять свое дитя к себе в тюрьму. «Темница теперь для меня стала дворцом», — говорила обрадованная мать, лаская своего малютку. Какая мать не поймет этой радости!
   Если, однако, языческие власти надеялись, что во мраке тюрьмы ослабеет решимость и мужество борцов новой веры, то они жестоко ошибались. Честь пострадать за великое и святое дело, живое сознание божественной помощи, обещанной каждому страждущему за правду, всеобщее горячее сочувствие братьев и всей Церкви, — все это способствовало тому, чтобы еще более укрепить узников в их святой решимости, возвысить их над самими собой. Величественные видения уносили их из окружающей действительности, и, как первомученик Стефан, они созерцали отверстое небо и победные венцы, спускавшиеся на их чело. Рассказы о видениях в темнице очень часто встречаются в актах мученических.
   Перпетуя, среди мертвой тишины темницы, видит золотую лестницу, достигающую до самого неба. Но эта лестница была так узка, что только одному можно было всходить по ней. По бокам лестницы находились разного рода орудия пытки, а внизу, у первой ступеньки, лежало страшное чудовище, которое грозило пожрать всякого, кто осмелился бы приблизиться к нему. Она устремляет свои взоры наверх, и там, среди отверстого неба, видит своего брата Сатура, который в то время еще не был схвачен, но потом добровольно предал себя. Взоры сестры и брата, смотревшего вниз, встретились...
   — Перпетуя! Я жду тебя, — восклицает Сатур. — Но смотри, чтобы чудовище не повредило тебе.
   — Во имя Господа Иисуса Христа, — отвечает Перпетуя, — оно не сделает мне никакого вреда.
   Чудовище, как бы страшась всходившей по лестнице, медленно и грозно поднимает свою голову. Перпетуя, без малейшего колебания, всходит на первую ступеньку и раздробляет голову врагу. Она поднимается все выше и выше и, наконец, достигает до самого неба. Здесь, пред ее взорами, расстилается на необозримое расстояние сад, посреди которого сидит Старец с белыми, как лен, волосами, весьма большого роста. На Нем была надета одежда пастыря стад, и Он доил Своих овец. Вокруг Него стояли многие тысячи одетых в белые, блестящие одежды. Он обратил на Перпетую благосклонный взор и сказал: «Здравствуй, дочь Моя!» Затем Он позвал ее к Себе и подал кусок сыру, приготовленного Им Самим. Она приняла его с благоговением и стала есть, — и все стоявшие кругом воскликнули: «Аминь». Во время этого восклицания Перпетуя пробуждается, продолжая ощущать невыразимую приятность райского вкушения.
   Весьма часто также заключенные видели своих уже увенчанных мученическим венцом братьев. Так, Перпетуе явился диакон Помпоний, незадолго пред тем пострадавший. Он стоял в дверях тюрьмы и звал исповедницу. На нем была белая, прекрасная одежда. Перпетуя пошла за ним по неровному и извилистому пути. Они пришли к амфитеатру, взошли на арену. Перпетуя дрожала от страха. «Не бойся, я буду с тобой и помогу тебе бороться», — сказал Помпоний и отошел в сторону. Перпетуя оглянулась кругом и увидала громадную толпу народа, но удивлялась тому, что не было зверей. Но в это время явился египтянин отвратительного вида и с толпой своих служителей стал готовиться на борьбу против Перпетуи. Между тем, на помощь последней явились благородные прекрасные юноши. Перпетуя разделась для борьбы, как мужчина. По обыкновению, юноши умастили маслом ее члены, между тем как египтяне катались по песку арены. Скоро явился Муж необыкновенного роста, так что досягал высоты амфитеатра; Его одежда была прекрасна; в одной руке держал Он посох, как герольд военный, а в другой — зеленую ветвь с золотыми яблоками. Прекратив всеобщее волнение, Он громко возгласил, обращаясь к Перпетуе: «Если этот египтянин победит тебя, ты будешь им убита; если ж тобой он будет побежден, эта ветвь будет твоею наградой». Долго длилось состязание, пока, наконец, Перпетуя не сокрушила голову своему противнику. Народ страшно зашумел; защитники Перпетуи торжествовали. Державший золотую ветвь вручил ее победительнице со словами: «Мир тебе, дитя мое!» Тут она пробудилась и поняла, что ей предстоит бороться не со зверями, но с диаволом, — и победа будет ей наградой.
   Мученики нередко видели себя уже причисленными к лику торжествующих братьев на небе и поклонялись Христу. Великие пастыри Церкви, принесшие себя в жертву за дело Божие, также очень часто являлись заключенным среди их видений. Так освещалось неземным сиянием место ужаса, и, по выражению актов мученических, из мрака тюрьмы исходила небесная радость, и из ветвей терновника расцветала корона!
   Но гораздо опаснее и страшнее, чем все лишения, заключения, были увещания и просьбы родных-язычников, обращенные к исповедникам. Ориген говорит, что мученичество тогда достигает своей вершины, когда нежнейшие просьбы родных соединяются с насилием мучителей для того, чтобы поколебать мужество исповедников. Да, любовь к родным была одним из величайших испытаний для мучеников. Мученики Церкви не были фанатиками, заглушившими в себе все человеческое в угоду любимой идее. Напротив, сердце их всегда было раскрыто для всех благороднейших чувств и привязанностей. Но мученикам приходилось разрывать самые близкие узы родства, как скоро они становились в противоречие с высшим законом человеческой совести. На этот раз последователи Христа должны были представить своим поведением и выразить истину слов Господа: «Аще кто грядет ко Мне и не возненавидит отца своего, и матерь, и жену, и чад, и братию, и сестры, еще же и душу свою, не может быти Мой ученик».
   Вот пред нами глубоко-трогательное зрелище. В темницу к дочери является престарелый отец. Перпетуя должна выдержать сильнейшие испытания. Отец истерзался от душевных мук; он уже не приказывает, нет — он просит, умоляет, наконец, бросается на колени перед дочерью... «Дитя мое! Умилосердись над моей сединой, пожалей своего отца, если я еще достоин этого имени... Вспомни, как я носил тебя на руках своих, как лелеял тебя, пока ты не расцвела, как майский цвет, как я всегда предпочитал тебя твоим братьям; не сделай меня предметом поругания... Посмотри на свою мать, братьев, сына, которому не жить без тебя... Не делай нас несчастными». И несчастный отец снова бросается перед дочерью, называет ее своей царицей, госпожой, снова целует и обливает слезами ей руки. С невыразимой тоской смотрит мученица на отца. Но луч решимости, покорности воле Божией снова блестит во взоре. «Батюшка! Все случится по воле Божией. Наша жизнь не в нашей власти; мы все в руке Божией».
   Открывается суд над заключенными, является проконсул. Кругом громадная толпа окружает свои жертвы, как бы сторожит их, опасаясь, чтобы они не исчезли из ее кровожадных рук. Наступает критическая минута. Ее отец с младенцем на руках протискивается сквозь толпу и снова является перед дочерью.
   «Пожалей своего ребенка!» — восклицает он раздирающим душу голосом.
   Но тут не место для родственных увещаний. Заключенные пред лицом власти. Проконсул дает знак, и солдаты палками гонят несчастного отца с его внуком. «Скорбью пронзилось мое сердце, — пишет Перпетуя, — как будто мне самой наносили удары; мне больно было видеть несчастие старца». Теперь прокуратор обращается к мученице:
   «Пощади седину отца, сжалься над своим ребенком, принеси жертву цезарю». — «Ни за что на свете». — «Итак ты христианка». — «Да, я — христианка».
   Вот сущность допроса. Больше ничего не нужно. Ответ получен утвердительный, преступление доказано. Теперь должен состояться приговор, приговор обвинительный.
   Перпетую вместе с другою исповедницею — Фелициею велено было заключить в тюрьму. Снова предстояло пережить все невзгоды томительного заключения. К счастию, начальник темницы, постоянно наблюдавший чистоту и святость их поведения, был, наконец, побежден и сам силою веры христианской, и потому давал всевозможное послабление своим узникам.
   Фелиция, заключенная в темницу беременною, боялась, чтобы это обстоятельство не попрепятствовало ей умереть за Христа вместе с другими мучениками.
   По римским законам казнь женщины в таких случаях воспрещалась. Но страх ее не оправдался; незадолго до мученической своей кончины, она разрешилась от бремени. Болезни рождения обнаруживались мучительными ее стонами. На это ей заметили: «Если ты так страдаешь теперь, что же будет, когда повергнут тебя зверям в случае, если не захочешь принесть жертвы?» Она отвечала: «Теперь я терплю свои страдания; а тогда Другой будет во мне терпеть, потому что за Него я буду страдать».
   Наконец, воссияло вожделенное для мучеников утро их победы. Из темницы повлекли в амфитеатр. С достоинством и радостию они текли туда, как бы на небо. Перпетуя шла медленно: в ее лице выражалось душевное спокойствие; взор ее, по временам устремлявшийся к небу, горел пламенным желанием скорее соединиться с возлюбленным Женихом душ христианских. У входа в амфитеатр хотели облечь святых мучениц в украшение языческих жриц, дабы казнь их сделать торжественнее. Но Перпетуя мужественно воспротивилась этому. «Мы, — говорила она, — лишаемся жизни за то, что не хотели касаться ни к чему языческому, освободите же нас и в смерти от этого бремени». Правота этого требования была признана. Святые мученицы были введены на бой без украшений. В легкой одежде поставлена была Перпетуя пред дикого вола, который, схватив ее на свои рога, метал то вверх, то вниз, разорвал ее одежду и повредил головной убор. Скромно покрывалась она остатками своей одежды и оправила убор на голове, чтобы в день своего торжества и славы не быть с растрепанными волосами. Встав, она подала руку Фелиции, которую так уже свирепое животное успело повергнуть на землю, и, обратясь к христианам, бывшим в толпе зрителей, сказала: «Стойте твердо в вере, любите друг друга и не скорбите о наших страданиях».
   Раздался дикий крик народа, требовавший смерти исповедниц. Дав прощальное лобзание мира друг другу, они получили смертный удар от руки гладиатора.
   h3 Гонение на христиан в правление императора Декия Траяна
   Император Декий Траян (249—252 г.), достигший престола после борьбы за него с Филиппом .Аравитянином, был ненавистником христиан уже потому одному, что его предшественник был к ним благосклонен. Кроме того, как человек грубый, он не размышлял много о верованиях, следуя древнему идолопоклонству и разделяя убеждение, что целость и благосостояние государства стоит в неразрывной связи с сохранением древней религии. Партии языческих фанатиков такой государь и был нужен. С христианами, отступившими от древней государственной религии и стремившимися заменить ее новою, Декий задумал поступить очень просто — истребить их совершенно. В 250 году он издал эдикт ко всем областным правителям, которым повелевалось всеми мерами, не исключая и насильственных, принуждать христиан следовать древней государственной религии. Преследование христиан, которое началось вследствие этого эдикта, превосходило все предшествующие, за исключением разве гонения Марка Аврелия, своею жестокостию. Правительство установило определенный порядок преследования. К определенному времени все христиане известной области должны были являться в назначенное место и приносить жертвы. Если же они не являлись добровольно, то полиция разыскивала их, при пособии пяти избранных граждан. Некоторые из христиан, при начале гонения, спасались бегством; у таких конфисковалось имущество, и они теряли все гражданские права; некоторые изменяли христианству и приносили жертвы идолам; иные, хотя не приносили жертв, но получали от суда «свидетельства» в принесении их; некоторые исповедывали себя христианами, но, после жестоких мучений, ослабевали и отрекались от христианства; наконец, некоторые претерпевали всевозможные мучения, иногда оставались в живых, а большею частию были замучиваемы до смерти. В это жестокое гонение было как много отпавших от христианства, вследствие того, что, в предшествовавшее ему спокойное время, многие принимали христианство не по истинному убеждению, так много и мучеников. Вся тяжесть гонения первоначально обрушилась на предстоятелей церквей, которые были опорою для христианских обществ. Многих из них Церковь ублажает, как мучеников и исповедников. В Риме, в начале гонения, пострадал епископ Фабиан, равно как приняли мученическую кончину Карп, епископ фиатрийский (в Пергаме), Вавила, епископ антиохийский, Александр, епископ иерусалимский и другие. Знаменитый же учитель Церкви Ориген претерпел множество истязаний. Некоторые из епископов, чтобы в такое тяжкое время не оставить паств своих без пастырского руководства, удалялись на время из тех мест, где они жили, и издали управляли ими. Так поступили св. Киприан карфагенский и Дионисий александрийский. А св. Григорий неокесарийский собрал всех своих пасомых и удалился с ними на время гонения в пустыни, вследствие чего у него совсем не было отпадших. В Никомидии в это время пострадал ревностный христианин Кодрат. Он был известен и знатностию рода, и величавою внешностию, и богатством, а более всего благочестием и добрыми делами своими.
   Когда воздвигнуто было гонение, и множество христиан, схваченных в окрестных городах, были заключены в Никомидии, а многие бежали от мучителей в пустыню, в это время Кодрат бесстрашно обходил темницы, утешал и служил имением своим заключенным христианам и увещевал их дерзновенно переносить страдания, напоминая о вечном воздаянии.
   Назначен бы день суда над христианами, и царский сановник Перенний воссел среди площади и повелел собранным пред ним христианам каждому назвать свое имя. И при этом повелении невольный страх охватил некоторых верующих и сказался во внезапной бледности лиц.
   Кодрат стоял на площади, как зритель, и видел смущение, произведенное голосом игемона.
   Боясь за своих единоверцев, чтобы страх мук не привел их к измене, распаляемый ревностию о Боге, он громко воскликнул: «Называемся мы христианами; саном — рабы Господа Иисуса Христа невидимого Бога; а град и отечество наше — небо, куда вселяет Бог уповающих на Него. Вот тебе ответ!»
   С удивлением внимал Перенний бесстрашным слова Кодрата, и когда тот умолк, приказал схватить его и поставить пред собою. Но Кодрат, сам расталкивая толпу, спешно приблизился к гонителю и стал пред ним. Весь народ не отрывал глаз от мужественного исповедника, а он осенил себя крестным знамением и вещал: «Вот, не насилием, а сам, по своей воле, пришел я к тебе сказать тебе слово о моей братии и вооружиться против диавола. Твори скорей, что замыслил, и узнай, что мы — непобедимые воины Христовы».
   Перенний вопросил Кодрата об имени его, но, умалчивая пред игемоном о знатности своей, исповедник назвал себя снова «христианином».
   Пораженный благородным видом Кодрата, игемон стал прельщать его земными благами, чтоб он поклонился богам, но исповедник с великою силою отверг это предложение и произнес хулы на богов. Тогда мучитель велел бить его воловьими жилами и требовал, чтоб он назвал себя. Молча стоял под ударами Кодрат, и только чрез других мог, наконец, игемон узнать его имя. Он немедленно прекратил истязания и укорял мученика за то, что он скрыл свое знатное имя и бесчестил его тем, что он христианин. На новые увещания игемона так же бесстрашно отвечал Кодрат, и тогда опять начались мучения. Палачи сменяли один другого, устав наносить удары, кровь текла потоком, и мясо кусками падало на землю. А мученик громко молился: «Слава Тебе, Господи Иисусе Христе, давшему мне страдать за Тебя. Исполни меня Духа Святого Твоего и утверди меня — сохранить веру мою непоколебимо. Буди помощник мне. Ныне время помощи Твоей, ныне час заступления Твоего. Прославь во мне имя Твое и приведи меня к небесному Отцу Твоему!»
   День клонился к вечеру, и Кодрата с прочими христианами ввергли в темницу, где он пробыл много дней.
   Кучи гвоздей были рассыпаны ему вместо ложа, и тяжелый камень навален на грудь, и тяжелые железные полосы — на руки и ноги. И, с помощью благодати Божией, мученик терпел эти страдания, которые казались выше сил человеческих.
   Прошло много дней. Перенний, находившийся в Никее, велел прислать к себе никомидийских мучеников, чтобы принудить их к жертве. Храм был полон; игемон ждал, когда ввели христиан. Впереди шел чудесно исцеленный Христом Кодрат, сияя свежестью сил и радостным выражением лица.
   С ужасом взирал игемон на исповедника; но, придя в себя, опять стал уговаривать его принести жертву богам.
   «Смотри, — говорил игемон, указывая на некоторых слабодушных, изменивших от страха вере. — Смотри, сколько христиан принесли жертву. Что же, ты считаешь себя лучше их всех?»
   «Да, — отвечал Кодрат, — я лучше всех, отступившихся от Господа и Создателя Своего».
   Вслед за тем мученик просил развязать его. Думая, что он, наконец, склонился к идолопоклонству, игемон разрешил, но мученик, оставшись свободным, устремился к идолам, свергнул их с пьедесталов и разбил.
   Разгневанный игемон приказал повесить мученика среди храма и строгать острым железом.
   В невыносимых угрызениях совести стояли отвергшиеся веры христиане, и среди мук Кодрат обличал их, грозил вечным осуждением и увещевал покаяться. Тогда от слов и от живого примера решимость возродилась в них, и, пав пред ним на колени, они молили его научить их.
   Великою радостию исполнился мученик, видя их слезы, и сказал им: «Дерзайте, братия! Милостив Христос Господь. Припадите к Нему, рыдая и каясь; станьте крепко во исповедании Христовом и кровью своею очистите грех свой!»
   Все они поверглись тогда на землю, в великой тоске жгучего раскаяния и, посыпав пеплом главу, били себя в грудь каменьями. Кодрата стали за то опалять горящими свечами по остроганным ребрам, а он молился, да благоприятно примет Бог вновь обратившихся к Нему.
   И в конце молитвы воззвал он: «Возьми душу мою за их души, но помилуй их!»
   В последний день страдания его игемон велел накалить железный одр и поставить среди лютого огня. Кодрата привезли привязанным к колеснице, потому что от него оставались только останки человеческие. Но, укрепившись Божиею силою, он сам вошел в огонь и, осенив себя крестным знамением, лег на разженном одре, как на мягкой постели. Огонь для него издавал только живительную теплоту, и когда слуги лили на него страшно трещавшую смолу, масло, он говорил игемону: «Как хорошо, что ты дал мне, уставшему в пути, успокоиться на мягком ложе».
   Так невредимо пребывал он среди огня, и, наконец, игемон повелел отсечь ему голову.
   h3 Гонение на христиан в правление императора Валериана
   Император Валериан в начале своего правления был благосклонен к христианам, но, по влиянию своего друга, Маркиана, фанатика-язычника, в 257 году начал преследовать христиан. Чтобы ослабить христианские общества, Валериан первым эдиктом 257 года приказал ссылать в заточение епископов, пресвитеров и диаконов, с запрещением остальным христианам собирать собрания. Эдикт не достиг цели, — сосланные епископы из мест заточения управляли своими паствами, и христиане по-прежнему составляли собрания. Поэтому в 268 г. последовал второй эдикт, которым повелевалось: всех епископов, пресвитеров и диаконов казнить, сенаторов и всадников, если они по лишению всех прав и имущества остаются христианами, обезглавливать чрез усечение мечом; знатных женщин, если они остаются христианками, по лишении имущества, ссылать в заточение; находящихся на службе при дворе лишать прав и имения и в оковах отправлять на работы в царские поместья. О низших классах общества в эдикте даже не упоминалось, так как с ними и всегда поступали жестоко. После такого распоряжения началось жестокое избиение христиан. В числе пострадавших был св. Киприан, епископ карфагенский, принявший мученический венец на глазах своей паствы, как «враг римских богов и глава преследуемого общества».
   Фасций Киприан, карфагенянин, был сын богатого сенатора-язычника, поэтому и воспитан был в язычестве. Пристрастившись к наукам, он еще в молодых годах прославился своею ученостью. «Знаменитый ритор», он был избран преподавателем красноречия и философии в Карфагене. До 40 лет своей жизни он жил в роскоши, любил пиры, общественные удовольствия и часто собирал в свое богатое загородное поместье друзей и учеников, любивших и почитавших его. Однако же, удовлетворения, которые встречал Киприан в счастливой обстановке своей жизни, не заглушали в нем стремлений к удовлетворению высшему, чем то, которое может доставить даже самая счастливая мирская жизнь. Он жаждал истины и не находил ее в выводах языческого миросозерцания. В это время Промыслом Божиим устроилось спасительное для невольно заблуждавшегося язычника знакомство и сближение с одним христианским пресвитером, Цецилием, который, среди беседы, убедил ученого язычника в том, что только христианскому учению доступно дать истинное знание человеку и указать ему путь к истинному счастию и спасению.
   По обращении своем, Киприан в благодарственное воспоминание о просветившем его пресвитере Цецилии присоединил к своему имени его имя и стал называться Фасцием Цецилием Киприаном. Приняв крещение, он совершенно изменил жизнь свою: расточаемое прежде на удовольствия богатство стал употреблять на помощь бедным, все время посвящать изучению свящ. писания и молитве. Единственным стремлением его и пламенным старанием было — жить достойно звания христианина, все прочее в мире потеряло для него всякое значение. «Кто выше века сего, — пишет он, — тот ничего уже не может от него ни желать, ни требовать. Как скоро душа познает своего Творца, то она становится превыше всего земного величия. Не может быть скуден тот, чье сердце обогащено небесными благами. Украшенные золотом своды и дорогие мраморные дворцы покажутся тебе скудными, как скоро узнаешь, что прежде всего должно украшать себя самого, как драгоценнейший для себя дом — тот, в котором, как в храме, обитает Господь, в котором утвердил жилище Свое Дух Святой. Украсим этот дом красотою непорочности, освятим его светом правды. Не разрушится этот дом от ветхости: украшения его никогда не помрачатся. Они только могут принять лучший вид при воскресении тела».
   Вскоре усердие к вере и высокая жизнь Киприана привлекли на него внимание и возбудили уважение к нему христиан; через два года после крещения он был поставлен пресвитером, а через год после того, когда умер карфагенский епископ Донат, все пожелали, чтобы Киприан был поставлен на его место. Не считая себя достойным этого высокого сана, Киприан отказывался принять его, но когда христиане, окружив его дом, стали настаивать, восклицая: «Или Киприана, или никого!» — то он решился, наконец, уступить просьбам их.
   Таким образом, приняв на себя «судом Божиим и любовию народа» обязанности пастыря Церкви, Киприан ревностно предался исполнению их и, пользуясь спокойным внешним состоянием Церкви в этот последний год царствования, покровительствовавшего христианам императора Филиппа, озаботился преимущественно устроением внутреннего его благочиния. Это было необходимо при том состоянии, в котором находилось тогда в Африке общество христиан. Успокоенные в продолжение нескольких лет от гонения, которое поддерживало их в напряженном бодрствовании, они стали равнодушнее к вере, сближаясь с язычниками, вступали в брачные союзы с ними, принимали участие в языческих общественных развлечениях, посещали их зрелища; присоединяясь к их образу жизни, перестали чуждаться роскоши, особенно в женщинах стала распространяться страсть к роскошным нарядам и к развлечениям в ущерб благотворительности и милосердия. Против всего этого с твердостью восстал Киприан и примером собственной жизни и словом возбуждал в своей пастве подобающее истинным христианам отношение к своим обязанностям.
   Пастырская деятельность святителя была остановлена ужасами нового гонения, о котором было возвещено в видении Киприану... В Карфагене был получен указ Декия о строгом преследовании христиан, которых он считал врагами государства. В Риме уже принял мученическую смерть епископ Фабиан, и римские христиане, уведомляя Киприана о всем, что происходило в Риме, убеждали его скрыться на время, чтобы не подвергать опасности свою жизнь в то время, когда она могла быть особенно нужною для Церкви.
   Между тем, и в Карфагене возобновилась вражда со стороны язычников, вообще усиленно преследовавших обратившихся из язычества в христианскую веру людей, занимавших в обществе почетное место или замечательных по уму и учености. Поэтому и теперь в особенности против Киприана было направлено их раздражение, и все язычники в Карфагене громогласно стали требовать казни пастыря христианской Церкви, рассчитывая, что со смертию его ослабеет сила их противодействия; христиане, слыша ужасные крики: «Киприана львам! Киприана львам, на съедение!» — раздававшиеся на площадях и в цирках, приступили с мольбами к своему епископу, чтобы он поберег свою драгоценную жизнь и удалился хотя на время, надеясь вместе с тем, что с его удалением утихнет вообще гонение, направленное в особенности против него.
   Сознавая основательность общих убеждений, и притом «по наставлению откровения», Киприан ради общей пользы решился скрыться, дав перед отбытием своим наставления пастве на время гонений и поручив одному пресвитеру распоряжаться его имуществом в пользу нуждающихся.
   Однако же, гонение по отбытии епископа из города не утихло, но с каждым днем становилось ожесточеннее. И в это время осуществились опасения епископа Киприана. Испытание застало многих неготовыми, ослабевшими в вере, и они из страха смерти и из привязанности к благам земным отрекались от веры, соглашались совершать языческое жертвоприношение, или покупали себе ложные свидетельства в том, что совершили обряд. И таких отступников оказалось значительное число... Устоявших же в вере заключали в темницы, ссылали в рудники, предавали пыткам и смерти. Известия обо всем этом доходили до Киприана, и он, духом постоянно пребывая со своею паствою, изливал свою скорбящую за нее душу в письменных наставлениях и утешениях ей. Вместе с тем пожертвовал и всем оставшимся у него имуществом в пользу бедных христиан, чтобы спасти их от соблазна по причине нищеты склониться к отречению от веры. Церковнослужителей убеждал он бодрствовать над душевным состоянием христиан, ободрять немощных, содействовать восстановлению падших, и всем напоминал о молитве, как об единственном источнике силы для перенесения всяких испытаний. Относительно же устоявших в исповедании Христа, опасаясь, чтобы они не возгордились и не возмечтали о себе, писал: «Да пребудут они смиренны, и пусть те, которые с благородною смелостию исповедали веру свою, подают добрый пример и последующим поведением своим. Самое трудное испытание еще впереди. Господь сказал: «Претерпевший до конца спасется» (Матф. XXIV:13). Да подражают они Иисусу Христу, Который, именно перед страстию Своею, показал высочайший пример смирения, умыв ноги ученикам Своим... Теперь, более чем когда-нибудь, они должны бояться впасть в сети врага, который охотно нападает на самых сильных, желая отомстить за претерпенное им поражение...»
   Когда гонение на христиан (в 251 г.) ослабело, то Киприан возвратился в Карфаген.
   Между тем, народ посетило другое бедствие: страшная язва, долго опустошавшая города и села. Тогда-то просияла любовь святителя не только к христианам, но и к язычникам. «Он расположил и примером и увещаниями употреблять все свое на помощь страдавшим от язвы, кто бы ни были».
   «Не смотрите в лицо страждущего, — писал он в трактате о смертности, — они все — ваши братия, дети единого Отца небесного, и пусть язычники видят, что самая смерть не может угасить в христианине любви к врагам».
   И под влиянием такого пастыря христиане с полным самоотвержением ходили за больными, хоронили умерших, — и в то же время, как язычники, в ослеплении своем, почитали их виновниками бедствия и требовали казни их, они спокойно и неутомимо служили всем безразлично, пренебрегая собственною опасностию. Киприан разделял общие труды, помогая страждущим, оделяя пищею и одеждою неимущих.
   В 257 г. наступило новое гонение на христиан.
   Когда императорский указ о преследованиях христиан был получен в Карфагене, то проконсул, призвав Киприана, потребовал от него, чтобы он отрекся от Христа и чтобы назвал ему имена всех церковнослужителей. «Я — христианин и епископ христианский, — спокойно отвечал Киприан, — не могу отречься от единого истинного Бога Христа, сотворившего небо и землю и все, что в них и на них. Ему мы, христиане, служим и молимся, молимся за всех людей и за императора». — Исполнить требование назвать имена оо. священнослужителей святитель также с твердостью отказался.
   Проконсул стал угрожать Киприану изгнанием и заточением.
   «Изгнание не существует для того, кто имеет Христа в сердце своем», — отвечал Киприан и после того был приговорен к ссылке в один небольшой городок, где целый год потомился старец в заточении, во многих тяжких лишениях, среди которых не утратил он, однако же, душевной бодрости и не переставал утверждать в вере христиан в переписке с ними и при тех случаях, когда они тайным образом успевали его посетить. И влиянию пастыря своего так подчинялись теперь верующие, что он даже принужден был удерживать их от излишней ревности, убеждал не подвергаться опасности произвольно, но с твердостью встречать ее, когда она представится, и ободрял тех, для которых уже начались испытания. «О, счастливы ноги, которые теперь обременены оковами, но скоро довершат славный путь ко Христу, — писал он им, — пусть злоба и ненависть стараются оковать вас, но от земли и скорбей вы не имеете ложа, где бы упокоить утомленные члены ваши, но Христос — ваш покой; скудною мерою дается вам хлеб, но не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем из уст Божиих».
   И сам блаженный святитель приготовлял себя к переселению в вечность, о чем в день прибытия своего в место ссылки он получил во сне извещение от Бога. Действительно, незадолго до возвещенного ему срока, он был вызван из изгнания, в котором находился около года, и сначала был заточен в одном загородном доме, близ Карфагена. Некоторые из бывших его знакомых языческих сановников, сохранивших к нему прежнее уважение, принимая в нем участие, предлагали ему спастись бегством от суда и осуждения, которых Киприан должен был ожидать, но он с твердостию отказался, зная, что время его подвига наступило...
   Вскоре после того проконсул вызвал Киприана на суд в Карфаген.
   «Ты ли Фасций Цецилий Киприан, папа этих безумных людей?» — спросил он святителя. «Да, я — епископ здешних христиан», — отвечал святитель.
   Проконсул именем императора потребовал от него принести жертву богам.
   «Не могу этого сделать», — отказался Киприан. «Подумай о своей безопасности», — предостерег проконсул. «Безопасность моя в Иисусе Христе, Которому я служу, — отвечал исповедник, — делай, что тебе повелено. Я готов». — «Долго ты жил с нечестивыми мыслями и собрал много соучастников твоего нечестия, был противником римским богам и законам... Пусть же кровию твоею освятится закон!» — объявил тогда проконсул, и написал на доске: «Фасцию Киприану отсечь голову мечом». «Благодарение Богу!» — радостно воскликнул Киприан и спокойно пошел на казнь.
   Множество народа последовало за ним. Среди толпы слышались восклицания: «Умрем и мы вместе с нашим епископом».
   Помолившись, благословив народ, Киприан с неземным спокойствием преклонил под меч свою голову... Это было в 258 году.
   У христиан первых веков так крепка была взаимная любовь, что они представляли собой как бы общество друзей, братьев, где личное имущество казалось общим, где каждый готов был поднять тягость другого, а избраннейшие — положить душу за други своя. При такой общей любви, общем братстве, дружестве мало оставалось места для дружества частного, личного, исключительного. И если оно проявляется в ком-либо, то было одушевлено, укреплено духом той же общей любви христианской или, лучше, общей любви христиан-друзей к Тому, Кто, возлюбив нас и назвав друзьями Своими, завещал и нам хранить взаимную дружескую любовь. Зато, в ком оказывалось прямое отсутствие духа любви, дружества, а вместо того — присутствие духа вражды, ненависти, тот напрасно казался имеющим любовь к общему Другу и Спасителю всех: любовь эта падала при первом сильном испытании, Сам Господь отвергал ее, как бы для того, чтобы показать великую святость завещанного Им закона любви, составляющей наилучшее украшение и силу первенствующих христиан. Разительный пример такой несовместимости любви ко Христу с ненавистию к ближнему представляется в лице пресвитера Саприкия, друга св. Никифора.
   Саприкий и Никифор жили в Антиохии сирийской. Между пресвитером и мирянином существовали любовь и дружество, так что многие принимали их за родных братьев. Дружество это шло с давней поры и, казалось, един Господь неизменен в Своей любви к нам, в словах и действиях выражающих эту любовь. Людская же любовь и дружество со всеми обязательствами, уверениями, клятвами очень часто бывают непрочны. Они бывают непрочны не только у людей слабых духом, но и у людей сильного и твердого характера. За долгим и крепким дружеством Саприкия и Никифора вдруг последовали разрыв, взаимная вражда, ненависть — и ненависть сильнейшая. Прежние друзья не хотели теперь ни видеться, ни даже встречаться на пути. «Мера ненависти их определялась мерою прежней дружбы», — говорит благочестивый сказатель, не объясняя видимого повода и обстоятельства, сокрушившего дружбу этих двух лиц — пресвитера и мирянина.
   Долго длилась эта вражда, как, наконец, Никифор, пришедши в себя, стал доискиваться источника ее, и пришел к мысли, что не другой кто, как только дух злобы, заронил и раздул искру вражды мену ним и прежде бывшим крепким другом его — Саприкием. Эта мысль окончательно переменила Никифора, и он спешил возвратить себе дружбу пресвитера. Впрочем, в покаявшемся от вражды друге было теперь столько робости, осторожности, что он не посмел сам идти к Саприкию и, вместо того, упросил соседей и друзей собраться к последнему и умолять его, чтобы он простил кающегося прежнего друга, принял его в прежнюю любовь — ради Господа, простившего и возлюбившего нас. Напрасны были все убеждения и просьбы этих посредников: пресвитер был неумолим! Опечаленный Никифор послал других и третьих посредников, — и та же неудача: ожесточенный Саприкий презрел и посредников, и просителя — друга. Но ожесточение Саприкия не поколебало доброй решимости Никифора, напротив, еще усилило в нем желание примирения. Он сам пошел к пресвитеру, упал к ногам его и повторял: «Прости меня, отец, прости, Господа ради!» Саприкий не хотел и взглянуть на молившего друга. «Не имел он, — прибавляет повествователь, — милосердия, ни любви, ни страха Божия, потому что, будучи христианином, да еще пресвитером, должен был простить брата и прежде прошения его». Итак, Никифор возвратился от Саприкия отверженный, пристыженный, опечаленный.
   Между тем, в Антиохии открылось гонение на христиан. В числе других взят был и Саприкий и представлен игемону. «Как твое имя?» — спросил игемон. «Саприкий», — отвечал первый. «Какого ты рода?» — «Я — христианин». — «Не клирик ли ты?» — «Я — пресвитер.» — «Так ты знаешь, что кесарь повелел, чтобы все так называемые христиане приносили жертвы бессмертным богам под опасением жестоких мук и смертной казни за ослушание?» — «Мы, христиане, — смело отвечал Саприкий, — имеем одного верховного Владыку — Христа: Он есть истинный Бог, Творец неба и земли, моря и всего, что есть в них. Все же ваши боги — бесы; пусть они пропадут с лица земли со своими истуканами, созданными человеческими руками и не могущими никому ни в чем помочь!» Разгневанный игемон велел растянуть его на колесо и этим способом мучить. Мучимый пресвитер говорил игемону: «Ты имеешь власть над телом моим, но не над душою: она — во власти Создателя своего, Господа Иисуса Христа». Долго и мужественно выносил Саприкий жестокие мучения, и судия, потеряв надежду одолеть ими исповедника, произнес над ним смертный приговор.
   Итак, Саприкий — исповедник, готовый сделаться мучеником. Какая высота и крепость духа! Какая твердая любовь ко Христу! Как же в этой душе, так глубоко и крепко любящей своего Господа и Спасителя, — как могла уместиться в ней ненависть к брату? Или эта ненависть теперь исчезла из сердца, распаленного любовию мученическою? Но последуем за церковным сказателем.
   Саприкий уже веден был на казнь, как услышал о том его друг — Никифор, поспешно выбежал навстречу ему, упал к ногам его, взывая: «Мученик Христов, прости меня, я согрешил пред тобою!» Ничего не отвечал на этот зов Саприкий. Несколько далее, Никифор опять перенял дорогу Саприкию, опять лежал у ног его и молил: «Мученик Христов, прости меня; согрешил я пред тобою, как человек: вот уже дается тебе венец от Христа, ибо ты не отвергся Его, но исповедал имя Его святое перед многими свидетелями». Но сердце Саприкия казалось окаменелым от ненависти: он остался неумолимым, не простил друга, не сказал ему ни одного слова! Сами мучители удивлялись подобному ожесточению, а Никифору заметили: «Мы еще не видали безумца, подобного тебе: он идет на смерть, а ты молишь его о прощении, какая тебе нужда в нем? Ведь по смерти он не будет же вредить тебе». — «Не знаете вы, — отвечал Никифор, — чего я прошу у исповедника Христова, но знает перед ним умоляющий Никифор. «Молю тебя, мученик Христов, прости меня, я грешен пред тобой. Писано: просите, и дастся вам: вот я прошу тебя — дай мне прощение». Растроганный Никифор истощил тут все убеждения и мольбы, — и все напрасно! Саприкий остался глух, без памяти, забыв сказанное: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею, и ближнего твоего, как себя самого. Но есть ли теперь в нем самая любовь к Господу? — Вот наступила минута казни. «Становись на колени, наклони голову к отсечению» — сказали ему совершители казни. «За что хотите казнить меня?» — вдруг спросил их изменившийся в лице Саприкий. «За то, что ты не слушаешься повеления кесарей, не кланяешься богам, не приносишь им жертвы». — «Да я исполню все это!» — сказал несчастный пресвитер; и отрекся Христа Спасителя, венца мученического, жизни вечной. Но откуда эта перемена в дотоле мужественном исповеднике? — По объяснению благочестивого сказателя, Господь отнял от него Свою благодать, укреплявшую исповедника на подвиг. Господь сделал это по нелицеприятному и праведному суду Своему: Он не принял подвига любви к Нему от того, кто носил в сердце своем жесточайшую ненависть к ближнему. Да и была ли это вполне чистая любовь? Если бы она была такова, то дозволяла ль бы она Саприкию презреть слова возлюбленного Спасителя: отпустите и отпустится вам? Так, где могла иссякнуть и иссякла любовь к ближнему, там не укоренилась, не утвердилась и любовь к Богу.
   Отступничество Саприкия необычайно опечалило его друга. «Не делай этого, — со слезами молил его Никифор, — не делай этого, брат возлюбленный! Не отвергайся Господа нашего Иисуса Христа, не теряй венца мученического, который ты слил себе столькими страданиями. Вот уже при дверях стоит Владыка Христос: ты узришь Его по праведной кончине своей, и Он воздаст тебе жизнь вечную за эту минутную кончину, приять которую ты пришел на это место». Не послушался этого Саприкий и погиб навеки, погиб как бы у самой пристани! От жалости к другу, Никифор перешел теперь к ревности по Христе, от Которого тот отступился. «Я — христианин, — громко сказал он мучителям, — и верую в Господа Иисуса Христа, Которого отвергся Саприкий: казните же меня вместо него!» Удивленные мучители послали сказать обо всем игемону: тот велел Саприкия освободить, а св. Никифору отсечь голову. Так, душа Никифора, исполненная чистой любви к ближнему, оказалась способною и к совершеннейшей любви к Господу Богу.
   h3 Гонение на христиан в правление Диоклетиана и других императоров
   Император Диоклетиан был горячий приверженец суеверий своего времени; его называли «любителем гаданий о будущем, постоянно занимавшимся священными обрядами». Он был окружен жрецами, рассматривал внутренности животных, принесенных в жертву, очень тревожно следил за предзнаменованиями, какие находили римляне в молнии. Он верил и в то, что имена служат предзнаменованиями, потому принял название сына Юпитерова.
   Желая обеспечить престол от мятежей войска, честолюбия полководцев, облегчить управление громадным государством и придать более энергии делу обороны границ от врагов, нападавших на империю со всех сторон, Диоклетиан разделил императорскую власть с помощниками, выбрал себе соправителей, надеясь, что все они, соединенные одинаковостью интересов, будут помогать друг другу и взаимной поддержкой устранять мятежи. Он назначил августом своего давнего сподвижника Максимиана, сурового воина. Сын поселянина из окрестностей Сирмия, не имевший никакого образования, не знавший законов, умевший только сражаться, Максимиан был послушным исполнителем мыслей Диоклетиана. Имея сан августа, он считался равным Диоклетиану. Через несколько лет каждый из них назначил себе помощника. Эти помощники назывались цезарями и были предназначены сделаться наследниками августов. Диоклетиан назначил своим цезарем Галерия, бывшего в молодости пастухом, человека сурового и необразованного; Максимиан сделал своим цезарем Констанция, которому было дано название Хлор (желто-зеленый, бледный) по цвету его лица. Это был образованный человек кроткого, приветливого характера; отец его Евтропий был одним из знатнейших вельмож Дардании, а мать его была племянница императора Клавдия. Государство было разделено между соправителями следующим образом: август Диоклетиан, избравший своею столицею Никомидию, управлял азиатскими провинциями, Египтом и Фракиею; его цезарь Галерий, имевший резиденциею Сирмий, управлял иллирийскими провинциями и Грециею; август Максимиан, имевший резиденцией Медиолан, управлял Италиею, соседними островами и Африкою, а его цезарь Констанций Хлор, избравший резиденциею город Тревиров (Трир), защищал от внешних и внутренних врагов западную часть империи, Испанию, Галлию, Британию. Чтобы связь между соправителями была прочнее, цезари, по требованию Диоклетиана, развелись со своими прежними женами и вступили в брак с родственницами августов. Галерий женился на Валерии, дочери Диоклетиана, Констанций — на Феодоре, падчерице Максимиана. Диоклетиан постановил, что августы после 20-летнего царствования сойдут с престолов, и места их займут цезари. Назначением 20-летнего срока для царствования августов Диоклетиан хотел упрочить преданность им цезарей: зная, что в определенное время наследуют их власть, цезари не должны были иметь никакого мотива действовать во вред им, — так рассчитывал Диоклетиан. Все три соправителя его имели полную правительственную власть в своих частях государства; но, обязанные ею Диоклетиану, они охотно предоставляли ему первенство. Он руководил их действиями, был старшим из четырех государей. В начале своего царствования Диоклетиан благословенно относился к христианам, но когда успешные военные походы возвысили репутацию Галерия, Диоклетиан подпал влиянию этого злого человека, и судьба христиан сделалась предметом их тайных совещаний. Император, как человек опытный, все еще был склонен к кротким мерам и, хотя он охотно соглашался на то, чтобы христиане не допускались на придворные и военные должности, он указывал в самых энергических выражениях на то, что было бы опасно и жестоко проливать кровь этих «ослепленных фанатиков». В конце концов Галерий вырвал у него позволение собрать совет, составленный из немногих, самых выдающихся гражданских и военных сановников империи. Им предложен был на разрешение этот важный вопрос, и эти честолюбивые царедворцы тотчас поняли, что они должны поддерживать своим красноречием настоятельное желание цезаря, употребить в дело насилие. Следует полагать, что они настаивали на всех тех соображениях, которые затрагивали гордость, благочестие или опасения их монарха и должны были убедить его в необходимости истребить христианство. Может быть, они доказывали ему, что славное дело освобождения империи от всех ее врагов остается недоконченным, пока в самом сердце римских провинций дозволено независимому народу существовать и размножаться. Они могли в особенности настаивать на том, что христиане, отказавшись от римских богов и от римских учреждений, организовали отдельную республику, которую есть еще возможность уничтожить, пока она не имеет в своем распоряжении никакой военной силы; что эта республика уже управляется своими собственными законами и должностными лицами, что у нее есть общественная казна, и что все ее составные части тесно связаны между собою, благодаря частым собраниям епископов, декретам которых слепо подчиняются их многочисленные и богатые конгрегации. Аргументы этого рода могли повлиять на ум Диоклетиана и заставить его принять новую систему гонений.
   Решение императоров было, наконец, объявлено христианам, которые в течение всей этой печальной зимы со страхом ожидали результата стольких тайных совещаний. День 23 февраля, совпадавший с римским праздником terminalia, был назначен (случайно или намеренно) для того, чтобы положить предел распространению христианства. Лишь только стало рассветать, преторианский префект, сопровождаемый несколькими генералами, трибунами и чиновниками казначейства, направился к главной церкви в Никомидии, выстроенной на высоком месте в самой населенной и самой красивой части города. Взломав двери, они устремились в святилище, но они тщетно искали видимых предметов культа и должны были удовольствоваться тем, что предали пламени книги священного писания. Исполнителей воли Диоклетиана сопровождал многочисленный отряд гвардейцев и саперов, который шел в боевом порядке и был снабжен всякого рода инструментами, какие употребляются для разрушения укрепленных городов. Их усиленными стараниями было в несколько часов срыто до основания священное здание, возвышавшееся над императорским дворцом и долго возбуждавшее в язычниках негодование и зависть.
   В следующий за тем день был опубликован общий эдикт о гонении, и хотя Диоклетиан, все еще желавший избежать пролития крови, сдержал ярость Галерия, предлагавшего сжигать живым всякого, кто откажется от жертвоприношений, все-таки наказания, назначавшиеся за упорство христиан, покажутся очень суровыми. Было решено, что их церкви во всех провинциях империи будут срыты до основания, а те из них, которые осмелятся устраивать тайные сборища для отправления богослужения, будут подвергаемы смертной казни. Философы, принявшие на себя в этом случае низкую обязанность руководить слепым рвением гонителей, тщательно изучали свойство и дух христианской религии; а так как им не было безызвестно, что догматы веры были изложены в писаниях пророков, евангелистов и апостолов, то, вероятно, по их наущению было приказано епископам и пресвитерам передать все их священные книги в руки чиновникам, которым было предписано под страхом самых строгих наказаний сжигать эти книги с публичной торжественностью. Тем же самым эдиктом были конфискованы все церковные имущества; они были частию проданы с публичного торга, частию присоединены к императорским поместьям, частию розданы городам и корпорациям и частию выпрошены жадными царедворцами. После того, как были приняты столь жестокие меры, чтоб уничтожить богослужение христиан и прекратить их деятельность, правительственной властью было найдено необходимым подвергать самым невыносимым стеснениям положение тех непокорных, которые все еще будут отвергать религию Рима и своих предков. Люди благородного происхождения были объявлены неспособными пользоваться какими-либо отличиями или лишены надежды сделаться свободными, и вся масса верующих была лишена покровительства законов. Судьям было дано право принимать и решать всякого рода иски, предъявленные к христианам, но христианам было запрещено жаловаться на какие-либо обиды, которые они потерпели; таким образом, эти невинные люди подвергались всем строгостям общественного правосудия, но не могли пользоваться его выгодами. Этот новый вид мученичества, столь мучительный и томительный, столь бесславный и позорный, был едва ли не самым действительным способом преодолеть упорство верующих и нет никакого основания сомневаться в том, что в этом случае и страсти и интересы человечества были готовы поддерживать цели императоров.
   Лишь только эдикт был выставлен для общего сведения на одном из самых видных мест Никомидии, какой-то христианин разорвал его и вместе с тем выразил самыми резкими словами свое презрение и отвращение к столь нечестивым и тираническим правителям. Его схватили и он был сожжен или, вернее сказать, изжарен медленным огнем, а его палачи, горевшие желанием отомстить за нанесенное императорам личное оскорбление, истощили над ним самые утонченные жестокости, но не могли изменить спокойной улыбки, которая не покидала его уст даже в минуты предсмертных страданий. Хотя христиане и сознавались, что его поведение не было согласно с правилами благоразумия, однако, они восхищались божественным пылом его религиозного рвения, а чрезмерные похвалы, которыми они осыпали память своего героя и мученика, наполнили душу Диоклетиана глубоким чувством ужаса и ненависти.
   Его раздражение еще более усилилось при виде опасности, от которой он едва спасся. В течение двух недель два раза горела его спальня, и хотя оба раза пожар был потушен, не причинив значительного вреда, странное повторение этого несчастия основательно считалось за очевидное доказательство того, что оно произошло не от случайности и не от небрежности. Подозрение, натурально, пало на христиан, а у императора возникло убеждение, что эти отчаянные фанатики, будучи раздражены постигшими их страданиями и опасаясь в будущем новых бедствий, вступили в заговор с своими единоверцами, дворцовыми евнухами, с целию лишить жизни обоих императоров, которых они ненавидели, как непримиримых врагов Церкви Божией. Недоверие и злоба закрались в душу каждого и в особенности в душу Диоклетиана. Множество людей, выделявшихся из массы и тем, что занимали значительные должности, или тем, что пользовались особыми милостями, были заключены в тюрьму. Всякого рода пытки были употреблены в дело, и как двор, так и город были запятнаны многими кровавыми казнями; но оказалось невозможным добиться каких-либо разъяснений этого таинственного происшествия. Через несколько дней после того Галерий поспешно выехал из Никомидии, объявив, что если бы он оставался долее в этом проклятом дворце, он непременно сделался бы жертвою ненависти христиан. Церковные историки, оставившие нам сведения об этом гонении, не знают, как объяснить опасения императоров и причину опасности, которая, будто бы, им угрожала. Двое из этих писателей и были очевидцами пожара в Никомидии; один из них приписывает этот пожар молнии и Божескому гневу, а другой утверждает, что виновником его было коварство самого Галерия, что было вероятнее.
   Некоторые незначительные беспорядки в Сирии и на границах Армении, подавленные почти немедленно вслед за тем, как они возникли, дали врагам Церкви весьма благовидный повод утверждать, что эти волнения были тайным образом возбуждены интригами епископов. Мстительность Диоклетиана или его опасения, наконец, увлекли его за пределы той умеренности, от которой он до тех пор не отклонялся, и он объявил в целом ряде бесчеловечных эдиктов о своем намерении уничтожить самое имя христиан. Первым из этих эдиктов было предписано губернаторам провинций арестовать всех, кто принадлежал к духовному званию, и назначенные для самых гнусных преступников тюрьмы скоро наполнились множеством епископов, пресвитеров, диаконов, чтецов и заклинателей. Вторым эдиктом предписано должностным лицам употреблять всякие меры строгости для того, чтобы заставить христиан отказаться от их «отвратительных суеверий», и для того, чтобы принудить их возвратиться к служению богам. Это суровое предписание было распространено следующим эдиктом на всю массу христиан, которые, таким образом, подверглись жестокому и всеобщему гонению. Спасительные стеснения, требовавшие непосредственного и формального свидетельства со стороны обвинителя, были отложены в сторону, и императорские чиновники, как по долгу, так и из собственного интереса, стали уличать, преследовать и мучить верующих. Тяжелые наказания грозили всякому, кто пытался спасти опального христианина от гнева богов и императоров. Однако, несмотря на строгость законов, многие укрывали своих друзей и родственников с благородным мужеством. В это время пострадали многие из придворных царя, они предпочли смерть отречению; сановники двора его: Петр, Дорофей, Горгоний и другие, вытерпев страшные истязания, были казнены; старец Анфим, епископ никомидийский, был усечен мечом. Быстро разослали царские указы по всем областям. Галерий требовал строжайшего выполнения их на Востоке; на Западе нашелся тоже ревностный исполнитель в лице Максимиана, ненавидевшего христиан, и в Египте, Сирии, Палестине, Фиваиде, Малой Азии, в Африке и Италии гонение было страшное и число мучеников огромное. Только области, находившиеся под управлением Констанция Хлора, Галлия и Британия, пользовались некоторым спокойствием. Но Констанций Хлор не был полновластен; он не мог совсем отказаться исполнять указ царский, а только смягчал, по возможности, меры, предписанные ему, потому что был кроток и добр и довольно расположен к христианам.
   Допрашивая христиан, старались прежде всего склонить их к отречению и к совершению языческого обряда; иногда силою отводили их к жертвеннику и, влагая в руки их фимиам, провозглашали всенародно, что они исполнили требуемое, хотя они до последнего дыхания возражали против этой клеветы; потом употребляли страшные пытки, чтобы выведать, где хранятся священные книги, и заставить выдать их. Некоторые, устрашась, отреклись от веры и предавали священные книги; но большая часть предпочитала смерть. В Египте в течение одного месяца погибло до 17000 христиан. Один египетский епископ, Филей тмуитский, заключенный в темницу в ожидании казни, описывал пастве своей, что терпят христиане в Александрии. Оскорблять их позволено было всякому; самые ужасные истязания следовали одно за другим. Святые мученики переносили все с твердостию; устремив все мысли к Богу и жизни вечной, они без страха встречали мучения и казнь, ибо, как замечает епископ, совершенная любовь изгоняет страх.
   Самые пустыни Фиваидские не были верным убежищем для христиан; и туда проникали мучители и предавали казни целые толпы служителей Христовых. Евсевий пишет, что в Фиваиде гонение было страшное; в некоторых городах умирало ежедневно по нескольку десятков человек; иногда число их доходило до ста. Он сам видел груды тел казненных в один день: орудия казни тупились и палачей недоставало на исполнение смертных приговоров. Сам он был заключен в темницу за исповедание веры; но, сообщая много подробностей о других, он почти не говорит о себе; и мы не знаем ничего об его допросе и освобождении. Впоследствии ходили слухи, что он согласился принести жертву идолам, чтобы спасти жизнь.
   Но вместо того, чтобы внушать страх истинным христианам, гонение возбуждало в них необычайную, часто даже излишнюю ревность, так что пастыри Церкви должны были удерживать многих и напоминать им, что грешно искать самовольно опасности и смерти. Считая за славу и счастие умереть за имя Господне с верными служителями Христа, многие сами выдавали себя: с радостию входили на костры или склоняли головы под секиры. «Едва произносим был приговор над одними, — пишет историк, — тотчас с разных сторон прибегали другие и исповедали себя христианами, вовсе не беспокоясь об ужасах пытки. Сохраняя непоколебимую веру в Бога, они с радостию, с улыбкою и благодушием принимали смертный приговор и до последнего издыхания возносили к Богу песнопения и благодарения».
   Часто Господь чудесным образом помогал святым мученикам; и истязания, изобретенные мучителями, оставались бессильными, встретив неодолимую силу Божию. Евсевий сам видел в Тире Финикийском казнь мучеников, брошенных на растерзание зверям, но до которых звери не дотронулись. Пять человек христиан были поставлены в арену без оружия, и на них выпущены несколько разъяренных зверей, которых еще старались раздражить раскаленными в огне железными прутами. Звери бросались с яростию в арену, устремляясь на христиан; но вдруг, удерживаемые какою-то невидимою силою, удалялись, не тронув их; Евсевий, между прочим, рассказывает о юноше, не имевшем еще и двадцати лет, который стоял на арене без оков, с распростертыми крестообразно руками. «Непоколебимый и бесстрашный духом, он усердно молился Богу и не двигался, не уклонялся на сторону от того места, где стоял, между тем как медведи и пантеры, дыша яростию и смертию, почти касались его тела, и только Божественная и неизреченная сила, не знаю как, замыкала пасть их, и они тотчас уходили назад. Пятерых мучеников, которых пощадили звери, казнили мечом, и тела их бросили в море».
   Гонение было чрезвычайно сильно и в Риме. Сам Диоклетиан прибыл туда для торжественного празднования двадцатилетия своего царствования, и в это время насчитывают огромное количество мучеников разных званий, разных возрастов. Епископ Маркелин скончался мученической смертию. Молодой воин, по имени Севастиан, из дворцовой стражи, посещал темницы, где содержались христиане, ободрял узников и славил подвиг их. Два брата, осужденные на казнь за исповедание веры Христовой, склонились было к отречению, видя слезы родителей и жен своих. Севастиан увещаниями своими возвратил их к долгу и, обратив многих ко Христу, сам сподобился мученической смерти: его пронзили стрелами и потом забили до смерти палками. Вместе с ним пострадало великое множество христиан. Юные девы, Кекилия и Агния, пошли мужественно на смерть за имя Христово.
   Есть древнее повествование о чудесном обращении одного комедианта, по имени Генеса. Осмеивая христиан, он, на сцене, для забавы царя и народа, представлял таинства христианского богослужения; все смеялись, дивясь искусству его. Вдруг, по милосердию Господа, луч небесной благодати коснулся души его, он воскликнул: «Я верую и желаю креститься». Зрители продолжали смеяться; но Генес повторил исповедание свое и, обратясь к товарищам, сказал им, что вовсе не шутит, а желает принять святое крещение, потому что познал истину христианской веры. Повели комедианта к царю, и он опять сказал, что верует во Христа; что, пока он осмеивал таинства веры, ему было чудное видение; что он видел ангела, омывающего в воде крещения книгу, в которой были вписаны все согрешения его, и что он хочет быть христианином. Ни увещания, ни угрозы, ни мучения не поколебали его твердости и он был казнен.
   Упомянем о св. Анастасии узорешительнице, посвятившей всю жизнь делам милосердия. Дочь знатных и богатых родителей и втайне христианка, она была выдана замуж за язычника, с которым была очень несчастлива, потому что он был нрава жестокого и обращался с нею дурно. Но Анастасия забывала собственные скорби, когда могла помочь ближним, и ее единственным утешением в несчастии была заботливость о других. Она щедро помогала бедным, ходила за больными, посещала темницы, принося бедным узникам все нужное, утешая их участием своим, укрепляя сердца их словами христианской веры. Овдовев, Анастасия совершенно посвятила себя и все имущество свое на помощь ближним. Не щадя трудов и сил, посещала она далекие страны и везде служила Христу в лице меньших братий Его. В Греции она сблизилась с молодою вдовою, Феодотией, которая стала делить труды ее. Но об этом узнало начальство страны. Схватив Анастасию и Феодотию, потребовали от них отречения от христианской веры и, по отказу их, предали их мучительной смерти.
   В Карфаген привели однажды сорок девять человек христиан, взятых в ближнем городе за участие в общественном богослужении. В этой толпе христиан были люди разного звания, разного возраста. Был священник с четырьмя детьми; был сановник, всеми уважаемый за честность и правдивость; были юные девы; все были равно одушевлены пламенною верою и любовию к Богу и все с твердостию вытерпели мучения, славя и благодаря Бога и молясь за мучителей своих. «Господи, помилуй их! — восклицал один из мучеников. — Благодарю Тебя, Господи; Господи, даруй нам терпение, освободи служителей Твоих от рабства миру! Ты наша надежда, Боже всевышний, Боже всесильный!» Судья убеждал христиан открыть место, где хранится у них священное писание. «Оно у нас в сердце», — отвечали некоторые. Предавали их истязаниям. Судья убеждал христиан отречься и тем спасти жизнь свою; но они все единодушно отвечали: «Мы христиане и до последней капли крови сохраним заповеди Бога нашего». — «Я не спрашиваю у тебя, христианин ли ты, — сказал судья одному из мучеников, — а спрашиваю, присутствовал ли ты при богослужении и праздновал ли день воскресный?» — «Да, — отвечал тот, — мы праздновали день воскресный со всевозможным торжеством; мы не пропускали ни одного воскресенья без чтения священного писания».
   Этот ответ так раздражил судью, что, по повелению его, отвечавший был замучен до смерти. «Был ли ты при воскресном богослужении?» — спросил судья у Ампелия, хранителя священных книг. «Был вместе с братьями, праздновал воскресенье и имею священные книги; они в сердце моем».
   Другой юный христианин, не дождавшись допроса, воскликнул: «День воскресный — радость христианина! Я присутствовал с братьями при богослужении, ибо я христианин; я праздновал день воскресный, ибо я христианин. Да будет это известно». — «Я — христианин! — воскликнул третий. — После имени Самого Иисуса Христа, это священнейшее из всех названий». — «Я имею священные книги; вырви их из сердца моего!»
   Между мучениками был ребенок, сын священника Сатурнина, и он воскликнул с твердостию: «И я был при богослужении в воскресенье, был там добровольно».
   Предали всех христиан страшным истязаниям; но ни один из них не выдал священных книг, ни один не отказался от святого и дорогого имени христианина; и все скончались мученическою смертию, удивив бывших тут язычников твердостию своей.
   В Сицилии святой диакон Евпл был взят в то время, когда читал Евангелие; его привели к губернатору с книгою в руках. «Почему у тебя в руках эта книга?» — спросил губернатор. «Я читал ее, когда меня взяли», — отвечал Евпл. «Прочитай-ка нам что-нибудь из нее».
   Евпл раскрыл книгу и прочел: «Блаженны гонимые за правду, ибо их есть царствие небесное». Потом, открыв книгу в другом месте, он прочел: «Кто хочет идти за Мною, тот да возьмет крест свой и последует за Мною». — «Что это такое?» — спросил губернатор. «Это заповедь, данная нам Господом», — отвечал Евпл. Его отвели и предали истязаниям. После пытки призывали его к вторичному допросу. «Упорствуешь ли в заблуждениях своих?» — спросил губернатор. «Повторяю исповедание свое, — отвечал Евпл. — Я христианин и читаю священное писание». — «Государь запретил хранить у себя эти книги; тебе следует передать их начальству», — сказал губернатор. «Я читаю священные писания, ибо я христианин, и в них глаголы жизни вечной, — возразил Евпл. — Я скорее умру, чем соглашусь быть предателем».
   Вновь стали мучить его. Евпл все переносил с твердостию, моля Господа о помощи. «Согласись поклониться богам», — говорили ему. «Я поклоняюсь Троице Святой другого Бога нет». — «Соверши жертвоприношение, и спасешь жизнь свою». — «Я скоро совершу жертвоприношение: себя самого отдам Иисусу Христу в жертву. Ваши усилия тщетны». Долго еще мучили мужественного Евпла и, наконец, отсекли ему голову.
   Из мучеников в Антиохии особенно известны Иустина и епископ города Киприан. Иустина была молодая девица, знаменитая своим происхождением и красотою. Родители воспитывали ее в идолопоклонстве, но часто из окон родительского дома слышала она, как в соседней церкви раздавались евангельские истины. Она слышала о том, что Бог сделался человеком для спасения мира, и Дева родила во времени Сего Искупителя, Который не имел другого оружия для победы над миром, кроме креста, победил самую смерть, восстал из гроба, полный жизни и славы, потом восшел на небо, откуда невидимою силою царствует над умами и сердцами людей, — весь этот ряд чудес сильно поразил воображение Иустины и возбуждал ее любопытство. Со временем к этому чувству присоединилось некоторое таинственное, внутреннее и глубокое движение души, которому она не могла противиться и которое влекло ее к христианской вере.
   «Выслушай меня, — сказала она однажды своей матери, — то, чему мы поклоняемся, есть не что иное, как мрамор, золото или серебро, ничножные идолы, которых ГалилеянинТак назывался Христос, как пришедший из Галилеи.> низлагал одним дуновением, не имея нужды даже прикоснуться к ним». — «Замолчи, — отвечала мать. — Что, если бы отец слышал!..» — «Ну что же? — возразила Иустина. — То, что я говорю теперь тебе, скажу и ему. Я хочу поклоняться Иисусу Христу, о Котором не раз слыхала столько чудесного».
   Иустина обратилась к вере Христовой и стала ходить в церковь. Отец узнал обо всем. В следующую ночь он видел во сне хоры ангелов, окружавших Иисуса Христа, Который говорил ему: «Прииди ко Мне, и Я дам тебе царство небесное». Это видение сильно поразило его. Он пошел к одному диакону и просил представить его епископу для того, чтобы получить крещение. Последний расспросил его обо всем случившемся с ним. Спустя несколько времени Иустина и ее родители торжественно пред целым собранием христиан исповедали свою веру в Иисуса Христа и были крещены.
   Иустина всем сердцем возлюбила Христа Спасителя; все поступки ее свидетельствовали о чистоте и святости новообращенной христианки. Несмотря на все старание укрыться от внимания мужчин, она была замечена одним молодым адвокатом, по имени Аглаидом, усердным идолопоклонником. Пораженный красотою юной христианки, он несколько раз просил ее в замужество чрез посредство разных лиц. Каждый раз влюбленный получал отказ. Пытался он и насильно увезти ее, но и это не удалось ему. Страстный Аглаид обратился, наконец, к молодому человеку, по имени Киприану, славившемуся знанием магии, и упрашивал помочь ему овладеть предметом страсти.
   Киприан был тоже родом антиохиец, знатного происхождения, богатый, с душою пылкою, умом образованным. Родители его, большие суеверы, посвятили сына еще в детстве на служение богам и заставили изучать астрологию и магию. Он посещал знаменитые святилища баснословных божеств, проходил самые трудные упражнения для того, чтобы быть посвященным в науку тайн, много раз убивал детей для того, чтобы кровь их принесть в жертву демонам, а в их трепещущих внутренностях подметить тайны будущего.
   Киприан истощал все свое искусство, чтобы удовлетворить желанию Аглаида, обещал адским богам новые приношения и жертвы и так страстно желал успеть в своем деле, так верил силе магических средств, что покончил на том чувстве по отношению к Иустине, какое испытал друг его, и стал теперь работать в свою пользу. Иустина, застигаемая жестокими искушениями, предала себя Христу Спасителю, уповая, что Провидение, спасшее некогда Сусанну, преклонится и к ней и охранит невинность ее. Призыванием имени Иисусова она делала бессильными те призывания темных демонов, в каких упражнялся Киприан. Между тем, здоровье ее расстроилось, и она стала опасно больна. «Не плачьте, — говорила она опечаленным родителям своим, — я не умру. Я чувствую, что болезнь моя не происходит ни от горести, ни от какого-либо внутреннего повреждения. Болезнь находит на меня отвне, как будто воздух жжет меня». Говоря это, она с глубокою верою творила на себе крестное знамение.
   Пылкий и самоуверенный Киприан увидел, наконец, что он побежден какою-то высшею силою, и потому стал рассуждать теперь о тщете того искусства, на которое так много надеялся. Горько жаловался он на своих богов: «о дух гибельный! Ты не что иное, как творец лжи и нечестия, если, зная свое бессилие, ты опутывал меня своими обманами. Если одного имени, одной тени Иисуса Христа достаточно для того, чтобы устрашить и поразить тебя, то что было бы, когда явился Он Сам?» Тут почувствовал он угрызение совести от воспоминания о своих преступлениях. «Ты развратил мою душу, ты погубил ее, — вскричал он. — Ах! Если бы то, что я делал и истратил, делал я для какой-либо другой цели, истратил на бедных! Несчастный! Я думал, что живу, а я заживо хоронил себя в ужасную могилу. Пойду же, — продолжал он, несколько успокоившись, — пойду к христианам, повергнусь к ногам их и буду просить их сжалиться надо мною». Он стал призывать Бога Иустины и, возлагая на себя крестное знамение, почувствовал некоторую бодрость и силу.
   Киприан пришел открыть свое сердце благочестивому служителю Божию, по имени Тимофею. «Сжалься надо мною, несчастным, — сказал он. — Могу ли я умилостивить Христа? Примет ли Он мое покаяние, и освобожусь ли я от тяжести моих преступлений?» — «Веруй, — отвечал Тимофей, — что Христос не отринет тебя. Ты грешил по неведению». — «И могу ли еще я надеяться, вопреки тому, что внушает мне иной, посторонний голос?» — «Киприан, — продолжал Тимофей, — демоны лжецы, не верь внушениям их. Во Христе, напротив, нет лжи, ибо Он есть истина, нет неправды, ибо правда от Него исходит. Смотри, как Он благ: Бог и Творец всего, Он ради нас сделался человеком, претерпел за нас смерть, чтобы искупить нас от смерти греховной; всемогущий Бог — Он простил, однакож, нам все; примирился с нами и дал нам надежду вечной жизни, указав нам во Христе образец совершенства. Так, Киприан, ободрись! Христос умер за грешных и нечестивых: ты грешник, — есть прощение и для тебя!.. Иди к нашему епископу: он скажет тебе, как надобно приходить ко Христу».
   Кающийся утешился и одушевился этими кроткими словами. Но так как он своими обманами и злодействами прельщал и развращал многих, то и решился исповедать свои вины торжественно в присутствии жителей всего города. Это исповедание сопровождалось рыданиями и слезами, которым отвечали рыдания и слезы целого собрания. Киприан с таким ужасом вспоминал жизнь свою, что, по-видимому, не мог владеть пошатнувшеюся душою своею, не мог устоять против отчаяния. Христианство своею истиною и святостию, произвело такое сильное впечатление на его душу, что он почувствовал презрение к себе; он готов был лучше отдать себя на смерть, чем продолжать жизнь, так страшно опозоренную и оскверненную, какова была его жизнь. Он раздирал свои одежды, покрывал голову пеплом, повергался на землю с разными знаками скорби и воплями, которые глубоко трогали присутствующих. «Горе мне! Горе мне! — повторял он. — Увы! Несчастный и погибший я!» И все принялись утешать его, видя, как искренно покаяние его и как болезненно сердце его.
   В одно из воскресений новообращенный приведен был в церковь. Он восхитился благолепием христианского богослужения. «Я увидел, — передает он сам в рассказе о своем обращении, — я увидел целый лик людей не земных или лучше ангелов, соединившихся с тем, чтобы воспевать славословия Творцу; они пели их с таким полным единодушием и согласием, что, казалось, все голоса их составляли один голос». Христиане с удивлением смотрели на Киприана, умиленного и кроткого, и вознесли благодарение Богу за это новое чудо, столько блестящее и неожиданное. Епископ сначала отказывался принять Киприана и некоторое время оставался в этом решении своем, как бы еще не веря, что он искренно хочет принять христианство. Но на следующий день Киприан представил несомнительные доказательства своего раскаяния, отдав публично на сожжение свои книги о магии, как вещь бесполезную и опасную.
   Иустина с восторгом узнала об этих переменах, особенно об обращении Киприана. Сердце ее еще глубже прониклось религиозным чувством; она обрезала свои длинные волосы, продала все убранства, все приданое, отказалась от всего, чтобы всецело прилепиться к единому Иисусу Христу. Она поступила в число дев, посвященных Богу; все верующие оказывали глубокое уважение благородной и молодой девственнице.
   А кротость Киприана была так велика, что, для подавления в себе последнего остатка гордости, он настоятельно просил и получил позволение отправлять в церкви самые низкие или скромные службы. Однако ж, личные таланты и добродетель приобрели ему общее уважение и доверие, и его возвели на самую высшую степень священства и после епископа Анфима он управлял церковию в родном городе своем. Это было как раз во время жестокого гонения, воздвигнутого на церковь Галерием.
   Посреди жестокостей, способных вызвать отступничество, Киприан поддерживал и мужество верующих энергическими письмами и всеми другими средствами, какие внушала ему пламенная ревность по вере. С своей стороны Иустина также обнаруживала живость своей веры. Комит Евтолмий, присланный в Антиохию, велел арестовать их обоих: неустрашимые исповедники были окованы цепями и приведены в Дамаск. «Ты ли, — спросил Евтолмий Киприана, — тот учитель христианский, который, после того, как сам обратил многих к богам, теперь обольщаешь их словом и ставишь Распятого выше бессмертных?» Киприан отвечал на это кратким изложением своей жизни и увещаниями судье, подобно ему, признать тщету идолов и воздать славу Богу истинному. Соединенные верою, одушевленные единым чувством, Киприан и Иустина не послушались нечестивого приказания — поклониться богам. Тогда епископа стали раздирать железными крюками и когтями, а Иустину жестоко били плетьми два палача. Вместо жалоб, она произнесла следующие слова: «Слава Тебе, Боже мой, что Ты нашел меня угодною Тебе, удостоив меня претерпеть ради Тебя эти мучения». Палачи истомились, мученица была бодра; казнь остановили с тем, чтобы возобновить ее в скором времени уже в другом виде.
   И, действительно, мученики брошены были в темницу, потом приведены к судье, которому казалось, что они ослабевают в вере. Но все строгие допросы и угрозы его не могли поколебать тех, кого не поколебали мучения. «Я очень счастлив, — сказал Киприан, — что этими страданиями могу купить вечные блага». — «Так я увеличу твои страдания, — возразил судья, — если они могут приобресть для тебя небо». И он приказал бросить мучеников в медный котел, где кипели под сильным огнем смола, жир и воск. Иустина задрожала при первой встрече с страшною казнью; но мужественный епископ поддержал ее своим словом и примером. Она начертала на своем челе крестное знамение и вступила в разгоряченный котел. Мученики славили Бога с полною свободою духа и забвением боли.
   Евтолмий присутствовал при этом и думал, что это видимое нечувствие мучеников к боли происходит от какой-либо магической силы, которую решился преодолеть. Был у него друг, идольский жрец, исправлявший также должности судейские; он захотел сам испробовать пытку, назначенную судьею. Афанасий (имя жреца) призвал своих богов и, полагаясь на некоторые предзнаменования, приблизился к костру и вступил на огонь. Пламя тотчас охватило его и он тут же сгорел. Евтолмий ужаснулся и, призвав Теренция, своего родственника, сказал: «Что мне благоразумный Теренций; нечего бороться с очевидностию: Бог христианский непобедим. Пошли их к императору и сообщи обо всем, что делал с ними». Совет был исполнен. Мученики отправлены в Никомидию, где был тогда Диоклетиан. В особом письме Евтолмий описывал все дело мучеников и все мучения, каким подвергал их. Пробежав представленное ему письмо, император, без всякой другой справки, определил: «Киприан, учитель антиохийский, и девица Иустина, преданные безрассудной секте христиан и презирающие жизнь для своего Бога, подлежат казни — усечению мечом».
   Киприан и Иустина приведены были на берег реки, протекавшей у городских ворот. Они попросили дать им несколько минут для молитвы. Киприан выразил желание быть казненным после Иустины с тою, конечно, целью, чтобы в решительную минуту поддерживать, когда бы то нужно было, ту, которую считал своею материю по вере. Желание его не было отвергнуто; пред ним усечена голова Иустины, и он воскликнул: «Слава Тебе, Боже!» Затем скончался и сам под мечом палача. Христианин, по имени Феоктист, который, видя мучеников, ведомых на казнь, выражал Киприану знаки своего сочувствия и уважения, был также схвачен, осужден и тут же обезглавлен.
   В Иконии в это же время пострадала св. мученица Параскева.
   Параскева родилась от родителей благородных и богатых, а вместе и благоверных и благочестивых. Родилась она в пятницу — день, посвящаемый, как известно, Церковию воспоминанию спасительных страстей и живоносной смерти Христа Спасителя. Почитая этот день постом, молитвами и милостынею, родители святой Параскевы захотели почтить его на этот раз еще и тем, что новорожденную дочь свою назвали сим именем — Параскевою, т. е. на нашем языке Пятницею.
   В юных еще летах святая Параскева осиротела. Родители ее отошли ко Господу, но ей оставили после себя богатое наследство — и вещественное — большое имение, и — главное — духовное, воспитав ее в строгом благочестии христианском и хорошо научив святой вере и хранению заповедей Господних. И вот прекрасный плод такого воспитания и научения: пришедши в совершенный возраст и сделавшись полною распорядительницею своего богатства, юная дева не поступает так, как многие поступили бы и обыкновенно поступают в подобном ее положении: не стала она употреблять свое имущество на какие-нибудь свои прихоти, на драгоценные наряды, на роскошные пиры, на разные забавы и увеселения, на прием и угощение многочисленных поклонников, которые, пленяясь богатством и красотою ее, искали руки ее. Нет, она захотела быть верною подражательницею вере и делам своих благочестивых родителей, и стала употреблять свое богатство на одеяние нагих, пропитание алчущих, призрение сирых и странных, вообще на дела любви и милосердия к ближним; всех же искателей брачного союза с ней она пренебрегала и уневестила себя единому бессмертному Жениху — Христу, возжелав жить ради Его одного, в чистоте и непорочности, в праведности и преподобии, дабы наследовать жизнь вечную.
   Видя в своем городе господствующим еще неверие и нечестие языческое, смотря, как большею частию сограждане ее поклонялись еще бездушным идолам, не ведая и не хотя ведать единого, живого и истинного Бога, Творца неба и земли, святая Параскева воспламенилась ревностию и возжелала быть исповедницею святой веры пред людьми и проповедницею им святейшего имени Христова. И вот, она дерзновенно является в собрании своих сограждан с проповедью евангелия, небоязненно обличает суету бездушных идолов и заблуждение язычества и убеждает их познать истину и уверовать в Господа Иисуса Христа. Многие из них, внимая словам ее, силою благодати Божией растворенным, сделались христианами, и спасены таким образом святою исповедницею от погибели в жизнь вечную.
   Но не все из внимавших проповеди Параскевы о Христе распятом слушали ее охотно и веровали, были и такие, которые глумились над нею и поносили ее. Нашлись и такие, которые ее, как презрительницу отеческих богов и нарушительницу царских повелений, проповедницу ненавистного язычникам и запрещенного имени, схватили и ввергли в темницу, а потом и предали мучителю, нарочито присланному в ту страну царем Диоклетианом. Таким образом, св. Параскеве дано было от Господа Иисуса «не точию еже веровати в Него, но и по Нем страдати» (Фил. 1:29). И тяжки были эти страдания, дивно и терпение св. мученицы. Когда она приведена была на нечестивое судилище, то благодать Духа Святого так явно осенила ее, что лицо ее сияло особенным светом и все видевшие ее дивились сему. Мучитель хотел сперва льстивыми словами склонить св. деву к отречению от Христовой веры и убедить поклоняться идолам. Он предлагал ей сделаться даже супругою его и участницею с ним во всех благах мира сего. Но святая с твердостью отвечала на льстивые речи мучителя: «Я христианка и раба Христова. Имею себе жениха на небе Иисуса Христа, иного же мужа не требую». Тогда мучитель повелел разодрать на ней одежды и нещадно бить ее бичами. Ни одного вопля болезненного не испустила святая, терпя это мучение, а лишь сердцем взывала ко Христу, прося его помощи в муках. Мучитель еще пытался одолеть ее твердость и уговорить к отступлению от веры, но она ничего не отвечала на все его льстивые слова. Разъяренный мучитель дал приказ повесить святую на древе и железными когтями строгать ребра ее и раны растирать жесткою щеткою, пока плоть ее была содрана до костей. Безгласную и едва живую сняли мученицу с древа и ввергли в темницу, думая, что она уже не выйдет оттоле живою. Но в полночь явился ей там ангел Господень, держа в руках своих орудия страстей Христовых: крест, терновый венец, копие, трость, губу и, отерши губою раны ее, сказал ей: «Восстани, девица, страстей Христовых общница, исцеляет тебя Христос Господь». И встала святая Параскева здравою и исцеленною от всех ран своих, и облобызала орудия страстей Христовых, славя Бога.
   Утром темничные стражи были изумлены, увидав мученицу не только живою, но и здоровою и целою, и привели ее к мучителю, тоже удивленному этим явным чудом и знамением силы Бога христианского. Казалось бы, следовало ему уверовать после этого в сего истинного Бога, как уверовало при сем множество из народа, видевшего совершившееся с мученицею чудо. Но ожесточенное и ослепленное неверием и нечестием сердце его неспособно было прозреть и при таком ярком сиянии света истины веры Христовой. Он приписал это чудо силе не христианского Бога, а лживых богов языческих, помиловавших и исцеливших будто бы святую для того, чтобы она, наконец, признала их и поклонилась им, отвергшись веры во Христа. Посему он повелел проводить мученицу в идольский храм, наполненный идолами, дабы там она принесла им скверную жертву. Вошла святая в капище, но вместо того, чтобы принести жертву идолам, призвала всесвятое имя Господа Иисуса Христа, и силою сего имени мгновенно пали все идолы и разбились в прах. «Велик Бог христианский!» — воскликнуло тогда множество народа. Но жрецы идольские и мучитель не вразумились и этим чудом. Святая предана была новым мучениям. Ее повесили на древе и свечами опаляли ребра ее. Наконец, было дано повеление отсечь ей голову.
   Имена многих мучеников, конечно, остались для нас неизвестны. Во Фригии был сожжен целый город, в котором жило множество христиан; в Египте, Палестине мученики считались тысячами. Правда, со второго века велись списки, или так называемые диптихи (памятники), в которых записывались имена страдальцев за веру; но большая часть этих списков была сожжена вместе с другими книгами. Огромное множество церковных книг было истреблено огнем, хотя христиане тщательно скрывали их, с опасностью для жизни. Выдавший язычникам церковные книги считался предателем и подвергался отлучению от Церкви. Один африканский епископ, которого понуждали выдать священные книги, вместо их дал другие книги, которые были сожжены. Но христианское общество негодовало за этот поступок, считая, что епископ должен был скорее согласиться умереть, чем обманом спасти вверенное ему сокровище.
   Язычники не могли надивиться необычайной твердости духа, которую везде являли христиане. Они уже были так многочисленны, что легко было бы им силою воспротивиться гонению. Легко было бы им, восставши, даже довести до гибели Римскую империю, обширную, но ослабленную смутами и междоусобиями. Но такая мысль была далека от христиан; они не были бы достойны этого имени, если бы вздумали силою отражать насилия врагов. Источником их непоколебимого мужества была полная покорность Богу, побуждавшая их все переносить, сохраняя до конца сокровище, которое было для них дороже жизни — веру; самую же жизнь они отдавали без сопротивления и ропота. Их сила состояла в их нравственном превосходстве, в святой истине, которая должна была, наконец, восторжествовать. Но, как видно, язычники долго не могли понять той непоколебимой силы, которая заключалась в христианской вере; ибо после нескольких лет гонения Диоклетиан уже торжествовал победу над нею, велел выбить медаль в память истребления христиан, и в Испании поставить два столба с надписью: «Диоклетиану Иовиану и Максимиану Геркулу за то, что распространили на Востоке и Западе Римскую империю и истребили имя христиан, врагов государства». Но христианская вера была далеко не побеждена; напротив, она как будто черпала новые силы в самом гонении и все более и более распространялась.
   Между тем, готовилась важная перемена в государстве, и она отозвалась и на участи христиан. В 305 году Диоклетиан и Максимиан отказались от престола. Галерий стал императором на Востоке, а Максимин Даия, племянник его, цезарем; а на Западе Констанций Хлор получил императорскую власть, которую разделил с цезарем Севером. Тогда на Западе совсем прекратилось гонение; оно и прежде было слабо в тех областях, которыми правил кроткий Констанций Хлор, ибо он любил и уважал христиан. Рассказывают о нем, что однажды, желая испытать придворных своих, он объявил, что не может держать при себе христиан, и что те из них, которые пожелают сохранить свои должности, должны отречься от веры. Некоторые это сделали, предпочитая вере мирские выгоды; но большая часть решилась оставить службу. Этих-то последних Констанций и удержал при себе, а тех отпустил, говоря, что царь не может положиться на служителей, которые неверны Богу.
   Гонение на краткое время как будто смягчилось несколько и на Востоке; правители и судьи провозгласили, что цари, желая оказать милосердие подданным своим, отменяют смертную казнь за исповедание христианской веры. Стали отсылать христиан на работу в рудники, выжигая им сперва правый глаз и подрезывая жилу в ноге; и это страшное изувечение уже казалось милостию после прежних ужасных гонений.
   Но жестокий Галерий и племянник его, который, как и он, ненавидел христиан, не могли долго довольствоваться этим; они вскоре возобновили гонение, и оно опять без остановки свирепствовало несколько лет сряду. Мученическую смертию увенчались самые уважаемые предстоятели церквей. В Александрии скончался святой епископ тмуитский Филей, давно содержимый в тюрьме. Филей был уважаем всеми за мудрость свою и за благотворительность; он был богат и употреблял все имение свое на вспоможение бедным. Префект или губернатор города долго увещевал его совершить жертвоприношение богам. «Не сделаю этого, — говорил с твердостию святой епископ, — ибо в Писании сказано: «Истребится тот, кто приносит жертву иному, кроме Бога единаго». — «Какие жертвы угодны Богу твоему?» — спросил префект. «Сердце чистое, чувства искренние, слова истины приятны Богу», — отвечал Филей.
   Префект не мог понять, чтобы почитали Богом Христа распятого.
   «Он распялся за наше спасение, — сказал Филей, — притом знал, что должен быть распят и терпеть поношение, и, однако, предал себя, чтобы все вытерпеть за нас.
   Священные Писания предсказали это о Нем, — те Писания, которые иудеи имеют и не исполняют. Кто хочет, пусть идет и смотрит, так ли это».
   Твердость Филея казалась безумием префекту. «Если бы ты был беден и дошел до такого безумия, то я не поберег бы тебя, — говорил он. — Но ты так богат, что можешь питать целую область; побереги себя и принеси жертву». — «Не принесу, и тем сберегу себя», — отвечал епископ. «Посмотри, бедная жена твоя здесь; побереги себя для нее». — «Тот, Кто призвал меня в наследие славы Своей, силен призвать и ее», — возразил Филей.
   Не только префект, но множество друзей, знакомых и родных умоляли Филея поберечь жизнь свою. Он остался непреклонен. При допросе был приятель его, Филором, один из главных чиновников города. Он говорил присутствующим: «Для чего хотите вы сделать его неверным Богу? Разве вы не видите, что он даже и не слышит слов ваших, а весь занят будущей славою?» Филором был тоже осужден и казнен вместе с Филеем.
   Огромное количество христиан было сослано в рудники, претерпев сперва истязание. Вырывали им глаз и место глаза прижигали раскаленным железом, и подрезали жилу правой ноги. В Палестине правители не щадили никого; призывали поголовно всех в языческие капища, даже детей, и непокорявшихся предавали страшным истязаниям. Множество христиан шло добровольно на казнь. Так, однажды, в Кесарии палестинской юноша, по имени Апфиан, подошел к префекту в то самое время, как тот совершал возлияние богам и, остановив его руку, стал говорить ему о суетности идолопоклонства. Юношу тотчас же схватили и, замучив до полусмерти разнообразными истязаниями, бросили в море. Тут же смерть претерпел вслед за тем и брат Апфиана, Едесий. Он был человек ученый и много пострадал за веру. Долго он томился в темнице, долго работал в рудниках; но никакие страдания не могли погасить в нем любви к Богу и христианской любви к близким. Возвращаясь с рудников, он в Александрии увидел, что судья, допрашивая христиан, обращался с ними бесчеловечно. Едесий не сумел сдержать своего негодования и, подошедши к судье, стал укорять его. Судья велел тотчас же схватить его и предать истязаниям. Едесий перенес терпеливо пытки и был, наконец, потоплен в море.
   Прежде нежели окончилась лютая скорбь для христиан, Господь определил совершить суд Свой над их гонителем императором Галерием.
   В девятый год от начала гонения гнев Божий на Галерия открылся болезнию, вначале самою легкою и незначительною, но впоследствии страшною и не исцельною. На нижней части чрева является небольшой нарыв; когда употреблено врачебное оружие, рана закрывается; но вдруг, раскрывшись, источает такое множество крови, что жизнь больного становится в опасности. Рана опять закрывается, но, открывшись, вновь источает последний остаток крови. Бледный, изможденный больной совсем лишается сил. Вызваны отвсюду знаменитые врачи; но их искусства и старания не могли помочь тому, на коем тяготела карающая десница Божия. Обращаются к идолам, вопрошают Аполлона и Эскулапа, но как хитрости жрецов или темной силы вражией воспрепятствовать исполнению грозного суда небесного? Аполлон указывает на одно врачевство; но им страдания больного не облегчены, а еще умножены. В теле начинается гниение и проникает во внутренность; в утробе рождаются черви; нестерпимое зловоние наполняет не дворец только, но весь город, где находится страждущий; болезненные стенания его и вопли потрясают душу каждого, никто без ужаса не может смотреть на него — измученного, обезображенного: от главы до язвы все усохло так, что видна была одна пожелтевшая кожа на костях; другая часть сустава представляла такую массу, в которой по причине опухлости не осталось и признаков членов человеческих. И в сих страшных, неслыханных страданиях Богу угодно было продолжить жизнь больного на целый год!
   По внешнему виду нельзя было узнать Галерия, но по сердцу он оставался тем же Галерием. Страдания христиан, по воле его, продолжались; врачи, которые отказывались помочь ему или не сносили нестерпимого зловония, все преданы смерти. Нашелся, наконец, один из них, понявший и причину болезни, и врачевство против нее. Видя, что ему, как и сотоварищам, смерть неизбежна, он не устрашился сказать царю всей истины. «Напрасно, государь, думаешь, — так говорил он ему, — что болезнь твою можно уврачевать искусством человеческим; она не естественна, но послана в наказание тебе от разгневанного Бога. Вспомни, сколько зла причинил ты почитателям Сего Бога и их святой религии, и узнаешь, где искать тебе спасение. Я умру, как мои товарищи, но да будет тебе известно, что нет в мире врача, который бы мог излечить твою болезнь». Истина сих слов, усиленные действия болезни приводят, наконец, Галерия к сознанию; он исповедует могущество и праведный гнев Бога христианского, в болезненных стенаниях взывает к Нему о помиловании, обещается воздвигнуть Ему храм и изгладить следы своих преступлений, призывает царедворцев и сенаторов, дает повеление о немедленном прекращении гонения на христиан, о восстановлении церквей и полной свободе богослужения, — с тем, чтобы они утолили гнев небесный, поражавший Галерия. Гонение, по силе указа, от имени Галерия, Константина и Ликиния, повсюду прекращено. Для христиан прошла мрачная, бурная ночь; наступил ясный, светлый день Господень. Отверзаются темницы; томившиеся в них узники христиане — на свободе. Из заточения и рудокопных ссылок исповедники многочисленными сонмами возвращаются в отчизну, проходя чрез внутренние города, по стогнам и улицам, в радости о свободе своей веры, поют псалмы и песни во славу Богу, своему заступнику. Храмы Божии, разрушенные во время гонения, возобновляются, отнятые возвращаются, сооружаются новые; везде в них воссылаются благодарения Господу о мире, дарованном святой Церкви, теплые моления о помиловании императора. У самых язычников невольно как бы разверзаются уста на похвалу пресвятому имени Христову. «Велик поистине Бог христиан! — взывают они. — Велик и Он един есть Бог истинный!»
   Молитвы о здравии императора повсюду приносятся христианами, но страдалец сошел во гроб в болезненных мучениях. Тогдашние христиане спасали целые области, города, воинства от различных зол, но не могли спасти от недуга и лютой смерти одного Галерия, — пример той истины, что для нераскаянного грешника и мощное ходатайство целой Церкви бесплодно. Что вынужденное болезненными мучениями покаяние Галерия не было искренним, это видно из его указа, в коем обнаруживаются ожесточение и гордость фараоновы. Объявляя свободу веры христианам, прося у них молитв о своем здравии, он, однако же, одного себя ставил, как милосердного и благодетельного государя, а не Бога истинного.
   h3 Св. Равноапостольный Константин Великий
   Константин родился в городе Ниссе в верхней Мизии в 274 году по Р. Х., десятью годами .ранее того, как Диоклетиан призвал отца его, Констанция, разделить с собою верховную власть. Констанций состоял в родстве с императором Клавдием и даже носил его имя; при всем том, во время рождения Константина, он был не более, как заслуженный военачальник. За свою бедность он даже получил от своих товарищей прозвание бедняка. Еще в молодых летах Констанций вступил в брак с девицею плебейского происхождения, дочерью содержателя гостиницы, по имени Еленою. Плодом того брака был Константин. После раздела империи Констанций вошел в виды политики Диоклетиана, надеявшегося узами родства скрепить союз между императорами. Мать Константина была удалена от двора, и Констанций женился на падчерице августа Максимиана Геркулия. Сам Константин должен был остаться в Никомидии в качестве заложника. Здесь он пользовался почестями императорскими. Вместе с императором он посещал Палестину в 296 году и участвовал в походе в Египте против возмутителя Ахилла. Он всегда находился по правую руку императора; любопытные замечали в нем его высокий рост, прекрасные черты лица, силу его членов и какой-то царственный вид во всей его наружности. Диоклетиан, оценивая высокие его качества, рано почтил его достоинством трибуна первого разряда. Константин находился еще при дворе Диоклетиана, когда кесарь Галерий, родственник Диоклетиана, настаивал на преследовании христиан, и когда последовало кровавое решение, которое привело в оцепенение всю империю.
   Но ни одна мера, предложенная Галерием, не нравилась Константину. Сам Галерий был врагом его отца и его собственным. Эта вражда скоро обнаружилась по следующему случаю. Вследствие добровольного или вынужденного отречения обоих августов от власти, их места заняли кесари: Галерий и Констанций Хлор (305 г.). Возвышение кесарей оставляло в императорской иерархии два свободных места. Казалось естественным, что одно из этих мест будет предоставлено сыну Констанция. Но Галерий воспользовался отдаленностию своего товарища, дабы предупредить выбор, который мог бы дать Констанцию более весу в совете императорском. По совету Галерия, или, лучше, вследствие угроз его, вздумали искать новых кесарей вне царствующих фамилий. Константин увидел, что ему предпочли людей, совершенно неизвестных: Флавия Севера, человека низкого происхождения и грубого нравом, и Максимина Дайя, сына сестры Галерия — пастуха, полуварвара, «который только что вышел из лесов и оставил стада скота, чтобы повелевать народами». Когда этот выбор был объявлен пред армиею и гражданами, собравшимися у ворот Никомидии, удивление и неудовольствие были всеобщи. Вся толпа обратила свои взоры на Константина, бывшего тогда в полном цвете сил, хорошо известного народу и искренно любимого войсками. Сначала думали, что, вероятно, ошиблись в имени; но Галерий, устраняя рукою Константина, представил народу своего избранника, который в ту же минуту облечен был в пурпур. Это было оскорблением не для одного Константина, которого законные надежды были обмануты, но и для императора Констанция, с глубоким неудовольствием узнавшего в своем галльском уединении, что судьбою империи распоряжаются без его ведома.
   Константин пылал негодованием за нанесенную ему обиду, но должен был скрывать свои чувства. Его отец был далеко и притом имел много дел в Галлии, а потому не мог явиться к нему на помощь. Притом врожденная кротость Констанция, столь несогласная с грубостию тогдашних нравов, делала его мало страшным в глазах его свирепого товарища. Константин остался при дворе преследователя христиан предметом мрачных подозрений и нередко почестей насмешливых и опасных. Не осмеливаясь лишить его жизни, Галерий беспрестанно подвергал его опасностям, из которых, под покровительством Промысла, Константин всегда выходил с отличием. На публичных играх его подстрекали вступать в борьбу с дикими зверями. Во время войны с сарматами ему поручали посты самые опасные. Однажды Константин вступил в борьбу с варваром огромного роста и силы и за волосы притащил его к ногам Галерия; в другой раз он первый на коне вступил в глубокое болото, и вся армия за ним последовала. В этих событиях современники-язычники удивлялись только силе и ловкости Константина; но впоследствии христиане не могли не видеть в них руку Божию, которая чудесно спасала от опасностей своего избранника.
   Между тем, здоровье Констанция ослабевало; он постоянно звал к себе своего сына. Галерий не мог, наконец, отказать своему товарищу в справедливом его желании. Константин получил позволение ехать к отцу и вместе с тем за подписью самого императора подорожную, без которой никто не имел права пользоваться почтовыми лошадьми. Галерий прислал ему этот документ вечером, очень поздно, с строгим повелением отправиться не ранее, как на другой день, предварительно явившись к нему за получением последних приказаний. Но на другой день Галерий, нарочно проспавший долее обыкновенного, до самого полудня, с удивлением узнал, что Константин оставил Никомидию еще накануне, в ночи. Разгневанный Галерий немедленно послал за ним погоню. Но на почтовых станциях не нашлось для этого способных лошадей: Константин, из благоразумной осторожности, увел их со станций, как можно далее, а те, которые еще там оставались, были изуродованы по его приказанию. Рассказывают, что Галерий, узнав об этом, даже плакал от досады.
   Путешествие Константина из Никомидии в Галлию должно было произвести сильное впечатление на юношу, готовившегося вступить на поприще политической деятельности. Он оставил столицу Галерия в то самое время, когда там раздавались вопли христиан, влекомых на казнь. На всем протяжении пути его взорам представлялись расставленные длинными рядами кресты, дымящиеся костры и всевозможные роды пыток и казней. Во многих местах селения оставались пустыми: христиане скрывались в горах и пещерах.
   Среди насильственного переворота, волновавшего империю, великолепная провинция Галлия, благодаря кротости своего повелителя, наслаждалась совершенным спокойствием. Человеколюбивый от природы и вместе мудрый политик Констанций, получив из Никомидии бесчеловечные эдикты против христиан, всеми мерами старался, сколько от него зависело, ослабить их исполнение в своей провинции. Некоторые церкви закрыв, а у других разрушив какую-либо стену, он уж считал себя свободным от упрека в прямом и открытом неповиновении государственным постановлениям. Но он уважал, — говорит Лактанций, — истинный храм Божий, находящийся внутри человека; христиан он оставил даже при своем дворе. Все его управление было проникнуто характером кротости и умеренности. Его владения были единственные, не терпящие от тяжких налогов, которыми обложены были прочие части империи. Под его свободным правлением Галлия не видела отвратительных сцен убийства и разрушения, которые часто совершались по другую сторону Альпов, и возбуждала невольно удивление: и цветущим земледелием и нравственным развитием народонаселения.
   В Галлии Константин был принимаем всюду с восторгом. Ему нужно было проехать всю провинцию, чтобы найти своего отца, который, несмотря на свою старость и расстроенное здоровье, в это время находился в Гессариане (в Булони), чтобы оттуда еще раз предпринять поход в непокорную Британию. Констанций не мог вынести утомления этого последнего похода и скончался в Эборакуме (Иорке) 25 июля 306 года, окруженный всеми своими детьми. Кроме Константина, у него было шесть сыновей от второй его супруги; но все они были еще малолетние и умирающим отцом поручены были попечению Константина.
   Едва Констанций только закрыл глаза, как войска добровольно собрались и единодушно провозгласили императором Константина. Согласно с римским обычаем, Константин тогда же послал к прочим правителям империи свое изображение в лавровом венке. Интересна была минута, когда посол Константина, достигнув Никомидии, был представлен Галерию. Престарелому августу сильно хотелось бросить в огонь и портрет, и посланника; но ему представили, что в таком случае Константин не замедлит лично явиться в Никомидию на защиту своих прав, и тогда вся восточная армия, сохранившая о нем доброе воспоминание, с радостию перейдет на его сторону. Благоразумие восторжествовало над ненавистью, и портрет Константина был принят по наружности благосклонно. Впрочем, Галерий выразил свое неудовольствие на Константина тем, что предоставил ему звание только второго кесаря; в достоинство же августа возвел Севера. Но Константин, сколько решительный, столько же терпеливый и умеренный, не возражал и удовольствовался последнею ступенью императорского трона.
   Достигнув престола, Константин с жаром предался управлению вверенной ему страны. Прежде всего он позаботился о том, чтобы довершить умирение Галлии, предоставив христианам полную свободу вероисповедания. Затем он отправился в поход против франков, которые, пользуясь междуцарствием, нарушали договоры и делали нападения на римские владения. Константин нанес им два поражения на берегах Рейна и в числе пленных овладел двумя франкскими царями. Благодаря попечениям Константина, все течение Рейна было ограждено довольно сильными крепостями. Подобные благоразумные меры, внушая варварам страх, привлекали к Константину народную любовь, а войску внушали справедливую гордость.
   Целый год прошел в подобных занятиях, когда в Галлию явился неожиданный гость, обративший внимание Константина на дела, касавшиеся всей империи. Константин не был единственною жертвою ревнивого честолюбия Галерия. Был и другой принц, Максентий, сын Максимиана Геркулия, находивший крайнюю себе обиду в том, что был удален от трона Галерием. С горестию в сердце Максентий должен был подчиняться условиям частной жизни. Но в его душе снова пробудились честолюбивые надежды, когда он увидел, как легко Константин заставил Галерия оказать себе справедливость. Скоро представился и благоприятный случай для честолюбивых планов Максентия. Город Рим, у ворот которого он жил, и в котором царствовало глухое неудовольствие еще со времени введения монархических и финансовых преобразований Диоклетиана, дошел до последней степени раздражения, когда в нем явились агенты Галерия, чтобы произвести оценку имущества граждан. Для предупреждения готовившегося восстания, обыкновенно производимого в Риме преторианцами, им дано было повеление удалиться из города. Часть гвардии повиновалась этому распоряжению; во главе же другой, более значительной, явился Максентий, который, находя себе опору в сочувствии народонаселения, помог преторианцам умертвить римского префекта и затем провозгласить себя императором. Но потом, как бы испугавшись собственной смелости и не желая один нести ответственность за свой поступок, Максентий послал отыскивать в Кампании своего престарелого отца Геркулия, печально переносившего свое унижение, или, точнее, насильственное удаление от власти. Отец и сын не любили друг друга; но честолюбие их соединило, и Галерий с ужасом узнал, что Рим, без его согласия, добровольно признал двух повелителей, прежнего августа и третьего кесаря.
   Такая смелость, по мнению Галерия, не должна была остаться безнаказанною. Эти поколения императоров, из которых одни возникали вновь, а другие, после своего отречения от власти, снова восходили на императорский престол, оставляли Галерию только тень власти и господство по имени. Галерий решился защищать свои права силою и отправил в Италию своего соправителя и орудие своей воли, Севера, с многочисленною армиею. Но эта армия, прежде служившая под начальством старого Геркулия, не захотела с ним сражаться и вся рассеялась, оставив своего вождя. Север, принужденный бежать в Равенну и затем сдавшийся на волю победителя, имел только одно утешение: умереть легкою, немучительною смертию. Теперь нельзя было думать, чтобы Галерий оставил такую обиду без отмщения. Между противниками могла возгореться самая ожесточенная борьба, и чтобы к ней приготовиться, оба правителя Рима, отец и сын, решились обратиться к молодому герою, которого слава перешла уже за Альпы, Геркулий лично отправился в Галлию с предложением тесного союза Константину.
   Геркулий предлагал Константину достоинство августа и руку своей младшей дочери Фавсты: в семействах императорских молодые совершеннолетние девицы весьма часто служили орудиями для политических союзов. Для Константина, которого происхождение не отличалось знаменитостию, и который провел свою молодость в браке не блистательном, подобный царский союз был важен. Притом Фавста была красоты необыкновенной. Константин с нею познакомился еще в Никомидии. Кажется, еще во время ранней их молодости существовал проект их брачного союза. Брак отпразднован был великолепно; поэты усердно сочиняли панегирики, в которых прославлялись добродетели и дружба обоих государей; алтари богов обременены были щедрыми дарами и почестями. Но когда Геркулий завел речь о снабжении его войска и об участии Константина в войне против Галерия, старик, при всех своих настояниях, не мог получить от Константина никакого положительного ответа и оставил его, нисколько не успев в своих намерениях.
   События вполне оправдали благоразумие Константина. Предприятие Геркулия кончилось безуспешно. Правда поход Галерия в Италию был так же неудачен, как и поход его товарища, и следовательно, с этой стороны Геркулий и Максентий были совершенно безопасны; но, к несчастию своему, отец и сын не могли никоим образом поладить между собою и постоянно строили один другому ковы. Геркулий пытался вооружить народ против своего сына и однажды в многолюдном собрании сорвал с него порфиру. Максентий, более хитрый, бросился к войску, которое и изгнало Геркулия из Рима. Старый честолюбец блуждал по империи, пытаясь возбудить в ком-либо участие к своему положению и составляя планы мщения своему сыну. Он обращался к Галерию, даже к самому Диоклетиану, убеждая его последовать своему примеру и снова возвратиться к политической деятельности; но никто не хотел уже его слушать. Отовсюду изгнанный, он принужден был с унижением возвратиться в Галлию, прося у своего зятя только одного убежища.
   Это был гость беспокойный и опасный, неисправимый честолюбец и коварный интриган. Константин в отношении к нему был сначала великодушен, а потом строг. Он принял его с почетом, поместил в своем дворце, где престарелый император с царскими почестями мог пользоваться всеми удобствами частной жизни. Константин советовался с своим тестем о делах военных, в которых Максимиан Геркулий имел большую опытность. Несмотря на эти нежные заботы своего зятя, Геркулий думал об одном, как бы погубить его. Однажды он посоветовал Константину с небольшим войском сделать нападение на сильные непокорные франкские племена; сам даже сопутствовал ему в походе; но дойдя до Трира, вдруг вернулся назад, овладел в Арлесе всеми сокровищами Константина, роздал солдатам много денег и заставил их провозгласить себя императором в третий раз. Константин, вовремя извещенный об опасности, поспешно возвратился из похода и осадил мятежника в Марсели. Город добровольно открыл ворота своему законному и любимому государю. Геркулий был выдан своему зятю, который, вместо всякого наказания, только приказал снять с него царскую порфиру.
   Но такое великодушие, беспримерное в летописях римских императоров, нисколько не образумило закоренелого честолюбца. Не успев достигнуть своей цели посредством возмущения, Геркулий решился прибегнуть к средству еще более низкому — к убийству. Он не устыдился уговаривать свою дочь Фавсту, чтобы она ночью оставила открытою дверь в комнату своего мужа, обещая ей устроить судьбу ее несравненно лучше, если ему удастся умертвить Константина. Фавста, испуганная предложением своего отца, обещала ему все, а между тем, сама обо всем поспешила уведомить мужа. На этот раз мера терпения Константина истощилась, и он решился выказать примерную строгость. Желая обличить Геркулия на самом месте преступления, Константин не затруднился принести в жертву своему мщению презренную, по понятиям язычников, жизнь раба. Несчастный евнух низшего разряда был положен в постель Константина и оставлены открытыми все двери императорской опочивальни. Геркулий в урочный час отправляется в комнаты Константина под тем предлогом, что он видел необыкновенный сон. Свободно пробравшись в спальню Константина, Геркулий, не подозревая обмана, вонзает меч в грудь евнуха и с криком торжества выбегает из комнаты, объявляя всем, что он умертвил тирана. Когда он объявлял это изумленным придворным, с противоположной стороны внезапно является сам Константин с отрядом вооруженных людей. Несчастный убийца обезумел от удивления и ужаса; его схватили, заставили во всем признаться и предоставили ему на выбор род смерти. Геркулий повесился на одной из перекладин своей темницы.
   Между тем, иные заботы занимали ум Константина. Галерий умер от своей ужасной болезни. После его смерти в империи оставались еще четыре императора: Ликиний и Максимин Дайя на востоке, Константин и Максентий на западе. Все они носили теперь титул августов. С этим титулом соединялась мысль о полной независимости, и потому присвоение его себе всеми императорами уничтожало всякую тень подчиненности, которую Диоклетиан хотел установить между соправителями. Четыре императора были равны, следовательно, в основании — враги и соперники.
   Скоро, действительно, между правителями начались недоразумения. Прежде всего вспыхнула ссора между Ликинием и Максимином Дайею, но на этот раз вражду удалось прекратить довольно скоро; не так дело обстояло между Максентием и Константином. Притворившись, будто сильно огорчен смертию Геркулия, который, как известно, затем и удалился в Галлию, чтобы искать там защиты против ненависти сына, Максентий задумал устремить свои войска на владения Константина и отомстить последнему за смерть отца.
   Константин решил предупредить своего соперника и сам предпринял поход против Рима. Дело, предпринятое Константином, представляло трудности неодолимые: самому популярному полководцу, любимому войсками, не легко было заставить римскую армию войти с мечом в сердце Италии, внести войну на священную для язычников почву Рима, сделать нападение на Капитолий. Подобное предприятие обыкновенно производило в римских войсках глубокий ропот неудовольствия. Случалось, что армии рассеивались под тем предлогом, что они не могут сражаться против Рима. Константин не мог освободиться от чувства невольного страха, предпринимая поход на Италию. Притом же Константин никогда не был и не видал Рима, который потому ему казался каким-то грозным исполином. Наконец, Константину было известно, что войско, которым располагал его противник Максентий, было многочисленнее его войска. Поход на Италию представлялся делом очень смелым и рискованным. Надеяться на одни человеческие силы и средства было недостаточно. В Константине являлось искреннее желание помощи сверхъестественной. Вот как Евсевий описывает состояние духа Константинова в виду грозных обстоятельств, в каких находился он теперь. Константин стал думать, какого Бога призвать бы себе на помощь. При решении этого вопроса ему пришло на мысль, что немалое число прежних державных лиц, возложив свою надежду на многих богов и служа им жертвами и дарами, были вводимы в обман льстивыми оракулами, обольщались благоприятными предсказаниями и оканчивали свое дело неблагоприятно. Константин основательно рассуждал, что полагавшиеся на многих богов подвергались и многим бедствиям. В этих размышлениях Константина уже высказалось полное неверие в языческих богов; сердце его далеко отстояло от них. Язычество представлялось ему ложью, сплетением обманов. Тогда его мысли переносились к политическим переворотам, которых он был свидетелем; ему живо представлялось, что в самое короткое время погибли уже трое из лиц, разделявших вместе с ним верховную власть в империи. Все они имели постыдный конец. После этих размышлений, по словам Евсевия, Константин решил, что не следует «попусту держаться богов несуществующих и после стольких доказательств оставаться в заблуждении».Евсевий. «Жизнь Константина», кн. 1, гл. 27.>
   Мысль Константина искала в небесах истинного Бога, верного помощника в бранях. Константину тем необходимее было противопоставить силе Максентия какую-либо новую силу, что этот последний употребил все меры, чтобы заручиться покровительством богов языческих; он советовался с сивиллиными книгами, гадал по внутренностям беременных женщин, приносил в жертву львов: «этими способами он надеялся на одержание победы». Чем более Максентий обставлял себя религиозными церемониями, тем более и Константин, со своей стороны, потеряв веру в силу языческих богов, однако же, религиозным упованиям своего врага должен был противопоставить тоже религиозные. Но мысленный взор Константина, отвращаясь от веры в язычество и не имея веры в христианского Бога, тщетно блуждал по сторонам. Единственно, на чем мог Константин остановиться мыслию, это был Бог отца его Констанция, единый и верховный Владыка всего. Но это было представление мало определенное, не ясное, которое не доставляло спокойствия духу.
   И вот, среди недоумений Константин возносит молитву Тому Богу, Который был бы в силах помочь ему, подать ему мужество, даровать победу.
   Ответом на молитву этому всесильному Богу было чудесное видение Константину, о котором он сам с клятвою рассказывал, спустя несколько лет, историку Евсевию. «Однажды, в полуденные часы дня, — говорил Константин, — когда солнце начало уже склоняться к западу, я собственными очами видел составившееся из света и лежавшее на солнце знамение, с надписью: сим побеждай». Это зрелище объяло ужасом как его самого, так и все войско, которое, само не зная куда, следовало за ним и продолжало созерцать явившееся чудо. Константин находился, однако же, в недоумении, и говорил сам себе: что бы значило такое явление? Но между тем, как он думал и долго размышлял о нем, наступила ночь. Тогда во сне явился ему Христос с виденным на небе знамением и повелел, сделав знамя, подобное этому виденному на небе, употреблять его для защиты от нападения врагов. Встав вместе с наступлением дня, Константин рассказал друзьям своим тайну и потом, созвав мастеров, умевших обращаться с золотом и драгоценными камнями, сел между ними и, описав им образ знамени, приказал, по подражанию ему, сделать такое же из золота и драгоценных камней.
   Евсевий сам видел это знамя и описывает его таким образом: «на длинном, покрытом золотом копье была поперечная рея, образовавшая с копьем знак креста. Вверху на конце копья неподвижно лежал венок из драгоценных камней и золота, а на нем две первые греческие буквы имени Христа. Потом на поперечной рее, прибитой к копью, висел тонкий белый плат, царская ткань, покрытая различными драгоценными камнями и искрившаяся лучами света. Часто вышитый золотом, этот плат казался зрителям невыразимо красивым, и, вися на рее, имел одинаковую широту и долготу. На прямом копье, которого нижний конец был весьма длинен, под знаком креста, при самой верхней части описанной ткани, висело сделанное из золота грудное изображение боголюбезного царя и детей его».
   После нескольких битв овладев Турином, Миланом и Вероною, где сосредоточены были значительные силы Максентия, Константин сделался повелителем почти всей Италии. Между победителем и столицею оставались только провинции, худо защищенные, и несколько дней пути. Тогда в Риме смущение сделалось всеобщим. Известия об успехах Константина, как ни старались скрывать их, начали распространяться в народе и производить всеобщую тревогу. Обычное спокойствие долго не нарушалось только в императорском дворце. Максентий, вследствие ли природной беспечности или по причине слепой своей уверенности в таинственную силу Рима, уже дважды спасавшую его от нападения врагов, не прерывал своих обычных удовольствий. Иногда он даже говорил, с истинным или притворным самохвальством, будто ему очень приятно, что Константин осмеливается своим нападением оскорбить величие вечного города. Из своей крайней беспечности он был, наконец, извлечен открытым негодованием народной толпы, которая в публичных собраниях преследовала его криками своего неудовольствия. Тогда, вместо прежней самоуверенности, им овладело крайнее беспокойство, лишавшее его всякого благоразумия в распоряжениях.
   Константин, между тем, быстро приближался. При его приближении безопаснее было бы заключиться в Риме и выжидать там осады; для осады требовалось и большее количество войска, нежели какое было у Константина, и притом во время осады, которая могла затянуться надолго, легко могли вкрасться в армию осаждающих и утомление, и упадок мужества. Преторианская гвардия, очень преданная Максентию, имела все средства для продолжительной и упорной защиты. Этого-то Константин и страшился всего более; но Максентий, вопреки всем правилам военного искусства, решился вывести все свои войска из города и дать противнику сражение.
   Константин, обрадованный тем, что противник его добровольно предавал себя в его руки, раскинул свой лагерь на берегу реки Тибра.
   Сражение произошло 28 октября 312 года. По свидетельству Лактанция, Максентий даже в этот роковой для него день находился в цирке, и вышел из него только по требованию народной толпы, пришедшей в негодование от его беспечности. Но прежде, чем отправиться к сражающемуся войску, он послал посоветоваться с сивиллиными книгами о судьбе настоящего дня. Жрецы отвечали ему, что враг Рима должен будет погибнуть самым несчастным образом, — ответ двусмысленный, который не мог ни поколебать, ни укрепить заподозренный уже авторитет оракулов. Истолковав это предсказание в благоприятном для себя смысле, Максентий сел на коня и выехал из Рима чрез мильвийский мост.
   Сражение кончилось поражением Максентия. Войска его были совершенно разбиты и обращены в бегство; деревянный мильвийский мост не мог вынести тяжести в беспорядке бежавшего и столпившегося на нем войска, и обрушился; целые тысячи упали на волны Тибра. Та же участь постигла самого Максентия. Он упал в реку вместе со своею лошадью и в полном вооружении. Беспорядок был ужасный; тонущие люди и животные, стоны и крики умирающих представляли то поразительное зрелище, которое невольно напоминало одно из славнейших чудес ветхозаветного мира, — потопление Фараона с его воинством и колесницами в волнах Чермного моря. При этом случае не один христианин из армии Константина, напитанный чтением слова Божия и понимавший великую важность настоящего дня, должен был повторить песнь Моисея: коня и всадника вверже в море... Погрязоша, яко олово в воде зельней... Кто подобен Тебе в бозех, Господи, кто подобен Тебе; прославлен во святых, дивен в славе творяй чудеса (Исх. 15:2; 10, 11).
   29 октября с торжеством вступил в Рим Константин, сопровождаемый сенатом, вышедшим к нему навстречу, и своими победоносными войсками. Толпы народа наполняли улицы, площади, окна и даже кровли домов, потрясая воздух своими восклицаниями. Глаза всех обращены были на героя. Со всех частей Италии стекался народ в Рим, чтобы только взглянуть на первого великого человека, которого, наконец, небо послало империи после многих лет унижения и бедствий.
   Овладев Римом, Константин хотел быть справедливым. Только не многие из лиц, наиболее преданных Максентию, были осуждены на смерть, и, вероятно, в том числе осужден и малолетний сын Максентия, Ромул, бывший кесарем только несколько часов. К народу же император был благосклонен и щедр; но его щедрость резко отличалась от той суетной расточительности, которой обыкновенно предавались новые властители, желавшие льстить черни удовлетворением грубой ее чувственности. По свидетельству Евсевия, «Константин раздавал бедным деньги, нищих и отверженных, собирающих милостыню на площадях, приказал снабжать не только деньгами и необходимою пищею, но и приличною одеждою, а тем, которые, прежде жив хорошо, впоследствии испытали неблагоприятную перемену обстоятельств, помогал еще с большею щедростию, оказывал великие, истинно царские благодеяния; одним дарил земли, других отличал различными знаками чести. О детях, подвергшихся несчастию сиротства, заботился он вместо отца; участь жен, узнавших беспомощное вдовство, облегчал собственным покровительством; а дев, лишившихся родителей и осиротевших, даже выдавал замуж за известных себе и богатых людей, и делал это, дав наперед невестам все, что должны были они принести лицам, вступившим с ними в брак». Все это показывало, что или в душе Константина произошла перемена, или что его стали окружать совсем иные советники.
   Памятником признательности Константина к христианскому Богу служила статуя, поставленная им на открытом и весьма многолюдном месте. Эта статуя, по словам Евсевия, держала в руке копье в форме креста. На верху ее была следующая надпись: «Этим спасительным знамением, истинным доказательством мужества, я спас и освободил ваш город от ига тирана и, по освобождении его, возвратил римскому сенату и народу прежний блеск знаменитости». В этой надписи не упомянуты ни крест, ни Распятый на нем, тем не менее, невозможно не видеть в ней выражения признательности благодарного сердца, которую Константин хотел воздать христианскому Богу, не оскорбляло явно язычников.
   Несколько месяцев после этого, Константин, празднуя в Милане свадьбу сестры своей с Ликинием, уговорил сего последнего с ним вместе подписать указ, которым признавалось за христианами право исповедывать веру Христову, и возвращалось им все отнятое во время гонения. Ликиний не очень охотно подписал этот указ, ибо он терпеть не мог христиан, но не решился воспротивиться Константину. Послали указ и Максимину, прося и его подписи; но Максимин не согласился и продолжал мучить христиан в своих областях. Впрочем, власть его уже подходила к концу. В 313 году возгорелась война между ним и Ликинием, и войско Максимина было совершенно разбито. Максимин в гневе на жрецов и гадальщиков, которые предрекали ему победу, предал их казни и велел прекратить гонение на христиан. Но победитель преследовал и теснил его, Максимин заперся в городе Тарсе и издал в пользу христиан указ, вполне признававший за ними право свободно исповедывать веру их. Казалось теперь, что от христиан зависят временное счастие и успехи правителей, один перед другим старался заслужить их благоволение, как будто от них зависела победа. Но Господь не оказал милости Своей жестокому гонителю, которому один страх внушал меры справедливости; страшная кара ожидала его. Окруженный со всех сторон неприятелем, он впал в отчаяние, и некоторые предполагают, что он отравил себя, чтобы не попасть в руки врагов. Яд произвел страшную, мучительную болезнь; пламенный огонь пожирал его внутренность; от невыносимой боли глаза его лопнули и выкатились. Терзаемый и страшною болью и угрызениями совести, он воображал себе, что стоит уже перед судом Господним, и наказывается за жестокость свою против христиан; то он восклицал в ужасе: «Не я это сделал, а другие»; то сознавал себя преступником и умолял Бога вышнего простить ему. Он умер в 313 году. За несколько времени до этого прекратилось гонение, продолжавшееся десять лет.
   Ликиний после победы своей предал смерти детей Максимина, Галерия и Севера, опасаясь их притязаний на престол. Диоклетиан умер за год до этих событий. Последние годы его жизни были полны скорби. Жена и дочь его были во власти Ликиния, который обращался с ними жестоко и впоследствии предал их смерти; сам он страдал от продолжительной, изнурительной болезни. Некоторые писатели утверждают, что он уморил себя голодом.
   С 313 года власть осталась в руках Константина и Ликиния; первый правил западными областями империи; второй — восточною частью.
   Указ, изданный в Милане, провозглашал полную веротерпимость; язычникам представлялось право совершать обряды своего богопочитания и христианам также свободно поклоняться единому истинному Богу; дозволялось им строить храмы; возвращалось им все отнятое во время гонения; а кто через дар или куплю приобрел эти имущества, того вознаграждала казна. Но Константин еще не ограничился этим: он при всяком случае открыто доказывал свое расположение к христианам, и за всякий успех свой воздавал Богу славу и благодарение. Частые сношения с христианами убедили его, что они люди добродетельные и честные, верные и покорные подданные; с другой стороны, страшная участь гонителей их, чудесное видение, бывшее ему, и собственное его торжество под знаменем креста — все это доказывало ему несомненно силу и величие Бога христиан. Однако, он сам еще не принял крещения; но он тщательно изучал священное писание, часто беседовал с епископами, во многом слушался их советов; воспитание старшего сына поручили христианину, Лактанцию. В указах, изданных в эту пору, нельзя не признать влияния христианского учения. Константин запретил крестную казнь, отменил кровавые игрища в цирке, велел праздновать день воскресный, принял под свое попечительство сирот и детей, брошенных родителями, облегчил участь рабов. Он был крайне милосерд к бедным и увечным, оставляемым языческим обществом без помощи и призрения. Отдохнули христиане после тяжких гонений; по всем городам начались праздники обновления и освящения церквей; везде слышались хвалебные песни и благодарственные молитвы Богу; епископы свободно собирались, чтобы толковать о делах и нуждах церкви. Сам Константин иногда присутствовал на этих соборах, вникал в вопросы, касающиеся веры, и с готовностию делал все, что требовалось для пользы христиан.
   Кроме того, он щедро помогал христианам при постройке церквей, и во многих местах воздвигались великолепные храмы.
   Но между тем, как на западе христиане благоденствовали под покровительством Константина, совсем иное было на востоке, где царствовал Ликиний. В Милане Ликиний не решился воспротивиться желанию Константина, и вместе с ним подписал указ о свободе вероисповедания; но в душе он ненавидел христиан; и, сделавшись полновластным государем на востоке, стал теснить и угнетать их. С каждым годом положение христиан в его областях делалось тяжелее. Он опять стал требовать языческой присяги от всех служащих при дворе и в войсках его; запрещал епископам съезжаться на соборы, захватывал имущество христиан; потом, под предлогом, будто бы в церквах молятся о Константине, стал закрывать и в иных местах разрушать церкви, а епископов предавать заточению и казни. Опять пустыни и ущелья гор заселились христианами; опять начались допросы, пытки и казни. Много мучеников прославили Бога своею твердостию и непоколебимою верою.
   В городе Севастии сорок воинов, которые не захотели отречься от веры Христа, по требованию правителя, претерпели истязания и мученическую смерть. В холодную, морозную ночь они были поставлены в замерзшее озеро; на берегу же озера топилась баня; правитель надеялся, что они не устоят против этой приманки, и отречением от веры купят право выйти из воды и войти в теплую баню. Один из них действительно не устоял; но сторож, пораженный верою и твердостию мучеников, окончательно уверовал, когда увидал над головою каждого из них лучезарные венцы. Он добровольно присоединился к ним, и вместе с ними сподобился мученической кончины.
   В Кесарии прославился молодой воин, по имени Гордий. Ни увещания судии не могли склонить его к отречению ни мольбы родственников и друзей убедить его, чтобы он спас жизнь свою притворным отречением. «Отвергнем всякую ложь, — говорил он, — и исповедуем истину». Он был казнен мечом после жестоких истязаний.
   Гонение было особенно сильно в Понтийской области; самые уважаемые епископы были предаваемы казни; тела их рассекали на мелкие части и бросали в море. Епископ амасийский, св. Василий, исповедывал перед Ликинием веру свою; его жестоко замучили; но твердое упование на Христа и на жизнь вечную дало ему силу спокойно перенести самые ужасные истязания. «Делайте со мною, что хотите, — говорил он мучителям, — пока есть во мне дыхание, не отрекусь от Создателя моего. Ни скорбь, ни теснота, ни муки, ни огонь, ни смерть не могут отлучить меня от любви Христовой». Радостно предал он душу Богу.
   Ликиний был жесток не к одним христианам; все подданные его терпели от его несправедливости и корыстолюбия; он разорял их тяжкими податями, часто осуждал людей невинных для того, чтобы присвоить себе их имущества. «Римская империя, — писал Евсевий, — разделенная на две части, кажется всем разделенною на день и ночь: населяющие восток объяты мраком ночи, а жители другой половины государства озарены светом самого ясного дня». Сношения Ликиния с Константином не могли быть приязненны; Ликиний в них являл коварство и двоедушие; он уверял Константина в дружбе, а втайне, ненавидя его, старался делать ему всякое зло; козни его не удавались, и не раз между ними начиналась война. Константин оставался победителем, но, обманутый лживыми уверениями Ликиния, заключал с ним мир. Однако, дела между ними шли все хуже и хуже; угнетенные подданные Ликиния и гонимые христиане страдали под тяжким игом; сам Ликиний уже не скрывал своих замыслов против Константина; и, наконец, в 323 году возгорелась жестокая война.
   Оба противника собрали значительные силы; Константин готовился к делу молитвою; перед его полками неслось спасительное знамя креста; Ликиний же окружил себя гадателями и жрецами, допрашивал богов об успехе войны, совершал жертвоприношения. Казалось, что война шла между христианством и язычеством.
   Накануне сражения Ликиний собрал отборных воинов и лучших друзей своих в тенистую рощу, в которой стояли идолы богов; совершив торжественно языческий обряд, он сказал всем бывшим тут: «Друзья, вот наши отечественные боги, перед которыми нам надо благоговеть, как нас тому учили предки наши. Начальник же враждебного нам войска, отвергнув отеческие обычаи, принял лживые мнения и прославляет какого-то иностранного, неизвестного бога. Постыдным знамением его он срамит свое войско; доверившись ему, он поднимает оружие не столько против нас, сколько против богов. Само дело откроет, кто прав и кто заблуждается; если мы победим, то ясно, что наши боги — боги истинные; если же одержит верх Бог Константина, нами осмеянный, чужестранный бог, то пусть чтут Его, и нам надо будет тогда Его признать. Если же наши боги победят, что несомненно, тогда устремимся войною на безбожников!»
   Между тем, какие-то странные предзнаменования волновали и тревожили язычников; во многих городах Ликиниевых областей среди дня видели призраки Константиновых войск, идущих будто бы победителями. Константиновы же воины были полны отваги и одушевлены надеждою на небесную помощь. Перед сражением император удалялся в свою палатку, где молитвою и постом готовился к бою; священное знамя неслось среди полков, и в самом жарком сражении оставалось не тронутым вражьими стрелами. С благоговением смотрели войска его на это победное знамя; враги смотрели на него со страхом. Ликиний убеждал воинов своих не заглядываться на неприятельскую хоругвь, «ибо, — говорил он, — и она страшна своею силою и враждебна нам».
   Во всех сражениях победа осталась за Константином; Ликиний спасался бегством, просил мира, притворяясь кающимся, а втайне снаряжал новые силы, призывал себе на помощь варваров. Наконец, морская победа Криспа, сына Константина, близ Византии, и сражение при Адрианополе окончательно решили успехи войны. Ликиний покорился, и чрез несколько времени был казнен в Фессалониках за то, что составил заговор против Константина. Константин сделался единым самодержавным государем всей Римской империи.
   Итак, теперь, по низложении людей нечестивых, лучи солнца не озаряли уже тиранского владычества: все части Римской империи соединились в одно, все народы востока слились с другою половиною государства, и целое украсилось единством власти, как бы единою главою; все начало жить под владычеством единодержавия. Исчез всякий страх бедствий, которые пред тем всех удручали, и люди, до того времени поникшие взором, теперь смотрели друг на друга с улыбающимися лицами и светлыми глазами.
   Человеколюбивейшие распоряжения царя распространялись на Церкви Божии; именно — прежде всего вызвали людей, областными правителями осужденных на изгнание и переселение за то, что не служили идолам; потом освободили от общественного служения находившихся за эту же вину под судом, а потерявших имение чрез конфискацию приглашали снова принять его. Равным образом лица, во время борьбы, при помощи Божией, прославившиеся твердостию души и по той причине сосланные на мучения в рудокопни, или осужденные жить на островах, или обязанные служить при местах общественных, — эти лица вдруг освобождены были от всех подобных наказаний. Царская милость избавила от обиды и тех, которые за постоянство в благочестии изгнаны были из воинского сословия; царь оставил им на волю — или воспринять свои обязанности и отличаться прежними достоинствами, или, когда им нравится жизнь спокойная, оставаться в ней, нимало не стесняясь общественною службою. Подобно прочим, освободил он и тех, которые, в знак унижения и бесчестия, осуждены были на работы в гинекеях.
   Царь повелевал еще имение святых Божиих мучеников, положивших свою жизнь за исповедание веры, получать ближайшим в роде, если же таких не окажется, — вступать в наследство церквам. Дарственная грамота предписывала также возвратить прежним владельцам все, что пред тем передано было казною другим лицам чрез продажу ли, или в виде дара, и что осталось в казне.
   Вот сколькими благами осыпали Божию Церковь разосланные царем грамоты.
   Созидая и украшая храмы Богу истинному, благочестивый царь старался разрушать капища, служившие убежищами гнусных пороков, и запрещать празднества языческие, охранять мир Церкви и смирять мятежных лжеучителей. Опасаясь возникновения споров еретических, император в 330 году постановил против лжеучителей закон, которым запретил им богослужебные собрания, — и в местах общественных и в домах частных, которыми они владели, повелев места их собраний отдать Церкви или обществу.
   Константин Великий проповедал истинного Бога и Христа не только в своей империи, но даже персидским язычникам и свою отеческую всеобщую заботливость простер на тамошних христиан, о коих просил царя персидского не притеснять и любить их. Вера Константина была так глубока и жива, что он повелел изображать себя на монетах и портретах молящимся с распростертыми к небесам руками и запретил иметь подобные изображения в языческих требищах. Установил во дворце своем чтения молитв и священного Писания. Жизнь иноческую считал высоким христианским подвигом, и посему отменил древние языческие законы против безбрачия. Особенно он удостаивал великой чести людей, предавших всю свою жизнь любомудрию по Боге; благоговел пред сонмом святых девственниц Божиих, будучи убежден, что в душах их живет Сам Бог, Которому они себя посвятили. Запретил христианам быть в служении у евреев: ибо неприлично, — говорил он, — избившим пророков и распявшим Самого Господа иметь у себя рабами искупленных кровию Спасителя; запретил наказывать смертию на кресте, бывшею в употреблении у древних римлян. Питая свой ум истинами божественными, равноапостольный царь проводил целые ночи без сна, созывал собрания, и когда в продолжение речи ему представлялся случай богословствовать, он вставал и с поникшим лицом, тихим голосом, весьма благоговейно посвящал предстоящих в тайны божественного учения.
   Скорбны были последние годы великого императора. Вокруг своего трона Константин видел трех сыновей уже взрослых, но плохо между собою ладивших, которые только ожидали смерти отца, чтобы завести спор из-за владений; ни один из них не обнаруживал талантов довольно замечательных для того, чтобы на нем могли успокоиться отцовские надежды. К семейству императора, кроме сыновей его, принадлежали еще два его племянника, один, по имени Далматий, а другой Аннибалиан, последний уже успел приобрести военную славу; народ и армия ставили его в своем мнении выше сыновей императора.
   Теряя надежду предупредить спор своих наследников, он решился, по крайней мере, смягчить его, произведя между ними преждевременный раздел империи. Все трое уже имели одинаковый титул кесарей. Константин разделил им империю на три различных царства. Константин, старший сын его, должен был получить Галлию, Испанию и Англию; Констансу, младшему сыну, назначался центр империи, Иллирия, Италия и Африка; наконец, к несчастию Церкви и мира, второй сын императора, Констанций, получил Восток, т. е. Азию, Сирию и Египет. К общему удивлению, Константин отделил от империи два небольших государства: одно, состоявшее из Фракии, Македонии и Ахаии, для своего племянника Далматия, другое, из Армении и Понта, для Аннибалиана, который, в память Митридата, принял титул царя и учредил свою столицу в Кесарии. Семейные браки были назначены для скрепления этого полюбовного раздела. Дочь императора Константина была предназначена в супружество Аннибалиану, а одну из своих племянниц Константин сочетал со своим сыном Констанцием.
   Такие распоряжения Константина ясно показывали, что его великое царствование приближалось к концу. Хотя здоровье императора, по-видимому, еще не изменялось, хотя его видели еще по нескольку часов на коне для осмотра войск, но мысль о смерти более не оставляла Константина. Он даже назначил место для своего погребения — в церкви святых апостолов. Среди двенадцати саркофагов, представлявших гробницы апостолов, он устроил свою собственную гробницу, дабы после своей смерти окружить себя молитвами тех, труды которых он старался довершить в пределах римского мира. Освящение храма последовало в тридцатую годовщину царствования Константина. Во время этого торжества не было недостатка в речах и панигириках императору. Константин выслушивал их с чувством глубокого смирения. Когда один из ораторов назвал его блаженным, сказав, что он и в настоящей жизни удостоился самодержавного над всеми владычества и в будущей станет царствовать с Сыном Божиим, — то Константин выслушал это с неудовольствием и просил вперед не произносить подобных похвал, а лучше молиться о нем, чтобы он и в сей и в будущей жизни удостоился быть рабом Божиим. Домашние замечали, что предметом для своих бесед Константин стал чаще выбирать бессмертие человеческой души, награду добрых и наказание злых.
   Так прошел весь 336 год. В начале следующего мирные занятия императора были прерваны важным событием. Персидский царь Сапор, ободренный старостью Константина, решился нарушить сорокалетний мир с Римскою империею. Сапор отправил в Константинополь посольство с дерзким требованием, чтобы Константин возвратил персидской монархии пять провинций, расположенных по ту сторону Тигра, которые некогда судьба оружия передала во власть римлян. Подобное требование равнялось объявлению войны, и, действительно, в то самое время, как послы Сапора въезжали в Константинополь, персидские войска внезапно вторглись в Месопотамию, где командовал второй сын императора — Констанций. Вероломство персов и опасность любимого сына пробудили на мгновение в Константине прежнюю энергию. Последнею искрою вспыхнул в нем военный гений. Константин поспешно собрал большую армию и сам принял над нею начальство. Своим приближенным престарелый император шутливо говорил, что для славы его царствования недоставало только торжества над персами, и что он очень рад восполнить этот недостаток пред своею смертию. Военные приготовления были окончены быстро. В числе палаток, предназначенных для похода, замечали одну, обширную и богато убранную, устроенную наподобие церкви. Палатка назначалась для совершения ежедневного богослужения во время похода; с этой же целью и некоторые из епископов, окружавших императора, приглашены были сопутствовать ему и во время похода.
   Персы не рассчитывали на такую быстроту действия императора. При первом известии о выступлении в поход римской армии они поспешно отправили к Константину новых посланников с предложениями мира. Константин, не любивший более войны, принял послов благосклонно и охотно вступил с ними в мирные переговоры. Среди этих переговоров наступил праздник Пасхи 337 года. Константин праздновал его с особенным благоговением. В церкви свв. апостолов целая ночь была проведена им в молитвах. Спустя несколько дней, император почувствовал себя нездоровым, ему советовали принять несколько натуральных теплых ванн в городе Геленополисе — в Сицилии. Константин отправился. Во время пути болезнь его быстро усилилась, так что, по прибытии в Геленополис, он чувствовал себя до такой степени слабым, что не решился употребить водолечение. В Геленополисе, на родине своей матери св. Елены, почти все свое время Константин проводил в храме мучеников. Там благочестивый император преклонял колени, со слезами молился, громко исповедывал свои грехи — и, наконец, изъявил желание креститься.
   Перевезенный из Геленополиса, где ему не было удобного помещения, в свой дворец Асхирон, находившийся в одном из предместий Никомидии, Константин пригласил к себе епископов и сказал им следующую речь: «Пришло то желанное время, которого я давно жажду и о котором молюсь, как о времени спасения в Боге. Пора и нам принять печать бессмертия, приобщиться спасительной благодати. Я думал сделать это в водах реки Иордана, где в образе нашем, как повествуется, принял крещение Сам Спаситель; но Бог, ведающий полезное, удостаивает меня этого здесь. Итак, не станем более колебаться; ибо если Господу жизни и смерти угодно будет продлить мое существование, если однажды определено, что отныне я присоединился к народу Божию, и, как член Церкви, участвовал в молитвах вместе со всеми, то чрез это я подчиню себя правилам жизни, сообразным с волею Божиею». По окончании этой речи епископы приступили к священным обрядам. Крещение совершал Евсевий Никомидийский. Радость Константина, по совершении над ним таинства, была беспредельна. По окончании крещения он облекся в торжественную царскую одежду, блиставшую подобно свету, а багряницы не хотел уже касаться. Самое ложе свое Константин повелел покрыть белыми покровами. Эти символы чистоты и возвращенной невинности возбуждали в Константине чувства удивления и благодарности к Богу. Император молился вслух, и слышно было, как он говорил: «Вот день, в который я сознаю себя истинно блаженным; теперь я достоин жизни бессмертной; теперь я верую, что приобщился божественного света. Несчастливы, истинно несчастливы те, которые лишены этих благ».
   Сыновья Константина были далеко и не могли присутствовать при смерти своего отца. К умирающему были допущены трибуны и предводители войск. Константин со всеми ими ласково простился и потребовал с них клятвы, что они ничего не предпримут ни против его детей, ни против Христовой Церкви. Сподвижники великого императора рыдали и громко молились о продолжении его жизни. Но Константин спокойно сказал им, что отныне он удостоен жизни истинной, и теперь только он понимает, каких сподобился благ, а потому спешит и не умедлит отойти к своему Богу. Затем умирающим было сделано еще несколько распоряжений. Наконец, 21 мая 337 года, в день Пятидесятницы, равноапостольный император с миром предал дух свой Господу.
   Тело венценосного усопшего, одетое в пурпур и украшенное диадемою, было положено в золотой гроб и с обычными почестями перевезено в Никомидию. Там оно было поставлено на высоком катафалке, в большой зале дворца, освещенной тысячами свечей, вставленных в золотые подсвечники. Вокруг гроба стояла днем и ночью многочисленная военная стража. Все полководцы, секретари, все знатные люди ежедневно являлись для поклонения праху в Бозе почившего императора. Все слуги приходили в обычном порядке, как бы для того, чтобы принять приказания от своего господина. Этот церемониал продолжался довольно долго, ибо к погребению ожидали Констанция, спешившего из Месопотамии при первой вести о болезни своего отца. Когда прибыл Констанций, прах Константина, среди бесчисленных рядов войска и народа, был перенесен из Никомидии в Константинополь. Процессиею распоряжался сам Констанций. Гроб был внесен в церковь свв. апостолов и там поставлен на особо приготовленное возвышение. Констанций и другие оглашенные, не имевшие права присутствовать при совершении таинств, удалились из храма. Тогда началась божественная литургия и затем отпевание тела. По свидетельству Евсевия, «весь народ вместе со священнослужителями, не без слез и глубоких воздыханий, возносил к Богу молитвы о душе царя и этим исполнял желание боголюбезного». Щедрые милостыни, розданные народу Констанцием, закончили церемонию погребения императора.
   Константин жил около шестидесяти пяти лет и царствовал тридцать один год. Он пользовался народною любовию, и его кончина произвела всюду в империи непритворную скорбь. В минуту смерти императора, по свидетельству Евсевия, телохранители и вся стража, разодрав одежды и повергшись на землю, огласили дворец плачем, рыданиями и воплями и именовали Константина своим владыкою, господином, царем, и не только владыкою, сколько отцом как бы кровных детей. Трибуны и сотники называли его своим спасителем, хранителем и благодетелем, а прочие войска, не нарушая должного порядка, скорбели, как бы покинутые стада, о своем добром пастыре; народ, блуждая по городу, выражал душевную скорбь криками и воплями; многие от печали, казалось, объяты были ужасом, каждый считал это несчастие собственным и оплакивал свою долю так, как бы у всех отнято было общее благо.
   Говоря о жизни равноапостольного Константина, не можем умолчать и о матери его св. царице Елене, много потрудившейся для славы имени Христова.
   Святая царица Елена была дочь содержателя гостиницы. Не за одну красивую наружность, но и за высокие душевные качества император Констанций Хлор, будучи еще военачальником, избрал ее своею супругою. Но впоследствии времени политические обстоятельства империи были причиною семейного несчастия Елены. Император Диоклетиан, разделив империю между двумя императорами и двумя кесарями, хотел, чтобы эти правители были соединены между собою родственными узами. Констанцию Хлору с титулом кесаря предложена была и новая супруга из царского рода — падчерица императора Максимиана Геркулия. Елена была принесена в жертву расчетам политики и удалена от двора. С потерею любимого супруга, она должна была разлучиться и с единственным своим сыном, одиннадцатилетним Константином, который, в качестве заложника, отправлен был на Восток ко двору Диоклетиана. Пятнадцать лет провела Елена в удалении от двора, в глубоком уединении, лишенная радостей семейных, и, весьма вероятно, это несчастие, между прочим, расположило ее душу к принятию Христова учения, столь отрадного для несчастных, обремененных тяжкими горестями.
   С воцарением Константина Елена снова является при дворе, пользуется императорскими почестями и приобретает влияние на сына. Не вмешиваясь в дела политические, она посвящает свое время воспитанию пасынков — детей Констанция Хлора от второй супруги. Но особенную любовь свою она сосредоточила на внуке своем Криспе, старшем сыне Константина, рожденном от 1-го его брака, который, подобно браку Констанция Хлора, был также расторгнут по политическим причинам. В несчастной судьбе матери Криспа Елена видела совершенное сходство с своею судьбою; это, вероятно, и было причиною, что сын первой супруги Константина сделался предметом особенной любви Елены. Но и этой глубокой сердечной привязанности Елены нанесен был жестокий удар. Любимец ее Крисп, одаренный блистательными качествами, успевший приобрести славу искусного полководца, по интригам второй супруги Константина, Фавсты, был осужден на смерть.
   Это последнее несчастие глубоко поразило душу императрицы Елены. Скорбящая душа ее нуждалась в утешениях веры; и вот она решается, несмотря на зимнее время и свою глубокую старость, отправиться из Рима в Иерусалим.
   Невозможно представить ничего печальнее и безотраднее того состояния, в котором последнее римское завоевание оставило Палестину. На развалинах города Давида был восстановлен новый город, украшенный языческими храмами и другими памятниками идолослужения. Алтарь Юпитера помещен бы на том самом месте, где прежде стоял храм Соломона. С намерением или случайно, места, освященные рождением и смертию Спасителя, были осквернены капищами, посвященными гнусным мистериям. Над главными городскими воротами поставлено было изображение свиньи, дабы этою ненавистною израильтянам эмблемой заставить их еще более удаляться от своего священного города.
   По прибытии в Иерусалим, первым желанием императрицы было посетить место погребения Спасителя. «Пойдем, — говорила она, — пойдем почтить то место, где священные стопы Его перестали шествовать». Но, к великому ее удивлению, не могли в точности указать это место. Уже с давнего времени язычники завалили пещеру, в которой погребен был Иисус Христос, дабы лишить ее почтения, какое оказывали ей христиане. Мало-помалу и сами христиане перестали посещать ее, дабы не оказать какого-либо почтения предметам идолослужения, намеренно поставленным язычниками на святом месте. Затем, вследствие совершившихся в Иерусалиме политических переворотов, пожаров и опустошений, самое расположение города много изменилось. Новое поколение, населявшее город, почти утратило предания о святых местах. От всеобщего забвения сохранилось только место рождения Спасителя — вифлеемская пещера. Но Елена не отступила пред такими препятствиями. По ее приглашению, к ней собрались образованнейшие из христиан и иудеев, и в ее личном присутствии произвели топографическое исследование о месте страданий Иисуса Христа. Рассказывают, что в этом случае оказал большие услуги один иудей, наследовавший от своих предков тайну о святых местах христианских.
   Едва только определено было место страдания Иисуса Христа, как сама Елена, во главе работников и воинов, поспешила на указанное место и повелела копать почву. Работа представляла большие затруднения; нужно было разрушить большое число построек, возвышавшихся на холме голгофском и его окрестностях. Но Елена имела повеление от Константина не отступать ни пред какими затруднениями. Разрушали и дома, и храмы языческие, выкапывали глубокие ямы, и притом заботились как можно дальше уносить выкопанные материалы, дабы очистить святое место от всего, что было сделано руками язычников. Святая Елена побуждала всех к труду горячими убеждениями. «Вот, — говорила она, — место сражения, но где же знамение победы? Я ищу этого знамения нашего спасения, и не нахожу его. Как! Я царствую, а крест моего Спасителя лежит в прахе!.. Как вы хотите, чтобы я считала себя спасенною, когда я не вижу знамения моего искупления?»
   Наконец, чрезвычайные усилия св. Елены Господь благословил полным успехом: под развалинами капища Венеры открыта была пещера св. гроба и, по свидетельству всех историков, за исключением Евсевия, найдены три деревянных креста, сохранившихся совершенно невредимыми. Никто не сомневался, что эти кресты были орудиями казни Иисуса Христа и двух разбойников, с Ним распятых. Затруднение состояло только в определении, на котором из трех крестов пострадал Богочеловек.
   К месту, где лежали кресты, принесена была женщина, одержимая неисцелимою болезнию; вынуты были из пещеры три найденные креста. Затем епископ Иерусалимский Макарий, императрица Елена и все присутствующие пали на колени, прося Господа указать им древо спасения. Затем на больную по очереди были положены два креста, но безуспешно. Но едва только третий крест коснулся членов умирающей, как она открыла глаза, встала на ноги и начала ходить, прославляя Господа.
   Едва только Господь силою чуда засвидетельствовал истинный крест Христов, как св. Елена, с сердцем, исполненным радости и вместе страха, спешила приблизиться к священному древу. Она желала и вместе с тем считала себя недостойною прикоснуться и облобызать столь великую святыню. С чувствами глубочайшего благоговения преклонилась она пред крестом Христовым.
   До отъезда из Палестины царица очень деятельно занялась сооружением церкви Воскресения и креста Христова, которую предположено было устроить над святою гробницею. Кроме этого храма, Елена начала строить еще другие два — над пещерою Вифлеемскою, где родился Спаситель, и на горе Елеонской — откуда Он вознесся на небо. Среди всеобщего торжества, окруженная любовию и уважением всех христиан, Елена почувствовала приближение смерти, и скончалась, имея от рождения около 80 лет. Она умерла в начале 328 года на руках своего сына и внука Констанция, она увещевала управлять вверенными ему Богом народами справедливо, делать добро, не превозноситься, а служить Господу со страхом и трепетом.
   h3 Юлиан Отступник
   Обстоятельства жизни Юлиана, в период его мо-.лодости и воспитания, были тягостны. Юлиан, .родившийся в 331 году, был, как известно, племянник св. Константина Великого. При св. Константине сам Юлиан, его отец и ближайшие родственники жили спокойно и безопасно. Но по смерти Константина в 337 г., когда воцарились три его сына: Константин II, Констанс и Констанций, тяжкая участь постигла дорогих для Юлиана лиц. Отец его и другие родственники немедленно были убиты, в чем подозрение падало на императора Констанция. Та же участь тогда грозила и самому Юлиану и брату его Галлу. Но Галла спасла от смерти его болезнь, которая, как ожидали, и без того должна была умертвить его; а Юлиан был пощажен по своей молодости, потому что ему тогда было семь лет. В этом возрасте Юлиан, конечно, еще не сознавал ясно того, что делалось вокруг него, не понимал грозивших ему опасностей и не сознавал преступности поведения лиц, виновных в смерти людей, близких его сердцу. Но когда Юлиан стал вырастать и понимать свое положение, тогда сознание своего сиротства, сведения о бедственной участи отца и других его родственников, также постоянные опасения за свою дальнейшую участь, конечно, должны были производить тяжкое впечатление на его живую душу. На 13 или 14 году жизни Юлиан вместе с братом своим Галлом отправлен был Констанцием в местечко Макеллу, в Каппадокии, близ Неокесарии. Там он прожил не менее шести лет. Внешняя обстановка его жизни была роскошна. Там находился великолепный царский дворец с банями, садами и источниками. Там Юлиану, как члену императорской фамилии, оказывали видимое уважение, его окружали раболепные слуги, ему давалось царское содержание. При этом прилагали заботы и об образовании царственных юношей. Но особенное приложено старание об их религиозно-христианском воспитании. Только каково было это воспитание? Уже одно то обстоятельство, что наставником их в истинах христианской религии был Евсевий, еп. никомидийский, человек замечательный своими интригами, свидетельствует о том, что религиозное воспитание Юлиана не могло быть удовлетворительно. Это воспитание было механическое и внешнее. Юлиан постился и молился, соблюдая праздники в честь мучеников, воздавал епископам обычное почтение, принимал благословение от подвижников, читал свящ. Писание в церкви, сделался даже чтецом, и по наружности должен был вести почти монашескую жизнь. Но эти вынужденные действия внешнего христианства в такой пылкой, живой и энергичной душе, какова Юлианова, могли иметь совершенно противное следствие, — именно они возбуждали не любовь, а неприязнь к христианству и склоняли Юлиана к тому самому язычеству, от которого его оберегали. Такое воспитание развило в Юлиане только скрытность, притворство и уменье владеть собой, для своей безопасности. Не доверяя подозрительному покровительству Констанция, будучи вынужден по своему положению скрывать свою неприязнь к христианству, Юлиан тем с большим одушевлением предался классическому образованию, которое в Макелле дозволено было Юлиану, хотя в ограниченных размерах, и состояло, по-видимому, только в изучении Гомера. Ритор Никоклес, по убеждениям язычник, успел внушить Юлиану большее расположение к изучению Гомера, нежели к изучению Библии, в которой он читал только буквы, а не дух и смысл. Потому Юлиан с неутомимою ревностию изучал теперь Гомера, а впоследствии Платона, Аристотеля и неоплатоников. Неохотно дозволяемое чтение их придавало оному двойную прелесть и все более увлекало его к язычеству.
   После шестилетнего пребывания в Каппадокии Юлиан вызван был в 350 г. в Константинополь, где он продолжал свое классическое образование и занимался по преимуществу изучением литературы. Там риторике он учился у софиста Экиволия. Это был тот самый Экиволий, который при Констанции притворялся пламенным христианином, при Юлиане казался ревностным язычником, а после Юлиана опять объявил себя христианином и притворился кающимся. Простершись на земле пред воротами одного храма, он кричал: «Попирайте меня ногами, как соль обуявшую». Сколько любви к христианству мог внушить юноше такой воспитатель, — понятно.
   Преданность язычеству и неприязнь к христианству скоро развились в Юлиане со всею силою. Император Констанций, будучи занят на Западе войною с узурпатором Магненцием, опасался оставить в Константинополе Юлиана, который стал привлекать к себе внимание многих и выдавался своими дарованиями. Посему Констанций позволил ему удалиться из Константинополя в Никомидию. Живя в Никомидии и других городах Малой Азии, Юлиан, несмотря на строгий надзор за ним, находил средства входить в сношение с более значительными представителями язычества; особенно неоплатоническими философами, риторами и жрецами, как, например, с Ливанием, Эдезием, Максимом Ефесским и Хрисанфом. Они усилили в нем языческое суеверие, и он постепенно делался тайным главою языческой партии. Отправляясь из Константинополя в Никомидию, Юлиан дал обещание не слушать Ливания, жившего там. Но недозволенное, конечно, привлекало его тем сильнее. В Никомидии он тайно посещал Ливания, ревностно внимал его наставлениям и с жадностью читал его сочинения. В Пергаме Юлиан сблизился с неоплатониками, где он встретил Эдезия, любимого ученика Ямвлиха. Но особенно сильное влияние на Юлиана имел встреченный им в Ефесе старый философ Максим. Он посвятил Юлиана в таинства экстаза и теургии. Вместе они ходили в уединенные храмы ночью, спускались в подземелья и видели мнимые чудеса, — явления различных божеств и духов, с устрашающею обстановкою. Об одном из таких путешествий согласно рассказывают блажен. Феодорит и Григорий Богослов. «Когда с своим наставником, вероятно, Максимом, взошел Юлиан в одно идольское капище, то там внезапно явились эти мнимые божества, или, как они названы у Феодорита и Григория, демоны. Ужас объял Юлиана; он в страхе положил на себе знамение креста, и демоны мгновенно исчезли. Тотчас он спросил своего наставника: «Что это значит? Неужели боги боятся этого знамения?» Но обманщик отвечал: «Не думай так, добрый человек, они ушли не по боязни, как ты говоришь, а по отвращению к тому, что сделано тобою». Слухи о таком поведении стали доходить и до Констанция, который около этого времени приказал умертвить Галла, Юлианова брата. Тогда Юлиан, для отклонения от себя опасности и подозрения, в страхе обстриг себе волосы и притворился, будто ведет монашескую жизнь. Однако же, Констанций продолжал быть подозрительным к Юлиану и приказал содержать его под стражею. Но за него ходатайницею явилась Евсевия, супруга Констанция, которая испросила Юлиану позволение отправиться на несколько месяцев в Афины для изучения философии. В Афины Юлиан явился уже готовым приверженцем греко-римского политеизма. Афины, эта образованная столица эллинского язычества, довершили приготовление в Юлиане пламенного приверженца и будущего защитника древнего многобожия. Там, вдали от дворца, среди множества людей, преданных язычеству, он менее имел побуждений к скрытности. Посему проницательные люди уже тогда видели в нем врага Христова. «Мне не предвещали ничего доброго в Юлиане, — говорит живший в это время также в Афинах св. Григорий Назианзин, — шея нетвердая, плечи движущиеся и выравнивающиеся, глаза беглые, наглые и свирепые, ноги не стоящие твердо, но сгибающиеся, нос, выражающий дерзость и презрительность, черты лица смешные и тоже выражающие смех громкий и неумеренный, наклонение и откидывание назад головы без всякой причины, речь медленная и прерывистая, вопросы беспорядочные и несвязные, ответы ничем не лучшие, смешиваемые один с другим, не твердые, не подчиненные правилам... Тогда же, как видел это, я сказал: какое зло воспитывает Римская империя». В Афинах Юлиан посвящен был в элевзинские мистерии и закончил тем свой переход к языческому культу.
   Вскоре Констанций, по затруднительным обстоятельствам империи и по настоянию императрицы, несмотря на происки придворных и на свою собственную подозрительность, вызвал Юлиана из Афин ко двору, возвел в звание цезаря и сделал его правителем Галлии и всего запада империи. Там Юлиан из кабинетного ученого оказался искусным правителем и отличным полководцем, за что приобрел любовь войска и народа, провозглашен был августом и после того, по необходимости, чтобы спасти себя, стал к Констанцию в явно враждебные отношения. Констанций пошел было войною против возмутителя, но в походе умер; а Юлиан, за бездетностию Констанция, беспрепятственно остался государем всей империи. В этой войне Юлиан уже окончательно сбросил с себя маску. Выступая в поход, он открыто является полным язычником. Путь его в Константинополь был путем восстановления многобожия. Везде он отворяет языческие храмы и приносит в них жертвы богам.
   Сделавшись императором, Юлиан окружил себя языческими мистиками, софистами, теургами, предсказателями, шутами и другими шарлатанами, которые со всех сторон собрались ко двору. В образе жизни Юлиана было много искусственности, гордости и самодовольства, а мало простоты и естественности. Вопреки примерам своих предшественников, Юлиан вел простой образ жизни философа и аскета и удовлетворял свою гордость и суетность презрением пышности и удовольствий царского положения. Он питался по большей части растительною пищею и воздерживался то от той, то от другой пищи, сообразно с мнимым вкусом того или другого бога или богини, которым посвящен известный день. Он ходил в простой и дешевой одежде, спал обыкновенно на простой постели или даже на земле, растил ногти и бороду, до пренебрежения требований приличия и чистоты. При таких цинических крайностях, он не приобрел себе удивления и похвал за свою извращенную простоту жизни, за лишения и самоотвержение, а сделался только смешным.
   Замыслив восстановление язычества, Юлиан прежде всего возвратил ему прежнее, преобладающее значение в государстве. Он призвал ко двору разных философов, ученых, жрецов и гадателей; все гражданские должности, вместо христиан, стал замещать язычниками. И место христианского общества, окружавшего императорский двор и занимавшего разные важные должности, заступили теперь язычники. Покровительствуя язычеству, Юлиан языческим жрецам возвратил их прежние привилегии, изобрел для них источники доходов, отнимая их у христианской церкви. Сверх того языческим жрецам он доставлял содержание из государственной казны, освободил их от разных повинностей, а храмовым попечителям отдал отнятые у них хлебные запасы... Вообще он удостаивал всяких почестей жрецов иерофантов, тайнодействователей, служителей при идолах и оказывал всевозможное, всегда пристрастное, покровительство язычникам.
   Возвращая, таким образом, прежнее значение язычеству в империи, Юлиан позаботился восстановить во всей силе и внешний языческий культ, — особенно для того, чтобы удобнее и скорее привлечь к язычеству простой народ, который поставляет религию главным образом во внешнем культе. Посему тотчас, как только в провинциях и в Константинополе Юлиан торжественно заявил свое отречение от христианства и переход на сторону язычества, он повсюду начал открывать языческие храмы; брошенные повелел исправлять, разрушившиеся возобновлять; перешедшие к христианам повелел отнимать; повсюду восстановлял древние обряды и городовые празднества. Отменив знамение креста на монетах и знаменах, Юлиан заменил его прежними языческими символами. Он повсюду воздвигал жертвенники, во множестве ставил идолов. Свои императорские статуи Юлиан, окружал изображениями богов, пред которыми всякий обязан был поклоняться, чтобы не быть обвиненным в непочтении к особе императора; стал заниматься призываниями, заклинаниями, гаданиями по внутренностям животных и по звездам. Но с особенною ревностию он стал заниматься и других возбуждать к жертвоприношениям. Он повелел солдатам и гражданским чиновникам посещать оставленные храмы и алтари, не забывал ни одного бога или богини, хотя сам наиболее предан был почитанию Аполлона, или бога солнца. Отличаясь бережливостию во всем, он для жертвоприношений не жалел и тратил самых редких птиц и целые стада волов и овец, так что самим его почитателям казалось, что волы могут исчезнуть в империи. Приняв звание верховного жреца, которое при его предшественниках было в пренебрежении, он с мелочною точностью выполнял все обязанности оного и выставлял на вид свою ревность к языческой религии. Всякое утро и вечер он приносил жертву восходящему и заходящему солнцу, или высшему богу света, всякую ночь — луне и звездам, а всякий день — какому-нибудь другому богу. Он благоговейно повергался ниц пред алтарями и изображениями богов, от чего не могли его удержать ни сильные дожди, ни непогода. Часто он в один день, окруженный жрецами и пляшущими женщинами-жрицами, приносил по сто волов, сам носил дрова, зажигал огонь, действовал жертвенным ножом и, как настоящий гаруспекс, собственною рукою исследовал тайны будущего в неостывших еще внутренностях жертвенных животных.
   Юлианово язычество было не простым, натуральным, а искусственным и болезненным созданием. Оно представляло странную смесь философии, поэзии, суеверия и христианских элементов. Юлиан склонялся к христианскому монотеизму, когда признавал виновника (но не творца) мира, общего Отца и Царя всех, которого он, кажется, видел в Гелиосе, или боге солнца. Он его почитал более всех богов, так как Гелиос еще в раннем детстве привлекал Юлиана своим блеском: он освещает, украшает и радует весь мир своим светом, он есть центральный пункт всего мира и источник всякого добра и благосостояния. Но кроме одного, высшего бога, Юлиан признавал ряд низших — народных, городских и областных богов, которые начальствуют каждый над своею областью; признавал богов духовных и богов чувственных, которые облечены светлым телом, каковы суть звезды. «В отце всех, — говорит Юлиан, — все совершенно, а у частных богов одна сила преобладает над прочими. Так Марс управляет военными делами народов, Минерва властвует в военных советах, Меркурий заведывает над тем, что более хитро, чем смело». И разные народы, подчиненные этим богам, сообразуются с их существом и вкусами. Различие национальных свойств у разных народов служит для Юлиана главным доказательством существования областных, вообще специальных и подчиненных богов. «Пусть, — говорит Юлиан, — объяснят мне причину того, почему кельты и германцы так мужественны, греки и римляне, отличаясь мужеством и воинским духом, вместе с тем образованы и цивилизованы; почему египтяне искусны и ловки, сирийцы не воинственны и изнежены, но при этом умны, подвижны и остроумны? Неужели вы скажете, что все эти разности случайны? Точно так же между западными народами не легко найти людей, которые были бы способны к философии, геометрии или к другому какому искусству, исключая очень немногих, хотя они уже давно находятся под римским владычеством. Так непобедимы природные дарования, т. е. те дарования, которые врождены кому-либо богами». Еще в доказательство существования народных богов, Юлиан ссылается на различие языков. Кроме богов, Юлиан признавал еще гениев и героев. Считая себя избранником богов, для восстановления почитания их, он воображал о себе, что он находится в близких личных сношениях с Юпитером, Минервой, Аполлоном, Геркулесом, которые, при его разгоряченной фантазии, представлялись ему в ночных видениях, уверяли его в своей защите и сообщали откровения посредством снов, оракулов, внутренностей животных и разных магических искусств.
   Юлиан старался заимствовать у христианства и усвоить язычеству нравственную строгость жизни, чтобы чрез то внести в оное дух и жизнь. Но все эти попытки были безуспешны. Юлиан чрез это показал только, против своей воли, духовное убожество язычества и признал превосходство и силу христианства. За свое подражание разным учреждениям христианской Церкви он справедливо назван обезьяною христианства.
   Так, по подражанию христианской Церкви, он старался ввести тишину и порядок в языческих храмах и возбудить благоговение к ним. Он, например, писал, что «из почетной стражи никто не должен входить внутрь храма впереди жрецов, а кому угодно — позади; ибо едва кто переступил через порог капища, тотчас стал частным человеком». В этих случаях Юлиан и для себя не допускал никакого исключения. «В храмах должно не на императора смотреть, а помышлять о богах». Это правило Юлиан установил по поводу того, что он много замечал таких людей, которые почитали богов и приходили в храм для того только, чтобы угодить императору и быть им замеченными. Чтобы не нарушать благоговения, он не желал обращать на себя взоры других. Но по большей части он попадался на глаза своих почитателей, и они более думали о нем, чем о богах, или его только и ждали. Тогда обыкновенно громко раздавались приветствия императору, и он был этим недоволен. Посему он издал следующий приказ народу в Константинополе: «Если я неожиданно явлюсь в театр, то вы можете возглашать мне свои похвалы и приветствия. Но если я неожиданно явлюсь в храм, то храните спокойствие, и хвалы свои воздавайте богам. Или уже боги не нуждаются более в восхвалении их?»
   И испорченное сословие жрецов, эту ненадежную опору язычества, он хотел улучшить, по образцу христианской иерархии. Даже самые общие идеальные понятия о священстве он заимствовал из христианской Церкви. «Справедливо, — рассуждает он, — почитать священников, как слуг Божиих, как лиц, посредствующих между богами и нами, которые содействуют тому, чтобы нисходящие от богов на нас блага дарованы были нам. Они приносят жертвы и молятся за нас». С этой идеальной точки зрения, он даже и в недостойном жреце предписывал почитать достоинство священства. «Когда священник, — по словам Юлиана, — приносит за нас жертву и молится за нас пред богами, тогда мы должны смотреть на него с благоговейным страхом, как на досточестный орган богов. Если бы священник был только дух, а не душа и тело вместе с тем, то он мог бы вести всегда одинаковую жизнь. Но так как этого нет, то нужно различать ту его жизнь, которую он проводит в священных занятиях, и жизнь частную. Точно так же и в своих понятиях о частных обязанностях жрецов Юлиан несомненно руководился правилами Церкви для духовных лиц. Так, по его наставлению, жрецы, как действительные посредники между богами и людьми, дожны чаще пребывать в храмах, заниматься священными действиями, не должны читать никаких безнравственных и скептических книг из школы Эпикура и Пиррона, но должны изучать творения Гомера, Пифагора, Платона, Хризиппа и Зенона. Они не должны посещать никаких увеселительных домов, также театров, заниматься каким-либо бесчестным ремеслом, а должны давать милостыни, оказывать гостеприимство. «Если эллинизм, — писал Юлиан к верховному жрецу Галатии, Арзакию, — до сих пор не достиг еще желаемого успеха, то виноваты в том мы сами, его последователи. Боги сделали для нас много хорошего, выше всякого желания и надежды. Несколько прежде никто не смел и желать столь важной перемены, происшедшей в короткое время, но думаешь ли, что довольно этого? Мы и не замечаем, что безбожие (так Юлиан называл христианство) особенно возрастает любовию к странникам, заботливостию о гробах умерших и наружною святостию жизни. Я думаю, что и нам поистине надлежит исполнять все это. И быть таким надлежит не только тебе одному, но и всем жрецам Галатии, которых то стыдом, то убеждением старайся делать добрыми. Если у иудеев никто не просит милостыни, а нечестивые галилеяне кроме своих питают еще и наших, то непостыдно ли, что свои от нас не получают помощи. Мы по беспечности срамим сами себя и еще более роняем благоговение к богам».
   Из собственных сочинений Юлиана можно видеть, что религиозный индеферентизм служителей древнего культа доходил до такой степени, что их жены и дети открыто исповедывали себя христианами, чем навлекали на себя сильное негодование со стороны императора. В известном уже нам письме к галатийскому жрецу Арзакию Юлиан дает последнему приказание немедленно и без всякого снисхождения извергать из своих должностей тех жрецов, которые одни только оказывают почтение отечественным богам, между тем, как их жены, дети и рабы находятся в сообществе с галилеянами.
   По взгляду императора, языческие храмы не должны предназначаться исключительно для совершения в них обрядов и церемоний культа, но в то же самое время служить как бы школою, где народ может получать религиозное обучение и слушать нравственно-назидательные наставления. С этою целию во всех языческих храмах, по приказанию императора, были устроены особые кафедры, с которых жрецы и другие особо для того предназначенные лица, облаченные в пурпур и с венками на головах, обязаны были читать отрывки из поэтов и философов, сопровождая свои чтения аллегорическим толкованием мифов и объяснением значения языческих мистерий и религиозных обрядов.
   Естественно было ожидать, что описанная необычайная ревность Юлиана в деле восстановления и преобразования многобожия должна была встретить сочувствие со стороны языческого общества и рассчитывал на успех. Действительно, значительная часть народа и большая часть войска, благодаря различным средствам, употребляемым императором в деле религиозной пропаганды, не замедлили обратиться к древнему культу. Целые толпы честолюбивых и корыстолюбивых людей ради земных выгод, по свидетельству св. Астерия, епископа города Амасии в Понте, променивали свои религиозные убеждения «как одежду». «Какое множество людей, побуждаемых одними мирскими выгодами, отвратилось от Церкви и прибегало к алтарям богов, — говорит этот св. отец в одном из своих слов, дошедших до нашего времени. — Какое множество чрез приманку должностей дозволило склонить себя к отпадению. Обесчещенные и обремененные проклятием бродяг они теперь вокруг городов, на них указывают пальцами, как на несчастных, которые изменили Христу ради нескольких серебренников». Все эти люди при Константине Великом оказывали ревность к православию, в царствование Констанция были усердными приверженцами арианских заблуждений, в правление Юлиана — ревностными язычниками, при Валенте — снова последователями арианской ереси, наконец, в царствование Феодосия Великого — опять православными. Сам Юлиан сознавал, что обращение многих христиан к древнему культу было далеко не искреннее, так как оно являлось не результатом чистого религиозного убеждения, но только следствием одних своекорыстных расчетов и соображений. Те же самые убеждения разделял и жаркий панегирист императора, известный уже нам софист Ливаний. «Будь ревностен к богам, — писал он к антиохийскому префекту Александру, — и, насколько имеешь возможность, увеличивай число их почитателей. Но не удивляйся, если найдутся и такие, которые, принесши жертву богам, в скором времени станут раскаиваться в том, что они совершили. Среди народа они тебе повинуются, но по возвращении домой, под влиянием слез и просьб своих жен, быстро меняют свои убеждения».
   Таковы были результаты необычайной ревности Юлиана в деле восстановления древнего культа, купленные столь дорогою ценою. При всех своих усилиях императору удалось только возвратить многобожию его прежнее государственное значение, а его приверженцам — их прежние права и преимущества. Далее этого не могла идти реакция, произведенная Юлианом. Сами представители языческой партии, возведшие его на императорский трон, в своих заветных мечтах в деле восстановления древнего культа не простирались далее возвращения ему одного внешнего значения, а себе прав и привилегий приверженцев государственной религии.
   В сирийском городе Берите, во время похода своего на персов, Юлиан вздумал говорить речь к народному собранию, предметом которой служило увещание к ревностному служению богам. «Все присутствующие хвалили мою речь, — замечает по этому поводу император в письме своем к Ливанию, — но весьма немногие убедились ею. Даже большинство людей, по-видимому, до сего времени усердно преданных эллинизму, не замедлили явиться тем, чем они были на самом деле, и потерять всякую благопристойность и всякий стыд».
   Раздражение и гнев Юлиана на холодность и равнодушие языческого общества к своей религии довольно рельефно обнаружились при следующем замечательном случае. В Кесарии, главном городе Каппадокии, христиане разрушили языческий храм, не встретив при этом случае ни малейшего сопротивления со стороны языческих жителей города. Узнав об этом, император пришел в страшное негодование и не замедлил разразиться самыми горькими упреками против язычников за то, что они не поспешили на помощь своим богам и не пожертвовали за них своею жизнию.
   На первых порах языческие храмы были исправно посещаемы народом, войском и государственными чиновниками, частию из-за желания угодить императору, частию просто из любопытства видеть его небывалую религиозную ревность, равно как великолепие и блеск языческого богослужения и религиозных церемоний, давно уже не совершавшихся с такою пышностию. Но в скором времени все это вошло в свою обычную колею и языческое общество, не имея истинной религиозной ревности, бросило посещать храмы своих богов и религиозные церемонии. В самые торжественные праздники, посвященные тем или другим божествам, Юлиан не встречал ни жертв ни толпы народа. Его нередко можно было видеть закалающим собственною рукою жертвенных животных и участвующим в торжественных религиозных процессиях лишь в сопровождении немногих старых женщин. Но этого мало. Необычайная ревность Юлиана в деле восстановления древнего культа не только не находила подражания в язычниках, но нередко встречала со стороны последних иронические замечания. Для язычников казалось смешным, что император с удивительным благоговением, точностию и усердием исполняет все обязанности жрецов и низших храмовых прислужников, окровавленными руками роется во внутренностях жертвенных животных и с ловкостию настоящего гаруспекса читает по ним будущее. Они желали видеть в своем властелине лишь одного формального почетного покровителя их культа, верховного хранителя их законов и священных обычаев.
   Юлиан не замедлил встретить полнейшее равнодушие и холодность к своему делу даже в тех самых людях, от которых более всего должен был ожидать поддержки при выполнении своих заветных планов. Представители языческой партии, окружавшие императора, и еще ранее вступления его на престол мечтавшие восстановить в империи религиозный порядок дел, предшествовавший Константину Великому; теперь, когда наступило благоприятное для того время, удовольствовались одним только возвращением политеизму прав государственного культа и соединенными с ним привилегиями его последователей. Известный уже нам философ Максим, имевший роковое влияние на перемену религиозных убеждений в душе императора и пользовавшийся теперь безграничным над ним влиянием, подавал другим соблазнительный пример в этом отношении. Он до такой степени полюбил придворную жизнь, что никогда уже более не расставался с нею в царствование своего ученика. Он постоянно носил дорогие роскошные одежды, окружал себя великолепною пышною обстановкою, в обращении с другими представителями языческой партии сделался необыкновенно надменным и гордым, так что доступ к его особе стал крайне затруднительным. Прочие языческие риторы, софисты и философы, окружавшие императора, не замедлили последовать соблазнительному примеру его любимца. Подобно Максиму, они преданы были исключительно одним только корыстолюбивым и честолюбивым интересам, требовали себе только почестей и денег и оказывали полнейшее равнодушие к осуществлению заветных планов императора. При ближайшем знакомстве с современным языческим обществом последнее теперь явилось в глазах Юлиана далеко не в том привлекательном виде, в каком представлялось оно ранее — в эпоху первой его молодости и первоначальных сношений с представителями языческой партии в Малой Азии. При таких обстоятельствах строгий и суровый образ жизни императора естественно не мог производить на окружающую его среду благоприятного впечатления, а только способствовал возбуждению в ней чувства неудовольствия своим настоящим положением. Риторы, софисты и философы, жившие при дворе Юлиана, в своих честолюбивых и корыстолюбивых требованиях решительно не хотели знать никаких пределов и никакой умеренности. Несмотря на различные почетные должности и звания, равно как и богатые денежные подарки, даваемые Юлианом своим друзьям, эти последние не замедлили поднять громкие жалобы на скупость и холодность к ним со стороны императора, открыто заявляя, что жестоко ошиблись в своих расчетах, что Юлиан много обещал им, приглашая к своему двору, но в то же время далеко не исполнил данных обещаний.
   Сам Ливаний, жаркий панегирист Юлиана, горько жаловался на него за безучастное отношение и скупость к своим друзьям. «Не думаю, чтобы ты исключил меня из числа своих друзей, — писал он к императору, — хотя я один только до сих пор от тебя ничего не получил. Причина такого отношения ко мне понятна. Ты желаешь, чтобы во всех городах твоей империи процветало красноречие, которым образованные люди преимущественно отличаются от варваров. Итак, ты имеешь основание бояться, чтобы я, сделавшись человеком богатым, не оставил своего искусства, и потому считаешь необходимым держать меня в бедности, чтобы я не покидал моих занятий. Только таким образом и могу я объяснить твое поведение. Несомненно, что ты в видах общественной пользы не даешь мне никакой награды, и потому желаешь, чтобы за недостатком денег я был богат даром слова».
   Народной толпе в скором времени прискучили однообразные обряды, процессии и пышные религиозные церемонии, которые были далеко неспособны возбудить ее инстинкты в такой степени, как театральные зрелища, битвы гладиаторов и травля диких зверей.
   Особенно рельефно проявился разлад между Юлианом и современным ему языческим обществом в Антиохии, по случаю ежегодно совершаемого в городе праздника в честь Дафнийского Аполлона. Дафна составляла предместье Антиохии, расположенное в получасовом расстоянии от города, отличавшееся необыкновенною красотою и приятностию своего местоположения. По описанию, сохраненному Созоменом, знаменитое антиохийское предместье «было украшено большою рощею кипарисов, между которыми встречалось много и других деревьев, а под деревами земля, смотря по времени года, произращавшая разного рода цветы. Это место повсюду облегалось более как бы сводом, чем тенью; густота ветвей и листьев не позволяла проникать туда лучам солнечным. Не менее приятности и усладительности доставляли ему также обилие и красота вод, благорастворенный воздух и тихое веяние ветров.
   «Там, по баснословным рассказам детей Греции, дочь реки Ладоны, Дафна, убежавшая из Аркадии от Аполлона, превращена была в соименное себе дерево. Но Аполлон и тут не оставил ее: он увенчивался ветвями своей возлюбленной, обнимал это дерево и более всего любимое свое место почтил долговременным пребыванием. При таком мифологическом значении предместья Дафны люди скромные почитали за стыд ходить туда, ибо положение и свойство того места влекло к наслаждениям, а любовное содержание басни при малейшем случае усугубляло страсть развратных юношей. Извиняясь баснословным рассказом, они сильно разжигались, бесстыдно отваживались на дела срамные и, будучи чужды скромности сами, не любили встречать там и скромных людей». В память мнимого превращения любимой нимфы Аполлона в Дафне был построен великолепный храм, особенно славившийся на всем востоке прекрасною статуею этого бога, державшего в своих руках лиру и золотую чашу. Строителем храма был, как говорило предание, сирийский царь Селевк, отец Антиоха, от которого город получил свое название. Кроме приятности и красоты своего местоположения, великолепного храма и стоящих в нем изображений Аполлона и любимой его нимфы, описанная местность в глазах антиохийских язычников пользовалась еще большим уважением потому, что там, как они думали, текла пророчественная вода Кастальского источника. Народная молва гласила, будто бы император Адриан, в бытность свою еще частным человеком, получил, при посредстве этого источника, предсказание о своем будущем политическом возвышении и восшествии на трон. Погрузив священную ветвь Дафны в воду Кастальского источника, он немедленно же получил, как гласило предание, знание будущего, прочитав свою судьбу на листьях погруженной ветви. Сделавшись императором, Адриан немедленно же приказал завалить Кастальский источник громадными каменьями и засыпать его землею в тех видах, чтобы кто-нибудь другой, при его посредстве, не мог получить одинаковое предсказание. Культ Аполлона, совершаемый ежегодно в Дафнийском предместье, отличался необыкновенными соблазнительными оргиями. На этот праздник стекались громадные толпы народа не только из одной Антиохии, но из самых отдаленных ее окрестностей и предавались здесь самому необузданному разгулу. С распространением христианства в Антиохии, значение Дафны изменилось для ее жителей. Развратный культ Аполлона мало-помалу вышел из употребления и не встречал уже более усердных поклонников, как было ранее. Цезарь Галл в период своего кратковременного управления востоком приказал запереть Дафнийский храм и неподалеку от него построил церковь в честь св. мученика Вавилы, пострадавшего за Христа в царствование императора Нумериана, и перенес в нее останки этого святителя. По прибытии в Антиохию, Юлиан с большим нетерпением ожидал наступления праздника Аполлона, в течение целых столетий совершаемого с необыкновенною пышностию и великолепием. Можно себе представить, каково было его изумление и разочарование, когда на этот праздник не явился ни один из жителей многолюдного и богатого города, исключая одного старого жреца, принесшего с собою в жертву Аполлону гуся. В одном сатирическом произведении Юлиан чрезвычайно красноречиво описывает необыкновенную холодность и безучастие антиохийцев к празднику своего прежде столь уважаемого бога и те горькие чувства разочарования, которые сам он испытал при этом случае. «В десятом месяце года совершается в Антиохии древнее празднество в честь Аполлона, — говорит здесь Юлиан, — на которое весь город и его окрестности должны были собраться в Дафну. Я оставляю храм Юпитера Казуиса и спешу в городское предместье, заранее ожидая быть свидетелем торжества, к которому способны были антиохийцы. В моем воображении представлялось множество жертв и благовоний, торжественные процессии молодых дев и юношей, облеченных в белые одежды — символ сердечной чистоты и непорочности. Но все это оказалось внезапно как бы приятным сновидением. Я вхожу в храм и не вижу здесь никого из присутствующих, не встречаю ни одной жертвы, ни одной лепешки, ни зерна фимиаму. В изумлении я думал, что все приготовления сделаны вне храма и что народ ожидает только моего приказания, как верховного жреца, для вступления в храм. В таком убеждении я спрашиваю явившегося ко мне жреца, какие дары город намерен принести Аполлону в настоящий торжественный день. «Ничего, — отвечал мне жрец. — Вот один гусь, да и того я сам принес из своего дома, город же не сделал никаких приношений». Жрец начал совершать жертвоприношение в честь Аполлона, но у него не оказалось при этом случае ни одного помощника, кроме собственного сына, стыдившегося помогать своему отцу и при самом начале жертвоприношения не замедлившего исчезнуть из храма. За несколько времени пред тем он тайно от своих родителей перешел в христианство и, несмотря на все угрозы и наказания со стороны последних, ни за что не соглашался возвратиться к отправлению своей прежней должности при храме». Чрезвычайно удивленный и огорченный такою холодностию и безучастием антиохийцев к своему уважаемому божеству, Юлиан не замедлил сделать по этому случаю сильный выговор антиохийскому сенату. «Постыдно, — говорил он, — что ваш столь многолюдный и богатый город гораздо менее заботится о своих богах, нежели какая-нибудь незначительная деревня в отдаленных странах Понта. Владея гораздо богатейшими общественными имуществами, вы не приносите в жертву отечественному богу ни одной птицы на празднике, совершаемом ежегодно, после того уже, когда боги рассеяли тьму безбожия. Каждый из вас не щадит никаких издержек на свои праздники и проводит их в необыкновенной радости и веселии, между тем, как не приносит ни одной жертвы за благоденствие себя и целого города. Только один жрец делает это, который, по моему мнению, должен получать часть от ваших жертв и относить ее в дом свой. Каждый из нас дозволяет жене своей все тащить к галилеянам, которые на ваши средства питают множество бедных и доставляют чрез это доказательство своего безбожия. Мало того, не воздавая богам никакого почтения, вы думаете, что тем самым не делаете ничего неприличного».
   Скоро между императором и антиохийцами произошел полный разрыв и даже вражда. Поводом к этому послужили главным образом неудачные меры, принятые Юлианом для устранения голода, постигшего Антиохию. Скопление в этом городе и его окрестностях многочисленной армии, предназначенной к походу против персов, весьма значительно подняло цену на все жизненные продукты. Как и всегда бывает в таких случаях, народ не замедлил свалить всю вину в поднявшейся дороговизне исключительно на одних хлебных торговцев. «Житницы полны, — кричали антиохийцы, — а торговцы только пользуются случаем для того, чтобы продавать хлеб как можно дороже!» С целию устранения наступившей дороговизны Юлиан пригласил к себе хлебных торговцев вместе с богатыми земледельцами и настойчиво убеждал из понизить цены на жизненные припасы. Те дали обещание исполнить волю императора, но не могли сделать этого в скором времени, так как причина возвышения цен на жизненные продукты заключалась главным образом не в них, а в недостатке подвозов из окрестных стран. Между тем, цены на все съестные припасы продолжали возрастать в страшных размерах и производили сильнейшее неудовольствие против императора в антиохийском населении. Тогда Юлиан, оскорбившись на торговцев за неисполнение данного ими обещания, порешил, что может обойтись без их содействия для устранения наступившей дороговизны. В этих видах он приказал выдавать бедным жителям города хлеб даром из государственной казны, назначил определенную таксу на все жизненные припасы и строго воспретил продавать их выше указанной нормы. Напрасно антиохийский сенат делал Юлиану энергические представления, доказывая несостоятельность всех эти мер для прекращения наступившей дороговизны, а живший в то время в Антиохии софист Ливаний истощил с своей стороны все усилия и пускал в ход все свое красноречие, чтобы убедить императора отменить сделанное распоряжение — Юлиан остался непреклонен. Но ему в самом непродолжительном времени пришлось горько разочароваться в непрактичности принятых им мер для понижения цен на жизненные продукты. Хлебных запасов, выдаваемых народу из общественных магазинов, хватило всего лишь на несколько дней. В то же время хлебные торговцы, стесняемые определенною ценою, наложенною на все съестные припасы, и будучи при таких условиях не в состоянии выдерживать конкуренцию с правительством, прекратили свои торговые операции и разбежались. Их примеру не замедлили последовать земледельцы, под влиянием тех же самых опасений переставшие возить на рынок продукты своих полей. Напрасно Юлиан прибегал к репрессивным мерам, чтобы побудить свои операции, — все эти меры остались без последствий. При таких обстоятельствах искусственное изобилие в съестных припасах, наступившее вследствие даровой раздачи хлеба из общественных магазинов, внезапно превратилось в крайнее оскудение, и в городе не замедлил открыться настоящий голод со всеми его ужасными последствиями. Вся вина в наступившем страшном бедствии обрушилась в глазах народа исключительно на голову одного Юлиана. Свою злобу и ненависть против императора антиохийцы старались выместить при помощи самых едких и язвительных насмешек. Появилось множество пасквилей, наполненных самыми злостными нападениями на его ревностную привязанность к древнему культу, его циническую внешность, особенно на длинную, никогда не мытую, нечесанную, наполненную паразитами бороду. Антиохийцы осмеивали его здесь как маленького человека, который носит напоказ свою козлиную бороду и громко кричит, подобно гомерическим титанам Отусу и Ефиальтусу, называли также обезьяною, жертвенным мясником и другими позорными именами. Но этого казалось еще мало, и антиохийские язычники в своем раздражении против императора шли все далее и далее. Они не стеснялись даже открыто заявить Юлиану, что им гораздо лучше и приятнее жилось в царствование его христианских предшественников, нежели в правление императора язычника. Нельзя не видеть, что в этом признании антиохийских язычников выразился окончательный разлад между Юлианом и современным ему языческим обществом и их взаимное непонимание друг друга.
   Встречая повсюду необыкновенную холодность и равнодушие к своему делу и не находя для себя поддержки в языческом обществе, Юлиан, тем не менее, не отчаивался в успехе своего предприятия. Неудачи и препятствия нисколько не ослабляли его энергии, а еще более усиливали его ревность в осуществлении своих заветных планов. Он не щадил никаких средств для того, чтобы всеми доступными ему путями содействовать ослаблению христианства. В борьбу с ним он вступил с должною осторожностию и предусмотрительностию, чтобы не подать ни малейшего повода к обвинению себя в открытом кровавом гонении на Церковь. Гордясь своим философским образованием, он при всяком удобном случае старался выражать верующим мысль, что не имеет ни малейшего желания насиловать свободы их религиозных убеждений, тем более воздвигать открытое кровавое гонение по примеру своих языческих предшественников на императорском троне. «Клянусь богами, — писал Юлиан к Артабию, — я не хочу, чтобы галилеяне (так Юлиан называл христиан) были убиваемы, несправедливо обижаемы или терпели жестокое обращение без всякой причины». «Телесные болезни, — по словам Юлиана, — можно излечивать при помощи искусных операций, но заблуждения о природе богов нельзя уничтожить ни огнем, ни железом. Что пользы в том, если рука будет приносить жертву, между тем как душа станет осуждать руку. Она только станет обвинять руку в слабости и попрежнему будет тайно благоговеть пред тем, что она до того времени почитала явно. Это будет только маска на лице, а не истинная перемена образа мыслей. И что же из этого исходит? Люди павшие вскоре потом раскаиваются, а те, которые гибнут за свои убеждения, почитаются как боги». Император, судя по его собственным словам, не только не думал воздвигать на Церковь открытого кровавого гонения, но, напротив, смотрел на верующих довольно снисходительно и с участием относился к их мнимым заблуждениям. Но не таким был Юлиан на самом деле, каким он представлялся в своих правительственных эдиктах и частной переписке. В характере императора был одно свойство, которое казалось преобладающим над всеми другими силами его души — искусство лицемерить и притворяться, и в своей внешности показывать себя далеко не тем, чем он был на самом деле. Выдавая себя повсюду чуть не за друга христиан и выражая только одно глубокое сожаление об их заблуждениях, Юлиан в душе своей был одним из самых заклятых врагов христианства, каких только знает история. «Он ясно видел, — справедливо замечает св. Златоуст, — что как скоро он решится на кровавые гонения, то все верующие тотчас же положат души свои за Христа». Поэтому Юлиан не замедлил избрать для борьбы против христианства другие средства, не употреблявшиеся до сего времени, более хитрые и опасные, но вместе с тем прикрытые видом законности.
   Вскоре по вступлении своем на императорский престол он издал эдикт, которым он объявлял всем христианским и языческим подданным империи свободу отправления их культа. В силу этого эдикта чтители древних богов, как и исповедники Христа, православные и еретики, получали одинаковые права на свободу своих религиозных убеждений. В то же время множество христианских епископов, вместе с прочими клириками, изгнанных в предыдущее царствование, были возвращены из ссылки. Объявляя свободу всем религиозным партиям, на которые были разделены верующие того времени, Юлиан, по свидетельству древних церковных историков и признанию самих языческих писателей, утешал себя надеждою, что христиане с большим ожесточением против прежнего будут продолжать свои религиозные распри и таким образом, сами того не замечая, станут содействовать ослаблению Церкви. Вместе с тем, через свой эдикт веротерпимости, он рассчитывал достигнуть для себя еще другой весьма важнейшей выгоды: он очень хорошо понимал, что христиане, разделенные между собою духом партий, не в состоянии будут соединиться для единодушного отпора против него в замышленной им борьбе с Церковью. В этих видах император нередко приглашал к себе во дворец представителей различных христианских партий под видом их примирения, а на самом деле для большего возбуждения их вражды.
   Особенную благосклонность Юлиан оказывал предстоятелям ариан, новатиан, донатистов и других еретических обществ своего времени. Так он не удовлетворился одним возвращением арианского пресвитера Аэция, вместе с прочими духовными лицами, отправленными в ссылку в предыдущее царствование, но отправил к нему ласковое письмо с приглашением немедленно явиться к себе во дворец и подарил ему богатое поместье на острове Лесбосе. Юлиан постоянно вмешивался в споры православных с еретиками и всегда принимал в этих случаях сторону последних. Так, когда однажды возникли сильные раздоры в Кизике между жившими в этом городе новатианами и тамошним православным епископом Елевзием, он не замедлил воспользоваться этим случаем и отправил епископа в изгнание со всем его клиром, оправдывая свой насильственный поступок тем, будто бы Елевзий подстрекал народ к возмущению. Изгнанным донатистским епископам Юлиан не только возвратил свободу их вероисповедания, отнятую в силу правительственных распоряжений императора Констанция, но и отдал им во владение все их церкви, отнятые в предыдущие царствования. Поощряемые покровительством императорской власти, донатисты не замедлили открыть кровавые гонения против православных. Они изгоняли православных из церквей, разрушали алтари и нагло издевались над святынями, составлявшими предмет благоговейного поклонения православных.
   Оказывая покровительство различным еретическим и раскольническим обществам и их представителям, Юлиан в то же время весьма строго поступал с православными епископами, в которых он видел одних обольстителей и виновников народных возмущений. В этом случае заслуживают особенного внимания его отношения к св. Афанасию александрийскому. В силу императорского эдикта, дозволявшего возвращение из ссылки христианским епископам, изгнанным Констанцием, св. Афанасий возвратился в Александрию и с большим усердием занимался обращением язычников к христианству; ему удалось крестить множество новообращенных, в том числе несколько знатных женщин. Успехи его в этом случае были настолько значительны, что возбудили серьезные опасения во многих ревнителях древнего культа, которые громко заявляли, что «если Афанасий будет оставаться епископом, то всех язычников привлечет в свое общество». Такая в высшей степени благотворная и полезная деятельность александрийского святителя на пользу православия не могла не возбудить против него в сильнейшей степени гнев и раздражение со стороны Юлиана. Юлиан приказал ему оставить кафедру и удалиться из города. В то же время император писал к Екдикию, префекту Египта. «Клянусь Сераписом! Если до 1-го сентября ненавистный богам Афанасий не будет изгнан из Египта, то чиновники, служащие под твоим начальством, будут подвергнуты штрафу. Тебе известно, что я не скоро осуждаю, но прощаю еще медленнее. Мне весьма неприятно, что чрез этого человека все боги находятся в презрении и из всех твоих действий для меня ничего не может быть приятнее, как изгнание из Египта Афанасия, — этого беспокойного человека, осмелившегося в мое царствование совращать в нечестие многих знатных эллиинских женщин». Узнав об императорском приказе, лишавшем св. Афанасия епископской кафедры и осуждавшем его на изгнание, православное население Александрии было чрезвычайно огорчено, однако, не теряло надежды удержать у себя любимого святителя и немедленно же решилось ходатайствовать пред императором об отмене такого сурового и несправедливого приговора. Неизвестно, отправили ли александрийские верующие свое ходатайство письменно или же с особою депутациею. Как бы то ни было, Юлиан остался непреклонным и отвечал решительным отказом на просьбу александрийцев. Прощаясь с своими приближенными, Афанасий, по замечанию Созомена, сказал им следующие знаменательные слова: «Удалимся, друзья, на короткое время; это только облачко, — оно скоро пройдет».
   Точно так же неблагосклонно относился Юлиан и к другим православным епископам, особенно к тем из них, которые отличались своею ревностию к вере и пользовались любовию и уважением своих пасомых. Таких епископов он старался обвинять в смутах и употреблял все усилия для того, каким бы то ни было способом уронить их авторитет в глазах верующих.
   Прикрываясь маскою веротерпимости, Юлиан наравне с разного рода еретиками оказывал очевидное покровительство иудеям. Ожесточенная неприязь и раздражение иудеев ко всему, носящему христианское имя, особенно после притеснений, испытанных ими в правление первых христианских императоров, была настолько сильна, что не могла не возбуждать в душе Юлиана надежды воспользоваться этою ненавистью для ослабления христианства. Насколько сильно и ожесточено было раздражение иудеев против верующих, в этом Юлиан мог наглядно убедиться, когда они в сообществе с язычниками чуть не пред его глазами жгли христианские церкви в Александрии, Дамаске и других городах. До нас сохранилось послание Юлиана в форме письма вскоре по вступлении его на императорский престол, отправленное к иудейской общине, находившейся в рассеянии. В нем император выражает чувство сожаления к несчастиям и притеснениям, испытанным иудеями в правление первых христианских императоров, восхваляет их твердость в вере, обещает им свою защиту и покровительство и выражает надежду, по возвращении из персидского похода, принести вместе с ними жертву Иегове в Иерусалиме. Наконец, в силу указанного эдикта, Юлиан освободил иудеев от всех притеснительных налогов и пошлин, которыми они были обременены в правление первых христианских императоров. Но этим еще не ограничились его благодеяния к народу иудейскому и он не замедлил в непродолжительном времени дать им дозволение возвратиться в свое отечество и снова восстановить из развалин разрушенный храм иерусалимский. Главным побуждением для Юлиана в этом случае служило исключительно его желание опровергнуть и унизить пророчество Иисуса Христа о разрушении и вечном запустении св. города и храма и отнять у верующих одно из важнейших доказательств истинности их религии. Развалины и запустение, в котором долгое время находилось национально-иудейское святилище, равно как и вся историческая судьба иудейского народа со времени разрушения последнего служили одним из очевидных доказательств божественного достоинства христианства. Отсюда восстановление Юлианом иерусалимского храма и национально-иудейского богослужения клонилось к тому, чтобы показать несостоятельность пророчеств Иисуса Христа, привести верующих в смущение, а иудеям придать новые силы и мужество для борьбы с христианами и осмеянию последних. Юлиан не только дозволил иудеям возвратиться в свой город и восстановить храм в прежнем его блеске и великолепии с национально-иудейским богослужением, но и отпустил для этого из государственной казны значительные денежные суммы. Заведывание всеми строительными работами при сооружении нового здания, по распоряжению императора, было поручено одному из его приближенных друзей, по имени Алипию, облеченному по этому случаю чрезвычайными полномочиями. Желание восстановить во всем блеске и великолепии свое разрушенное национальное святилище во все времена составляло господствующую страсть в душе сынов Израиля, и потому они спешили воспользоваться благоприятными обстоятельствами для осуществления своей заветной мечты. Ободренные благосклонностию и покровительством государственной власти, иудеи многочисленными толпами не замедлили устремиться в св. город своих отцов, посещение которого им было строго воспрещено со времен императора Адриана, и с фанатическою ревностию приступили к великому религиозно-национальному делу в полной надежде увидеть скорое наступление Мессианского царства и исполнение всех пророчеств и обетований. Древние церковные историки в чрезвычайно живых чертах изображают необыкновенное воодушевление и ревность, с какою иудеи принялись за осуществление своего заветного плана. Сыны Израиля соперничали друг с другом в щедрости пожертвований на такое великое национально-религиозное предприятие. По свидетельству бл. Феодорита, многие из них продавали свои золотые и серебряные сосуды и отдавали вырученные деньги на расходы по постройке храма, или же переделывали их в лопаты и заступы, не находя более металла столь драгоценного, который был бы приличен для сооружения дома Иеговы. Мужчинам соревновали женщины, не щадившие ни своих нежных рук, ни дорогих одежд для ношения камней и земли, необходимых при сооружении храмового здания. Наравне с иудеями и многие из язычников принимали деятельное участие в работах, поступая, таким образом, конечно, не из чувства расположения к сынам Израиля, а единственно из ненависти к христианам. Одушевленные надеждами на счастливый успех своего предприятия и видя для себя в лице Юлиана нового Кира, иудеи гордо поднимали свою голову и в высшей степени дерзко и надменно стали обходиться с иерусалимскими христианами. Последние сначала пришли было в сильнейшее смущение, но затем, вследствие настойчивых убеждений своего епископа св. Кирилла, успокоились в полной надежде, что Промысл не допустит исполниться нечестивому предприятию иудеев и сохранит нерушимую достоверность пророчеств касательно вечного запустения Иерусалима и храма. Надежды иерусалимских верующих не замедлили исполниться в самом непродолжительном времени. Ни могущество и всесильное покровительство языческого императора, ни фанатичная ревность сынов Израиля не в силах были восстановить дело, разрушенное божественным приговором. Как скоро площадь, на которой стоял древний храм, была очищена от мусора и камней, были выкопаны рвы, и работники готовились выводить фундамент для нового здания, не замедлили явиться непреодолимые препятствия к продолжению постройки храма. Выкопанная земля обратно осыпалась большими массами в только что выведенные рвы и мешала работать. В то же время сильнейшая буря развеяла строительные материалы, приготовленные иудеями для сооружения своего святилища. Все эти препятствия, однако, не в состоянии были ослабить фанатичную ревность иудеев, и они с новою энергиею продолжали начатое дело, как внезапно произошло сильное землетрясение, и вырывавшиеся из земли огненные клубы стали опалять рабочих и истреблять все строительные материалы. Несмотря на очевидную опасность, угрожающую работникам страшным подземным огнем, сыны Израиля в своей необычайной ревности и тут не хотели прекратить начатых работ. Подобравши трупы своих обожженных и изувеченных соотечественников, они несколько раз с свежими силами принимались за работу и снова вырывавшееся из земли с страшною силою пламя истребляло целые массы упрямых работников. В то же самое время знамение креста на небе на всех окружавших предметах и одеждах работников, как иудеев так и язычников, занимавшихся сооружением храма, очевидно, показывало неблаговоление Божие нечестивому предприятию и полнейшее торжество христианства над коварными кознями и злоухищрениями его ожесточенных врагов. Все эти необычайные знамения, беспрерывно повторяющиеся, наконец сломили удивительное упрямство и ревность иудеев к восстановлению своего национального святилища, и они в ужасе бросили начатое предприятие.
   Лишившись покровительства и благосклонности государственной власти, христианская Церковь потеряла и все права и привилегии, дарованные ей в царствование первых христианских императоров. Так, в силу правительственных распоряжений Юлиана, у церкви были отняты городские и общественные имущества, подаренные ей Константином Великим и его сыновьями, равным образом языческие храмы, с течением времени перешедшие во владение верующих, снова были возвращены прежним их владельцам. Христианский клир был лишен хлебных дач, получаемых им до сих пор из государственной казны, потерял судебную власть во многих делах и право получения в наследство имуществ по духовному завещанию. В то же время епископы вместе с прочими клириками лишены были права пользоваться общественными подводами и привлечены к выполнению общественных повинностей. Язычникам теперь отдано было преимущество при занятии государственных должностей. «Правда, — писал Юлиан, — я не хочу, чтобы галилеяне были убиваемы, несправедливо обижаемы или терпели жестокое обращение без всякой причины, однако, держусь того взгляда, чтобы чтителям богов было отдаваемо преимущество». Когда эдесские христиане обратились к Юлиану с жалобой по поводу отобрания у них церковных имуществ, составлявших в прежние времена городскую собственность, он отвечал с саркастическою усмешкою, что верующие не должны утруждать его своими жалобами, а что им, напротив, следует быть благодарными к нему, так как его распоряжение содействует облегчению их доступа в царство небесное, затрудняемого богатствами. Лишая верующих прав и привилегий, которыми они пользовались как члены благоустроенного общества, делая их уничиженными и презренными в глазах своих языческих подданных, Юлиан тем самым как бы незаметно вооружил против них последних. Возмущение фанатичной языческой черни не замедлило в самом скором времени обнаружиться в г. Гелиополисе. Язычники напали на христианскую церковь, схватили там диакона Кирилла, известного разрушением идолов в царствование Констанция, предали его самым жесточайшим мучениям и в заключение позорным образом умертвили. По свидетельству Созомена той же самой участи подвергалось множество благочестивых девственниц, посвятивших себя на служение Богу. «Жители Гелиополиса, — говорит этот историк — трудно и поверить, если бы рассказывали не современники события, — брали посвященных Богу дев, которых обыкновенно нельзя было видеть народу, и принуждали их стоять без одежды публично и быть позорищем и предметом для поношения всех желающих. Насмеявшись над ними, таким образом, сколько кому хотелось, они потом снимали с них кожу и, рассекши тела их на части, приманивали свиней пожирать их внутренности, а для сего утробу их покрывали свойственною этим животным пищею, чтобы не могли отличать одно от другого и, стремясь к обычной себе пище, они терзали вместе и человеческую плоть». Не меньшие жестокости от фанатичной языческой толпы приходилось теперь христианским обитателям города Арефузы, в Сирии, при подошве Ливана. Языческое население этого города в сильнейшей степени было возбуждено против тамошнего епископа Марка, за то, что он, по свидетельству св. Григория Богослова и Созомена, при императоре Констанции разрушил одно обширное и весьма уважаемое капище и многих язычников обратил ко Христу. Ссылаясь на императорский эдикт, они обратились теперь к св. Марку с решительным требованием, чтобы он или сам восстановил из развалин разрушенное им языческое святилище, или, по крайней мере, дал деньги на его восстановление. Святитель отвечал решительным отказом на требования языческой черни и остался непоколебим в своем намерении даже и в том случае, когда язычники, желая одержать над ним один вид победы, постоянно уменьшали требуемую от него денежную сумму, необходимую на постройку разрушенного им капища, и довели последнюю до ничтожества. Видя против себя усиливающееся враждебное движение фанатичной языческой черни, св. Марк решился было спасти свою жизнь бегством, следуя известной заповеди Спасителя, повелевающей уклоняться от гонителей, но вскоре, узнав, что этим самым он подвергает в большую опасность многих из своей паствы, немедленно возвратился в город, добровольно отдал себя в руки разъяренных язычников, с удивительным мужеством и терпением перенося жесточайшие пытки и мучения, которым не замедлила подвергнуть его фанатичная языческая чернь. «Каких здесь не было ужасов, — замечает св. Григорий Богослов, описывая страдания престарелого святителя, — каких не придумано жестокостей!» Среди жесточайших побоев, обид и оскорблений язычники повели св. Марка чрез весь город в сопровождении языческого населения Арефузы. тут были, по словам Григория Богослова, все языческие жители города — мужчины и женщины, юноши и старцы, люди, отправлявшие городские должности и украшенные почестями. Все они усиливались превзойти друг друга наглостию против старца, все считали делом благочестия нанести ему как можно более зла и победить престарелого подвижника, боровшегося с целым городом, влекли его по улицам, сталкивали в нечистые ямы, тащили за власы, секли, били и покрыли ранами все его члены, так что не осталось ни одной части тела, над которою бы не поругались и которой бы не терзали нечестивцы. Дети поднимали вверх тело доблестного страдальца на железных остриях, как игрушку, бросали его друг в друга и перехватывали, уши резали тонкими и крепкими нитками. Когда же все тело святителя покрылось ранами, арефузцы намазали его медом и рыбьим жиром и, положив в корзину, повесили на дерево среди страшного зноя сирийского солнца, чтобы предоставить его таким образом в жертву пчелам и осам. Но и среди таких жесточайших страданий доблестный святитель остался непоколебимым и наотрез отказался исполнить требования языческой черни, противные чистоте его христианских убеждений. Напротив, находясь в таком мучительном положении, св. Марк имел еще мужество произнести следующие знаменательные слова, обращаясь к своим мучителям: «Это прекрасное предзнаменование, что я вижу себя на высоте, а вас внизу, на земле. Я высок, вы же, как видно, низки и ходите по земле, из этого можно заключить, что после будет со мною и с вами».
   Естественно ожидать, что все эти жестокости и насилия, совершавшиеся над верующими со стороны языческой толпы, должны были возбуждать самое справедливое негодование современного Юлиану христианства. «Посмотрите на прошедшее! — восклицает св. Григорий Богослов, обращая речь свою к язычникам от лица своих христианских современников. — Были времена и нашего могущества и вашего, и оно переходило попеременно то в те, то в другие руки. Какие же напасти терпели вы от христиан подобные тем, кои так часто терпят от вас верующие? Лишали ли мы вас каких-либо прав? Вооружали ли против кого неистовую чернь? Возбуждали ли против кого начальников, которые бы поступали строже, нежели как им предписано? Подвергли ли кого опасности жизни? Отняли ли у кого власть и почести, принадлежащие мужам отличным? Словом, нанесли ли кому такие обиды, на которые вы так часто отваживались или которыми угрожали нам?» Само языческое общество в лице многих лучших своих представителей не только не одобряло, но даже открыто порицало неистовства, которые дозволяла себе языческая чернь над христианами. «Тебе известно, — писал Ливаний к антиохийскому жрецу Гезихию,— что я не меньше тебя сочувствую восстановлению храмов богов, но в то же время не вижу необходимости ломать для этой цели другие здания и, таким образом, одною разрушать то, что созидаешь другою. Император законно требует, чтобы всякий, владеющий нашими священными предметами, возвратил их, но те, которые не имеют их, не должны быть обижаемы. Очевидно, что совершающие такие насилия под предлогом ревности к богам думают только исключительно об одном своем обогащении на счет других».
   В то время, как фанатичная языческая чернь дозволяла себе совершать открыто самые жестокие и возмутительные насилия над верующими, встречая в данном случае тайное потворство со стороны императора, сам Юлиан придумывал более тонкие и хитрые, но вместе с тем, по-видимому, благовидные средства для подавления ненавистной в глазах его религии. Мы имеем в виду меры императора, направленные к тому, чтобы лишить верующих средств получать научное образование, возбуждавшие всеобщее негодование как древних писателей, христианских и языческих, так и новейших исследователей эпохи Юлиана. Изучение произведений классической литературы, получаемое христианскими юношами в собственных своих школах, нередко сопровождалось выяснением религиозных заблуждений и разоблачением несостоятельности языческих верований. При таких условиях школы христианских риторов и софистов, естественно, являлись самыми удобными рассадниками религиозного образования для христианского юношества, вместе с тем доставляя в руки своих питомцев надежное средство для борьбы с язычеством орудием его собственной учености. «Нас колят нашими же собственными стилями, т. е. ведут против нас войну, вооружившись произведениями наших же писателей, — говорил обыкновенно Юлиан. — Словесные науки и греческая образованность наши, так как нам же принадлежит и чествование богов, а ваш (т. е. христиан) удел — необразованность и грубость, так как у вас вся мудрость состоит в одном только «веруй». В скором времени Юлиан не замедлил издать приказ, в силу которого занятие должностей начальников и право преподавания в школах прямо было предоставлено исключительно в руки одних язычников, а христианские наставники принуждены были оставить свои кафедры. Юлиан обращается с такою речью к верующим: «Если вам апостол Павел воспретил касаться мяса жертвенных животных, то почему он не воспретил изучать эллинскую литературу, чтобы не оскорблять чрез то совесть ближнего?»
   Указанные эдикты были приведены в исполнение с необычайною точностию и притом в самое непродолжительное время. Все христианские школы в Греции, М. Азии и Египте были закрыты, при чем во время прощания наставников со своими учениками нередко происходили чрезвычайно трогательные сцены.
   Наряду с указанными распоряжениями Юлиана шли рука об руку меры его, направленные к усилению языческой пропаганды среди верующих и к приобретению новых прозелитов многобожию, особенно среди войска. Всего проще казалось ему покупать отступничество своих солдат весом золота. Сам панегирист Юлиана, Ливаний, сознается, что его любимый герой нередко употреблял на это весьма значительные денежные суммы. В то же время, с целию приучения своих легионеров к соблюдению обрядов языческого культа, Юлиан употреблял следующее средство, от которого надеялся получить весьма значительные результаты. У римлян издавна существовал обычай, в силу которого в день рождения императора, равно как и в других случаях, последний раздавал подарки своим солдатам, особенно отличившимся своею храбростию и точным исполнением требований военной дисциплины. Юлиан не замедлил воспользоваться этим случаем для осуществления своих планов относительно восстановления многобожия. В день раздачи наград он всегда являлся к солдатам окруженный государственными регалиями, среди которых на первом плане были помещены изображения языческих богов и, по древнему обычаю, приказывал ставить пред собою жертвенник, наполненный угольями и фимиамом. Когда легионеры один за другим приближались к императору за получением из рук его почетной награды, чиновники, окружавшие трон, предварительно требовали от них, чтобы они бросили на уголья несколько зерен фимиама и отдали честь государственным регалиям. С первого взгляда можно думать, что указанным распоряжением Юлиан хотел только восстановить древний обычай, вышедший из употребления в правление первых христианских императоров. Но при более внимательном исследовании обстоятельств этого дела нельзя не прийти к справедливому заключению, что здесь скрывался чрезвычайно тонкий и злой умысел. «Целое воинство, — замечает по этому случаю св. Григорий Богослов, — продавалось одним злоухищрением. Покорители вселенной падали от малого огня, от куска золота, от небольшого курения, и большая часть не чувствовали своего поражения, что было всего горестнее».
   Таковы были меры Юлиана для борьбы с Церковью. Если обратить внимание на характер их и необычайную энергию Юлиана, с которою они были приводимы в исполнение, то от них весьма естественно ожидать очень большого вреда для верующих. Но Промысл хранил Церковь, и она вышла из этой борьбы победительницею. Все хитрые и недостойные, как человека, так и императора, уловки Юлиана, употребляемые им в видах ослабления Церкви, в большинстве случаев не достигали своей цели и только служили к пользе последней. Гонимая и преследуемая со стороны государственной власти и фанатичной языческой черни, она продолжала прочно жить своею внутреннею жизнью. Мужественные защитники и борцы за православие, возвратившись из ссылки, куда они были отправлены в царствование Констанция, с необычайною ревностью старались повсюду распространять дух истинной веры и благочестия и залечивать раны, нанесенные Церкви в царствование императора-арианина. В то же время, вопреки ожиданиям Юлиана и ввиду общей опасности, угрожавшей Церкви, мало-помалу ослабевали религиозные споры, волновавшие Церковь, и ариане начали присоединяться к православным для совокупной борьбы против общего врага. Самая измена христианству и переход к язычеству многих из верующих не приносили существенного вреда Церкви, но только содействовали освобождению последней от множества недостойных членов, бывших христианами только по имени, а не вследствие искренности религиозных убеждений. Целые сонмы свв. мучеников не замедлили запечатлеть кровию твердость свою в вере и погибли частию вследствие возмущений языческой черни, частию от руки самого Юлиана.
   Верующие нисколько не страшились открыто протестовать против коварных и насильственных мер, употребляемых Юлианом для борьбы с Церковью. Престарелый епископ Назианза, Григорий (отец св. Григория Богослова) устанавливает в своей церкви публичные молитвы за спасение верующих от коварных замыслов императора, как безбожника и гонителя. Когда же к нему в город явился императорский чиновник в сопровождении вооруженной свиты и хотел христианскую церковь обратить в языческое капище, доблестный святитель, по словам Григория Богослова, «воспламенил всех гневом против него и ревностию о храме» и наотрез отказался исполнить требование чиновника. Народ, благодаря настойчивым убеждениям своего святителя, пришел в такое сильное негодование, узнав о намерении чиновника отобрать у него храм, что «если бы начальник, — говорит св. Григорий Богослов, — не согласился уступить епископу, то был бы растоптан ногами». Престарелый и уже слепой Марий, епископ халкидонский, в храме Фортуны в Константинополе, торжественно обличает Юлиана в нечестии, называя его нечестивым отступником и безбожником. Юлиан спокойно выслушал смелое обличение мужественного святителя и только насмешливо заметил ему: «Сам Бог галилеянок не исцелит тебя». На это Марий смело отвечал императору: «Благодарю Бога, что Он лишил меня зрения и не дал видеть лица того, кто впал в такое нечестие». Не в состоянии будучи ничего возразить на такой энергичный упрек, Юлиан дозволил мужественному епископу свободно удалиться из храма.
   Видя, что все до сих пор употребленные средства против христианства только еще в большей степени возбуждают реакцию со стороны последнего, Юлиан начал склоняться к употреблению для ослабления Церкви других более крутых и решительных мер, от которых доселе старался воздерживаться, задумал открыть против верующих кровавое гонение, подобное гонениям своих предшественников на императорском троне — Декия и Диоклетиана. Война с персами разрушила планы вероотступника.
   Юлиан двинулся в поход с значительными силами. На пути он посещал знаменитейшие языческие капища, совершал усердно жертвоприношения и вопрошал идолов; давал щедрые пособия на возобновление разрушенных языческих храмов, обещая открыть их с торжественностью на возвратном пути. Но не суждено было Юлиану возвратиться. Ободренный первыми успехами против персов, он зашел далеко за Евфрат, сжег за собою флот, но был смертельно ранен в сражении неприятельскою стрелою. Чувствуя, что смерть близка, он схватил в горсть крови, текущей из раны, и бросил ее в воздух, воскликнув: «Ты победил, Галилеянин!» Он скончался в 363 году.
   Войска, оставшиеся без начальника, поспешили избрать императора; у Юлиана не было детей, и царственный дом пресекся с его смертью. Единодушно избрали Иовиана, христианина, пользовавшегося всеобщим уважением. «Я не хочу начальствовать над язычниками», — сказал Иовиан войскам, избравшим его. «Не язычниками будешь ты предводительствовать, а христианами! — воскликнули воины. Краткое царствование Юлиана не изгладило из сердец наших истинной веры и поучений великого Константина». И тотчас же крест водрузили над воинским знаменем.
   Не скоро дошла в Константинополь весть о кончине Юлиана в отдаленной стране; но событие это было открыто некоторым святым мужам чудесным образом. Отшельник Юлиан Савас известил учеников своих о смерти царя в самый час его кончины. В Александрии знаменитый христианский ученый, Дидим слепец, во время молитвы ночью услышал слова: «Сегодня не стало Юлиана; извести об этом епископа Афанасия».
   h3 Преподобный Антоний Великий, основатель монашества
   Преподобный Антоний родился в среднем Египте, в селении Кома, близ Гераклеополя Великого, в 251 году, от благородных и благочестивых родителей. Желая сохранить в чистоте сердце сына своего, родители Антония не позволяли ему никуда отлучаться из дому, кроме церкви. Потому Антоний не получил ученого образования. Но, по словам Афанасия, он дома внимал Писанию, и душеспасительным чтением укреплял в себе любовь к благочестию и страх Божий. Двадцати лет он сделался сиротою, лишившись отца и матери, и должен был принять на себя попечение о малолетней сестре. Но заботы домашние не ослабили в душе Антония ревности к благочестию. Он находил всегда свободное время для того, чтобы присутствовать при богослужении в храме. Однажды, придя в храм, он размышлял о том, как апостолы, оставив все, последовали за Спасителем, как первые христиане полагали к ногам апостолов все, что имели. С такими мыслями он вошел в храм и услышал слова Евангелия: «Аще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение твое, и даждь нищим: и имети имаши сокровище на небеси» (Матф. 19:21). Антоний в этих словах слышал голос с неба, относившийся к нему. Возвратясь домой, он немедленно продал свое имущество и роздал его нищим, оставив для содержания сестры небольшую часть. Но услышав в другой раз в церкви слова Спасителя: «Не пецытеся на утрей» (Матф. 6:34), Антоний роздал нищим и оставшееся у него и, поручив сестру свою знакомым и благочестивым девам, сам решился вдали от мира подвизаться для единого Бога.
   Подобно другим подвижникам, Антоний поселился сначала вблизи селения и отдался под руководство одного благочестивого подвижника-старца, с юности проводившего уединенную жизнь. Он посещал и других отшельников, как умная пчела, по словам Афанасия, унося с собою драгоценнейшую пищу, то, что находил лучшего и совершеннейшего в их образе жизни. Потом он поселился один подалее от селения, заключившись в гробнице, как живой мертвец. Пищею его был хлеб с солью, а питием — вода, и то он вкушал однажды в день по захождении солнца, а иногда через два дня и даже через четыре дня; одеждой его была грубая власяница, ложем — сухой тростник, а иногда и голая земля. Пропитание себе добывал Антоний рукодельем, которое брал у него благочестивый мирянин и взамен того приносил пищу.
   Много искушений перенес Антоний в первые годы своей подвижнической жизни. Часто в душе его возникала мысль о трудности и суровости отшельнической жизни и о тех удовольствиях, которые соединены с богатством и славою мирскою. Иногда возникали нечистые пожелания плоти и в ночных видениях являлись искусительные образы. Но пламенною молитвою к Богу, строгим постом и бдением он очищал свое сердце и вначале отражал искушения врага. Чем мужественнее был Антоний в постигавших его искушениях, тем более усиливались против него нападения врага спасения. «Сколько раз, — так рассказывал сам Антоний своей братии для назидания, — сколько раз грозные демоны в виде скорпионов, лютых зверей и змей окружали меня и наполняли жилище мое, точно готовые на брань воины, а я пел: «Сии на колесницех и сии на конех, мы же во имя Господа Бога нашего возвеличимся», и тотчас они, по милосердию Божию, обращались в бегство. Однажды они в ярком свете явились ко мне и сказали: «Мы пришли, Антоний, сообщить тебе свет наш». А я закрыл глаза, так как гнушался смотреть на свет диавольский, помолился и немедленно исчез свет лукавый. Потом, когда они пели передо мною псалмы и рассуждали между собою о Писании: «Аз яко глух не слышах». И когда они потрясали мою храмину, я спокойно воссылал молитвы к Господу. Часто злые духи производили шум около меня, часто скакания, часто свист; я пел псалмы, а их крики обращались в стоны и рыдания. Поверьте, чада мои, тому, что скажу вам. Однажды я видел диавола в образе высочайшего человека, который, дерзнув назвать себя Провидением и силою божественною, сказал мне: «Чего хочет от меня Антоний?» Я плюнул ему в лицо, устремился на богохульца, и тотчас этот великан исчез. Когда я постился, он предстал мне с хлебами и так склонял меня к принятию пищи: «И ты человек и также обложен немощию, вкуси сей пищи и отдохни немного от трудов, чтобы не сделаться больным». Я узнал в сем соблазнительный образ змия, и, когда прибегнул к защите Христовой, он исчез из окна, как дым. Нередко покушался он прельщать меня златом, которое для того и приносил, чтобы или обольстить мои глаза, или осквернить мои руки. Не умолчу о том, что часто демоны поражали ударами мое тело, а я пел: «Никто же разлучит от любве Божия, яже о Христе Иисусе».
   Однажды приносивший Антонию пищу нашел его почти мертвым от множества ран, нанесенных ему рукою врага. Он взял Антония из гробницы и перенес в дом одной благочестивой вдовы. Все знавшие Антония думали, что он умер. Пришед в себя, ночью он попросил брата опять отнести его в гробницу, и там, не имея сил встать на молитву, он лежа призывал Господа на помощь. Во время молитвы Господь Своим явлением утешил подвижника, и он почувствовал себя здоровым. «Где ты был, благий Иисусе? — воззвал к Явившемуся Антоний. — Почто вначале не пришел Ты прекратить мои страдания?» — «Антоний! Я был здесь, — сказал Господь, — и ждал, доколе не увижу твой подвиг; добре ты подвизался, Я всегда буду помощником твоим и соделаю имя твое славным повсюду».
   Однажды два беса сговаривались между собою, как бы ввести в искушение великого подвижника. Один из них сказал другому: «Братец Зерефер, как ты думаешь: если бы кто-нибудь из нас вздумал покаяться, то примет ли от него Бог покаяние, или нет?» Зерефер ответил: «Кто же может знать о том, кроме старца Антония, который нас не боится! Хочешь ли, я пойду к нему и спрошу его об этом?» — «Иди, иди, — сказал ему другой бес, — только смотри, будь осторожен: старец прозорлив, он поймет, что ты искушаешь его, и не захочет спросить о сем Бога; впрочем, иди, может быть, тебе и удастся получить желаемый ответ». Бес Зерефер принял на себя человеческий образ, пришел к старцу и начал пред ним горько плакать и рыдать. Богу угодно было утаить от св. старца притворство бесовское, и преподобный принял пришельца за простого человека и с участием спросил его: «О чем ты так плачешь, что и мне сердце сокрушаешь своими горькими слезами?» Бес отвечал: «Отец святой! Я не человек, а просто — бес, по множеству беззаконий моих!» Старец, думая, что пришелец по смирению называет себя бесом, сказал ему: «Чего ты от меня хочешь, брат мой?» — «Об одном умоляю тебя, отче святой, — говорил бес, — помолись Богу, чтобы Он открыл тебе: примет ли Он покаяние от диавола, или отвергнет его?
   Если примет от него, то примет и от меня: ибо и я повинен в тех же грехах, в каких он». Старец сказал ему: «Приди завтра, я скажу тебе, что Господь мне откроет». Наступила ночь; старец воздел преподобные руки свои на небо и стал умолять Человеколюбца Бога, дабы открыл ему: примет ли Он покаяние диавола? И вот предстал ему ангел Господень и сказал: «Так говорит Господь Бог наш: почто умоляешь ты за беса державу Мою? Он только искушает тебя...» Старец сказал ангелу: «Почему же Господь Бог не открыл мне сей хитрости бесовской?» Ангел отвечал: «Не смущайся сим; тут было особенное намерение Божие, чтобы не предавались отчаянию грешники, много беззаконий соделавшие, а приносили покаяние пред Богом и знали, что Бог никого не отвергает к Нему притекающего, если бы даже и сам сатана пришел к Нему с истинным раскаянием: притом Бог не открыл тебе бесовского лукавства еще и для того, чтобы обнаружилось демоновское ожесточение и отчаяние. Итак, когда придет к тебе искуситель за ответом, то не отвергай его, а скажи: «Видишь, как милосерд Господь: Он не отвращает никого, кто приходит к Нему в покаянии, хотя бы и сам сатана пришел! Он и тебя обещает принять, если только исполнишь ты повеленное от Него.» А когда он спросит тебя: что ему повелено от Бога? Скажи ему: так говорит Господь Бог: знаю Я, кто ты и откуда пришел с искушением, ты — злоба древняя и не можешь быть новою добродетелию, ты изначала начальник зла, и ныне добра делать не начнешь; ты ожесточился в гордости, и как ты можешь смириться в покаянии и получить помилование? Но, чтобы ты не оправдался в день судный, чтобы не говорил: я хотел покаяться, но Бог не принял меня, вот благий и милосердый Господь определяет тебе, если только сам захочешь, такое покаяние. Он говорит: стой три года на одном месте, обратись лицом к востоку, и день и ночь взывая к Богу: «Боже, помилуй меня — злобу древнюю!» и повторяй сие сто раз; потом говори: «Боже, помилуй меня — прелесть помраченную!» и это также сто раз; и еще: «Боже, помилуй меня — мерзость запустения!» опять стократно. Так взывай к Господу непрестанно, ибо ты не имеешь состава телесного, и потому не можешь утрудиться или изнемочь. Вот, когда сие исполнишь со смиренномудрием, тогда будешь возвращен в твой прежний чин и сопричтен к ангелам Божиим. И если бес обещается сие исполнить, то прими его в покаяние, но я знаю, что злоба древняя не может быть новою добродетелию». Так изрек ангел и восшел на небо. На другой день пришел и диавол и еще издалека начал рыдать голосом человеческим. Он поклонился старцу, и старец, не обличая его коварства, сказал ему так, как повелел ангел, — и что же? Зерефер, в ответ на его речи, громко захохотал и сказал: «Злой чернец! Если бы я захотел назвать себя злобою древнею, мерзостию запустения и прелестью помраченною, то уже давно бы это сделал и уже был бы спасен: ужели ты думаешь, что я теперь назову себя древнею злобою? И кто это тебе сказал? Да я и поныне у всех в большом почете, и все со страхом повинуются мне, а ты вообразил, что я назову себя мерзостью запустения или прелестью помраченною? Нет, чернец, никогда! Я еще царствую над грешниками, и они любят меня, я живу в их сердцах, и они ходят по воле моей; да чтобы я стал рабом непотребным ради покаяния?.. Нет, злой старик, никогда и ни за что! Никогда я не променяю своего почетного положения на такое бесчестие!» Сказал это диавол и — с воплем исчез. А старец стал на молитву и, благодаря милосердие Божие, говорил: «Истинно слово Твое, Господи, что злоба древняя не может быть новою добродетелию, и начальник всякого зла не будет делать добра!..»
   Проведши около пятнадцати лет подвижнической жизни вблизи селения, утвердившись в духовной жизни долгим рядом искушений, Антоний, давно жаждавший совершенного уединения, где бы никто и ничто не нарушало его безмолвия, начал склонять своего старца-наставника удалиться с ним в пустыню. Но преклонные лета сего подвижника и необычайность для того времени намерения Антония заставили старца отказаться от сего предложения. Антоний, имея отроду тридцать пять лет, в 285 году, оставив обитаемые места, перешел Нил и на восточном берегу его, в запустевшем укреплении избрал себе место для жительства.
   Здесь, вдали от всех людей, без наставника и сотрудника, Антоний прожил около двенадцати лет. Чего не вытерпел он в продолжение этого времени? «Поистине, — говорит св. Афанасий, — достойно удивления, что один человек, живя в дикой пустыне, не боялся ни ежедневных нападений диавола, ни свирепости бесчисленных зверей, ни вреда от пресмыкающихся животных». Часто приходилось ему терпеть голод, жажду, холод и зной. Чем он был свободнее от внешних соблазнов, тем более духовная борьба его сосредоточивалась внутри — в области помыслов. Иногда сомнения колебали его душу, — сознавая чистоту своих стремлений и представляя множество скорбей и искушений, которым подвергался, Антоний вопрошал Бога: «Господи! Для чего одни умирают в молодости, а другие живут до глубокой старости? Для чего одни бедны, а другие богаты? Для чего нечестивые богаты, а благочестивые бедны?» Но Господь не оставлял верного раба Своего. Он услышал голос: «Антоний, себе внимай! А то — суды Божии, и тебе нет пользы испытывать их». Но искушения иногда до того доводили подвижника, что он впадал в уныние и обуреваемый помыслами недоумевал, что делать ему, дабы спастись. «Господи, — взывал он, — я хочу спастися, и помыслы не дают мне! Что мне делать в своей скорби? Как спастися?» Произнесши сию молитву, Антоний пошел по пустыне, и вот видит кого-то похожего на себя, который сидел и работал, потом встал из-за работы и молился; после опять сел и вил веревку; далее опять встал на молитву. Это был ангел Господень, посланный для наставления и укрепления Антония. И ангел сказал ему вслух: «И ты делай так — и спасешься». Услышав это, Антоний обрадовался и ободрился. Стал так делать и спасался. Упражняясь днем в рукоделии, ночи Антоний любил проводить в молитвах.
   В течение двадцати лет подвижничества уединение Антония только на краткое время было нарушаемо усердными посетителями. Заградивши вход в свою пещеру, он только через малое отверстие беседовал с приходившими. Но настало время, когда он должен был сделаться отцом и руководителем для других.
   Толпами стал стекаться к нему народ, когда он открыл к себе доступ. Чудодейственной силой веры он врачевал, а словом своим утешал печальных, учил неразумных, укрощал гневливых, внушал всем любовь ко Иисусу предпочитать всему. Он представлял величие будущих благ, бесконечное милосердие Божие, не пощадившее для спасения нас Своего единородного Сына. Слово Антония, солию растворенное, столь сильно действовало на сердца приходивших к нему в пустыню, что многие из них, презрев жизнь мирскую, тут же решались проходить вместе с Антонием пустынническую жизнь. Антоний открыл к себе доступ в то время, когда в Египте, как и в других странах Востока, свирепствовало жестокое гонение Диоклетиана. Как не любил Антоний свою пустыню, но участие к страданиям гонимых за святую веру превозмогло его любовь к уединению. «Поспешим, — говорил он, — к славному торжеству наших братий, дабы или с ними сподобиться мученического венца, или, по крайней мере, посмотреть на их победу». Он пришел в Александрию. Не имея доступа к темницам заключенных, он пред судилищем своими увещаниями подкреплял исповедников веры в мужестве и твердости, указывая им на будущее блаженство. Своими словами он проливал отраду в сердца их и в предсмертные минуты их жизни. Он сам рассказывал после Исидору пресвитеру, странноприимцу Александрийской церкви, о мученичестве блаженной Потамины, как сладострастный господин предал ее в руки мучителя, чтобы страхом мучений склонить к удовлетворению своего нечистого желания. Мужественная дева лучше желала сгореть с смолою вскипяченною, нежели лишиться невинности, умоляла лучше медленно опускать ее в котел, нежели, обнажив, ввергнуть в него вдруг. Судия, удивляясь неустрашимости Антония и бывших с ним, дал повеление, чтобы никто из монахов не являлся на судилище и совсем не жил в самом городе. Многие из монахов удалились из города. Но бестрепетный Антоний на другой день встал на возвышенном месте, прямо пред глазами судии, когда он в сопровождении воинов шел на судилище. «Антоний, — говорил Афанасий, — желал и сам мученичества, но Господь сохранил этого мужа для нашего и общего блага».
   Возвратясь в пустыню свою, Антоний около себя собрал сонм другого рода мучеников — мучеников подвижничества. От монаха требовал Антоний полной нестяжательности. Один брат, отказавшись от мира и раздав свое имение нищим, оставил несколько денег для собственного употребления и пришел к Антонию. Узнав о сем, Антоний сказал ему: «Если ты хочешь быть монахом, то поди в такое-то село, купи мяса, обложи им нагое тело твое, и так приди сюда». Когда брат это сделал, то собаки и птицы терзали тело его. По возвращении к Антонию старец спросил его, исполнил ли его совет? Брат показал ему израненное тело свое. Преподобный Антоний сказал ему: так нападают демоны и терзают тех, которые, отрекшись от мира, хотят иметь деньги.
   Опытный подвижник Антоний знал, что усиленные подвиги иногда не безопасны бывают для души. «Есть люди, — говорил он, — которые изнурили тело свое подвижничеством — и, однакож, удалились от Бога, ибо не имели рассудительности». Потому в обращении с иноками он позволял и послабление. Один зверолов, увидев, что Антоний шутил с братиею, соблазнился. Старец, подозвав его, сказал: «Положи стрелу на лук твой и натяни ее». Он сделал так. Старец говорит ему: «Еще натяни». Тот натянул еще. «Еще тяни», — сказал Антоний. «Если я через меру натяну лук, то он переломится», — сказал охотник. «Так, — сказал ему Антоний, — и в деле Божием, если мы сверх меры будем напрягать силы братии, то они скоро расстроются. Посему необходимо иногда давать хотя некоторое послабление братии».
   Привлеченные славою Антония приходили к нему для беседы и мудрецы языческие. Незнакомый с ученостию мудрецов египетских, преподобный Антоний, просвещенный свыше, нередко изумлял мудрецов своею высокою мудростию. Не раз самонадеянные мудрецы, думавшие видеть в Антонии необразованного невежду, выходили от него посрамленные необыкновенными его ответами и сильными суждениями. Однажды пришли к нему два языческих философа, с намерением запутать его своими софизмами. Антоний по внешнему виду угадал в них философов. Не дожидаясь их вопросов, он сам спросил их: «Зачем вы, мудрецы, пришли ко мне — невежде?» — «Как невежде? — возразили философы. — Мы много слышали о твоей премудрости...» — «Послушайте, — прервал речь их Антоний, — если вы пришли к невежде в намерении посмеяться над ним, то это не стоило такого труда; если же к мудрецу, каким вы меня называете, то прошу вас подражать мне: мудрость добро, а добру как не подражать? Если бы я к вам пришел, то с вас бы взял пример. Но так как вы пришли ко мне, то будьте мудры подобно мне, будьте христианами». Философы, удивленные остротою ума Антония, удалились молча.
   В другой раз пришли к нему диалектики. Между прочим разговором они упрекнули его в том, что у него нет книг. «Моя книга природа вещей, — отвечал Антоний, — она всегда готова, как скоро мне захочется читать слово Божие. Скажите вы мне, что прежде было — разум или письмена?» — «Конечно, разум», — отвечали диалектики! — «Стало быть, — сказал Антоний, — у кого есть неповрежденный разум, тому не нужны и письмена».
   Слава Антония так была велика в пустынях египетских, что царь Константин назвал его своим другом, почтил посланиями и убеждал писать к себе о нуждах. Афанасий пишет также, что император Константин и дети его, Констанс и Констанций, письменно просили Антония, как отца, утешить их взаимным посланием. Долго Антоний, избегая славы мирской, не хотел исполнить сей просьбы. Потом, собрав братию своего монастыря, сказал: «Мирские цари пишут к нам письма. Христианам нечего удивляться тут, ибо хотя в мире различны состояния, но для всех одинакова участь рождения и смерти. То достойно всякого удивления, что сам Бог написал закон людям, и чрез Сына Своего обогатил Своим учением Церковь. Что инокам до посланий царских? Как принять мне сии послания, на которые я не умею отвечать обычными приветствиями?» По просьбе братии, представившей Антонию, что молчание его огорчит царей, решился писать к ним. Сначала Антоний хвалит их благочестие, потом дает совет не превозноситься тем, что они цари, не забывать, что они и при царском достоинстве подобные другим люди, и будут судимы от Христа. Наконец, внушает им быть правосудными и милосердными к подданным, прилагать попечение о бедных, и помнить о том, что един есть Царь над всеми и всех веков — Иисус Христос. Послание Антония, как говорит Афанасий, с великой радостью было принято при дворе.
   Уже девяносто лет совершилось Антонию, когда пришло ему на мысль: есть ли в мире другой отшельник, столько лет подвизавшийся в пустыне. И в ту же ночь в сонном видении было открыто ему, что в глубине пустынь фиваидских есть старец, гораздо прежде его укрывшийся от мира и теперь совершенно забытый миром. Пробудившись, он тотчас взял свой посох и пошел искать дивного подвижника. Несколько дней блуждал он по страшной пустыне, с одним упованием на Бога, от Которого чаял указания пути к жилищу неведомого отшельника, — наконец, по следу зверя, дошел до вертепа, где укрывался Павел Фивейский. Свидание двух великих старцев было необычайно трогательно. Преподобный Павел, услышав шум шагов, заградил вход во свою пещеру; но великий пришелец, простершись у порога, пребыл до полудня в таком положении, умоляя затворника отворить для него пещеру. «Ты знаешь, — говорил он, — кто я, откуда и зачем пришел. Знаю, что я недостоин видеть тебя, но не отойду, пока не увижу. Умру здесь, у порога твоего, и ты, по крайней мере, погребешь мое тело!» — «Кто просит угрозами?» — отвечал голос из пещеры. Но вслед за тем вход был открыт, и оба великие старца, никогда прежде не видавшиеся и не слыхавшие друг о друге, облобызались, как давно знакомые, и даже назвали один другого по имени. После взаимных приветствий началась дружеская беседа, и св. Павел так говорил великому гостю своему: «И вот человек, которого ты с таким трудом отыскивал: дряхлый старец, с убеленными волосами, готовый сделаться горстью праха. Но скажи мне, что нового в роде человеческом? Поддерживаются ли древние города новыми зданиями? Как управляется империя? Есть ли и доселе чтители демонов?» Во время этой беседы внезапно прилетел ворон к пещере и положил целый хлеб пред святыми старцами. «Как благовременно! — воскликнул преподобный Павел. — Благ Господь: Он послал снедь рабам своим! Уже шестьдесят лет получаю я по полухлебу, но с твоим приходом Иисус Христос удвоил часть мою». Подкрепившись богодарованною пищею, свв. друзья провели ночь во бдении и молитве. На утро св. Павел сказал св. Антонию: «Брат мой! Я знаю, что ты давно в стране этой, и Господь обещал мне, что я узрю тебя. Теперь близок час моего успокоения, и Он послал тебя погребсти мое тело». Когда же преподобный Антоний с горькими слезами начал умолять его — не оставлять одного здесь, но взять с собою, тогда Павел отвечал ему: «Не ищи своей только пользы; твой пример нужен еще и для братии. Прошу тебя, иди и принеси мне мантию, подаренную тебе епископом Афанасием, и ею покрой мое тело». Последнее прошение было только предлогом к удалению Антония, потому что Павел видел, как трудно будет перенести ему кончину друга своего. Но св. Антоний поспешил исполнить волю его, и немедленно возвратился в свою обитель. Там радостно встретили его братия, не знавшие, куда скрывался от них авва; но на все их вопросы он отвечал восклицаниями: «Горе мне, бедному грешнику! Недостоин я имени пустынника! Я видел Илию, я видел Иоанна в пустыне, я видел Павла в раю!» Ученики хотели яснее узнать, о ком говорит он; но св. старец отвечал им: «Есть время говорить и время молчать», и снова устремился в путь, взяв с собою мантию. Но на пути узрел душу Павлову, возносимую на небо ангелами, и, припавши к земле, восклицал со слезами: «Павел! Зачем оставляешь меня? Еще я не простился с тобою. Зачем я так поздно узнал и так скоро лишился тебя?» Потом ускорил к пещере и там обрел св. мощи затворника в молитвенном положении. Львы ископали могилу для почившего праведника, а св. Антоний, погребши тело друга своего, взял с собою пальмовую одежду его и после облачался в нее во дни самых светлых праздников. В постоянных подвигах самоумерщвления и в заботе о спасении ближних протекла жизнь великого Антония. Почувствовав приближение кончины, он призвал своих двух учеников, пятнадцать лет служивших ему. «Наконец, любезные дети, — сказал он им уже слабым голосом, — наступил час, в который я, по слову Божию, отхожу ко отцам моим. Уже Господь зовет меня; уже я желаю видеть небесное. Заклинаю вас, чада сердца моего, не погубите плодов, приобретенных вашими долговременными трудами; помните, каким вы подвергались искушениям от демонов, и вы знаете, как злобные коварства их, так и бессилие против благочестия. Любите от всего сердца Господа вашего Иисуса Христа. Никогда не забывайте наставлений моих. Постоянно помышляйте о том, что вы всякий день можете умереть. Если имеете любовь ко мне, если считаете меня отцом своим, если хотите чем-либо ответить нежнейшей любви моей к вам, — заклинаю вас, не носите моего тела в Египет, дабы оно не осталось в каком-либо доме. Погребите меня здесь, и никому не говорите о месте моего погребения. Я уповаю, что в день воскресения оно восстанет нетленным. Прощайте, возлюбленные дети, ваш Антоний идет в путь, и более не будет уже с вами». После сих слов равноангельская душа его отошла ко Господу; на лице его сияла светлая радость. Это было 17 января 355 года.
   Согласно завещанию преподобного Антония, тело его похоронено было учениками его в горе без свидетелей. «История прав. монашества на Востоке», ч. 1. П. Казанского...
   h3 Пахомий Великий
   Пахомий родился от язычников и воспитан в язычестве, но с ранних лет чувствовал невольное отвращение к служению идольскому. Повествуют, что однажды, когда принудили его вкусить вина от возлияния на жертвенник идольский, он не мог принять этого мнимо-священного питья, и тотчас же по вкушении изверг его на землю. В другой раз, в его присутствии не могли совершить надлежащим образом жертвоприношения идолам, и лукавый дух сам засвидетельствовал о нем, как о враге богов, требуя удаления отрока от капища. На двадцатом году жизни своей Пахомий принужден был поступить в воинскую службу, под знамя императора Константина, воевавшего с Максентием. Во время трудного похода он призрен был в одном городе благочестивыми христианами и немедленно пожелал узнать их веру, а узнавши, тотчас произнес следующий обет Господу: «Всемогущий Боже, сотворивший небо и землю! Если Ты исхитишь меня из этого бедствия и покажешь наилучший способ служить Тебе, то я все дни моей жизни посвящу такому служению!» И не праздно было слово юного воина. Помня обет свой, он превозмогал все искушения, какие представлялись ему во время воинской службы; а по окончании войны немедля возвратился в Фиваиду и скоро принял святое крещение.
   В то время распространился слух о подвигах некоего Палемона, давно уже обитавшего в глубине пустыни фиваидской и служившего Богу непрестанною молитвою и постом. Как скоро узнал об этом Пахомий, тотчас же устремился к пустыннику. Обретши его келию, он тихо постучался в дверь, но встретил неласковый, по-видимому, привет от затворника. «Что тебе нужно?» — спросил его старец строгим голосом. — «Меня Бог послал к тебе, — отвечал смиренно Пахомий, — чтобы сделаться иноком». «Не можешь быть иноком, — возразил старец, — жить иночески дело не легкое; многие приходили сюда, наскучив жизнию в мире, но не устояли в своем намерении». Когда же Пахомий продолжал умолять его о снисхождении к пламенному желанию своему, то Палемон еще раз отвечал ему с тою же наружною строгостию, стараясь отклонить юношу от принятия бремени, которое казалось не по его летам и силам. «Сказал я тебе, — продолжал он, — что сюда ты поступить не можешь; поди в другой монастырь, и если там проведешь несколько времени в покаянии и бдении, тогда я приму тебя. Но знай, сын мой, и подумай, что у меня нет другой пищи, кроме хлеба и соли; масла я не употребляю, вина не пью; в полночь бодрствую, читая псалмы или размышляя о словах Писания; иногда и целую ночь не даю себе покоя». Юноша трепетал, слушая старца-отшельника, но твердо обещал разделить с ним все подвиги, и Палемон согласился, наконец, принять его в свою келию.
   Новый подвижник с точностию исполнил свои обеты. Пост, бдение и молитва сделались непрестанными упражнениями его духа и тела, а работа рук служила для него отдохновением. Часто целые ночи проводил он на молитве, да когда ко сну отходил, то не позволял себе ложиться, ни даже приклонять к стене голову; но, сидя среди келии, успокаивался на краткое время. Любя уединение и совершенное безмолвие, он часто углублялся в пустыню и там предавался богомыслию. Призирая с благою любовию на подвижника своего, Господь восхотел как бы благословить его тою землею, на которой он подвизался, и соделав его, подобно великому Антонию, отцом многих духовных чад. Однажды, во время уединения своего в пустыне (Тавенской), Пахомий слышит голос: «Пребудь здесь и создай монастырь, потому что многие взыщут тебя по любви ко спасению, и ты будешь управлять ими по уставу, который дам тебе». Непосредственно затем явившийся ангел вручил ему дщицу, на которой и был начертан устав сей. Сообщивши сие видение св. старцу и наставнику своему, Пахомий отправился вместе с ним на богоуказанное место, и там, устроив небольшую келию, подвижники стали продолжать свои духовные занятия, заботясь притом и о средствах к исполнению повеления Божия.
   Преподобный Палемон скоро скончался. К Пахомию пришел старший брат его, Иоанн, и стал разделять с ним все его попечения; но и сей сподвижник скоро преставился. Пахомий остался один в своей пустыне, среди непрестанных искушений от духа лукавого. Однако же, крепко помня повеление и обетование Божие, не переставал заботиться об устроении обители. Наконец, снова предстал ему ангел и возвестил, что время собирать братию уже приспело. Тогда из разных мест начали стекаться к его обители, и он, облекая притекающих в одежду иноческую, скоро соделался начальником и отцом многочисленной братии. В непродолжительное время, вместо одного монастыря, явилось девять, и все они созданы были попечением того же великого подвижника и состояли под его отеческим управлением. Несмотря на это, сам преподобный Пахомий старался служить во всем подчиненным ему инокам: он заботился об их пище, трудился в саду над возделыванием почвы, особенное же попечение имел о больных, около которых часто проводил по целым дням и ночам. Бдительно наблюдая за поведением иноков, он употреблял иногда и строгие меры, но — редко и с одною целию — исправления ослабевавших; чаще же пользовался мерами кротости и снисхождения, смягчая иногда самые правила своего устава для слабых и несовершенных. Старец мудрый, старец кроткий, среди тысяч соревнующих его жизни и подвигам благочестия, отличающийся только высотою смирения и любви, великий Пахомий управляет духовным воинством своим со властию полною, но почти неприметною: его важность — в одном духовном его величии; его сила — в высоких дарах прозорливости, предведения и чудес; его средства — благодатное слово. Он приемлет заповеди от Самого Господа, чрез ангела, различает состояния подчиненных по духу, предузнает грядущее, и все употребляет во благо дарованных ему чад духовных. В пустынной Фиваиде процвела таким образом жизнь около одного избранника Божия, пришедшего туда неопытным юношею, чтоб учиться христианской добродетели, и получившего там благодать от Господа — быть учителем и отцом многочисленных подвижников.
   По чувству глубокого смирения, преподобный Пахомий сам не хотел принять священства и никому из братии не позволял принимать его; посему для совершения богослужения к нему приходили священники из соседних городов, доколе не поступили в число братии его многие из рукоположенных прежде пресвитеров, которым он не возбранял отправлять священнодействия. В церкви Божией он сам любил исправлять должность чтеца, и с таким умилением читал св. Писание, что слушатели его внимали, казалось, не человеку, но ангелу. Пламенея любовию к распространению учения Христова между невеждами и неверующими, он часто ходил по соседним деревням, где обитали бедные пастухи, ипроповедовал им Евангелие, потом устроил для них и церковь, которую в определенные времена посещал потом с некоторыми братиями для чтения и объяснения там св. Писания невежественным поселянам. Всем сердцем любя чистое учение Христово, великий Пахомий не терпел ересей и не мог даже слышать равнодушно о еретиках.
   Слава о Пахомии Великом распространилась по христианскому миру, и имя его, наравне с именем Антония Великого, произносилось с благоговением повсюду. Великий Афанасий, святитель александрийский, посещая иноков египетских, желал особенно видеть Пахомия; но, пришед в его обители, не мог отличить начальника их от братии. Смиренный подвижник с намерением вмешался в среду своих иноков, потому что боялся невольного рукоположения от св. Афанасия в сан пресвитерский; и, таким образом, он встретил с подобающей честью великого архипастыря и удовлетворил требованию глубочайшего смирения своего. Других посетителей он принимал всегда с отеческою любовию и отпускал с назидательными советами и наставлениями.
   Кроме своих обителей, преп. Пахомий устроил еще некоторые: так, по прошению некоего епископа Вара, он основал несколько монастырей близ города сего святителя, а на противоположном берегу Нила создал женскую обитель, ради сестры своей, пожелавшей подражать брату своему в богоугодной жизни. Сестра великого Пахомия сперва пришла к нему для того только, чтобы увидеть брата своего, прославившегося святостию и величием подвигов духовных, но он отказал ей в личном свидании и чрез келейного своего дал такой ответ: «Сестра! Брат этот скажет тебе, что я в сей час жив и здоров; иди же с миром и не скорби, что не можешь видеть меня телесными очами. Если хочешь подражать моей жизни, то подумай хорошенько об этом. Как скоро найдешь в себе твердое желание и решимость на такое дело, то я прикажу устроить тебе келии, и уверен, что Господь примером твоим привлечет многих, подобных тебе жен к иноческой жизни». Получив такой ответ, сестра Пахомия заплакала и тотчас же решилась посвятить себя на служение единому Богу. Новый монастырь скоро был устроен братиею Пахомия: сестра его сделалась матерью инокинь фиваидских.
   Между тем, слава о чине Тавенских обителей распространялась более и более, и число их братии постоянно умножалось. Сам великий Антоний говорил ученикам своим, что одному Пахомию дарована благодать собрать и устроить столько чад. Однако же, отец этих чад уже в глубокой старости своей получил печальное предзнаменование от Бога, что великие искушения постигнут братию, и многие не перенесут сих искушений; великий старец созвал учеников своих и поведал им о печальном откровении, стараясь возбудить их к продолжению подвигов и соблюдению чистой веры. Впрочем, Господь не оставил без утешения избранного подвижника своего: в то же время Он даровал ему и радостное обещание, что, несмотря на грядущие соблазны и порчу людей, ему останется святое потомство иноков. С такою благодатною надеждою преподобный Пахомий Великий отошел в вечность. Кончина его последовала в 393 году, в 14 день мая.
   Прошло одно столетие с тех пор, как около преподобного Антония впервые начало собираться общество отшельников; не прошло и столько времени от начала монастырей преподобного Пахомия, а вся египетская страна, от устья до верховья Нила, наполнилась уже сонмами подвижников Христовых, составившими многие и многочисленные обители.
   В начале пятого века число подвижников Христовых простиралось почти до восьмидесяти тысяч. Кроме сего, там было много женских обителей и число инокинь восходило гораздо выше двадцати тысяч.
   Устройство этих обителей не везде было совершенно одинаково, но общим образцом для них служила обитель Тавенская. Преподобный Пахомий разделил ее на двадцать четыре общины, из которых для каждой был особенный дом, означенный какою-нибудь буквою из алфавита греческого. Знаки эти имели тайное значение, известное только начальствовавшим над общинами; они выражали свойства и нравы иноков, обитавших в известном доме; так, напр., бук. i, простейшая по начертанию, означала простоту и незлобие братий, занимавших дом под такою надписью: а буква з давала совсем противоположное понятие о лицах, живших в означаемом ею отделении. Великий авва имел, таким образом, возможность говорить с начальниками монастыря о поведении и характере их подчиненных, в присутствии самих братий обители. Желая еще скорее и ближе видеть различные свойства духовных чад своих, преподобный Пахомий установил изображать эти знаменательные буквы на клобуках иноков.
   Каждая община подразделялась на семейства, занимавшиеся одним каким-нибудь ремеслом; каждое семейство состояло из 12 келий, а в каждой келии помещались три брата. Над всеми этими отделениями были особенные начальники; все начальники отдавали отчет отцу и общему начальнику своему, великому Пахомию.
   По примеру Тавенской устроены были и прочие Пахомиевы обители. Они зависели также от основателя своего и главное правление их сосредоточивалось в первой обители. Два раза в год братия из всех монастырей стекались в Тавенский ко времени Пасхи, для общего и торжественного ее празднования, и около 15 августа для разрешения виновных и примирения с братиею всех, кто чувствовал себя неправым в совести и на деле; в то же время избираемы были начальники для монастырей. Таким образом, фиваидские монастыри, по самому внешнему отношению своему, составляли одно целое, и пятнадцать тысяч иноков послушны были одной воле начальника своего, которому другие начальники были только помощниками в управлении.
   В обителях среднего и нижнего Египта мы не видим точно такого же, со всеми подробностями, устройства и порядка иноческих обществ; но различие между ними было не велико: везде одно лицо имело главный надзор над всею братиею; ему отдавали отчет о состоянии обители другие низшие начальники; иноки жили по два и по три в одной келии; собирались в общественную трапезу в определенные времена; в известные дни собирались также на общественную молитву и богослужение; во всем была строгая подчиненность, которая служила главным условием и поступления в монастырь, и пребывания в нем для каждого инока.
   Между египетскими иноками были анахореты, пустынники и отшельники в теснейшем значении этого слова; они жили в совершенном уединении от иноческих обществ, избирали для себя дикие пещеры и вертепы и там совершали многотрудные подвиги свои. Отцом их справедливо называют преподобного Павла Фивейского; но сам Антоний Великий, который, несмотря на многочисленность учеников своих, в продолжение целой жизни своей любил совершенное уединение и по возможности пребывал в нем. Посему-то большая часть анахоретов и находилась в среднем Египте, между Нилом и Чермным морем. Однако ж, пустынники эти не чуждались братии; они принимали из монастыря пищу, посещали общественные собрания для молитвы и считались, так сказать, членами того же братства, из которого вышли или около которого жили. Кто хотел перейти из обители в уединение, тот делал это не без совета опытных старцев-подвижников и не без благословения своего отца-настоятеля. В сем случае не поступали скоро и без осторожности; позволение и благословение на отшельническую жизнь давалось только тем, кого находили, по опытам прежней жизни, способным к такому трудному и высокому делу. Впрочем, с большим и большим устройством обителей число таких отшельников сокращалось, потому что в самых монастырях старались соединить образ жизни пустынной с образом жизни общественной.
   h3 История первого Вселенского собора
   Есть предание, что святой Петр, епископ алексан-.дрийский, увидал однажды во сне отрока Иисуса в хитоне, разодранном с верху до низу. «Господи! — сказал Петр. — Кто дерзнул коснуться одежды Твоей?» — «Арий раздрал ее», — отвечал Господь.
   Арий, родом из Ливии, в 300 году по Р. Х. принял участие в расколе Мелетия; но вскоре оставил его и с раскаянием обратился к Петру, епископу александрийскому. Отличные умственные способности и обширное образование Ария обратили на него внимание Петра, который и возвел его на степень диакона. Но когда открылось, что Арий тайно продолжает связь с мелетианами и, оправдывая их заблуждения, вместе с этим обвиняет своего епископа за отвержение последователей Мелетия, Петр навсегда отлучил его от Церкви. После мученической смерти Петра Арий притворным раскаянием успел снискать благоволение преемника его — Ахиллы; этот святитель не только освободил его от церковного осуждения, но и вскоре рукоположил в пресвитера. По смерти Ахиллы, Арий, несомненно, надеялся занять его место, но клир и народ избрали пресвитера Александра (в 313 году по Р. Х.), мужа, отличавшегося красноречием, кроткого, милостивого к бедным, любимого и уважаемого всеми. Арий сделался врагом Александра. Снедаемый завистью к сверстнику своему, недостойно, по его мнению, занявшему престол святительский, он, в чувстве оскорбленного самолюбия, изыскивал все средства к его погублению и своему возвышению. Но не надеясь очернить поведение Александра, известного клиру и народу своими высокими добродетелями, Арий старался оклеветать его учение. Неоднократное собеседование Александра с своим клиром о единосущности Сына Божия с Богом Отцом доставило Арию случай обвинять его в том, будто он восстановляет ересь СавелияСавелий, в III веке по Р. Х., учил, что Бог есть единая сущность, единое лицо, а Троица — только три имени. Ученики его называли Бога на небе Отцом, на земле — Сыном, в тварях — Духом Святым. Таким образом, по их учению, Бог-Отец под именем Сына родился от Девы, пострадал и умер (Иннок. «Истор. Церк.», ч. 1, стр. 203).>. Впрочем, опасаясь явным противоречием учению епископа раздражить клир, Арий изъявлял несогласие с ним сперва в сомнениях. Облекая свои мысли тонкими отвлеченными выражениями, при помощи диалектики, он из своих и других суждений выводил обоюдные и двусмысленные следствия. Так действовал Арий в частных прениях со своим епископом, в присутствии клира; между тем, под видом дружеской откровенности, в беседах со своими сверстниками, он тайно разливал яд тонкого злоречия на Александра. Вкрадчивым видом благочестия, славою учености и победами в прениях, он мало-помалу успел склонить на свою сторону и увлечь новым своим учением 70 дев, 12 диаконов, 7 священников и несколько епископов. Лжеучение Ария о Сыне Божием большею частию так сокращают: «Было время, — говорит он, — когда Сына Божия не было. Он сотворен из несуществующего, а отнюдь не рожден из сущности Отца. Рожден во времени, а не от вечности, не как истинный Бог от Бога истинного, но сотворен из ничего. Он ниже Отца и по природе и воле изменяем». Эта ересь, усиливаясь со дня на день, вскоре исторгнулась из Александрии и, подобно губительной язве, быстро протекла по всему Египту, Ливии, Верхней Фиваиде и по многим другим областям.
   Александр не успел прекратить зло в самом его начале. Он надеялся кроткими увещаниями обратить Ария на путь истины. Но когда эта мера оказалась недействительною, Александр, устрашаемый великостию зла, вынужден был, наконец, прибегнуть к средствам более верным. Пригласив епископов из Египта и Ливии, он составил в Александрии собор, на котором после обличения ереси общим приговором отцов собора еретики лишены своих мест, преданы проклятию и выгнаны из Александрии.
   Осужденный Арий, почитая унижением для себя смягчить суд Церкви и справедливый гнев своего епископа раскаянием, прибег к новым козням, достойным его злого сердца. Он видел, что без помощи епископов ему невозможно исполнить своих замыслов, поэтому унизительными письмами просил некоторых из них защитить его от несправедливых, по его словам, притеснений со стороны Александра и разрешить от соборного осуждения. Из Александрии он удалился в Палестину и успел снискать здесь благоволение многих епископов, и в особенности сильное покровительство Евсевия, епископа никомидийского. Этот епископ ревностно защищал Ария перед прочими епископами и даже сам содействовал ему в распространении нечестивой ереси, которая потом заразила Палестину, Никомидию, Вифинию и другие области.
   Александр, видя, что ересь Ария более и более распространяется, поспешил окружным посланием известить об этом своих сослужителей епископов. Он пишет, что появились в его Церкви люди нечестивые, которые стараются опровергать учение веры и возмущать мир Церкви; что Арий и его последователи вымышляют клеветы против Иисуса Христа, не верят Его Божественности и почитают Его равным тварям; ежедневно воздвигают гонения на служителей алтаря, соблазняют и обманывают простых и неопытных. Уведомляет, что все они осуждены собором и изгнаны из Александрии, но, рассеявшись по различным местам, обольстили многих православных епископов, из коих одни давали им пространные письма, а другие даже подписывались под их письменными изложениями веры и принимали их в свою Церковь. Кратко излагает учение ариан о лице Иисуса Христа, указывая на те места Писания, которые приводили они в защиту своих мнений; опровергает их, противополагая им также места Писания и учение Церкви о Божественности Иисуса Христа. Жалуется на их высокомерие, по которому они всех считают невеждами и только себя мудрыми. «И самые злые духи, — восклицает Александр, — не могут сносить их нечестия, ибо и они опасаются произносить нечестивые слова против Сына Божия». Кроткое послание Александра, вместо того, чтоб расположить епископов к принятию деятельных мер против зла, только породило между ними споры и распри. Евсевий никомидийский старался более и более воспламенять их. Он письмами убеждал многих епископов противостать Александру и, сильный при дворе, успел склонить многих из них на свою сторону. Предстоятели Церкви увлекли за собою и народ. Пораженный скорбию, при виде поруганной истины, но не имея довольно силы и власти противостать бесчисленному сонму неистовых развратителей, Александр решился, наконец, довести дело до сведения императора Константина Великого.
   Император с крайним огорчением принял весть о нарушении мира в Церкви. Сообразуясь с кротким духом божественной веры, он написал к Александру и Арию письма, убеждая их примириться между собою.
   Но зло так усилилось, что не могло быть прекращено убедительным письмом благочестивого императора. Арий и не думал о примирении с Александром.
   Одно могло теперь возвратить мир взволнованной Церкви. Вся Церковь, через предстоятелей своих, должна была изложить веру, преданную ей Христом и апостолами Его, и решить, согласно ли с нею или нет новое учение, которое было предметом таких жарких споров. Положили принять это последнее средство, и царь послал ко всем епископам христианского мира грамоты, которыми призывал их на Вселенский собор в город Никею, в столицу Вифинской области.
   До сих пор еще не было и не могло быть Вселенского собора; он стал возможен только теперь, когда все обширное государство находилось под властию одного царя, признававшего христианскую веру за веру истинную. Епископы со всей вселенной могли теперь беспрепятственно съезжаться и открыто рассуждать о делах Церкви. Эти дела признавались не менее важными, чем самые значительные дела государственные. И, действительно, обсуждению Церкви предстоял вопрос самый важный. Триста лет Церковь боролась и страдала за имя Христа, ее Божественного Основателя; благовестники понесли это имя в отдаленные страны; мученики умирали радостно за это святое имя, их крепость и упование; и вот теперь, когда, по-видимому, настало торжество веры христианской, когда она далеко распространилась и признана за веру истинную, тогда-то дерзают опровергать самую сущность ее, объявляя, что Христос Спаситель не есть предвечный Бог! Подобное событие должно было взволновать Церковь более, чем всякое внешнее гонение.
   Епископы со всех стран с готовностью поспешили в Никею. Все издержки их путешествия и пребывания в Никее принимал на себя Константин. По дорогам были для них приготовлены переменные лошади. Прибыли епископы из Египта и Палестины, из Сирии и Месопотамии, Африки, областей Малой Азии, Греции, из Персии, Армении, Мизии и Дакии, от задунайских готфов, недавно обращенных в христианство; всех — более 300; их сопровождали и другие духовные лица, пресвитеры и диаконы. С западных стран прибыло немного епископов: римский епископ Сильвестр не мог приехать по причине старости и слабости, а прислал вместо себя двух пресвитеров; галликанский епископ был, как полагают, представителем и британской церкви; Осия кордовский представлял церковь испанскую. Он был человек очень уважаемый и пользовался доверием царя. Многие из прибывших епископов были известны всему христианскому миру святостию жизни и высокою мудростию; многие были прославлены Богом чудотворною силою; многие претерпели тяжкие страдания во время недавнего гонения и носили еще следы славных мучений за имя Христово. Эти твердые и верные служители Христа с радостию готовились вновь исповедывать имя Спасителя и Бога, от Которого не отреклись перед гонителями.
   Один из первых прибыл престарелый Александр, епископ александрийский, первый обличитель Ария, мужественный защитник апостольского учения. Он привез с собою молодого диакона, по имени Афанасия, которому суждено было прославиться своею твердостию и постоянством в борьбе с арианами.
   Другой очень уважаемый епископ был Николай, святитель ликийского города Мир. Он много пострадал во время гонения и чудесным образом был призван пасти Церковь ликийскую. Он славился высокою добродетелию, милосердием своим к страждущим и силою чудотворной. Предание говорит, что, не стерпев богохульных слов Ария, он ударил его в виду всего собора, за что был лишен епископского сана; но сан был ему потом возвращен вследствие небесного видения. Наша Церковь глубоко чтит память великого святителя Николая, мирликийского чудотворца.
   Святой Иаков низибийский был родственник армянского царя; с самых ранних лет он возлюбил Бога более всех мирских почестей и земного величия и посвятил себя Его служению. Он долго вел пустынную жизнь, пострадал в гонении при Максимине, посещал Персию для проповедания слова Божия, и, будучи избран епископом в город Низибию (в Месопотамии), ревностно заботился о чистоте веры. С ним прибыл на собор молодой ученик его Ефрем, известный потом под именем Ефрема Сирина.
   Святой Евстафий антиохийский, Пафнутий фиваидский, Павел неокесарийский, Леонтий каппадокийский славились как твердые исповедники веры; они много пострадали во время гонения: Пафнутий лишился правого глаза и хромал; Павел не владел руками: они были уязвлены раскаленным железом по приказанию Ликиния.
   Святой Спиридон, смиренный епископ Тримифунта, на Кипрском острове, славился святостию жизни. Он родился в простом звании и, будучи избран в епископы, сохранил привычки простой сельской жизни, трудился собственными руками, вместе с жителями работал в поле, пас стада свои, а между тем, помогал всем нуждавшимся в помощи. Силою Божиею он исцелял больных и творил великие чудеса. До торжественного открытия собора епископы часто собирались для предварительных совещаний, призывали Ария и старались убедить его, что его мнения ложны. На этих совещаниях могли присутствовать и посторонние. Однажды один языческий философ начал опровергать истину христианского учения; Спиридон встал, чтобы возражать ему. Многие убоялись, ибо знали, что Спиридон был человек простой и неученый; но смиренный пастырь был силен верою, и с ним был Дух Святой, наставляющий на всякую истину. Он твердым голосом сказал философу: «Во имя Господа Иисуса Христа, выслушай меня. Един есть Бог, Творец неба и земли, видимых же и невидимых, сотворивший все Словом и устроивший все Духом Своим. Слово иначе называется Сын Божий и Бог; Он умилостивился над человеками, благоволил родиться от Жены, жить с людьми, пострадать и умереть ради нашего спасения. Он воскрес, даровал воскресение роду человеческому и опять придет судить всех праведно и воздать каждому должное. Сему веруем без пытливости; итак, не утруждай себя напрасно, стараясь возражать истинам веры и допытываясь, могло ли это быть или нет, ибо они превосходят разум; но отвечай просто, веруешь ли этому или нет?» Философ молчал. «Веруешь ли?» — спросил опять епископ. «Верую», — отвечал неожиданно философ и потом говорил, что в словах Спиридона была какая-то непонятная ему, но непобедимая сила, которая открыла ему вдруг истину христианской веры. Это событие обратило многих язычников.
   Константин прибыл заблаговременно в Никею; некоторые из последователей Ария подали ему жалобы и доносы на православных епископов; но Константин разорвал все эти бумаги, не прочитав их, и сказал, что все личные распри должны быть забыты и все внимание обращено на вопрос о вере.
   Собор открылся 19 июня 325 года в одной из обширнейших палат царского дворца, под председательством, как полагают некоторые, Осии кордовского. Всех присутствовавших с пресвитерами и диаконами было более 2000 человек; епископов было 318. Скамьи стояли вокруг комнаты для епископов; в средине, на столе, лежала книга священного Писания, как верное свидетельство истины, с которым должно было согласоваться решение собора. Когда все уже были собраны, явился император с некоторыми придворными своими, христианами. Ради торжественного случая он облекся в самые пышные царские одеяния, блиставшие золотом и драгоценными камнями. Он смутился при виде величественного собрания, и молча, с поникшим взором, подошел к приготовленному для него золотому креслу. Епископы дали ему знак сесть и сели после него. Евстафий антиохийский и за ним историк Евсевий, тогда епископ кесарийский, произнесли речи, в коих воздавали Богу славу и благодарение за благоденствие Церкви под покровительством благочестивого царя.
   Приступили к делу. Арий, призванный с своими единомышленниками на собор, упорно защищал свое учение; его сторону открыто держали до семнадцати епископов, между которыми были оба Евсевия, никомидийский и кесарийский; но православные с силою оспаривали их. Тут особенно привлек на себя общее внимание молодой диакон, прибывший с александрийским епископом, Афанасий. Никто не превосходил его силою красноречия; меткость его возражений уничтожила доводы ариан. Споры были жаркие, упорные; тщетно Константин употребил все влияние, чтобы согласить спорящих и привести их к дружелюбному решению; чем долее продолжались прения, тем очевиднее становилось, сколь далеки ариане от истины.
   Прочитали несколько отрывков из сочинения Ария и арианское исповедание веры; оно возбудило сильнейшее негодование, и было разорвано. Ариане, видя, что открытое изложение учения их возбуждает общее негодование, прибегли к хитрости; они старались обмануть противников неясностию своих выражений, иногда как будто соглашались с православными, а затем оказывалось, что они придают словам другой, тайный смысл. Наконец, православные решили письменно изложить в исповедании веры сущность учения Церкви о Боге Отце и Господе Иисусе Христе. Составлен был Символ Веры и всем предложено подписать свое согласие с ним. Выражение Единосущный Отцу возбудило горячие споры; долго последователи Ария не соглашались на это выражение, говоря, что оно неверно и что его нет в Писании, наконец, из семнадцати арианских епископов большая часть уступила и подписала символ, но двое, чтобы выйти из затруднения, прибегнули к крайней недобросовестности: в слове единосущный они переделали одну букву, что изменяло смысл выраженияСлово единосущный по греч. омоусiус значит подобносущный, что было ближе к мнению ариан, которые таким образом изменили смысл предложенного выражения.>, и потом дали свою подпись, но обман был уличен. Арий не уступил, лжеучение его было торжественно осуждено, и он был изгнан с некоторыми из приверженцев своих.
   Император Константин был прямодушен и доверчив и, к сожалению, недостойные люди пользовались этим для корыстных целей. Многие притворялись ревностными христианами, чтобы вкрасться в его доверие. Таким образом, действовали, между прочим, ариане. Ловко скрывая свои истинные убеждения, они постепенно приобретали влияние при дворе и в последние годы царствования Константина сделались всесильными. После смерти царицы Елены, Константин очень сблизился с сестрою своей Констанцией; а она находилась совершенно под влиянием ариан. На смертном одре она уверила царя, что Арий был несправедливо осужден и что следует возвратить его из ссылки. Это было исполнено. Возвратились изгнанные приверженцы Ария, в том числе Евсевий никомидийский, Евсевий кесарийский, Феогност никейский. Они явно отреклись от лжеучения, но тайно покровительствовали арианам. Евсевий никомидийский вскоре вкрался в доверие царя. Он был человек хитрый и лукавый; всеми средствами старался вредить православным и восстановить против них Константина. Происки его имели успех.
   Арию дозволено было возвратиться из ссылки. Еретик прибыл поспешно в Константинополь, и тотчас же потребовал допущения к общению с Церковью; но для этого необходимо было согласие епархиального епископа. На кафедре константинопольской в это время восседал старец такого же имени и почти такого же характера, как и предшественник Афанасия. Св. Александр константинопольский — один из отцов собора никейского — пользовался всеобщим уважением за святость своей жизни и чистоту веры. Он не отличался блестящими талантами, но в своем ревностном благочестии почерпал столько твердости и мужества, каких в нем не предполагали. Обманутые его наружным спокойствием, ариане сначала во имя милосердия просили Александра даровать общение брату заблуждавшемуся, но раскаивающемуся. Александр отвечал с твердостию, которой от него не ожидали, что Арий был отлучен от Церкви собором Вселенским и что несколько епископов не имеют права отменить то, что утверждено всеми. Ариане снова просили, настаивали, но все было напрасно. От просьбы перешли к угрозам, говорили о желании императора, угрожали Александру низложением и заточением. Святой человек плакал, молился, но не изменял своего решения.
   Такие сношения продолжались несколько дней. Александр был поддерживаем в своем решении и утешаем в своих страданиях пустынником Иаковом, епископом низибийским, бывшим в то время в Константинополе. По совету Иакова, константинопольские христиане были призываемы сряду семь дней в церкви для испрошения помощи Божией своему епископу. У врат святых мест народ собирался толпами: спорили, порицали, одобряли, во всем Константинополе происходило общее волнение и беспокойство. Убедившись в бесполезности сношений с епископом, ариане обратились, наконец, к императору. Последний был сильно этим смущен. Противодействие такого кроткого человека, как Александр, и такого святого пустынника, как Иаков низибийский, удивляло Константина и заставляло его подозревать какие-нибудь козни со стороны Ария. Прежде нежели на что-либо решиться, император призвал к себе Ария. «Могу ли я верить тебе? — сказал ему Константин. — Действительно ли ты держишься веры кафолической Церкви?» Арий показал императору свое исповедание веры. «Нет ли у тебя каких иных заблуждений, которые тыпроповедовал в Александрии? Поклянешься ли ты в этом перед Богом?» Арий, скрывая свои заблуждения, поклялся немедленно. «Иди же, — сказал ему Константин, — и если твоя вера чиста, то да будет угодна Господу и твоя клятва; но если твоя вера безбожна, да накажет Бог клятвопреступление».
   После допроса Ария был приглашен во дворец и епископ константинопольский. Там, в присутствии ариан, ему приказано было самим императором принять Ария в общение на другой же день, который приходился воскресным. Александр хотел возражать, но его не слушали. Старец совсем смущенный, поспешил из дворца в соседнюю церковь, где, упав на колени, с горькими слезами изливал свою душу пред Господом. «О, Боже, — слышно было в шопоте молитвы святого старца, — если Арий должен будет войти в Твое святилище, то возьми душу мою к Себе и не погуби праведного с беззаконным. Но если Ты печешься о Своем наследии, останови Ария, дабы с ним не вошло лжеучение в Твою Церковь». Несколько минут спустя, выходил из дворца и Арий, в сопровождении своих друзей, составлявших его свиту и с торжеством его провожавших. Успех возвратил ему прежний нахальный вид. Еретик говорил весьма громко, и эта одушевленная группа привлекла взоры проходящих. Но когда она проходила по константинопольскому форуму, посреди которого возвышалась знаменитая порфировая колонна, Арий вдруг почувствовал себя нездоровым и удалился в особое здание, затворив за собою двери. Прошло несколько времени; удивлялись, что он долго не выходит. Слуга постучал и, не получая ответа, отворил дверь. Крик ужаса вырвался из уст его. Ересиарх, подобно Иуде, лежал на полу с распавшимися внутренностями.
   Эта страшная новость быстро облетела Константинополь. Ужас, смущение, гнев объяли сердца друзей Ария, между тем как православные в одну минуту наполнили константинопольские храмы и благодарили Господа, так дивно покаравшего ересиарха и клятвопреступника.
   Таков был бесславный и внезапный конец этого человека, который уже двадцать лет наполнял мир христианскою молвою своего имени. Писания Ария погибли; характер его мало нам известен. Целые периоды истории его жизни остались темными. Самое его учение с точностью определить трудно; а его имя сохранило печальную честь служить из века в век позорным именем для всех тех, которые, в безумной дерзости, покушаются оспаривать божественную славу у Спасителя мира и Богочеловека.
   Пример страшной кары Божией за отступление от истинной веры Христовой мы находим не только на Арии, но и на других еретиках. Император Валент, когда вступал на престол, принял крещение от еретического (арианского) епископа Евдоксия и поклялся ему всеми средствами преследовать правоверных христиан. Тринадцать лет он царствовал и во все время своего царствования был жестоким гонителем православных. В самой столице — Константинополе православные церкви были заперты, а иные обращены в конюшни. Слух о страданиях правоверных дошел до отдаленных пустынь — и вот на защиту православия выступил высокий подвижник благочестия, преподобный Исаакий. Этот муж, презирая опасности, явился в самую столицу нечестивого Валента и увещевал правоверных стоять твердо за истинную веру Христову. В это время Валент вел войну с готами. Неприятели одержали победу и грозили разрушить уже самую столицу. Тогда Валент собрал новое войско и готовился сам выйти против неприятеля. В то время пред нечестивым царем предстал преподобный Исаакий и смело сказал ему: «Государь! Перестань утеснять православных, отверзи им церкви и Господь добре устроит путь твой пред тобою». Но царь не обратил никакого внимания на его просьбу. На другой день опять явился преподобный к царю, бывшему уже в походе, и сказал: «Государь! Отверзи церкви православным, и брань будет благополучна». Валент еще более озлобился на православных и самого Исаакия подвергнул тяжким побоям. Однако, желая блага Церкви Христовой и самому царю Валенту, преподобный снова предстал пред ним и сказал: «Государь! Послушай меня, перестань гнать православие, и победишь врагов и возвратишься увенчанный славою и честию; за ослушание же и сам погибнешь и все войско свое погубишь». Царь сильно разгневался и велел слугам своим заключить преподобного в темницу с тем, чтобы по окончании войны предать лютой смерти. Тогда Исаакий сказал: «Если ты воротишься с войны, — то я лжец; говорю тебе, что ты побежишь от врагов и огнем погибнешь». И слова преподобного сбылись во всей точности. Войска царские были разбиты; сам Валент был ранен и бросился спасаться бегством. Он хотел спрятаться в сарае с мякиною, но неприятели, узнав об этом, подожгли сарай и царь живым сгорел в огне (30 мая). Вот как грозно карает гнев Божий отступников от православной веры.
   h3 История второго Вселенского собора
   Арий умер, но ариане остались, и ересь ожила .в новых порождениях своей нечистой силы. .Более и более распространяясь, арианство, наконец, потопило весь Восток, и уже до такой степени расплодилось, что ариане не узнавали друг друга и одни из них считали еретиками других ариан. Они поражали друг друга проклятиями на своих соборах, которые были беспрерывны и многочисленны, и непосредственно из учения Ария возникло до десяти главнейших отраслей, не считая еще других ветвей, которые от этих отраслей рождались. Особенно развилась и шла как бы в параллель с собственным учением Ария ересь Македония. Тот отвергал божество Сына Божия; этот — божество Св. Духа.
   Особенно способствовало усилению арианства покровительство императорской власти. Пока еще Константин, сын Константина Великого, был на престоле западной империи, православные находили там убежище от ярости ариан, и самое нерасположение Констанция, императора восточного, к православию еще удерживалось в границах. Но когда умер Констанс, легкомысленный Констанций вполне предался своему увлечению против православной веры, и дал волю арианам. Поразительное описание бедствий этого времени находим у св. Илария, который сам терпел жестокое гонение от ариан. Он писал к Констанцию, против него самого. «Скажу тебе, Констанций, скажу то, что сказал бы Нерону, что сказал бы Декию и Максимину. Ты враг Божий, лютый зверь против Церкви, гонитель святых, ненавистник проповедников Христа, истребитель веры, тиран в делах уже не только человеческих, но и божеских. Но в этом ты еще только сходствуешь с Нероном и с Декием. Но посмотри на твои собственные дела. Ты говоришь, что ты христианин, а ты враг Христу; ты представляешь, что утверждаешь веру, а ты разрушаешь ее, сам живя против веры. Ты раздаешь епископства своим приверженцам; отдаешь под стражу священников; собираешь войска на ужас Церкви, созываешь свои соборы, хочешь и запад совратить в нечестие; ты подводишь мины под города, где живут православные, мучишь их голодом, томишь на холоде, постоянно обманываешь, убиваешь лестию, под видом благочестия истребляешь самую веру».
   В это страшное для Церкви время жил и действовал ко вреду ее Македоний. Македоний сначала был чистый арианин, и арианами возведен на константинопольский престол.
   На престоле епископском он оказал столько гордости и жестокости в своем характере, что не только православные видели в нем своего врага и гонителя, но и самые ариане стали ненавидеть. Враги его из самых ариан успели усилить нерасположение к нему императора, так что император лишил его кафедры и передал ее Евдоксию антиохийскому, также одному из самых злых ариан. Македоний, не терпя унижения, отстал от той секты ариан и решился открыть себе новый путь к своим целям. От учения о Сыне Божием он обратился к догмату о Св. Духе и дал новый вид этому догмату. Он началпроповедовать, что Дух Св. не единосущен ни Отцу ни Сыну, но есть сила, подчиненная им и служебная. Множество новых сообщников пристало к Македонию, и хотя в рассуждении второго лица Св. Троицы они были неодинаковых мыслей, но все согласно отвергали божество Св. Духа. «Среди таких волнений в Церкви, — говорит св. Иларий, — вера уже не на Евангелии основывалась, а зависела от обстоятельств».
   Такие бедствия Церкви продолжались до Феодосия Великого. Феодосий решился положить конец неустройствам церковным. В самом начале своего правления, приняв крещение от православных, Феодосий издал повеление, которым всех подданных призывал к согласному исповеданию Св. Троицы; запретил сборища еретические, и, отняв у них право именоваться церквами, грозил им судом гражданским; запретил публичные прения о вере, которые доселе волновали народ и только усиливали заразу еретических лжеучений. Потом Феодосий назначил быть в Константнополе общему собору епископов, для точнейшего определения догматов веры и умирения Церкви. Это было в 381 году по Р. Х.
   По приглашению императора собрались в Константинополе 150 православных епископов, согласно с никейским символом исповедывавших единосущие Св. Троицы. Между прочими здесь были прославленные Церковию, как за чистоту православия, так и за святость жизни: св. Кирилл иерусалимский, Амфилохий иконийский, Геласий кесарийский, Григорий нисский, брат св. Василия Великого, Мелетий антиохийский, св. Григорий назианзин и многие другие, из которых большая часть терпели жестокие гонения от ариан.
   Феодосий призвал было на собор и македонианских епископов, в числе 36, надеясь, что они согласятся в исповедании веры с православными. Но они, сказав прямо, что не допускают и не допустят единосущия, удалились с собора. Тогда отцам собора не оставалось ничего более, как утвердить основания православной веры, принятые в никейском соборе. Итак, они восстановили в полной силе никейский символ и, утвердив его неприкосновенность, как неизменного основания веры, дополнили, по преданию Церкви, членом о Св. Духе: «Иже со Отцем и Сыном споклоняема и славима» и еще некоторыми другими членами, направленными против тогдашних ересей. Полный, составленный таким образом символ, под именем никейско-цареградского, остался неизменным правилом веры на все времена Церкви.
   h3 История третьего Вселенского собора
   Несмотря на те славные победы, которые истина одержала над заблуждениями и ересями на пер-.вых двух Вселенских соборах, дух лжи не смирился и не умолк; в V веке он снова посягнул на чистое и святое учение Христово и, для исполнения злых своих намерений заставив действовать слабый ум человеческий, успел посеять между последователями Христовыми семена лжеучения. Главным орудием его был Несторий, патриарх константинопольский. Он учил, что Бог Слово обитал в рожденном от семени Давидова, как в храме, и что от Девы Марии родился человек, а не Бог Слово, ибо смертное рождает смертное по естеству.
   При столь превратном образе мыслей о Сыне Божием Несторий имел некоторые добрые свойства, которые в благомыслящем человеке могли бы принесть большую пользу Церкви, но в нем они сделались соблазном для верующих и гибельным орудием к уловлению простых сердец в сети заблуждения. По единогласному отзыву современников, Несторий вел себя в Антиохии неукоризненно; все удивлялись его любви к уединению и постоянному занятию чтением. Будучи там священником и отправляя должность народного проповедника, он исполнял свое дело с честию и славою; при ясном и сильном голосе, при способности говорить свободно и красноречиво, он всегда показывал себя на кафедре самым искренним ревнителем истины и благочестия, самым пламенным поборником апостольского учения против ересей и заблуждений, так что благосклонная молва не замедлила провозгласить его славным подражателем св. Златоуста.
   Слух о достоинствах Нестория дошел и до императора Феодосия младшего, который и избрал его на место Сисиния, епископа константинопольского. Слава Нестория предварила его прибытие в Константинополь. Жители этого города, еще помня любимого ими Иоанна Златоуста, который пришел к ним также из Антиохии, и надеясь найти в Нестории нового Златоуста, с радостию нарекли его своим пастырем. Но, между тем, как и император, и двор, и народ устремляли на него взоры, исполненные радостной надежды, благочестивый затворник Далмат предостерегал верующих от приближающихся бедствий. «Блюдитесь, — говорил он пришедшим поздравить его с новым патриархом, — блюдитесь, братие, ибо нам предстоит теперь опасный соблазнитель, который многих заразит своим вредным учением». И, действительно, Несторий не замедлил оправдать предсказание прозорливого отшельника.
   В самый день своего вступления на престол патриарший Несторий, в присутствии двора и народа, говорил речь, и в ней сделал такое воззвание к императору: «Государь, дай мне землю, очищенную от еретиков, и я воздам тебе небо; помоги мне истребить еретиков, и я воздам тебе небо; помоги мне истребить еретиков, и я помогу тебе истребить твоих врагов-персов». Многим из народа, для которых ненавистны были еретики, понравилась столь пламенная ревность к православию; но других, которые по словам умели угадывать свойства души и образ мыслей, испугала столь решительная самонадеянность. Ариане, новатиане, аполлинаристы и другие еретики, действительно, скоро испытали всю жестокость гонения от Нестория; но, поражая еретиков, Несторий не упускал из виду и православных, только не вдруг осмелился коснуться их; таил несколько времени свою ересь в темных и двусмысленных выражениях. Учение, в котором воспитаны были верующие константинопольские, сильно говорило против него и не давало ему открыть прямо свой образ мыслей. Надобно было приготовить их к тому, и Несторий решился сперва не сам от себя объявить свою ересь, а возложить это дело на священника Анастасия, прибывшего вместе с ним из Антиохии, которого он уважал и пользовался его советами. Анастасий, опасаясь оскорбить слух верных открытием Несториева лжеучения во всей его наготе, не устремился против И. Христа, а напал на имя Богородицы. Так однажды, проповедуя в церкви константинопольской, он сказал, чтобы никто не называл св. Марии Матерью Божиею: ибо Она была человек, а Бог не мог родиться от человека. К подтверждению сего учения он привел и доказательства; но, несмотря на то, верующие сильно оскорбились его речью; многие из клира и народа вслух говорили, что это учение совершенно новое для них, что они соблазняются, слыша сначала противные тем, в которых воспитаны. Впрочем, этот первый вопль древней веры против нововведений не остановил Нестория. В праздник Рождества Христова он сам взошел на кафедру защищать свое учение. Приведши слова апостола Павла: «Понеже человеком смерть бысть и человеком воскресение мертвых» (I Кор. XV:21), он продолжал: «Послушайте св. Павла, если сомневаетесь, как называть Марию: Богородицею или человекородицею. Если бы Бог имел матерь, тогда были бы правы и язычники, коих боги родились от матерей; тогда бы и апостол Павел солгал, сказав о божестве И. Христа: без Отца, без матери, без родословия (Евр. VII:3). Нет, Мария не Бога родила; родившееся от плоти плоть есть; тварь не могла произвести Творца, но родила человека, орудие божества».
   Когда, таким образом, Несторий старался утвердить свое лжеучение, Евсевий, адвокат константинопольский, хорошо наставленный в догматах веры, восстал из среды народа и, одушевляемый святою ревностию, произнес вслух: «Само вечное Слово родилось во второй раз по плоти от жены». Народ смутился: люди более просвещенные хвалили смелый поступок Евсевия; другие же, напротив, рассердились на него и укоряли его в нескромности. Несторий, поддерживая сторону последних, произнес еще речь. В ней, будто желая опровергать ариан и македониан, на самом деле старался опровергнуть учение православное, утверждая, будто не должно говорить, что Слово родилось от Марии или умерло, а только человек, в котором было Слово. Вскоре явилось на публичном месте города воззвание к епископам, пресвитерам, диаконам, чтецам и всем мирянам константинопольским, написанное тем же Евсевием. В нем Несторий прямо назван еретиком; противопоставлен его учению символ антиохийский, в сущности совершенно согласный с никейским; приведены против Нестория мнения святого Евстафия, епископа антиохийского, присутствовавшего в никейском соборе, и таким образом доказано, что Несторий отступил от преданий той Церкви, в которой был воспитан.
   Несторий старался внушить свое учение двору и императору и тем преклонить их на свою сторону; народ приучал к новому учению частыми проповедями, и, без сомнения, таковые усилия не всегда оставались тщетными, особенно если к ним присоединить разного рода обольщения, употребляемые Несторием, а иногда угрозы и насилия. Многие слабые души, или из каких-нибудь корыстных видов, или по малодушию и недостатку искренней преданности вере, присоединились к сильной стороне патриарха; но и вера древняя и истинная не оскудевала в защитниках. Прокл, еп. кизикийский, в присутствии самого Нестория, говорил проповедь о воплощении, и в ней сильно поддерживал православное учение. Утверждал, что Сын Марии не простой только человек, но и Бог истинный; что правильно говорят: Бог пострадал, Бог умер; что святую Деву должно называть собственно Материю Божиею, Богородицею, и что тут нечем глумиться язычникам и нечего злословить арианам. Несторий жестоко оскорбился этой проповедью, тем более, что она была прекрасно составлена и заслужила большое одобрение у слушателей. Было обыкновение: если священник или младший епископ говорил проповедь в присутствии главного епископа, то последний прибавлял от себя что-нибудь в наставление народа. Несторий, воспользовавшись этим обыкновением, взошел после Прокла на кафедру и стал опровергать его. Какой соблазн для верующих. Сам патриарх стал попирать истинную веру, которой долженствовал быть первым защитником. Он еще прикрывал себя личиною верности к православию, порицал ариан, аполлинаристов и других еретиков. Но сквозь этот тонкий покров можно было ясно видеть его преступное намерение — ниспровергнуть древнюю, истинную веру и ввести свое новое ложное учение. Он и сам неосторожно обнаружил это намерение, сознавшись, что его учение, кажется, противно учению других учителей Церкви. После этого он говорил еще три речи, будто против Ария, Аполлинария и других еретиков, но в самом деле против Прокла, которого, впрочем, не называл в них по имени.
   Ревностные последователи Нестория собрали его речи, расположили их по порядку и занумеровали. Они скоро начали распространяться во всех провинциях восточных и западных; дошли даже до Рима, впрочем, без имени автора. Скоро произошло волнение в умах: многие начали сомневаться, не обманываются ли они, почитая И. Христа Богом; некоторые уже решились не называть Его Богом; иные даже не терпели, чтобы другие так Его называли и усвояли Ему имя Сына Божия только в том смысле, в каком оно может быть усвоено и всем людям святой жизни. Итак, зло, возникши в Константинополе, быстро разливалось по всем концам христианского мира, и заражало слабые и легковерные умы. Но Бог хранил Своих верных. Он избрал в Александрии сильного защитника истинной веры, долженствовавшего славно победить врагов ее. Это был св. Кирилл, епископ александрийский.
   Некоторые из египетских монахов пришли к св. Кириллу и уведомили его, что ересь, которой учителем почитают Нестория, проникла в свв. обители Египта и возмутила покой мирных пустынников; что многие из них, забыв простоту евангельскую, вдаются в суемудрые прения, колеблются сомнением, подлинно ли И. Христос есть Бог, а другие прямо говорят, что Он только орудие или сосуд божества, Богоносец. Столь неожиданное и горестное известие сильно поразило св. Кирилла. Несторий, от которого он ожидал так много полезного для Церкви православной, оказался еретиком и врагом ее. Опасное состояние монастырей египетских требовало скорой помощи, и св. Кирилл написал окружное послание к пустынникам. В нем говорит, что простым людям (каковы были большая часть пустынников) приличнее бы было совсем не касаться таких предметов, которые темны и для просвещеннейших мужей. Но так как уже зло распространилось, то он почел за нужное наставить их, не входя, однакож, в споры. «Удивляюсь, — продолжает он, — как можно спрашивать о том, должно ли называть Св. Деву Матерью Божией? Ибо если И. Христос есть Бог, то почему же Св. Дева, Матерь Его, не есть Матерь Божия? Так верить заповедали нам апостолы, хотя сами они и не употребляли слова: Богородица. Так учили наши отцы, и в особенности блаженной памяти Афанасий», из которого св. Кирилл и приводит два места. Это послание скоро дошло до Константинополя, где св. учитель имел ходатаев по делам своей Церкви, и принесло там большую пользу. Многие даже из первых становников писали к св. Кириллу и благодарили его за наставление. Но Несторий чрезвычайно оскорбился этим посланием. Поручив отвечать на него священнику Фотию, одному из своих приверженцев, он стал изыскивать средства повредить доброй славе св. Кирилла, в котором уже предвидел страшного своего противника. Некоторые александрийцы, осужденные св. Кириллом за различные преступления, согласились содействовать злым намерениям Нестория: начали распускать слух, будто св. Кирилл худо управляет Церковью, домогается сделаться самовластным, возбуждает возмущения против императорских чиновников и держится секты манихеев. Эти клеветы Несторий старался довести до сведения императора, и, вероятно, успел в том, потому что император с того времени не совсем выгодно стал думать о св. Кирилле.
   Между тем, св. Кирилл, не теряя надежды исправить Нестория, написал к нему увещательное письмо. Так как Несторий жаловался первоначально на письмо св. Кирилла к египетским пустынникам, то св. Кирилл в письме к Несторию так говорил: «Споры начались не от письма моего, но от гибельных сочинений, тобою или кем другим повсюду рассеянных. Сии сочинения произвели такой беспорядок в Египте, что я нашелся вынужденным употребить это средство. Посему нет для тебя никакой причины жаловаться на меня. Не ты ли сам виновник сих возмущений! Перемени свои выражения и назови св. Деву Богородицею, дабы тем прекратить общий соблазн. Впрочем, будь уверен, что за веру И. Христа я готов претерпеть все, даже узы и смерть».
   Несторий написал краткий ответ, в котором говорит: «Опыт покажет, какие плоды произойдут от нашего спора!»
   Церковь константинопольская была в бедственном состоянии. В то время жил в Константинополе епископ, по имени Дорофей, человек корыстолюбивый, льстивый и отважный. Однажды в церкви, при многочисленном собрании народа, когда Несторий сидел на епископском месте, Дорофей взошел на кафедру и так сказал: «Кто говорит, что Мария есть Матерь Божия, да будет анафема!» Православные испустили громкий вопль и выбежали из церкви, не желая сообщаться с теми, которые проповедуют столь нечестивое учение. Несторий же не только не упрекнул за это Дорофея, но и допустил его к принятию св. таин. Многие священники константинопольские отделились от Нестория, иные явно, другие тайно. Несторий, чтобы не слышать возражений против нового учения, запретил им говорить с кафедры. Народ, лишенный возможности слышать в церкви благочестивое наставление своих пастырей, кричал: «Есть у нас император, но нет епископа». За это одних хвалили и заключали в темницу, других, которые явно укоряли Нестория в церкви, также жестоко наказывали. Некоторые монахи, осмелившиеся прийти в дом к Несторию и представлять ему, сколь опасно его учение, были преданы светской власти, и подвержены жесточайшим мучениям. Так Несторий свирепствовал в Константинополе. Защитники веры обратились к императору, который, хотя и был предубежден в пользу Нестория, но имел кроткую душу и сердце богобоязненное, всегда доступное мольбам угнетенной истины. Кратко изложив пред ним свое учение, описав свои страдания, православные умоляли его не подвергать Церкви столь опасной ереси, какую проповедует их патриарх. «Заклинаем тебя, — говорили они, — созвать Вселенский собор, чтобы опять соединить Церковь и остановить ужасные успехи заблуждения. Если ты презираешь нашу просьбу, мы будем вопиять к Царю царей, Который придет судить живых и мертвых, что мы невинны в бедствиях, которые отсюда могут произойти».
   Между тем, Несторий, видя многих противников своему учению, и между ними сильного своею ревностью и доброй славою св. Кирилла, вздумал преклонить на свою сторону Целестина, епископа римского, которого помощь во всяком случае была для него полезна. Он отправил ему письмо, в котором писал: «Я нашел в Константинополе, — говорит он, — большое повреждение в истинном учении; употребил к излечению сего недуга и строгость и кротость. Некоторые говорят, что Слово, единосущное Отцу, получило свое начало от Девы Марии, Матери Христовой. Они не боятся называть Ее Материю Божиею, хотя отцы никейского собора не усвоили Ей сего названия. Я уже сражался с ними, — и мои подвиги, которые, думаю, небезызвестны уже и тебе, не остались бесполезными; ибо многие, наконец, признали, что младенец бывает одного естества с материю, что нет никакого смешения Слова с человеком, но только простое соединение. Впрочем, можно св. Деву назвать и Материю Божиею, потому что храм Слова, не отдельный от Него, произошел от Нее, а не потому, что Она есть Матерь Слова; ибо никакая жена не может родить того, кто существовал прежде ее». С сим письмом Несторий отправил к папе некоего Антиоха, которому вручил также и свои сочинения о воплощении, подписав их собственноручно.
   В то же время и св. Кирилл писал письмо к Целестину, в котором изображал состояние константинопольской церкви следующим образом: «Никто не ходит в собрание Нестория, кроме немногих, и то людей легкомысленных и льстивых. Почти все монастыри, архимандриты и многие из сенаторов не сообщаются с ним, из опасения оскорбить веру. «Наконец, говорит, что надобно немедленно» пресечь зло, и что он, по древнему обыкновению их церквей, уведомляет его о сем, и просит изъявить свое мнение: должно ли еще сообщаться с Несторием, или прямо объявить ему, что его все оставят, если он будет упорствовать в своем заблуждении?» С этим письмом св. Кирилл отправил в Рим диакона Посидония, вручив ему еще сочинение, в котором кратко изложено учение Нестория.
   Между тем, Несторий, не получая ответа от Целестина, написал к нему другое письмо, в котором, как и в первом, говорит сначала об изгнанных пелагианах; потом касается православных константинопольских, по его словам, еретиков.
   Целестин, получив письма и сочинения, велел написать трактат для утверждения истинной веры против новой ереси, что и было исполнено Иоанном Кассианом, который был сведущ в богословии.
   После этого Целестин собрал собор в Риме, на котором сочинения Несториевы были исследованы, сравнены с учением свв. отцов и осуждены; а св. Кириллу поручено было привести в исполнение суд сего собора. Несторию объявлялось, что, если он будет опровергать учение апостольское, и в продолжение 10 дней, считая от получения письма, не предаст анафеме своего нечестивого учения, то будет отсечен от тела Церкви.
   Раскаялся ли теперь еретик? Не только не раскаялся, но даже объявил, что ему не в чем и раскаиваться. «Думал ли я, — говорил он, — подвергнуться клевете касательно чистоты веры, — я, который доселе сражаюсь со всеми ересями?»
   Между тем, св. Кирилл собрал в Александрии собор из египетских епископов. На нем утверждено было определение собора римского, и написано соборное письмо к Несторию, которое было последним для него увещанием. В нем епископы объявляют Несторию, что если в назначенный Целестином срок он не отвергнет своих заблуждений, то они не хотят более иметь с ним общение и не будут признавать его епископом; напротив, тех, которые им низложены или отлучены, примут в свое общение. Письмо оканчивается 12 славными анафемами, в которых заключается вся сущность дела и которые направлены против всех еретических предложений Нестория.
   Епископы, посланные из Александрии с соборными письмами, еще не прибыли в Константинополь, как император, видя, что раскол грозит разделить всю Церковь, счел необходимым собрать Вселенский собор, чего давно желали православные, притесняемые Несторием, равно как и сам Несторий. Последний надеялся усилиться на соборе, при содействии светской власти, и осудить св. Кирилла. Император назначил быть собору в следующем 431 году, в день Пятидесятницы, в городе Ефесе. Св. Кириллу было послано пригласительное письмо и поставлено в обязанность известить всех епископов смежных провинций, а также и западных, о созвании Вселенского собора, и пригласить их.
   Посланные св. Кириллом епископы, по прибытии в Константинополь, в воскресный день, в кафедральной церкви, в присутствии всего клира и почти всех знатных людей, подали Несторию соборные письма. Но надменный еретик не смирился и после того, как прочитал в них свое осуждение и узнал, что против него восстал весь Запад и Египет. В душе его еще с большею силою закипела ярость против св. Кирилла. Суд соборов римского и александрийского сделался известным во всем Константинополе. Несторий, чтобы успокоить несколько народ, объявил от себя 12 анафем, противоположных Кирилловым, и в то же время говорил с кафедры речи, в которых кратко повторял нечестивое свое учение, стараясь представить его не столь важным, чтобы им занимался собор Вселенский.
   Ему известно было, что св. Кирилл из всех епископов был самым искусным, сильным и твердым в прениях; посему он ничего не опускал, чтобы уменьшить его авторитет и сделать подозрительным; старался даже оклеветать его как преступника; говорил, будто он, св. Кирилл, вооружился против него золотом, т. е. подкупил тех, которые отделились от Нестория. Об анафемах св. Кирилла, между прочим, говорил, что в них содержится учение погрешительное. Это мнение Нестория разделял и друг его, Иоанн антиохийский. Последний оскорбился ими и думал, что св. Кирилл, восставая против Нестория, впал в другую крайность — в ересь Аполлинариеву. Посему он препоручил двум знаменитым епископам своей епархии: Андрею самосатскому и Феодориту кирскому, написать ответ на соборное письмо св. Кирилла. Таким образом, еретическое учение Нестория сверх авторитета своего виновника снискало себе знаменитых защитников в Иоанне антиохийском, Андрее самосатском и Феодорите кирском, которых почитали тогда славными учителями Церкви. Но что более всего надмевало и ободряло Нестория, — так это сильное покровительство двора. Несмотря, впрочем, на быстро возрастающую силу зла, ревность св. Кирилла не охладевала: он, как добрый воин Христов, неутомимо подвизался за истину. Увидев вышедшие против себя сочинения, он скоро издал своих три: в первом из ни защищался от притязаний Андрея самосатского, во втором опровергал Феодорита кирского, третье сочинение противоположено речам Нестория, произнесенным против Прокла. Но ужасное зло уже достигло крайней степени; соблазн распространился по всему Востоку и Западу; всеобщее волнение колебало умы и сердца христиан; потрясенная Церковь близка была к раздроблению на части; мирное стадо Христово готово было разделиться. Все с нетерпением ожидали Вселенского собора и с надеждою устремляли взоры свои на Ефес.
   Приближался день Пятидесятницы, и представители христианства отовсюду начали съезжаться в Ефес. Св. Кирилл александрийский, в сопровождении 40 египетских епископов, прибыл сюда за 5 или за 6 дней до праздника. Около сего же времени прибыл и Несторий. Его сопровождали 10 епископов, охранные воины и два вельможи: Кандидиан и Ириней, из коих первый, начальник преторианской стражи, был послан императором для сохранения тишины и порядка во время соборного заседания, а последнего влекла в Ефес одна дружба с Несторием. Спустя пять дней после Пятидесятницы, прибыл Ювеналий иерусалимский с палестинскими епископами, вскоре за ним — Флавиан фессалоникийский с епископами македонскими. Но Иоанн антиохийский со многими сирскими епископами и митрополитами находился еще в пути. За пять или за шесть дней своего прибытия он прислал к св. Кириллу письмо, в котором изъявлял ему великую дружбу и нетерпеливое желание с ним видеться. «Много потерпевши, — писал он, — в 30-дневном пути я, наконец, по твоим молитвам, стою пред вратами. Молись за нас, чтобы нам через пять или шесть дней благополучно окончить путь и прийти в твои объятия, муж святый и любезный». Вместе с сим письмом прибыли в Ефес два митрополита из спутников Иоанна. Когда св. Кирилл и другие епископы спросили у них о причине медлительности Иоанна, то они отвечали: «Он велел сказать, что если промедлите далее 6 или 7 дней, то не откладывали бы собора, а делали, что нужно».
   Между тем, прошло 15 дней после срока, назначенного императором: более 200 епископов собралось из различных областей. Многим из них не позволяли долее медлить издержки; многие сделались нездоровыми; некоторые даже умерли в Ефесе. Все роптали на медленность Иоанна и многие явно говорили, что он не хочет присутствовать на соборе, из опасения, чтобы при нем не осудили его друга и одноземца. Все это расположило св. Кирилла приступить скорее к открытию собора, — и он назначил собраться всем епископам 22 июня в большом храме Пресвятой Богородицы.
   21 июня 431 г. посланы были к Несторию 4 епископа просить, чтобы он явился в следующий день на собор. Несторий отвечал им: «Подумаю, и, если мне заблагорассудится, приду». Между тем, желая, вероятно, составить свой отдельный собор, послал к Мемнону, еп. ефесскому, просить, чтобы для него отворили церковь св. Иоанна. Но Мемнон отказал ему в этом, зная, что от сего может прийти в волнение народ, который смотрел на Нестория, как на явного еретика.
   Собор открылся 22 июня в храме Пресвятой Богородицы. Первое заседание открыли 148 епископов. Посреди храма, на возвышенном троне, положили Евангелие, как знамение присутствия Самого Иисуса Христа. Вокруг Него составилось избранное общество благочестивых епископов, из коих каждый занял место, смотря по важности занимаемого им престола. Так как епископ римский был в отсутствии, а константинопольский был обвиняем, то св. Кирилл, как старший из всех присутствующих епископов, по занимаемому им престолу и личным достоинствам и заслугам, занял первое место на соборе, с правами председателя. Феодот, епископ анкирский, предложил, чтобы сам Несторий явился в собрание, и чтобы с общего согласия рассматривались дела веры. Тут встали 4 епископа, посылаемые к Несторию, и объявили ответ его: «Подумаю, и если мне заблагорассудится, приду». Флавиан филиппийский предложил, чтобы в другой раз послали епископов просить Нестория на собор; вследствие чего отправлены были к Несторию еще 3 епископа, которые, возвратившись, донесли следующее: «Мы, пришед к дому Нестория и увидевши около него множество вооруженных воинов, просили, чтобы кто-нибудь доложил ему о нас. Нам отвечали, что он спит и не велит никого пускать к себе. Мы спрашивали, что нам отвечать собору, от которого мы посланы: некоторые из клириков, вышедши на порог, отвечали нам то же, что и воины. Когда же мы настоятельно требовали ответа от самого Нестория, то вышел Флоренц, трибун, и, велевши нам подождать, пошел за ответом. Наконец, вышел с некоторыми клириками и сказал: «Я сам не видал Нестория, но он велел сказать, что придет на собор тогда, когда все епископы соберутся». Хотя из сего ответа можно было уже видеть, что Несторий не хочет явиться на собор, но, следуя порядку суда церковного, свв. отцы собора послали в третий раз 4 епископов с письменным приглашением, в котором говорили: «Св. собор терпеливо ожидает твоего прибытия; если же и теперь не придешь оправдаться пред ним в еретических предложениях, проповеданных тобою публично в константинопольской церкви, то знай, что он поступит с тобою, как повелевают каноны свв. отцов». Но это кроткая внимательность св. собрания к вероотступнику оказалась напрасною. Тревожимый преступною совестию, он укрывался под защитою вооруженных воинов и не допускал к себе никого из собора, так что посланные епископы принуждены были возвратиться без всякого ответа. Свв. отцы собора, видя такое упорство Нестория, приступили к исследованию дела.
   По прочтении никейского символа, Петр, священник александрийский, представил письмо св. Кирилла к Несторию. Когда его прочли, св. Кирилл, обратившись к епископам, сказал: «Вы слышали мое письмо; скажите, прошу вас, что об нем думаете?» Тогда Ювеналий иерусалимский, и за ним по порядку 126 епископов, каждый в различных словах, выразили одно мнение, что письмо св. Кирилла согласно с символом никейским, и все они одобряют его учение; прочие епископы молчанием подтвердили сие мнение. После сего Палладий амасийский потребовал, чтобы прочли письмо Нестория. Оно было прочтено. Св. Кирилл опять спросил отцов собора, что об нем думают. Тихий ропот пробежал по рядам епископов. Между прочими Акакий мелитский отвечал: «Письмо Нестория показывает, что он не даром избегает спора: он исказил св. Писание и учение отцов; собственная совесть его преследует, и он окружился воинами». Прочие отцы собора закричали: «Кто Нестория не предает анафеме, тот сам анафема да будет! Православная вера его осуждает; св. собор осуждает! Кто сообщается с Несторием, да будет анафема! Все мы письмо и догматы Нестория осуждаем! Все еретика Нестория предаем анафеме! Вся земля осуждает его нечестивую веру! Кто Нестория не осуждает — анафема!»
   Когда умолк общий голос справедливого негодования, Ювеналий, еп. иерусалимский, потребовал, чтобы прочли соборное письмо Целестина к Несторию. Петр, священник александийский, прочел его и предложил священному собранию согласное с ним письмо св. Кирилла, которое оканчивалось 12 анафемами. Когда и это было прочтено, Флавиан филиппийский спросил: «Удовлетворил ли Несторий по сим письмам?» Епископы александрийские, которым поручено было отдать ему эти письма, отвечали: «Мы отдали их самому Несторию в праздничный день в кафедральной церкви в присутствии всего клира и знатных вельмож; он обещал нам дать ответ на них, но после запер для нас двери и не только не удовлетворил требованию, изложенному в сих письмах, но публично произносил в церкви речи еще хуже прежних, и даже доселе не престает соблазнять народ».
   Тогда Фид, епископ иопийский, сказал: «Остается ли Несторий в прежних мыслях о вере, об этом надобно спросить Акакия и Феодота, здесь присутствующих: они недавно с ним разговаривали и могут рассказать нам, что слышали от него в последние три дня». Св. Кирилл, обратившись к сим епископам, сказал: «Так как теперь идет дело о предмете для всех важном, о вере в Иисуса Христа, то вы, мужи благочестивые и прямодушные, должны рассказать откровенно, что слышали из уст Нестория, находясь уже в Ефесе». Епископы эти были друзьями Нестория, но пред св. Евангелием и голос дружбы не утаил горькой истины. «Прискорбна для меня, — сказал Феодот анкирский, — участь друга моего, но вера священнее дружбы; и хотя дух мой смущается, но я должен отвечать на ваши просьбы... Впрочем, мое свидетельство не слишком необходимо, потому что письмо его (Нестория) уже довольно показало, как он верует». Акакий мелитский отрекся от Нестория, когда еще произносил суд над письмом его; теперь ему оставалось подтвердить свидетельство Феодота, и он сказал: «Вера в опасности — и всякая приязнь должна умолкнуть. Я любил Нестория более всех, и чего не предпринимал для его сохранения? Но скажу истину, да не погублю души своей. Тотчас по прибытии своем в Ефес я говорил с ним, и, видя его в ужасном заблуждении, употреблял всякие средства, чтобы привесть его к истине. Он обещал мне, что оставит свое мнение. Но спустя 10 или 12 дней, когда я опять стал говорить с ним о предметах веры, то изумился, услышав его возражения. Он нелепыми вопросами хотел принудить меня — или совершенно отвергнуть, что Божество Единородного Сына приняло плоть, или признать, что Божество Отца, Сына и Св. Духа вместе с Божественным Словом воплотилось, что было бы противно православию. В другом разговоре один из его епископов утверждал, что Сын, Который пострадал, отличен от Слова Божественного, я не снес такого богохульства: простился с ним и удалился. Один из бывших с ним покровительствовал даже иудеям, что они погрешили не против Бога, а против человека». Таково свидетельство друзей о вероотступнике! Оно ужаснуло благочестивых епископов.
   Общий голос решил участь Нестория. Ему, как нововводителю, произнесли приговор осуждения в следующих словах: «Так как Несторий, сверх других негодных дел, не повиновался нашему приглашению на собор и не принял даже посланных от нас епископов, то мы принужденными нашлись исследовать нечестивое учение его. Открывши же частию из его писем, частию из других сочинений, частию из разговоров, которые он на сих днях имел в этом городе (Ефесе), и которые подтверждены были свидетелями, что он и мыслит и учит нечестиво, мы вынуждены были со слезами произнесть следующее горестное определение: Господь наш Иисус, Христос, на Которого он изрыгал богохульства, устами этого св. собора осуждает его — лишить епископа сана и отлучить от общества верных». Этот приговор подписали более 200 епископов; ибо многие, сперва не хотевшие быть на соборе, присоединились к нему во время заседаний, а некоторые даже после пришли и подписали это определение. Жители ефесские, с утра до позднего вечера дожидаясь решения собора, когда услышали, что Несторий осужден, все в громких единодушных восклицаниях начали благословлять собор и славить Бога, Который поразил врага веры. Когда епископы вышли из церкви, народ с зажженными факелами провожал их до домов; весь город был освящен; всех одушевляла светлая радость.
   На другой день объявлен был Несторию приговор собора в следующих словах: «Св. собор, благодатию Божиею по повелению благочестивейших и христианнейших императоров собранный в Ефесе, Несторию, — новому Иуде. Знай! за нечестивые твои догматы и презрение канонов, ты, по законам церковным, низложен св. собором и лишен всякой степени церковной».
   h3 История четвертого Вселенского собора
   Вскоре возникли в Константинополе новые смуты. В одном из столичных монастырей был в то .время архимандритом Евтихий, который явил себя ревностным противником Нестория. Но, опровергая лжеучение Нестория, он сам впал в противоположную крайность, и стал утверждать, что в Господе Иисусе Христе человеческое естество было совершенно поглощено Божеством, и потому в Нем следует признавать только одно Божеское естество. Некоторые епископы обвиняли Евтихия в ереси перед Флавианом, патриархом константинопольским, преемником Прокла, и один из них потребовал, чтобы мнения Евтихия были подвергнуты рассмотрению поместного собора, который именно в это время происходил в Константинополе. Кроткому и миролюбивому Флавиану очень не хотелось поднимать спора; он знал, как легко в таком отвлеченном вопросе придать всякому необдуманному выражению значение ереси, и, боясь нарушить только что водворившийся мир, он всячески старался частным образом привести Евтихия к сознанию своего неправомыслия; но все было тщетно, и собор должен был принять обвинение и призвать Евтихия к ответу. Евтихий несколько раз отказывался явиться. Флавиан посылал сказать ему, что ему нечего бояться, что в судьях найдет снисходительность и кротость, что всякий человек подвержен заблуждению и не должен стыдиться сознаться в своих ошибках. Наконец, по третьему зову, Евтихий явился с вооруженной стражею. На вопросы епископов он отвечал двусмысленно, оказывал величайшее пренебрежение Флавиану; но был уличен в ереси, и определением собора лишен церковной степени.
   Но Евтихий не покорился этому решению и требовал пересмотра дела, писал ко многим епископам и, между прочим, к папе Льву Великому; обвинял Флавиана в склонности к ереси Нестория. Папа узнал от Флавиана об истинном ходе дела, и в письме изложил учение Церкви о соединении во Христе двух естеств: Божеского и человеческого; это изложение осуждало мнение Евтихия. Но Евтихий имел сильных покровителей: за него была императрица Евдокия и любимец царя Феодосия, евнух Христафий, который пользовался огромной властью и ненавидел Флавиана за то, что Флавиан при посвященнии своем не дал ему денег и на требования его отвечал, что деньги церковные должны быть употреблены лишь для нужд Церкви или для бедных. Кроме того, Евтихий нашел себе усердного союзника в Диоскоре александрийском, который был рад случаю стать против константинопольского патриарха.
   Эти недостойные союзники обвинили Флавиана в ереси и убедили царя созвать собор в Ефесе (449). Диоскор был назначен председателем; участь Флавиана решена. Диоскор имел в своем распоряжении толпу вооруженных воинов и привел до 1000 иноков, преданных ему; в народе распространился слух, что Флавиан и преверженцы его разделяют единого Господа Иисуса Христа на двух. Диоскор признал изложение учения Евтихия правым; некоторые епископы изъявили желание, чтобы было прочтено письмо папы; но Диоскор этого не допустил и произнес низложение Флавиана, Феодорита кирского, Домна антиохийского, как еретиков; угрозами заставлял он епископов соглашаться с его решениями; некоторые были принуждаемы подписывать свои имена на белой, не исписанной бумаге. Всякое слово Диоскора принималось приверженцами его с громкими одобрениями и вносилось в акты как определение собора; возражения же не выслушивались и заглушались шумом. Флавиан едва подал голос, чтобы возражать против беззаконного образа действий, как Диоскор призвал воинов; они вошли с оружием, палками и цепями, и вместе с иноками бросились на святого патриарха; все они громко кричали, что надо сжечь или рассечь надвое еретиков, которые дерзают разделять Христа. Патриарху Флавиану нанесли столько тяжких ран, что он скончался через несколько дней. Диоскор произнес и над папою отлучение от Церкви, и среди шума и смятения кончился этот беззаконный собор, справедливо заклейменный в истории названием ефесского разбоя.
   Император, обманутый превратным изложением дела, подтвердил определения беззаконного собора; но со всех сторон поднялись возражения и изъявления живейшего негодования; епископы жаловались на принуждение и насилие; уполномоченные от папы, возвратившись с собора в Рим, рассказали там о беззаконных действиях Диоскора. Папа Лев и множество епископов восточных убеждали Феодосия созвать Вселенский собор; но Феодосий не успел этого сделать; он внезапно скончался, и уже сестра его Пульхерия и супруг ее император Маркиан в 451 году созвали четвертый Вселенский собор в Халкидоне.
   Заседания собора происходили в церкви святой мученицы Евфимии, при участии 630 епископов, в присутствии императора и императрицы; председателем был патриарх Анатолий, преемник св. Флавиана. Ересь Евтихия была осуждена, Евтихий и Диоскор были низложены и изгнаны; было повторено осуждение ереси Нестория, и по прочтении письма папы Льва был изложен догмат, что «Иисус Христос есть истинный Бог и истинный человек; по Божеству Он вечно рождается от Отца и во всем Ему подобен; по человечеству же Он во времени родился от Пресвятой Девы Богородицы и во всем подобен нам, кроме греха; по воплощении Он имеет одно лицо и два естества, соединенные в Нем неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно».
   h3 История пятого Вселенского собора
   Пятый собор Вселенский был в Константинополе при Юстиниане, в 553 году. Случай, по которому созван этот собор, между прочим, научает нас, как опасно доверять во всем тем писателям, которые не приняты и не одобрены Церковью.
   Слепая доверенность некоторых иноков в Палестине к знаменитому учителю Оригену была причиною новой ереси — Оригенизма, которым допускалось существование душ человеческих прежде соединения их с телами и отвергалась вечность будущих мучений для грешников и для самих демонов. Отсюда произошли споры между верующими, вражда и даже гонение оригенистов против правоверных. Другой камень преткновения были сочинения Феодора мапсуетского, учителя Несториева, Феодорита кирского, писавшего против св. Кирилла, и письмо Ивы едесского к Марию персу. Писания эти были благоприятны несторианам, но не были отвергнуты собором халкидонским, и потому давали еретикам повод отвергать этот собор Вселенский. Для прекращения этих-то смятений в Церкви и для большего подтверждения собора халкидонского созван был 5-й Вселенский собор, на котором 165 епископов рассмотрели упомянутые писания, доказали их неправославие, и, наконец, произнесли осуждение как на прежние ереси — несториан и евтихиан, так и на новую ересь — оригенистов.
   Председатель этого собора, св. Евтихий, патриарх цареградский, представляет собою пример твердости православного исповедания. На соборе, защищая истину, он действовал согласно с императором Юстинианом, осуждавшим еретические писания; но когда сам император стал защищать неправое мнение, будто плоть Иисуса Христа, и прежде смерти, не подлежала повреждению (а следовательно и страданию), и требовал от пастырей согласия на это мнение, ревнитель истины отверг учение, противное истине, и за то потерпел 12-летнее заточение в стране Амасийской. Сам Бог засвидетельствовал там святость исповедника, прославив его многими чудесами, а потом вразумил и самого императора, который пред кончиною своею познал собственное заблуждение и поручил племяннику своему Иустину возвратить святого пастыря из заточения.
   Подобную твердость пастырского духа имел и блаженный Анастасий Синаит, патриарх антиохийский, который в послании к Юстиниану обличал его заблуждение и ни за что не хотел изменить истине. Заточен был и он; но уже вымыслили на него клеветники при императоре Иустине II. Когда, после 23-летнего изгнания, возвратили его на прежнее достоинство, то сам св. Григорий, папа римский, изъявлял ему свою радость и как с другом вел с ним духовную переписку.
   h3 История шестого Вселенского собора
   Ересь седьмого века — монофелитство находится в самой родственной связи с ересью монофизитов. Хотя над монофизитством Церковь давно уже, еще в V веке, на соборе халкидонском, четвертом Вселенском, произнесла свой суд, однако ж, ересь эта не переставала иметь многочисленных приверженцев в VI и VII веках. В этом последнем веке монофизитство является в новом виде своего развития, — из него вырождается ересь монофелитская. Монофелиты утверждали, что во Христе одна воля и одно действие Божеское, человеческой же воли и человеческой деятельности не признавали в Богочеловеке. Правильное же церковное учение заключалось в признании во Христе двух воль — Божеской и человеческой.
   Мысли монофелитские нередко высказывались и ранее VII века, но они не достигали ни особенной силы и развития, ни особенного распространения. Широкое распространение монофелитства приобрело лишь с царствования императора Ираклия, который захотел воспользоваться этим учением для своих целей чисто государственных. Политическое единство империи могло основываться только на единстве религиозном в греческом государстве; но этого единства религиозного не было, как скоро целые миллионы подданных исповедывали монофизитство. Император хотел примирить монофизитов с православными и для сего воспользовался монофелитским учением. Он надеялся, что если монофизитам сделать некоторую уступку, ввести в Церковь учение об одной воле во Христе, то этим будут довольны они и примкнут к обществу православных, при чем, казалось ему, и православные не потерпят ущерба в своих основных убеждениях; ибо истина, за которую со всею ревностию стояло православие о двойстве естеств во Христе, не устранялась подобным учением. Можно догадываться, что к осуществлению этой мысли Ираклий пришел под влиянием знакомства с мыслями и расположениями монофизитов в Армении и Колхиде, где император в 622 и последующих годах находился по военным обстоятельствам. Император был человеком сведущим в религиозных вопросах; во время пребывания своего в названных странах, где сильно было монофизитство, он вступал со многими представителями этого лжеучения в религиозные беседы и споры, вероятно, выспрашивал их: не присоединятся ли они и их последователи к Церкви православной, если в последней будет провозглашено учение, сходное с монофизитством, — об одной воле и действии во Христе. Нужно полагать, что его собеседники подали ему в этом случае добрые надежды. В особенно близких отношениях стоял император в Колхиде с митрополитом монофизитом Киром. Под влиянием своих бесед с представителями монофизитов, которые возбуждали в нем лестные для него и его планов надежды, Ираклий письменно обращается к патриарху константинопольскому Сергию, вероятно, делясь с ним мыслями и чувствами по данному делу. Сергий на письмо из Колхиды отвечает уверением, что учение об одной воле и одном действии во Христе есть учение, которое не только не противно преданиям Церкви, напротив, гораздо сообразнее с ними, чем учение о двух волях и двух действиях во Христе.
   Таким образом, главными лицами, наиболее заинтересованными учением об одной воле и одном действии во Христе, был император Ираклий, патриарх константинопольский Сергий и митрополит в Колхиде Кир; душою всего дела был сам император.
   Следовало сделать опыт применения монофелитских воззрений для политической цели — объединения монофизитов с православными. Это и сделано было в Египте в 633 году. Египет, — одно из гнезд монофизитства, более, чем какая другая страна в империи, вызывает императора на попытку ввести монофелитскую унию в указанном смысле. В самом деле в Египте в это время на каких-нибудь 300.000 православных приходилось 5 или 6.000.000 монофизитов. Орудием императорских намерений сделался Кир, прежде митрополит в Колхиде, а теперь патриарх александрийский, человек ловкий и искусный. Уния велась под самым тщательным наблюдением императора Ираклия и Сергия, которым Кир, без сомнения, и обязан своим возведением в патриарха. Ираклию и Сергию доносимо было о каждой мелочи, о каждой подробности в ходе дела; с своей стороны они спешили со скорейшей помощью к Киру, если нужно было что-либо исправить в его деятельности. Дело унии пошло успешно; в Александрии целые тысячи монофизитов примкнули к унии. Все клирики вместе с сановниками города и военачальниками и со всем народом присоединились к Церкви, в знак чего приняли причастие из рук патриарха Кира. И так было не в одной Александрии, но и во всем Египте: почти весь Египет, Фиваида и Ливия подали руку примирения православным в церкви Александрийской и ее вождю Киру. В своем восторге, по поводу события, Кир писал к Сергию: «Таким образом составился праздник, как написано, праздник во учащающих до рог алтаревых (Псал. 117:27), а если сказать правдивее, то не до рог алтаревых, но до самых облаков и за облаками до небесных чинов, радующихся о мире Церквей и обращающихся к нему». Теперь вглядимся точнее, какими жертвами покупалось воссоединение монофизитов в Египте с православною Церковью. Кир издает в Египте исповедание веры, которое должно было удовлетворить и ту и другую сторону — православных и монофизитов. Но исповедание это, если и могло удовлетворить монофизитов, то отнюдь не могло удовлетворить православных. В среде православных для унии не было другого имени, как «водяная» уния, — ироническое название, указывающее на непрочность затеи монофелитов.
   Сергий увидел, что не легко привести в сознание православных христиан еретическое учение об одной воле и одном действии во Христе, что эта новость возбудила в Церкви сильные «прения» и в виду этого старался с одной стороны, сколько возможно, потушить возгоравшиеся споры, не отказываясь, впрочем, от своего лжеучения, с другой стороны, приобрести ему влиятельных защитников. Чтобы потушить споры, он писал Киру александрийскому, внушая ему, что «не должно никому позволятьпроповедовать об одном или двух действиях во Христе Боге»; в том же роде были его внушения и самому императору. Вслед затем Сергий вступает в сношения с папою Гонорием. Этим он хочет привлечь его на свою сторону, на сторону монофелитов, и тем придать своему делу важность и силу в Церкви. Сергий писал к Гонорию, и в письме раскрывал, как необходимо было все то, что предпринято Киром в Египте; жаловался на тех, кто поднимал споры по вопросу о волях во Христе, но в то же время не обинуясь заявлял, что учение об одной воле и об одном действии во Христе лучше учения о двух волях и двух действиях в Нем. Сергий повел так искусно свои сношения с Гонорием, что этот легко запутался в еретических сетях, расставленных ему патриархом константинопольским. Гонорий, как видно, не был искусным богословом, не сумел распутать всех хитросплетений Сергия и, поверив его сладким словам, принял сторону монофелитствующих. Папа в ответном послании Сергию хвалит его за его осторожность и предусмотрительность, совершенно соглашается с ним, что не следует спорить о вопросе, который не был разъяснен доселе соборами, и в заключение прямо признает учение об одной воле во Христе правильным. Таким образом, и папа Гонорий объявил себя монофелитом; партия монофелитов крепла и усиливалась. Но это не могло утишить споров, которые так неприятны были монофелитам, потому что эти споры грозили превратить в прах все начинания их касательно соединения монофизитов с Церковию. Чтобы утишить волнения, император Ираклий в 638 году издает указ, известный с именем «Изложения» (эктесис). Указ имел в виду достигнуть того, чтобы все замолкли в своих спорах о двух и одной воле во Христе. Но православные не думали исполнять незаконную волю императора; не хотели молчать, когда великая опасность грозила вере. Все время царствования императора Ираклия прошло в спорах и беспокойствах; мира церковного не было и не могло быть. В таком положении империю находит новый император Констанс II; но он вместо того, чтобы уступить справедливым требованиям Церкви — восстановить истину христианскую, с большею ревностию продолжал действовать в духе своего предшественника Ираклия.
   При энергических действиях императоров, патриарха константинопольского Сергия и некоторых других епископов, монофелитство успело пустить довольно глубокие корни на Востоке. В Церкви константинопольской, которая была тогда руководительницей всех других Церквей Востока, встречаем целый ряд патриархов-еретиков. Таков был Пирр, преемник Сергия, умершего в 638 году, Павел и Петр. Какими печальными последствиями отразилось на общем течении дел церковных господствовавшее монофелитство, об этом встречаем следующее красноречивое свидетельство современника. «Иерархи сделались ересиархами и вместо мира возвещали народу распрю, сеяли на церковной ниве вместо пшеницы плевелы; вино (истина) мешалось с водою (ересью) и, поили ближнего мутной смесью; волк принимался за ягненка, ягненок за волка; ложь считалась истиною и истина ложью; нечестие пожирало благочестие. Перепутались все дела Церкви».
   С самых первых пор своего открытого появления ересь встретила себе в рядах православных могущественных противников. Ревность к вере и ученость делала этих противников непобедимыми в их борьбе с лжеучением. Первым защитником православия против монофелитов был св. Софроний.
   Св. Софроний родился и получил первое воспитание в Дамаске. Но духовное образование его совершилось под руководством блаженного Иоанна Мосха, в путешествиях по разным обителям, в которых жили опытные и мудрые в духовной жизни подвижники. Вместе с наставником и другом своим Иоанном св. Софроний посещал святые места Иерусалима и разные монастыри Палестинские, знаменитые именами великих основателей их, Евфимия, Феодосия, Саввы, Герасима и других, беседовал со свв. старцами, искусившимися в подвигах добродетели и благочестия, и усвоял их наставления и советы.
   В Александрии Софроний принял пострижение иноческое, и здесь ревностию, умом, просвещением и святостию жизни приобрел себе всеобщее уважение.
   Чтобы лучше уверить других в правоте своего учения, Кир дал его на рассмотрение Софронию. Святой Софроний, прочитавши изложение веры, не мог удержаться от горьких слез: он пал к ногам патриарха, обнимал его колени и заклинал не обнародовать этих членов, потому что в них есть сходное с учением Аполлинария. Но патриарх не хотел послушаться мудрого советника и не замедлил подписать и обнародовать акт примирительный.
   Не видя никакой надежды поддержать правую веру в Александрии, св. Софроний предпринял путешествие в Константинополь и обратился с теми же мольбами к Сергию, к которому, между тем, пришло послание Кира вместе с посланием к самому императору. Сергий, не внимая молениям Софрония, спешил утвердить учение Кира и все сделанное им для мнимого примирения еретиков с Церковию. С глубокою печалию в душе св. Софроний отправился на Восток. Но Промысл небесный уготовал ему место, с которого голос защитника правой веры сильнее и ревность его по чистоте учения Церкви полезнее могли быть для всех христиан. По смерти патриарха иерусалимского Модеста он, несмотря на собственное нежелание и отречение от епископства, избран был на кафедру иерусалимскую (629 г.).
   Вступив на патриаршую кафедру, св. Софроний немедленно составил собор из палестинских епископов и написал окружное послание к патриархам, в котором подробно изложил все члены православной веры, особенно же о двух естествах, действиях и волях в Иисусе Христе. Кроме того, он собрал 600 мест из отеческих писаний в опровержение монофелитов и старался привести их через это к сознанию своего заблуждения; но еретики были только раздражены таким обличением и вооружились против св. Софрония новыми клеветами. Таким образом, ересь начала возрастать все сильнее и быстрее.
   Св. Софроний сам готов был отправиться в Рим, чтобы там, по крайней мере, найти споборников православия; но над Иерусалимом собиралась гроза с другой стороны от иноверных мусульман. В этих обстоятельствах он призвал к себе епископа Доры, Стефана, первого из подчиненных ему епископов, и на него решился возложить дело, которого сам не мог исполнить. Чтобы возбудить в посланнике своем святую ревность к защите правой веры и обязать его к точному исполнению возлагаемой на него обязанности, св. Софроний привел Стефана на Голгофу, и там, на месте распятия Иисуса Христа, заповедывал ему следующее: «Помни, что ты дашь ответ Распятому на сем месте, когда Он придет судить живых и мертвых, если пренебрежешь опасностию, в какой находится теперь вера. Соверши то, чего я не могу исполнить по причине нашествия сарацинов». Стефан, тронутый убеждениями св. патриарха, решился исполнить его волю и, несмотря на все опасности от врагов православия, отправился в Рим.
   Между тем, св. Софроний окружен был новыми горестями и бедствиями. Иерусалим, осажденный сарацинами, необходимо должен был сдаться. Как ни тягостно было это условие для сердца такого пастыря, но он сам согласился на условия сдачи и успел, по крайней мере, своим предстательством сохранить град от разрушения, храмы — от осквернения и жителей — от рабства или смерти. Однако ж, сам святитель недолго пережил пленение Иерусалима: он скончался в том же году, 637 от Р. Х., от горестной мысли, что ему суждено увидеть полное оправдание страшного пророчества Даниилова о мерзости запустения на месте святе.
   Вместе с Софронием на чреду служения православию выступает св. Максим. Преподобный Максим исповедник родился около 580 года по Р. Х. в Константинополе. Родители его были люди вельможные и глубоко благочестивые; в благочестии воспитали и сына своего Максима. Умственные и нравственные его качества не могли укрыться от императора Ираклия, который против его воли, сделал его первым своим секретарем. С совершенным успехом исполнял он возложенную на него должность и помогал императору во всех важных и трудных случаях.
   Недолго, впрочем, он оставался при дворе. Склонный к жизни тихой, уединенной, он оставил свою важную должность при дворе и удалился в монастырь. Приняв, по неотложной просьбе братии, сан игумена, Максим неутомимо заботился о благе вверившихся его руководству душ, усугублял свою ревность к подвигам, чтобы быть примером для всех.
   Когда появилось монофелитство, Максим выступил на защиту православия. Переходя по разным местам Александрии, в Кипре, в Константинополе, в разных провинциях Малой Азии, всюду он сильным словом своим утверждал православных в вере, прося и умоляя их неизменно хранить благое наследие веры, и с дерзновением исповедывал ее душою и устами. В таких благотворных для православной Церкви подвигах пр. Максим провел около семи лет от 633 до 640 г. В этом году он прибыл в Африку. Сами епископы африканские охотно поставляли себя в число учеников его, несмотря на то, что он был простой монах. Следствием общего доверия и любви к нему было то, что ересь монофелитская потерпела в Африке решительное поражение. Епископы, по убеждению и под руководством преп. Максима, созвали, каждый в своей области, соборы и торжественно прокляли ересь.
   Последним славным делом преп. Максима в Африке было публичное прение о вере с отставленным патриархом константинопольским Пирром, преемником главного распространителя ереси патриарха Сергия. Изгнанный из Константинополя по подозрениям, выставляющим очень невыгодно его поведение, Пирр бежал в Африку и здесь также распространял свои заблуждения, но в лице преп. Максима встретил самого сильного противника. Прение между ними происходило публично. Максим ясно и убедительно опроверг учение монофелитов и вместе с тем доказал, что И. Христос «как естеством Бог и естеством человек, имеет и Божескую и человеческую волю, что без человеческой воли Он не был бы совершенным человеком». Пирр торжественно сознался в своем заблуждении и просил, чтобы ему дозволено было видеть лицо римского папы и лично передать ему собственноручный акт отречения от ереси. В это время в Риме папою был ревностный блюститель православия Феодор. Когда Пирр и Максим прибыли сюда из Африки (645 г.) и представились папе, по его распоряжению в назначенное время оба они пошли в церковь св. апостолов, где в присутствии клира Пирр прочитал и передал Феодору акт отречения от ереси монофелитов. После сего папа торжественно присоединил его к св. Церкви.
   В Риме преп. Максим прожил около 10 лет. По словам жизнеописателя, ученика его, Анастасия, здесь он написал большую часть своих догматических трактатов и посланий для утверждения верных и посрамления еретиков, занимался и устными беседами с римскими христианами, во множестве стекавшимися к нему. Констанс дал повеление немедленно схватить Максима и представить в Константинополь.
   Как только корабль, везший его, достиг Константинополя, явился отряд вооруженных воинов, которые с грубостию взяв Максима и его учеников повлекли их, босых и полунагих, по улицам города, и потом, как бы злодеев, бросили в мрачную темницу. Через несколько дней начался допрос и суд в царской палате под председательством Газофилакса, мужа жестокого и безнравственного. Не надеясь защитить своего еретического учения о единой воле в И. Христе, беззаконные судьи прибегли к различным клеветам, и уже готовы были лжесвидетели. Обвиняли Максима во вражде к царю, в измене отечеству, в нарушении мира церковного и угрожали ему сожжением. «Благодарю Бога моего, — с тяжким вздохом отвечал глубокий старец, — что предан я в ваши руки и за вольные мои прегрешения подвергаюсь невольным наказаниям»; и, вполне опровергнув все лжесвидетельства, сказал: «Если тот, кто говорит не на точном основании слова Божия и свв. отцов, разделяет Церковь, что сказать о людях, которые совершенно ниспровергают догматы и правила святых, без которых не может существовать самая Церковь?» А когда один лжесвидетель, некто Григорий, возражал ему, что «типос — образец веры не уничтожает Божественного учения о двух волях и действиях во И. Христе, а только повелевает молчать об этих выражениях ради мира Церкви», то пр. Максим отвечал: «Молчание о том, что прямо содержится в слове Божием и учении отцов, предполагает преступное равнодушие к вере, и, следовательно, отступничество от Бога». Такие смелые ответы вывели из терпения неправедных судей, привыкших к лицемерию и лести. «Неужели он и после сего останется в живых?» — воскликнул председатель суда. Максима вывели из собрания суда и заключили в темницу.
   Спустя несколько времени, пришли к преп. Максиму нарочитые послы от патриарха константинопольского и ложно возвестили ему, что римский первосвященник вступил в общение с константинопольскою Церковию, и таким образом теперь все церкви находятся в единении. Преп. Максим изъявил желание узнать содержание того исповедания веры, на основании которого будто бы все Церкви вступили в общение. «Мы исповедуем во Христе две воли и два действия по причине соединения их», — говорили послы. Таково было в самом деле новое видоизменение ереси монофелитской. Сначала еретики под угрозою анафемы предписывали всем исповедывать во Христе одну волю; потом строго запрещали говорить и об одной, и о двух волях, и вот теперь повелевают признавать три воли — Божескую, человеческую и богочеловеческую. Показав нелепость такого исповедания, противного не только учению Церкви, но и здравому смыслу, преп. Максим сказал: «Делайте со мною, что хотите, но я не могу принять такого исповедания». Послы грозили жестокою смертию. «Да совершится надо мною воля Божия во славу святого имени Его», — был ответ исповедника. Представители Церкви константинопольской убедили императора удалить его в заточение. Местом ссылки назначена была Визия, небольшая крепость во Фракии.
   Долго преп. Максим томился в темнице. Наконец, опять привели его в Константинополь с намерением как можно жесточе наказать его. «Ты приведен в город сей, чтобы быть преданным сожжению», — объявил ему Газофилакс. «Благодарю Бога моего, очищающего мои согрешения такою казнию», — сказал Максим. Видя, что угрозами нельзя поколебать твердость исповедника и заставить его отказаться от православия, в тот же день вечером от судей посланы были к нему Троил патриций и Сергий, начальник царской трапезы. «Что же ты не вступишь в общение с константинопольским престолом?» — спросили его посланные. «Нет», — твердо ответил исповедник. «Почему?» — «Потому что предстоятели сей Церкви отринули определения прежних соборов».
   Гордость и злоба ослепили еретиков. На последнем суде состоялось такое решение: «Следовало бы предать Максима всей строгости законов и наказать смертною казнию», но, — будто бы по человеколюбию и милости, — «даровать ему жизнь с назначением жесточайших наказаний, которые должен был исполнить епарх — начальник города». Он до тех пор приказал бить неповинного страдальца острыми ремнями, что на теле его не осталось целого места, и земля обагрилась кровию его, потом едва живого заключили его в темницу. На другой день епарх велел отрезать ему язык, чтобы более не мог он обличать ереси; но исповедник и без языка мог говорить и возвещать истину. Еретики не вразумились и таким очевидным чудом, но еще более озлобились на страдальца: повелели отрезать у него правую руку, которою он писал различные сочинения против ереси. После всего этого, от главы до ног израненного и изувеченного, влекли его по главным улицам города и всячески ругались над ним.
   Местом последнего заточения преп. Максима была страна скифская — Алания. На пути до того изнемог он от ран, что провожавшие принуждены были нести его на носилках. Прожив в последнем изгнании до трех лет, он был утешен небесным видением, в котором ему открыто было, что 13 августа, в день субботний, Господь возьмет его в блаженный покой Свой. Св. Старец объявил о сем откровении бывшим при нем. Всегда готовый к отшествию, последние дни жизни своей провел он в особенном приготовлении к вечности, и 13 дня августа 662 года мирно и в неизреченной радости предал дух свой Господу.
   Одновременно с Максимом защитником православия явился и св. Мартин, папа римский. Св. Мартин родился в Тосканском городе Тоди, получил образование от самых лучших наставников своего времени и своей страны и оказал великие успехи в витийстве и любомудрии. Знатность рода, богатое наследство, превосходные дарования и обширные сведения открывали юному Мартину блистательное поприще в свете, но он все оставил, и наукам человеческим предпочел науку о спасении. Чтобы глубже постигнуть эту божественную науку, он отправился в Рим и там охотно был принят в церковный клир. Он начал свое служение Богу с самых низших степеней церковных, и на каждой из них являл собою образец святости и непорочности нравов, чистоты служения и просвещенной ревности по благочестию и православию.
   Св. Мартин был уже пресвитером, когда скончался папа римский Феодор. Мысли и очи всех обратились на Мартина, и он, против своей воли, единодушно был избран преемником Феодору. Первые годы первосвятительства его протекли довольно мирно и спокойно; все последующие были — ряд бедствий и злостраданий за чистоту и истину исповедания веры Христовой. Констанс послал свое изложение веры Мартину с повелением неотложно держаться его. «Если бы и весь мир новое сие учение, правоверию противное, восхотел принять, — отвечал св. папа, — я не приму, не отступлю от евангельского и апостольского учения и святых отец предания, хотя бы и до смерти пострадать пришлось». Он отправил к патриарху Павлу самых почетных мужей из своего клира, моля и увещавая главу христиан восточных не отступать от древнего православия и не сеять раздора в Церкви. Вместо ответа послы св. Мартина сосланы в ссылку.
   «Тогда-то святейший папа, — говорит св. Димитрий Ростовский, — по совету преподобного Максима, в Риме в то время бывшего, собрал собор поместный, созвав епископов числом сто пять». На этом соборе были рассмотрены: указ Ираклия, в пользу монофелитов, с изложением еретического исповедания Констанса и все вообще лжемудрование еретиков, и предано осуждению вместе с защитниками его Павлом, Пирром, Сергием и проч. Деяния собора были разосланы ко всем православным епископам вместе с посланием св. Мартина, — сильным, ясным и убедительным. Ересь монофелитов была обнаружена во всей наготе своей пред целым светом.
   Разгневанный действиями св. Мартина, монофелит Констанс послал в Рим экзарха своего, Феодора Каллиону, схватить папу и привести в Константинополь. Не имея возможности этого сделать явно, чтобы не произвести всеобщего возмущения в Риме, Каллиона похитил св. Мартина тайно, в глубокую ночь, из церкви Иоанна Латранского, вывел из города и отправил в Константинополь. На пути обращались со св. папою самым бесчеловечным образом, и так измучили его, что, по прибытии к воротам Византии, он уже не мог стоять на ногах, его подняли на носилки, и также ночью, боясь народного возмущения, отнесли в какой-то пустой дом, называвшийся Прандиарием, и заключили в мрачную и тесную комнату. Здесь он томился девяносто три дня, страдая от болезней, терпя голод и жажду и не имея ни одного человека для взаимного собеседования. Наконец, о нем вспомнили и велели привести в сенат для суда над ним. Оправдываться было не перед кем и не в чем: судьями были враги монофелиты, обвинители — подкупленные воины и другие подобные люди. Увидя их, св. Мартин сказал с улыбкою: «Так это ваши свидетели? И таково будет ваше судопроизводство?» Ему не отвечали, и приказали доносчикам произнести клятву над Евангелием в том, что они будут обвинять по совести. «Именем Божиим умолю вас, — вскричал тогда пораженный таким святотатством Мартин, — не заставляйте их клясться над св. Евангелием: пусть они говорят, что хотят, только без клятвы; делайте и вы со мною, что хотите, только не заставляйте их быть клятвопреступниками. Зачем губить их души таким образом?»
   Его судили не по делу Церкви, а как государственного преступника. Он хотел оправдываться, его не слушали; начал было говорить, префект прервал его и закричал: «Не говори нам о вере; здесь идет дело о возмущении против правительства. Мы все христиане и все православные». — «О, если бы Господь дал, чтобы это была правда, — воскликнул св. Мартин, — но в страшный день суда Его я буду свидетельствовать против вашей неправды!»
   Утомленный, поруганный, с тяжелым железным ошейником, окруженный стражею, св. Мартин выведен из сената. С ним поступали так жестоко, что самая стража и народ не могли без слез смотреть на невинного страдальца. Его водили из сената на позорищное место, и там заставляли народ кричать: «Анафема Мартину». С него сняли всю одежду и даже разодрали пополам рубашку; оковали всего цепями, окружили воинами, и в этом виде влекли по всему городу в преторию. Приведши в преторию, св. Мартина сначала бросили в общую тюрьму с разбойниками и душегубцами; но потом, спустя около года, перевели в другую темницу, называемую Диомидовою. Его тащили с таким бесчеловечием, что, падая по ступеням тюремного входа и ударяясь о камни, он обагрил их своею кровью и изранил все тело.
   В Диомидовой темнице угодник Божий страдал восемьдесят пять дней; он ждал мученической кончины — ему объявили ссылку и отвезли на корабль в Херсонес, где он страдал еще два года, гладом, теснотою и всяких потреб недостаточеством томимый. Св. Мартин скончался в 655 году и погребен вне города Херсонеса, во Влахернской церкви. «И бе гроб его славен, — говорит св. Димитрий Ростовский, — понеже многая и различная болящим исцеления подаваше, — молитвами его святыми».
   Прошло целых два царствования Ираклия и Констанса, из которых каждое было продолжительно в борьбе с православием, но цель, с какою боролись, не достигалась. Следствием борьбы было лишь расстройство дел церковных. «Все дела Церкви перепутались». Благоразумие требовало оставить меры светские, которыми хотели достигнуть единения церковного, и, чтобы умиротворить Церковь, обратиться к самой Церкви. За осуществление этой благоразумной мысли и взялся новый император Константин Погонат. Он решился, как он сам говорит, «созвать глаза Церкви, иереев, к рассмотрению истины».
   Действительно, стараниями императора Константина собран был в 680 году многочисленный собор в Константинополе. В числе замечательнейших представителей собора были патриарх константинопольский Георгий, патриарх антиохийский Макарий; лицо патриарха александрийского представлял пресвитер Петр; лицо патриарха иерусалимского представлял пресвитер Феодор. Император, как обычно, требовал представителей папского престола для собора, при чем он просил папу обратить внимание на умственное достоинство легатов, какие будут назначены на собор. Посылая своих представителей на собор, папа Агафон с скромностию объявил, что, быть может, он и не удовлетворит желаниям императора относительно посылки на собор людей ученых, потому что, по его словам, обстоятельства не благоприятствовали процветанию науки в Риме. Папа писал в Константинополь: «Можно ли у людей, живущих среди народа бедного и трудами рук своих с большими усилиями снискивающих себе насущный хлеб, искать полного знания писаний? Мы сохраняем законно составленные определения свв. наших предшественников и св